Свет вечный

( Сага о Рейневане - 3 )

Анджей Сапковский

«Божьи воины» – гуситы – огнем и мечом доказывают истинность своей веры. Но столь же верно огонь и меч служат их кровным врагам – крестоносцам, защищающим веру от еретиков. Кто прав? Кто виноват?

Магу Рейневану, волею судьбы ставшему одним из лучших гуситских шпионов, не до вопросов. Слишком много вокруг крови. Слишком много зла – адского, колдовского и вполне человеческого… И жертвами этого зла в любую минуту могут стать не только сам Рейневан и его друзья, но и его возлюбленная Ютта, оказавшаяся заложницей Инквизиции…

Анджей Сапковский

Свет вечный

Пролог

Памяти Евгения Вайсброта, прекрасного человека и выдающегося переводчика, который более полувека приближал нашим русским друзьям польскую литературу, посвящаю эту повесть.

Dies irae [1] , dies illa

solvet saeculum in favilla,

teste David cum Sibilla…

Вот день гнева наступает, в прах волна века смывает, все Давид с Сибиллой знают. Будет страх там и стенанье, всем Судья даст наказанье. Голос труб оповещает, из могил всех поднимает, и ко трону призывает…

Tararara, tararara, tararara, dum, dum, dum…

Lacrimosa dies illa,

qua resurget ex favilla

indicandus homo reus

huic ergo parce Deus.[2]

Ой, ой-ой-ой, приближается, уважаемые господа и дорогие слушатели, приближается день гнева, день скорби, день слез. Приближается День Суда и наказания. Как говорится в Послании Иоанна: Antichristus venit, unde scimus quoniam novissima hora est. Идет, идет Антихрист, приходит последнее время. Близится конец света и завершение существования всего…

Другими словами: хреново, блин.

Антихрист, уважаемые господа и дорогие слушатели, будет из колена Данова.

Рожден будет в Вавилоне. В конце света придет, три с половиной года царствовать сможет. В Иерусалиме свой храм построит, силой царя овладеет, а Церковь Божью разрушит. На огненной печи ездить будет, везде творя дива дивные. Раны свои показывая, сманит верных христиан. Прибудет с мечом и огнем, и силой его будет богохульство, и плечи его – предательство, и десница его – погибель, а шуйца – тьма. Лицо его, как у дикого зверя, лоб высокий, брови сросшиеся… Правый глаз его, как заря поднимающаяся на рассвете, левый неподвижный, зеленый, как у кота, и две зеницы заместо одной. Нос его – как пропасть, губы на локоть, зубы на пядь. Пальцы его, как железные косы…

Ну-ну! И чего это кричать на деда, уважаемые? Зачем сразу угрожатьто? За что? За какую провинность? За то, что пугаю? За то, что глумлюсь? Будто ворона каркаю? Вовсе, любезные, не каркаю. Правду говорю, чистую правду заявляю, великими отцами Церкви засвидетельствованную. Да из евангелий почерпнутую! Из апокрифичных, говорите? Ну и что с того, что из апокрифичных? Весь этот мир апокрифичный.

Что там несешь, милая девушка? Что это там так в жбанах пенится? Не пиво, случаем?

Эх, превосходное… Свидницкое, как пить дать…

Эй! А посмотритека в окошко, уважаемые! Может старика глаза обманывают? Или это мне кажется или солнце наконец-тосквозь тучи пробивается? Боже мой, так и есть! Конец, скоро будет конец слякоти и непогоде. Верю, вы только поглядите, вот блеск мир заливает, опускается с небес столпом золотистым.

Вот свет безграничный.

Lux perpetua.[3]

Хотелось бы такого. Вечного. Хотелось бы…

Что вы говорите? Что раз уж скоро конец слякоти, то хватит сидеть в корчме, и не пора ли в путь? Что вместо того, чтобы болтать ерунду, поскорее рассказать, дабы закончить? Завершить рассказ о том, что там было дальше с Рейневаном и с его любимой Юттой, с Шарлеем и Самсоном в то время, время жестоких войн, когда сошли кровью и почернели от пожарищ земли Лужиц, Силезии, Саксонии, Тюрингии и Баварии? В самом деле, уважаемые, в самом деле. Расскажу, ибо и повесть естественным порядком к концу клонит. Хотя сказать вам должен, что если к счастливому либо веселому завершению повести готовитесь, то жестоко ошибаетесь… Ну что? Опять пугаю? Каркаю? А как тут, скажите, не каркать? Когда такие ужасные вещи в мире творятся? Когда во всей Европе, посмотрите только, беспрестанно шум битвы.

Под Парижем не высыхает кровь на мечах французов и англичан, бургундцев и арманьяков. Непрерывно смерть и пожары на земле французской, постоянно война. Сто лет продолжаться будет что ли?

Англия кипит в мятежах, Глостер на ножах с Бофортами. Будет из-за этого, ой будет, вспомните слова мои, что-тонедоброе между Йорками и Ланкастерами, между Белой и Алой Розой.

В Дании гремят пушки, Эрик Померанский противостоит Ганзе, яростный бой ведет с князьями Шлезвика и Гольштейна. Цюрих поднял вооруженное восстание против кантонов, договаривается об единении гельвецкого союза. Медиолан сражается против Флоренции. На улицах Неаполя бесчинствуют завоеватели, солдатня из Арагонии и Наварры.

В московском княжестве гуляют меч и факел. Василий в ожесточенной стычке с Юрием, Дмитрием Косым, Шемякой. Vae victis![4] Побежденные плачут красными слезами из кровавых глазниц.

Доблестный Янош Хуньяди успешно воюет с турками. Преимущество на стороне детей Арпада! Но уже висит, как Дамоклов меч тень Полумесяца над Семиградом, над долинами Дравы, Тисы и Дуная. Написана, ох написана мадьярам горькая судьба болгар и сербов.

Венеция цепенеет от ужаса, когда Мурад II обагренным ятаганом истребляет Эпир и Албанию. Царство Византийское укорочено до размеров Константинополя, Иоанн VIII и брат его Константин с беспокойством взирают со стен, высматривают, уж не нападает ли Осман. Миритесь, христиане Востока и Запада, перед лицом общего врага! Миритесь и объединяйтесь!

Разве что слишком поздно уже…

Близок великий день Господень, и будет он днем гнева, днем гнета и терзаний, днем разрушения и опустошения, днем темноты и мрака, днем тучи и грозы.

Dies irae…

Предсказал царь Давид в псалмах, сделал пророчество пророк Софония, нагадала языческая вещунья Сибилла. Когда увидите, что брат брата выдает на смерть, что дети восстают против родителей, что жена оставляет мужа и что один народ объявляет войну другому народу, что на всей земле великий голод творится, великие бедствия и многочисленные несчастья, тогда узнаете, что близок конец… Чего? Что говорите? Что все, что я тут перечислил, происходит ежедневно, повсюду и кругом? И вовсе не в последнее время только, а извечно, в круге времени?

Ха, ты прав благородный господин рыцарь с Габданком на гербе, как и ты достопочтенный фратер от святого Франциска. Вы правы, кивая головами и мины умные строя, и вы уважаемые господа, и вы монахи благочестивые, и вы купцы добрые. Правы. Всюду зло и преступление. Ежедневно братоубийство, повсеместно предательство, постоянно кровопролитие. Что ж, действительно, наступил век измены, произвола и насилия, век непрестанной войны. Как же тогда, если такое вокруг творится, распознать: уже конец света, али нет еще? По чем это оценить? Какие знаки показаны будут? Какие signa et ostenta?

Головами, смотрю, все киваете уважаемые господа, добрые граждане, праведные монахи. Ведаю, о чем думаете, ибо и я порой над тем размышлял.

А может, думал я, без сигнала все содеется? Без оповещения? Без предупреждения? Вот просто: бац! И конец, finis mundi?[5] Может, нет надежды на спасение? Может полное отсутствие праведных в Содоме? Может, поскольку мы племя коварное, не будет знак нам подан?

Ну, не пугайтесь! Будет. Обещают это евангелисты. Как канонические, так и апокрифичные.

Будут знаки на солнце, месяце и звездах, а на земле тревога народов, беспомощных перед шумом моря и его лавиной. Силы небес содрогнутся. Солнце затмится, месяц светить не будет, а звезды будут падать с небес. И отвяжутся четыре ветра от своих основ. Movebuntur omnia fundamenta terrae,[6] задрожат земля и море, а вместе с ними горы и пригорки. И снизойдет с неба голос архангела, и услышан будет в самых глубоких ущельях.

И на протяжении семи дней будут великие знаки на небе. А какие будут, поведаю. Слушайте!

В первый день придет туча с севера. И будет из нея дождь кровавый на всей земле.

Во второй же день земля будет сдвинута со своего места; врата неба откроются на востоке и дым огня большого заслонит все небо. И будет в тот день великий страх и ужас на свете.

В третий день застонут глубины земли с четырех сторон света, и все пространство заполнится омерзительным смрадом серы. И будет так аж до десятого часа.

В день четвертый диск солнца заслонится и будет темень великая. Пространство будет мрачным без солнца и месяца, звезды прекратят свои услуги. И так будет аж до утра.

В шестой день утро будет туманное…

Глава первая,

в которой Рейневана, пытающегося напасть на след своей любимой, встречают различные неприятности, в частности, наложенное на него проклятие. В доме и во дворе, стоя, сидя и работая. А Европа тем временем изменяется. Приспосабливая новую технику боя.

Утро было туманное, и как на месяц февраль достаточно теплое. Всю ночь намечалась оттепель, на рассвете снег таял, отпечатки подков и выдавленные колесами телег колеи моментально заполнялись черной водой. Оси и валки в телегах скрипели, кони храпели, возницы сонно матерились. Насчитывающая около трехсот повозок колонна двигалась медленно. Над колонной носился тяжелый, удушающий запах соленой сельди.

Сэр Джон Фастольф сонно покачивался в седле.

После нескольких дней мороза вдруг настала оттепель. Мокрый снег, падающий всю ночь, таял быстро. Расстаявший иней капал с елей.

– Гы-ы-ы-р на них! Бей!

– Га-а-а-а!

Шум внезапной драки всполошил ворон, птицы сорвались с голых веток, оловянное февральское небо испещрила черная и подвижная мозаика, насыщенный растаявшей влагой воздух заполнился карканьем. Лязгом и грохотом железа. Криком.

Битва была короткой, но яростной. Копыта изрыли снежное месиво, перемешали его с болотом. Кони ржали и тонко визжали, люди орали. Одни воинственно, другие от боли. Началось внезапно, закончилось быстро.

– Ого-го! Заходи-и-и! Заходи-и-и-и-и-и!

И еще раз. Тише, дальше. Эхо шарахалось по лесу.

– Ого-го-о-о! Ого-го-о-о-о-о!

Вороны каркали, кружась над лесом. Топот помалу удалялся. Крики затихали.

Кровь окрашивала лужи, впитывалась в снег.

Раненый армигер услышал приближающегося всадника, его встревожил храп коня и звон упряжи. Армигер охнул, попробовал подняться, но не смог, напряжение усилило кровотечение. из-под лат панциря сильнее запульсировала карминовая струя, сплывая по металлу. Раненый сильнее уперся плечами в поваленный пень, достал кинжал. Сознавая, насколько скверно это оружие в руках того, кто не может подняться, имея пробитый копьем бок и вывихнутую при падении с коня ногу.

Приближающийся гнедой жеребец был иноходцем, нетипичная постановка ног сразу бросалась в глаза. Всадник на гнедом коне не имел на груди знака Чаши, то есть, не был одним из гуситов, с которыми отряд армигера недавно провел схватку. У всадника не было оружия. И не было доспехов. Он был похож на обыкновенного путника. Раненому армигеру, однако, было известно, что сейчас, в феврале месяце Года Господнего 1429, в районе Стшегомских холмов путников не бывает. В феврале 1429 года по Стшегомским холмам и Яворской равнине не путешествовал никто.

Всадник долго присматривался к нему с высоты седла. Долго и молча.

– Кровотечение, – отозвался он наконец, – надо остановить. Я могу это сделать. Но только в том случае, если ты отбросишь прочь этот стилет. Если ты этого не сделаешь, то я отъеду, а ты управляйся сам. Решай.

– Никто… – охнул армигер. – Никто не даст за меня выкуп… Чтобы потом не получилось, будто я не предупредил…

– Бросишь стилет или нет?

Армигер тихо выругался, швырнул кинжал, сильно махнув наотмашь. Всадник слез с коня, отвязал вьюки, с кожаной сумкой в руках встал сбоку на колени. Коротким складным ножом перерезал ремни, соединяющие латы нагрудника и наплечника. Сняв латы, распорол и раздвинул пропитавшийся кровью акетон, низко наклонившись, заглянул.

– Неважно… – пробурчал. – Ох, неважно это выглядит. Vulnus punctum, колотая рана. Глубокая. Я наложу повязку, но без дальнейшей помощи нам не обойтись. Довезу тебя к Стшегому.

– Стшегом… осажден… Гуситы…

– Знаю. Не шевелись.

– Я тебя… – выдохнул армигер. – Я тебя, кажется, знаю…

– Мне, представь себе, твоя рожа тоже кажется знакомой.

– Я Вилкош Линденау… Оруженосец рыцаря Борсхница, упокой, Господи, его душу… Турнир в Зембицах… Я вел тебя в башню… Ведь ты… Ты же Рейнмар из Белявы… Ведь так?

– Ага.

– Ты ведь… – глаза армигера изумленно расширились. – Господи Иисусе… Ты ведь…

– Проклят в доме и во дворе? Согласен. Теперь заболит.

Армигер сжал зубы. В самый раз.

* * *

Рейневан вел коня. Скорчившийся в седле Вилкош Линденау охал и постанывал.

За холмом и лесом была дорога, недалеко от нее обгоревшие руины, остатки до основания разрушенных домов, в которых Рейневан с трудом распознал бывший кармель, монастырь ордена Beatissimae Virginis Mariae de Monte Carmeli, служащий когда-то домом демеритов, местом уединения и наказания оступившихся священников. А дальше был уже Стшегом. Осажденный.

Осаждающая Стшегом армия была многочисленной, Рейневан с первого взгляда оценил ее на добрые пятьшесть тысяч человек. Таким образом, подтверждались слухи, что Сиротки получили подмогу из Моравии. В декабре прошлого года Ян Краловец вел на силезский рейд почти четыре тысячи бойцов, с пропорциональным числом боевых колесниц и артиллерии. Колесниц в наличии было около пятисот. Что касается артиллерии, то собственно именно сейчас ей представился случай себя показать. Каких-то десять бомбард[7] и мортир[8] пальнули с грохотом, заволакивая дымом батарею и подступы. Каменные ядра со свистом полетели в город, врезаясь в стены и дома. Рейневан видел, во что попали снаряды, видел, во что целились. Под обстрел попали Башня Клюва и башня над Свидницкими воротами, главные оборонительные бастионы с юга и востока, а также богатые каменные дома на рынке и приходская церковь. Ян Краловец из Градка был опытным предводителем, знал на ком отвязываться и чье имение рушить. О том, как долго город оборонялся, решали обычно настроения среди городской аристократии и духовенства.

В принципе после залпа можно было ожидать штурма, но ничто на это не указывало. Дежурные части производили из окопов обстрел из арбалетов, гаковниц и тарасниц, но остальные Сиротки предавались безделью возле привалочных костров и кухонных котлов. Не наблюдалось никакой усиленной активности также в окрестностях шатров штаба, над которыми лениво развевались знамена с Чашей и Пеликаном.

Рейневан направил коня в направлении собственно штаба. Сиротки, возле которых они проезжали, равнодушно сопровождали их взглядом, никто их не задержал, никто не окрикнул и не спросил, кто они. Сиротки могли узнать Рейневана, ибо многие его знали. А может, им просто было всё равно.

– Голову мне здесь снесут… – забормотал с седла Линденау. – На мечах разнесут… Еретики… Гуситы… Черти…

– Ничего тебе не сделают, – сам себя убеждал Рейневан, видя приближающийся к нему патруль, вооруженный рогатинами и гизармами. Но для верности говори: «Чехи». Vitáme vas, bratři! Я Рейнмар Белява, узнаете? Врач нам нужен! Felčar! Пожалуйста, позовите фельдшера!

Когда Рейневан появился в штабе, его с места обнял и расцеловал Бразда из Клинштейна. После него начали трясти ему руку и хлопать по плечах Ян Колда из Жампаха, братья Матей и Ян Салавы из Липы, Пётр Поляк, Вилем Еник и другие, которых Рейневан не знал. Ян Краловец из Градка, гейтман Сироток и командующий походом, не дал выхода никаким чрезмерным чувствам. И не казался удивленным.

– Рейневан, – приветствовал он достаточно холодно. – Смотрите, смотрите. Рады видеть блудного сына. Я знал, что ты к нам вернешься.

– Пришло время кончать, – промолвил Ян Краловец из Градка.

Они обошли с Рейневаном линии и позиции. Были одни. Краловец хотел, чтобы они были одни. Он не был уверен, от кого и с чем Рейневан прибыл, ожидал секретных посланий, предназначенных исключительно для его ушей. Узнав, что Рейневан ничьим посыльным не является и никаких посланий не принес, нахмурился.

– Пришло время кончать, – повторил он, входя в окоп и проверяя ладонью температуру ствола бомбарды, охлаждаемой сыромятной шкурой. Смотрел на стены и башни Стшегома. А Рейневан все посматривал на руины разрушенного кармеля. На место, где – целую вечность тому назад – впервые встретил Шарлея. Целую вечность, подумал он. Четыре года.

– Пора кончать, – голос Краловца вырвал его из раздумий и воспоминаний. – Самое время. Мы свое сделали. Хватило нам декабря и января чтобы захватить и одолеть Душники, Быстшицы, Зембицы, Стшелин, Немчу, цистерцианский монастырь в Генриково, да плюс множество городков и сел. Преподнесли мы немцам науку, запомнят нас надолго. Но уже прошла масленица, уже начался Великий пост, елки-палки, девятый день февраля. Мы воюем, считай, уже более двух месяцев, причем зимних месяцев. Промаршировали, пожалуй, сорок миль. Тянем за собой телеги, тяжелые от трофеев, гоним стада коров. А дисциплина падает, люди устали. Оказала сопротивление нам Свидница, под которой мы стояли целых пять дней. Скажу тебе правду, Рейневан: у нас не было сил на штурм. Гремели пушками, бросали огонь на крыши, пугали, а вдруг свидничане сдадутся или хотя бы захотят вести переговоры, пожеговые выплатить. Но пан Колдиц не испугался, а нам пришлось уйти оттуда ни с чем. Полностью. Домой. Ибо время. Как ты считаешь?

– Я ничего не считаю. Ты тут командуешь.

– Командую, командую, – гейтман резко отвернулся. – Войском, мораль которого катится к чертям собачьим. А ты, Рейневан, пожимаешь плечами и ничего не считаешь. А что делаешь? Спасаешь раненного немца? Паписта? Привозишь, отдаешь лечить нашему фельдшеру. Оказываешь милосердие врагу? У всех на глазах? Дорезал бы его в лесу, мать твою!

– Не думаю, что ты всерьез это говоришь.

– Я поклялся… – проворчал сквозь зубы Краловец. – После Олавы. Дал себе слово, что после Олавы никому не будет милости. Никому.

– Мы не можем перестать быть людьми.

– Людьми? – У гейтмана Сироток едва пена не появилась на губах. – Людьми? А ты знаешь, что случилось в Олаве? В ночь перед святым Антонием? Если бы ты там был, если бы видел…

– Я был там. И видел.

Глядя в удивленные глаза гейтмана, Рейневан без эмоций повторил:

– Я был в Олаве. Я попал туда менее чем через неделю после Трех Царей. Сразу после вашего отъезда. Я был в городе в воскресенье перед Антонием. И все видел. Наблюдал также триумф, который потом праздновал Вроцлав по поводу Олавы.

Краловец какое-то время молчал, глядя из окопа на колокольню стшегомской церкви, с которой как раз начал раздаваться звон, звонко и звучно.

– Значит, не только в Олаве, но и во Вроцлаве ты был, – констатировал он. – А сейчас объявился здесь, под Стшегомом. Как гром средь ясного неба. Появляешься, исчезаешь… Неизвестно откуда, неизвестно как… Люди уж болтают всякое, сплетничают. Начинают подозревать…

– Что подозревать?

– Успокойся, не кипятись. Я тебе доверяю. Знаю, что что-то у тебя серьезное было. Когда ты с нами прощался под Велиславом, двадцать седьмого декабря, на поле битвы, мы уже тогда видели, что у тебя какие-то срочные, очень срочные и неслыханно важные дела. Уладил их?

– Ничего я не улаживал, – не скрывал горечи Рейневан. – Я же проклят. Проклят стоящий, сидящий и работающий. На горах и долинах.

– Как это?

– Это долгая история.

– Обожаю такие.

О приближении сегодня чего-то необычного во вроцлавском соборе объявил собравшимся в храме верным возбужденный гомон тех, что стояли ближе к трансепту[9] и хору. Они видели и слышали больше, чем остальные, столпившиеся в главном нефе и в двух боковых. Последние вынуждены были сначала удовлетворяться домыслами. И слухами, донесенными растущим, повторяющимся шепотом, проходящим по толпе, словно шелест листьев на ветру.

Большой тумский колокол начал бить, и бил глухо и неспешно, зловеще и мрачно, отрывисто. Язык колокола, это было слышно отчетливо, ударял в медь только односторонне, на одну сторону. Эленча фон Штетенкрон схватила ладонь Рейневана и сильно сжала. Рейневан ответил взаимным пожатием.

Exaudi Deus orationem meam

cum deprecor a timore inimici

eripe animam meam…

Портал, ведущий к ризнице, был украшен рельефами, представляющими мученическую смерть Иоанна Крестителя, покровителя собора. Оттуда выходили и пели двенадцать прелатов, членов капитула. Одетые в праздничные стихари, держа в руках толстые свечи, прелаты стояли перед главным алтарем, лицом к нефу.

Protexisti me a conventu malignantium

a multitudine operantium iniquitatem

quia exacuerunt ut gladium linguas suas

intenderunt arcum rem amaram

ut sagittent in occultis immaculatum…

Гомон толпы возрос, резко усилился. Потому что на ступени алтаря вышел собственной персоной епископ вроцлавский Конрад, Пяст из династии олесницких князей. Наивысший церковный сановник Силезии, наместник милостивого пана Зигмунта Люксембургского, короля Венгрии и Чехии.

Епископ был в полном церковном облачении. В украшенной драгоценными камнями митре на голове, в стихаре, одетом на туницелу, с пекторалью на груди и изогнутым как крендель епископским посохом в руке, он являл собою что-то действительно величественное. Окружала его аура такого достоинства, заставляющая подумать, что это не какой-то вроцлавский епископ сходит ступенями алтаря, но архиепископ, избранник, митрополит, кардинал, даже сам папа римский. Да что там, – персона более достойная и благочестивая, чем нынешний папа римский. Намного достойнее и благочестивее. Так думали многие собравшиеся в соборе. Да и сам епископ в конце концов думал так же.

– Братья и сестры! – Его сильный и звонкий голос, загрохотав, казалось, под высокими сводами, заставил утихнуть толпу. Затих, еще раз ударив, соборный колокол.

– Братья и сестры! – Епископ оперся на посох. – Добрые христиане. Учит Господь наш, Иисус Христос, чтобы мы прощали грешникам их провинности, чтобы молились за врагов наших. Это добрая и милосердная наука, христианская наука, но не к каждому грешнику может быть она направлена. Есть провинности и грехи, которым нет прощения, нет милосердия. Любой грех и хула будут прощены, но хула против Духа не будет прощена. Neque in hoc saeculo, neque in futuro, ни в этом веке, ни в будущем.

Дьякон подал ему зажженную свечу. Епископ взял ее в ладонь, облаченную в рукавицу.

– Рейнмар родом из Белявы, сын Томаша фон Беляу, согрешил против Бога в Троице Единосущного. Согрешил хулой, святотатством, колдовством, отступничеством от веры, да и обыкновенным преступлением.

Эленча, продолжая сильно сжимать руку Рейневана, сильно вздохнула, посмотрела наверх, на его лицо. И снова вздохнула, только теперь тише. На лице Рейневана не отобразилось никакого волнения. Лицо его было мертвым. Будто каменное. «Такое лицо у него было в Олаве, – поражаясь, подумала Эленча. – В Олаве в ночь с шестнадцатого на семнадцатое февраля».

– О таких, как Рейнмар из Белявы, – голос епископа снова возбудил эхо между колонн и аркад храма, – говорит Писание: ибо если, избегши скверн мира чрез познание Господа и Спасителя, опять запутываются в них и побеждаются ими, то конец их горше, чем начало. Ибо лучше бы им было не познать пути правды нежели, познавши ее, отвернуться от данной им святой заповеди. Исполнилось в них то, что написано: пес возвращается на свою блевотину, и вымытая свинья идет валяться в грязи.[10]

– К собственной блевотине, – еще сильнее повысил голос Конрад из Олесницы, – и к луже болота вернулся отступник и еретик Рейнмар из Белявы, разбойник, чародей, насильник, хулитель, осквернитель святых мест, содомит и братоубийца, виновник множества злодеяний, мерзавец, который ultimus diebus Decembris, коварно, ударом в спину, лишил жизни доброго и благородного князя Яна, владеющего Зембицами. Поэтому во имя Бога всемогущего, во имя Отца, и Сына и Святого Духа, во имя всех святых Господних, властью нам данной исключаем отступника Рейнмара из Белявы из сообщества Тела и Крови Господа нашего, отрубаем ветвь, соединяющую его с лоном святой Церкви, и прогоняем его из собрания верных.

В тишине, наступившей в нефах, было слышно только сопение и вздохи. Чейто приглушенный кашель. И чью-то икоту.

– Anathema sit! Отлучен Рейнмар из Белявы! Будь он проклят в доме и во дворе, проклят в жизни и в кончине, стоящий, сидящий, в работе и в движении, в городе, в селе и на пашне, проклят на полях, на лесах, на лугах и пастбищах, в горах и в долинах. Хворь неизлечимая, pestylencja,[11] язва египетская, гемороиды, чесотка и парша пусть падут на его глаза, горло, язык, губы, шею, грудь, легкие, уши, ноздри, плечи, на яички, на каждый член от головы до пят. Будь проклят его дом, его стол и его ложе, его конь, его пес, будь прокляты его еда и напитки, и всё, чем он обладает.

Эленча чувствовала, как слеза сбегает по ее щеке.

– Объявляем, что на Рейнмара из Белявы наложена вечная анафема, что он низвергнут в бездну вместе с Люцифером и падшими ангелами. Считаем его трижды проклятым без какой-либо надежды на прощение. Пусть lux, свет его навсегда, на веки веков будет погашен, чтобы все знали, что отлученный должен погаснуть в памяти Церкви и людей. Да будет так!

– Fiat! Fiat! Fiat!– проговорили могильными голосами прелаты в белых стихарях.

Вытянув перед собой в выпрямленной руке громничную свечу, епископ резко перевернул ее пламенем вниз и опустил. Прелаты последовали за ним, стук брошенных на паркет свечей смешался с чадом горячего воска и копотью потушенных фитилей. Ударил большой колокол. Три раза. И замолчал. Эхо долго блуждало и стихало под сводами.

Издавали смрад воск и копоть. Издавала смрад, испаряясь, мокрая и долго не меняемая одежда. кто-то кашлял, кто-то икал. Эленча глотала слезы.

Колокол в соседней церкви Марии Магдалины двойным pulsation объявил нону. Эхом ей вторила немного опоздавшая церковь Святой Элизабеты. За окном улица Сапожная заполнялась шумом и громыханием колес.

Каноник Отто Беесс оторвал глаза от иконы, представляющей мучения святого Варфоломея, единственной декорации строгих стен помещения, кроме полки с лампадками и распятием.

– Очень рискуешь, парень, – сказал он. Это были первые слова, которые он промолвил, с того момента, когда открыл дверь и увидел, кто стоит. – Очень рискуешь, показываясь во Вроцлаве. В моем разумении это даже не риск. Это дерзкое безумие.

– Поверь мне, преподобный отче, – опустил глаза Рейневан. – Я бы здесь не появился, не имей на то причин.

– О которых догадываюсь.

– Отче…

Отто Беесс хлопнул ладонью по столу, быстро поднял вторую руку, приказывая молчать. Сам тоже молчал долго.

– Между нами, – сказал наконец он, – тот человек, которого четыре года тому, после убийства Петерлина, благодаря мне, ты вытащил от стшегомских кармелитов… Как он говорил его зовут?

– Шарлей.

– Шарлей, ха. Все еще имеешь с ним связь?

– В последнее время нет. Но вообще-то да.

– Так вот, если вообще-то встретишь этого… Шарлея, передай ему, что у нас с ним горшки побиты. Подставил он меня сильно. К чертям пошли его рассудительность и расторопность, которыми он когда-то славился. Вместо Венгрии, как должен был, повез тебя в Чехию, затянул к гуситам…

– Не затянул. Я сам пристал к утраквистам. По собственной воле и по собственному решению, которое принял после долгих размышлений. И я считаю, что поступил верно. Правда на нашей стороне. Я считаю…

Каноник снова поднял ладонь, веля замолчать. Его не интересовало, что считает Рейневан. Выражение его лица не оставляло в этом никаких сомнений.

– Как я говорил, я догадываюсь о причинах, которые привели тебя во Вроцлав, – сказал он наконец, поднимая взгляд. – Догадался я о них без труда, причины эти у всех на устах, никто ни о чем другом и не говорит. Твои новые единомышленники и братья по вере, твои соратники в борьбе за правду, твои друзья и товарищи уже два месяца опустошают земли Клодзка и Силезии. Два месяца в порядке борьбы за веру и правду твои братья, Сиротки из Краловца, убивают, жгут и грабят. Остался пепел от Жембице, Стшелина, Олавы, и Немчи, дотла ограбили генриковский монастырь, обесчестили и опустошили половину Надодры. Сейчас, как говорят, обложили Свидницу. А ты вдруг появляешься во Вроцлаве.

– Отче…

– Молчи. Смотри мне в глаза. Если ты прибыл сюда, как гуситский шпик, диверсант либо эмиссар, покинь мой дом немедленно. Спрячься где-нибудь в другом месте. Не под моей крышей.

– Огорчили меня, – Рейневан выдержал взгляд, – твои слова преподобный отче. И подозрение, что я способен на подобную низость. Подумай, что я рисковал и подвергался опасности…

– Ты меня подвергал опасности, приходя сюда. За домом могут следить.

– Я был осторожен. И смогу…

– Знаю, что сможешь, – довольно резко прервал его каноник. – И знаю, что именно ты сможешь. Слухи разносятся быстро. Смотри в глаза. И говори прямо: ты здесь как шпион или нет?

– Нет.

– Значит?

– Я нуждаюсь в помощи.

Отто Беесс поднял голову, посмотрел на стену, на икону, на которой язычники при помощи большущих щипцов сдирали кожу со святого Варфоломея. Потом снова посмотрел в глаза Рейневана.

– Ох, нуждаешься, – подтвердил он серьезно. – Очень нуждаешься. Больше, чем ты думаешь. Не только на этом свете. На том также. Утратил ты меру, сынок. Утратил меру. На стороне своих новых товарищей и братьев по новой вере ты стоял так ревностно, что сделался известным. Особенно после декабря прошлого года, после битвы под Велиславом. Окончилось так, как должно было окончиться. Сейчас, если позволишь дать совет, молись, кайся и искупляй. Голову посыпай пеплом, да обильней. Иначе со спасением души у тебя дела плохи. Знаешь, о чем речь?

– Знаю. Я был при этом.

– Был. В соборе?

– Был.

Каноник молчал какое-то время, постукивая пальцами по крышке стола.

– Много бываешь, – сказал он наконец. – Боюсь, что слишком много. Я бы на твоем месте ограничил это бывание. Возвращаясь ad rem: с двадцать третьего января, от воскресенья Septuagesimae, ты пребывал вне Церкви. Знаю, знаю, что ты на это скажешь, гусит. Что это наша Церковь неправильная и отступная, а твоя права и правильна. И что тебе плевать на анафему. Плюй, если хочешь. В конце концов, не время и не место сейчас для теологических дискусий. Я уже понял, что пришел ты сюда искать помощи не в вопросах спасения души. Ясно, что речь идет о вещах более мирских и обыденных, скорее о profanum, чем о sakrum. Говори же. Рассказывай. Признавайся, что тебя гложет. А так как перед вечерей я должен быть на Тумском Острове, рассказывай покороче. Насколько возможно.

Рейневан вздохнул. И рассказал. Покороче. Насколько возможно. Каноник выслушал. Выслушав, вздохнул. Тяжело.

– Ох, парень, парень, – промолвил, качая головой. – Становишься чертовски малооригинален. Что ни проблема у тебя, то все из одной и той же бочки. Любая твоя забота, выражаясь по ученому, feminini generis.

Земля дрожала от ударов копыт. Табун галопом шел через поле, как в калейдоскопе мелькали лоснящиеся бока и зады, гнедые, вороные, серые, буланые, в яблоках и каштанах. Развевались хвосты и буйные гривы, белый пар из ноздрей. Дзержка де Вирсинг, оперевшись двумя руками на луку седла, смотрела. В ее глазах были радость и счастье, можно было бы подумать, что это не коневод смотрит на своих жеребчиков и кобылок, но мать на своих деток.

– Выходит, Рейневан, – повернулась она наконец, – что каждое твое переживание из одной и той же бочки. Каждая твоя проблема, выходит, носит юбку и косы.

Она пустила сивку рысью, устремилась за табуном. Он поспешил за ней. Его конь, стройный гнедой жеребец, был иноходцем, Рейневан не до конца еще освоился с нетипичным ритмом его хода.

Дзержка позволила ему с ней поравняться.

– Не получится мне помочь тебе, – сказала с усилием. – Единственное, что я могу сделать для тебя, так это подарить жеребца, на котором сидишь. И мое благословение в придачу. А также пришпиленный к узде медальон со святым Елисеем, покровителем коневодов. Это хороший скакун. Сильный и выносливый. Пригодится тебе. Бери от меня в дар. В знак большой благодарности за Эленчу. За то, что ты для нее сделал.

– Я лишь оплатил долг. За то, что она когда-то для меня сделала.

– Кроме коня, могу посодействовать еще советом. Возвращайся во Вроцлав, проведай каноника Отто Беесса. А, может, ты уже виделся с ним? Будучи во Вроцлаве с Эленчей?

– Каноник Отто в немилости в епископа. Кажется, именно из-за меня. Может питать обиду, может вообще не обрадоваться моему визиту. Который может ему повредить…

– Какой заботливый! – Дзержка выпрямилась в седле. – Твои визиты всегда могут повредить. Едучи сюда ко мне, в Скалку, ты не подумал об этом?

– Подумал. Но дело было в Эленче. Я боялся пустить ее одну. Хотел отвезти безопасно…

– Знаю. Я не слепа, коль ты приехал. Но помочь не могу. Потому что боюсь.

Дзержка отодвинула соболиный колпак на затылок, потерла лицо ладонью.

– Напугали меня, – сказала она глядя в сторону. – Напугали донельзя. Тогда, в двадцать пятом, в сентябре, под Франкенштейном, у Гороховой горы.

Ты помнишь, что там было? Надрожалась тогда так, что… Да что там говорить… Рейневан, я не хочу умирать. Я не хочу закончить как Ноймаркт, Трост и Пфефферкорн, как позже Ратгеб, Чайка и Посхман. Как Клюгер, сожженный в доме вместе с женой и детьми. Я прервала торговлю с Чехией. Не занимаюсь политикой. Сделала пожертвование на вроцлавский собор. И второе, не меньшее, – на епископский крестовый поход против гуситов. Надо будет, дам еще больше. Лучше это, чем увидеть ночью огонь над крышей. И Черных всадников во дворе. Хочу жить. Особенно сейчас, когда…

Запнулась, задумавшись, скручивала и мяла в ладони ремень вожжей.

– Эленча… – закончила она, отводя взгляд. – Если захочет, поедет. Я не буду ее задерживать. Но если бы она изъявила желание остаться здесь, в Скалке… Остаться на… Надолго. То я не буду иметь ничего против.

– Задержи ее здесь. Не позволь, чтобы она снова пошла куда-то добровольцем. У девушки есть сердце и призвание, но больницы… Больницы перестали в последнее время быть безопасными. Задержи ее в Скалке, пани Дзержка.

– Постараюсь. Что же касается тебя…

Дзержка повернула коня, направила его, став с Рейневаном стремя в стремя.

– Ты, родственничек, здесь гость желанный. Заезжай, когда захочешь. Но, на святого Елисея, имей немного приличия. Имей по отношению к этой девушке хоть немного сердца. Не тревожь ее.

– То есть?

– Не плачься перед Эленчей о своей любви к другой. – Голос Дзержки де Вирсинг обрел жесткие нотки. – Не признавайся ей в любви к другой. Не рассказывай, как велика эта любовь. И не вынуждай ее сочувствовать тебе по этому поводу. Не вынуждай ее мучиться.

– Не пони…

– Понимаешь, понимаешь.

– Ты прав, отче, – горько признал Рейневан. – Действительно, что ни проблема, то все женского рода, и множатся эти проблемы, поистине как грибы после дождя… Но сейчас самая большая проблема – это Ютта. А я в полном тупике. Абсолютно не знаю, что делать…

– Ну, тогда нас двое, – объявил серьезно каноник Отто Беесс. – Ибо я тоже не знаю. Я тебя не прерывал, когда ты длил свою повесть, хотя местами звучала она как песнь трубадура, поскольку содержала столько же фантастических невероятностей. Особенно не могу себе представить инквизитора Гжегожа Гейнча в роли похитителя панночек. Гейнч имеет собственную разведку и контрразведку, имеет сеть агентов, известно также, что он давно пытается усилить проникновение в среду гуситов, – любыми способами. Но похищение девушки! что-то никак не могу в это поверить. Хотя, все может быть.

– То-то и оно, – буркнул Рейневан.

Каноник уставился на него, ничего не говоря. Постукивал пальцами по столешнице.

– Сегодня Purificatio,[12] – сказал наконец. – Второй день февраля. После битвы под Велиславом прошло пять недель. Полагаю, что все это время ты проводил в Силезии. Где ты был? Может, монастырь в Белой Церкви посетил?

– Нет. Сначала было такое намерение… Настоятельница монастыря была чародейкой. Магия могла помочь в поисках Ютты. Но я туда не поехал. Тогда… Тогда я навлек на них опасность, на Ютту и на монахинь, на весь монастырь, едва не сделался причиной погибели. Слишком…

– Слишком боялся посмотреть настоятельнице в глаза, – холодно закончил каноник, – вскоре после того, как умертвил ее родного брата. А с навлеченным на монастырь несчастьем ты прав, а как же. Грелленорт не забыл. Епископ распустил конвент, клариски рассредоточены по разным монастырям, настоятельница выслана на покаяние. Ей еще повезло. Сестринство Свободного Духа, бегинская Третья Церковь, катаризм, магия… За это идут на костер. Епископ приказал бы сжечь ее, как пить дать, и глазом не моргнул бы. Однако как-то несподручно ему было судить за ересь и колдовство родную сестру князя Яна Зембицкого, которого он в то же время выставлял мучеником за веру, за душу которого приказал отслужить панихиду и бить в колокола на все Силезию вдоль и поперек. Аббатисе сошло с рук, отделалась раскаянием. Была колдуньей, говоришь? О тебе тоже говорят, что ты чародей. Что знаешь толк в чарах, с чародеями и всякими монстрами водишься. Почему же тогда у них помощи не ищешь?

– Я искал.

Село Граувейде не было сожжено, уцелело. Уцелевшим вышло также расположенное в полмиле дальше поселение Мечники. Это вселяло надежду, наполняло оптимизмом. Тем большим и болезненным было разочарование.

В монастырском селе Гдземеж не осталось почти ничего, впечатление необитаемости и запустения усиливал снег, толстым слоем покрывавший пепелище, снег, из яркой белизны которого кое-где торчали черные обугленные колонны, балки и грязные дымоходы. Не намного больше осталось от расположенного на краю села заезжего двора «Под серебряным колокольчиком». На месте, где он был, из-под снега выглядывала беспорядочная груда балок, стропил и коньков крыш, опирающаяся на остатки построенной конструкции и кучу почерневшего кирпича.

Рейневан объехал развалины кругом, вглядываясь в пожарища, все время пробуждающие милые воспоминания прошедшего года, зиму с 1427 на 1428 год. Конь осторожно ступал по щетинящемуся, оплавленному, огрубевшему снегу, переступал через балки, высоко приподнимая копыта.

Над остатками стены поднималась полоска сизого дыма, почти идеально вертикальная в морозном воздухе.

Слыша храп коня и скрип снега, стоя на коленях возле маленького костра, бородатый бродяга поднял голову, приподнял слегка падающую на брови меховую шапку. И вернулся к своему занятию, коим было раздувание жара, прикрытого полой шубы. Поодаль, под стеной, стоял закопченный котелок, сбоку отдыхали требуха, куль и снабженная ремнями котомка.

– Слава Иисусу, – поприветствовал Рейневан. – Ты оттуда? Из Гдземежа?

Бродяга поднял глаза, после чего вернулся к раздуванию.

– Здешние люди – куда подались? Может, знаешь? Корчмарь, Марчин Прахл с женой? Не знаешь случайно? Не слыхал?

Бродяга, как можно было сделать вывод из его реакции, либо не знал, либо не слышал, либо игнорировал Рейневана и его вопросы. Либо был глухим. Рейневан порылся в сумке, задумавшись, насколько может уменьшить свое скромное обеспечение. Краем глаза уловил какое-то движение.

Сбоку, под приземистым суком обвешенного сосульками дерева, сидел ребенок. Девочка, самое большее лет десяти, черная и худая, как тощая ворона. Глаза, которыми она в него вонзалась, тоже были вороньи: черные и как стекло неподвижные. Бродяга подул в жар, проворчал, поднялся, поднял руку, что-то пробормотал. Огонь с треском выстрелил из кучи хвороста. Девочкавороненок радостно отреагировала. Удивительным, свистящим и совсем нечеловеческим звуком.

– Йон Малевольт, – сказал громко, медленно и выразительно Рейневан, начиная понимать, кто перед ним. – Мамун Йон Малевольт. Не знаешь, где я мог бы его найти? У меня к нему дело, дело жизни и смерти… Я знаю его. Я его друг.

Бродяга поместил котелок на поставленных возле огня камнях. И поднял голову. Смотрел на Рейневана так, будто лишь сейчас отдал себе отчет в его присутствии. Глаза у него были пронзительные. Волчьи.

– где-то в этих лесах, – продолжал медленно Рейневан, – обитают две… Две женщины. Обладающие, хм-м… Обладающие Тайным Знанием. Я знаком с этими дамами, но не знаю дороги. Ты не соизволил бы мне ее показать?

Бродяга смотрел на него. По-волчьи.

– Нет, – сказал он наконец.

– Что – нет? Не знаешь или не хочешь?

– Нет – это нет, – сказала девочка-вороненок. С высоты, с верха стены. Рейневан понятия не имел, как она там оказалась, каким чудом могла туда попасть, причем незаметно, из-под дерева, где только что сидела.

– Нет – это нет, – повторила она с присвистом, втягивая голову в худые плечи. Рассыпавшиеся волосы падали ей на щеки.

– Нет – это нет, – повторил бродяга, поправив шапку.

– Почему?

– Потому. – Бродяга широким жестом показал на пепелища. – Потому что вы взбесились в своих злодействах. Потому что огонь и смерть перед вами, а после вас гарь и трупы. И вы еще осмеливаетесь задавать вопросы. Совета просить? О дороге расспрашивать? Друзьями называться?

– Друзьями называться? – повторил, как эхо, Вороненок.

– Что с того, – бродяга не отводил от Рейневана волчьего взгляда. – Что с того, что был ты тогда, как один из нас, на Гороховой горе? Это было когда-то. Сейчас ты, сейчас вы все преступлением и кровью заражены, как чумой. Не несите нам ваших болезней, держитесь подальше. Иди себе отсюда, человече. Иди себе.

– Иди себе, – повторил Вороненок. – Не желаем тебя тут.

– Что было потом? Куда ты попал?

– В Олаву.

– В Олаву? – каноник резко поднял голову. – Только не говори мне, что ты был там…

– В воскресенье перед Антонием? А как же. Был.

Отто Беесс молчал долго.

– Тот поляк, Лукаш Божичко, – сказал каноник, – это следующий загадочный вопрос в твоем рассказе. Я как-то видел его возле инквизитора раз, может два раза. Бегал за Гжегожем Гейнче по пятам, семенил за ним, как прислужник. Не произвел впечатления. Скажу так: на всемогущего серого кардинала он похож в такой же мере, как наш епископ Конрад на набожного и добропорядочного аскета. Выглядит, будто до трех с трудом считает. А если бы я захотел нарисовать ничто, то взял бы его, чтобы он мне позировал.

– Боюсь я, – серьезно сказал Рейневан, – что его внешность обманчива. Боюсь этого из-за Ютты.

– В обманчивость можно поверить, – кивнул головой Отто Беесс. – В последнее время видимость некоторых развеялась на моих глазах. Приводя в состояние ступора тем, что увидел, когда все развеялось. Но видимость – это одно, церковная иерархия – другое. Ни этот Божичко, ни любой другой порученец не сделал бы ничего самовольно, и даже не попробовал бы что-то делать за спиной инквизитора, без его ведома. Ergo,[13] приказ похитить и лишить свободы Ютту Апольдовну должен был дать Гейнче. А этого я себе никоим образом представить не могу. Это полностью не согласуется с моим представлением об этом человеке.

– Люди меняются, – закусил губу Рейневан. – На моих глазах тоже в последнее время развеялись видимости некоторых. Я знаю, что все возможно. Все может случится. Даже то, что трудно себе представить.

– Что правда, то правда, – вздохнул каноник. – Много дел, случившихся в последнее время, я тоже раньше никак себе не мог представить. Мог ли кто предположить, что я, препозит кафедрального капитула, вместо того, чтобы продвигаться к рангу инфулата, епископа епархии, а может, даже епископа титулярного in partibus infidelium,[14] буду понижен до ранга простого церковного певчего? И то благодаря сыночку моего наилучшего друга, незабвенного Генрика Белявы?

– Отче…

– Молчи, молчи, – каноник безразлично махнул рукой. – Не кайся, не провинился. Даже если бы я тогда предвидел, чем это всё закончится, я помог бы тебе и так. Я помог бы тебе и сейчас, когда за связь с тобой, гусит несчастный, грозят последствия во стократ более грозные, чем немилость епископа. Но помочь тебе я не в состоянии. Не имею власти. Не имею информации, а ведь власть и доступ к информации нераздельны. Не имею информаторов. Верных мне и заслуживающих доверия людей находят зарезанными в закоулках. Остальные, и слуги тоже, вместо того, чтобы доносить мне, доносят на меня. Вот хотя бы отец Фелициан… Ты помнишь отца Фелициана, которого называли Вшивым? Это он обрехал меня перед епископом. И продолжает обрехивать. Епископ за это помогает подниматься по карьерной лестнице, не ведая, что этот сукин сын… Ха! Рейневан!

– Что там?

– Тут мне мыслишка пришла в голову. Как раз в связи с Фелицианом собственно. Относительно твоей Ютты… Сгодился бы, наверное, один способ… Может и не самый лучший, но другие решения пока что в мою голову не приходят… Правда, дело требует времени. Несколько дней. Ты можешь остаться во Вроцлаве несколько дней?

– Могу.

На вывеске над входом в баню были нарисованы святые Косьма и Дамиан, покровители цирюльников. Первый был изображен с коробочкой бальзама, второй – с флаконом лекарственного эликсира. Художник не пожалел для святых близнецов ни краски, ни позолоты, благодаря чему вывеска притягивала взоры, а живостью цветовой палитры привлекала внимание даже издали. Цирюльнику с лихвой покрылись расходы на художника: хотя на Мельничной улице бань было несколько и клиенты имели выбор, «Под Косьмою и Дамианом» обычно всегда было полно людей. Рейневана еще два дня тому привлекла красочная вывеска, и чтобы избежать толкучки, ему пришлось заказать визит предварительно.

В бане, наверное, учитывая раннюю пору, действительно толкучки не было, в предбаннике стояли три пары ботинок и висели три комплекта одежды, охраняемые седым старичком. Старичок был сухой и хилый, однако с таким выражением лица, которого не постеснялся бы даже сам Цербер из Тартара. Поэтому Рейневан без опасений оставил на его попечение свой гардероб и пожитки.

– Зубки не тревожат? – с полной надежды улыбкой потер руки брадобрей. – Может, что-то вырвем?

– Нет, благодарю. – Рейневан чуть вздрогнул от вида клещей разных размеров, украшавших стены цирюльни. Клещам соседствовала не менее внушительная коллекция бритв, ножниц, ножиков и ножей.

– Но кровь-то пустим? – не сдавался банщик. – Ну как же не пустить?

– Сейчас февраль. – Рейневан свысока посмотрел на цирюльника.

Уже во время первого визита он продемонстрировал, что кое-что смыслит в медицине, ибо из личного опыта знал, что медиков в банях обслуживают лучше.

– Зимой, – добавил он, – не делают кровопускание. К тому же месяц молодой. Это тоже не сулит ничего хорошего.

– Коль так… – Банщик поскреб затылок. – Тогда одно бритье?

– Сначала купание.

Комната для купания, как оказалось, была в исключительном распоряжении Рейневана. Видимо, остальные клиенты пользовались парной, паром и березовыми вениками. Хлопочущий возле кадки бадмейстер, банщик, при появлении клиента отодвинул тяжелую крышку из дубовых досок. Рейневан попростецки залез в кадку, с наслаждением потянулся и погрузился по шею. Бадмейстр частично задвинул крышку, чтобы вода не стыла.

– Медицинские трактаты, – заговорил цирюльник, все еще присутствующий в помещении, – имею на продажу. Недорого. «De urinis» Эгидия Карбольена. Зигмунта Альбика «Regimen sanitatis».

– Благодарю. Покамест ограничиваю расходы.

– Коль так… Тогда одно бритье?

– После купания. Я позову вашу милость.

Теплая ванна разморила Рейневана, навеяла сон, и он невольно уснул. Разбудил его острый запах мыла, прикосновение помазка и пены на щеках. Он почувствовал скребок бритвы, один, второй, третий. Стоявший над ним брадобрей наклонил ему голову назад и провел бритвой по шее и адамову яблоку. При последующем, достаточно энергичном движении, бритва больно зацепила подбородок. Рейневан сквозь зубы выругался.

– Неужели порезал? – услышал он из-за спины. – Прошу прощения. Mea culpa.[15] Это из-за недостатка навыков. Dimitte nobis debita nostra.[16]

Рейневан знал этот голос. И польский акцент.

Не успел он что-либо сделать, как Лукаш Божичко уперся в дубовую крышку кадки, придвинул ее так, что она придавила Рейневана к клепкам, сильно сдавив грудь.

– Ты действительно, – промолвил посланник Инквизиции, – похож на майоран, Рейнмар из Белявы. Появляешься во всех кушаньях и блюдах. Сохраняй спокойствие и терпение.

Рейневан сохранил спокойствие и терпение. Сильно помогла ему в этом тяжелая крышка, успешно делая его заключенным в кадке. И вид бритвы, которую Лукаш Божичко продолжал держать в ладони и сверлил Рейневана взглядом.

– В декабре, под Зембицами, – Божичко сложил бритву, – дали мы тебе, припоминаю, поручение. Ты был обязан вернуться к Сироткам и ждать дальнейших распоряжений. Если мы в категорической форме не запрещали тебе разного проявления активности, в том числе следствия, розыска и преследования, то лишь потому, что считали тебя умным. Умный человек понял бы, что такая активность не имеет ни смысла, ни шанса, что поиски не дадут ни наималейшего результата. Что если нашим желанием является, чтобы что-то было скрытым, то оно будет скрыто и скрытым останется. In saecula saeculorum.[17]

Рейневан вытер поданным полотенцем разгоряченное лицо и мокрый лоб. Потом сильно вздохнул, собираясь с силами.

– А какие у меня гарантии, – проворчал он, – что Ютта вообще еще жива? Что во веки веков не скрыта на дне какого-либо рва? Я вам тоже кое-что припомню: в декабре, под Зембицами, я ни на что не соглашался, ничего вам не сулил. Я не обещал, что не буду разыскивать Ютту, и по очень простой причине – потому что буду. И не соглашался на сотрудничество с вами. По такой же простой причине – потому что не соглашаюсь.

Лукаш Божичко на какое-то мгновение задержал на нем взгляд.

– На тебя наложили проклятие, – сказал он наконец достаточно равнодушно. – Выдали significavit,[18] обещали вознаграждение за живого или мертвого. Если будешь шататься по Силезии и искать ветра в поле, прибьет тебя первый, кто узнает. И самое вероятное, настигнет и порешит тебя Биркарт Грелленорт, колдун, который постоянно пасет тебя. А даже если бы ты и сберег свою голову, имей ввиду, что для нас ты привлекателен как гусит, как лицо, приближенное к предводителю Сироток и Табора. Как частное лицо, преследующее свои собственные интересы и ведущее свое частное следствие, ты для нас никто. Становишься просто непривлекательным. Просто вычеркиваем тебя из списка. И тогда свою Ютту не увидишь уже никогда. Поэтому или – или: или сотрудничество, или о девушке забудь.

– Убьете ее?

– Нет, – Божичко не спускал с него глаз. – Не убьем. Вернем родителям, согласно данным им обещаниям. Согласно принятому договору, по которому пока что временно содержим панночку в изоляции. А когда дело затихнет и все утрясется, отдадим ее, и пусть родители делают с ней всё, что они в конце концов решат. А решать есть что, есть над чем подумать. Дочурка, похищенная преданным анафеме гуситом, одержимая и одурманенная, к тому же замешанная в деятельности еретической секты Сестер Свободного Духа… Так что семейство подчашего Апольда колеблется между тем, чтоб выдать своего непутевого отпрыска замуж, и тем, чтобы запереть ее в монастыре, причем уже утвердили, что монастырь должен быть как можно более удаленный, а вероятный муженек – из как можно более дальних краев. Тебе-то, Рейневан, в конце концов неважно, что они решат. В любом случае – увидеть свою Ютту шансы у тебя невелики. Ну, а чтобы быть с ней – вообще нет никаких.

– А если буду вас слушаться, тогда как? Вопреки данным родителям обещаниям вернете ее мне?

– Это ты сказал. И как будто бы угадал.

– Ладно. Что я должен сделать?

– Аллилуйя, – вознес руки Божичко. – Laetentur caeli, да веселятся небеса и да торжествует земля.[19] Воистину, прямые пути Господни, смело и быстро идут ими праведные к цели. Приветствую тебя на прямой дороге, Рейнмар.

– Что я должен сделать?

Лукаш Божичко посерьезнел. какое-то время молчал, покусывая и облизывая губы.

– Твои чешские приятели, Сиротки, – наконец-то заговорил он, – до позавчера, до Purificatio, стояли под Свидницей. Ничего там не добившись, пошли на Стшегом и взяли в осаду город. Достаточно, ох предостаточно насолили прекрасной земле Силезской эти уничтожающие все вокруг себя мирмидоняне. Поэтому для начала поедешь под Стшегом. Убедишь Краловца, чтобы снял осаду и убрался восвояси. Домой, в Чехию.

– Как я должен это сделать? Каким образом?

– Таким, как обычно, – улыбнулся посланник Инквизиции. – Понеже ты имеешь силы влиять на судьбы и события. Имеешь талант изменять историю, направлять ее течение в совсем новое русло. Ты подтвердил это совсем недавно, под Старым Велиславом. Определенно лишил Силезию Пяста, княжество зембицкое – пястовского наследства. У Яна Зембицкого не было потомства среди мужчин, с его смертью княжество попадает в непосредственное владение чешской короны. Отблагодарит ли тебя за это история, будет видно. Через пару сотен лет. Езжай под Стшегом.

– Поеду.

– И откажешься от сумасбродных розысков?

– Ага.

– Слежки и расследований?

– Ага.

– Знаешь что? Не очень я тебе верю.

Не успел Рейневан и глазом моргнуть, Лукаш Божичко схватил его за запястье и сильно вывернул руку. В его ладони блеснула открытая бритва. Рейневан было дернулся, но дубовая крышка по прежнему делала его заключенным, а хватка у Божичко была железной.

– Не очень я тебе верю, – процедил он, подсовывая ногой медный таз. – Пущу я тебе для начала чуточку крови. Чтобы поправить здоровье и характер. Особливо характер. Ибо я прихожу к выводу, что руководят тобою два темперамента попеременно – ты либо холерик, либо меланхолик. Темперамент же берется из жидкости, из зеленых и черных выделений желчи. Все эти нехорошие вещи накапливается в крови. Следовательно, пустим ее тебе немножечко. Ну, может немножечко больше, чем немножечко.

Он повел рукой и бритвой так быстро, что Рейневан едва уловил движение. Также почти не почувствовал и боли. Почувствовал тепло крови, текущей по предплечью, ладони и пальцах. Услышал ее журчание в тазу.

– Да-да, я знаю, – покивал головой Божичко. – Время сейчас неблагоприятное для кровопускания. Зима, молодой месяц, солнце в знаке Водолея, к тому же пятница, день Венеры. В такие дни эта процедура сильно ослабляет. Но это и хорошо. Для меня как раз важно немножечко тебя ослабить, Рейневан. Убавить слегка твою энергию, которую ты направляешь совсем не в несоответствующее русло. Чувствуешь? Уже слабеешь. И становится холодно. Дух жаждет, а тело как бы немножечко обмякает, да? Не дергайся, не борись со мной. Ничего тебе не будет, ты для нас слишком ценный, чтобы я подвергал опасности твое здоровье и без надобности умножал твои страдания. Не бойся, потом перевяжу тебе руку. Перевязку, поверь мне, я делаю лучше, чем брею.

Рейневан стучал зубами от пробирающего его холода.

Помещение бани танцевало перед его глазами. Монотонный голос Божичко доносился будто бы откуда-то издалека.

– Да, да, Рейневан. Собственно, так оно и есть. Каждая акция вызывает реакцию, любое событие имеет следствие, а каждое следствие является причиной дальнейших следствий. В Домреми, допустим, в Шампани, девочка по имени Жанна, слышала чьи-то голоса. Какие это будет иметь последствия? Каковы будут отдаленные последствия, вызванные ядром из французской бомбарды, которое осенью прошлого года под Орлеаном обезобразило лицо графа Солсбери? То, что после того, как Солсбери скончался в мучениях, командование армией, осаждающей Орлеан, принял граф Саффолк? Какое влияние на судьбы мира будут иметь стихи, которые уже в качестве нового познаньского епископа напишет Станислав Челэк? Или такой факт, что Сигизмунд Корыбут, которого хлопотами польского короля Ягеллы освободили из замка Вальдштайн, не вернется в Литву, но останется в Чехии? Или то, что Ягелло и римский король Сигизмунд Люксембургский вскоре приедут в Луцк на Волыни на совещание относительно судьбы Восточной Европы? Какое значение для истории имеет факт, что ни Ягеллу, ни Витольда невозможно отравить, поскольку регулярное употребление магической воды из тайных жмудских источников эффективно защищает их от отравы? Или, чтоб не далеко искать, то, что ты, Рейневан из Белявы, склонишь Сироток Яна Краловца вернуться в Чехию? Каждому хотелось бы знать, как те или иные события повлияют на историю, на судьбы мира, но никто не знает. Мне тоже хотелось бы и я тоже не знаю. Но поверь, я отчаянно стараюсь. Рейневан? Эй? Ты слышишь меня?

Рейневан не слышал. Он тонул.

В кошмарах.

Сонные кошмары в последнее время не были проблемой для Эленчи Штетенкрон, а если и были, то небольшой и не очень проблематичной. После полного рабочего дня возле больных в олавском приюте Святого Сверада Эленча была как правило слишком измученной, чтобы видеть сны.

Пробуждаясь и срываясь с кровати ante lucem, до зари, она вместе с Доротою Фабер и другими волонтерками бежала на кухню, приготовить кушанье, которое надо было скоро разнести больным. Потом была молитва в больничной часовне, потом хлопоты с больными, потом снова кухня, потом стирка, снова больничная палата, молитва, больничная палата, мытье полов, кухня, палата, кухня, стирка, молитва. В итоге сразу после вечернего Ave Эленча падала на постель и засыпала как убитая, судорожно сжав ладони на покрывале в пугливом предчувствии спешного пробуждения. Не удивительно, что такой образ жизни надежно лишил ее сновидений. Кошмары, которые когда-то были для Эленчи проблемой, перестали таковой быть.

Тем более удивляло, что они вернулись. С середины рождественского поста Эленче снова начали сниться кровь, убийства и пожары. И Рейневан. Рейнмар из Белявы. Рейневан приснился Эленче Штетенкрон несколько раз в таких кошмарных обстоятельствах, что она начала включать его в вечернюю молитву. «Храните его также, как и меня», – повторяла она в глубине души, склонив голову перед небольшим алтарем, перед Пиетой и святым Сверадом. «Ему, также как и мне, добавь силы, пошли утешение, – повторяла она, глядя на резное лицо Скорбящей. «Как меня, так и его охрани посреди ночи, будь ему опорой и защитой, будь стражем неусыпным. И дай мне хоть раз еще его увидеть», – добавляла она в самой глубине своей души так тихо и скрытно, чтобы ни Покровительница, ни святой не вменили ей слишком мирских мыслей.

Шестнадцатого января 1429 года, воскресенье перед святым Антонием, было для госпиталя таким же рабочим днем, как и будничные, поскольку работы неожиданно стало больше. Чешские гуситы, о которых много говорилось весь декабрь, подошли к Олаве в день Трех Царей, а на следующий день вошли в город. Обошлось, несмотря на мрачные и паникерские прогнозы некоторых, без штурма, боя и кровопролития. Людвиг, князь Олавы и Немчи, повел себя точно так же, как и год тому – принял с гуситами совместное соглашение. Обоюдовыгодное. Гуситы пообещали не жечь и не грабить княжьи поместья, взамен за что князь выделил раненым, больным и покалеченным чехам пристанище в обоих олавских госпиталях. А госпитали тут же наполнились пациентами. Не хватало нар и подстилок. Матрацы и соломенные тюфяки клали на пол. Была куча работы, усиливалась нервозность, быстро передающаяся всем, даже спокойным обычно монахам премонстрантам, даже спокойной обычно Дороте Фабер. Росла нервозность. Беспокойство. Усталость. И набирал силу парализующий страх перед чумой.

Гомон, который ее разбудил, Эленча сначала приняла за сонный бред. Со стоном дернула ворсистое покрывало, поворачивая голову на влажной от слюны подушке. «Снова этот сон, снова мне снится Бардо, – подумала она, качаясь на грани между сном и явью. – Захват и резня в Барде четыре года тому. Тревожно бьют колокола, трубят рога, слышно ржание коней, грохот, треск, дикий крик нападающих, вой убиваемых. Огонь, отражающийся в пленках окон, сверкающей мозаикой играющий на потолке…»

Она вскочила, села. Колокола били тревогу. Разносился крик. Отблеск пожара подсвечивал окна. «Это не сон, – подумала Эленча, – это не сон. Это происходит взаправду».

Она толкнула ставни. В комнату вместе с холодом ворвался угарный смрад. Невдалеке на рынке стоял визг сотен горлянок, сотни факелов сливались в мерцающую волну света. Со стороны Вроцлавских ворот были слышны выстрелы. Несколько соседних домов уже были объяты пламенем, зарево выползало на небо над Новым Замком. Факелы приближались. Земля, казалось, ходила ходуном.

– Что происходит? – спросила дрожащим голосом одна из волонтерок. – Горит?

Дом вдруг затрясся, разнесся треск и грохот проломленных ворот, дикий рёв, пальба. Бряцание оружия. Волонтерки и монашки начали кричать. «Только не это, – подумала Эленча. – Чтобы не так, как тогда в Барде. Не кричать, не пищать, не съеживаться в углу между колоннами. Не писать от страха, как тогда. Бежать. Спасать жизнь. Боже, где же пани Дорота?»

Снова треск проломленных дверей. Топот ног. Бряцание железа. Визг.

– Смерть еретикам! Бей, кто в Бога верует! Бей!

Притаившись в сенях в углу, Эленча видела, как военные и вооруженный сброд врывается в приют, видела выпученные глаза, вспотевшие и раскрасневшиеся лица, оскал взбесившихся убийц. Через мгновение она зажала ладонями уши, чтобы не слышать ужасающий вой убиваемых раненых. Зажмурилась, чтобы не видеть кровь, которая лилась по ступеням.

– Бить их! Резать! Резать!

Толпа с топотом пробежала прямо мимо нее, отдавая смрадом пота и перегара. Пронзительно кричали монашки в спальне. Эленча бросилась к двери, ведущей в прачечную. Из госпиталя продолжали доноситься душераздирающие вопли убиваемых. И дикое рычание убивающих. Послышался шум сапог, темноту прачечной осветили факелы.

– Монашечка! Сестричка!

– Курва гуситская! Бери ее, мужики!

Ее схватили, повалили на пол, дергающуюся впихнули между лоханками, придушили, набрасывая на голову тяжелое мокрое покрывало. Она кричала, задыхаясь от их смрада и запаха щелочи. Слышала гогот, когда на ней разрывали и задирали платье. Когда всовывали колени между ее ляжками.

– Эй! Что тут творится? Прекратить! Сейчас же, немедленно!

Ее отпустили, она сорвала покрывало с головы. В дверях прачечной стоял монах. Доминиканец. В руке – факел, на рясе – полупанцырь, на поясе – меч. Нападающие опустили головы, поворчали.

– Забавляетесь здесь, – рявкнул монах. – А там ваши братья расправляются с врагами веры! Слышите? Там, там сейчас место настоящих христиан! Там ждет дело Божье! Прочь отсюда!

Нападающие вышли, опустив головы, ворча и шаркая подошвами. Доминиканец вставил лучину в держатель и подошел. Эленча дрожащими руками пыталась стянуть вниз платье, задранное выше бедер. Из ее глаз лились слезы, губы дергались от сдерживаемого рыдания. Монах наклонился, подал ей руку, помог встать. Затем сильно ударил кулаком в ухо. Прачечная затанцевала в глазах девушки, пол ушел из-под ног. Она упала опять. Прежде, чем она пришла в себя, монах уже придавил ее коленями.

Эленча завизжала, выпрямилась, брыкнулась. Он с размаху дал ей пощечину, схватил за платье на груди, разорвал ткань резким движением.

– Сука еретическая… – прохрипел он. – Уж я тебя навер…

Не закончил. Рейневан предплечьем перегнул ему голову назад и ножом перерезал горло.

Они сбежали по лестнице в морозную ночь, в темноту, подсвеченную красным и все еще звучащую криками в шумом битвы. Эленча поскользнулась на обледенелых ступенях и упала бы, если бы Рейневан не подставил плечо. Она посмотрела вверх, на его лицо, посмотрела сквозь слезы, все еще ошарашенная, все еще не до конца уверенная, что это ей не снится. Ноги подкашивались под ней, не держали. Он заметил это.

– Мы должны бежать, – выдавил он из себя. – Должны…

Он схватил ее поперек, затянул за угол стены, в скрывающий мрак. Как раз вовремя. Переулком пробежал полураздетый и окровавленный мужчина, за ним с воем и ревом гналась толпа.

– Должны бежать, – повторил Рейневан. – Или же спрятаться где-то…

– Я… – Она смогла вдохнуть и превозмочь дрожание губ. – Ты… Спаси… Меня…

– Спасу.

Они вдруг оказались на рынке, возле позорного столба, среди обезумевшей толпы. Эленча посмотрела вверх, прямо в лицо Смерти. Крик ужаса застрял в ее гортани. «Это всего лишь скульптура, – успокаивала она себя, дрожа. – Просто скульптура в тимпане над западным входом в ратушу, скалящийся скелет, размахивающий косой. Просто скульптура…»

Из окон пылающей ратуши стреляли. Грохотало огнестрельное оружие, с шипением летели болты из арбалетов. «Это легкораненые чехи», – вспомнила с ошеломляющей ясностью Эленча. Легкораненых и выздоравливающих разместили в ратуше. Они не дали себя разоружить…

Она неуверенно шагнула, не ведая, куда идет. Рейневан задержал ее, сильно сдавил плечо.

– Стоим здесь, – выдохнул он. – Стоим, не двигаясь. Ускользнем от их внимания… Они как хищники… Реагируют на движение. И на запах страха. Если не будем двигаться, они нас даже не заметят…

Так они и стояли. Без движения. Как изваяния. Среди ада.

Ратуша пала, оборону прорвали, орда захватчиков с ревом ворвалась вовнутрь. Под обреченный вой начали выбрасывать людей из окон, на булыжную мостовую, прямо на ожидающие их дубины и топоры. С десяток извлеченных живых и полуживых остриями пик пригвоздили к стене. Тех, в ком еще теплилась жизнь, добивали, топтали, разрывали на куски. Кровь лилась ручьями, пенилась в водостоках.

От пожаров стало светло, как днем. Горела ратуша, Смерть, высеченная в тимпане, ожила в пляшущих отблесках, скалила зубы, щелкала челюстью, махала косой. Пылали дома восточной стороны рынка, горели мясные лавки за ратушей, горели суконные ряды, огонь пожирал мастерские валлонских ткачей и богатые торговые палатки на улице Марийной. Пламя плясало на фасаде и крыше госпиталя Святого Блажея, огонь прогрызал балки и гребни крыши. Перед госпиталем высилась гора трупов, на которую постоянно добрасывали новые тела. Окровавленные. Искалеченные. Побитые до неузнаваемости. Трупы тащили по рынку на веревках, набрасывая петли на шею либо на какую-то конечность тела. Волокли их к колодцам. Колодцы были уже переполненны. Из них торчали ноги. И руки. Растопыренные, направленные вверх, как бы взывающие о мести за злодеяние.

– Даже… – повторяла Эленча, с трудом шевеля одеревеневшими губами. – Даже если пойду я долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной.[20]

Она продолжала сжимать ладонь Рейневана, чувствовала, как ладонь сжалась в кулак. Посмотрела на его лицо. И быстро отвела взгляд.

Опьяневшая от злобы и убийства толпа плясала, пела, подпрыгивала, потрясая копьями с насаженными на острия головами. Головы пинали по мостовой, перебрасывались ими, как мячом. Складывали, как дары, как жертву перед стоящей на рынке группой всадников. Кони чуяли кровь, храпели, топали, звенели копытами.

– Надо будет тебе отпустить мне грехи мои, епископ, – понуро сказал один из всадников, длинноволосый мужчина в плаще, искрящемся от золотой и серебряной вышивки. – Княжеским словом чести я гарантировал этим чехам безопасность. Обещал убежище. Поклялся…

– Дорогой княже Людвиг, юный мой родственничек. – Конрад, епископ вроцлавский, приподнялся в седле, опираясь на луку. – Отпущу тебе грехи, когда только пожелаешь. И сколько пожелаешь. Хотя в моих глазах ты sine peccato,[21] а в глазах Бога, несомненно, тоже. Клятва, данная еретикам, является недействительной, слово, данное вероотступнику, ни к чему не обязывает. Действуем мы тут во славу Божью, ad maiorem Dei gloriam.[22] Эти добрые католики, воины Христовы, выражают там, посмотри, свою любовь к Богу. Ибо она проявляется в ненависти ко всему, что Богу противно и мерзко. Смерть еретика – это слава христианина. Смерть вероотступника угодна Христу. Для самого же еретика потеря тела – это спасение души.

– Только не думай, – добавил он, видя, что его слова не производят на Людвига Олавского должного впечатления, – будто бы я не имею к ним жалости. Имею. И благословляю их в час смерти. Вечный покой даруй им Господи. Et lux perpetua luceat eis.[23]

Следующая окровавленная голова подкатилась под ноги коня, на котором сидел князь. Конь шарахнулся, задрал голову, засеменил ногами. Людвиг натянул вожжи.

Чернь выла, ревела, визжала, обыскивала дома, охотясь за всё уменьшающимся количеством уцелевших. Воздух все еще сотрясался от доносившихся с улочек предсмертных криков. Стоял гул от пожара. Несмолкающим стоном бронзы заходились колокола. Скульптура Смерти в тимпане ратуши злорадно смеялась и размахивала косою.

Эленча плакала.

Рейневан закончил свой рассказ. Ян Краловец из Градка, гейтман Сироток, спершись на бомбарду, смотрел на Стшегом, черный и грозный в наступающем сумраке, как затаившийся лесной зверь. Смотрел долго. Потом резко отвернулся.

– Уходим отсюда, – бросил он. – Достаточно. Уходим. Возвращаемся домой.

Утро было туманное, а как для этой поры года, очень даже теплое. Колонна телег, с патрулями и авангардом легкой конницы впереди, с ротами загруженных щитами пехотинцев на флангах, шла на юг, оставляя за собой Стшегом. Трактом на Свидницу. На Рыхбах, Франкенштейн, Бардо, Клодзк, На Гомоле. В Чехию. Домой.

Скрипели под тяжестью груза оси, колеса выдалбливали в тающем снегу глубокие колеи. Щелкали кнуты, ржали кони, порыкивали волы. Ездовые ругались. Над колонной кружили стаи черных птиц.

В Стшегоме били в колокола.

Было двенадцатое февраля 1429 Года Господнего, суббота перед первым воскресением поста, sabbato proximo ante dominicam Invocavit.

Гейтман Сироток наблюдал за выступлением с придорожной возвышенности. Порывистый ветер срывал плащ, хлопал знаменами.

Настроение было не из лучших. Простуженный Бразда из Клинштейна кашлял. Матей Салява сплевывал. Завсегда насупленный Пётр Поляк был насуплен еще сильнее. Даже приветливый обычно Ян Колда из Жампаха что-то ворчал себе под нос. Ян Краловец понуро молчал.

– О! Глядите! – Салява показал на замеченного вдруг всадника, который направлялся по заснеженному склону взгорья на север. – Кто это? Не тот ли раненный немчура? Ты так просто отпустил его, брат Ян?

– Отпустил, – неохотно признал Краловец. – Голота. Выкуп не дали бы. Ну, да чтоб его черти взяли.

– Даст Бог, возьмут, – харкнул Пётр Поляк. – Он ранен. Сам, без помощи, до Вроцлава не дотянет. Сдохнет где-то в сугробе.

– Не будет ни сам, ни без помощи, – возразил Ян Колда, показывая на другого ездока. – Ха! Да это же Рейневан на своем иноходце! Ты и ему позволил уехать, брат?

– Позволил. Он что, несвободен, что ли? Мы поговорили. Он сомневался, сомневался, я видел, что гложет его что-то. Наконец он сказал мне, что, мол, во Вроцлав должен вернуться. И всё.

– Ну и пусть его там Господь Бог возьмет под свою опеку, – резюмировал Бразда и кашлянул. – Поехали, братья.

– Поехали.

Съехав с возвышенности, они коротким галопом догнали колонну и выдвинулись в ее главу.

– Интересно, – сказал Бразда едущему рядом Яну Колде, удерживая коня идти рысью. – Интересно, что же там в мире слышно…

– А ты, – обернулся Колда, – куда опять навострился? Мир, мир. Что тебе до этого мира?

– Ничего, – признал Бразда. – Это я так. Из любопытства.

Утро было туманное, и как на месяц февраль – достаточно теплое. Всю ночь намечалась оттепель, на рассвете снег таял, отпечатки подкованных копыт и выдавленные колесами телег колеи моментально заполнялись черной водой. Оси и валки в телегах скрипели, кони храпели, возницы сонно матерились. Насчитывающая около трехсот повозок колонна двигалась медленно. Над колонной носился тяжелый, удушающий запах соленой сельди.

Сэр Джон Фастольф сонно покачивался в седле.

Из дремоты его вырвал возбужденный голос Томаса Блекбурна, рыцаря из Кента.

– Что там?

– Де Лэйси возвращается!

Реджинальд де Лэйси, командир передовой охраны, остановил перед ними коня так резко, что им пришлось даже зажмуриться от брызнувшего болота. На покрытом светлым юношеским пушком лице солдатика вырисовывался перепуг. Смешанный с волнением.

– Французы, сэр Джон! – завопил он, удерживая своего коня. – Перед нами! На восток и на запад от нас! В засаде! Тьма тьмущая!

«Конец нам, – подумал сэр Джон Фастольф. – Конец мне. Пропал я. А так было близко, так было близко. Едва не удалось. Удалось бы нам, если б не…»

«Удалось бы, – подумал Томас Блекбурн. – Удалось бы нам, если бы ты, Джон Фастольф, гадкий пропойца, не лакал до протери сознания в каждом придорожном трактире. Если бы ты, бесстыдный кобель, не блядовал в каждом местном борделе. Если бы не это, лягушатники не проведали бы о нас, давно уж были бы среди своих. А теперь мы пропали…

– Сколько… – сэр Джон Фастольф отхаркиванием прочистил горло. – Сколько их? И кто? Ты видел знамёна?

– Их… – замялся Реджинальд де Лэйси, устыдившись, что сбежал, не присмотревшись как следует к французским флагам. – Их где-то тысячи две… С Орлеана, поэтому это, возможно, Бастард[24]… Или Ла Ир…

Блекбурн выругался. Сэр Джон украдкой вздохнул. Взглянул на свое собственное войско. На сто всадников в броне. Сто пехотинцев. Четыреста уэльских лучников. Возницы и обозные. И триста телег. Триста вонючих телег, наполненных вонючими бочками вонючей соленой сельди, закупленными в Париже и предназначенными как постный провиант для осаждающей Орлеан восьмитысячной армии графа Суффолка.

«Селедка, – обреченно подумал сэр Джон. – Распрощаюсь с жизнью из-за селедки. Умру в куче селедки. Из селедки будет у меня гроб, из селедки будет надгробие. By God![25] Весь Лондон лопнет от смеха.

Триста телег сельди. Триста телег. Телег.

– Распрячь коней! – заревел по-бычьи сэр Джон Фастольф, стоя в стременах. – Выставить телеги в четырехугольник! Связать вместе дышла и колеса. Всем раздать луки!

«Свихнулся, – подумал Томас Блекбурн. – Или не протрезвел еще». Однако побежал выполнять приказы.

«Сейчас мы убедимся, сколько в том правды, – думал сэр Джон, глядя на оживление своего войска и формирование заграждения из телег. – В том, что рассказывали о богемцах, о гуситах, которые то ли из Восточной Европы, то ли из Малой Азии… Об их триумфах, о сокрушительных ударах, нанесенных саксонцам и баварцам… Об из знаменитом предводителе, по имени… God damn[26]… Жижка?

Было двенадцатое февраля 1429 Года Господнего, суббота перед первым воскресеньем поста. Засияло солнце, разогнав низко осевшую мглу. Сельдь, казалось, начала вонять еще сильнее. С востока, со стороны городка Руврэ, слышался нарастающий топот копыт.

– Луки в руки! – заорал, выхватывая меч, Томас Блекбурн. – They’re coming![27]

Ни Блекбурн, ни сэр Джон Фастольф понятия не имели, что живы еще совсем случайно, что уцелели благодаря счастливому стечению обстоятельств. Что если бы не эти обстоятельства, не видать бы им рассвета. Граф Жан Дюнуа, Бастард Орлеанский, узнал об обозе сельди еще несколько дней тому. Его полторы тысячи кавалерии из Орлеана, а также Ла Ир, Сэнтрай и шотландец Джон Стюарт, ожидали в засаде под Руврэ, чтобы сразу на рассвете атаковать английскую колонну и разгромить ее. Однако, хотя его очень отговаривали, Дюнуа построил свой план на графе Клермоне, стоявшем обозом под Руврэ. Граф Клермон был статным молодцем, красивым, как девушка. И окружал себя всегда другими красивыми юношами. О войне понятия не имел. Но он был кузеном Карла VII, и с ним приходилось считаться.

Отрок Клермон, как звал его Ла Ир, ясное дело, подвел по всем статьям. Упустил момент, утратил неожиданность. Не приказал атаковать, ибо был занят. Завтракал. После завтрака его пудрили и делали прическу. Во время причесывания граф улыбался одному из своих юных дружков, слал ему поцелуи, махал ресницами. Гонцов от Дюнуа граф проигнорировал. А об англичанах забыл. У него были дела и планы поважнее.

В замешательстве и без командования, когда стало ясно, что момент упущен, что англичан уже не удастся застать врасплох, когда Дюнуа извергал ругательства, когда Ла Ир и Сэнтрай бездействовали, разводя руками и зря ожидая приказаний, Джон Стюарт не выдержал. Вместе с шотландскими рыцарями на свой страх и риск он пошел в атаку на английские телеги. За ним пошла в бой часть утративших терпение французов.

– Целься! – крикнул Диккон Уилби, командир лучников, видя мчащийся на них панцирный клин. – Целься! Remember Agicourt![28]

Лучники, крякнув, натянули длинные луки. Заскрипели натянутые тетивы. Сир Джон Фастольф снял шлем, его огненно рыжая шевелюра засияла как боевой флажок.

– Сейчас! – Он заревел, как тур. – Fuck them good, lads! Fuck the buggers![29]

Хватило трех залпов, три ливня стрел, чтобы шотландцы разбежались. До телег добрели немногие, затем лишь, чтобы найти свою смерть. Прокололи их копья и гизармы, порубали алебарды и локаберские топоры. Крик убиваемых возносился в зимнее небо.

Де Лэйси и Блекбурн, хотя слышали о гуситах мало, а об их боевой тактике еще меньше, сходу поняли, что следует делать. Во главе своих ста тяжеловооруженных они выбрались из-за телег, чтобы начать контратаку и погоню. Наступая на пятки шотландцам, рубали их так, что аж эхо шло по равнине. Уэльсцы на телегах триумфально орали, поносили беглецов и показывали им два поднятых пальца.[30]

Сельдь воняла.

«Благодарю Тебя, Господи, – поднял очи горе сэр Джон Фастольф. – Благодарю вас, телеги. Слава вам, мужественные азиаты богемцы, слава тебе военачальник Жижка, хотя имя твое языческое, твой военный талант велик. I’ll be damned,[31] слава и мне, сэру Джону Фальстофу. Жалко, что Бардольф и Пистоль не могли это видеть, наблюдать день моей исторической виктории. Ха, эта битва, которая произошла под Руврэ в субботу перед первым воскресеньем поста Anno Domini 1429, прославится навеки как Битва за селедку. А обо мне…

Обо мне будут писать пьесы для театра».

Глава вторая,

в которой в городе Вроцлаве Рейневан замышляет заговор. В результате недостатков как теории, так и практики заговора, после первоначальных успехов он попадает впросак, причем неслабо.

Отец Фелициан, в миру когда-то Ганис Гвиздек, прозванный Вошкой, а ныне алтарист в двух вроцлавских храмах, бывал в валлонском поселении при церкви Святого Маврикия достаточно регулярно, где-то раз в месяц, обычно по вторникам. Причин было несколько. Во-первых, валлоны были известны своим занятием зловещей черной магией, и крутясь поблизости их мест обитания, можно было подвергнуться ее действию. Для людей чужих, особенно приходящих без приглашения или неприязненно настроенных, vicus sancti Mauritii[32] был опасен, наглецы должны были принимать во внимание последствия – включая исчезновение без следа. Поэтому чужаки, в том числе агенты и шпионы, не шлялись по валлонскому поселению и не шпионили здесь. И это собственно отца Фелициана очень устраивало.

Две остальные причины визитов двойного алтариста к валлонам также были связаны с магией. А также между собой. Отец Фелициан страдал геморроем. Недомогание проявлялось не только в кровяном стуле и невыносимом жжении в заднице, но также и в значительной потере мужских сил. Валлоны, а точнее валлонские проститутки из публичного дома под названием «Красная мельница», знали магические средства от недуга отца Фелициана. Окуренный магическим валлонским кадилом, попотчеванный клистиром из валлонских магических бальзамов и магическими валлонскими припарками, отец Фелициан, говоря просто и не мудрствуя, достигал твердости, кое-как позволяющей совокупление. Распутницам из городских борделей такая забота даже в голову не приходила, они гнали духовное лицо прочь, насмехаясь и не обращая внимания на его боли и обеспокоенность. Вот и ходил отец Фелициан за город. К валлонкам.

Серьезным препятствием для походов ко Святому Маврикию был факт, что надо было выйти за городскую стену, к тому же тайно, то есть в потемках после ignitegium.[33] У отца Фелициана были способы тайно выйти и воротиться. Проблему составляло расстояние в три стае,[34] которую надо было преодолеть. Среди распоясавшихся ночью в предместье воришек случались и такие, которых не смущала недобрая слава валлонов и слухи об их грозных чарах. С учетом этого, на свои регулярные вылазки на «Красную Мельницу» отец Фелициан надевал кольчугу, цеплял на ремень меч и брал набитое ружье, а уже идя, нежно ласкал и прикрывал полою тлеющий фитиль, при этом громко молился по-латыни, которой, заметьте, не знал. То, что с ним ни разу не случилась никакая неприятность, отец Фелициан приписывал как раз молитве. И был прав. Самые отважные разбойники, которые не боялись ни закона, ни Бога, брали ноги в руки при виде приближающейся уродины в капюшоне, побрякивающей железяками, излучающей из-под плаща дьявольское свечение, у ко всему этому бормочущей какие-то непонятные ужасы.

В этот раз, покинув «Мельницу» и валлонский vikus, около полуночи отец Фелициан брел вдоль плетней, бормоча литанию и время от времени поддувая фитиль, чтобы не погас. Было полнолуние, луга все еще белели от снега, таким образом, светло было настолько, что можно было идти быстро без опасения влететь в какую-то рытвину или упасть в клоаку, что с отцом Фелицианом случилось осенью прошлого года. Уменьшался также риск нарваться на грабителей или разбойников, которые в такие светлые ночи обычно прерывали свой промысел. Так что отец Фелициан вышагивал все быстрее и смелее, и вместо того, чтобы молиться, начал напевать какую-то достаточно светскую песенку.

Громкий лай собак возвестил о близости мельниц и мельничных усадеб над Олавой, а это означало, что от ведущего прямо в город моста его отделяет всего лишь сто шагов. Он прошел плотину вдоль мельничных и рыбных прудов. Чуть сбавил ход, поскольку среди сараев и сеновалов сделалось темнее. Но искрящуюся в лунном сиянии реку он уже видел. Вздохнул с облегчением. Но, видимо, рано.

Зашелестел хворост, в темноте под сеновалом замаячила тень, не понятно на что похожая. Сердце отца Фелициана поднялось вверх и стало комом в горле. Несмотря на это алтарист схватил ружье под мышку и приложил тлеющий фитиль. Однако темнота и недостаток сноровки привели к тому, что он приложил его к своему большому пальцу.

Он завыл, как волк, запрыгал, как заяц, опустил оружие. Взяться за меч не смог. Получил чем-то по голове и рухнул в сугроб. Когда его вязали и волочили по снегу, он был ошеломлен и весь обмяк, но вполне в сознании. Сомлел он чуть позже. От страха.

* * *

У Рейневана не было никаких причин, чтобы в последнее время жаловаться на избыток фарта и счастливых случаев. Во всяком случае, с этой точки зрения судьба его не баловала. Как раз наоборот. С декабря прошлого года у Рейневана бывало определенно больше причин для огорчений и печали, чем для веселья и восторженной радости.

Оттого он с большей радостью приветствовал перемены. Начало все хорошо получаться. Счастье вдруг решило ему способствовать, события стали выстраиваться в весьма симпатичную последовательность. Вспыхнула вполне обоснованная надежда, перспектива стала вполне лучезарной, а будущее, как его, так и Ютты, вырисовывалось в более живых и приятных для глаза красках. Угнетающе голые и уродливые деревья на вроцлавском тракте, казалось, покрыла свеженькая зелень листвы, понурая и заснеженная пустошь подвроцлавских лугов и пойм украсило, казалось, разнообразие пахнущих цветов, а карканье долбящих груды земли ворон превратилось в сладкое пение птиц. Короче, могло показаться, что пришла весна.

Первой ласточкой этой ошеломляющей перемены стал Вилкош Линденау, раненный вроцлавский армигер, не без труда доставленный в родные края. Трудность, естественно, состояла в пробитом боку. Рана, хоть и перевязанная, кровоточила, армигер пылал от горячки и трясся в лихорадке, не удержался бы в седле, если бы не помощь Рейневана. Если б не лекарства и заклинания, с помощью которых Рейневан останавливал воспаление и боролся с заражением, у Вилкоша Линденау были бы небольшие шансы, чтобы увидеть городские стены и возвышающиеся над ними, вонзающиеся в серое февральское небо медные купола башен Святой Эльжбеты, Марии Магдалины, Войцеха и других церквей. Мало имел бы он шансов порадоваться близости Свидницких ворот, ведущих в город. И вздохнуть с облегчением.

– Вот мы и дома, – вздохнул с облегчением Вилкош Линденау. – И это все, благодаря тебе, Рейневан. Если б не ты…

– Да не о чем говорить.

– Есть о чем, – сухо возразил армигер. – Без тебя я бы не доехал. Я в долгу перед тобой…

Он осекся, глядя на церковь Тела Господня, откуда как раз отозвался малый колокол.

– За что тебя прокляли, за то прокляли, – сказал он. – Пускай тебе Бог грехи прощает. Но я жив благодаря тебе, и что в долгу пред тобой, так в долгу. И долг отплачу. Видишь ли, я тебя слегка обманул. Тебя и твоих гуситов. Знай они правду, они так бы просто меня не отпустили, дорого бы мне свобода стоила. Линденау – это родовое имя, я ношу его на честь рода и отца. Но отец умер, когда я был еще маленьким ребенком, а мать вскоре повторно вышла замуж. Так что единственный отец, которого я действительно имел и имею, это господин Варфоломей Эйзенрейх. Тебе это что-то говорит?

Рейневан кивнул головой, фамилия одного из самых богатых вроцлавских патрициев действительно говорила много. Вилкош Линденау наклонился в седле и сплюнул кровью на снег.

– Преступнику, гуситу и врагу я бы это не сказал и не предложил, – продолжил он, вытерев губы. – Но ведь ты не как враг направляешься во Вроцлав. Тебя ведь, думаю, потребности более личные сюда привели. Следовательно, рассчитаться могу. В дом не возьму и приюта не дам, поелику наложено проклятие на тебя… Но помочь способен.

– В действительности…

– Чтобы во Вроцлаве что-то начать, – не дал ему закончить армигер, – надо иметь деньги. Без денег ты здесь никто. А когда деньги имеются, можно уладить любое дело, пусть самое трудное. Управишься с Божьей помощью и со своей проблемой, брат. Потому что у тебя будут деньги. Я дам тебе их. Не обижайся, что расплачиваюсь воистину, как Эйзенрейх. По купечески. Иначе не могу, потому что…

– Знаю, – Рейневан слегка улыбнулся. – Потому что я проклят.

Второй проблеск счастья выпал Рейневану вскоре после полудня. Он не вьехал в город вместе с Линденау, небезосновательно побаиваясь, что выходящие на опасный юг Свидницкие ворота находятся под пристальным наблюдением стражи и других городских служб. Едучи берегом Олавы, он добрался до Миколайских ворот, там смешался с сельскими жителями, тащившимися в город с разнообразным предназначенным для продажи товаром и инвентарем, преимущественно живым. В воротах проблем не было, большинство стражников скучало и ленилось, немногие активные обращали всю свою активность на то, чтобы выцыганить взятку в виде курицы, гуся или куска грудинки. Вскоре после того, как в церкви Святого Миколая зазвонили на сексту, Рейневан уже оставил позади Щепин и шагал, ведя коня за узду, в сторону предместья, смешавшись с толпами других путников, движущихся в ту сторону.

А как только миновал Колбасную, счастье широко улыбнулось ему. Во весь рот.

– Рейневан? Ты ли это?

Опознавшим его оказался юноша в черном плаще и фетровой шапке такого же цвета. Плечистый и румяный, как сельский парень, и с широкой улыбкой сельского парня. Под мышками у него было два больших свертка.

– Ахиллес… – Рейневан поборол вызванный неожиданным окриком спазм в горле. – Ахиллес Чибулька!

– Рейневан, – похожий на сельского парня юноша, осмотрелся, улыбка вдруг исчезла с его румяного лица. – Рейневан из Белявы. Во Вроцлаве, в двух шагах от Рынка. Кто бы подумал… Давай не будем стоять здесь, зараза, у всех на виду. Пойдем ко мне, в аптеку. Это недалеко. Держи, поможешь мне нести… Осторожно!

– Что это там?

– Банки. С мазями.

Аптека действительно была недалеко, находилась тут же на Колбасной около Соляной площади. Висящая над входом вывеска представляла собой что-то, напоминающее клыкастую морковь, однако вымалеванная ниже надпись «Мандрагора» выводила из заблуждения. Вывеска в целом была не слишком импозантной, помещение небольшое и скорее всего не часто посещаемое. Во времена, когда они с Чибулькой поддерживали частые и оживленные отношения, у того не было ни вывески, ни помещения. Работал он у господина Захарии Фойгта, собственника именитой аптеки «Под золотым яблоком». А теперь явно доработался до собственного дела.

– Прокляли тебя, – заявил Ахиллес Чибулька, расставляя банки на аптекарской стойке. – Наложили анафему. В соборе. В Старозапустное воскресенье.[35] Недели три тому.

Знакомство Рейневана с Ахилессом Чибулькою началось в 1429 году, вскоре после того, как Рейневан вернулся из Праги, прервав учебу после дефенестрации[36] и вспышки революции. В то время Чибулька был ассистентом «Под золотым яблоком», причем ассистентом специализированным. Он был унгентарием, то есть спецом в приготовлении мазей. Почти все, что Рейневан знал о мазях, он научился у Чибульки. Мази втирал как отец, так и дед Ахиллеса, причем оба втирали в Свиднице, а сам Ахиллес был вроцлавцом в первом поколении. Сам себя он привык представлять как «родовой силезец чистой крови», и делал это так гордо, что кто-нибудь мог бы подумать, что одетые в шкуры прародители Чибулек обживали пещеры под Силезией задолго до того, как в эти края пришла цивилизация. Гордость собственными корнями вместе с тем сопровождалась временами непереносимым презрением к другим нациям, которые Чибулька характеризовал как «пришлые», прежде всего, к немцам. Рейневана часто возмущали взгляды Чибульки, однако сегодня он понял, что шовинизм аптекаря может быть ему на руку.

– Прокляли тебя гадостные немцы, – повторил со злостью Ахиллес Чибулька. Ты, наверное, слыхал об этом? Ха, не мог не слышать. Шуму было на весь Вроцлав. Если бы тебя в городе узнали…

– Не было бы хорошо, если бы меня узнали.

– Ой, не было бы. Но ты не расстраивайся, Рейневан, я тебя скрою.

– Дашь убежище проклятому?

– Я не признаю немецкие анафемы! – завелся Ахиллес. – Мы, то есть силезские phisici и pharmaceutici, должны держаться вместе, потому что принадлежим к одному силезскому цеху и одному братству. Один за всех и все за одного! И все contra Theutonikos, против немцев. Так я себе поклялся после того, как эти свиньи до смерти замучили господина Фойгта.

– Господин Фойгт мерт?

– Замучили его, суки. За колдовство и поклонение дьяволу. Чушь несусветная! Ну, штудировал его милость Захария немного «Picatrix», немного «Necronomicon», «Grand Grimoire» и «Arbatl», почитывал немного Пьетро ди Абано, Чекко д’Асколи и Михаила Шотландца… Но колдовство? Что он в нем понимал? Даже я в эти игры лучше играю. Вот!

Ахиллес Чибулька ловко зажонглировал тремя банками, подбросил их, выпрямил руки, покрутил ладонями и пальцами. Банки начали самостоятельно кружить и вертеться, все быстрее и быстрее выписывая в воздухе круги и эллипсы. Аптекарь движением ладони приостановил их, после чего все три аккуратненько посадил на прилавок.

– Вот! – повторил он. – Магия! Левитация, гравитация. Ты сам, Рейневан, левитируешь, я ведь видел когда-то, как ты перед панночками выделывался. Каждый второй знает какие либо чары и заклинания, носит амулет или пьет эликсир. Стоит за это людей пытать, жечь на огне? Не стоит. Так что плевать мне на все их проклятия. Убежище я тебе дам. Тут, над аптекой, комнатка есть, там поживешь. Только по городу не лазь, а то узнают, беда будет.

– Так получается, – пробурчал Рейневан, – что я должен побывать в нескольких местах.

– Не советую.

– Я должен. У тебя талисмана часом нет, Ахиллес?

– Есть несколько. Тебе какой надо?

– Панталеон.

– Ах, вот оно что! – Унгентарий стукнул себя по лбу. – Конечно же! Это выход. Я сам такого не имею, но знаю, где достать. Недешевая это вещь… Деньги есть?

– Должны быть.

– Не сегодня, так завтра? – догадался Ахиллес Чибулька. – Лады, возьму за свои, отдашь позже. Будет у тебя свой Панталеон. А сейчас пойдем «Под голову мавра», поедим чего-нибудь, выпьем. Расскажешь о своих приключениях. Столько слухов было, что просто горю от любопытства…

Вот так, прежде чем закончился день, счастливчик Рейневан имел во Вроцлаве все шансы получить деньги и укрытие – две вещи, без которых не может обойтись ни один заговорщик. Имел также друга и сообщника. Потому что, хотя рассказ о своих приключениях Рейневан сильно сократил и подверг строгой цензуре, Ахиллес Чибулька был под таким впечатлением, что как только все выслушал, тут же заявил о долгосрочной помощи и соучастии во всем, что Рейневан задумал и планирует.

Что касается самого Рейневана, то он сильно рассчитывал на то, что светлая полоса не закончится. Уж очень она ему была нужна. Он должен установить контакт с каноником Отто Беессом. Это было связано с риском. За Отто Беессом могли следить. Его дом мог быть под наблюдением.

«Вся надежда, – думал счастливчик Рейневан, благостно и счастливо засыпая в комнатке над аптекой, на скрипучей кровати, под отдающей плесенью периной. – Вся надежда на удачу, которая мне в последнее время способствует.

И на Панталеон».

Когда Рейневан повесил себе на шею амулет и активировал его, Ахиллес Чибулька вытаращил глаза, открыл рот и отошел на шаг назад.

– Господи Иисусе, – вздохнул он. – Тьфу-тьфу. Что эта зараза делает из человека… Хорошо, что ты себя не видишь.

Амулет Панталеон, местная особенность, местный продукт вроцлавской магии, был придуман и создан с одной только целью: скрывать личность носящего. Делать так, чтобы на носящего не обращали внимания. Чтобы его не видели и не замечали, чтобы взгляд посторонних скользил по нему, не фиксируя не только его вида, но и присутствия. Название амулета происходило от Панталеона из Корбели, одного из прелатов епископа Нанкера. Прелат Панталеон славился тем, что на вид был настолько, как слизняк, обычным, настолько, как мышь, серым и так противно никаким, что мало кто, включая и самого епископа, замечал его и обращал на него внимание.

– Похоже, – заметил унгентарий, – что нехорошо носить это слишком долго. И слишком часто…

– Знаю. Буду пользоваться в меру и носить с перерывами. Пойдем.

Был четверг, базарный день, на Соляной площади царили толкотня, сумятица и неразбериха. Не свободней было и на Рынке, где кроме того кому-то на эшафоте делали что-то, очень интересующее публику. Рейневан и Чибулька не узнали что и кому делали, поскольку прошли суконными рядами, потом через Куриный базар добрались к вымощенной деревянными бревнами Швейной.

В окне каноника Отто Беесса не было желтой занавески. Рейневан тут же опустил голову и ускорил шаг.

– Новый дом и контора компании Фуггеров, – бросил через плечо следующему за ним Чибульке. – Ты знаешь, где это?

– Все знают. На Новом Рынке.

– Пойдем. Не оборачивайся!

Панталеон действовал отлично. Прежде, чем дежурный в конторе клерк вообще обратил на него внимание, Рейневан должен был повысить голос и грохнуть кулаком по стойке. Прежде, чем появился вызванный клерком служащий компании Фуггеров, Рейневану пришлось подождать. И немножко понервничать. Но ждать стоило. А нервничать – нет.

Служащий компании Фуггеров фигурой и лицом был больше похож на священника, чем на чиновника и купца.

– Всенепременно, всенепременно, – улыбался он доброжелательно, выслушав, по какому делу пришел клиент. – Его преподобие Отто Беесс изволил перед отъездом положить в нашей фирме некоторый… депозит. Адресованный вельможному господину Рейнмару фон Хагенау. Ваша милость, как понимаю, собственно и является тем самым господином Рейнмаром?

– Именно.

– А не похож господин, – еще доброжелательнее улыбнулся служащий, поправляя вышитые золотой нитью манжеты бархатного приталенного вамса, одежды более подходящей священнику, чем купцу. – Не похож господин. Каноник Беесс, инструктируя нас, не забыл детально описать Рейнмара фон Хагенау. Вы, мил сударь, этому описанию никак не соответствуете. Так что позвольте…

Служащий спокойно полез за пазуху и достал подвешенную на ремешке прозрачную голубоватую пластинку. Приложив ее к глазу, осмотрел Рейневана с головы до ног. Рейневан вздохнул. Мог бы и догадаться. На каждое волшебство было антиволшебство, на каждый амулет – контрамулет. На Панталеон была Визиовера. Периапт Истинного Видения.

– Все ясно, – сказал служащий, пряча Периапт обратно за пазуху. – Прошу за мною.

В комнате, куда они вошли, стену напротив пылающего камина занимала большая карта. Карта Силезии, Чехии и Лужиц. Рейневану хватило одного взгляда, чтобы сориентироваться, что представляют собой начерченные линии, стрелки и круги вокруг городов. Красными кружочками обозначены были, в частности, Свидница и Стшегом, а направленная на юг линия совпадала с маршрутом возвращающихся в Чехию Сироток Краловца. Бросались в глаза также линии, соединяющие Чехию с Лужицами: с Житавою, Будзишином, Згожельцем. И еще одна, жирная, закрученная, заканчивающаяся стрелообразно огромная линия, глубоко вонзающаяся в долину Лабы, Саксонию, Тюрингию и Франконию.

Служащего компании Фуггеров явно забавляла заинтересованность Рейневана.

– Яна Краловца и его Сироток, – сказал он, подойдя, – вчера, шестнадцатого дня февраля месяца с триумфом встречали в Градце-Кралове. После семидесяти трех дней грабежей и пожаров рейд победоносно закончен, поэтому эту линию можно будет с карты стереть. Что касается других кривых… Многое зависит от итогов съезда в Луцке на Волыни. От того, как поведет себя Витольд. От дипломатического дара Андреа ди Палатио, папского посланника. От того, будут ли в Пожоне переговоры между Зигмунтом Люксембургским и Прокопом Голым… А как вы считаете? Будем стирать с карты красные линии и стрелки? Или же будем чертить новые? Каково ваше мнение-с, господин Рейнмар из Белявы?

Рейневан посмотрел ему в глаза. Служащий улыбнулся. Единственное, что у него было от купца, это собственно улыбка. Располагающая. Рождающая доверие. Подталкивающая доверить дело и деньги. И поделиться секретами. Но у Рейневана не было желания делиться. Это служащий Фуггеров сразу же понял.

– Понимаю. – Он небрежно развел ладонь и дорогие кольца на пальцах. – Есть вещи, о которых не говорится… Пока. Тогда перейдем к делу.

Он открыл секретер.

– Каноник Отто Беесс, – сказал он, поднимая взгляд, – изволил перед своим отъездом удостоить нас свои доверием. Небезосновательно. Он знал, что у Фуггеров равным образом в безопасности и депозит, и секрет. Ничто не в состоянии заставить нашу компанию разгласить доверенный нам секрет. А это депозиты. Письмо Отто Беесса, запечатано, печать не повреждена. Тут же депонированные Отто Беессом сто гульденов. И еще сто, которые я вам должен выплатить согласно вчерашнему распоряжению господина Варфоломея Эйзенрейха… Изволите-с пересчитать?

– Доверяю.

– Правильно, если позволите заметить. А если позволите дать совет, просил бы не брать всю сумму сразу.

– За совет спасибо. Беру все. Сейчас и немедленно. Я не намерен сюда возвращаться. Так что прощавайте. Потому что больше не увидимся.

Служащий Фуггеров улыбнулся.

– Кто знает, господин Рейнмар из Белявы? Кто знает?

Доверие Отто Беесса компании Фуггеров было отнюдь не безграничным, ибо письмо каноника было защищено не только печатями. Содержание было отредактировано так искусно, что постороннему лицу много бы не сказало. Не было в письме ничего, что могло бы служить доказательством либо другим способом использовано во вред отправителю. Или получателю. Даже Рейневану, как-никак хорошо знавшему каноника, пришлось немного попотеть над кодом.

– Ахиллес! Может, ты знаешь, – спросил он, не поднимая голову, – во Вроцлаве корчму или постоялый двор, в названии которых есть рыба?

– Во Вроцлаве, – Ахиллес Чибулька оторвался от пересчета сложенных в столбики монет, – есть сто корчм. Рыба, говоришь? Подумаем… Есть корчма «Под щукою» на Монетной, есть «Синий карп» в Новом Городе… Эту не рекомендую. Еда неважная, по морде получить можно на удивление легко… Ну, есть также «Золотая рыбка»… За Одрою, на Олбине…

– Неподалеку от лепрозория и церкви Одиннадцати тысяч дев, – расшифровывал всё еще склоненный над письмом Рейневан. – Locus virginis, ага! Все ясно. «Золотая рыбка», говоришь? Я должен туда пойти, Ахиллес. Причем сегодня же. После вечерней.

– Олбин после вечерней? Решительно не советую.

– И все-таки мне придется.

– Нам придется. – Унгентарий потянулся так, что захрустели суставы в локтях. – Нам обоим. Идя в одиночку, можешь туда вообще не дойти. Вернемся ли мы оттуда целыми, это другое дело. Но пойдем в двойке.

– Однако сначала, – он бросил взгляд на столбики монет на столе, – надо обезопасить капитал. Щедро тебе капнуло, щедро, чтоб я так жил. Если вычесть долг за амулет, твое имущество составляет сто девяносто три золотых рейнских. Ты кого-то похитил, или как? Потому что очень смахивает на выкуп.

Слабый свет зажженного фонаря выявил, что нападающих трое. На головах они имели мешки с выжженными отверстиями. Один, настоящий великан, ростом в семь стоп,[37] не меньше, второй тоже был высокий, но худой, с длинными, как у обезьяны руками. Третий скрывался в темноте.

Задыхаясь от кляпа, отец Фелициан не питал никаких иллюзий. Шпионил он и доносил на многих людей, множество людей имело причины, чтобы напасть на него, похитить и отомстить. Ужасно, по-садистски, пропорционально причиненному в результате доносов вреду. Отец Фелициан отдавал себе отчет, что похитители сейчас начнут делать с ним разные ужасные вещи. Стоящий на обочине овин для молотьбы снопов, куда его затащили, превосходно подходил для этих целей.

У алтариста не было ни иллюзий, ни надежды. И никакого иного выхода, кроме как пойти на полный сумасшедший риск. Несмотря на связанные руки, он сорвался, как пружина, наклонил голову и, как бык, ринулся в сторону ворот.

Ясное дело, шансов у него не было. Один из похитителей железной рукой схватил его за ворот. Второй со всей силы заехал по крестцу. Чем-то твердым как железо. Удар был настолько силен, что отцу Фелициану отбило дыхание и отняло ноги, причем мгновенно и так неожиданно, что через секунду ему казалось, что он летит, поднимается в воздух. Он упал на глиняный пол, обмякший, как мешок с паклей.

Свет фонаря приближался. Оцепеневший алтарист сквозь слезы увидел третьего из нападающих. Тот не маскировался. Его лицо было обычным и никаким. Очень никаким.

В руке он держал длинную и толстую кожаную плеть. Плеть была явно тяжелая. И позванивала металлом. Отец Фелициан услышал звяканье, когда нападающий приблизил плеть к его лицу.

– То, чем ты минуту тому получил, – голос нападающего показался ему знакомым, – это двадцать золотых рейнских флоринов. Можешь получить этими деньгами еще пару раз. А можешь получить их в свою собственность. Выбирать тебе.

Рейневан знал «Золотую рыбку» с того времени, когда был на практике в лепрозории Одиннадцати тысяч дев. Почему находившаяся вблизи познаньского большака корчма была именно так названа, оставалось тайной владельца, точнее владельцев, потому что корчма, которая традициями восходила ко временам Генрика Пробуса, поменяла их много. Во всяком случае, рыбку, золотую или какую-либо другую, напрасно было бы искать на вывеске или в интерьере. Вывеской корчма не обладала вообще, главным же элементом интерьера было огромное чучело медведя. Медведь стоял в корчме, сколько помнили самые старшие завсегдатаи, с течением времени все больше уступая моли. Моль также стала причиной разгадки одной тайны: из-под поеденного ею меха в конце концов показались грубые швы, обнаруживая, что медведь является изделием искусственным, ловко сложенным из нескольких меньших медведей и других более-менее случайных элементов. Завсегдатаев этот факт, однако, не взволновал и не мешал им.

В этот вечер в «Золотой рыбке» также мало кто обращал внимание на медведя. Все внимание плотно забивших зал гостей было обращено на пиво и водку, а также, невзирая на пост, на жирное мясо. Последнее, печеное на углях, заполняло помещение приятным ароматом и непроглядным дымом.

– Я ищу… – Рейневан сдержал кашель, вытер слезящиеся глаза. – Я ищу человека по имени Гемпель. Грабис Гемпель. Знаю, что часто здесь бывает. А сегодня?

– Разве, – корчмарь посмотрел на него сквозь дым, – я сторож брату моему? Ищите, да обрящите.

Рейневан уже было намерился также угостить корчмаря какой-нибудь библейской сентенцией, но Ахиллес Чибулька покашливанием подсказал ему другое решение. Он вынул из мошны и показал трактирщику золотой флорин. Трактирщик уже больше Библию не цитировал. Движением головы он указал в угол заведения. За столом, поверхность которого заполняли бутыли и кувшины, сидели три достаточно легко одетые, скорее раздетые, девицы. И четверо мужчин.

Подойти они не успели. Рейневан почувствовал, как что-то припирает его к стойке. что-то большое. И вонючее. Как чучело этого заведения. Он с трудом обернулся.

– Новые люди, – промолвил, ужасно разя луком и плохо переваренным мясом, большой и косматый тип в вылезшей наполовину из штанов рубашке. – Новые люди здесь платят вступительное. Обычай такой. Потруси-ка кошельком, барин. И выставь нам, а то мы помираем от жажды.

Дружки косматого, в количестве трех человек, захохотали. Один брюхом пхнул Ахиллеса Чибульку. Этот для разнообразия вонял по-постному. Рыбой.

– Хозяин, – махнул Рейневан. – Пиво для этих господ. По бокалу.

– По бокалу? – прохрипел ему в лицо косматый. – По бокалу? Одранского рыбака обижаешь? Трудящего человека? Бочонок ставь, падло ты! Ты червяк! Ты мандавошка городская!

– Отойди, добрый человек, – слегка сожмурил глаза Рейневан. – Уйди. Оставь нас в покое.

– А то что?

– Не вводи во искушение.

– Чтоо-о-о?

– Я дал обет не бить людей во время поста.

Прошло какое-то время, пока до косматого дошло, пока он зарычал и размахнулся кулаком для удара. Рейневан был проворнее. Он схватил со стойки кувшин и разбил его о физиономию косматого, заливая его пивом и кровью. В то же мгновение, используя размах, он заехал другому верзиле ногой в промежность. Чибулька расквасил третьему нос предусмотрительно взятым в дорогу кастетом, четвертому забил кулак под ребра и повалил на колени. Косматый пытался встать, но Рейневан дал ему в лоб уцелевшей ручкой кувшина, а видя, что этого мало, добавил так, что в кулаке у него остались только крупицы глины и эмали. Он прижался спиной к стойке, вытащил стилет.

– Спрячь нож! – заорал трактирщик, подбегая с прислужниками. – Нож спрячь, обормот! И вон отсюда. Чтобы я вас здесь больше не видел, сволочи! Негодяи! Авантюристы! Ноги вашей чтобы здесь не было! Вон, говорю!

– Это они начали…

– Это постоянные посетители! А вы чужие! Приблуды. Убирайтесь отсюда! Raus! Raus,[38] говорю!

Их выпихнули, обзывая и толкая палками, в сени. А из сеней во двор.

Посетителям было развлечение, слезы выступали от потехи, тонко хихикали дамочки. Чучело медведя наблюдало за происходящимодним стеклянным глазом. Второй ему кто-то выдолбал.

Они не отошли далеко, только за угол конюшни. Услышав за собой тихие шаги, оба, как пружины повернулись. Рейневан со стилетом в руке.

– Спокойно, – поднял руку мужчина, которого они видели внутри, возле стола в углу, среди бутылей и девок. – Спокойно, без глупостей. Я Грабис Гемпель.

– По прозвищу Аллердингс?

– Allerdings.[39] В самом деле. – Мужчина выпрямился. Был высокий и худой, с длинными обезьяньими руками. – А вы по поручению каноника, как я догадываюсь. Но каноник говорил об одном. Кто из вас тот один?

– Я.

Аллердингс посмотрел на Рейневана, изучая.

– Ты очень неумно поступил, – сказал он, – приходя сюда и расспрашивая. Еще более глупой была эта авантюра. Сюда часто заглядывают сыщики, могли бы тебя запомнить. Хотя, по правде, физиономия у тебя… Такую трудно запомнить. Без обид.

– Без обид.

– Я возвращаюсь вовнутрь. – Аллердингс подвигал худыми плечами. – Кто-нибудь мог видеть, как я за вами выхожу, а меня запомнить легче. Увидимся завтра. На Милицкой, в винном погребке «Звон грешника». На терцию. А сейчас – с Богом. Убирайтесь отсюда.

Они встретились. Девятнадцатого февраля, в субботу перед воскресеньем Reminiscere.[40] На улице Милицкой, в погребке «Звон грешника», который в основном посещали подмастерья литейных заводов, сейчас, в пору терции, скорее пустом. С самого начала уклончиво объяснить, о чем речь, Аллердингс ему не позволил.

– Я знаю в подробностях, – прервал он, прежде чем Рейневан начал развивать суть дела, – что к чему. Подробности дал мне наш общий знакомый, каноник Беесс, до недавнего времени препозит в кафедральном капитуле. Делал он это, сознаюсь, с большой неохотой, решив сохранить себя и свои тайны. Однако он знал, что без этого я не смог бы подготовить акцию.

– Значит, ты в курсе, – понял Рейневан. – А акцию подготовил. Тогда перейдем к деталям. Время торопит.

– Что торопливо, – холодно прервал Аллердингс, – то дьяволово, как говорят поляки. Перед деталями стоит обмозговать более общую проблему. Которая может иметь на детали влияние. Причем принципиальное.

– И что это за проблема?

– Проблема в том, имеет ли запланированная акция вообще смысл.

Рейневан какое-то время молчал, забавляясь бокалом.

– Имеет ли акция смысл, – повторил наконец. – Как ты предлагаешь это установить? Будем голосовать?

– Рейневан, – не опустил взгляд Аллердингс. – Ты – гусит. Ты – предатель. В этом городе ты – ненавидимый враг, находишься в самом центре вражьего стана. Вызываешь отвращение как еретик, отступник от веры, на которого всего лишь четыре недели тому под звон колоколов в этом городе наложили анафему. Ты ловчий зверь, ягненок среди стаи волков, все за тобой следят и охотятся. Ибо тот, кто убьет тебя, получит славу, уважение, престиж, отпущение грехов, благодарность властей, денежное вознаграждение и успех с прекрасным полом. И в конце концов тебя затравят, парень. Не поможет тебе магия, которой ты маскируешься, на магию есть методы, если внимательно всмотреться, видно из-под камуфляжа твою настоящую морду. Узнав на улице, тебя разорвут в акте самосуда. Или возьму живьем и вздернут на эшафоте. Так оно будет, и каждый последующий день пребывания во Вроцлаве неумолимо этот момент приближает. А ты, вместо того, чтобы брать ноги в руки, хочешь предпринимать какие-то сумасшедшие действия. Скажи мне, положа руку на сердце, это имеет смысл?

– Имеет.

– Понимаю, – теперь пришла очередь помолчать немного Аллердингсу. – Все ясно. Для спасения попавшей в беду девушки идем на любой риск. На любое сумасшествие. Даже на такое, которое ничего не даст.

– Не даст?

– Следя за личностью, ставшей нашей целью, я ее немного исследовал. Ее характер. И скажу тебе, что думаю: ничего ты не получишь. Этот тип или тебя предаст и выдаст, или обманет и подставит, пошлет на поиски этой твоей Ютты куда-то за воображаемые горы.

– Наше дело, – не опустил взгляд Рейневан, – устроить так, чтобы он боялся так поступить.

– Это выполнимо, – улыбнулся Аллердингс, впервые с момента начала разговора. – Ладно, что я должен был тебе сказать, я сказал, сейчас и правда время перейти к деталям. Не тратя времени. Опираясь на неоценимые указания каноника Беесса, я узнал то, что надо. Знаю где, знаю когда, знаю как. Знаю также, что не обойтись нам без помощи. Нам впрямь нужен третий. Причем не твой аптекарь, поскольку то, за что мы беремся, – дело не для аптекарей. С минуты на минуту появится здесь некий Ясё Кминек. Ты сам говорил: надо устроить так, чтобы наш клиент боялся. А Ясё Кминек – это выдающийся специалист. Истинный виртуоз в выбивании зубов.

– Так зачем, – поднял брови Рейневан, – было всё это предварительное красноречие? Коль ты знал, что я и так не отступлюсь? Иначе не ангажировал бы никаких виртуозов.

– Поговорить я считал своим долгом. А предвидеть я умею.

Ясё Кминек оказался огромным, семи с гаком стоп ростом детиной, настоящим великаном. Великан поздоровался, выпил пива, рыгнул. Что есть сил он старался произвести впечатление полного простака. Выдавала, однако, его манера говорить. И интеллигентный огонек в его глазах, когда он слушал.

– Будем работать около Святого Маврикия, – подытожил он. – Речь идет о валлоне? Не очень охотно ссорюсь с чародеями.

– Не поссоришься.

– Работа мокрая?

– Скорее нет. Самое большое – надо будет кое-кого побить.

– Тяжело? С продолжительными последствиями?

– Не исключено.

– Ясно. Моя ставка – четверть гривны серебром. Или эквивалент в произвольной валюте. Годится?

– Годится.

– Когда работа? Я – человек трудящий.

– Мы знаем. Еще ты – виртуоз.

– Я работаю в пекарне, – выразительно подчеркнул Ясё Кминек. – Мне придется на это время взять отгул. Потому и спрашиваю: когда?

– Через три дня, – сказал Аллердингс. – Во вторник. Будет полнолуние. Наш клиент предпочитает вторники и светлые ночи.

Прислоненный спиною к столбу отец Фелициан вздыхал, охал и стонал. Ощущение ног постепенно возвращалось к нему, одеревенение заменяла нарастающая боль. Боль настолько острая, что мешала сосредоточиться. Он с трудом связывал и понимал, что ему говорят. Стоящий над ним нападающий, у которого лицо было до отвращения обычным, в связи с этим был вынужден повторять. Было видно, что его это злит.

– Инквизиция, – сипел он – посадила в заключение и тайно содержит девушку. Панну Ютту Апольдовну. Ты должен узнать, где ее содержат.

– Добрый господин, – захныкал отец Фелициан. – Как же с этим справиться? Я же червь ничтожный… Ничего не значу… А что у епископа служу? Да кто я у епископа? Слуга, бедный холоп… А то, о чем вы речь ведете, господа, не епископа это дело, но самой Святой Курии… Куда мне до Курии, куда до их дел тайных. Что я о том знать могу?

– Знать можешь, – прошипел нападающий, – столько, сколько подслушаешь, подсмотришь и вынюхаешь. А то, что ты мастер в этой специальности, ни для кого не секрет. Мало кто может сравниться с тобой в подслушивании, подглядывании и вынюхивании.

– Да кто я такой? Я слуга… Я никто! Вы меня с кем-то перепутали…

– Не перепутали. Ты Ганес Гвиздек, прозванный Вошкой. Ныне отец Фелициан, ставший благодаря епископу алтаристом в двух церквях сразу, в Святой Эльжбеты и Святого Михаила. В награду за шпионство и доносы. Правда, отец исповедник? Ты доносил канонику Беессу, потом доносил на Беесса. Теперь доносишь на Тильмана, на Лихтенберга, на других. Епископ обещает тебе за доносы дальнейшую карьеру, повышение в иерархии, дальнейшие лакомые пребенды. Как думаешь, сдержит епископ обещания? Когда узнает о тебе правду? То, что ты трахаешься с валлонками, причем в пост, епископ, пожалуй, тебе простит. Но что он сделает, когда узнает, что на него, епископа, ты тоже доносишь, с не меньшим усердием? Инквизитору Гжегожу Гейнче?

Отец Фелициан громко сглотнул слюну. Долго ничего не говорил.

– То, что вы хотите знать, – пробормотал он наконец, – это тайное дело Инквизиции. Касающееся ереси. Большая тайна…

– Большие тайны, – нападающий явно терял терпение, – тоже можно разнюхать. – А чем больше тайна, тем больше награда. Посмотри, здесь двенадцать рейнских. Даю тебе их, они твои, когда отпущу тебя, можешь их себе взять. Без всяких обязательств. Однако, если добудешь информацию, если она меня удовлетворит, получишь еще пять раз столько же. Сто флоринов, Гвиздек. Это в пять раз больше, чем пребенды, которые ты имеешь ежегодно с обоих твоих алтарей. Так что подумай, покалькулируй. Может, все-таки, стоит поднатужиться.

Отец Фелициан сглотнул слюну во второй раз, а глаза его по-лисьи сверкнули. Нападающий с обычной внешностью наклонился над ним, посветил в лицо фонарем.

– Но знай, – процедил он, – что если бы ты меня предал… Если бы ты меня выдал, если бы меня схватили… Если бы со мной что-то недоброе случилось, если б я заболел, отравился кушаньем, удавился бы костью, утонул в миске либо попал под телегу… Тогда, исповедник, можешь быть уверенным, надежные доказательства попадут к людям, которым ты навредил. Которым все еще пытаешься вредить. Среди них, в частности, к Яну Снешхевичу, епископскому викарию. Викарий – человек рьяный, ты об этом хорошо знаешь. Если узнает кое-что… Выловят тебя из Одры, Гвиздек. Не пройдет и трех дней, как выловят твой распухший труп на Сокольницком пруду. Ты ведь это понимаешь, правда?

Отец Фелициан понимал. Он сжался и торопливо покивал головой.

– Чтоб раздобыть информацию имеешь десять дней. Это крайний срок.

– Я постараюсь… Если удастся…

– Лучше, чтобы удалось. Для тебя лучше. Ясно? А сейчас свободен, можешь идти. Ага, Гвиздек…

– Да, господин?

– Не шляйся по ночам. Я рассчитываю на тебя, жаль было бы, если бы тебе где-то тут перерезали горло.

В окне дома Отто Беесса на Швейной по-прежнему не было желтой занавески. Впрочем, Рейневан не надеялся ее там увидеть. Не за этим он сюда пришел. Просто Швейная была у них на пути.

– Ты знаешь, куда уехал каноник? К себе, в Рогов?

– Allerdings, – подвердил Аллердингс. – Не исключаю, что надолго. Во Вроцлаве создалась неприятная для него атмосфера.

– Отчасти из-за меня.

– Может это заденет твою гордость, – Аллердингс посмотрел на него через плечо, – но я скажу тебе: слишком себе льстишь. Если ты и был предлогом, то одним из множества. И не самым важным. Епископ Конрад уже давно косо смотрел на каноника Отто, все искал оказии, чтобы насолить ему. Наконец, представь себе, порылся в генеалогии и признал каноника поляком. Никакой это на Беесс, объявил он, но Бес. Самый обыкновенный в мире польский Бес. А польским Бесам не место во Вроцлавском епископстве. Размечтался польский Бес о прелатуре в соборе? Так пускай себе валит в Кнежин или Краков, там тоже есть кафедральные соборы.

– Соборы, если быть точным, в Польше есть еще в Познани, Влоцлавеке, Плоцке, и Львове. А Бесы, тоже для точности, не являются поляками. Их род происходит из Хорватии.

– Хорватия, Польша, Чехия, Сербия или какая-нибудь другая Молдавия, – надул губы Аллердингс, – то для епископа один пес, один Бес и один черт. Все это славянские нации. Враги. Плохо к нам, истинным немцам, настроенные.

– Ха-ха, очень смешно. Но так оно и есть. А знаешь в чем парадокс?

– Не знаю.

– А в том, что вредя канонику, епископ вредит сам себе. Отто Беесс во Вроцлавском капитуле был практически один, кто постоянно поддерживал епископа в вопросе неограниченной власти папы; остальные прелаты и каноники всё более открыто заявляют о совещательности. Епископ своими интригами лишается сторонников, это может для него плохо кончиться. Собор в Базеле всё ближе. Много изменений может этот собор принести… Ты меня слышишь? Что ты там делаешь?

– Сапог чищу. В дерьмо наступил.

С весны 1428 года Вроцлав был островом в море войны, оазисом в пустыне военного разрушения. Хоть и огражденная от мира руслами Олавы и Одры, хоть и оберегаемая мощными стенами, силезская метрополия была далека от того, чтобы купаться в благостной роскоши безопасности и уверенности в завтрашнем дне. Вроцлав слишком хорошо помнил прошлую весну. Память была живой и настолько реальной, почти ощущаемой на ощупь. Жило в ней зарево пылающего Бжега, Ричина, Собутки, Гнехович, Сьроды и удаленных почти на две мили Кантов. Вроцлав помнил начало мая, когда с городских стен смотрел на армию Прокопа Голого глазами, слезящимися от дыма сжигаемых Жерников и Мухобора. И не прошло еще шесть недель, как с юга шли вниз по Одре Сиротки, как все колокола метрополии в ужасе объявляли об их подходе к Олаве на расстояние не более одного дня пути.

Вроцлав был островом в океане войны, оазисом в пустыне пепла и пожарищ. Земли на юг от Вроцлава стали необитаемым пепелищем. За стенами Вроцлава, которые в мирное время давали приют пятнадцати тысячам человек, сейчас искало убежище почти еще столько же. Вроцлав сжимался, существовал в тесноте. В атмосфере неуверенности и опасности. В ауре парализуещего страха. И повсеместного доносительства.

Виноваты были все: епископ, прелаты, Инквизиция, городская власть, рыцари, купцы. Все. Те, кому безопасность города была по-настоящему нужна. Те, которые видели гуситсткого шпиона за каждым углом и с ужасом вспоминали прошлый год: открытые предательством ворота Франкенштейна и Рихбаха, добытый коварством замок на Сленжи, заговоры в Свиднице, диверсии в Клодзке. Те, которые считали, что облава на шпионов выгонит настоящих и фактических шпионов из укрытий. И те, которые ни в каких шпионов не верили, но которым психоз страха был очень на руку. Все поощряли доносительство, усиливая страх и всеобщий перепуг, приводя к тому, что паника возвращалась рикошетом ненависти и преследований. Ведь предатели, чародеи и гуситы могли прятаться везде, за каждым углом, в каждом закоулке, в любой одежде. Подозревался каждый: соседка, так как не одолжила сито, торговец, так как дал сдачу обрезанным скойцем, столяр, так как говорил всякие гадости о пробоще,[41] сам пробощ, так как пил, и швец, так как не пил. На то, чтобы на него донесли, несомненно заслуживал кафедральный учитель, магистр Шильдер, так как на стенах крутился возле бомбарды. Доноса был достоин вне всякого сомнения советник Шеурлейн, так как во время воскресной мессы ужасно пёрднул в костеле. Под подозрением был городской писарь паныч Альбрехт Струбич, так как хоть и болел, но выздоровел. Под подозрением был Ганс Плихта, городской стражник, так как достаточно было посмореть на его рожу, чтобы стало ясно: пьяница, бабник, взяточник и вообще продажный человек.

Под подозрением был жонглер-веселун, так как устраивал игры и хохмы, подозревался плотник Козубер, так как над этими хохмами смеялся. Подозревалась панна Ядвига Банчувна, так как завивала волосы и носила красные башмачки. Пан Гюнтероде, так как произносил имя всуе. Вызывал подозрение кожевник, так как вонял. И нищий, так как вонял еще сильнее. И еврей. Поскольку был евреем. А все, что плохое, – это ж от евреев.

Доносов и наушничества становилось все больше, конъюнктура подпитывала сама себя, разрастаясь, как снежный ком. Скоро дошло до того, что самыми подозреваемыми становились те, на кого никто не донес. Так что, зная об этом, некоторые доносили сами на себя. И на ближайших родственников.

Было бы странно, если бы в этом море доносов не нашлось хотя бы одного доноса на Рейневана.

Но нашелся. И не один.

Его сцапали на Соляной площади, которую он пересекал, лавируя между лавочками, по дороге на завтрак. Он завтракал «Под головою мавра» ежедневно. Регулярно. Слишком регулярно.

Его сцапали, выкрутили руки, приперли к ларьку. Их было шестеро.

– Рейнмар Беляу, – сказал бесстрастно главарь, потирая плоский и отвратительно обезображенный болезнью нос. – Ты арестован. Не оказывай сопротивления.

Он не оказывал. Потому что не мог. В голове у него мутилось, от неожиданности был как во сне, не слишком понимал в чем речь.

«Ютта, – думал он лихорадочно и беспорядочно. – Ютта. Алтарист Фелициан выследил место заключения Ютты. Но как я свяжусь с алтаристом? Если буду сам в заключении? Или мертвым?»

Вокруг уже собиралась и увеличивалась толпа.

– Ну-ка, – махнул тот, что с обезображенным носом. – Вяжите пташку. Наложите ему путы.

– Наложите, наложите! – Сквозь столпотворение продирался седой верзила в кожаном кафтане и с мечом, в компании с несколькими вооруженными. – А когда наложите, отходите. Потому что он наш. Мы его уже пару дней выслеживаем. Вы поспешили, ну да ладно. Но сейчас выдайте его нам. Наши права выше.

– Как выше? – Нос подбоченился. – В чем выше? Это вам не Тумский остров, это Вроцлав. А во Вроцлаве нет ничего выше городского совета. Во Вроцлаве совет управляет. Я узника по распоряжению господ совета арестовал и доставляю в ратушу. Вы правы, что я поспешил. А вы опоздали. Это ваше упущение, раньше надо было вставать. Кто первый встал, тот первый взял. Так что подите вон, господин фон Гунт. Не препятствуйте службе.

– Во Вроцлаве правит епископ, – парировал Кучера фон Гунт. – Наместник короля Зигмунта, господина твоего, ублюдок, и всего твоего совета. А я здесь представляю особу епископа, так что смотри, ратушный прихлебатель, с кем разговариваешь. Кого вон посылаешь. У меня приказ доставить арестанта в усадьбу епископа…

– А я в ратушу!

– Это дело церковное, – повторил гневно Кучера, – хуя вашей ратуше. А ну-ка расступись!

– Сам расступись!

Кучера фон Гунт прорычал, засопел, положил руку на меч. В это мгновение из все более напирающей и гудящей толпы выскочила, скорее даже выстрелила, мелкая фигура в буром халате. Прежде чем кто-либо сумел отреагировать, фигура с разгона бросилась на Рейневана, вырвала его из объятий прислужников и свалила с ног, прижимая к земле. Ошарашенный Рейневан смотрел прямо в лицо фигуры. С обыкновенного носа и обыкновенных губ текла кровь. И какие-то мерзкие клейкие выделения.

– Я их обплюю, – прошептала ему фигура мягким женским альтом. – А ты беги…

Ратушные служащие и люди фон Гунта стащили женщину с Рейневана, дергая, тормоша и тряся как куклу. Женщина вдруг обвисла у них на руках, закатила глаза. Спазматически раскашлялась, подавилась, захрипела. И неожиданно харкнула, плюнула и сморкнулась. Очень обильно и чрезвычайно широко. Кровь и слизистая клейковина густо испещрила лица и одежду окружающих.

– Пресвятая Мария! – завопил кто-то в толчее. – Это же зараза! Мор! Мор!

Повторять нужды не было. Все знали, что такое mors nigra, Черная Смерть, все знали как следует бороться с Черной Смертью. Принцип был простой, правило было одно и гласило: fuge, беги. Все – торговцы, прохожие, служащие, военизированный отряд епископа, Нос, фон Гунт – бросились панически бежать, сбивая и топча друг друга. Соляная площадь опустела за одну секунду.

Остался лишь Рейневан. Медик. Склонившись на коленях над зараженной. Он пытался разжать ей губы, облегчить, удалить блокирующие горло слизь и сгустки. «От этого нет никаких заклятий, никаких чар, никакого амулета. Никакая магия не лечит и не предохраняет от заражения лёгочной формой чумы… Ведь это же легочная форма, без сомнения, проявления классические, хотя… У неё нет лихорадки… Холодный лоб… И тело… Груди… Возможно ли это? что-то здесь не так…

Женщина с обычным лицом отодвинула его руку.

– Вместо того, чтобы меня лапать, – промолвила она спокойно и выразительно, – ты бы бежал, глупышка несчастный. Быстро. Прежде, чем они спохватятся, что это был розыгрыш.

Он не заставлял повторять два раза.

* * *

Если бы он решился удирать из Вроцлава как был, пешком, в одном тонком кафтане на плечах, ему бы это удалось. В городе переполох и сумятица, побег имел вполне порядочные шансы на успех. Но Рейневану было жаль своего добра и полученного в подарок от Дзержки де Вирсинг гнедого иноходца. Он оказался неспособным к тому, чтобы не моргнув глазом без малейшего сожаления бросить материальные блага. Короче говоря, погубил его материализм. Как и многих до него. Сцапали его в конюшне. Набросились в тот момент, когда он седлал коня. О сопротивлении не могло быть и речи. Было их слишком много, с таким же успехом можно было пытаться победить сторукого Бриарея.[42] В легко предвиденном финале у Рейневана был мешок на голове и путы на руках и ногах. Потом его подняли и словно куль бросили на телегу. И привалили чем-то мягким и тяжелым, наверное тряпьем.

Щелкнул кнут, скрипнули оси, воз подскочил и покатился по вымощенной булыжником улице. Приваленный кучей тряпья Рейневан ругался и кусал себе локти.

Начиналась путешествие в неизвестное.

Глава третья,

в которой подтверждается поговорка и получается, что мир, действительно, тесен – ибо на каждом шагу Рейневан натыкается на знакомых.

Телега, на которой его везли, подпрыгивала и качалась на выбоинах, скрипя при этом так, словно вот-вот развалится. Рейневан, который сначала придавившую его и едва позволяющую дышать кучу тряпок и колючей рогожи воспринимал как пытку и вовсю материл тех, кто это сделал, очень быстро поменял мнение. Будучи обездвиженным под кучей, он не бился о борта бешено мчащего экипажа, чувствовал и слышал грохот других предметов, наверное бочек и лесниц, которые беспорядочно летали внутри, то и дело перекачиваясь через него. Езда, впрочем, была такая, что даже в коконе тряпья зубы на выбоинах щелкали и звенели.

Сколько длилась эта дикая гонка оценить было трудно. В любом случае долго.

Его вытащили из-под тряпок, не церемонясь, бросили с воза на землю. Или скорее в болото, потому что одежда мгновенно начала промокать. Почти в то же мгновение его также бесцеремонно подняли, рывком сорвали с головы мешок. От толчка он ударился спиной о колесо.

Они были в овраге, на склонах еще белел снег. Однако в воздухе уже пахло весной.

– Невредим? – спросил кто-то. – Цел?

– Да видно же, что цел. Ведь на собственных ногах стоит. Давайте грошики, как договаривались.

Люди, которые его окружали, были разными. С первого взгляда их можно было разделить на две группы, даже две категории. Одних сразу можно было квалифицировать как городских преступников и потрошителей карманов, повес из банд и шаек, которые сильно терроризировали вроцлавскую окраину. Именно они, вне всякого сомнения, схватили его в конюшне и вывезли из города на телеге. С тем, чтобы сейчас передать его другим. Тоже бандитам, но как бы другого класса. Наемникам.

На дальнейший анализ не хватило времени. Его схватили, усадили на коня, привязали запястья к луке седла, дополнительно связав плечи дважды протянутой под мышками веревкой. Концы веревки взяли два всадника, один справа, второй слева. Другие плотно их окружили. Кони фыркали и топали. кто-то толкнул его в спину чем-то твердым.

– Трогаем, – услышал он. – Только без глупостей. А то получишь по морде.

Голос показался ему знакомым.

Они обходили города и селения дугой, однако не настолько широкой, чтобы Рейневан не смог сориентироваться на местности. Он знал ее настолько хорошо, что узнал колокольню церкви Святого Флориана в епископском Вьянзове. То есть везли его ниским трактом прямо на юг. Не похоже, чтобы Ниса была целью поездки, относительно дальнейшего маршрута возможностей было предостаточно: из Нисы выходило в разных направлениях пять дорог, не считая той, по которой они ехали.

– Куда вы меня везете?

– Закрой рот.

За Нисой остановились, чтобы переночевать. А Рейневан узнал знакомого.

* * *

– Пашко? Пашко Рымбаба?

Наемник, который принес ему хлеб и воду, замер. Наклонился. Сгреб светлые волосы со лба и глаз. И открыл рот.

– Клянусь честью, – вздохнул он. – Рейнмар? Это ты? Ха! То-то мне твоя рожа показалась знакомой… Но ты изменился, изменился… Узнать трудно…

– В чьих я руках? Куда вы меня везете?

– Говорить запрещено. – Пашко Рымбаба выпрямился, его голос стал жестче. – Так что не спрашивай. Как есть, так есть.

– Вижу, – Рейневан откусил хлеб, – как есть. когда-то ты был рыцарем, а сейчас кажешься мне кнехтом.[43] Которому приказывают и запрещают. И даже знаю, почему такая перемена. Я еще удивляюсь, что ты остался в Силезии. Говорили, что убежали все: Вейрах, Виттрам, Тресков, вся твоя старая comitiva. Что уносили вы ноги за тридевять земель. Потому что горела у вас под ногами земля силезская.

– Ну да… – Пашко всматривался в темноту, наспокойно бросил взгляд в сторону костра, возле которого другие наемники всё свое внимание посвятили исключительно бутылке. – Ну да, вроде бы горела. Разбежалась компания… Я тоже было намылился прочь бежать… Но тут, видишь ли, случилась оказия служить у господина Унгерата. Господин Унгерат – богатей, никого из своих в обиду не даст, ничего не страшно. Вот я и остался. Что – плохо мне в Силезии, что ли?

– Что этот богатей хочет от меня. Что я ему сделал?

– Говорить запрещено.

– Только одна вещь, – понизил голос Рейневан. – Одно слово. Одно имя. Я должен знать, кто меня во Вроцлаве выдал. Не обо мне ведь речь, в конце концов. Ты помнишь ту панну, Пашко? Похищенную на Бодаке как Биберштайновна? Ту, с которой я тогда убежал? Люблю я ее, всем сердцем люблю. А от информации, которую я прошу, зависит ее судьба. Ее жизнь. Кто меня предал, Пашко?

– Запрещено говорить. А даже если б и нет, то я этого и так не знаю.

– Но знает тот, кто вами командует. Я прав?

– Конечно же! – надулся Рымбаба. – Господин Эбервин фон Кранц голову не для красоты носит. Ему положено знать.

– Расспроси его, Пашко. Выведай…

– Нет. Запретили.

– Пашко!.. Не подоспел ли я к тебе с помощью, тогда, под Лютомией? Уже тебя гемайны[44] взяли на штыки, помнишь? Закололи бы тебя, как зверя, если бы не я и Самсон. За тобой долг. Рыцарь ты или нет. Не пристало рыцарю о таких долгах забывать.

Пашко Рымбаба думал долго. И так интенсивно, что аж вспотел. Наконец просветлел, вытер брови.

– Спас ты меня тогда, – согласился он, выпрямляясь. – Но потом на Бодаке коварно дал мне пинка в бок. А эта твоя любимая девушка дала мне по яйцам и спустила с лестницы. У меня после этого еще долго голова болела. Так что мы квиты. Ничего я тебе не должен.

– Пашко…

– Покушал? Ну, давай руки. Я опять связать тебя должен.

– Ты не мог бы чуть посвободней?

– Нет. Запрещено.

Дальше в дорогу вышли на рассвете, во мгле, в которой Рейневан утратил ориентацию. Ему казалось, что они едут в направлении Прудника, глубчицким трактом, но уверенности не было.

* * *

На опушке голой рощи их ждало трое всадников. И добротный закрытый фургон, запряженный четверкой лохматых коней. Предназначение фургона было более, чем очевидно, поэтому Рейневан вовсе не удивился, когда его туда впихнули, а дверцу заперли. Эта перемена его даже некоторым образом порадовала. Он оставался узником, но, по крайней, мере руки ему развязали.

Застучали копыта, фургон дернулся, тронулся с грохотанием и скрипом осей. Внутри света было столько, сколько пропускали маленькие зарешеченные окошка, то есть немного. Однако достаточно, чтобы заметить лежащего на досках человека, накрытого то ли попоной, то ли плащом.

– Слава Иисусу, брат, – заговорил Рейневан. – Ты кто?

Лежащий не отвечал. Бессознательный стон, который он выдал, нельзя было считать ответом. Рейневан потянул носом, понюхал. Приблизился, пощупал лоб. Горячий, как печка. Чувствуя, как ему самому наоборот делается холодно от страха, он стянул с лежащего попону, просунул руку под мокрую от пота одежду, надавил на живот, ощупал шею, подмышки и пах. В бледном свете Рейневан высматривал следы крови, гноя, сыпи. Больной позволял все, лежа без движения и постанывая.

– На твое счастье и на мое счастье, – пробормотал наконец Рейневан, усаживаясь, – это не чума. И не оспа. Кажется.

– Adsumus…

– Что? – Рейеневан аж подпрыгнул. – Что ты сказал?

– Adsumus…– пробормотал больной. – Adsumus peccati quidem immanitate detenti… Sed in nomine tuo specialiter congregate…[45]

«Это только молитва, – убеждал сам себя Рейневан. – Исключительно случайное совпадение…»

Он наклонился. От больного шел жар горячки и резкий запах пота. Рейневан положил ему руки на виски и начал медленно проговаривать целительные заклинания и заговоры.

– Veni ad nos – застонал пациент. – Et esto nobiscum et dignare illabi cordibus nostris… Adsumus… Adsumus…[46]

Рейневан бормотал заклинания. Больной со свистом выдохнул.

– Ex lux perpetua, – сказал он вполне выразительно, – luceat eis.

Фургон тарахтел и скрипел. Больной бредил, его лихорадило.

Рейневана разбудил грохот засова и скрип открываемой дверцы, привел в чувство холодный свежий воздух, вместе со светом ворвавшийся внутрь. Он зажмурился. В фургон впихнули очередных пассажиров. Троих. Первый, плечистый усач в рыцарском вамсе, рефлекторно шарахнулся при виде лежащего больного.

– Не надо бояться, – успокоил Рейневан. – Это не заразное. Горячка, ничего больше.

– Влезать во внутрь! – поторопил один из наемников. – Живо, живо! Может помочь?

Дверцы фургона захлопнулись, внутри снова воцарилась тьма. Однако света хватило, чтобы Рейневан удостоверился в том, что знает, по крайней мере, двоих из тройки новых заключенных, плечом к плечу усаженных напротив. Он уже видел их лица.

– Раз уж породнила нас лихая година, – опередил осторожным и полным колебания голосом усач, – то давайте познакомимся. Я – Ян Куропатва из Ланьцухова, miles polonus…[47]

– Герба Шренява, – решился закончить по-польски Рейневан, – если не ошибаюсь. Мы встречались в Праге…

– А чтоб меня! – Подозрительно нахмуренное и озлобленное лицо поляка просветлело. – Рейневан, эскулап пражский! Сразу мне ваша милость знакомой показалась… Вот влипли мы все, зараза…

– Adsumus…– застонал громко больной, качая головой. – Adsum…

– Коль уж о заразе речь, – отозвался с тревогой в голосе второй из поляков, показывая на лежащего. – Он часом…

– Достопочтенный Рейневан – доктор, – объяснил Куропатва. – В болезнях разбирается. Коль говорит, что это не заразное, то надобно ему верить, Якуб. Извольте, пан Рейневан: вот это добрый шляхтич Якуб Надобный из Рогова. А вот там…

– Мы знакомы, – прервал третий мужчина с сильно очерченной, слегка будто кривой челюстью. – Клеменс Кохловский из Велюни, помните? Имели удовольствие. В Тошеке это было, осенью прошлого года. О делах рассуждали.

Рейневан подтвердил, но только кивком головы. Он не был уверен в том, как глубоко можно вдаваться в подробности, и можно ли вдаваться вообще. Новые пассажиры были, конечно же, временными сотоварищами по несчастью, но это вовсе не означало, что они должны были знать специфику и детали проворачиваемых через Кохловского дел. Которые состояли в продаже гуситам коней, оружия, пороха и пуль.

– Нас всех троих схватили вместе, в один день, – развеял его сомнения Ян Куропатва. – На краковском тракте, между Бельском и Скочовом. Мы шли цугом, везли… Догадываетесь, что везли. Знаете ведь, что этим трактом возится.

Рейневан знал. Все знали. Краковский тракт, проходящий через Чехию и Моравские ворота и соединяющий Польское Королевство с Чешским, был одним из немногих торговых путей, не попавших в блокаду осажденной гуситской Чехии. По этому пути товары из Польши шли в Чехию практически непрерывно и беспрепятственно, происходило это благодаря договору, принятому между моравской каликстинской шляхтой и влиятельными католиками. Моравские гуситы не совершали грабительских нападений на земли католиков, а те, в свою очередь, закрывали глаза на идущие через Цешин обозы и цуги. Договор был неформальным, а равновесие шатким, временами какой-нибудь инцидент ее нарушал. Как было видно.

– Схватили нас, – продолжал miles polonus, – ратиборцы из Пщины, наемная дружина этой волчицы Елены, вдовы князя Яна. Пщина – это ее, то есть собственно Елены, вдовий удел, ведьма проклятая, как удельная княгиня на Пщине сидит и ведет себя все наглее.

– К тому же незаконно, сучка такая, – проворчал сердито Кохловский. – Потому что не на своей земле, а на Цешинской. Это беззаконие!

Рейневан знал, в чем дело. Используемая купцами брешь в блокаде существовала также благодаря умелой политике цешинского князя Болеслава, который защищал свое княжество тем, что с гуситами не ссорился и их грузы не трогал. Совсем другую политику проводили вдова князя Елена, имевшая резиденцию в Пщине, и ее сын, князь ратиборский Миколай. Те не пропустили ни единого случая, чтобы насолить торгующим с гуситами, хотя бы и в чужих владениях.

– Уже немало наших, – продолжал Куропатва, – сгнило в пщинских подвалах или подставило голову под топор. Я думал, когда нас взяли, что нам тоже на эшафоте конец выписан. Уже вверяли душу Богу. Я, пан Якуб и пан Клеменс… Но в темнице торчали мы не больше недели. Повезли нас в Ратибор, выдали тем другим, пес знает, кто они такие… А сейчас посадили в эту будку и везут. Куда, зачем, кто, кому служат, пёс их знает.

– Зачем – это известно, – понуро отозвался Якуб Надобный из Рогова. – На казнь, само собой.

– Фамилия Унгерат, – спросил Рейневан, – что-то вам говорит?

– Нет. А должна?

Рейневан рассказал о своем задержании, о пути, которым проехал в течение трех дней. О том, что эскорт вероятнее всего служит Унгерату, богатому вроцлавскому патрицию. Куропатва, Надобный и Кохловский начали напрягать мозги. Без особых результатов. Так и оставались бы в растерянности и неуверенности в своей судьбе, если бы не новый пассажир фургона, которого подселили им в тот же день.

Новый пассажир был молодой, светловолосый, потрепанный, как пугало на огороде. А также веселый и радостный, что просто изумляло, учитывая обстоятельства.

– Разрешите представиться, – засмеялся он, усевшись. – Я Глас из Либочан, настоящий чех, сотник из Табора. Пленник. Временно, ха-ха! Доля военного, хе-хе!

Несколько дней тому, рассказывал Глас из Либочан, настоящий чех, делая время от времени паузы на приступы громкой и беспричинной веселости, господин Гинек Крушина из Лихтенбурга напал на градецкий край. Раньше господин Гинек был верным защитником Чаши, но изменил, перешел на сторону католиков и сейчас угнетает добрых чехов набегами. Рейд на Градецко не закончился для него наилучшим образом, его дружину разбили, рассеяли и вынудили бежать. Но Гласа из Либочан пан Крушина сумел захватить в плен.

– Такова доля военного, ха-ха, – засмеялся добрый чех. – Но солому у пана Крушины в подвале я не грел! Выкупили меня, сюда доставили. А сейчас, как я подслушал, куда-то под Фриштат повезут.

– Зачем под Фриштат? И кто вас выкупил?

– Ха-ха! Дык собственно тот, кто и вас. Тот, кто нас везет сейчас.

– Кто именно?

– Гебхарт Унгерат. Сын Каспера Унгерата… Неужто не знали? Да я вижу, что должен вам кое-что прояснить!

Каспер Унгерат, прояснил таборит, это вроцлавский купец, богат просто до непристойности, в своих барских замашках так самонадеян и горделив, что в Гнеговицах под Вроцлавом бург себе купил и в этом бурге как шляхтич себе сидит, уже ему как бы и шляхетство светит, уже и о гербе помышляет, ха-ха. В рамках этих замыслов сыновей своих, Гебхарда и Гильберта, в войске епископа армигерами пристроил. В какой-то пограничной рубке поймали Гильберта табориты из Одр. Быстро узнав, какая золотая наседка попала им в руки, и какие золотые яйца снести может, запросили за пленника ровнехонько пятьсот коп[48] денежек выкупа.

– Вот это сумма, ха-ха, не фунт изюма. Теперь понимаете, в чем дело? Унгерат, старый скряга, договорился, хочет уладить дело по безналичному расчету. За свободу Гильберта получат свободу пленные чехи, утраквисты, захваченные силезцами. У Унгерата есть знакомства, связи, должники. Быстренько обеспечил себе пленников. То есть, нас, ха-ха. Выходит, ха-ха, что мы, учитывая и этого полумертвого, идем по каких-то восемьдесят коп per capita,[49] хе-хе, в общем балансе. Я сказал бы, что в среднем цена неплохая. Разве что кто-то из господ ценит себя дороже.

Никто не отозвался. Глас из Либочан звонко засмеялся.

– На обмен нас везут, господа. Так что выше голову, ха-ха, недолго быть нашей неволе, недолго!

Теснота и духота внутри фургона стали причиной того, что на узников напала сонливость, спали почти беспрерывно. Рейневан, когда не спал, размышлял.

Кто его предал во Вроцлаве?

Исключая обыкновенную случайность, а в сложившейся ситуации случайности надо исключать, возможностей оставалось немного. Люди со временем меняются. Ахиллес Чибулька мог покуситься на спрятанные под полом аптеки золотые монеты, желание овладеть ими могло стать непреодолимым искушением. Что же тогда говорить об Аллердингсе, которого Рейневан вообще не знал, а имел полное основание считать его наемным подлецом?

Однако, главным подозреваемым оставался, естественно патер Фелициан, Ганис Гвиздек, прозванный Вошкой, для которого ложь, предательство и мошенничество, были, казалось, второй натурой. Аллердингс предупреждал об этом Рейневана, но тот пренебрег предупреждениями и недобрыми предсказаниями. Omnis[50] ксендз avaritia,[51] ссылался он на распространенную поговорку, Фелициан не предаст из-за своей жадности, потому что если бы предал, то сто флоринов ушли бы у него из-под носа. Аллердингса это не убедило.

«Аллердингс мог быть прав, – в отчаянии думал Рейневан. – Собственную шкуру отец Фелициан мог ценить выше ста флоринов, мог предать из-за страха за шкуру. Мог предать, чтобы снискать чью-то милость и получить в будущем большую выгоду. Да, многое указывало на то, что предателем был именно отец Фелициан. А коль так…

«А коль так, – в отчаянии думал Рейневан, – то весь искусный вроцлавский план ни к чему. Шансы быстро разыскать Ютту пропали, надежды развеялись. Опять неизвестно, что делать, с чего начинать. Опять тупик. Опять исходная точка».

«Если вообще будет какой-то выход, – думал Рейневан. – Весельчак Глас может ошибаться. Может, нас вообще не обменяют? Может быть так, как в замке Троски, – утраквистов покупают, чтобы их потом замучить на эшафоте с целью поднятия духа местного населения».

А на то, что спасет его таинственная призрачная дама, в этот раз рассчитывать трудно.

Больной перестал стонать и бредить. Лежал спокойно и наверное даже чувствовал себя лучше. При свидетелях Рейневаен уже не осмелился использовать магию, так что выздоровление следовало приписать естественным факторам.

– Вылезайте! Давай, давай! Быстро! С воза!

Солнце резануло по глазам, глоток холодного воздуха едва не лишил его сознания. Чтобы удержаться на размягченных как желе ногах ему пришлось ухватиться за плечо Яна Куропатвы из Ланьцухова. Стоящему сбоку Надобному не было лучше, он просто висел, бледный как мертвец, на плече Кохловского. Торговец оружием, хоть и менее внушительной внешности, оказался возле Ганса из Либочан наиболее выносливым. Они оба с чехом стояли уверенно и лучше остальных делали вид, что не боятся.

– Будет обмен пленными, господа гуситы, – сообщил им с высоты седла Эбервин фон Кранц, командир наемников. Скоро станете свободными. Этой милостью вы обязаны присутствующему здесь вельможному панычу Гебхарду Унгерату, сыну ясновельможного Каспера Унгерата. Так что кланяйтесь! Низко! Ну же!

Гебхарт Унгерат, коренастый и безобразный, как гном, высоко задрал голову и надул губы. После чего развернул коня и отъехал шагом.

– Пошли, еретики, пошли! Туда, к мосту! Эй, вы, этого больного надо будет нести!

– Это река Ольза, – проворчал вдруг посерьезневший Глас. – Мы находимся где-то между Фриштатом и Цешином. На мосту будет обмен. Такова традиция.

Перед мостом им приказали остановиться, окружили лошадьми. Под мостом полноводная Ольза шумела, омывала опоры, переливалась через водорезы.

Ждали недолго. На противоположном берегу появился всадник. В капалине, кольчужном капюшоне с накидкой, бурой яке, надетой на бригантину, типичный ман, мелкий густский шляхтич. Он присмотрелся к ним. Два раза повернул коня, перед тем, как с цокотом копыт выехал на мост. Переехал на их сторону, внимательно осматриваясь. Эбервин фон Кранц пошел ему на встречу. Минуту разговаривали. Потом оба заехали напротив Гебхарта Унгерата.

– Говорит, – откашлялся Эбервин фон Кранц, – что слово сдержали. Привели паныча Гильберта. Они знают, что вместо пяти, как было уговорено, у нас шестеро, таким образом, чтобы продемонстрировать добрую волю, вместе с панычом Гильбертом, освобождают еще одного силезца. Только сначала хочет увидеть наших пленников.

Гебхард надул губы, снисходительно кивнул головой. Ведомый Эбервином гуситский ман шагом подъехал к узникам, посмотрел на них из-под капалина. А Рейневан наклонил голову. Из опасения, что его лицо выдаст его.

Маном был Урбан Горн. Роль малозначащего и еще менее сообразительного посланника он играл превосходно. С опущенными глазами что-то вполголоса смиренно пробормотал Эбервину, поклонился Гебхарду Унгерату.

– Ты увидел, что хотел увидеть, – сказал ему Эбервин. – Так что иди к своим. Заверь, что и мы слово сдержали и никакого вероломства не замышляем. Честный обмен.

– А ну, марш, – скомандовал он пленным, глядя, как Урбан Горн переезжает мост и исчезает в лесу. – Помогите этому больному!

– Ты видел? – прошептал Кохловский. – Это был…

– Видел.

– Что это все…

– Не знаю. Помолчи.

С противоположной стороны уже приближался отряд легковооруженных гуситов с красными чашами на яках. Моста достигли одновременно. Через минуту гуситы разрешили выйти на мост двум мужчинам. Видя это, наемники Унгерата подогнали на мост своих пленников. Обе группы начали двигаться навстречу. кто-то из приближающихся с левого берега должен был быть Гильбертом Унгератом, хотя похожих не было, никто не был приземистым и не напоминал гнома. Один из подходивших был высокий и рыжеватый, у второго было лицо херувима и соответствующие кудряшки. Кого-то он Рейневану напоминал. Но Рейневан был занят, вместе с Кохловским поддерживал больного. У того уже не было лихорадки и он самостоятельно передвигал ноги.

– Miserere nobis… – неожиданно промолвил он вполне придя в себя.

Рейневана проняла дрожь. И страх. Небезосновательный, как оказалось.

Из леса на левом берегу Ользы вышел большой конный разъезд, стрельцы, копьеносцы и тяжеловооруженные. Развернувшись полукругом, новоприбывшие отрезали гуситам дорогу к отступлению, вынудили вернуться на мост. Ян Куропатва, выругался, обернулся. Но с правого берега на мост уже въезжали силезские наемники. Они были отрезаны. Окружены.

– Вижу, мать вашу, Syriam ab oriente, – пробормотал цитату из Библии Кохловский. – Et Philistim ab occidente…[52]

– Tosme… – простонал Глас. – Tosme su v prdeli…[53]

Гебхарт Унгерат обнял брата, которым оказался тот рыжеватый. Потом посмотрел на пленников и на гуситов. Взглядом, полным ненависти. Его лицо, действительно, было искривлено как у гнома.

– Вы, еретики, думали, – ехидно сказал он, – что вам все с рук сойдет. Что свои шкуры спасете? Что мы тут торги устроим? О нет, ничего подобного, никакого торга с вами, сучьи дети, никаких уговоров. Для вас, уроды, только то, чего заслуживаете: копье, топор, костер. И будете висеть, будете на кострах жариться, положите головы. Потому что вернут вас туда, откуда взяли.

Прибывшие копьеносцы и тяжеловооруженные плотно заблокировали вход на левом берегу. Командовавший ими рыцарь имел на щите скрещенные топоры.

– Тебя же, проклятый отщепенец, – Гебхард Унгерат нацелился пальцем в Рейневана, – мы выдадим вроцлавскому епископу. Мы знаем, что епископ мечтает о том, чтобы упечь тебя в камеру пыток. И будет заслуга для Церкви…

– Мы тоже знаем, – сказал, поднимая голову Урбан Гор, – что все это для заслуг. Весь этот коварно задуманный обман, всё это базарное жульничество. Не тобою, конечно, хоть ты и лоточник, задумано. Это твой папенька-выскочка намеревался таким способом славы сыскать и шляхетство добыть. Благородный господин купец фон Унгерат, на гербе ломаный грош. Дерьмо будет на гербе, Гебхард. Потому что дерьмо из вашего замысла.

– За эти слова, – брызнул слюной Гебхард Унгерат, – шкуру с тебя ремнями сдеру, еретик. Конец тебе! Не видишь, что ты в западне?

– Это ты в западне. Оглянись.

В полной тиши, которая вдруг наступила, на обоих берегах Ользы появились новые вооруженные люди. Числом около сотни. Быстро окружили мост. С двух сторон.

– Это же… – Гебхард трясущейся рукой показал на большую красную хоругвь с серебряным Одривусом. Это же рыцари пана из Краважа. Католики! Наши!

– Уже не ваши.

Ошарашенные и остолбеневшие наемники Унгерата дали себя разоружить без малейшего сопротивления. Рейневан видел, как Пашко Рымбаба вращает широко открытыми глазами, не в состоянии понять, почему у него забирают оружие гуситы, украшенные Чашами, вдруг ставшие союзниками с бойцами рыцаря с топорами на гербе. Он видел, как побледневший Эбервин фон Кранц не понимает, почему его разоружают и берут в плен моравцы из-под знака Одривуса.

За минуту все были на левом берегу Ользы. В то время, как Горн без слов пожимал руки Рейневана и поляков, моравцы согнали в кучу и взяли под стражу их недавних поработителей, которые теперь сами стали пленниками. Они стояли с опущенными головами, все еще онемевшие от шока: наемники Кранца, Гильберт Унгерат, рыцаренок с лицом херувима. И Гебхард, с искривленной как у гнома губой, вылупив гномьи глаза на главное действующее лицо происходящего, приодетого в пышное облачение вельможу со смуглым лицом и буйными черными усами. Вельможу, которого Рейневан уже когда-то видел.

«Воистину, – подумал он, – мир этот слишком тесен».

Во главе своих гейтманов и рыцарей, под хоругвью с Одривусом, родовым знаком Бенешовицов, навстречу к ним выезжал Ян из Краваж, хозяин Новой Йични, Фульнека, Биловца, Штрамберка и Ружнова, магнат, могущественный феодал, повелитель доминиона, охватывающего огромную площадь северо-западной части марк-графства Моравии.

– Тот с топорами на гербе, возле господина из Краваж, это Сильвестр из Кралиц, гейтман фульнецкий, – пояснил вполголоса Горн. – А тот второй, с бородой, это Ян Хелм.

Ян из Краваж придержал коня.

– Панычам Унгератам, – сказал он спокойным, даже несколько бесстрастным голосом, – следует кое-что прояснить. С тех пор, как паныч Гебхард и присутствующий здесь Сильвестр из Кралиц составили свой ловкий, но не очень благочестивый план, ситуация претерпела изменения. Изменения, я бы сказал, принципиальные. Дух меня, господа, осенил, сошла на меня благодать просветления, пелена спала с очей моих. Я увидел истину. Понял, за кем справедливость. Постиг, кто стоит за истинную веру Христову, а кто за Антихриста. Со вчерашнего дня, господа, с субботы перед воскресеньем Oculi,[54] я отказался подчиняться Люксембуржцу и Альбрехту, принял таинство sub utraque specie[55] и присягнул четырьмя пражскими статьями. Со вчерашнего дня добрые чехи со знаком Чаши уже не являются моими врагами, но братьями по вере и союзниками. Естественно, я не могу допустить, чтобы братья и союзники пострадали от предательства и вероотступничества. Поэтому ваш уговор с паном из Кралиц объявляю несуществующим и недействительным.

– Это… Это… – промямлил Гебхард Унгерат. – Это неприлично… Это пепорядочно… Это измена… Это…

– Об измене советую не говорить, ваша милость Унгерат, – спокойно прервал хозяин Йичины. – А то как-то гадко звучит это слово из уст ваших. А непорядочность вы где именно видите? Тут все честно и по Божьему распоряжению. Обмен должен был быть? Есть обмен. Согласно уговору: чехи вам отдали ваших, вы чехам отдали их. Говоря по-купечески, чтоб вы лучше поняли: вышли на нулевой баланс. Но сейчас я вам выставляю счет. Совсем новый. Теперь, милостивый сударь пан Унгерат, ваш родитель будет договариваться со мной о выкупе. За вас и брата. А пока договоримся, оба в Йичинской башне посидите. А с вами и остальные господа. Все, сколько вас здесь есть.

Ян Хелм рассмеялся, Сильвестр из Кралиц ему вторил, постукивая панцирной ладонью по бедру. Ян из Краваж только улыбнулся.

– Дураком буду, господа силезцы, если за вас всех скопом две тысячи гривен не выжму. Прав был Прокоп, прав был и ты, Горн, что мне переход на сторону Чаши окупится! Что Бог меня вознаградит. Верно, уже получаю награду!

– Вельможный пан Ян, – заговорил вдруг Рейневан. – Имею просьбу к вам. Прошу за двух этих рыцарей. Чтобы вы дали им свободу.

Магнат долго смотрел на него.

– Горн, – наконец сказал он, не отрывая взгляда. – Это и есть тот твой шпион?

– Он.

– Смел. Действительно стоит того, чтобы ему эта смелость сошла с рук?

– Стоит.

– Должен ли я, – фыркнул Ян из Краваж, – верить на слово?

– Если желаете, – Рейневан не опустил глаз, – можете оценить по фактам.

– И каких же? – насмешливо надул губы хозяин Йичина. – Сгораю от любопытства.

– Год Господен 1425, тринадцатое сентября, Силезия, цистерианская грангия[56] в Дембовце. Совет в овине. Напротив вас, пан Ян, сидел Готфрид Роденберг, крестоносец, войт[57] из Липы. Слева от вас – пан Пута из Частоловиц, клодзский староста. Справа – рыцарь с оленьим рогом на лентнере, похожим на герб Биберштайнов, только тинктуры другие.

– Пан Тас из Прусиновиц, – кивнул головой Ян из Краваж. – Ты хорошо запомнил. Почему же я тебя не помню?

– Я не был там с вами. Я был над вами. На чердаке. Откуда все видел и слышал. Каждое сказанное там слово.

Магнат молчал, покручивая черный ус.

– Ты прав, – сказал он наконец. – Истинно, можно оценить тебя по фактам. Я оценил и нахожу тебя недурным. Проворный ты сорвиголова, и должно быть имеет Табор выгоду из такой шельмы. Но моя выгода, господин шпион, тоже не шутка. От силезцев, за которых ты просишь, я имел бы какую-то пользу. Если отпущу их, пользы не будет. А отсутствие пользы – это убытки. Кто мне их покроет?

– Бог, – небрежно вставил Урбан Горн. – Которого временно замещает Прокоп, не зря прозванный Великим, director operationum Thaboritarum. Не будете в убытке, пан Ян, гарантирую вам.

– Твоя гарантия – речь ценная, – улыбнулся Ян из Краваж. – И в цене растущая. К тому же этот Рейневан мне приглянулся. С чердака нас тогда подглядывал и подслушивал, черти б меня взяли, в такой близости, что епископу Конраду мог сверху на тонзуру наплевать! А легату Орсини за ворот написать. Ох и хват, хоть и шпик. Так и быть, буду милосердным. Этих двоих отпускаю, пан Хелм. Остальных под стражу! И готовьтесь в дорогу, немедленно двигаемся в Йичин!

Пленников отвели. Гебхард Унгерат вопил и матерился, Гильберт плакал, лил слезы, не стыдясь. Пашко Рымбаба оглянулся.

– Рейнмар! – позвал он жалобно. – А я? Спаси и меня!

– Нет, Пашко.

– Но почему?

– Запрещено.

Рейневан вернулся к освобожденным, за которых он заступился: Эбервину фон Кранцу и похожему на херувимчика рыцарю. Кранц хмуро смотрел на него.

– Я знаю, – сказал он хрипло, – за что мне от тебя такая милость, Беляу. Рымбаба мне сказал. Давай не будем затягивать эту жалостную сцену. Хочешь знать, почему ты попался во Вроцлаве? Случайно. А еще из-за длинного языка Вилкоша Линденау. Он тебе был благодарен. Славил твою доброту и благородство. Слишком много, слишком часто, слишком громко. Я могу идти?

«Стало быть, это не Ахиллес, не Аллердингс, – Рейневан вздохнул от облегчения. – И не Фелициан. Не все еще пропало. Фелициан по-прежнему ищет Ютту… А может уже нашел?»

– Кхе-кхе…

Он поднял голову. Эбервин уже пошел, а перед ним стоял рыцарёнок с волосами, закрученными в золотые кудряшки.

– А я, милостивый сударь, – сказал он с легкой дрожью в голосе, – совсем не соображу, почему вы меня освободили. Не знаю ни имени вашего, ни герба. Но вы гусит. Поэтому знайте, что мне католическая вера и честь рыцарская не позволяют иметь никаких близких отношений с еретиком. Но знайте и то, что за свободу я вам обязан. Долг отплачу, клянусь перед Богом.

– Гуситу клянешься?

– Бог мне укажет, как выполнить клятву, чтобы без греха было и без осквернения веры.

– Бог, – Рейневан посмотрел ему в глаза, – клятву твою услышал. А как ее выполнить, могу тебе сразу же и сказать. Тост поднимешь.

– Что?

– Поднимешь тост и выпьешь за здоровье дамы моего сердца. Панны… Николетты Светловолосой. Но не иначе, как на твоей собственной свадьбе, пан Вольфрам Панневиц. На свадьбе с панной Катариной Биберштайн. Тогда и только тогда я признаю клятву выполненной. А тебя – человеком чести.

Вольфрам Панневиц побледнел и сжал губы. Потом сильно покраснел.

– Я уже знаю, кто вы. – Он сглотнул слюну. – Да и слышал предостаточно. Быстрые вы, как погляжу, девушку с дитем мне сватать… С чего бы это, а? Может, этот ребенок…

– Не будь дураком, Панневиц, – тихо прервал его Рейневан. – Езжай в Штольц. Посмотри на мальчонка. А потом в зеркало. Болтать с тобой об этом больше не собираюсь.

– Бог слышал, – добавил он громче, чтобы все слышали. – Бог слышал, что ты поклялся.

– Рейневан, – нетерпеливо позвал Урбан Горн. – Поехали уже. Не затягивай эту жалостливую сцену.

Глава четвертая,

в которой Рейневан теряет часть уха и большинство заблуждений.

– Благодарю тебя за то, что спас меня, повторил Рейневан. – Но с тобой не поеду. Я возвращаюсь в Силезию.

Урбан Горн долго молчал, смотря во след удаляющейся свиты Яна из Краваж. Потом обернулся в седле. Он уже сбросил с себя образ серенького чешского шляхтича и снова был прежним Горном: Горном в элегантном плаще из тонкой шерсти, Горном в рысьем колпаке с прекрасными перьями цапли. Горном с пронизывающими и сверлящими, как сверла, глазами.

– Ты не возвращаешься в Силезию, – сказал он холодно. – Ты со мной едешь.

– Ты не слушал? – повысил голос Рейневан. – Не дошло до тебя? Я должен вернуться! От этого зависит судьба близкого мне человека.

– Панны Ютты де Апольда, – бесстрастно подтвердил Горн. – Знаю.

– Ах, знаешь? Следовательно, знаешь и то, что я сделаю все, чтобы…

– Знаю, – резко перебил Горн, – что сделаешь все. Вопрос в том, сколько ты уже сделал.

– О чем ты… – Рейневан почувствовал, что бледнеет. А потом краснеет. – К чему ты клонишь?

– Тише, коль так ваша милость. – Горн посмотрел на наблюдающих за ними поляков, тронул коня, подъехал так близко, что они соприкоснулись стременами. – Огласка делу не поможет. А к чему клоню, ты сам хорошо знаешь. Вести ширятся быстро, а сплетни еще быстрее. Ходят слухи, что тебя недавно принудили к измене. А сплетни говорят, что ты давно был предателем. С самого начала.

– Черт возьми! Ты же меня знаешь. Ведь…

– Я знаю тебя, – опять перебил Горн. – Поэтому сплетням не верю. Что касается известий… Те стоило бы проверить. Как говорится, нет дыма без огня. Поэтому, повторяю, ты не возвращаешься в Силезию. Едешь со мной в Совинец, оттуда с эскортом тут же откомандируем тебя в Прагу. Это приказ Неплаха. Я должен его исполнить, небось, понимаешь.

– Послушай…

– Конец дискуссии. В путь.

Когда вечерело, они попрощались с поляками и Гласом из Либочан. Кохловский, Надобный, Куропатва из Ланьцухова и таборитский сотник повернули на оломунецкий тракт, которым собирались добраться до Одр. В Одрах, как следовало из предварительных разговоров, стоял старый знакомый. Добеслав Пухала, со всем свои польским отрядом. С некоторых пор Одры стали центром набора добровольцев из Польши и главной сердцевиной торговли контрабандным польским оружием.

Прощание было теплым. Поляки затискали и зацеловали Рейневана, а Куропатва сердечно пригласил его в Одры, чтобы, как он выразился, воевать плечом к плечу и совместно делать дела. В то время Рейневан не мог предвидеть, как скоро будут эти дела. И какими роковыми будут их последствия.

Подразделение Горна двинулись на запад по каменистой долине реки Моравицы. Вместе с поляками уехали восемь таборитов, в отряде осталось семь вооруженных моравцев, как оказалось, бургманов из Совинца – замка, который и был целью их путешествия. Их попутчиком был также освобожденный больной. Кем был этот человек, и зачем Горн забрал его с собой оставалось загадкой. Он явно еще был нездоров, потел, кашлял, чихал. Он шатался и засыпал в седле, два назначенные Горном моравца, следили, чтобы он не упал.

– Горн?

– Слушаю тебя.

– Я не предатель. Ты же не веришь, что я мог бы им быть. Или веришь?

Горн попридержал коня, подождал, пока военные пройдут мимо.

– Доходящие до меня вести приводят к тому, – сказал он, сверля Рейневана взглядом, – что вера моя слабеет. Следовательно, укрепили меня в ней. И утверди.

– Догадываюсь, – взорвался Рейневан, – откуда все это, откуда все эти гнусные сплетни и поклепы. Разнеслось, что Ян Зембицкий схватил меня в Белой Церкви, взял в плен и пытался принудить к предательству, к тому, чтобы я обманул Краловца, чтобы завел его в засаду и послал Сироток на погибель…

– Верно догадываешься. И вправду разнеслось.

– И что? Предал я? Попал Краловец в засаду под Велиславом? Поражение там было или победа? Кто был разбит наголову? Мы или они?

– Одно очко тебе. Продолжай.

– Я всегда был верен делу Чаши. Сотрудничал с Неплахом, в 1427 я направил его на след заговора Гинека из Кольштейна и Смижицкого. Потом мне сотни раз выпадала возможность измены. Я много знал, имел доступ к секретам, знал тайные планы и стратегии. Мог бы засыпать Тибальда Рабе. Мог бы продать Фогельзанг. Мог предать в 1428, перед рейдом и во время рейда, в Клодзке, в Каменьце, во Франкенштейне. Я мог выдать и тебя, Горн, этому многое способствовало. Вроцлавский епископ меня бы озолотил. Не требуй от меня утверждать тебя в вере, ибо это унижает меня. Ибо нет здесь промежуточных ступенек, цветов и оттенков. Одно из двух. Или веришь или не веришь. Доверяешь или нет.

Урбан Горн дернул вожжи, конь захрапел и затоптался на месте.

– Твое искреннее возмущение, – процедил Горн, – достойно было бы восхищения. Но реальность вынуждает всплескивать руками. Над ним и над твоей наивностью. Ибо существуют промежуточные ступени, Рейнмар. Существуют оттенки, а касательно цвета, то их целая гамма, настоящая радуга. Я тебе уже говорил: сплетням не верю, не верю, чтоб ты был провокатором и предателем с самого начала, чтобы прибыл в Чехию и присоединился к нам, чтобы предать. Но ты остался шпионом. Правда, нашим, но какая в этом в конце концов разница. Остаешься шпиком. А такая уж, курва, шпионская судьба, таков шпионский жребий и блядская участь шпионского ремесла: когда-нибудь попадешься, и когда-нибудь тебя перевербуют. В такой профессии это вещь нормальная. Похитили девку, в которую ты втюрился. И шантажируют. А ты поддаешься шантажу.

– Уж больно быстро ты делаешь выводы. И дальше будет в таком темпе? Приговора мне тоже не придется долго ждать? И казни?

– Это ты слишком быстро делаешь выводы. Исключительно быстро. Время делать привал, смеркается. Эй, люди! Становимся здесь, у леса. Спешиться!

Раздуваемый ветром огонь гудел и трещал, пламя стреляло высоко вверх, искры летели над верхушками елей. Лес шумел.

Моравцы, осушив пузатую бутыль сливянки, по очереди укладывались спать, заворачиваясь в широкие плащи и тулупы. Больной, которого уложили невдалеке, стонал, кашлял и сплевывал. Урбан Горн палкой переворачивал и, поправляя поленья в костре, зевал. Рейневану больше хотелось есть, чем спать. Он жевал овечий сыр, лишь слегка запеченный над огнем.

Больной захлебнулся очередным спазмом кашля.

– Ты бы не занялся им? – махнул головой Горн. – Ты никак медик. Следовало бы помочь пациенту.

– У меня нет лекарств. Может мне использовать магию? В присутствие чашников? Для них чернокнижник – это peccatum…

– …mortalium,[58] я знаю. Но, может, что-то натуральное? какое-то зелье, травы?

– В феврале? Хорошо, если здесь есть верба, утром приготовлю отвар из коры. Но он поправляется. Горячка явно спала, и пот его уже так не прошибает. Слышишь, Горн?

– Что?

– У меня складывается впечатление, что ты о нем печешься.

– Правда?

– У меня создается впечатление, что при обмене пленными дело было в нем. Больше, чем во мне.

– Правда?

– Кто это?

– кто-то.

Рейневан задрал голову, долго смотрел на Большую Медведицу, которую то и дело заслоняли плывшие по небу тучи.

– Понимаю, – сказал он наконец. – Я под подозрением. Такому секретов не раскрывают. Что с того, что подозрения надуманные и недоказанные. Не раскрывают – и все.

– Не раскрывают – и все, – подтвердил Горн. – Иди спать, Рейнмар. Впереди долгая дорога. Долгая и далекая.

* * *

«Дорога долгая и далекая, – мысленно повторил он, глядя на звезды сквозь ветки, которые качал ветер. – Так он сказал. Думал, что я не пойму насмешки и двузначности? Или может совсем наоборот: подсказывал?

Отсюда до Праги будет точно миль сорок, самое малое десять дней езды. Дорога действительно далекая. И ведет просто в лапы Богуслава Неплаха, по прозвищу Флютик, шефа разведки Табора. Флютика нелегко будет переубедить, сделать так, чтобы поверил, путь к этому тоже может быть долгим. Тяжелым. И болезненным. Известно, что Флютик делает с подозреваемыми, прежде, чем поверит. И с теми, которым не поверит.

Сознаться во всем? Рассказать о похищении Ютты, о Божичке, о шантаже? Ха, жизнь, может, этим и спасу. Если поверят. Но доверия не верну. Посадят меня на ключ, живьем похоронят в какой-нибудь башне, в каком-нибудь замке среди пустыни. Пока выйду, если вообще выйду, – Ютта будет далеко, либо замужем либо в монастыре. Потеряю ее навсегда».

«Побег, – подумал он, осторожно подымаясь, – будет признанием вины. Будет расценен именно так: как очевидное доказательство измены.

Ну и пусть. Ну их всех нахер. Другого выхода нет».

Костер угасал, погружая всю поляну в темень. Весь бивак. Людей, которые спали, положив голову на седло, вертелись под покрывалами, храпели, пердели, бормотали сквозь сон. Выставить дозор никто и не подумал. Рейневан втихаря прокарабкался в мрак, в середину кустов. Осторожно и помалу, опасаясь, как бы не наступить на сухую ветку, стал двигаться в сторону спутанных лошадей.

Кони захрапели, когда он приблизился. Рейневан замер, остановился, как вкопанный. Хорошо, что шумел лес. В непрерывном шуме леса терялись остальные звуки. Он вздохнул. Слишком рано.

кто-то бросился на него, сбив с разгона с ног. Рейневан повалился на землю; прежде чем упал, сумел заменить резким, рвущим сухожилия броском тела, падение на прыжок, что предохранило его от цепкой хватки. И спасло ему жизнь. Извиваясь и перекатываясь, краем глаза уловил блеск клинка. Он наклонил голову, и нож, который должен был рассечь ему горло, зацепил только ушную раковину, прорезав ее чуть ли не наполовину. Не обращая внимания на ужасную боль, он перекатился по выступающим из земли кореньях и со всей силы ударил ногой нападающего, который пробовал встать на четвереньки. Нападающий ругнулся, широко размахнулся, намереваясь проколоть ему ногу. Рейневан обернулся и засадил ему еще раз, на этот раз повалив. И сорвался с земли. Кровь, он это чувствовал, ручейком лилась ему за воротник.

Нападающий сорвался тоже. И тут же напал, резко, крест-накрест размахивая ножом. Несмотря на темноту, Рейневан уже знал, с кем имеет дело. Выдавал его запах пота, горячки и болезни.

Больной вовсе не был так уж болен. И действовать ножом у него получалось. Имел навыки. Но Рейневан тоже имел.

Обманным движением он ввел противника в заблуждение, вынудил его наклониться. Подбил левым предплечьем запястье, правым ударил по локтю, подставил ногу, рывком за рукав лишил равновесия, и на довесок засадил основанием ладони в нос.

Больной завыл, упал, однако, падая, умудрился еще пырнуть его в пах, нож распорол штаны, и только чудо и быстрота реакции позволили Рейневану уберечь гениталии и бедренную артерию. Но уклоняясь, он споткнулся и тоже упал. Больной набросился на него, как лесной кот, примеряясь ударить сверху. Рейневан двумя руками схватил его руку с ножом. Он держался изо всех сил, вжимая голову, когда нападающий бил его, куда попало левым кулаком.

Закончилось все так же быстро, как и началось. Вокруг столпились люди. Несколько из них схватили больного и стащили с Рейневана, при этом больной хрипел, шипел и фыркал, как кот. Нож выпустил только тогда, когда один из моравцев не слишком нежно наступил ему каблуком на ладонь.

Урбан Горн стоял сбоку со скрещенными на груди руками. Присматривался и молчал.

– Напал на меня! Он! – крикнул Рейневан, показывая, кто именно. – Я вышел поссать, а он бросился на меня с ножом!

Больной, которого держали совинецкие бургманы, хотел что-то сказать, но сумел только вытаращить глаза, захрипеть и тяжело закашлять. Рейневан не пропустил возможности.

– Напал на меня! Без причины! Прикончить хотел! Посмотрите, как он меня обработал!

– Перевяжите его, – сказал Горн. – Живо, видите, что он истекает кровью. А того пустите, дайте ему встать. Нож заберите. И на будущее лучше следите за оружием. Это нож кого-то из вас. У него ножа не было.

– Как это – пустите? – вскрикнул Рейневан. – Что это значит – пустите? Горн! Прикажи его связать, нахер! Это убийца!

– Заткнись! Пусть тебе перевяжут ухо. Потом приходи к нам, туда, на обочину. Без серьезного разговора, как вижу, не обойтись.

Больной прислонился к стволу дерева. Смотрел в сторону. Вытирал кровь, все еще сочившуюся из носа. Сдерживал кашель. Потел. И имел очень жалкий вид.

– Он хотел меня убить, – ткнул в него пальцем Рейневан. – Это убийца. Притворялся больным больше, чем есть. А фактически выжидал случая, чтобы меня прикончить. Запланировал это с того момента, когда узнал, кто я.

Урбан Горн скрестил руки на груди, не прокомментировал.

– А я знаю уже, кто он, – продолжил уже вполне спокойным голосом Рейневан. – У меня были подозрения, а сейчас знаю точно. Когда нас везли на обмен, он был действительно болен. Я лечил его магией, а он бредил. Adsumus, Domine Sancte Spiritus, adsumus peccati quidem immanimine detenti, sed in nomine tuo specialiter congregati. Adsumus! Этот клич тебе ничего не напоминает?

– Разумеется, – лицо Горна не дрогнуло. – Это популярная молитва. Обращение ко Святому Духу. Авторства святого Исидора из Севильи.

– Мы оба знаем, чей это клич. – Рейневан не повысил голоса. – Мы оба знаем, что это за тип. Ты, вне всякого сомнения, знаешь об этом давно, я собственно только что узнал. Жаль, что не от тебя Горн. Твой секрет едва не стоил мне жизни. Еще чуть-чуть и эта сволочь перерезала бы мне горло…

– А что? – превозмог кашель больной. – А что? Я должен был ждать, пока он перережет горло мне? Я вынужден был себя обезопасить. Должен был себя защитить! Он начинал меня подозревать… И в конце концов узнал бы правду… Запросто убил бы меня, когда бы узнал, что…

– Что ты убил его брата, – сухо закончил Урбан Горн. – Да, Рейнмар, ты не ошибаешься в своих подозрениях. Позволь представить: Бруно Шиллинг. Один из Роты Смерти, Черных Всадников Биркарта Грелленорта. Один из тех, кто убили твоего брата Петерлина.

Рейневан не сомкнул глаз до рассвета. Сначала не давали ему уснуть возбуждение и адреналин, злость, боль раненного уха. Потом нахлынули воспоминания. И видения. Цистерианский бор, бешеная кавалькада, Черные Всадники, орущие «Adsumus!». Сине-бледный, с дикими глазами, воющий как демон рыцарь из-под Гороховой горы… Ночное преследование в лесе под Тросками…

Родной брат, Петерлин, колотый и прошитый остриями мечей.

А тот, который колол, который наносил удары, один из тех, кто лишили Петерлина жизни, лежал, укрытый попоной, на расстоянии десяти шагов, на противоположной стороне костра, где кашлял и сопел носом. Под пристальными взглядами двух моравцев, которым Горн приказал нести дозор.

Дозор? А, может, охрану?

В путь они двинулись ранним утром. В мрачном, можно сказать, настроении, к которому погода, однако не захотела подстроиться: с самого рассвета солнце уже хорошо светило, а около третьего часа дня уже пригревало действительно ласково. Весна 1429 года пришла рано.

В дороге Рейневан демонстративно держал дистанцию, и каждый раз отворачивался, как только Горн смотрел в его сторону.

Горну очень быстро такая демонстрация надоела.

– Перестань, мать твою, капризничать, – процедил он, подъехав рысью. – Есть, что есть, ситуацию не поменяешь. Так что приспособься. И прими.

– То, – Рейневан указал движением головы, – что там убийца моего брата, тип, который прошлой ночью хотел убить меня, едет себе на вороной лошаденке, покашливая, как ни в чем не бывало? Хотя должен висеть на сухом суку?

Больной, который ехал на несколько шагов впереди, Черный Всадник, или Бруно Шиллинг, Рейневан никак не мог решить, как его называть, – как будто чувствовал, что они о нем говорят, ибо то и дело украдкой оглядывался. Два моравца неустанно держали его в поле зрения.

– Ты, как я вижу, приказал им держать арбалеты наготове, – заметил Рейневан. – Этого мало, Горн, слишком мало. Некогда я приложил руку к убийству одного их таких. Чтоб завалить его понадобилось четыре арбалетных болта, каждый по самое оперение.

– Благодарю за указание. Но оставь это мне. Знаю, что делаю.

– Если бы ты знал, если бы ты вез его, как пленного для дачи показаний, то приказал бы заковать его и транспортировать в фургоне под замком, так, как пару дней тому везли нас на обмен. А ты печешься о нем, стараешься. Это убийца. Ассасин, бездушная машина, убивающая по приказу. Рота Смерти, терроризирующая Силезию. Невозможно сосчитать, сколько людей они поубивали. Наших людей, людей, верных нашему делу. Тех, которые помогали нам, сотрудничали с нами. А ты, хотя знаешь об этом, даже не приказал связать его.

– Рейневан, – ответил серьезно Горн. – Война продолжается. Мы принимаем в ней участие на всех фронтах. Это необычная война. Это война религиозная, до сих пор таких не было. Религиозная война отличается от других войн тем, что людям по обе стороны фронта часто приходится менять религию. Сегодня гусит, завтра папист, сегодня католик, завтра чашник. Наглядный пример ты видел вчера в лице господина Яна из Краваж. Пан Ян был одним из самых заклятых врагов Чаши и идей Гуса, вместе с Пшемеком Опавским и епископом Оломуньца он был в Моравии бастионом воинственного католицизма, не сосчитать гуситов, которых он сжег или повесил на сухом суку. А сегодня что? Поменял религию и воюющую сторону. Чаша и Табор получили благодаря этой перемене могущественного союзника. А ты сам получил свободу и сохранил жизнь. В итоге наше дело получило пользу. Мы ведем религиозную войну. Но фанатизм и зелотский[59] пыл давай оставим массам, которых посылаем в бой. Мы, люди более высоких дел, должны обозревать более широкие горизонты. Прагматизм, парень. Прагматизм и практицизм.

– Правильно ли я понял аналогию? Этот, как его там…

– Бруно Шиллинг. Ты все правильно понял и прямо с лета. Это уж не Черный Всадник, не Рота Смерти. Поменял религию. И сторону.

– Ренегат?

– Прагматизм, Рейневан, не забывай. Не ренегат, не предатель, не Иуда Искариот, но польза. Для нашего дела.

– Послушай, Горн…

– Хватит. Хватит об этом, прекращаем разговоры. Обо всём этом я тебе говорил неспроста, и к прагматизму призывал не без причины. Вскоре предстанешь перед Неплахом. Вспомни тогда о поучениях, которые я тебе давал. Попробуй ими воспользоваться.

– Но я…

– Хватит болтать. Совинец перед нами.

В Совинце они долго не задержались. В частности, Рейневан не задерживался вообще. Свежего коня ему дали тут же за воротами, возле кузницы, из которой разносился звон металла, там же появился его новый эскорт – пятеро необычайно мрачных кнехтов. В общем, не прошло и часа, как он снова был в пути, а за его спиной уменьшался по мере удаления высокий шпиль бергфрида[60] – опознавательный знак Совинца, возвышающийся над лесистыми хребтами гор.

Через короткий промежуток времени их догнал Урбан Горн.

– что-то ты не можешь расстаться со мной, – едко заметил Рейневан, – отходя по поданному ему знаку в тыл эскорта. – Никак знаешь что, чего я не знаю? Что, допустим, уж не увидишь меня больше живым?

Горн лишь покрутил головой, придерживая коня:

– Хочу дать тебе совет. На прощание.

– Ну, давай. Не будем затягивать эту жалостливую сцену. Говори, что меня ждет в Праге? Что со мной будет?

Горн отвел взгляд, но только на мгновение:

– Это зависит от тебя. Только от тебя.

– Можно попонятнее?

– Если тебя перевербовали, – по щекам Горна пробежала заметная дрожь, – Неплах захочет это использовать. Завербует тебя вторично. Это стандартная процедура. Будешь передавать той стороне информацию. Только фальшивую. Подготовленную.

– И в чем заковыка?

– Это опасно. Вдвойне.

– Выслушай меня внимательно, – прервал долгое молчание Горн. – Выслушай внимательно, Рейнмар. Бежать тебе не советую. Побег будет доказательством вины. И приговором. Неплах отдает себе отчет в том, сколько секретов ты знаешь, сколько знаешь наших планов и военных тайн. Уже покоя тебе не будет. Даже если б ты убежал на край света, не будешь в безопасности ни дня, ни часа. Ни ты, ни близкие тебе люди. Ты мог не выдержать шантажа из-за боязни за судьбу панны Ютты. Панна Ютта, стало быть, – это твоя чувствительная точка, место, которое можно болезненнее всего задеть. Не заблуждайся, что Неплах прозевает такую возможность.

Рейневан ничего не сказал. Лишь проглотил слюну и кивнул головой. Горн тоже молчал.

– Я верил в дело революции, – наконец сказал Рейневан. – У меня было неподдельное ощущение миссии, борьбы за веру апостольскую, за идеалы, за социальную справедливость, за новое лучшее завтра. Я действительно искренне верил, что мы изменим старый строй, что сдвинем мир с закостенелых основ. Я боролся за наше дело, глубоко веря, что наша победа покончит с несправедливостью и злом. Я готов был отдать за революцию кровь, готов был пожертвовать собой, броситься камнем на амбразуру… И бросился, как безумец, как слепец, как клоун. Как ты там говорил? Фанатизм? Зелотский пыл? Подходит. Просто вылитый я. А теперь что? Зелот и неофит получит по заслугам; глупая ослепленность и сумасшедшая страсть приведут к тому, что он получит по шее, что пострадает не только он сам, но и его близкие и любимые. Ха, надеюсь, что дела эти будут описаны в каких-нибудь хрониках. В назидание и предостережение другим неофитам и глупцам, готовым дать слепо увлечь себя и жертвовать. Чтобы знали, как оно есть.

– Да ведь всегда так. Ты разве не знал?

– Теперь знаю. И запомню…

– Ваша милость Гоужвичка!

– Чего?

– Корчма. Может, остановимся?

Гоужвичка заворчал и заурчал.

Гоужвичка, командир эскорта, был типом ворчливым и молчаливым, ворчанием и молчанием он уходил от всех вопросов, понадобилось какое-то время, чтобы Рейневан сумел сообразить, что родовое имя Гоужвички – это не «Вичка», не «Жвичка» и не «Ожвичка». Остальные четверо кнехтов тоже не были слишком говорливыми, даже между собой разговаривали редко. Одного, кажется, звали Заградил, а второго – Сметяк. Но уверенности не было.

– Ехать нам далеко, – заворчал Гоужвичка. – А мы всего лишь в Либине, еще даже Шумперка не достигли. Торопиться надобно, а не останавливаться.

– Глянь, я ранен, – Рейневан показал на бинты вокруг головы. – Надобно сменить перевязку. Иначе будет гангрена, меня начнет лихорадить, и я помру по дороге. В Праге за это не похвалят, можешь мне поверить.

В действительности ранение заживало вполне хорошо, ухо не напухало, пульсирующая боль ослабла, заражения не было. Рейневан просто хотел дать отдохнуть уставшим от седла ягодицам и насладиться давно не пробованной кухонной едой. А от трактирчика, притаившегося на перепутье, ветерок доносил вполне приятные ароматы.

– Не похвалят в Праге, – повторил он, насупившись. – Виновных к ответственности привлекут, как пить дать.

Гоужвичка заворчал, в этом ворчании отчетливо слышались достаточно обидные эпитеты в адрес Праги, пражан и ответственности.

– Стаем, – согласился он наконец. – Но чтоб недолго.

Внутри, в пустой горнице, сразу же выяснилось, спешка Гоужвички была притворной, а возражения лишь напоказ.

Командир эскорта с задором не меньшим, чем Сметяк, Заградил и все остальные набросился на постный суп, горох, кнедлики и тушенную капусту, с не меньшим, чем подчиненные, энтузиазмом лакал очередные бокалы пива, подносимые запыхавшейся прислугой. Наблюдая за ними из-за миски, Рейневан с каждым новым бокалом становился увереннее, что вояж будет отложен. Что именно здесь, в корчме под селом Либиною, придется им переночевать.

Скрипнула дверь, хозяин вытер руки о фартук и побежал встречать новых гостей. А Рейневан замер с ложкой на полпути к широко открытому рту.

Новоприбывшие – их было двое – сняли плащи, на которых были следы путешествия долгого и проходившего в условиях часто меняющейся погоды. Один из пришельцев был огромного роста и телосложения, под его шагами пол грохотал и дрожал. Постриженный наголо, с лицом ребенка, причем тронутого кретинизмом. Лицо второго из гостей, более низкого и щуплого, было украшено шрамом на подбородке и большим, благородно горбатым носом.

Оба сели на соседней скамье, пожелавшему принять заказ корчмарю отказали. Молча посматривали на Рейневана и совинецких кнехтов. Настолько пристально, что это было замечено Гоужвичкой, который бросил ответный взгляд. И заворчал.

– Привет, привет компании, – медленно сказал Шарлей, кривя губы в имитации улыбки. – И куда же это компания собралась? Куда, интересуюсь, путь держим?

– Да в Прагу, – выдавил из себя Сметник, прежде чем Гоужвичка успел пинком приказать ему, чтобы заткнулся.

– А вам… – Он с усилием проглотил кнедлик, мешавший ему говорить. – А вам зачем это знать, а? Какое вам дело?

– В Прагу, – повторил Шарлей, полностью его игнорируя. – В Прагу, говорите. Скверная затея, братья. Очень скверная.

Гоужвичка и кнехты вытаращили глаза. Шарлей встал, подсел к ним.

– В Праге хаос, – заявил он, преувеличенно изменяя голос. – Разруха, волнения, уличные бои. Ни дня без резни и стрельбы. Легко, ой легко может там постороннему достаться.

Самсон Медок, который тоже подсел, энергичными кивками головы подтверждал все сказанное.

– Так что зачем в Прагу-то? – продолжал демерит. – Нет смысла. Я б не ехал на вашем месте. Да и Пасха на носу. Где собираетесь Воскресение Господне встретить, где свяченого отведать, где яичком поделиться? Во рву придорожном?

– Да в чем дело? – взорвался Гоужвичка. – А?

– Да в вас. – Шарлей продолжал улыбаться, Самсон продолжал кивать головой. – В вашей пользе, братья во Христе. Возвращайтесь-ка вы, советую, домой. Не говорите только, что вам долг не позволяет. От долга, то есть от этого молодого человека, охотно вас избавлю. Выкуплю его у вас. За тридцать мадьярских дукатов. – Резким движением он отцепил от ремня мошну и высыпал на стол горку золотых монет. Заградил чуть не подавился. У остальных глаза едва не повыскакивали из орбит. Гоужвичка громко проглотил слюну.

– Это каа-ак? – сумел наконец выдавить он. – Ка-а-ак? Чтоо-о? Вы того… Вы… его?

– Ну, его, конечно, – Шарлей сложил губы в соблазнительную улыбку, жеманно пригладил волосы на висках. – Именно его хочу поиметь. Путем купли. Уж больно мне по вкусу пришелся. Обожаю таких ладных мальчиков, особенно блондинов… Да что это ты так странно на меня смотришь-то, брат? Может имеешь предубеждения? Или нетерпим?

– А чтоб вас! – гаркнул Гоужвичка. – Чего надобно, а? Валите отсюда! В другом месте себе мальчиков покупайте! Тут никакого торга не будет!

– Тогда, возможно, – Самсон скорчил гримасу кретина, сморкнулся, размазал сопли рукавом, вытащил и поставил на стол кости и кружку. – Возможно, тогда изволите госпожу удачу? Сыграем? Присутствующий здесь молодец против наличных здесь тридцати дукатов. Решает один бросок. Я начинаю.

Кости покотились по столешнице.

– Два очка и одно очко, – подытожил Самсон, изображая огорчение. – Три балла. Ай-ай… Ой-ой-ой… Небось проиграл я, просто проиграл… Ну и дурак я. Ваша очередь, господа. Прошу бросать.

Радостно осклабившийся Заградил протянул руку к костям, но Гоужвичка стукнул его по пальцам.

– Оставь, едрена мать! – заорал он с грозной миной. – А вы, сударики, валите прочь. Вместе с вашими дукатами! Дьявол вас сюда привел! К дьяволу и убирайтесь!

– Наклонись-ка ко мне, – процедил ему Шарлей. – Имею что-то тебе сказать.

Никто, имей хоть чуточку масла в голове, не послушал бы. Гоужвичка послушал. Наклонился. Кулак Шарлея попал ему в челюсть и смел со скамьи.

В то же мгновение Самсон Медок протянул могучие руки, схватил двух совинецких кнехтов за волосы и бахнул головами о стол, аж подскочила и посыпалася посуда. Сметяк рефлекторно схватил со стола липовую миску и со всей силы зацедил ею здоровилу в лоб. Миска треснула пополам. Самсон поморгал глазами.

– Поздравляю, мил человек, – сказал он. – Удалось тебе меня захерачить.

И врезал Сметяка кулаком. С ошеломляющими последствиеми.

Тем временем Шарлей красивым боковым свалил под стол Заградила, раздал пытающимся встать кнехтам несколько тугих пинков, метко попадая в пах, живот и шею. Рейневан прыгнул на Гоужвичку, который стоял на четвереньках и поднимался с пола. Гоужвичка вырвался и рубанул его локтем просто в раненное ухо. У Рейневана потемнело в глазах от боли и ярости. Он заехал Гоужвичку кулаком, добавил еще раз, второй, третий. Гоужвичка обмяк, уткнувшись лицом в доски. Заградил и два остальных кнехта отползли за скамью, поднятыми руками давали понять, что с них довольно.

Из-за печи доносились отголоски ударов и сухие стуки лба о стену. Это Шарлей и Самсон молотили забившегося в угол Сметяка. Битый Сметяк ужасно кричал.

– Ради Бога, господины! Не бейте уже! Не бейте! Ладно уж, ладно, берите парня, коли хотите, отдаю его, отдаю!

Шарлей еще раз проверил, задвинуты ли засовы как следует, встал, отряхнул колени. Корчмарь, красный от волнения и возбуждения, следил за каждым его движением, нервно водя глазами.

– Не открывай аж до завтрашнего утра. – Шарлей показал на люк в полу. – Пусть там сидят. Если потом будут кипятиться, скажешь им, что я тебе смертью пригрозил… А вот это, на, – дашь им по дукату каждому. Скажешь, что это от меня в качестве возмещения ущерба. А вот это, держи, – дукат для тебя. За ущерб и неприятности. Эх, гулять – так гулять, бери два. Чтобы приятней меня было вспоминать.

Корчмарь торопливо принял деньги, громко проглотил слюну. из-под люка, из подвала доносились приглушенные крики, ругань и глухой стук. Но люк был дубовый и на замке.

– Это ничего, вельможный пан, – сказал поспешно корчмарь, опережая Шарлея. – Пусть колотят, пусть проклинают. Не отомкну аж до утрени. Помню, что вы приказали.

– Истинно, – взгляд и голос Шарлея стал на тон холоднее, – лучше, чтоб ты не забыл. Самсон, Рейнмар, по коням! Рейнмар, что с тобой?

– Ухо…

– Не ной, не стони. Кто хочет быть глупым, должен быть крепким.

– Как вы меня нашли? Откуда узнали?

– Это длинная история.

Глава пятая,

в которой Рейневан оставляет только что найденных друзей на острове Огия, а сам отправляется в путь. Чтобы вскоре предстать перед революционным трибуналом.

Ехали. Сначала галопом, замедляясь только на подъемах. И для того, чтобы не загнать лошадей. Ехали так, что земля летела из-под копыт. Но когда от корчмы в Либине их отделяла где-то миля, когда между ними и Либиной уже были холмы, боры, леса и чащи, сбавили темп. Не было смысла гнать.

Веял ветер с гор, теплый весенний ветер. Кавалькаду вел Самсон, выдвинувшись во главу ее. Шарлей и Рейневан ехали вровень, бок о бок, не стараясь догнать гиганта.

– Куда едем?

– Шарлей! Куда ведет эта дорога?

Конь Шарлея, красивый вороной жеребец, затанцевал, ничуть не утомившись от скачки. Демерит похлопал его по шее.

– В Рапотин, – ответил он. – Это село под Шумперком. Мы там живем.

– Живете? – Рейневан рот открыл от удивления. – Тут? В каком-то Рапотине? А меня как нашли? Каким чудом…

– Это было, – прыснул Шарлей, – одно из целой серии чудес. И что ни чудо, – то все более удивительное. Началось три недели тому. С того, что Неплах откинул копыта.

– Что?

– Флютек оставил земную юдоль. Представился. Florentibus occidit annis.[61] Короче говоря, умер… Естественной смертью, представь себе. Одни ему петлю пророчили, другие ему петли желали, но никто не сомневался, что этот прохвост попрощается с этим миром не иначе как на виселице. А он, вообрази, умер, как ребенок, или как монашка. Во сне, в сладком. Улыбающийся.

– Неимоверно.

– Поверить трудно, – согласился Шарлей. – Но придется. Есть много свидетелей. В частности Гашек Сикора, ты помнишь Гашека Сикору?

– Помню.

– Гашек Сикора принял временно должность и обязанности Флютека. А он, чтоб ты знал, очень благосклонно к тебе расположен. С какой причиной это может быть связано, не догадываешься?

– С двумя. Два мягких шанкра, оба в месте досадном и неприятном для женатого мужчины. Я его вылечил магической мазью.

– Боже великий! – Шарлей возвел очи к небу. – Серце ликует, когда видишь, что бывает еще благодарность в этом мире. Достаточно сказать, что именно он послал нас к тебе на подмогу. Езжайте, сказал, под Совинец и Шумперк, отбейте, сказал он, Рейневана, пока его до Праги не довезли, Прага ему не к добру. Что там с Рейневаном было, сказал он, то уж было. Его милость Неплах, говорил, имел к нему что-то, но его милость Неплах умер. Мне, сказал он, это дело ни к чему, а когда Рейневан исчезнет, дело со временем затихнет. Так что пускай себе медик исчезает, пусть едет, куда пожелает, если виновен, пусть его Бог судит, если невиновен, пусть ему Бог помогает. Он правильный мужик.

– Бог?

– Нет. Гашек Сикора. Хватит болтать, парень. Пришпорька коня.

Гляди, как Самсон оторвался. Мы слишком отстаем.

– Куда он так торопится?

– Не куда, а к кому. Увидишь.

Усадьба, о которой оповестил лай собак и запах дыма, была укрыта за березовой рощей и густым терновником, из-за которого вырастала крыша навеса. За ней был сарай и чулан под камышовой крышей, жердяное ограждение, а за ним сад, полный приземистых слив и яблонь, далее подворье, белая голубятня, колодец с журавлем. И дом. Большой дом, с колодами в фундаменте, крытый гонтом,[62] с поставленным на столбы крыльцом.

Как только они въехали на подворье, со ступенек крыльца сбежала молодая женщина. Рейневан узнал ее, прежде чем съехавший на бегу платок открыл ее пышные рыжие волосы. Он узнал ее по тому, как она двигалась, а двигалась она так, будто танцевала, не касаясь, казалось, в танце земли, ну чисто нимфа, наяда или какое-то другое неземное явление. Простое серенькое платьице обвивало ее тело, наводя на мысль о воздушных и нереальных одеяниях, которыми – как для пристойности, так и для композиции – художники покрывали чувственные тела своих Мадонн и богинь на фресках, картинах и миниатюрах.

Маркета подбежала к Самсону, великан просто с седла опустился в ее объятия. Освободившись, он поднял девушку, как перышко, поцеловал.

– Трогательно, – Шарлей, спешившись, подмигнул Рейневану. – Не виделись с пол дня. Тоска друг по другу, как видишь, едва не погубила их. Какая же это радость – встреча после такой долгой разлуки.

– Ты, Шарлей, – начал было Рейневан, – наверное, никогда не сможешь понять, что такое…

Он не закончил. Из покрытого дерном погребка возле сада возникло второе существо прекрасного пола. Более зрелое. В каждой, можно сказать, форме, обаянии, во всех отношениях. Галатея или Амфитрита, если судить по лицу и фигуре, Помона или Церера, если делать вывод из корзины с яблоками и капустой.

– Что ты сказал? – спросил Шарлей с невинным лицом.

– Ничего. Ничего.

– Рада тебя видеть, паныч Рейневан, – сказала пани Блажена Поспихалова, вдова Поспихала, в свое время хозяйка дома, расположенного в Праге, на углу улиц Щепана и На Рыбничке. – Поторопитесь, панове, поторопитесь. Обед вот уж будет на столе.

«Весна идет», – подумал про себя Рейневан, идя рядом с Шарлем по меже, которая сильно размокла. С голых деревьев капала вода. Пахло мокрой землей. И чем-то, что гнило.

– В Прагу, – рассказывал Шарлей, – я прибыл поздней осенью минувшего года, после ракуского рейда. Перезимовал у Самсона. В столице никогда не было особенно спокойно, но сейчас, весной, стало совсем плохо. И очень стрёмно. Настоящий кипящий котел, я тебе говорю. Дело дошло до переговоров Прокопа Голого с Сигизмундом Люксембургским…

– Прокоп договаривается с Люксембуржцем?

– То-то и оно. Идет речь даже о мире и признании Люксембуржца королем. Условием является принятие последним четырех пражских статей и легализация секуляризации церковного имущества. На что-то подобное Сигизмунд, ясное дело, никогда не согласится и договоренности разорвет. Прокоп прекрасно это понимает, на переговоры согласился, только чтобы показать, что это Люксембуржец и католики являются агрессивной стороной, желающей войны, а не мира. Это очевидно, но не для всех. Прагу это резко разделило. Старый Город переговоры поддерживает, призывает к объединению и признанию Сигизмунда королем Чехии. Новый Город даже слышать об этом не хочет. Масла в огонь подливают проповедники с амвоана. У Девы Марии Снежной Люксембуржца называют «царем вавилонским» или «рыжей шельмой» и подстрекают к расправе с «прихлебателями и предателями». В Старом Городе, у Матери Божьей Пред Оградой, призывают к истреблению «фанатиков» и «радикалов». В итоге Прага разделилась на два враждующих лагеря. Сватогавелские, Горские и Поржиченские ворота забаррикадированы, улицы перегорожены кузлами[63] и цепями. На пограничье днем и ночью громыхают ружья, свистят болты, летят пули, регулярно происходят столкновения, после которых кровь пенится в водостоках. Обе стороны регулярно проводят облавы на изменников, а сойти за такого очень легко может любой. Самое время было оттуда уносить ноги… Хмм… Госпожа Поспихалова призналась, что имеет по наследству дом под Шумперком. А когда узнали о твоих делах, когда Сикора дал знать, что тебя повезут именно через Шумперк, я принял это за знак провидения. Покинули мы Прагу без всяких дебатов. И без сожаления.

– И что теперь? – Рейневан не скрывал насмешки. – Останешься здесь? Осядешь и будешь хозяйничать на земле? А, может, думаешь о женитьбе?

Шарлей посмотрел на него. Вопреки ожиданиям очень серьезно.

– Думаю о тебе, дружище, – так же серьезно ответил он. – Если бы не ты, я бы из Праги выехал в другом направлении. А именно – будзинским трактом, прямехенько в Венгрию, и дальше в Константинополь. Но вышло так, что сначала надо было помочь другу. В переплете, в который друг глупо попал. Ведь попал же?

– Шарлей…

– Попал или нет?

– Попал.

– Вляпался в историю? В ужасную и дьявольскую историю?

– Вляпался.

– Рассказывай.

Рассказывать пришлось дважды, когда после ужина собрались в чулане, чтобы поговорить, Самсон Медок тоже возжелал ознакомиться с ходом событий и с подробностями истории, в которую вляпался Рейневан. Но если Шарлей, слушая, только крутил головой, Самсон с ходу сделал выводы.

– Возвращение в Силезию, – начал он, – отвергаю полностью. Ничего ты там не найдешь, лишь подвергнешься опасности.

Раскрыли тебя и схватили во Вроцлаве один раз, смогут и во второй раз. А на алтариста Фелициана я б не рассчитывал. Ничего он не выведает, высоки пороги на его ноги. Инквизиция умеет хранить свои тайны. И уж точно не настолько глупа, чтобы удерживать панну Ютту в таком месте, где ее легко мог обнаружить какой-нибудь продажный попик.

– Так что же нам делать? – мрачно спросил Рейневан. – Возвращаться к гуситам? Послушно выполнять все, что мне прикажет Инквизиция. Рассчитывать на то, что в конце концов я удовлетворю их настолько, что они освободят меня и отдадут мне Ютту?

Шарлей и Самсон посмотрели друг на друга. Потом на Рейневана. Он понял.

– Никогда они мне ее не отдадут. Правда?

Наступило выразительное молчание.

– Возвращение к гуситам, – сказал наконец Самсон, – только с виду кажется лучшим выбором. Из твоего рассказа следует, что тебя подозревают.

– Доказательств не имеют.

– Если б имели, ты бы уже не жил, – спокойно заметил Шарлей. – А когда смоешься, то принесешь им доказательство на блюдечке. Твой побег будет доказательством вины. А также приговором.

– Гуситы будут наблюдать за тобой, – добавил Самсон. – Будут следить за каждым твоим шагом. Вместе с тем отодвинут от каких-либо секретов и тайных дел. Даже если б ты и захотел, не сможешь добыть информацию, которой мог бы удовлетворить Инквизицию.

– Инквизиция не обидит девушку, – сказал Шарлей, быстро, но как-то неуверенно. – Этот Гейнче вроде мужик порядочный. И твой знакомый по учебе…

Он замолчал. Развел руками. Но вдруг к нему вернулась уверенность.

– Выше голову, Рейнмар, выше голову. Не утонул еще наш корабль, еще идет под парусами. Найдем способ. Ни Гомер, ни Вергилий об этом не вспоминают, но я тебя уверяю: уже троянская разведка имела своих агентов среди ахейцев. И добывали их тоже шантажом. А агенты, которых шантажировали, тоже находили способы, как объегорить Трою. И мы ее надуем.

– Как? – горько спросил Рейневан. – У тебя есть какие-то идеи? Пусть любые. Всё же лучше, чем бездеятельность.

Немного помолчали.

– Прежде надо выспаться, – наконец сказал Шарлей. – De mane consilium, утро принесет совет.

Утро Рейневану совета не принесло, откровенно говоря, не принесло ничего, кроме боли в шее. Для Самсона и Шарлея, похоже, утро тоже не было особенно щедрым, во всяком случае, относительно советов и подсказок. Гигант вообще не касался вчерашних разговоров, все свое внимание, казалось, сосредотачивал исключительно на рыжеволосой Маркете, как во время завтрака, так и после него. Так что Рейневан и Шарлей воспользовались первым удобным случаем, чтобы выйти. И уйти. Далеко, на окаймленную шеренгой кривоватых верб насыпь, разделяющую два спущенных пруда.

– С Маркетою и Самсоном, – заговорил Рейневан, указывая головой в сторону усадьбы и хозяйства, – получается, дело серьезное.

– Получается, что серьезное, – подтвердил серьезно демерит. – В общем, как и всё у Самсона. Этот субъект, действительно, как не от мира сего. Бывают минуты, когда я начинаю верить…

– К черту, Шарлей! Это наш друг, какой ему интерес нас обманывать? Коль утверждает, что он пришелец из другого измерения, надо ему верить. По этому вопросу высказались, причем хорошо поломав головы, серьезные, профессиональные и бесспорные авторитеты. Бездыховский, Акслебен, Рупилий… Полагаешь, что они не раскусили бы мошенничества, что не разоблачили бы обман? Откуда же у тебя такое сомнение, так мало доверия?

– Оттуда, что повидал я в жизни таких мошенников, которые сумели окрутить даже авторитетов. Сам, сокрушенно сознаюсь, сумел несколько раз… Грехи молодости… Хватит об этом. Сказал уже: начинаю верить. Как по мне, это много.

– Знаю. А Рупилий, раз уж я вспомнил о нем…

– Ничего с этого не выйдет, – сухо отрезал демерит. – Самсон не хочет. Я говорил с ним. Мается немного из-за обещания, которое вы дали Рупилию, но решение принял. Рупилий, заявил он, должен со своими делами управиться сам, ибо у него, Самсона Медка, голова забита делами более важными. Чем-то, от чего не отступится.

– Маркета.

– Естественно, Маркета.

– Шарлей?

– Что?

– Хмм… Она вообще разговаривает?

Демерит немного помолчал, потом ответил:

– Я не слышал.

Наступивший день, по календарю среда, относительно советов и решений был так же скуп, как и утро, и так же ничего стоящего не принес. Ничем и закончился.

Когда начало вечереть, сели ужинать, все пятеро. Разговор не клеился, так что по большей части молчали. Рыжеволосая адамитка ела мало, ее взгляд не отрывался от Самсона, а одной рукой она постоянно касалась его огромной ладони. Ее исполненные нежности взгляды и жесты не только волновали и смущали, но и вызывали ревность: Рейневан не помнил, чтобы Ютта когда-нибудь, даже в интимные моменты страсти, давала бы ему настолько явные и очевидные доказательства влюбленности. Он отдавал себе отчет, что эта ревность не слишком рациональна, но от этого ее уколы становилась не менее колючими.

Донимало также, теперь уже его мужскую гордость, поведение Блажены Поспихаловой. Вдова полностью все свое внимание посвящала Шарлею. Хоть и делала это сдержанно и с кокетством не перегибала, между нею и демеритом аж искрилось от эротизма. Рейневан же, хотя между ним и вдовой в былые времена тоже что-то было заискрило, не заслужил даже выразительного взгляда в свою сторону. Он, ясное дело, любил Ютту, и ему даже дела не было до пани Блажены. Но что-то кололо. Будто ёжика запихнули запазуху.

Ночью, когда на шелестящем сеннике, он старался уснуть, пришли более серьезные размышления.

А после размышлений – решения.

* * *

Было еще совсем темно, когда он оседлал коня и вывел его из конюшни, делая это так тихо и скрытно, что даже собаки не залаяли. Когда он тронулся в путь, едва начинало светать. Едва рассвело, копыта уже стучали по утоптанному тракту.

«Они нашли то, чего хотели найти, – думал Рейневан, оглядываясь на село Рапотин. – Оба. Самсон Медок имеет чточто важное. Имеет свою Маркету, свою Калипсу,[64] имеет тут, в этом селе свой остров Огигию. Шарлей имеет Блажену Поспихалову, неважно, останется ли он с ней или двинет дальше, в свой овеянный мечтой Константинополь, – туда, где Ипподром, АйяСофия, к печеным осьминогам в таверне над Золотым Рогом. Неважно, доберется ли он туда. Не так существенно, что будет дальше с Самсоном и Маркетой. Но было бы бессмысленно заставить их от этого всего отказаться, заставить всё бросить, заставить отправиться на край света, в неизвестное, чтобы рисковать ради чужого дела. Моего дела.

Бывайте, друзья.

Я тоже имею что-то важное, что-то, от чего не отступлюсь. Я отправляюсь.

Сам».

План Рейневана был прост: долиной реки Моравы по подножью Снежника добраться до Мендзылеского перевала и важного торгового пути из Венгрии, ведущего прямо в Клодзскую котловину. По скромным подсчетам от перевала отделяло его не больше пяти-шести миль. Был, правда, и другой вариант: долиной реки Браны и перевалом до Лёндека, оттуда уже Соленой дорогой до Крутвальда, Нисы и Зембиц. Второго варианта, хоть он и вел прямо к цели, Рейневан, все-таки, боялся – дорога шла через горы, а погода по-прежнему была ненадежной.

Но не только погода представляла угрозу. Как многочисленные районы Моравии, так и шумперский край в настоящее время представлял собой настоящую шахматную доску: владения подданных князю Альбрехту католических хозяев перемежались с имениями дворянства, поддерживающего гуситов, причем разобраться было трудно, очень часто они меняли стороны и партийных сторонников. Неразбериху усиливал тот факт, что некоторые придерживались нейтралитета, то есть им было все равно, на кого нападают и грабят, нападали и грабили всех.

Рейневан получил от Шарлея некоторую информацию и прекрасно отдавал себе отчет, что для него все одинаково опасны, и что лучше всего было бы прошмыгнуть незаметно, чтоб не наткнуться ни на какую партию. Ни на поддерживающих Чашу господ Стражницких из Краваж на Забжегу и господ из Кунштата из близлежащих Лоштиц. Ни, тем более, на католиков, принявших сторону Альбрехта: шумперских Вальдштейнов, господ из Зволе и многочисленных манов епископа Оломуньца, постоянно совершавших набеги на окрестные владения.

Неожиданно начал падать снег, снежинки, сначала мелкие, превращались в большие и мокрые комки, мгновенно застилая глаза. Конь храпел и тряс головою, но Рейневан ехал. Про себя молясь о том, чтобы то, что он считал дорогой, действительно ею было.

К счастью, метель прекратилась так же быстро, как и началась. Снег припорошил и побелил поля, но дорогу не занесло, она по-прежнему была отчетливо видна. И даже ожила. Послышалось блеяние и звон колокольчиков, а на дорогу мелкой рысцой вывалила отара овец. Рейневан понукал коня.

– Бог в помощь.

– И вам, кхе-кхе… – Пастух преодолел страх. – И вам, мил человек.

– Откуда ты? Что это за село, там, за холмом?

– Тама? Дак село.

– Как называется?

– Дак Кеперов.[65]

– А чей этот Кеперов?

– Дак монастырский.

– Не стоят ли там какие-то военные?

– Да на кой им там стоять-то?

Допрашиваемый пастух сообщил, что за Кеперовом над Моравой расположены Гинчице, а дальше Ганушовице. Рейневан облегченно вздохнул, выходит, что он правильно держится маршрута и с пути не сбился. Он попрощался с пастухом и тронулся дальше. Вскоре дорога привела его прямо к броду на покрытой мглой Мораве, дальше она шла правым ее берегом. Через какое-то время он миновал упомянутые Гинчице, несколько лачуг, дававших о себе знать еще издали запахом дыма и лаем собак. Скоро он услышал невдалеке звон, – выходит, в Ганушовицах была приходская церковь. Выходит, ее не сожгли. Должен был остаться и приходской священник или хотя бы викарий, иначе кому бы еще хотелось дергать веревку колокола, да еще с утра. Рейневан решил навестить церковника, расспросить о дальнейшей дороге, о войсках, о вооруженных формированиях и, возможно, даже напроситься на завтрак.

Позавтракать ему суждено не было.

Тут же за церквушкой он нарвался на отряд военных: пятеро верхом, державших еще неоседланных коней, и пятеро пеших возле притвора, ведущие дискуссию с коротышкой священником, который заграждал им вход. При появлении Рейневана все замолчали и все, в том числе и ксендз, неприязненно на него уставились. Рейневан про себя выматерил свое невезение, выматерил слишком грязно, словами, которых ни при каких обстоятельствах не позволительно употреблять при детях и женщинах. Приходилось, однако, играть такими картами, которые были розданы. Он попробовал успокоить себя глубоким вдохом, гордо выпрямился в седле, небрежно поклонился и шагом повел коня на плетень к лачуге, планируя перейти на галоп, как только скроется с глаз. Ничего из этого не вышло.

– Опа-на! Погодите-ка, панок!

– Я?

– Вы.

Ему перегородили дорогу, окружили. Один, с бровями, как пучки соломы, схватил коня за узду возле самого мундштука, отодвинутый этим движением плащ приоткрыл большую красную чашу на покрывающей панцирь тунике. Более внимательный взгляд выявил гуситские знаки и на остальных. Рейневан тихонько вздохнул, он знал, что его положение от этого никак не улучшалось.

Гусит с бровями всматривался в его лицо, а его собственное лицо, к удивлению Рейневана, меняло выражение. Из хмурого на удивленное. А с удивленного на вроде обрадованное. И снова на хмурое.

– Вы пан Рейневан из Белявы, силезец, – сказал он тоном, не допускавшим возражений. – Медик для врачевания.

– Ну да. Что дальше?

– Я вас знаю. Так что не перечьте.

– Да ведь не перечу же. Спрашиваю, что дальше.

– Бог нам вас послал. Нам как раз медик нужен, к больному. Дело не терпит отлагательств. Так что поедете с нами. Очень просим. Очень милостиво просим.

Очень милостивая просьба сопровождалась злыми взглядами, закушенными губами, движениями нижней челюстью. И руками на поясе возле рукояти. Рейневан решил, что лучше будет в просьбе не отказать.

– Может, однако, для начала узнаю, с кем имею дело? Куда должен ехать? Кто болен? И чем?

– Едете недалеко, – отрезал гусит с бровями, явный командир конного разъезда. – Именуют меня Ян Плуг. Подгейтман полевой армии сиротского находского объединения. Остальное скоро узнаете.

* * *

Рейневана не очень тешил тот факт, что вместо того, чтобы двигаться к Мендзылескому перевалу, ему вдруг пришлось ехать в направлении прямо противоположном, правым берегом Моравы на юг. К счастью Ян Плуг не обманывал, до места назначения, в самом деле, было не особенно далеко. Вскоре они заметили расположенный в туманной долине большой военный лагерь, типичный лагерь гуситов на марше: нагромождение повозок, навесов, шалашей, землянок и иных живописных хибар. Над лагерем развевалось боевое знамя Сироток, представляющий яркую облатку и пеликана, раздирающего клювом собственную грудь. Сбоку возвышалась внушительная куча костей и других отбросов, чуть далее, над впадающим в Мораву потоком, группа женщин занималась стиркой, детвора же бросала в воду камешки и гонялась за собаками. Когда они проезжали мимо женщин, те провожали их взглядами, выпрямляя спины и вытирая лбы руками, блестевшими от мыльной воды. Между повозками стелился дым и смрад, грустно мычали коровы в ограде. Немного порошило снегом.

– Туда. Та хата.

Перед хижиной стоял молодой, худой и бледный мужчина, выливая помои из ведра. При их появлении он поднял голову. Лицо у него было настолько жалкое и несчастное, что он мог бы позировать для иллюстрации в церковном служебнике для раздела об Иове.

– Вы нашли! – крикнул он с надеждой. – Нашли медика. Это чудо явленное, за которое благодарность Всевышнему. Слезайте, господин, поскорее!

– Настолько спешное дело?

– Наш гейтман… – худой юноша упустил ведро. – Наш главный гейтман заболел. А цирюльника у нас нет…

– Так ведь был же, – припомнил Рейневан. – Звали его брат Альберт. – Вполне пристойным был медиком…

– Был, – достаточно мрачно поддакнул подгейтман Ян Плуг. – Но когда мы недавно папских пленников огнем прижигали, то он начал заступаться, кричать, что это не по-христиански и что так нельзя… Так гейтман взял да обухом его пощупал…

– А меня тут же после похорон фельдшером сделали, – пожаловался худой юноша. – Сказали, что я ученый и справлюсь. А я настолько грамотный, что у аптекаря в Хрудиме лишь карточки выписывал да к бутылочкам приклеивал… В лечении ни бум-бум… Говорю им, а они свое, – дескать, ты ученый, справишься, медицина – дело несложное: кому на небо, тому и так Бог святой не поможет, а кому еще жить, тому и наихудший лекарь не помешает…

– Но когда самого гейтмана недуг схватил, – встрял второй из Сироток, – то-таки приказал стремглав лететь и лучшего медика искать. Воистину, поспособил нам Господь, что мы вас так живо нашли. Гейтман муки тяжкие терпит. Сами увидите.

Рейневан сначала почувствовал, чем увидел. Под низким потолком дома висел запах настолько отвратительный, что едва не валил с ног.

На сбитой из досок лежанке лежал крупный мужчина, лицо которого было полностью мокрым от пота. Рейневан знал и помнил это лицо. Это был Смил Пульпан, ныне, как оказалось, главный гейтман Сироток из Находа.

– А чтоб меня пули… – Смил Пульпан слабым голосом дал знать, что узнал его тоже. – Немецкий докторишка, гейтманский любимчик… Что ж, на безрыбье и рак рыба… Поди-ка сюда, знахарь. Кинь глазом. Но только не говори мне, что не сумеешь это вылечить… Не говори этого, если тебе дорога собственная шкура.

В принципе сама вонь должна была подготовить Рейневана к самому худшему, но не подготовила. На внутренней стороне бедра Смила Пульпана, опасно близко к паху, было что-то. Это что-то было величиной с утиное яйцо, сине-черно-красного цвета и выглядело более чем ужасно. Рейневану приходилось видеть такие вещи и иметь с ними дело, тем не менее он не смог побороть рефлекторное чувство отвращения. Ему стало стыдно, но лишь перед собой. Реакция была настолько незначительной, что остальные этого не заметили.

– Скажите, господин, что это? – тихо спросил аптекарь из Хрудима, фельдшер по случаю и принуждению. – Не чума часом? Страшный чирище… И в таком месте…

– Это точно не чума, – уверенно заявил Рейневан, желая, однако, сначала удостовериться на прикосновение, не почувствует ли характерного для гнойного воспаления хлюпанья.

Не почувствовал. Пульпан резко взвыл, выругался.

– Это, – с уверенностью поставил диагноз Рейневан, – carbunculus, который еще называют чирь совокупный. Сначала было несколько небольших прыщиков, правда? Которые быстро увеличивались, превращались в узлы с желтоватым гнойничком на верхушке, которые лопались и сочили гной? Чтобы в итоге срастись вместе в один большой, очень болезненный отек?

– Вы, как будто, – аптекарь сглотнул слюну. – Как будто присутствовали при этом…

– Что вы уже применяли?

– Э-э-э… – Юноша заикнулся… – какие-то припарки… Бабки принесли…

– Выдавливать пробовали? – Закусил губу Рейневан, потому что ответ уже знал.

– А пробовал, мать его, пробовал, – застонал Пульпан. – Я чуть, зараза, не подох от боли…

– Я думал гной выдавить… – нервно пожал плечами аптекарь. – А что было делать?

– Резать.

– Не позволю… – прохрипел Пульпан. – Не дам себя калечить… Вам бы только резать, резники.

– Хирургическое вмешательство, – Рейневан раскрыл сумку, – необходимо. Только таким образом можно вызвать полный abscessus гноя.

– Не дам себя кроить. Уж лучше выдавливание.

– Выдавливание не поможет. – Рейневан не хотел говорить, что оно просто навредит, поскольку знал, что Пульпан не простит хрудимскому аптекарьчику профессиональную ошибку и будет мстить. – Карбункул надо вскрыть.

– Белява… – Пульпан резко схватил его за рукав. – Поговаривают про тебя, что ты чародей. Так что сними с меня эту порчу, сделай какое-то заклинание или отвар волшебный… Не калечь меня. Не пожалею золота…

– Золотом я тебя не вылечу. Операция крайне необходима.

– Хрен вам, необходима! – крикнул Пульпан. – Что, заставишь меня? Здесь гейтман я! Я тебя… Я приказываю! Врачуй меня чарами и леками чудодейственными! С ножом не подходи! Только тронь меня, знахарь сраный, – прикажу разорвать лошадьми! Эй, люди! Стража!

– Дальнейшее разрастание карбункула, – Рейневан встал, – грозит очень серьезными последствиями. Говорю тебе это, чтоб ты знал. Остальное – это твое решение, твоя воля, твое желание. Scienti et volenti non fit injuria.[66]

– Ты мстишь, латинский вышкребок, – прохрипел Пульпан. – За то дело. За прошлый год, за Силезию, за Франкенштейн, за монахов, которых мы тогда прикончили… Я видел, как ты тогда на меня смотрел… С какой ненавистью… Сейчас отыграться хочешь…

Подгейтманы и сотники, которые на крик вошли в избу, смотрели исподлобья на Рейневана. Потом покрутили носами, покашляли.

– Я это… гейтман, не знаю, – пробормотал один. – Но это, так мне кажется, само не пройдет. Надобно бы чего-то с этим делать…

– Зачем мы, – заворчал Ян Плуг, – медика искали и привезли? За зря?

Пульпан застонал, упал на подушки, пот обильно покрыл ему лоб и щеки.

– Не выдержу… – выдохнул он наконец. – Ладно, давай, пускай этот коновал делает, что должен делать… Лишь не оставляйте меня с ним сам на сам, братья, смотрите за его руками и ножиком… Чтоб не зарезал меня, нечестивец, или не обескровил… И горилки мне принесите… Горилки, живо!

– Горилка, – Рейневан засучил рукава, подушечкой пальца проверил острие ножа, – и в самом деле будет нужна. Но для меня. В твоем состоянии, Пульпан, медицина запрещает употребление спиртного.

– Заживление и рубцевание продлится минимум неделю, – поучал Рейневан фельдшера-аптекаря, заканчивая упаковывать сумку. – Все это время больной должен лежать, а за раной нужно ухаживать. Пока не затянется, использовать компрессы.

Аптекарь торопливо покивал головой. С его лица не сходило глуповатое выражения удивления и обожания. Это выражение украсило лицо юноши сразу после того, как Рейневан закончил операцию. И исчезать не собиралось.

Рейневан далек был от того, чтобы заноситься, но стыдиться за операцию ему в самом деле не приходилось. Хотя, принимая во внимание величину карбункула, сечения должны были быть глубокие и сделанные накрест, обезболить же пациента магически при свидетелях он не отважился, операция прошла почти молниеносно. Смил Пульпан успел только вскрикнуть и потерять сознание, тем самым значительно облегчая удаление гноя и обработку раны. Один из наблюдающих сиротских сотников не сдержался и облевался, но остальные наградили ловкость и умелость хирурга полным признания бормотанием, а Ян Плуг под конец даже фамильярно потрепал его по плечу. А аптекарь только вздыхал от удивления. К сожалению, становилось ясно, что ни на что большее с его стороны нельзя было рассчитывать.

– Ты говорил, что перед этим вы применяли припарки. Приготовленные женщинами.

– Так точно, пан медик. Бабы готовили. А накладывала одна такая… Эльжбета Донотек. Позвать?

– Позови.

Эльжбета Донотек, женщина на вид неполных двадцати лет, имела волосы цвета льна и голубые, как у незабудки, глаза. Она была бы необычайно красивой, если бы не обстоятельства. Ибо была она женщиной в гуситских войсках, женщиной переходов, отступлений, побед, поражений, жары, холодов и слякоти. И непрерывного изнуряющего труда. И выглядела, как и все остальные. Одевалась во что попало, лишь бы понадежней, светлые волосы прятала под серым толстым платком, а ладони имела красные от холода и потрескавшиеся от влаги. И при всем этом, о чудо, лучилось от нее что-то, что можно было бы назвать достоинством. Самоуважением. что-то, что просилось на ум и язык как das ewig Weibliche.[67]

Рейневан пришел к выводу, что фамилию уже он слышал. Но женщину видел впервые.

– Ты делала гейтману компрессы? Из чего?

Эльжбета Донотек подняла на него глаза незабудок.

– Из тертого лука, – ответила она тихо. – И из растолоченых березовых почек…

– Ты что-то понимаешь в лечении? И в зелье?

– Что там понимать… То, что любая баба в селе знает. Да и не помогли ничем те компрессы…

– Неправда, помогли, – возразил он. – Причем много. Теперь снова ему поможешь. После снятия повязки на рану надо будет прикладывать клейстер из семян льна. Хотя сейчас весна, но на болотцах уже должна быть ряска. Делай компрессы из выдавленного сока. Попеременно: раз клейстер, раз ряска.

– Хорошо, паныч Рейневан.

– Ты знаешь меня?

– Слышала, как о вас говорили. Бабы говорили.

– Обо мне?

– Два года тому… – Эльжбета Донотек отвела глаза, но только на минуту. – Во время рейда на Силезию. В городе Злоторыя. В приходской церкви.

– Ну?

– Вы с друзьями не позволили обидеть Богородицу.

– Ах, об этом… – удивился он. – Неужели это происшествие приобрело такую известность?

Она долго смотрела на него. Молчала.

– Это происшествие, – ответила она наконец, медленно выговаривая слова, – произошло. И только это важно.

«Донотек, Эльжбета Донотек», – мысленно повторял он, едучи рысью на север, опять в направлении Гауношовиц.

«что-то болтали о ней, – припоминал он. – какие-то сплетни были».

О женщине, пользующейся большим уважением среди сопровождавших Сироток женщин, о прирожденной предводительнице, с мнением которой считались даже некоторые гуситские гейтманы. Была также, связывал он сплетни, во всем этом какая-то тайна, была любовь и смерть, большая любовь к кому-то погибшему. К кому-то, кого никто уже не заменит, кто оставил по себе только вечную пустоту, вечную скорбь и вечную незавершенность.

«История, как со страниц Кретьена де Труа, – думал он, – как из-под пера Вольфрама фон Эшенбаха». Совсем не соответствующая сермяжному виду ее героини. Совсем не соответствующая. И поэтому, наверное, правдивая.

Ветер от Снежника обдувал ему лицо, несколько сглаживая стыд, который он почувствовал, когда она говорила о происшествии в злоторыйском храме, о деревянной Мадонне. Скульптуре, на защиту которой он, действительно, стал, но не по собственной инициативе, а лишь следуя примеру Самсона Медка. И не ему предназначен был почет за этот случай. И признание в глазах такой личности как Эльжбета Донотек.

За Ганушовицами тракт поворачивал и вел на запад. Все сходилось. От Мендзылеского перевала, как он подсчитал, отделяла его миля с гаком, он надеялся добраться туда до наступления ночи. Пришпорил коня.

Его догнали на десяти конях, окружили, стянули с коня, связали. Протесты ничего не дали. Они ничего не говорили, его, когда он продолжал протестовать и требовать объяснений, утихомирили ударами кулаков. Повезли его назад в лагерь Сироток. Связанного бросили в пустой хлев, ночью он чуть не околел там от холода. Когда звал, никто не реагировал. Утром выволокли, полностью окоченевшего повели, не жалея пинков, на постой главного гейтмана. Там ждал Ян Плуг и несколько других уже знакомых ему сиротских начальников.

Случилось то, что Рейневан предчувствовал. Чего боялся.

Внутри, на лежанке, почти в той самой позе, в какой он оставил его после операции и перевязки, опочивал Смил Пульпан. Только твердый. Абсолютно покойный и тотально мертвый. Лицо, белое, как творог, жутко обезображивали вытаращенные, едва не вылезшие из глазниц глаза. И гримаса губ, скривившихся в еще более жуткую ухмылку.

– Ну, и что ты на это скажешь, медик? – хрипло и враждебно спросил Ян Плуг. – Как нам такую медицину объяснишь? Сможешь объяснить?

Рейневан проглотил слюну, покрутил головой, развел руки. Он приблизился к лежанке с намерением поднять попону, покрывающую труп, но железные руки сотников тут же его осадили.

– Нет, браток! Следы преступления ты бы рад замести, но мы тебе не дадим. Ты его убил и ответишь за это.

– Что с вами? – дернулся Рейневан. – С ума сошли? Какое убийство? Это ж абсурд. Вы же все присутствовали при операции! Жил после нее и хорошо себя чувствовал. Вскрытие карбункула никоим образом не могло вызвать смерть! Позвольте проверить…

– Ты просчитался, колдун, – оборвал его Плуг. – Думал, что сойдет тебе с рук. Но брат Смил очнулся. Кричал, что его жжет в легких и кишках, что боль ему голову разламывает. И перед кончиной обвинил тебя в магии и отравлении.

– Это безумие!

– А я сказал бы, что умно. Ты ненавидел брата Смила, это все знают. Выпала возможность, и отравил горемыку.

– Вы же были при операции! Ты тоже был!

– Ты чарами затуманил наши взоры! Знаем, что ты колдун и чародей. Имеются свидетели.

– Какие свидетели? Чего свидетели?

– Выяснится на суде. Взять его!

Столпившееся на майдане собрание Сироток гудело, как улей, как рой шмелей.

– Зачем этот суд? – орал кто-то. – К черту этот цирк. Жалко времени и сил. Петлю отравителю. Повесить его на дышле.

– Колдун! На костер его!

– Филистимлянин! – одетый в черное проповедник со смешной козлиной бородкой подскочил поближе и плюнул Рейневану в лицо. – Мерзость Молоха! Отправим тебя в ад, гадина. В вечный огонь, подготовленный дьяволу и его ангелам!

– Забить немца!

– Цепами его! Цепами!

– Замолчите! – загремел Ян Плуг. – Мы Божьи воины, все должно быть по Божески! Справедливо и как подобает! Не бойтесь, смерть нашего брата и гейтмана будет отомщена, не сойдет с рук. Но в рамках порядка! По приговору нашего революционного трибунала. Доказательства есть! Свидетели есть! Ну-ка, вызовите свидетелей!

Толпа ревела, выла, потрясала рогатинами и серпами.

Первым свидетелем, вызванным перед лицо суда, был аптекарь из Хрудима, белый, как пергамент, и весь трясущийся. Когда он давал показания, голос его дрожал, зубы стучали. «Разрез нарыва, – сказал он, тревожно пялясь на революционный трибунал, – подсудимый Белява совершал вопреки четкой воле гейтмана Пульпана, и совершал его с чрезмерной грубостью и негожей лекаря жестокостью. Во время операции подсудимый что-то бормотал себе под нос, несомненно, ворожил. Вообще, все, что делал подсудимый, он делал так, как обычно делают чернокнижники».

Толпа ревела.

Свидетелей, недостатка в которых нет в этом мире, нашлось еще пару.

– Поведал мне один… Я забыл кто, но помню, что в прошлом году это было, как раз перед постом. Поведал мне, что этот вот Белява под Белой горой Неплаха вылечил. Чарами! Все говорили, что чарами!

– Мне, высокая комиссия, известно, что этот Белява с дьяволом в сговоре, что дьяволом чарам научен, которыми в игре в кости обманывает. Рассказывал мне это один сотник от брата Рогача, который собственными глазами видел. Два года тому назад это было, осенью… А может зимой? Того я не знаю… Но обвиняю!

– Я видел, клянусь могилой брата Жижки, как вот этот вот Белява во время прошлогоднего рейда на Силезию поссорился с нашим преподобным Пешеком Крейчежем, что-то там о папских суевериях. как-то так странно тогда Белява на преподобного посмотрел, никак порчу напустил. И что? Умер в результате этой порчи брат Пешек, сгинул мученической смертью чуть позже!

– Не чех он, знамо дело, братья трибуналы, не наш, а немец! Я слышал, как поговаривали в Градке Кралове, что это шпик католический. Засылают меж нам паписты тайных злодеев, чтобы наших гейтманов коварно убивали. Вспомните-ка пана Богуслава из Швамберка! А давайте вспомним брата Гвезду!

– А я слышал, высокая комиссия, что этот Белява связан с пражанами со Старого Города! А кто такие старогородцы? Предатели Чаши, предатели магистра Гуса, предатели Четырех статьей! Вавилонского Люксембуржца хотят на чешский трон вернуть! Наверняка этого Беляву старогородцы заслали, чтобы гейтмана погубил.

– Смерть ему! – ревела толпа. – Смерть!

Приговор, ясное дело, мог быть только один и был вынесен молниеносно. Ко всеобщей и дикой радости находских Сироток Рейневан Белява, чародей, отравитель, предатель, немец, шпик католический и засланный Старым Городом наемный убийца, был признан виновным во всех предъявленных ему деяниях, в связи с чем революционный трибунал приговорил его к смерти через сожжение живьем на костре. Право обжалования не было предоставлено простым способом: не успел Рейневан открыть рот для протеста, как несколько пар сильных рук схватили его и повели, сопровождаемые ревущей толпой, на окраину лагеря, где высилась заранее сложенная порядочная куча бревен и хвороста. кто-то выкатил большую воняющую капустой бочку, кто-то постарался о днище, молотке и гвоздях. Рейневана подняли и силой затолкали в бочку. Он рвался и орал так, что едва его легкие не полопались, но его крик тонул среди воя разгоряченной черни.

что-то оглушительно бабахнуло. А воздух заполнился чадом порохового дыма. Скопление отступило, дав тем самым Рейневану возможность увидеть, что случилось.

Со стороны лагеря заехал странный кортеж, состоящий из трех боевых телег. Экипаж одной из них составляли десяток женщин самого разного возраста, от подростков до старух. Все, кроме ездовых, были вооружены пищалями, хандканонами[68] и гаковницами. Со второй повозки, на которой сидели четыре женщины, зловеще выглядывало жерло ствола десятифунтовой бомбарды. Это, собственно, из нее мгновение тому выстрелили сильным, но холостым пороховым снарядом: в облаке дыма, кружась, как хлопья снега, все еще опадали обрывки пыжа.

На третьей повозке, в сопровождении двух женщин и какого-то накрытого покрывалом устройства, стояла Эльжбета Донотек. Она сбросила с плеч тулуп, а с головы платок, и теперь, голубоглазая, с развевающимися и разметанными льняными волосами, напоминала Нику, ведущую народ на баррикады. Однако ее смертельно серьезное и грозное лицо вызывало связь скорее с рассвирепевшей эринией Тисифоной.[69]

– Что это значит? – заревел, стирая с лица крупицы пороха, Ян Плуг. – Что это значит, уважаемая пани Донотек? Развлечение? Маскарад? Бабьи выходки? Кто вам, девки, позволил оружие трогать?

– Идите отсюда, – как бы его не слыша, громко сказала Эльжбета Донотек. – Живо. Тут же. Не будет никакого сожжения. Баста.

– Наглая баба! – закричал козлобородый проповедник. – Ты забыла в гордыне Иезавель![70] Сгоришь в огне вместе с филистимлянином. А перед этим полакомишься кнутом.

– Идите себе отсюда. – Эльжбета Донотек и на него не обратила внимания. – Идите, христиане, Сиротки, добрые чехи. На колени станьте, на небо воззрите, Богу помолитесь, Господу нашему Иисусу и святой Его Родительнице. В души свои загляните. Подумайте о Судном дне, который близится. Покайтесь, вы, которые не знаете пути мира, которые соделали свои пути нечестными. Пять лет я смотрела, как вы уничтожали в себе то, что доброе, как гробили то, что человечное, как превращали этот край в могильник. Смотрела, как вы убивали в себе совесть. С меня хватит, больше не позволю. С надеждой, что не все еще в себе вы поубивали. Что хоть какая-то кроха осталась, хоть что-то маленькое, что следует спасать от уничтожения. Поэтому идите себе отсюда. Пока я добрая.

– Пока ты добрая? – насмешливо крикнул Плуг, подбочившись. – Пока ты добрая? А что ты нам сделаешь, баба? Из пушки холостым ты уже стрельнула. Дальше что? Юбку задерешь и сраку выставишь?

Женщины на повозках как по команде зацепили крючья ружей за борт. А Эльжбета Донотек, она же эриния Тисифона, быстрым движением сдернула покрывало с устройства, возле которого стояла. Ян Плуг невольно отпрянул на шаг назад. А вместе с ним и вся толпа. Испуганно загудев.

Рейневан никогда не видел этого пресловутого оружия, только слышал о нем. Реакция толпы его не удивила. На повозке возле Эльжбеты Донотек стояла удивительная конструкция. На дубовой раме и сложном вращательном стеллаже были укреплены друг возле друга двенадцать бронзовых стволов. Все вместе напоминало костельный орган, так это оружие и называли. Поговаривали, что «орган смерти» способен в течение одного Pater noster[71] выстрелить около двухсот фунтов свинца. В виде острой крупной дроби.

Эльжбета Донотек подняла фитиль, подула на него, воспламеняя тлеющий конец. Увидев это, Сиротки отпрянули еще на несколько шагов, несколько человек споткнулись, некоторые попадали, некоторые начали отступать и украдкой сматываться.

– Идите отсюда, чехи! – повысила голос Эльжбета Донотек. – Паныч Рейневан, оседланный конь ждет! Не трать времени!

Два раза повторять не надо было.

Рейневан не жалел коня. Гнал долиной реки полным галопом, вытянувшись ventre а terre,[72] так что аж галька вылетала во все стороны от ударов копыт. Конь покрылся пеной и уже начинал храпеть, но Рейневан не замедлял бег. Не обманывал себя. Знал, что Сиротки будут преследовать его.

Преследовали. Прошло немного времени, как он услышал за собой далекие крики. Он не хотел, чтобы за ним гнались по открытой местности, держа на виду, поэтому свернул в ивы и лозы, гнал, разбрызгивая болото, не щадя для коня шпор.

Он выскочил на большак, поднялся в стременах. Преследователи не дали себя сбить с толку, с криками и улюлюканьем они продирались сквозь кустарник. Рейневан сжался в седле и перешел на галоп. Конь храпел, роняя хлопья пены.

На лету он миновал лачуги и пастушьи хаты, местность была знакома, он знал, что уже близко Ганушовиц. Но погоня уже тоже была близко. Громкий многоголосый крик свидетельствовал, что Сиротки его видят. За минуту и он их видел. Самое малое двадцать всадников. Он кольнул коня шпорами. Конь, хоть это граничило с чудом, ускорился. С глухим топотом выскочил на мостик над ручьем.

Со стороны села мчались, как вихрь два всадника. Один, огромного телосложения, размахивал, будто дубинкой, тяжелым фламандским гёдендагом. Второй, на красивом вороном, был вооружен кривым фальшьоном.

Проскочив мимо Рейневана, Самсон и Шарлей с разгону набросились на Сироток. Шарлей двумя размашистыми ударами свалил двух наездников на землю, третий, получивший по лицу, закачался в седле. Самсон лупил гёдендагом попеременно коней и людей, производя страшную суматоху. Рейневан, стиснув зубы, развернул коня. Ему было за что расквитаться. За побои, за плевки, за бочку из-под капусты. Проезжая мимо безвольно шатающегося в седле всадника, он вырвал у него меч, бросившись в кутерьму драки, рубя налево и направо. Когда он услышал, что кто-то выкрикивает библейские цитаты, то по ним распознал предводителя погони, козлобородого ксендза. Он продрался к нему, отбивая удары остальных.

– Дьявольский выродок! – Ксендз увидев его, пришпорил коня и подскочил, вымахивая мечем. – Филистимлянин! Отдаст тебя Господь в мои руки!

Они резко сошлись раз, второй, потом разделили их ошалелые кони. А потом их окончательно разделил Шарлей. Шарлей плевал на честные поединки и рыцарские кодексы. Он заехал проповеднику со спины и мощным ударом фальшьона снес ему голову с плеч. Кровь ударила гейзером. Увидев это, Сиротки остановили коней, отпрянули. Шарлей, Самсон и Рейневан воспользовались этим и поскакали на мостик. Мостик с трудом помещал трех лошадей бок о бок, так что не было опасения, что их смогут окружить. Но преследователей было все еще в добрых три раза больше. Невзирая на понесенные потери, они даже не думали отступать. К счастью, к немедленной атаке они тоже не торопились. Только перегруппировались. Но было ясно, что они не отступятся.

– Долгая разлука, – отдышался Шарлей, – привела к тому, что я уже позабыл. В твоей компании не соскучишься.

– Внимание! – предостерег Самсон. – Атакуют!

Половина Сироток с фронта ударила на мостик, остальные, загнав коней в воду, форсировали ручей, чтобы зайти их с тыла. Единственным выходом было отступить. Причем быстро. Рейневан, Шарлей и Самсон развернули коней и галопом помчались в сторону села, настигаемые диким улюлюканьем погони.

– Не отстанут! – крикнул Шарлей, оглядываясь. – Наверное, не нравишься ты им!

– Не болтай! Ходу!

Ветер завывал в ушах, они выскочили на широкую оболонь[73] перед селом. Погоня рассыпалася лавой, с целью их окружить. Рейневан с ужасом понял, что резко начинает отставать, что бег его коня явно слабеет. Что храпящий скакун спотыкается и замедляется. Очень замедляется.

– Мой конь падает! – закричал он. – Самсон! Шарлей! Оставьте меня! Бегите!

– Никак сдурел! – Шарлей остановил и развернул коня. – Никак сдурел, парень.

– Не хочу быть невежливым, – Самсон поплевал на ладонь. – Но ты никак совсем спятил.

Сиротки триумфально закричали, их лава начала суживаться, сжиматься наподобие петли.

И было бы, наверное, совсем худо, если бы не Deus ex machina.[74] Представший в этот день в виде пятнадцати вооруженных до зубов верховых, диким галопом мчащихся со стороны Ганушовиц.

Участники погони остановили коней, в растерянности не очень понимая, кто, что, как и почему. Но боевой клич и блеск поднятых над головами мечей развеяли все их сомнения. И мгновенно лишили воли и желания продолжать состязание. Развернувшись как по команде, находские Сиротки быстро сделали ноги. Новоприбывшие, которые сидели на более свежих лошадях, без труда догнали бы их и разнесли в клочья, но явно не хотели этого.

– Извольте, извольте, как счастливо распорядилась судьба, – сказал, подъехав шагом, Урбан Горн. – Я, собственно тебя ищу, Рейневан, спешу по твоим следам. И хотя случайно, но поспел, как вижу. А если скажу, что поспел вовремя, то не ошибусь?

– Не ошибешься.

– Salve,[75] Шарлей. Salve, Самсон. И ты тоже здесь? Не в Праге?

– Amicus amico,[76] – пожал плечами Самсон Медок, играясь гёдендагом и из-под опущенных век всматриваясь в вооруженных людей, которые их окружили. – Когда друг в нужде, спешу на помощь. Стою бок о бок. Невзирая на… обстоятельства.

Горн сходу все понял, рассмеялся.

– Pax, pax,[77] друг друга! Рейневану с моей стороны ничего не угрожает. Особенно сейчас, когда я знаю, что их милость Флютек упокоился под толстым слоем земли. О чем, наверняка, известно и вам. Отправлять Рейневана в Прагу, таким образом, не имеет смысла. Тем более, что мне нужна, просто необходима, помощь Рейневана в замке Совинец, куда я его любезно приглашаю. Очень любезно.

Рейневан и Самсон огляделись. Со всех сторон их овевал смрад лошадиного пота и пар из ноздрей, и мины окруживших их бойцов были достаточно выразительны.

– Пребывание в Совиньце, – Горн не спуска глаз с Шарлея и руки, которую тот держал на фальшьоне, – может быть полезным и для тебя, Рейнмар. Если тебе и правда дорога память брата.

– Петерлин мертв, – покрутил головой Рейневан. – Я уже ничем ему не помогу. А Ютта…

– Помоги мне в Совиньце, – перебил Горн. – А я помогу тебе с твоей Юттой. Даю слово.

Рейневан посмотрел на Шарлея и Самсона, бросил взгляд на окружающих их всадников.

– Ну, полагаюсь на твое слово, – сказал он наконец. – Поехали.

– Вы, – Горн обратился к Шарлею и Самсону, – можете податься, куда ваша воля. Советовал бы, однако, поспешить. Те могут вернуться. С подмогою.

– Моя воля, – процедил Шарлей, – ехать с Рейнмаром. Распространи же и на меня твое любезное приглашение, Горн. Да, кстати, благодарю за спасение.

– Не удастся, вижу, разделить друзей. – Урбан Горн развернул коня. – Что ж, приглашаю в Совинец. Тебя тоже, Самсон. Ведь ты тоже не отступишься от Рейневана. Vero?[78]

– Amicus amico, – улыбнулся Самсон. – Semper.[79]

Горн поднялся в стременах, посмотрел в сторону реки, вслед недавней погони, от которой вообще-то и следа не осталось.

– Находские Сиротки, – сказал он серьезно. – Еще недавно полевая армия, а сейчас банда, которая шатается по стране и сеет страх. Вот такие последствия имеет затянувшаяся отстрочка военных действий, вот как вреден мир. Самое время на войну, господа, в рейд. А по пути надо будет попросить братьев Коудельника и Чапека, чтоб они обратили внимание на этого Пульпана. Чтобы слегка укоротили ему поводок.

– Не надо будет просить. Пульпан… Хмм… Нету уже Пульпана.

– Что? Как это? Каким образом?

Рейневан рассказал каким образом. Урбан Горн слушал. Не прерывал.

– Я знал, – сказал он, выслушав, – что твоя помощь будет мне необходима. Но не представлял, что так сильно.

Глава шестая,

в которой в моравском замке Совинец наши герои убеждаются, что всегда, в любой ситуации, обязательно надо иметь в запасе аварийный план. И в соответствующий момент его из запаса вытащить.

Из-за зарешеченного окна башни, с подворья, доносились ругань, ржание коней и металлический стук подков. Совинецкие бургманы, в соответствии со своим частым обычаем, выезжали, чтобы патрулировать перевал, проверить окрестности и заняться вымогательством у местного населения. Уже неизвестно в который раз дико и самозабвенно пел петух, орала на своего мужа одна из проживающих в замке жен. Пронзительно блеял ягненок.

Бруно Шиллинг, бывший Черный Всадник, а ныне дезертир, ренегат и узник, был немного бледен. Бледность, однако, была вызвана, скорее всего, перенесенной недавно болезнью. Если Бруно Шиллинг и боялся, то умело это скрывал. Он сдерживался от того, чтобы вертеться на табурете и бегать взглядом от одного следователя к другому. Но не избегал контакта глазами. «Горн был прав, – подумал Рейневан. – Правильно его оценил. Это не какой-то тупой бандюга, это тертый калач, стреляный воробей и ловкий пройдоха».

– Начинаем, жалко времени, – сказал Урбан Горн, – положив руки на стол. – Так, как прежде, как уже было принято: сжато, по-деловому, по теме, без никаких «я это уже говорил». Если я о чем-то спрашиваю, ты отвечаешь. Ситуация простая: я допрашиваю, ты – допрашиваемый. Так что не выходи из роли. Это понятно?

Ягненок на подворье наконец-то перестать блеять. А петух петь.

– Я задал вопрос, – напомнил сухо Горн. – Я не намерен догадываться, каковы твои ответы. Будь, таким образом, настолько любезен, давать их, каждый раз, когда спрашиваю. Начиная с этой минуты.

Бруно Шиллинг посмотрел на Рейневана, но быстро отвел взгляд. Рейневан не утруждал себя, чтобы скрывать неприязнь и антипатию. Вообще не старался.

– Шиллинг.

– Ясно, господин Горн.

– Не вижу смысла в этих допросах, – повторил Рейневан. – Этот Шиллинг – это обычный бандит, душегуб и убийца. Асcасин. Такого посылают на мокрое дело; указав жертву, такого спускают с поводка, как гончего пса. И только для таких дел использовал его Грелленорт. Я исключаю, что он был с ним доверительным и раскрывал ему тайные дела. Мое мнение таково, что этот тип знает ровно ноль. Но будет крутить, будет выдумывать, будет кормить тебя баснями, будет корчить из себя прекрасно проинформированного. Потому что отдает себе отчет, что только такой он представляет для тебя какую-то ценность. А почувствовал он себя уверенно из-за твоего к нему отношения. Скорее, как к гостю, чем как к заключенному.

За окном слышалось уханье кружащих вокруг башни сов и пугачей, которых в окрестностях, казалось, целые тучи. Имело это и свои хорошие стороны – мышей и крыс здесь никто бы не увидел. Недоеденный с вечера и оставленный возле кровати ломоть хлеба или оладья утром на завтрак были как находка.

– Ты, Рейнмар, – Горн бросил псу обглоданную кость, – являешься знатоком в медицине и магии. Потому что учился и практиковался. За твои советы благодарю, но пусть каждый из нас останется при своей специальности и делает то, что у него лучше всего получается. Хорошо?

– Как ты справишься с этим ренегатом, того мне не ведомо. – Рейневан посмотрел на вино в свете фонаря. – Но у меня предчувствия не самые лучшие. Ну, коль настаиваешь, советовать и подсказывать больше не буду. Для чего же, в таком случае, если не для советов, я тебе нужен?

Горн принялся обгрызать другую кость. Шарлей и Самсон последовали его примеру. Никто, ни великан, ни демерит в дискуссию не встревали.

– Шиллинг, – Горн на мгновение прервал грызть, – рассказывает о замке, который называют Сенсенберг, о штабе и тайнике Черных Всадников. Говорит о чарах и заклятиях, об эликсирах, о магических наркотиках и ядах. Я в этом не очень разбираюсь, а он это заметил. Ты ошибаешься, считая его тупым бандитом, это хитрый лис и внимательный наблюдатель. Он видел, что я отослал тебя под эскортом, считает, что ему уже не надо тебя бояться. Но когда сейчас вдруг увидит, что ты принимаешь участие в моих допросах, он испугается. И хорошо. Пускай у него от страха немного в животе похолодеет. Ты же демонстрируй ему ненависть. Показывай враждебность.

– В этом мне не придется притворяться.

– Только не перестарайся. Я уже тебе говорил: фанатизм хорош для темных масс, нам же – людям более высоких материй, он не приличествует. Бруно Шиллинг приложил руку к убийству твоего брата. Но если ты помышляешь о мести, то он, парадоксально, но поможет тебе в ней. Сведениями, которые нам предоставит.

– Выдумками, ты хотел сказать.

– Он знает, – глаза Горна сверкнули, – что жив только благодаря мне, что я помог ему выйти из подвала в Клодзке. Знает, что только я могу спасти его от Грелленорта, от Черных Всадников, от которых он дезертировал. Он живет и находится в безопасности только благодаря тому, что Грелленорт понятия не имеет о его дезертирстве и считает его одним из погибших под Велиславом. Он знает, что если я словлю его на враках, то просто выгоню отсюда и разглашу об этом на весь мир, и тогда его дни будут сочтены.

– Что я должен делать? Кроме того, что выказывать враждебность?

– Когда он снова начнет говорить о магии в Сенсенберге, покажи ему, что ты специалист в этом деле, что на какую-то ахинею не купишься. Если он растеряется и захныкает, будем знать что к чему.

– Если он такой лис, каким ты его изобразил, то сомневаюсь я, чтобы он дал себя так просто подловить. Но я обещал помогать, так что помогу, сдержу обещание. Надеясь, что и ты о своем не забудешь. Когда начинаем?

– Завтра. С самого утра.

– Коварные покушения, – Горн по-прежнему держал ладони на столе, – совершавшиеся при помощи яда, спланированные Грелленортом и вроцлавским епископом. Расскажи нам об этом, Шиллинг.

– У Биркарта Грелленорта, – ни минуты не мешкая, как бы стараясь услужить, начал ренегат, – в замке Сенсенберг есть алхимик. Это не человек. Кажется, живет он уже лет сто с лишком. Волосы белые, как снег, глаза как у рыбы, остроконечные уши, шкура на лице и ладонях почти прозрачная, каждая жилка просвечивает голубым…

– Сверг, – подтвердил Рейневан, видя поднятые брови и полную недоверия мину Горна. – Один из Longaevi.

– Его зовут Скирфир, – быстро говорил Бруно Шиллинг. – Алхимик и маг, хорошо знающий свое дело. Варит Грелленорту различные декокты[80] и готовит эликсиры. Но главное – жидкое золото. Говорят, что благодаря этому золоту Грелленорт имеет такую силу. И что он бессмертен.

Горн скривился и недоверчиво посмотрел на Рейневана.

– Это возможно, – подтвердил, не скрывая вдруг возникшей заинтересованности Рейневан, – превращение металла, равно как и драгоценных камней, в жидкость, в жидкое состояние. Точнее в collodium, то есть в коллоид.[81] В консистенции настолько жидкой, что его можно пить.

– Пить металл? – С лица Горна и не думало исчезать выражение недоверия. – Или камень?

– Вся Природа, – Рейневан воспользовался случаем, чтобы блеснуть, – любая вещь, будь то живая или мертвая, любая materia prima наполнена энергией творения, прадухом, прасозданием и формирующей силой. Гермес Трисмегист называет ее totius fortitudinis fortitude fortis, силою всех сил, которая движет любую тонкую вещь и пронизывает любую монолитную вещь. Отсюда основной принцип алхимии: solve et coagula, разжижай и уплотняй, означает собственно процесс растворения этой энергии для того, чтобы потом коагулировать ее, поймать в коллоид. Так можно поступить со всем, с любой субстанцией. С металлом и минералом одинаково.

– И с золотом?

– С золотом тоже, – торопливо покивал головой Бруно Шиллинг. – Само собой.

– Collodium золота, который называют aurum potabile,[82] – пояснил Рейневан, все еще будучи возбужденным, – это один из самых мощных эликсиров. Он невероятно укрепляет жизненную силу, силу интеллекта и силу духа. Это также безотказное лекарство от помешательства, слабоумия и других душевных болезней, особенно вызванных излишком меланхолии, черного выделения желчи. Однако приготовление коллоида является необычайно трудным, оно под силу только самым способным алхимикам и чернокнижникам. И получается только в результате очень специфических и редких связей и соединений…

– Ладно, хватит! – махнул рукой Горн. – Не устраивай мне тут краткого курса алхимии. Питьевое золото возбудило мое любопытство, ты его удовлетворил. Возвращаемся к основной теме. То есть, ядов. И отравлений…

– Одно, – ренегат вытер пот со лба, – связано со вторым. Скирфир делает для Грелленорта разные эликсиры. Жидкое золото, жидкое серебро, жидкий аметист, жидкий жемчуг – все это для усиления магической потенции, чернокнижных способностей, сопротивляемости тела и духа. кое-что и нам давали в Сенсенберге, так что я знаю, как оно действует. Но и яды Скирфир тоже готовил. Из этого тайны не делали: Грелленорт хотел устранить наиболее значительных гуситов, отравить их, но таким способом, чтобы ни у кого не возникло ни малейших подозрений. Чтобы выглядело…

– Чтобы выглядело смертью вследствие раны, – воспользовался запинкой Шиллинга Рейневан. – Ранения в бою либо несчастного случая. Чтобы никоим образом нельзя было связать смерть с отравлением. Внезапная смерть всегда вызывает подозрения в отравлении, начинается следствие, и по ниточке клубочка доходят до отравителя. А при отравлении, о котором мы ведем речь, нет никаких проявлений, отравленная жертва не чувствует и не подозревает ничего. Пока…

– Пока ее не ранят железом, – перехватил ренегат. – Или сталью. Более ничем. Смерть неизбежна. Они этот яд называли «Дукс».

– Dux omnium homicidarum,[83] – подвердил задумчиво Рейневан. – Также Mors per ferro.[84] Это отрывки заклятий, которые произносятся во время приготовления. Поэтому Гвидо Бонатти в своих записях употребляет название «Перферро», и также использует термин Picatrix… В латинском переводе, потому что в оригинале – khadhulu ahmar alhajja, что означает… Забыл, что это означает.

– Ничего страшного, – подключился Горн. – Мне это совсем не интересно. А скажи-ка мне, Рейневан, достопочтенный маг, подтверждаешь ли ты, что такой яд существует? И что действует именно так, как тут было сказано?

– Я подтверждаю то, о чем пишут некоторые источники. – Рейневан остыл, посмотрел Шиллингу в глаза. – Но не премину упомянуть и о том, что пишут другие. Согласно которым для приготовления Перферро необходима так называемая Черная тинктура…[85]

– Точно так, точно так, вы полностью правы, господин Беляу, – подтвердил торопливо Шиллинг. – Я сам слышал, как Грелленорт и Скирфир говорили об этом.

– Легендарную Черную тинктуру, – продолжал Рейневан, не опуская взгляда, – можно получить только путем трансмутации металла под названием chalybs alumen, которым управляет Восьмая Планета. Проблема в том, что по мнению многих ученых, упомянутый металл тоже существует лишь в легендах. Не надо быть большим ученым, чтобы знать, что существует только семь планет.

– Планет восемь, – резво возразил ренегат. – Это я тоже подслушал. Восьмая планета называется Посейдон, о ее существовании Грелленорт узнал будто бы от самого дьявола.

– Давайте оставим, – снова вмешался Горн, – на какое-то время дьявола. И Птолемея. Не выходи из роли, Шиллинг. Я допрашиваю, ты – допрашиваемый. А messer Рейневан только что процитировал авторитетов, которые как бы немного противоречат твоим показаниям. Которые относят их как бы в разряд легенд. И сказок. Предупреждаю: рассказывание мне сказок может иметь для тебя плохие последствия.

– Господин Горн, – Бруно Шиллинг мгновенно перестал раболепствовать. – Авторитеты пусть себе будут авторитетами, пусть Птолемей насчитывает столько планет, сколько захочет. А я вам говорю, что я бродяг по дорогам ловил, нищих и всякий другой сброд, привозил их в Сенсенберг, Грелленорту и Скирфиру для экспериментов. Я видел, как им яд давали. Видел, как их потом железом калечили, я собственными глазами видел, как под влиянием железа отрава начинала действовать…

– А как, – прервал Рейневан, – действовала? Какие были проявления?

– Дело в том, что разные. В этом преимущество этого яда, что не так легко его обнаружить по симптомам, они обманны. Некоторые отравленные, прежде чем отдать концы, дергались, некоторые тряслись, некоторые кричали, что у них горит в голове и в животе, а умирали скорченные так, что от одного их вида мороз по спине шел. А некоторые просто себе засыпали и кончались во сне. С улыбкой на лице.

Горн быстро посмотрел на Рейневана, выразительно удерживая его реагирования.

– Кому из наших, – обратил он глаза на Шиллинга, – давали эту отраву. Когда? Каким образом?

– Этого я не знаю. В Сенсенберге отраву только производили, все остальное делал кто-то другой.

– Но людей для экспериментов доставляли вы. Черные Всадники. Когда вам приказали это делать? Как долго это продолжалось?

– Начали… – Бруно Шиллинг откашлялся, вытер лоб. – Похищать мы начали зимой 1425 года, после Громничной. И похищали до Пасхи. Потом уже не было приказа.

Урбан Горн молчал долго, барабаня пальцами по столу.

Рейневан смотрел на ренегата, не скрывая того, что думает. Ренегат избегал этого взгляда.

Теплый ветер обдувал им лица, когда они стояли на стенах, смотря в ту сторону, откуда он дул, а дул он с юга, с Одерских Вершин.

– Сегодня утром, – мрачно сказал Горн, я порезался, когда брился.

– Это не страшно, – успокоил его Рейневан, не будучи сам вполне спокойным. – Перферро требует более глубокого повреждения ткани, заражения кровообращения… Лимфа, понимаешь, и вообще…

– Мы все… – Горн не стал ждать, что там вообще. – Все можем носить это в себе. Я, ты…

– Целью покушений были гейтманы, люди важные. Не оцениваю себя так высоко.

– Ты на удивление скромный. Жаль, что в твоем голосе я слышу мало уверенности. Тот Смил Пульпан из находских Сироток к бонзам тоже не принадлежал; без ложной скромности считаю нас двоих намного более важными. Но отраву легче всего подать во время застолья, а Пульпан наверняка пиршествовал с важными гейтманами. Я тоже пиршествовал. Ты тоже пиршествовал… Ха, ты же был ранен в прошлом году. И жив. А Шиллинг говорил, что после 1425 уже не травили.

– Вовсе этого он не утверждал. Сказал только, что в 1425 перестали похищать людей для экспериментов. А у меня есть доказательства, что отраву давали и, вполне возможно, продолжают давать и дальше.

– Имеешь ввиду Неплаха? Прикончила его эта отрава, это очевидно. Но отравлен он мог быть намного раньше. Он никогда не принимал участия в битвах, могло пройти много времени, пока поранился чем-то железным…

– Я имею ввиду Смила Пульпана. Я присутствовал при том, как его ранили во Франкенштейне, год тому, железный наконечник оторвал ему ухо. А умер он неделю тому, когда я стальным лезвием вскрыл ему карбункул.

– Ха, верно, верно. И полностью подтверждает то, что ты подслушал в грангии цистерцианцев. Епископ и Грелленорт запланировали покушения, Смижицкий предоставил им объекты. Это было в сентябре 1425. Месяцем позже, в октябре, из арбалета подстрелили Яна Гвезду, главного гейтмана Табора. Рана не выглядела опасной, но Гвезда не выжил.

– Потому что болт имел наконечник из железа, а Гвезда в крови уже имел Перферро, – подтвердил Рейневан. – А вскоре после этого, в ноябре, преемник Гвезды, Богуслав из Швамберка, умер после несерьезного с виду ранения. Да, Горн, я еще раньше подозревал, что Гвезду и Швамберка прикончили с помощью черной магии, а после того, что открыл мне Смижицкий, был уже просто уверен. Но чтобы так коварно…

– Профессионально, – поправил Урбан Горн. – Замысел гениален, профессиональное выполнение, знание… А коль скоро мы заговорили о знании… Рейневан?

– Что?

– Что, что. Вроде не знаешь. Противоядие от этого есть?

– Насколько я знаю, нет. Если уж Перферро есть в кровообращении, устранить его оттуда невозможно.

– Ты сказал, что насколько знаешь. А, может, есть что-то, чего ты не знаешь?

Рейневан не сразу ответил. Думал. Он не был намерен открывать это Горну, но во время знакомства с пражскими магами из аптеки «Под архангелом» он употреблял предохраняющие от ядов препараты, в том числе и такие, которые на токсины давали полный иммунитет. Он не был уверен, касается ли это также и Перферро. И имеет ли он вообще какую-то еще сопротивляемость организма, не принимая препараты более года.

– Ну, – поторопил Горн. – Есть противоядие или нет?

– Не исключаю, что есть. В конце концов прогресс совершается непрерывно.

– Значит вся надежда на прогресс, – Горн прикусил губы. – Во всяком случае, в той области, которая нас интересует.

Замок Совинец стоял на скалистом гребене Низкого Есёника уже сто лет, сто лет уже его гордый и грозный бергфрид возносился над лесом, наводя страх на окрестности. Его построили и превратили в фамильную крепость два брата, рыцари из старого моравского рода Грутовицей, которых епископ Оломуньца одарил леном в виде сел Кжижов и Гузова. С тех пор они писались «панами из Гузовой» и ставили печать со скошенными полосками. Построив замок менее чем в миле от Гузовой, они дали ему название, произошедшее от сов, в огромных количествах гнездящихся в окрестных лесах. И писались с тех пор «панами де Айлбург». Немецкое название, несмотря на моду, все же не прижилось, и бург окончательно остался Совинцем.

Нынешним собственником и хозяином замка был рыцарь Павел из Совиньца, поклонник учения Гуса и союзник Табора. Где он пребывал сейчас, в марте 1429 года, известно не было. Сейчас в Совиньце хозяйничал Урбан Горн, а в окрестностях безраздельно господствовали бургманы.

В субботу перед воскресеньм Letare[86] женщины из Совиньца устроили стирку, с самого утра замок насквозь пропитался мокрым паром и пронизывающей вонью щелока и мыльной воды. А около полудня, когда Рейневан и Горн закончили очередной допрос, все подворье замка было украшено развешенным для сушки бельем. Превалировали подштанники, которых Шарлей и Самсон, от скуки наверное, насчитали сто девять штук. Поскольку еще ранее было насчитано в замке тридцать два бургмана и кнехта, то получалось, что подштанников в замке предостаточно, но стирают их редко.

Приятели сидели на куче бревен, на хозяйском дворе, недалеко от конюшни, наслаждаясь весенним солнцем. Рейневан, не скрывая возбуждения, делился открытиями, услышанными на очередном допросе.

– Необычайные, просто неимоверные вещи рассказывает этот Бруно Шиллинг. О замке Сенсенберг в горах Качавских. Магия явно сидит там еще со времен тамплиеров, которые строили Сенсенберг. Шиллинг этого не знает, даже назвать не сможет, но для меня как специалиста не подлежит сомнению, что в Сенсенберге до сих пор присутствует theoda, spiritus purus, разновидность genius loci, чародейная сила какого-то давно умершего могущественного мага. Такая theoda необычайно сильно влияет на mens[87] находящихся там людей, у лиц с меньшей сопротивляемостью и слабой волей может очень сильно исказить mens и даже полностью привести к его вырождению. Шиллинг подтвердил, что были случаи mentis alienation, случались даже неизлечимые amentia и paranoia.

– Amentia и paranoia, – повторил как бы нехотя Шарлей, приглядываясь к подштанникам. – М-да. Кто бы мог подумать.

– А в области алхимии, – Рейневан всё больше распалялся, – я узнал о таких вещах и делах, от которых просто дух захватывает. Я уже говорил вам о такой смеси как яд Перферро, упоминал о коллоидных металлах. Среди этих металлов, вы только представьте себе, – описанный Фламелем загадочный Potassium, который до сих пор некоторые считают фантазией. Таинственный Thallium, с которым якобы экспериментировал Арнольд Вильянова, близко подошедший к созданию философского камня. Неслыханно, неслыханно!

Шарлей и Самсон пребывали в молчании, не отрывая глаз от подштанников.

– Необычайные и ошеломляющие вещи также рассказал нам Шиллинг о препаратах, с помощью которых Черные Всадники вводят себя в транс. Считалось, что самые сильные одурманивающие и галлюциногенные свойства имеют вещества, упоминаемые в работах Гебера и Авиценны как алькили, и которые мы в Праге назвали алкалоидами. Их считали экстрактами чародейских трав, а что оказалось на самом деле? Что они растут в первом попавшемся лесочке! Что речь идет об обыкновенном бурьяне-перекатиполе и еще более обыкновенном мухоморе, muscarius. Именно они и являются основными составляющими пресловутого одурманивающего напитка, называемого в рукописях Морения «бханг»? Вы себе представляете?

Шарлей и Самсон, наверное, себе представляли. А если даже и нет, то своим видом этого не показывали. Ни словом, ни жестом, ни выражением лица.

– А этот прославленный, овеянный тайнами гашш’иш, которым одурманивал своих ассасинов аль-Хасан-ибн-аль-Саббах, Горный Старец, в своей горной цитадели Аламут? Тем же гашш’ишом, как я и подозревал, одурманивают себя и Черные Всадники Грелленорта. Он готовится из смолы соцветий растения, котороя по-гречески называется kanabis, похожее на коноплю. Но, оказывается, существует две разновидности этого препарата. Одна имеет название гханджья и является напитком, его пьют и входят в состояние эйфории. Вторая называется гашш’ишом, его поджигают, а дым вдыхают… Я знаю, что это звучит неправдоподобно, но Бруно Шиллинг клялся…

– Этот Бруно Шиллинг, – встрял спокойно Шарлей, – убил твоего брата, специалист ты эдакий. Трудно мне вжиться в твои чувства, я одиночка, сужу однако, что с убийцею брата, если бы я имел брата, то не разглагольствовал бы о магии и мухоморах. Просто свернул бы ему шею. Голыми руками.

– Ты сам меня когда-то убеждал в бессмысленности мести, – кисло оборвал Рейневан. – А с Шиллингом я не разглагольствую, но допрашиваю его. И если когда-то выставлю кому-то счет за Петерлина, то это будет организатор преступления, а не его слепое орудие. Для этого понадобятся мне данные, полученные на допросах.

– А Ютта? – тихо спросил Самсон Медок. – В какой мере данные об алькили и гашш’ише послужат тому, чтобы ее освободить и спасти?

– Ютта… – запнулся Рейневан. – Мы отправляемся ее спасать. Скоро. Горн обещал помощь, а без помощи нам не обойтись. Я помогу ему, он поможет нам… Сдержит слово.

– Сдержит, – Шарлей встал, потянулся. – Или не сдержит. Неисповедимы предначертания судьбы.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что жизнь научила меня не верить слишком поспешно и всегда иметь в запасе аварийный план.

– Что, еще раз спрашиваю, ты хочешь этим сказать?

– Кроме того, что сказал, ничего.

– Господин Горн?

– Что?

– Вы обещали мне свободу. Когда всё честно и обстоятельно расскажу.

– Ты не всё еще рассказал. Кроме того, зачем тебе свобода? Грелленорт выследит тебя и прикончит даже на краю земли. А в Совиньце тебя не найдет.

– Вы обещали…

– Знаю, Шиллинг, знаю. Обещал, сдержу слово. Когда всё расскажешь. Так что рассказывай. Сколько людей вы убили?

Рейневан не ждал, что такой вопрос смутит Шиллинга. И не ошибся. Не смутил. Ренегат лишь слегка сожмурил глаза. И чуть дольше, чем обычно, обдумывал ответ.

– Думаю, – ответил он наконец с равнодушной миной, – человек, наверное, больше тридцати. Я считаю только тех, которые были главным объектом, которых по имени указывал нам Грелленорт. Если не удавалось такого застать самого, в одиночку… Тогда гибли и посторонние. Компаньоны, обозные, слуги… Иногда родственники…

– Купца Чайку вы убили вместе с женой. – Горн спокойным голосом засвидетельствовал, что он хорошо проинформирован и что знает, в чем дело. – Йохан Клюгер и вся его семья погибли в пожаре, в доме, который вы подожгли, предварительно заблокировав двери и окна.

– Бывало и так, – сухо подтвердил ренегат. – Но редко. Обычно караулили одиноких…

– Как моего брата. – Рейневан удивился своему спокойствию. – Расскажи мне об этом убийстве. Ты ведь принимал в нем участие?

– Ну, принимал… – В подсиненных глазах Шиллинга блеснуло что-то странное. – Но… Вы должны знать… Я был под действием гханджьи и гашш’иша, мы все были, как обычно. В таком состоянии не понимаешь, сон ли это или явь… Но не я проколол вашего брата, господин Беляу. Не вру. Чтобы вас в этом убедить, признаюсь, что проколоть хотел, но попросту я к нему не протиснулся. Было нас тогда восемь, Грелленорт девятый. Он, Грелленорт, ударил первым.

– Брат… – Рейневан проглотил слюну. – Он умер быстро?

– Нет.

– Всегда ли вы ездили убивать под командованием Грелленорта? – Горн решил, что пора вмешаться и изменить тему. – Я знаю, что он иногда убивал сам. Собственноручно.

– Ему это нравилось, – скривил губы ренегат. – Но самое главное состояло в том, чтобы направить подозрения на кого-то другого. Или посеять страх, что будто бы это какая-то нечистая сила убивает купцов. как-то было, в 1425, после Снежной Богородицы, Грелленорт приказал нам прикончить римарского мастера в Нисе, забыл, как его звали, после этого тут же быстро ехать под Свидницу и убить купца Ноймаркта. Он же, Греленорт, в это же время собственной рукой укокошил некоего Пфефферкорна в притворе немодлинской церкви и сразу после этого – рыцаря Альбрехта Барта под Стшелином. Ну, и верил народец, что это дело рук лукавого или того, кто с дьяволом в сговоре. А это и требовалось.

– Под Старый Велислав, – сказал Горн, – Грелленорт привел десяток Всадников. Кроме тебя, трусливо унесшего ноги, никто в битве головы не снес. Сколько осталось в Сенсенберге?

– Я не уносил ноги и я не трус, – неожиданно резво отреагировал Бруно Шиллинг. – Я бросил Грелленорта, потому что давно вынашивал этот план и только ждал подходящего случая. Потому что с меня достаточно было всех этих преступлений. Потому что я испугался наказанья Божьего. Потому что нам Грелленорт приказывал кричать «Adsumus» и «Veni ad nos». И мы кричали. Выкрикивали, убивая «In nomine Tuo!». А когда приходило протрезвление после гханджьи, становилось страшно. Перед Божьим возмездием за кощунство. И я решился все бросить… Бросить и искупить… Я не полностью и окончательно плохой…

«Врет», – подумал Рейневан, а глаза и голова его вдруг наполнились видениями, видениями четкими и беспощадно ясными. Придушенный крик, кровь, отблески пожара на клинке, отображение перекошенного лица Шиллинга на полированной стали, его жестокий хохот. Опять кровь, ручейком стекающая на стремена и вставленные в них шиповидные железные сабатоны, опять пожар, опять хохот, мерзкая ругань, мечи, секущие по рукам, которые цепляются за горящее, пышущее жаром окно.

«Врет, – вздрогнул Рейневан. – Врет. Он полностью и окончательно плохой. Только таких притягивает Сенсенберг и чары Грелленорта».

– Врешь, Шиллинг, – сказал бесстрастно Горн. – Но я не о том спрашивал. Сколько всадников осталось в Сенсенберге?

– Максимум десять. Но скоро Грелленорт будет иметь в своем распоряжении столько, сколько ему надо. Если уже не имеет. У него для этого есть способ.

– Какой?

Ренегат открыл рот, хотел что-то сказать, но запнулся. Кинул глазом на Рейневана, быстро отвел взгляд.

– Он притягивает, господин Горн. Притягивает к себе… некоторых. Манит, будто… Ну… как…

– Как пламя бабочек?

– Да, именно так.

Поход, который совинецкий гарнизон совершил куда-то на юг, должно быть, получился удачным и выгодным. Кнехты вернулись веселыми и теперь развеселялись еще больше. Некоторые, судя по несвязной речи и пению, были даже готовы веселиться до потери сознания.

Tři věci na světě

hojí vštcky rány:

vínečko, panenka

a sáček nacpaný! [88]

– Горн?

– Слушаю тебя, Рейнмар.

– Каким образом ты узнал о дезертирстве Шиллинга? И о том, что Унгерат держит его и хочет обменять на сына?

– У меня есть свои источники.

– Ты очень лаконичен. Больше ни о чем не спрошу.

– И хорошо.

– Вместо вопроса утверждаю: Шиллинг был единственной причиной твоей акции над Ользой.

– Естественно, – равнодушно признался Горн после непродолжительной тишины, прерываемой уханьем сов. – Для меня. Для остальных причиною был Кохловский. Если б не Кохловский, я не получил бы от Корыбута ни людей с Одр, ни денег. Кохловский – это важная фигура в торговле оружием. А смена политического цвета и стороны Яном из Краваж было весьма счастливым стечением обстоятельств, ничем больше. О тебе же, чтобы упредить твой следующий вопрос, я даже и не знал. Но обрадовался, когда увидел.

– Любезно с твоей стороны.

Отголоски с подворья стихали. Немногочисленные чуть потрезвее бургманы еще пели. Но в репертуаре начали преобладать куплеты как-то менее жизнерадостные.

Ze země jsem na zem přišel,

na zemi jsem rozum nášel,

po ní chodím jako pán,

do ní budu zakopán… [89]

– Горн?

– Слушаю тебя, Рейнмар.

– Я не знаю твоих планов относительно этого. Но считаю…

– Скажи мне, что ты считаешь.

– Считаю, что все, что мы знаем о Перферро, мы должны сохранить в тайне. Мы не имеем понятия, кого могли отравить, а даже если бы и знали, не имели бы возможности помочь. Если же разнесутся слухи об отраве, воцарится сумятица, паника, страх, черт его знает, какие это может иметь последствия. Мы должны молчать.

– Ты читаешь мои мысли.

– Об этом Перферро знаем мы оба и Шиллинг. Шиллинг, как я полагаю, не покинет Совинец. Не выйдет отсюда, чтобы рассказывать.

– Правильно полагаешь.

– Несмотря на данное ему обещание?

– Несмотря. В чем, собственно, дело, Рейневан? Не спроста же ты завел этот разговор.

– Ты попросил меня помочь, я помог. Прошла, считай неделя. Ты не допрашиваешь уже Шиллинга о делах, связанных с магией. Мне же каждый день, каждый час, проведенный в Совиньце, напоминает, что где-то там далеко в неволе Ютта ожидает спасения. Поэтому я намерен ехать. В ближайшее время. Успокоив тебя для начала. Все, что я здесь узнал, особенно о Перферро, сохраню в тайне, никому и никогда этого не открою.

Горн молчал долго, производя впечатление человека, заслушавшегося уханьем сов.

– Не откроешь, говоришь. Это хорошо, Рейнмар. Меня это очень радует. Спокойной ночи.

Зима совсем, как казалось, уже уступила место весне. И не было похоже, чтобы она хотела за это место бороться. Был день святых Кирилла и Мефодия, восьмое марта Anno Incarnationis Domini 1429.

Горн ожидал Рейневана в охотничьей комнате Совиньца, украшенной многочисленными охотничьими трофеями.

– Мы выезжаем, – начал без вступлений Рейневан, когда они вошли. – Уже сегодня. Шарлей и Самсон укладывают вьюки.

Горн молчал долго.

– Я намерен, – наконец заговорил он, – атаковать, захватить и сжечь Сенсенберг. Намерен уничтожить до последнего Черных Всадников. Намерен уничтожить Биркарта Грелленорта, предварительно использовав его для дискредитации и уничтожения Конрада из Олесницы, епископа Вроцлава. Говорю тебе об этом, чтобы ты знал о моих намерениях, хотя и так, вероятно, ты о них догадывался по тем вопросам, которые я задавал Шиллингу. И спрашиваю прямо: ты хочешь принять в этом участие? Быть при этом. И внести свой вклад?

– Нет.

– Нет?

– До освобождения Ютты – нет. Ютта для меня важнее. Важнее всего, понимаешь?

– Понимаю. А сейчас кое-что тебе скажу. Послушай. И постарайся понять меня.

– Горн, я…

– Послушай, – начал Горн. – Я не Горн, и не Урбан. Придуманное имя, придуманная фамилия. В действительности меня зовут Рот. Бернгард Рот. Моя мать была Маргарита Рот, бегинка из свидницкого бегинария. Мою мать убил Конрад, нынешний епископ Вроцлава.

Что происходило в Силезии с бегардами и бегинками, ты, несомненно, знаешь. Едва прошло три года после того, как Вьеннский собор объявил их еретиками, епископ Генрих из Вежбна устроил большую охоту. На скорую руку созванный доминиканско-францисканский трибунал подверг пыткам и послал на костер более полусотни мужчин, женщин и детей. Несмотря на это, бегарды сохранились, их не сумели истребить также во время последующих волн преследований, в 1330, когда буйствовал Швенкефельд, и в 1372, когда к нам пришла Черная Смерть. Костры пылали, бегарды держались. Когда в 1393 году предприняли очередную травлю, моей матери было четырнадцать лет. Она продержалась до тех пор, возможно, потому, что была в бегинарии не очень заметной, мало бросалась в глаза, день и ночь трудясь в госпитале Святого Михаила.

Но настал 1411 год. В Силезию вернулась зараза, и во что бы то ни стало, начали искать виновных, причем не евреев – евреи в качестве виновных уже всем приелись, требовалось разнообразие. А матери не посчастливилось. Соседи и сограждане учились быстро. Уже во время предыдущих охот выяснилось, что донос – вещь выгодная, что приносит конкретную пользу. Что этим приобретается благосклонность властей. И что нет лучшего способа отвести подозрения от собственной личности.

Но самое главное – там был Конрад, первородный сын князя Олесницы. Конрад, который безошибочно учуял, где настоящая власть, он отказался от правления унаследованным княжеством и выбрал духовную карьеру. В 1411 он был препозитом вроцлаского кафедрального капитула и очень, очень жаждал быть епископом. Но для этого же надо проявиться, стать известным. Лучше всего – как защитник веры, гроза еретиков, вероотступников и чародеев.

И вот из доносов следует, что, несмотря на благочестивые усилия, в Свиднице и Яворе продержалась бегардская зараза, что существуют еще катары и вальденсы, что продолжает действовать Церковь Свободного Духа. И снова доминиканско-францисканский трибунал принимается за работу. Трибуналу активно помогает свидницкий палач, Йорг Шмиде, работающий с задором и энтузиазмом. И это ему принадлежит заслуга того, что противная бегинка и еретичка Маргарита Рот созналась во всех предъявленных ей деяниях. Что молилась за второе пришествие Люцифера. Что делала операции абортов, и занималась пренатальными[90] исследованиями.

Что совокуплялась с дьяволом и раввином, причем одновременно. Что от этого совокупления имела выродка. То есть меня. Что травила колодцы, разнося тем самым заразу. Что на кладбище выкапывала и оскверняла останки. И, наконец, самое ужасное: что в церкви, во время Поднесения, смотрела не на облатку, но на стену.

В итоге: мать сожгли на костре на оболони за церковью Святого Николая и чумным кладбищем. Перед смертью она покаялась, поэтому к ней проявили милосердие. Двойное. Ее задушили перед сожжением и пощадили ее незаконнорожденного сына. Вместо того, чтобы утопить, как того требовали судьи, меня отдали в монастырь. Однако сначала мне было приказано смотреть, как тело матери шкварчит, вздувается пузырями и наконец обугливается на столбе. Мне было девять лет. Я не плакал. С того дня я не плакал. Никогда. На протяжении двух лет в монастыре. Где меня морили голодом, били, унижали. Впервые я расплакался в 1414 году, на Задушки.[91] Когда узнал о том, что палач Йорг Шмиде умер, простудившись. Я плакал от ярости, что он ускользнул из моих рук, что я не смогу сделать с ним то, о чем мечтал бессонными ночами и продумал до мельчайших подробностей.

Этот щенячий плач изменил меня. Я прозрел. Я понял, что глупо жаждать мести орудиям и исполнителям, что ненужной тратой времени будет выискивать и приканчивать доносчиков, лживых свидетелей, членов трибунала, и даже их руководителя, благочестивого Пётра Баньча, лектора[92] свидницких доминиканцев. Я оставил их. В то же время, твердо решив, что сделаю все, чтобы добраться до настоящего виновника. Конрада, епископа Вроцлава. Непросто добраться до кого-нибудь такого как Конрад, необходим счастливый случай, шанс. И вот Бруно Шиллинг является для меня таким шансом.

Ты должен уразуметь, в чем смысл, Рейнмар, должен понять, что иначе поступить я не могу. Что нет, как говорится дыма без огня. Я не могу исключить, что тебя-таки перевербовали, что ты работаешь на ту сторону. Сейчас, после допросов Шиллинга, ты просто слишком много знаешь, чтобы я мог позволить тебе уйти. Возможно, ты и помчался бы отсюда, благородный и шальной Ланселот, выручать и спасать свою любимую Гиневру. Возможно, ты и сдержишь обещание хранить секреты. Думаю, да что там, верю, что именно так ты бы поступил и так себя повел. Но я не могу исключить и другого поведения. Такого, которое могло бы свести на нет мои планы. Не могу рисковать. Останешься здесь, в Совиньце. На столько, на сколько необходимо.

– Сидишь спокойно, – сам Горн прервал долгое молчание, которое наступило после его речи. – Не кричишь, не сыплешь бранью, не бросаешься на меня… Вижу два объяснения. Первое: ты стал мудрее. Второе…

– Именно второе.

Горн встал. Ничего больше сделать не успел. Дверь с треском открылась, в комнату ворвались Шарлей, Самсон и Гоужвичка. Гоужвичка держал натянутый арбалет и целился из него прямо в лицо недавнего шефа.

– Ножик, Горн, – от быстрых глаз Шарлея, как обычно, ничего не ускользало. – Ножик на пол.

Гоужвичка поднял арбалет. Урбан Горн упустил на пол стилет, который успел было незаметно вынуть из рукава.

– Ты ошибся относительно меня, – сказал Рейневан. – Потому что я, видишь ли, перестал быть наивным идеалистом. В соответствие, в общем, с твоим светлым учением. Я перешел на расчетливый прагматизм и практицизм, на соответствующие убеждения и принципы. Что мой интерес в иерархии стоит выше, чем чужие. Что всегда надо иметь в запасе аварийный план. И если уж во что-то верить, то лучше всего в золотые венгерские дукаты, за которые можно купить не одну лояльность. Твои бургманы возвратятся из похода лишь послезавтра, твои кнехты сидят под замком. Тебя тоже посадим под замок. В камеру. А мы выезжаем.

– Поздравляю, Шарлей. – Горн скрестил руки на груди. – Поздравляю тебя, ибо это же твой план и твоя операция; мня о себе как о ловком прагматике, Рейнмар слишком себе льстит. Что ж, ваша взяла. Вас трое, не считая этого предателя с арбалетом, которого, Бог свидетель, я когда-нибудь привлеку к ответственности. Однако ты, Шарлей, разочаровал меня. Я считал тебя мужчиной.

– Горн, – прервал его Шарлей. – Переходи к делу. Или переходи в камеру.

– А ты пугал бы меня камерой, если бы нас было только двое? Ты и я? Один на один? Le combat singulier?[93] Не хочешь убедиться, что бы из этого вышло?

Самсон покрутил головой. Рейневан открыл рот, но Шарлей жестом попросил замолчать.

– Хорошо. Давай убедимся, что бы из этого вышло. Ты действительно этого хочешь?

Горн не ответил. Вместо этого он подскочил, как пружина, со всей мощи ударил ногой Шарлея в грудь. Демерит полетел на побеленную стенку, оттолкнулся от нее спиной и быстро вскочил, но Горн был еще быстрее. Он подскочил, ударил правым боковым в челюсть, добавил левым, Шарлей упал, разломав табурет, Горн уже был возле него, замахнувшись ногой. Демерит увернулся, схватил его обеими руками за ногу и повалил. С пола они поднялись почти одновременно. Но это уже был конец боя. Горн проводил боковой, Шарлей легким, почти незаметным обманным движением избежал кулака, с оборота резко ударил Горна в подбородок, добавил с размаха, аж гул пошел, в пируэте ударил в лицо локтем, во втором пируэте – предплечьем, а с обратного оборота – кулаком. После этого последнего удара Горн перестал быть способным к бою. Демерит напоследок дал ему еще раз, очень сильно, потом добавил ногой, окончательно положив на доски.

– Ну, наверное, вышло бы так. – Шарлей вытер губы, выплюнул кровь. – Вот мы и убедились. В камеру, Горн.

– Мы запрем тебя отдельно, – предложил Рейневан, помогая вместе с Самсоном Горну подняться. – А, может, желаешь вместе с Шиллингом? Поболтаете себе. За разговорами время не так долго тянется.

Горн ехидно посмотрел на него из-за быстро растущего отёка. Рейневан пожал плечами.

– Твои люди, когда вернутся, тебя выпустят. Мы в это время будем уже далеко. Кстати, к твоему сведению и чтоб успокоить: мчу, как Ланселот, на выручку Гиневре, похищенной злым Мелеагантом. Другие проблемы, в том числе твои планы, временно меня не интересуют. Сводить их на нет, в частности, не собираюсь. А тайну сохраню. Так что, с Богом. Не поминай лихом.

– Иди к черту.

На дворе Гоужвичка, Сметяк и Заградил получили от Шарлея выпоротый из седла кожаный пакетик. Это было двадцать мадьярских дукатов золотом, вторая часть платы, обещанной и полагавшейся после выполнения услуги. Шарлей не был настолько глуп, чтобы отдать все сразу. Моравцы, не мешкая, вскочили в седла и исчезли вдали.

– Их поспешность понятна и показательна, – прокомментировал Шарлей, глядя им в след. – Их повторная встреча с Горном могла бы закончиться неприятно. Петлей на шее, в лучшем случае, поскольку более медленной смерти я бы тоже не исключал. Это прямо мне напоминает, что и мы должны удалиться. И побыстрее.

– Вместо того, чтобы болтать, погоняй коня. В путь!

Подковы громким эхом застучали под сводом ворот. А потом их овеял ветер, теплый ветер из Одерских высот.

Они понеслись галопом по круче взгорья, дорогой, ведущей в долину.

В долине они въехали в лес, в темное и влажное лесное ущелье. Ущелье вывело их на безлесье.

А тут дорогу им заградили полсотни всадников.

Один, верхом на сивке, выехал вперед шеренги.

– Рейневан? Хорошо, что я тебя вижу, – сказал Прокоп Голый, прозванный Великим, верховный гейтман табора, director operationum Thaboritarium. Как раз ищу тебя. Ты мне срочно нужен.

Глава седьмая,

в которой мы на некоторое время оставим наших героев в Моравии, чтобы перенестись, так же и во времени, в город Вроцлав. Который, как окажется, бывает городом небезопасным.

– Антихрист, – прочитал с волнением писарь, склонившись над листом, – будет из колена Данова.

Он откашлялся, посмотрел на епископа. Конрад из Олесницы глотнул из чаши, засмотревшись в приоткрытое, сверкающее отблесками света окно. Казалось, что он не слушает, что до подготовленного текста ему вовсе нет дела. Писарь знал, что это нисколечко не так.

– Святой Иреней, – возобновил он чтение, – об антихристе говорит, что он должен в конце света прийти, три с половиной года царствовать, в Иерусалиме свой храм построить, силой царя овладеть, святых мучить и всю Церковь Божью разрушить. Звать его должны будут по пророчеству Откровения числом 666, а будут это имена Эвантас, Латейнос, Тейтан. Ипполит Мученик, однако, возлагает это 666 на имена Какос, Оликос, Алиттис, Блауэрос, Антемос и Генесирикос. Также он указывают турецкое имя Махометис, которое тоже значит 666, из букв греческих, которыми это число обозначают. А еще можно вывести, что если от 666 вычтем число рыб, которых словил в Тивериадском море Пётр, а затем умножим на число моряков на судне, которым плыл в Италию Павел, и поделим на длину ковчега в храме Божьем по книге Исход, то на каппадокийском языке прямо получится «Ioannes Hus apostate».[94] Из этого всего видно неимоверное бесстыдство еретиков, которые оного Гуса почитают. О, вы – ничтожные посланцы антихриста! Уже вами антихрист дела свои тайные творит, когда вы таинства и жертвы выбрасываете; Бога в Троице и Пресвятую Деву хулите, когда божественность Сына Божьего, чтобы антихристу его приписать, отрицаете, когда всякое несогласие, злодеяния и мерзость сеете, когда все истины святой католической веры топчете. Боже! Смилуйся над вами![95]

Писарь опустил лист, тревожно бросил быстрый взгляд на лик епископа Конрада, на котором по-прежнему трудно было что-либо прочесть.

– Хорошо, – оценил наконец епископ к облегчению писца. – Вполне хорошо. Воистину, поправить надо совсем немного. Там, где говорится о ничтожных гуситах, допиши еще «О, чехи, вы никчемная нация славянская». Нет, нет, лучше «подлая и никчемная…»

– «Подлая, никчемная и презренная…», – поправил Стенолаз. – Так будет лучше всего.

Писарь побледнел, побелел, как бумага, которую держал, потому что видел то, чего не заметил повернутый спиной епископ. А именно: как сидевшая на подоконнике птица превращается в человека. Черноволосого, одетого в черное, с как бы птичьей физиономией. И демоническим взглядом.

– Перепиши постиллу[96] – жесткий приказ епископа вырвал писаря из остолбенения и вернул в реальность. – Переписав, отдай в канцелярию, пусть размножат и разнесут по церквям, священникам для проповедей. Иди.

Спичрайтер, прижимая свое произведение к животу, согнулся в поклоне, задом отступая в сторону дверей. Епископ Конрад тяжело вздохнул, отпил вина, показал прислужнику, что тот может долить. У прислужника тряслись руки, горлышко графина подзвякивало о край бокала. Епископ жестом отправил его.

– Давно ты не появлялся, – обратился он к Стенолазу, когда они остались одни. – Давно не влетал в окно, не тревожил мою прислугу, давно не пускал сплетен. Я уж начал тревожиться. Где же ты был, сынок, чем занимался? Дай-ка угадаю: штудировал в Сенсенберге дьявольские книги и гримуары? Одурманивал себя гашш’ишом и ядом из мухоморов? Вызывал Сатану? Поклонялся демонам, приносил им человеческие жертвы? Убивал узников в камерах? Терял подчиненных, своих знаменитых Черных Всадников, на полях битв? Позволял ускользать предателям и водить себя за нос шпикам? Ну же, сынок, отвечай. Докладывай. Похвались, каким из моих распоряжений или указаний ты пренебрег в последнее время. И каким образом портил мне в последнее время репутацию?

– Ты закончил, папочка?

– Нет, сынок. С тобой я не закончил. Но поверь мне, уж очень соблазняет меня мысль, чтобы в конце концов закончить.

– Коль уж ты об этом говоришь, значит не все так плохо, – блеснул зубами Стенолаз, разваливаясь в дубовом кресле. – Если бы, в самом деле, я тебя донял или перестал быть полезным, ты бы прикончил меня втихаря и без предупреждения. Несмотря на кровные узы.

– Я тебе уже говорил, – прищурил глаза Конрад, – и не вынуждай меня повторять. Между нами нет никаких кровных уз. Я зову тебя сыном и отношусь к тебе, как к сыну. Но ты не мой сын. Ты сын чародейки, отравительницы, к тому же выкрестки, которую я спас от костра, сделав ее монахиней. Факт, что я многократно удостаивал твою мать траханьем, нисколько не означает, что ты являешься плодом моих чресел, Биркарт, что ты зачат от моего семени. Я склоняюсь к мысли, сынок, что произвел на свет тебя сам дьявол. И вовсе не в том дело, что в Любани ни один смертный мужчина не мог иметь доступа к твоей матери, я слишком хорошо знаю как женские монастыри, так и темперамент твоей чувственной мамочки, даю голову на отсечение, что не один ксендз насадил ее там на дротик. Однако твой характер выдает, чьих рук дело твое появление на свет.

– Продолжай, папочка, продолжай. Пусть тебе станет легче.

– Получается, – продолжал епископ, забавляясь ножкой чаши и выражением лица Стенолаза, – что ты сын дьявола и развратной еврейки. Ну, чисто тебе антихрист, герой моих последних пропагандистских постил. Эвантас, Латейнос или какой-то Какос или Какас, забыл. Налей мне вина. Распугал прислугу, так что сам прислужи. И говори, что у тебя ко мне. Что надо?

– Ничего. Заскочил засвидетельствовать почтение. Спросить о здоровье, ведь сыну пристало интересоваться здоровьем родителя. Я хотел, как хороший сын, спросить, может, отцу чего надо? Может, нуждается отец в какой-то сыновей услуге? Или прислуге?

– Не время для твоей заботы. Ты был мне нужен месяц тому. Воистину жаль, что не было тебя под рукой. Жаль и для тебя, как мне кажется. Рейневан из Белявы объявился во Вроцлаве. А у тебя когда-то к нему было какое-то странное дело.

Лицо Стенолаза изменилось незначительно. Настолько незначительно, что на это не обратил бы внимание никто, кто Стенолаза не знал. Епископ Стенолаза знал.

– Через месяц после того, как я его предал анафеме, – продолжал он. – Через два месяца после Велислава, где он тебя одолел и унизил, этот негодяй осмеливается показать свою еретическую морду в моем городе. Мало того, ему удается сбежать. Одни дураки у меня на службе, черт возьми, дураки и недотепы.

– Что он делал во Вроцлаве? – сквозь стиснутые зубы спросил Стенолаз. – Что здесь искал? Он был сам или с товарищами? Кто и как его раскрыл? Каким чудом он убежал? Подробности, епископ, подробности.

– Мне не важны подробности, – фыркнул Конрад. – Мне важен результат, а вот результатов-то нету никаких. О деталях я не спрашивал, и так бы мне соврали, желая скрыть свою несостоятельность. Расспроси Кучеру фон Гунта, может, из него что-то вытянешь. А сейчас иди. Ты появился не вовремя. Я жду гостя. Освальд фон Лагенройт, секретарь и советник Конрада фон Дауна, архиепископа могунского, прибывает прямо из Волыни. Из Луцка.

– Я хотел бы остаться. Луцк и меня интересует. В какой-то мере.

– Оставайся, – согласился епископ после минуты раздумий. – На обычных условиях, ясное дело. То есть, в клетке.

Стенолаз улыбнулся. Улыбка, казалось, претерпела метаморфозу: раскрытый в стрекоте клюв птицы был тоже удивительно похож на улыбку. Птица взмахнула крыльями, моргнула черным глазом, подпорхнула к стоящей в углу палаты клетке, взъерошив перья, села на золотую жердь.

– Никаких взмахов крыльями, – предупредил епископ. – Никакого карканья в несоответствующие моменты. Впустить!

– Ясновельможный господин, – огласил слуга, – Освальд фон Лангенройт.

– Пригласить! Приветствую, приветствую.

– Ваша епископская милость! – Освальд фон Лангенройт, пожилой, высокий, аскетично худой и богато одетый мужчина, почтительно наклонился. – Ваша милость как всегда выглядит молодым, здоровым и полным сил. Что производит такой вид? Уж не чары ли?

– Труд и молитва, – ответил Конрад. – Набожность и воздержание. Садитесь, садитесь, любезный господин Лангенройт. Отведайте аликанте, привезенного из Арагонии. А сейчас осетра подадут. Извините, что так скромно. Пост как никак.

В окно ударил порыв ветра. Теплый и весенний.

– Говорите же, говорите, – кивнул епископ, сплетая пальцы. – Меня интересуют вести из далекой Волыни. Был тут недавно его преподобие папский легат Андреа де Палацио. Так же, как и вы, собственно, возвращался из Луцка, но слушочками меня порадовать не удосужился, страшно домой поспешал… А мину кислую имел, ох и кислую… Да, кстати, знаете, как чехи назвали тот Луцк? Съездом трех старцев.

– Эти три старца управляют половиной Европы, – жестко заметил Освальд фон Лангенройт. – А вторую половину защищают от вторжения турков. Самый старший и наиболее трухлявый из старцев имеет двоих сыновей, гарантирующих продолжение основанной старцем династии.

– Знаю. А самый младший из старцев – наш король. А скоро, Боже помоги, станет императором. Имеет для этого все основания. Особенно после того, что я слышал про Луцк.

– И вас удивляет кислая мина легата? – поднял брови Лангенройт. – Андреа де Палацио повез в Польшу тайную папскую буллу. Его благочестие Мартин V призывает в ней и поощряет короля Владислава и князя Витольда ко святому делу и набожному труду, каким будет крестовый поход на Чехию. Во имя Бога, цитирую, милосердия и доброты души наместник Петра призывает короля Польши и великого князя Литвы, чтобы пошли на чехов, чтобы их обращать, истреблять и положить конец их еретическим помоям. Именем Апостольской Столицы папа разрешает экстерминацию[97] вероотступников согласно предписаниям святых законов Церкви. Конец цитаты. А что произошло в Луцке? Папские мечты о крестовом походе развеялись, как дым. Ведь что сделал в Луцке наш дорогой король, тот самый Сигизмунд Люксембургский, которого вы рады видеть императором? Даровал Витольду корону. Корону! Королем Литвы его делает.

– Мудро делает.

– Непонятная это разновидность мудрости. Римский король, впрочем, уже во второй раз такую мудрость проявляет. В 1420 году, вынося вроцлавский приговор, он разгневал Витольда, благодаря чему мы имеем теперь в Чехии Корыбута и его польский отряд. Теперь для разнообразия Сигизмунд сердит Ягеллу, даруя Витольду корону и отрывая Литву от Польши. Разъяренный Ягелло мало того, что бросит всякие планы крестового похода на чехов, он союз с гуситами готов заключить. И это вы считаете политической мудростью, почтенный епископ? Привести к альянсу Польшу и Чехию? Хотите с вашим королем Сигизмундом иметь против себя армию, в которой на стороне победителей под Усти и Таховом будут биться победители под Грюнвальдом? Прошлой весной Прокоп стоял под стенами Вроцлава. Благодаря политике короля Сигизмунда будущей весной тут может стоять союзническая чешско-польская армия. Вы даже оглянуться не успеете, как в вашем соборе будут причащаться sub utraque specie. С литургией по-польски.

– Поляками меня не пугайте, – фыркнул епископ. – Им Грюнвальд выпадает раз в сто лет. А если вдруг выпадет опять, они не сумеют им воспользоваться. Невзирая и вопреки Грюнвальду Орден Девы Марии по-прежнему стоит, по-прежнему могуч, по-прежнему Польша должна с ним считаться. Орден стоит на страже нас всех, всей нации и немецкой империи. Польша уже давно бы взяла покровительство над гуситами, если бы не боялась Ордена и наказания, которое бы Орден определил за это коварной Польше. Наилучший способ истребить чешскую заразу – это уничтожить источник, откуда чехи черпают свои силы. Ягелло ересь поддерживает, делает это просто в открытую, папе и Европе только глаза замыливает. Не потому легат уехал из Польши, не солоно хлебавши, что король Сигизмунд с Витольдом сблизился, но потому, что Ягелло никогда о крестовом походе даже не помышлял, а на буллы папские просто плевать хотел. Польша имеет другие планы, господин Лангенройт, совсем другие. Их план – вместе с еретиками в порох нас стереть и славянское господство распространить на Европу. Так что мудро, втройне мудро поступает король Сигизмунд, разрушая и ставя крест на этих планах. Для нас, немецкой нации, страшна не Польша и не Литва. Угрозу представляет союз. Корона для Витольда означает конец союза, ведь не может корона быть присоединена к короне. Давая Витольду корону, король Сигизмунд разбивает союз. Бросает яблоко раздора. А из этого может быть, дай Боже, даже польско-литовская война. Из этого может произойти, осуществи Боже, раздел Польши. А? Господин Освальд фон Лангенройт? Разве вам не нравится раздел Польши?

– Понравился бы, – признал Лангенройт, – если б я был фантастом.

– Фантазии осуществляются, – повысил голос Конрад. – Говорит пророк Даниил, что меняет Бог часы и поры, скидывает царей и царей ставит. Так что давайте молиться, чтобы так стало. Дай нам Боже новую Римскую Империю, сделай нам Сигизмунда Люксембургского новым императором. Пусть сбудется мечта о Европе, об объединенной Европе, которой правит Германия. Германия превыше всего! А другие народы на коленях. На коленях, покоренные. Или, черт возьми, перебитые. Вырезанные под корень!

– А еретики, – кивнул головой Лангенройт, – как собаки за стенами этого Нового Иерусалима. Право, красивый призрак. Просто жаль, что меня жизнь научила быть реалистом. Не мечтать, но предвидеть, а предвидеть согласно реалиям. Предвижу, следовательно, что Витольдовой коронации не будет. Не пойдет на это Польша, не пойдет папа. Люксембуржец махнет на все рукой и начнет новую интригу в другом месте. Ягелло в антигуситском крестовом походе участия не примет, чехов поддерживать не перестанет. А крестоносцы будут сидеть тихо, потому что знают, что в противном случае они могут в одно прекрасное утро увидеть гуситские телеги под Мальборком, Хойницами, Тшевом и Гданьском.

– И где это вы про такой ход событий прочитали? – подколол его Конрад. – По звездам?

– Нет, – холодно возразил Освальд фон Лангенройт. – По глазам краковского епископа, Збигнева Олесницкого. Но давайте оставим это, хватит уже о Польше, Литве, обо всем этом диком востоке. Давайте поговорим о наших западных проблемах. О приближающемся соборе. О делах веры католической… Herrgott![98] Что случилось с вашей птицей? Обезумела? Чуть окно не разбила. Почему вы не закрываете клетку?

– Это свободная пташка, – серьезно ответил епископ Конрад. – Делает, что захочет. Некоторые темы для нее скучны. Тогда улетает.

Подковы буланого коня цокали по каменному двору, звонкое эхо колотилось между стенами епископской резиденции. Наклонившись в седле, Дуца фон Пак тянула поводья в сторону, поворачивала коня, как в танце, вынуждала его выбивать дробь копытами. При этом она не спускала заинтересованного взгляда со Стенолаза, поспешно идущего в сторону ворот. Стенолаз заметил ее, на взгляд не ответил. Он был зол.

– Сердит, – покивал головой Ульрик фон Пак, хозяин Клемпини. – Злой, как собака. Обозлен, видать.

– Обозлен, – подтвердил Кучера фон Гунт. – Еще как обозлен.

– Все ему рассказали, – мрачно заявил Гайн фон Чирне, командир вроцлавских наемников. – Не успел спросить, а вы уже все рассказываете. О розыске этого Белявы, о доносах… Все следствие ему раскрыли. Но, кажется, что он вам не нравится.

– Да так оно и есть. – Кучера сплюнул не каменный порог, растер плевок сапогом. – Не люблю сукиного сына. Но мне епископ приказал. А иметь врагом Грелленорта я не хочу. Вы бы тоже не захотели, поверьте мне.

– Верим, – Ульрик Пак легонько вздрогнул. – Слово чести, верим.

– Этот Белява мне ни брат, ни сват, – сказал Кучера таким тоном, будто оправдывался. – Прокляли его, значит крышка ему, его дни сочтены. А с того, что я ему сказал, Грелленорту будет немного пользы, он не добьется большего, чем мы. Мы же две недели тому совсем случайно напали на след Белявы, так же и ратушные. Совсем случайно. Неизвестно, что он во Вроцлаве искал и что замышлял, где скрывался, каких и сколько имел сообщников…

– Грелленорт – чародей, – мрачно заявил Гайн фон Чирне. – Черной магией добьется того, чего вы не смогли.

По двору снова застучали копыта, Дуца фон Пак пустила коня диким галопом. Идущий по двору монах францисканец прижался к стене, паж в епископской расцветке заскочил за колонну, едва успел заскочить писарь, роняя и рассыпая охапку документов. Чирне и Гунт молча смотрели. Они кое-что знали о девушке, знали причину, которая привела Ульрика фон Пака во Вроцлав. Дуца, прелестная девушка с зелено-голубыми глазами и губками ангела, в Клемпине убила копьем двух бродяг и сельского придурка, без какого-либо повода, чем вызвала справедливый гнев клемпинского плебана. Рыцарь Ульрик прибыл к епископу с прошением, чтобы тот соблаговолил утихомирить попика, поносящего с амвона всю фамилию Паков.

Гайн фон Чирне кашлянул.

– Круто берет, – сказал он, – ваша дочь, господин Ульрик. В седле, я имею ввиду.

– Сына Бог не дал, – ответил Ульрик Пак, будто бы оправдываясь. – Иногда я думаю, что, может оно и к лучшему. Говорят, что природа поддерживает равновесие. Был бы сын, то, наверное, вязал бы крючком.

– Первым делом, – доложил лазутчик, переминая в руках шапку, – взялся его милость господин Грелленорт расспрашивать уважаемого господина Кучеру. Использовал магию, к тому же двоякую. Во-первых, чтобы проверить правдивость сказанного. Во-вторых, чтобы напугать. Но господин фон Гунт напугать себя не дал. Что он господину Грелленорту сказал, то сказал, но было видно, что недоволен господин Грелленорт и что злой.

– Он всегда злой, – скривился епископ Конрад, хорошо отхлебнув из бокала. – Говори дальше, Крейцарек.

– Потом, – шпик облизал губы, – побежал господин Грелленорт к ратуше, расспрашивал городскую стражу. А потом на Тумский Остров вернулся, ко Святому Кресту, расспрашивать клириков о праведном Отто Беессе, но не узнал ничего, кроме того, что каноник в первое воскресенье поста уехал в Рогов и тамочки сидит. Был также господин Грелленорт в доме «У золотого кубка», расспрашивал людей господина Эйзенрейха… Якобы ему Рейнмар Белява спас раненого пасынка…

– Это я знаю. Ты рассказывай о том, чего я не знаю.

– На следующий день пан Грелленорт навестил самого вельможного господина Эйзенрейха. Разговаривали они долго… О чем не знаю, невозможно было подкрасться настолько близко. Но хорошо было слышно, как очень громко кричали друг на друга.

– Ха! – прыснул епископ. – Если ты это слышал, то значит подкрался ты очень близко. Будь осторожен. Биркарт не глуп, догадается, что я приказал следить за ним. Ты знаешь, что он некромант. Если накроет тебя, можешь попрощаться с жизнью. И четырнадцать Святых Заступников тебе не помогут.

– Я тоже не лыком шит. – Лазутчик выпрямил свою никчемную фигуру, демонстрируя профессиональную гордость. – Не со вчера слежкой занимаюсь, и магией тоже воспользоваться могу. Ваша милость хорошо знает…

– Знаю, – епископ смерил лазутчика взглядом. – Еще бы. Я даже должен был бы тебя за твое чародейство сжечь, но сжалился. Но в городе с магией будь осторожен, поймают тебя на чарах – сожгут или утопят. Не смогу защитить, ибо как же мне защищать такого? Чародейство – это нарушение законов Божьих и человеческих. А ты ведь даже не являешься человеческим существом.

– Я человек, ваша милость. Наполовину. Моя мать…

– О твоей матери я не хочу слышать. Ни тем более об отце, о каком-то инкубе или о каком-то еще инопланетянине. Говори о том, что нашпионил. Что сделал Биркарт после визита к Эйзенрейху?

– Вельможный господин Варфоломей Эйзенрейх, я об этом вашей милости уже доносил, депонировал на имя Рейнмара из Белявы значительную сумму в конторе Фуггеров, в награду за спасение пасынка. Скорее всего он признался в этом господину Грелленорту, потому что господин Грелленорт сразу побежал в контору Фуггеров… А контора снаружи имеет сильную защиту от магии… О чем там говорили я не знаю…

– А я, представь себе, знаю, без твоего шпионажа и без твоих чар. – Епископ протянул бокал в сторону прислужника, покорно склоненного с кувшином. – Потому что Фуггеров знаю. Следовательно, знаю, чем этот разговор закончился.

Камин в изразцах наполнял комнату теплом. Искусно украшенные дубовые сундуки и шкафы из явора, несомненно, были произведены в Гданьске, изысканное стекло – в Праге, а ковры и обои – в Аррасе. Компания Фуггеров заботилась о своем имидже. И имела для этого возможности.

– Мне очень жаль, господин Грелленорт, – повторил служащий. – Мне несказанно жаль, но мы не в состоянии вам помочь. Компания Фуггеров не располагает информацией, о которой вы спрашиваете.

– Располагает, – возразил Стенолаз, вглядываясь в светлое пятно на стене, оставшееся после снятой оттуда карты. – Хорошо знаю, что располагает. Только вот ею не поделится. Потому что сохранение коммерческой тайны сделала своим принципом.

– А разве, – теперь служащий улыбнулся, – это не одно и то же?

– Коммерческой тайной нельзя прикрываться там, где речь идет о преступлении. Об интересах государства и благе веры. Рейнмар из Белявы, которого видели, когда он в феврале заходил в контору компании, – это уголовный преступник.

– Рейнмар из Белявы? Кто это? что-то не слышал.

– Рейнмар из Белявы, – по внешнему виду Стенолаз мог бы служить образцом спокойствия и терпения, – это еретик, на которого наложена анафема. Об этом извещено по церквям. Не слышать об этом – грех.

– У компании Фуггеров есть купленная в Риме оптовая индульгенция.

– Проклятому стакана воды нельзя подать, не то, что принимать в конторе и вести закулисные переговоры.

– Если бы это дошло до Святой Курии…

– Компания Фуггеров, – прервал спокойно служащий, – выяснит и уладит дела со Святой Курией. Так, как это делала до сих пор. То есть, быстро и гладко. То же касается вроцлавского епископа. Которому ты, ваша милость господин Грелленорт, служишь.

– Фуггеры, – сказал через минуту Стенолаз, – не должны укрывать Рейнмара из Белявы. Ведь компания по его вине понесла серьезные финансовые убытки. Ведь это он ограбил сборщика, везущего удержанный с вас налог. И который вы, вследствие этого инцидента, должны были заплатить повторно. Это серьезная брешь в балансе…

– Компания может справиться с балансом. Нанимает для этих целей бухгалтеров.

– А престиж фирмы? Что ж это – Фуггеры позволяют безнаказанно себя грабить? Не расквитаются с грабителем?

Служащий компании Фуггеров сложил ладони, сплел пальцы и долго всматривался в лицо Стенолаза.

– Расквитаются, – сказал он наконец. – Со временем. В этом можете быть уверены.

– Виновником нападения на коллектора является Рейнмар фон Беляу. Схватить его…

– Господин Грелленорт, – прервал его служащий. – Вы оскорбляете мой интеллект. А тем самым престиж компании Фуггеров, о котором вы так печетесь. Не касайтесь снова этих вопросов, прошу вас. Ни нападения на коллектора, ни Рейнмара из Белявы. Личности, которая, как я уже успел вас заверить, нам вообще неизвестна.

– А каноник Отто Беесс? Эта персона вам тоже неизвестна? А Варфоломей Эйзенрейх, депонировавший на имя Рейнмара из Белявы значительную сумму в этой конторе?

– Имеете ли вы ко мне что-то еще, господин Грелленорт? – служащий выпрямился. – Какие-либо иные дела? Такие, в которых компания Фуггеров могла бы быть полезной? Если нет…

– когда-то, – Стенолаз не тронулся с места, – наши беседы проходили иначе. Мы находили общий язык. И обоюдовыгодные интересы. Много было общих интересов. Безусловно, помните. Или, может, надо напомнить?

– Безусловно, помним, – оборвал служащий. – Мы все помним. Всё находится в книгах, господин Грелленорт, Каждый счет, каждый дебет, каждый кредит. И везде сходится сальдо, до пфенинга. Бухгалтерия – основа порядка. А сейчас… Песок в клепсидре почти весь высыпался. Следующие посетители ждут…

– Вы почувствовали конъюнктуру. – Стенолаз и далее неподвижно сидел в кресле. – Вынюхали своими собачьими купеческими носами, откуда ветер дует. когда-то, когда речь шла о вашей выгоде, мы были для вас хорошими. Вы кланялись нам в пояс, прилагали все усилия, не жалели взяток и бакшишей. Благодаря нам вы завоевывали позиции, благодаря нам расправлялись с конкурентами, благодаря нам обрастали жиром. А теперь якшаетесь с нашими смертельными врагами, колдунами, гуситами и поляками. Не слишком ли рано? Удача идет по кругу. Антихрист, говорят, приходит. А про Луцк на Волыне – слышали? Сегодня вы считаете нас слабыми, побежденными, лишенными влияния, бесперспективными, поэтому вычеркиваете нас из своих книг, исключаете из баланса. Недооцениваете силы, которые за нами стоят. Мощь, которой мы обладаем. А это, уверяю вас, большие силы. Самые большие, какие только знает природа. И такие, каких природа не знает.

Он вытянул ладони, растопырил пальцы. Возле каждого ногтя вдруг появился тонкий синий язычок пламени, мгновенно растущий и меняющий свой цвет на красный, потом белый. От легкого мановения пальцев пламя с большой мощностью вспыхнуло и окружило руки Стенолаза клубящейся массой огня. Стенолаз перелил огонь с ладони в ладонь, сделал какой-то жест. Огонь лизнул край украшенного резьбой стола, мигающей завесой вознесся, танцуя, почти касаясь резных балок потолка.

Служащий даже не дрогнул. Даже глазом не моргнул.

– Огонь возмездия, – медленно сказал Стенолаз. – Огонь на крыше усадьбы. Огонь на складе товаров. Огонь костра. Огонь ада. Огонь черной магии. Самая могущественная сила, которая существует.

Он убрал ладони, встряхнул пальцами. Огонь исчез. Бесследно. Даже без запаха. Не оставив нигде даже знака своего недавнего присутствия.

Служащий компании Фуггеров медленно потянулся к секретеру, что-то оттуда вытащил, когда он убрал руку, на крышке стола осталась золотая монета.

– Это florino d’oro, – медленно проговорил служащий компании Фуггеров. – Флорин, который еще называют гульденом. Диаметр около дюйма, вес около четверти лота,[99] двадцать четыре карата чистого благородного металла, на аверсе флорентийская лилия, на реверсе святой Иоанн Креститель. Закройте глаза, господин Грелленорт, и представьте себе таких флоринов больше. Не сто, не тысячу и не сто тысяч. Тысячу тысяч. Millione, как говорят флорентийцы. Годовой оборот компании. Представьте себе это, милостивый сударь, постарайтесь увидеть это силой воображения, глазами души. И тогда вы увидете и познаете, что такое настоящее могущество. Истинную силу. Самую могущественную, которая существует, всемогущую и непобедимую. Мое почтение, господин Грелленорт. Вы знаете дорогу к выходу, не так ли?

Хотя весеннее солнце активно впихивало свои лучи в узкие окна церкви Святой Эльжбеты, в боковом нефе царила тьма. Крейцарик не видел человека, с которым разговаривал, даже очертания фигуры были скрыты от его глаз. Он чувствовал только запах, слабый, но различимый аромат розмарина.

– Грелленорт немногого добился, – услужливо доложил Крейцарик. – В городе говорят, что зря старается, что Рейнмара из Белявы не достанет, потому что тот давно сбежал за тридевять земель. Когда у Фуггеров его выперли, Грелленорт впал в бешенство, очень сильно поссорился также с епископом. Ему епископ запрещал ходить к доминиканцам и надоедать Святой Курии. Он же не послушался. Вот все, что знаю.

Спрятанная в темноте фигура не пошевельнулась.

– Мы очень тебе благодарны, – сказала она мягким, возбуждающе модулированным женским альтом. – Очень благодарны. Пусть это маленький мешочек хотя бы символично выразит, насколько сильно.

Зазвенело серебро. Шпик низко поклонился, запихнул мешочек в карман. С трудом. Потому что он был далеко не маленьким. Но за два месяца шпионажа Крейцарик уже успел привыкнуть к языковым оборотам женщины, которая говорила альтом.

– Всегда к вашим услугам, – заверил он, кланяясь. – Как только будет что-то новенькое… У епископа, значит… Если какая-то информация… Всегда донесу вашей милости.

– И всегда встретишься с нашей благодарностью. Раз уж мы заговорили об информации и доносах, не слышал ли ты фамилию Апольда? Ютта де Апольда? Девушка, которую держит в заключении Инквизиция?

– Нет, госпожа, об этом ничего не знаю. Но если хотите, могу попробовать…

– Хотим. А теперь иди с миром.

Говорящая альтом и пахнущая розмарином женщина встала, свет из окна упал на ее лицо. Шпик тут же опустил глаза, наклонил голову. Инстинкт подсказывал ему, что лучше не смотреть.

– Вельможная пани?

– Слушаю.

– Я предаю епископа и доношу на него, потому что злюсь… Но он же лицо духовное, слуга Божий… Я буду за это проклят?

– Опять епископ тебя разозлил? Чем на этот раз?

– Тем, чем и всегда. Мать мою оскорбляет. Вы ведь знаете, что отец мой был кобольдом, но моя мать – хорошей и порядочной женщиной…

– Твоя мать была еврейкой, – перебила женщина, говорящая альтом. – От выкрещенных родителей, но это ничего не меняет. По матери ты тоже еврей, отец не считается, неважно, кобольд, гном, фавн, кентавр, пусть даже летающий дракон. Ты еврей, Крейцарик. Если бы ты ходил в синагогу, то знал бы, что в Судный День еврея ждет либо Эдемский Сад, либо огонь геенны, в зависимости от поступков еврея – и хороших, и плохих. Поступки записаны в Книге. Это очень старая Книга, ну просто предвечная. Когда ее начали писать, епископов не было, даже слова такого не знали. Не о чем, стало быть, тебе печалиться. Если бы ты донес на раввина – вот это была бы причина для беспокойства.

Дуца фон Пак повернула коня, пустила его в галоп, на полном ходу бросила копье. Острие с глухим стуком вонзилось в столб около ворот, древко задрожало. Девушка отклонилась в седле, притормозила коня до рыси.

– Божье наказание, – покрутил головой Ульрик Пак. – Одни мучения с этой девкой.

– Выдайте замуж. Пускай муж мучается.

– Тогда, может, вы соблазнитесь, пан Чирне? Хотите? Дам вам ее хоть сегодня. И на приданое не поскуплюсь.

– Премного благодарен, – Гайн фон Чирне посмотрел на вонзенное в столб копье. – Но не возьму.

– А вы, господин фон Гунт?

– Извините, – Кучера фон Гунт повел плечами, – но я предпочел бы таких, которые вяжут крючком.

Колокол у доминиканцев звонил на вечерню. Солнце в закате окрашивало стекла в окне красным, пурпурным и золотым цветом.

– Его преподобие инквизитор отсутствует, – ответил со своим польским акцентом Лукаш Божичко. – Выехал.

Стенолаз уже два раза пробовал применить черную магию, дважды скрытыми заклинаниями пытался напугать дьякона и заставить покориться. Заклятия не подействовали, намерения не удались. Было очевидно, что это следствие защитных чар. «Вся резиденция папской Курии, – подумал Стенолаз, – а кто знает, может и весь собор Святого Войцеха заблокирован. Поскольку это же немыслимо – чтобы заклятия знал и мог их применять этот Божичко, этот придурковатый попик».

– Выехал, – повторил следом за Божичко. – В Рим, небось, ad limina?[100] Не обязательно отвечать, Божичко, и так ясно, что Гейнче не сказал тебе, куда едет. Причину отъезда, как я догадываюсь, он тебе тоже не открыл. Инквизитор не докладывает кому попало. Но, может, хотя бы дату приезда очертил?

– В вопросе возвращения, – лицо Лукаша Божичко было словно выбито из гранита, – его преподобие инквизитор также не счел целесообразным докладывать. Что же касается причины путешествия, то она известна всем и каждому.

– Слушаю, пускай станет известной и мне.

– Его преподобие инквизитор в настоящее время посвятил себя проблеме борьбы с терроризмом.

– Высокую цель, – покивал головой Стенолаз, – поставил перед собой Гейнче. Есть с чем бороться. Настоящей проблемой стал гуситский терроризм.

– Его преподобие инквизитор, – Божичко не опустил взгляд, – не уточнял, каким терроризмом он занимается.

– А жаль. Потому что в борьбе с терроризмом можно было бы объединить силы.

– Его преподобие инквизитор обсуждает объединение сил с епископом Конрадом. Которому вы служите, пан Грелленорт.

Стенолаз молчал долго.

– Доволен ли ты своей должностью, Божичко? Хорошо ли тебе Гейнче платит?

– С чем, – лицо дьякона не изменило выражения, – я должен связать ваше любопытство?

– С любопытством, – ответил Стенолаз. – Исключительно с любопытством. Потому что любопытная-таки вещь этот терроризм, о котором мы говорим. Ты так не считаешь? Он устраняет с рынка конкурентов, создает новые рабочие места, усиливает конъюнктуру в промышленности, ремесленничестве и торговле, подталкивает индивидуальное предпринимательство. Обосновывает смысл существования многочисленных организаций, должностей, обязанностей и массу людей, которые эти обязанности исполняют. Целые массы черпают из него доходы, тантьемы,[101] оклады, дивиденды, пребенды,[102] пенсии и премии. Истинно, если б терроризма не было, его надо было бы выдумать.

– Его преподобие Гейнче, – улыбнулся Лукаш Божичко, – говорил об этом. Даже похожими словами. Но только немного в другом смысле.

Капличный мост тонул во влажной мгле, наносимой ветерком с востока, с озера Четырех Кантонов. Позванивал малый колокол на одной из люцернских церквей.

Шаги приближающегося человека, хоть и явно осторожные, отзывались глухим эхом под покрытием моста. Опирающийся на перила мужчина в сером плаще с капюшоном вскинул голову. И нащупал рукоять скрытого под плащом ножа.

Прибывший подошел ближе. Он тоже был в капюшоне. И его рука тоже была скрыта под полою епанчи.[103]

– Benedicite, первым обозвался пришелец, вполголоса, предварительно оглядевшись. – Benedicite, parcite nobis.[104]

– Benedicite, – ответил вполголоса мужчина в сером плаще. – Fiat nobis secundum verbum tuum.

– Qui creira sera sals?

– Mas qui creira sera condampnatz.

– Qui fa la volontant de Deu?

– Esta en durabletat.

– Аминь, – пришелец вздохнул с явным облегчением. – Аминь, брат. Приветствую тебя от всего сердца. Пойдем дальше.

Они подошли под каменную восьмигранную башню, погруженную в озеро и почти прилегающую к мосту. Под досками плескалась вода.

Туман начал развеиваться.

– Приветствую тебя от всего сердца, – повторил пришелец, теперь, избавившись от подозрений, он говорил с явным гельветским акцентом. – Признаюсь, что мне полегчало, когда ты на пароль ответил отзывом на священном языке нашей веры. Что и говорить, побаивались мы… Некоторые из Parfaits[105]… Подозревали тебя. Даже считали тебя агентом Инквизиции.

Гжегож Гейнче развел руки с улыбкой, которая должна была означать, что против подозрений он бессилен, с поклепами ничего поделать не может.

– До нас дошли вести, – продолжил гельвет, – что тебя интересует личность некоего Биркарта Грелленорта. Я получил согласие Совершенных, так что рад буду оказать тебе помощь, брат. Я кое-что знаю об этом типе. В настоящее время он пребывает на землях Чешской Короны, конкретнее же – в Силезии, в городе Вратиславия. Служит тамошнему епископу…

– Как раз это, – мягко перебил Гейнче, – вещи мне известные. Я прибыл из Силезии. Как раз из Вроцлава.

– Ага. Понимаю. Интересует тебя, стало быть, не настоящее, но прошлое. Коль так, то мы должны вернуться в 1415 год. К собору в Констанции. Как ты, наверное знаешь, брат, в Констанции было решено…

Гжегож Гейнче был в Констанции в 1415 году, и знал, что там было решено. Однако не перебивал.

– …решено, что наилучшим способом положить конец Великой схизме[106] будет избрание нового, единого папы, после того, как добровольно отрекутся прежние все три, которые титуловали себя папами: Григорий XII, Бенедикт XIII и Иоанн XXIII. Первые два согласились, но Иоанн нет. Он в то время чувствовал силу, имел поддержку Фридриха Австрийского, имел поддержку бургундцев, имел деньги от Медичи, поэтому стал артачиться. Кардиналы долго не церемонились, решили на него нажать. По простому принципу: отречение или костер. Быстренько сфабриковали обвинения. Стандартные, по шаблону. Растрата, коррупция, ересь, симония,[107] педофилия, содомия…

– Я об этом слышал. Все слышали.

– Ах, так? – Совершенный бросил на инквизитора быстый взгляд. – Тогда я опущу общеизвестные вещи. Хотя его посадили под замок и охраняли не менее зорко, чем Гуса, в ночь на двадцатое марта Иоанн XXIII сбежал из Констанции. Спрятался в Шаффхаузене, у своего покровителя Фридриха. Оттуда же дошла до собора весть, что успешный побег ему обеспечила мощная магия. Служащий Фридриху могущественный колдун, еврей Меир Бен Хаддар, удушил стражу ядовитыми миазмами и увез Иоанна волшебным воздушным кораблем. Весть распустил явно сам Иоанн, чтобы показать собору, насколько могущественны его союзники. Чтобы предупредить кардиналов, что без боя он с Петрова престола не сойдет, что активно выступит против любого понтифика, которого изберут. Таким образом схизма, вместо того, чтобы быть ликвидированной, прямо на глазах у собора начала разрастаться.

Среди кардиналов воцарилось легкое смятение, никто не знал, что делать. И тогда, как чертик из коробочки, выскочил князь Cunradus de Oels, Конрад из Олесницы, сопровождавший на соборе епископа Вратиславии. Конрад был фигурой известной, с ним считались в международной политике, пользовался большим уважением короля Сигизмунда Люксембургского, поэтому кардиналы его послушали, несмотря на его низкий церковный ранг. А Конрад обещал ни много, ни мало, что в течение двух месяцев добьется поимки взбунтовавшегося антипапы, доставит его в Констанцию и поставит перед собором. С одним условием: никто и никогда не будет его спрашивать, как он это сделал, каким образом и с чьей помощью. Ну, и что? Двадцать пятого мая Anno Domini 1415 Иоанн XXIII, уже как обычный Балдасаре Косса, стоял перед кардиналами, трясся от страха, плакал и дрожащим голосом молил о пощаде, клятвенно обещая выполнить все, что собор прикажет.

Радость и эйфория по поводу конца схизмы сначала всё остальное отодвинула на второй план, но пришло время, когда дело начали расследовать. Выяснять, что же произошло во время тех двух месяцев. Что привело к тому, спрашивали сами себя, что закаленный в боях Косса так резко обмяк? Чем так напуган и что такое увидел воинственный антипапа, что вдруг превратился слюнявую и жалкую развалину? Почему Фридрих Австрийский запрятался в замке в Инсбруке и не высовывает оттуда носа? Что случились со спутниками антипапы, которые сбежали из Констанции вместе с ним? И куда подевался еврей Меир Бен Хаддар. Потому что мага Хаддара и след простыл. С того времени, с мая 1415 года, никто никогда уже Хаддара не видел.

– И все это, – решился на сомнительный вывод Гейнче, – не инче, как дело рук Биркарта Грелленорта?

– Не иначе, – кивнул головой Совершенный. – Биркарт Грелленорт, аколит и доверенное лицо Конрада, его воспитанник, а кое-кто просто даже утверждает, что его незаконнорожденный сын. Маг. Теург. Прорицатель. Некромант. Метаморф, способный перевоплощаться…

– Грелленорту, – сказал медленно Гейнче, – во время собора в Констанции было наибольшее…

– Двадцать лет, – закончил Совершенный. – Да. Двадцатилетний парень уделал Меира Бен Хаддара, мага, о котором поговаривали, что он имеет тайные сношения с самим дьяволом. С кем… или с чем, в таком случае, должен был бы иметь сношения Грелленорт?

– Церковь не принимала никаких решений по этому вопросу? Или новоизбранный папа?

Совершенный покрутил головой.

– Еще во время собора, – напомнил он, – был сожжен Ян Гус, а в Богемии вспыхнул бунт. Прежде, чем закончился собор, Конрад из Олесницы стал епископом. Епископом, который с задором душил мятежи, который приказывал еретиков перед сожжением волочить лошадьми по вратиславскому рынку. Самый верный союзник папы и короля Сигизмунда, соратник в трудное время. Цепляться к такому по такой ничтожной причине, как использование услуг чародея? Да ну. Дело замяли, положили под сукно. Стерли с реестров. Признали, что его не было. Во всяком случае, формально.

– А неформально?

– Провели тихое следствие. Результаты засекретили. Но мы их знаем. С определенных пор мы тоже интересуемся Грелленортом.

– После того, – Гейнче решил ускорить течение беседы, – как по приказу вроцлавского епископа Грелленорт начал с помощью черной магии преследовать катаров и бегинок.

– В городах Явор и Свидница, – подтвердил гельвет, произнося «Яуа» и «Звиниз». – Мы тогда не предприняли ничего, остались полностью бездеятельными, потому что… Потому что нельзя на террор отвечать террором. Пьер де Кастельно, Петр из Вероны, Конрад из Марбурга, Швенкефельд… Терроризм – это зло и ведет в никуда. Так думаем мы, Добрые Люди, Amici Dei. Терроризм – это зло и грех.

«Который лучше всего взвалить на чужую, а не на собственную совесть, – подумал инквизитор. – Поэтому и только поэтому вы помогаете мне. Только поэтому предоставляете информацию. Вы убеждены, что я ищу мести. Что планирую покушение. Террористический акт. То, чем вы брезгуете. Но когда он произойдет, будете бормотать: «Deo gratias». На коленях. И с глазами, вознесенными к небесам. Безгрешные. Но удовлетворенные. С сатисфакцией».

Совершенный молчал, всматриваясь в темный массив Пилатуса, горы, склоненной над Люцерном, похожей на великана, который присел на корточки. Инквизитор не подгонял его.

– Грелленорт, – продолжил гельвет, – получил образование в Андалузии. В Агиляре возле Кордовы.

– Alumbrados, – буркнул Гейнче.

– Просвещенные, – подтвердил гельвет. – Тайная секта, своими корнями уходящая в глубины древней истории, более древней, как утверждают некоторые, чем Потоп, да что там, чем само человечество. Будучи сначала только мусульманской, для христиан она стала открытой Гербертом из Орильяка, папою Сильвестром II. Среди воспитанников их школы – известные имена. Арабы Али и Алкинди, легендарные Мориен и Артефий, Иоахим Флорский, Альберт Великий, Уолтер Мап, Дунс Скот. Уильям Оккам. Михаил из Цесены. Жак д’Юэз, или папа Иоанн XXII. Грелленорт тоже воспитанник и выпускник Агиляра, этим объясняется темп его магического образования. Но это еще не все.

Гейнче поднял брови.

– Ему кто-то помогает, – уверенно заявил Совершенный. – Поддерживает его магически, подкачивает его Силой. Постоянно. Мы не могли понять, кто именно.

– Ты еще во Вроцлаве? – спросил Стенолаз. – Переехать не подумывала? В село, например?

– Мне нравится Вроцлав. – Бурое лицо нойфры расплылось в пародии улыбки. – Нет ничего лучше, чем большие города. Как говорится: Stadtluft macht frei.[108]

– Однако в селе безопаснее.

– Не вижу угрозы. Ты принес?

Стенолаз полез в сумку, достал большой четырехугольный флакон из темного стекла. Узловатые, когтистые пальцы нойфры дрогнули, казалось, что она вырвет флакон из его рук. Она овладела собой, подставила чашу, как завороженная всматривалась в медленно наполняющую посудину жидкость лавандового цвета. Нетерпеливым жестом дала знать, что хватит. Схватила чашу, заколебалась.

– Ты… не выпьешь?

– Нет, Кундри, благодарю. – Он не хотел огорчать ее, знал, насколько сильно она пребывает в зависимости от aurum potabile и как ценит каждую каплю. – Это все тебе.

– Очень благодарю, сынок, очень благодарю. – Нойфра, преодолевая дрожание рук, выпила жидкость, ее янтарные глаза тут же засияли. – Ну, что ж, перейдем к делу. Говори, что тебя мучает?

Стенолаз вздохнул. Или сделал вид, что вздыхает.

Свою настоящую мать он не знал. Она умерла в монастыре магдаленок в Любани во время его рождения. Его воспитывали, по очереди: приют, приходская школа, вроцлавская улица. И, наконец, Кундри. Нойфра. Стихийная. Одна из Longaevi, Извечных.

Свой настоящий возраст Кундри так и не открыла Стенолазу, однако было известно, что во Вроцлаве она проживает около двухсот лет, потому что помнит татарское нашествие. Стенолаз познакомился с ней, когда ему самому было семь. Эта встреча была незабываемой. И произошла она на Рыбном Рынке, по которому Стенолаз крутился, чтобы что-то украсть, а также поймать кота, чтобы замучить его. Кундри, чтобы иметь возможность существовать среди людей, скрывалась под сильными иллюзионными чарами. Стенолаз, с младых ногтей проявлявший магические способности и сверхестественные силы, преодолел иллюзию и увидел нойфру в ее истинном виде. Увиденное привело его в состояние шока и вызвало панику. Нечто, что выглядит как гибрид трухлявой ивы с двуногим ящером и ковыляет, роняя вонючие комки, посреди Рыбного Рынка – это чуть многовато, как для семилетка. Даже для такого семилетка, как Стенолаз.

Сила первоначального впечатления повлияла на силу дальнейшей дружбы. Нойфру, существо хищное и невиданно жестокое, восхитила жестокость мальчика. И его магические способности. Она многое сделала, чтобы их углубить, а ее знания, уходящие корнями к праистокам, давали такие возможности. Стенолаз был прилежным учеником. В возрасте восьми лет он был псиоником, свободно пользовался простой магией и телепатией, накладывал сглаз, портил продукты и насылал болезни. Когда ему исполнилось десять, умело пользовался высшей магией и гоэцией,[109] с помощью которой научился убивать. В возрасте двенадцати лет он был магом уже настолько опытным, чтобы поехать учиться в школу Алюмбрадос, которая находилась в Агиляре под Кордовой. Он поехал туда за деньги князя Конрада Олесницкого, в то время вроцлавского клирика. И вот однажды этот князь и клирик вдруг вспомнил о Стенолазе. Что послужило тому причиной, Стенолаз не знал. Но догадывался.

Во Вроцлав он вернулся в 1414 году. Как теург и некромант стал пособником Конрада, теперь уже кафедрального препозита с большими шансами на епископскую митру. Которую получил в 1418. Вынося, кроме себя, на вершины власти также и приближенного чародея. А Кундри, нойфра, названная мать стала пособницей талантливого любимчика. Его советницей. Стенолаз, несмотря на все его старания, все еще был только человеком, к тому же молодым. И очень неотесанным. Талант талантом, амбиции амбициями, но Высшие Тайны истинных Longaevi оставались ему недоступны, и до того, чтобы быть истинным Nefandi ему всё еще было далеко. Кундри, стихийная, связанная с землей, умела отфильтровывать силы Longaevi и Nefandi.

В пользу Стенолаза. А если Стенолазу не удавалось воспользоваться этими силами, то она делала это за него. Если он просил. Если он преодолевал свою спесь. Ему это дорого обходилось, поэтому за помощью он обращался редко. В делах, которые были для него действительно важными.

Сейчас дело было важное, Кундри в этом нисколько не сомневалась. Когда он о нем говорил, когда докладывал, у него был спокойный и холодный голос. Но он невольно сжимал зубы. И кулаки. Так, что аж белели суставы.

– Да-а-а, – протяжно подытожила она, слизывая коллоид с губ. – Насолил тебе этот Рейневан Белява, насолил. Насмеялся, осмеял перед епископом, осрамил, вынудил бежать. И ты прав, сыночек, безусловно прав: если сейчас поймает его либо убьет кто-то другой, ты не смоешь с себя позора. Поэтому именно ты должен его схватить. Собственноручно. И сделать так, чтобы все помнили лишь одно: его казнь. Прикажи живьем содрать с него кожу. Так, чтобы голова осталась с кожей. Это всегда дает эффект, да, всегда дает. Кожу же выдуби и выставь на всеобщее обозрение. На рынке.

Она замолчала, скребя покрытую наростами щеку. Она видела, как он сжимает кулаки от нетерпения и злости. Кундри улыбнулась. С затаенным злорадством учительницы, которая может досадить заносчивому ученику, вообразившему, что ему уже учеба не нужна, и он может обойтись и без нее.

– Ну да, – сказала она с улыбкой. – Ну да. Совсем забыла. Сначала надо этого Рейневана поймать. А с этим дело идет туго, а? Несмотря на все усилия, которые ты неустанно прилагаешь. Несмотря на некромантию, которой ты занимаешься в подземелье под Святым Матвеем. А ведь я же учила, я ведь повторяла: начинать с мышления, с логики. К некромантии обращаться только тогда, когда логика подведет.

– Кундри, – буркнул Стенолаз. – Я знаю, что ты одинока. Что тебе не с кем поболтать и ты компенсируешь это при каждом удобном случае. Но извини. Я не пришел сюда слушать твою лебединую песню.

Кундри ощетинила шипы на спине, но сдержала свой гнев. В конце концов, этот сопляк был ее воспитанником. Ее сыном. Зеницею ока.

– Ты пришел, – сказала она спокойно, – а скорее даже прибежал просить помощи. Вот и проси. Учтиво.

– Милостиво прошу тебя, – в птичьих глазах Стенолаза засверкал огонь. – Очень-очень. Ты довольна?

– Очень-очень. – Нойфра опять жадно глотнула из чаши. – Тогда к делу! Начинаем с логичных рассуждений. С постановки определенных вопросов. Рейневан Беляу, как вытекает из твоего доклада, был во Вроцлаве дважды, в январе и феврале. То есть, дважды лез льву в пасть. Он не сумасшедший и не самоубийца. Зачем он так рисковал? Что он искал во Вроцлаве, что стоило такого большого риска?

– Помощи искал. У каноника Отто Беесса, своего сообщника.

– Помощи в чем? В городе говорят, что в декабре князь Ян Зембицкий подверг заключению любимую девушку Рейневана, какую-то конверсу от кларисок. Якобы он ее обесчестил и приказал порешить, вот причина, по которой под Велиславом ошалелый и одержимый местью Рейневан укокошил князя. Казалось бы, за девушку отомстил, сладкой местью насытился. Вместе с гуситами, идущими тогда рейдом, мог бы насытиться еще больше. Тем не менее, он одиноко кружит по Силезии. Почему?

– Потому что считает, что девка жива, в заключении, и ищет ее, – передернул плечами Стенолаз. – Он ошибается. Я тоже искал ее, она была мне нужна. Нет, не только как приманка для Белявы. Я намеревался заставить ее дать показания, которые подтвердили бы ересь кларисок из Белой Церкви. Епископ и инквизитор Гейнче не хотели скандала, выслали монашек на покаяние. А я хотел послать их всех на костер. И это мне удалось бы, имей я показания Апольдовны. К сожалению, ничего из этого не вышло. Не нашел я ее. Ни в Зембицах, ни в окрестных замках, в которых князь Ян привык содержать своих не всегда добровольных избранниц…

– Девка, говоришь, – прервала Кундри, – была тебе нужна. А что, если она была нужна еще кому-то? И этот кто-то нашел ее раньше?

Стенолаз молчал. Смотрел, как она допивает collodium золота. Как отставляет бокал, как ее глаза блестят янтарем.

– Не будь слишком самоуверен, сыночек. Не пренебрегай противником. Не думай, что он глупее. Не обманывайся, что он не сумеет обскакать тебя, опередить и перехитрить. Тогда, в Шаффхаузене, в деле с тем евреем Хаддаром, подобные заблуждения едва не стояли тебе жизни. На этот раз, считаю, всё похоже. кто-то, кого ты недооценил, перехитрил тебя и опередил. Уразумев, что у кого панночка, у того и Рейневан… И есть чем Рейневана шантажировать…

– Я понял, – оборвал Стенолаз, подымаясь. – Теперь я понял, в чем дело. Я подозревал что-то подобное, но именно ты навела меня на правильный след. Теперь понимаю, почему Вроцлав… Пока, мать. Я должен идти и кое-что устроить. Скоро зайду.

Нойфра, не говоря ни слова, взглядом показала на чашу с лавандовой каплей на дне.

– Ясно. Принесу еще.

Он нашел отца Фелициана на задней стороне епископского дворца, на кухне, сидящего на бочонке и жадно поедающего что-то из глиняной миски. Когда он увидел Стенолаза, то поперхнулся и подавился. Стенолаз не думал тратить время. Ударом кулака выбил алтаристу миску из рук, схватил его за одежду на груди, рванул, тряхнул, грохнул о стену с такой силой, что попадали и посыпались со звоном медные сковородки. Отец Фелициан вытаращил глаза, после чего выкашлял и выплевал прямо на вамс Стенолаза заслюнявленные остатки вареника с грибами. Стенолаз отвел руку и со всей силы врезал ему в лицо, добавил наотмашь, поволочил, воющего, на застланное перьями и серебристое от рыбьей чешуи подворье. Фелициан бросился к его ногам, схватил за колени, удар кулака повалил его на землю. Он попытался убегать на четвереньках, Стенолаз подскочил и с размаха дал ему пинка под зад. Алтарист рухнул носом в капустные листья и овощные очистки. Стенолаз вырвал из рук онемевшего поварёнка кочергу, огрел ею Фелициана раз, потом второй, потом начал гатить, куда попало.

Алтарист выл, кричал и плакал. Кухонные девки и повара в испуге убежали, побросав горшки, казаны, котлы и котелки.

– Давно я вынашивал этот план. – Стенолаз отбросил кочергу, встал над алтаристом. – Давно я собирался потрепать твою шкуру, ты крыса, ты каналья в сутане, ты брехливый попик. Но вот все времени не было. Считай, это тебе задаток. В счет того, что ты получишь от епископа. Когда он наконец узнает, что ты доносишь на него инквизитору Гейнче.

Отец Фелициан душераздирающе зарыдал.

– От меня, если тебя это успокоит, епископ об этом не узнает, – продолжал Стенолаз, поправляя манжеты. – Это не в моих интересах. Мой интерес в другом… Ты шпионишь для Инквизиции, а я хочу знать… Эй, браток? А что это от тебя вдруг так страхом повеяло? Может, ты еще что-то утаиваешь?

– Все скажу! – расплакался Фелициан. – Сознаюсь, как на исповеди! Я не по своей воле! Меня заставили! Напали… Побили! Под угрозой приказали… Если выдам, я пропал… Я не могу об этом говорить…

Стенолаз заскрежетал зубами. Схватил священника за воротник, дернул, прижал к бочке для рыбы. Прижал коленом.

– Не можешь? – зашипел он. – Ну, тогда сделаем так, чтоб смог.

Он схватил алтариста за запястье, прорычал заклятие. Зашипело, задымило, отец Фелициан скорчился, его лицо покраснело, а дикий крик потряс основания дворца. Стенолаз не отпускал, пока не завоняло паленым мясом. Освобожденный наконец алтарист упал на колени, заходясь в рыданиях и баюкая у живота обожженную руку.

– Лапку, – Стенолаз выпрямился, – помажешь мазью, и за пару недель будет как новая. Но пах, о, пах действительно вылечить трудно. Говори, сукин сын, прежде, чем я припеку тебе яйца. Дороги они тебе? Есть у тебя к ним дело? Любы они тебе? Ну, тогда расскажешь мне все. Ничего не утаишь. Ни словечка не соврешь.

И отец Фелициан, рыдая, плача и пуская сопли, рассказал все. Ничего не утаил и ничего не соврал.

– Это был… – закончил он ломким голосом, – Рейнмар из Белявы… Проклятый еретик… Он скрывался под чарами, но я узнал его по голосу… Он бил меня, пытал… Угрожал смертью…

– Инквизитор Гжегож Гейнче, – подытожил Стенолаз, – тот, которому ты доносишь, похитил и содержит тайно где-то в заключении панну, известную как Ютта де Апольда. Рейневан из Белявы приказал тебе выведать, где ее держат. Каким образом он должен выйти с тобой на связь? Кем были его сообщники?

Отец Фелициан разрыдался. С таким отчаянием, что Стенолаз поверил в его неосведомленность.

– Что ты уже успел нашпионить?

– Ничегошеньки… – захлюпал алтарист. – Да и как? Ведь я червь… Куда мне до тайн Инквизиции?

– Ты – инквизиторский лазутчик. Значит, у Гейнче ты пользуешься какимто доверием.

– Червь ничтожный есмь…

– Да есть ты, есть, вне всякого сомнения. – Стенолаз надменно посмотрел на него. – Послушай-ка, червь. Шпионь дальше. Если выследишь место заключения Апольдовны, донесешь мне об этом. Если Белява или кто-то из его дружков выйдут с тобой на связь, донесешь также. Если справишься хорошо, то я в награду щедро подремонтирую твое червячье существование, не пожалею денег. А если подведешь меня или раскроешь… Тогда, червь, одним маленьким припеканием не обойдется. Ни пяди здоровой кожи на тебе не останется. Так что вон, за дело, продолжай шпионить. Пошел, чтоб я тебя не видел.

Алтарист сторонкой смылся, прижимая руку к груди. И ни разу не оглянулся.

Стенолаз смотрел ему в след. И обернулся, чувствуя чейто взгляд, упершийся в его шею.

Возле каменной лестницы стояла девушка. На вид шестнадцатилетняя. В мужском ватном вамсике и лихом берете с перьями. Ее хищно задранный нос не слишком подходил к ее светлым локонам, румяному личику и губкам, как у куклы. Не подходил. Но и не портил.

«Она слышала, – подумал Стенолаз, непроизвольно потянувшись к спрятанному в рукаве ножу. – Видела и слышала все. Не убежала, потому что ее парализовал страх. И теперь она – свидетель. Совсем лишний свидетель».

Девушка медленно приблизилась, продолжая впиваться в него глазами. Затемненными длинными, на полдюйма, ресницами глазами цвета глубин горного озера. В этих глазах, Стенолаз наконец понял, светился не страх, но восхищение тем, что произошло. Восхищение и дикое, сумасшедшее, источающее феромоны влечение. Сам себе удивляясь, он почувствовал, что влечение начинает передаваться и ему.

– Родственная душа, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Одетая, как мальчишка.

Дуца фон Пак подошла еще ближе. Взмахнула длинными ресницами.

Он бросился на нее, как ястреб. Повернул, толкнул на бочку, схватил за шею, резко нагнул. Берет съехал Дуце на глаза. Стенолаз вонзил пальцы в ее светлые локоны, содрал с ягодиц шерстяное braccae[110] и бельё, сильно прижался к девушке. Дуца дрожала от возбуждения. А потом закричала. Громко.

Боль и страсть были в этом крике.

– что-то готовится, – повторил, сминая шапку, Крейцарик. – В городе видели разных странных людей. Опасных на вид…

– Говори, – утратил терпение епископ. – Выдави из себя, черт возьми.

– В городе поговаривают, что его милость Грелленорт очень многим перешел дорогу. Что многие желают ему зла. Даже очень сильно.

– Это не новость для меня.

– И еще… – Шпик покашлял в кулак. – Пусть ваша милость извинит, что я скажу…

– Извиню. Говори.

– Говорят, что во Вроцлав съехались родственники… Родственники тех, кого поубивали… Господина фон Барта из Карчина… Господина Чамбора из Гессенштейна… В городе говорят, что это господин Грелленорт… Виновен в этих убийствах…

Епископ молчал, игрался пером.

– Ваша милость, – прервал тишину шпик. – Мне кажется…

– Ну?

– Стоит предостеречь господина Грелленорта. Но ваша милость уж, наверное, лучше знает, что делать…

Епископ молчал, игрался пером, кусал губы.

– Ты прав, – наконец ответил он. – Я знаю лучше.

какое-то время тому в храме Святого Якова отзвонили комплету, сейчас, как можно было слышать, монахи хором принялись за Salve regina. В ближайшее время должен был зазвучать позний звон, pulsus serotinus, в любую минуту следовало ожидать звона на ignitegium.

Свечи в комнате были погашены, слабый свет давала печка, в которой догорали поленья. Красный отблеск придавал действительно чарующую красу гладкой коже и худощавому телу Дуцы фон Пак, лежащей сбоку на разметанной постели. Опершись на локоть, Стенолаз смотрел на девушку, на ее широко расставленные и устремленные на него глаза. Ему вспомнились другие огни, другие глаза, другие голые тела, другой пронизывающий, электризующий болью секс. На шабашах и оргиях в горах Гарца, на лесных полянах Поморья, в пещерах Альпухаррас и на пустоши Эстремадуры. Когда земля дрожала от грохота барабанов, а в раздираемом трелями дудок ночном воздухе шмыгали летучие мыши и совы.

Мертвый месяц заглядывал в окно.

«Зря я с ней связался. Привлек ее, притянул к себе – это была ошибка. Ошибка, которую надо будет исправить».

Дуца фон Пак вздохнула, поднялась. Стенолаз непроизвольно взглянул на ее шею, быстро оценил, как схватить и как свернуть.

«Хватило бы двух движений, – подумал он. – И этот блеск потух бы в ее глазах…»

«Сынок», – вдруг прозвучало у него в голове.

Он сел на ложе.

«Сынок, – говорила Кундри, – приходи немедленно. Я хочу тебе непременно что-то показать, что-то, что связано с разыскиваемой девушкой. Жду. Приходи».

«Именно то, – подумал он. – Просто у этой уродины закончилось aurum potabile. Но придется пойти. Мать, как-никак».

– что-то случилось? – Дуца села, убрала волосы со лба. Огонь из печки играл тенями на ее маленьких грудях. Мигал в ее широко раскрытых глазах.

– что-то случилось? Ты уходишь?

– Да. Вернусь поздно.

– Оставишь меня одну?

– Но не в эту минуту.

Он схватил ее за плечи. Прижал к подушкам. Принужденная к покорности, она покорилась. И они самозабвенно любили друг друга. В отблесках жара и бледном свете мертвого месяца.

«Stadtluft macht frei», – вспомнил Стенолаз, идя от Песочного моста вниз Замковой улицей.

Тот факт, что во Вроцлаве постоянно пребывали многочисленные ночные создания, вовсе не был для него новостью. Однако прошло какое-то время с тех пор, как он гулял здесь после заката, и это время, как оказалось, многое изменило. «Воистину, – констатировал он идучи, – не только для Кундри дыхание большого города несло воздух свободы. Не она одна, как оказалось, хорошо и свободно чувствовала себя во Вроцлаве. Не ей одной, как оказалось, соответствовало проживание в большом городе».

Дзантир, неожиданно застигнутый возле ворот, поднял удлиненную морду, явно не понимая, каким чудом Стенолаз его видит. Наконец скрылся в сумрак, выгибаясь, как кот и ощетинив шерсть.

Под жерлом водосточной трубы сидели и лизали покрытую гноем брусчатку несколько уркинов, надутых наподобие пушистых шаров. Скребя когтями, смылся в темноту проворный, как ящерица, рапион. Чуть дальше был винный склад. Мастеривший над колодкою лысый гном в кожаном кафтане даже не поднял голову. Его вооруженный ломом дружок бросил на Стенолаза злой взгляд, что-то проворчал под нос, трудно было разобрать, приветствие или оскорбление.

В переулке, отходящем к Узкой улице, стоял резкий зловонный запах магии и алхимии, то есть, эктоплазмы, селитры, купороса, квасцов и винного спирта. Водосток явно фосфорисцировал, в нем ползали эсфилины, привлеченные отходами перегонки. Невдалеке, под сводчатой галереей, притаился гару, развитое чутьё удержало его от нападения, он вовремя почувствовал ауру Стенолаза и понял, что лучше не пробовать. Через несколько шагов похоже повела себя ламия. Вампирша даже подождала, пока Стенолаз приблизится, и убедившись, что Стенолаз действительно ее видит, поприветствовала его поклоном, завернулась в епанчу и исчезла, серая на фоне серой стены.

Между контрфорсами церкви Святого Духа сидел клудер, постанывая и почесывая брюхо. На масверках, пинаклях и башенках храма шелестели крылья потревоженных воздушных змеев. Сразу за госпиталем Стенолаз заприметил блестящую полоску свежей крови. Ведомый любопытством, вообще-то ему до этого не было никакого дела, он усилил зрение заклинанием, посмотрел сквозь темноту. Склоненная над окровавленным трупом, потревоженная чарами калькабра оскалила двухдюймовые клыки, а волосы поднялись над ее головой, как серебристая корона. Стенолаз пожал плечами, прибавил шагу. Как раньше, так и сейчас, оказывается, было опасно ходить ночью по Вроцлаву.

Он пересек Торговую, вышел на площадку около колодца. И тогда на него напали. Со всех сторон. Одетые так, что были почти невидимыми. Необычайно быстрые. Для людей.

Только молниеносный уклон сберег ему жизнь; он почти в последнее мгновение уловил глазом слабый блеск направленного в него клинка. Он схватил нападающего за полу куртки, крутанул им, толкнул прямо на второго атакующего, прямо на острие меча. Отвернулся, почувствовал, как сталь погладила его по волосам. Отскочил, видел, как меч второго покушавшегося высекает искры из железной решетки. Он схватился за руку с мечом, дернул, лишил нападающего равновесия, повалил на колени, быстрым, одновременным движением обеих рук свернул ему шею.

Напал следующий, нанес удар. Стенолаз избежал острия легким полуоборотом, поймал за локоть и запястье, вырвал меч из поломанной руки. Нападающий завыл. Заслоняясь им, как щитом, Стенолаз ударил следующего атакующего мечом в живот, не ожидая, пока тот упадет, подскочил к другим. Когда все разбежались, он вернулся и резким движением перерезал горло тому, со сломанной рукой.

Лежало трое, еще трое осталось.

Мертвый месяц блеснул из-за тучи, а Стенолаз пошел в атаку.

Они убежали от него за колодец, но это их не спасло. Когда он на них напал, они его не видели. Первый повалился на колени от удара в пах; прежде, чем он успел сильно раскричаться, у него уже была перерезана трахея. Второй бросился на помощь в классической фехтовальной позиции. Стенолаз подпустил его на соответствующее расстояние, парировал выпад и ударил, сильно и уверенно, в лицо между глазом и носом. Ударенный напружинился, задрожал, беспорядочно тряся руками. Потом свалился с острия, мягкий как тряпка.

Остался только один, затаившийся во тьме. Он опередил Стенолаза, пошел в атаку первым. Крича что-то непонятное, поднимая для удара какое-то странное оружие, не то топор, не то дубину. Стенолаз уклонился и коротко резанул. Нападающий упал на колени. А потом на лицо.

Стенолаз посмотрел на меч. Сразу было видно, что это не обычное оружие. И недешевое. Скорее всего, медиоланское, На эфесе было клеймо оружейника, небольшое, трудноразличимое во тьме. Впрочем, Стенолазу и не хотелось различать.

Один из поваленных захрипел, затрясся, зазвенел пряжкой ремня по каменной плите колодца, до которого дополз. Тремя шагами Стенолаз уже был там, рубанул раз, второй, на третий раз медиоланкий эфес со стоном треснул. Он отбросил обломок.

Застонал еще кто-то. Это был тот, который упал последним. Стенолаз приблизился, поднял с земли странное оружие нападающего. Это был крест. Большой, тяжелый, с прямыми плечами. На плечах поблескивало гравирование. Надпись.

T

R

I

SIT MIHI CRUX

ADVERSUS DAEMONES

U

M

P

H

U

S[111]

– Я не демон, мать вашу, – сказал Стенолаз.

Он поднял крест и ударил им, как топором.

Краем плаща убитого вытер забрызганную мозгами штанину. И пошел своей дорогой. Ночным Вроцлавом. Городом, который ночью мог стать опасным.

Глава восьмая,

в которой в замке Одры Прокоп Голый оказывает Рейневану доверие, а призрак без пальца на ноге предвещает будущее потомкам Гедимина.

Когда подъезжаешь с севера, по течению Одры, то расположенный на правом берегу город видно издалека. Над огромным замком, который увенчивал крутую скалу, возносилась круглая башня с островерхой крышей. Построенный, как гласила легенда, тамплиерами, замок соединялся с нашпигованным приземистыми башнями четырехугольником городских стен. Над городом поблескивала новехонькой золотой жестью колокольня приходской церкви.

Над рекою поднимался туман, мгла скользила по зеленеющему ракитнику и ивняку. Прокоп Голый поднялся в стременах, застонал, растирая поясницу.

– Вот и Одры перед нами. Поспешим.

Их отряд заметили со сторожевой вышки над воротами, окликнули. Зазвенели цепи, загромыхал опускаемый мост, заскрежетала поднимаемая решетка. Они въехали с грохотом копыт.

Вдоль городского вала, потом в узкие улочки, между мастерскими, магазинами и купеческими домами.

– Твоя медицина перестает действовать, – недовольно ворчал Прокоп. – Господи Иисусе, Рейневан, рвет меня так, что, того и гляди, с седла слечу…

– Терпение. Вот только найду аптеку…

– Аптека есть на рынке, – сказал едущий рядом Бедржих из Стражницы. – Всегда была. Разве что уже успели ее разграбить.

Город Одры своим развитием был обязан своему месторасположению: он находился в так называемых Моравских Воротах, зазубрине между цепью Судетов и Карпат, на пути от бассейна Дуная к Одре и Висле. Пути, соединявшем юг с севером, Гданьск и Торунь с Будой, Краков с Веной и Венецией, Познань и Вроцлав с венецианскими владениями над Адриатикой. Таким образом, естественно, это был серьезный торговый путь, по которому постоянно тянулись купеческие караваны.

Из-за гуситов путь замер, купцы начали обходить эти места, которые были вечно в пожарах и бунтах. Остальное довершила блокада. А в 1428 году Одрами овладел и осел там Добеслав Пухала из Венгрова, союзничающий с Табором польский рыцарь герба Венява, славный ветеран Грюнвальда, победитель крестоносцев под Радзином и Голубом. Пухала во главе своих польских молодцов набросился на край, как ястреб, сжигая, все что можно, и вырезая под корень всех, кто сопротивлялся. Закрепившись на Одрах, он надежно отрезал епископский Оломунец от пребывающей в антигуситской коалиции Опавы, сделав невозможной координацию действий между между Пшемеком Опавским и моравской шляхтой. Тем самым он стал бельмом в глазу и мишенью многочисленных атак, которые, однако, всегда умудрялся успешно отражать. Впрочем, отражения ему было мало, он сам нападал на вражеские владения, сея страх, и светя заревом в глаза католикам, спрятавшимся за крепостными стенами. Теперь же, когда на сторону Чаши перешел, став союзником Табора, Ян из Краваж, Пухала контролировал все пути сообщения, в том числе и самый важный для гуситов тракт – цешинский, по которому непрерывно текли в Одры грузы оружия и группы польских волонтеров. Вооруженных в Одрах было столько, что город напоминал военный обоз. Большинство улиц загромождали осадные машины, боевые телеги и бомбарды, доставляя дикую радость детворе, которая по ним гуляла.

– Я еду в замок к Пухале, – заявил Прокоп. – Брат Пардус, займись расквартированием людей. Рейневан, ты найди аптеку, возьми, что надо и прибудь, чтоб принести облегчение страждущему. И соизволь поспешить, потому что страждущий скоро ёбнется.

– Самое главное, чтобы в аптеке были ингредиенты…

– Будут, – заверил Бедржих. – Тамошний аптекарь, по слухам также еще и алхимик и чернокнижник. У него на складе будет всякая магическая всячина, увидишь. Если только его еще не успели прикончить за колдовство.

Приниматься за лечение Прокоп Голый приказал Рейневану почти сразу же после встречи в есёницких лесах, в первом попавшемся на пути шалаше смолокуров.

Причиной страданий гейтмана был ревматизм, точнее mialgia, воспаление мышц, в этом конкретном случае вызывающее обширные и чувствительные боли в области бедер, lumba, откуда происходит популярное среди университетских медиков и чародеев название «люмбаго». Причины болезни не были до конца определены, традиционное лечение обычно не давало никаких результатов, кроме кратковременных. Магия достигла больших успехов, чародейные бальзамы, если даже были не в состоянии вылечить, утихомиривали боль значительно быстрее и на более длительное время. Успешнее всего лечили люмбаго некоторые сельские бабки, но бабки боялись лечить, потому что их за это сжигали на костре.

Не имея в распоряжении магических компонентов для бальзамов и компрессов, Рейневану пришлось ограничиться наложением рук и заклятий, усиленных Алгосом, одним из миниатюрных амулетов из спасенной Шарлеем шкатулки. Это было не много, но облегчение должно было принести. И принесло. Чувствуя, как боль стихает и отходит, Прокоп аж застонал от радости.

– Ты чудотворец, Рейнмар. Уу-ух… Хорошо бы было иметь тебя под рукой постоянно…

– Гейтман, я не могу остаться. Я должен…

– До жопы мне, что ты должен. Я тебе уже сказал: ты мне нужен. И не только для лечения. Я тебя ни о чем не спрашиваю, не требую объяснить, откуда ты взялся под Совиньцем и что там делал. Не спрашиваю ни о драке с находскими Сиротками, ни о загадочной кончине Смила Пульпана. Не спрашиваю, хотя, наверное, должен бы. Так что без лишних разговоров. Остаешься со мной и едем в Одры. Ясно?

– Ясно.

– Ну, тогда больше не говори мне, что ты что-то должен.

Постанывая, он начал надевать рубаху. Рейневан смотрел на его широкую спину, на безволосую, розовую, как у ребенка, кожу.

– Брат Прокоп?

– Ну?

– Этот вопрос, может, тебя удивит, но… Не получал ли ты в последнее время… ранения? Железным лезвием или клинком. Железным предметом не порезался?

– А тебе какое дело? Ах, это, должно быть, связано с какимто колдовством… Так вот представь себе, что нет. Я никогда в жизни не был ранен, даже поцарапан. Почти все в Таборе получили раны или от ран погибли… Микулаш из Гуси, Жижка, Гвезда, Швамберк, Кунеш из Беловиц, Ярослав из Буковины… А я, хоть провел не одну битву, без царапины. Просто фарт.

– Воистину. Фарт, ничего другого.

Аптека уцелела; она была там, где и должна была быть, на рынке, напротив каменного позорного столпа. Ингредиенты для бальзама против люмбаго тоже нашлись, правда не сразу, но лишь после того, как Рейневан продекламировал «Visita Inferiora Terrae» – пароль алхимического интернационала, который основывался на Изумрудной Скрижали. Это в конце концов сломило недоверие аптекаря. Немалая заслуга была и Самсона Медка, который в определенный момент притворился, что начинает слюнявиться и хочет рыгнуть. Аптекарь дал все, что они пожелали, лишь бы они ушли.

На рынке кишело от вооруженных людей. Со всех сторон звучал польский язык. В его очень упрощенной версии. Состоящей в основном из простых и солдатских слов.

– Влип ты, – констатировал Шарлей, пялясь на купол колокольни приходской церкви. – Прокоп держит тебя в кулаке. Задержит он тебя с собой, это точно, для каких целей использует – неизвестно. Сомневаюсь, однако, чтобы они совпадали с твоими. Влип ты, Рейнмар. И мы вместе с тобой.

– Ты и Самсон всегда можете вернуться в Рапотин.

– Не можем. – Шарлей сделал вид, что рассматривает овечьи шапки на лотке. – Даже если б захотели. За нами следят, я заметил след, который за нами тянется. Подняли бы, ручаюсь, тревогу немедленно, как только мы бы попробовали направиться в сторону городских ворот.

– Ведь никто из нас, – сказал Самсон, – не считает Прокопа глупым. Наверняка до него дошли слухи о тени подозрения, падающей на Рейневана.

– Естественно, что дошли. – Рейневан поправил на плече мешок с аптечными покупками. – И теперь он нас проверяет. Хорошо, пусть тогда проверка пойдет нам на пользу. Вы временно не пробуйте бежать из города, я же согласно приказу подамся в замок и займусь терапией.

В одерском замке была баня, баня современная, каменная и изящная. Но Прокоп Голый был консерватором и сторонником простоты. Предпочитал традиционную баню, то есть стоящую среди верб над рекою деревянную будку, в которой вода из ведер лилась прямо на раскаленные камни, а бухающий пар забивал дыхание. Сидели в такой будке на топчанах из кое-как обструганных досок и медленно краснели, как раки в кипятке. Сидели, стирая с век текущий струями пот и смягчая попеченное паром горло глотками холодного пива.

Они тоже сидели так, голые, как турецкие святые, выливая воду на шипящие голыши, в облаках пара, с красной кожей и затекшими потом лицами. Прокоп Голый, прозванный Великим, director operationum Thaboritarum, предводитель Табора.

Бедржих из Стражницы, оребитский проповедник, когда-то главная фигура Нового Табора Моравии. Молодой гейтман Ян Пардус, на то время еще ничем особенным не прославившийся. Добко Пухала герба Венява, прославившийся так, что мало не покажется.

И Рейневан – в настоящее время гейтманский лейб-медик.

– На, получай! – Прокоп Голый хлестнул Бедржиха пучком березовых веток. Во искупление. Есть Великий Пост? Есть. Надо искупать вину. Получи и ты, Пардус. Ай, черт возьми! Пухала, ты что, спятил?

– Великий Пост, гейтман, – окалил зубы Венявчик, смачивая розги в ведре. – Покаяние. Если все, то все. Получи и ты веничком, Рейневан. По старой дружбе. Я рад, что ты пережил то ранение.

– Я тоже.

– А я больше всех, – добавил Прокоп. – Я и моя спина. Знаете, наверное, назначу я его личным лекарем.

– Почему нет? – Бедржих из Стражницы двусмысленно улыбнулся. – Он же верный. Заслуживающий доверия.

– И важная персона.

– Важная? – фыркнул Бедржих. – Скорее известная. Причем широко.

Прокоп посмотрел на него искоса, схватил ведро, плеснул водой на каменья. Пар ослепил, вместе с дыханием резко и горячо ворвался в глотки. На какое-то время сделал разговор невозможным.

Пухала ударил себя по плечам березовым веником.

– Я, – гордо заявил он, – тоже сделался важной персоной, в Вавеле обо мне много говорят. А все из-за писем, которые Витольд, великий князь литовский, к королю Ягелле постоянно слать изволит. Донесли мне из первых рук, так что я знаю, что в этих письмах обо мне речь. Что я, цитирую, разбойник, что я вредитель, что приношу зло и вред. Чтобы мне Ягелло под угрозой казни приказал покинуть Одры, потому что я мешаю установлению мира, производя здесь, цитирую iniuras, dampna, depopulationes, incendia, devastationes et sangvinis profluvie.[112]

– Узнаю стиль, – сказал Бедржих. – Это Сигизмунд Люксембургкий, наш экскороль. Единственный вклад Витольда – это корявая латынь.

– Эти письма, – отозвался Ян Пардус, – это очевидный результат съезда в Луцке, где Люксембуржец склонил на свою сторону князя Литвы и переделал его на свой манер.

– Пообещав ему королевскую корону, – кивнул головой Прокоп. – И другие груши на вербе, просто небывалый урожай груш. К сожалению, похоже, что magnus dux Lithuaniae[113] поверил в эти груши. Известный прежде своей мудростью, рассудительностью и литовской сообразительностью Витольд дает Люксембуржцу обвести себя вокруг пальца. Воистину, правду говорят: Stultum facit Fortuna quem vult perdere.[114]

– Как по мне, то это слишком странно, – заявил Бедржих. – До такой степени, что подозреваю в этом какую-то игру. Впрочем, это было б не впервой для Витольда и Ягеллы. Не первая их жульническая игра.

– Это факт. – Прокоп полил себя водой из ведра и отряхнулся, как пес. – Проблема в том, что игра происходит на шахматной доске, на которой и мы стоим в качестве фигур. И если бы вдруг польский король вышел из-за рокировки, за которую он до сих пор прятался, то изменил бы расстановку. Так что мы обязаны, как в шахматах, предвидеть на несколько ходов вперед. И ставить на горячих полях своих собственных пешек. Раз уж про пешек заговорили… Рейневан!

– Да, гейтман?

– Поедешь в Силезию. Со мной.

– Я? Почему я?

– Потому что я так приказываю.

Прокоп отвернулся. Бедржих, наоборот, смотрел на Рейневана пронизывающим взглядом. Пардус скреб пятку шершавым камнем. Пухала хлестал себя розгами по плечам.

– Брат Прокоп, – промолвил в тишине Рейневан. – Ты наслушался сплетен и подозреваешь меня. Хочешь подвергнуть меня испытанию. Ты приказал следить за мной и за моими друзьями. А теперь вдруг – миссия в Силезию. Тайная миссия, наверняка, которую доверяют лишь самым доверенным и надежным людям. Ты считаешь меня именно таким? Не думаю, чтобы ты так считал. И это я понимаю. Но я провокации не понимаю. Ни ее цели, ни ее смысла.

Прокоп молчал долго.

– Пардус! – закричал он наконец. – Бедржих! Распятие! Только живо!

– Что?

– Курва, дайте мне сюда распятие!

Приказ был выполнен молниеносно.

Прокоп протянул крест в сторону Рейневана.

– Положи пальцы. В глаза мне смотри! И повторяй. Этим Святым Крестом и Страстями Господа нашего клянусь, что будучи схваченным Яном Зембицким, я не предал и не перешел на сторону вроцлавского епископа и не служу сейчас епископу для угнетения моих братьев, добрых чехов, сторонников Чаши, чтобы своим предательством гнусно вредить им. Если я солгал, то пусть я сдохну, пусть меня удар хватит, пусть ад поглотит, но прежде пусть меня покарает суровая рука революционной справедливости, аминь.

– …будучи схваченным Яном Зембицким, я не предал… не служу сейчас епископу… Аминь.

– Вот так, – подытожил Прокоп. – И все понятно. Дело ясное.

– Может, еще для уверенности попробовать ордалию?[115] – Бедржих со злобной ухмылкой показал на раскаленные камни. – Суд Божий испытанием огнем?

– Можно, – спокойно согласился Прокоп, глядя ему в глаза. – По моему сигналу обвинитель и обвиняемый садятся на камни, оба одновременно, голой жопой. Кто дольше усидит, того и правда. Ты готов, Бедржих? Я даю сигнал!

– Я пошутил.

– Я тоже. Поэтому радуйся.

– Распятие, – подытожил Шарлей, скривившись как от уксуса. – Господи, до чего жалкий и базарный спектакль. Наивная, примитивная и лишенная вкуса пьеса. Надеюсь, ты не поверил в эту комедию?

– Не поверил. Но это не имеет значения, потому что Прокоп нисколечко не шутил. Он действительно хочет послать меня с миссией в Силезию.

– Подробности сообщил?

– Никаких. Сказал, что сообщит, когда придет время.

Шарлей, даже не пробуя перекричать праздновавших неподалеку поляков, поднялся и резко замахал руками. Хозяин заведения заметил и позвал девку, а та тотчас подбежала с новыми стаканами.

– Итак, ты едешь в Силезию. – Шарлей сдул пену. – Как ты и хотел. А мы едем с тобой, потому что не оставим же мы тебя одного. Хм, надо будет как следует экипироваться. Утром пройдусь по базару, осмотрю контрабандные товары из Малопольши, сделаю закупки…

– Средств тебе хватит?

– Не бойся! В отличие от тебя я забочусь, чтобы мое участие в гуситской революции приносило пользу. За дело Чаши я рискую своей шкурой, но при этом придерживаюсь принципа virtus post nummos.[116] Ха, это наталкивает меня на некоторые мысли…

– Слушаю тебя.

– Может, готовящаяся секретная и таинственная экспедиция в Силезию – это счастливый подарок судьбы? Может, это тот самый счастливый случай, который мы ждали?

– Случай?

Шарлей посмотрел на Самсона. Самсон отложил палку, которую стругал, вздохнул и покрутил головой. Демерит тоже вздохнул. И тоже покрутил.

– Перед Горном, – он посмотрел Рейневану в глаза, – ты недавно разразился тирадой о расчетливом прагматизме. Ты заявлял, что твоя эйфория прошла, что пыл остыл, что ты перестал быть наивным идеалистом. Собственный интерес стоит в иерархии выше, чем чужие, – это твои слова. И вот подворачивается случай воплотить слова в дело.

– Ну и как?

– Подумай.

– Предать, да? – Рейневан приглушил голос. – Продать Инквизиции информацию о миссии, с которой Прокоп шлет меня? Рассчитывая, что благодарная Инквизиция отдаст мне Ютту. Ты это мне советуешь?

– Предлагаю, чтобы ты рассудил. Чтобы задумался и оценил, чей интерес стоит выше в иерархии. Что важнее: Чаша или Ютта? Поразмысли, выбери…

– Хватит, Шарлей, – мягко перебил Самсон Медок. – Прекращай. Не подговаривай к размышлениям, которые не имеют смысла. И не склоняй к выбору там, где выбирать нельзя.

Месяц спрятался за крышами купеческих каменных домов. Рейневан шагал смело и резво, направляясь к подвалу.

Он завернул в переулок. Однако, вместо того, чтобы идти дальше, бесшумно спрятался в углублении ворот. Ждал, бесшумно и терпеливо.

Через какую-то минуту к его ушам долетела тихая поступь, едва слышимое шарканье туфель по брусчатке. Он подождал, пока идущий по его следу человек вынырнет из темноты. А потом подскочил, схватил сзади за капюшон, дернул со всей силы. Человек захрипел, обеими руками потянулся к горлу. Рейневан кованой рукоятью ножа стукнул его по ребрах, на две ладони выше бедра. Ударенный втянул воздух, захлебнулся им. Рейневан дернул его за плечи, развернул, размахнулся и врезал рукоятью, – как опытный врач, в plexus solaris,[117] в само сердце. Человек в капюшоне захрипел, упал на колена.

где-то высоко, на крыше, мяукал кот.

– Повтори Прокопу… – Рейневан клинком ножа поднял подбородок стоящего на коленях незнакомца. – Повтори Прокопу, что я могу еще раз поклясться на кресте. Могу поклясться даже несколько раз. Но этого должно быть достаточно. Я не желаю, чтобы за мной следили. Следующего шпика, которого застану, убью. Повтори это Прокопу…

– Господин…

– Что? Громче!

– Я не от Прокопа… Я из замка… По приказу…

– Чьему? Кто приказал?

– Его вельможество князь.

Мрак замковой часовни рассеивался только светом двух свечей, горящих перед строгим алтарем. Мерцающий свет играл отблесками на позолоте статуи святого, пожалуй, апостола Матфея, потому что с палаческим топором. Сидящего на почетной скамье мужчину свет едва достигал. Он выхватывал из мрака наружность, крой и детали богатого одеяния. Не выявлял лица. Да и не надо было. Рейневан знал, кто это.

– Приветствую, медик. Как говорится, гора с горой… Вот мы и снова повстречались, через столько лет. Сколько же это прошло после битвы под Усти? Три? Я правильно считаю?

– Правильно считаете, князь.

Мужчина на скамье поднялся. Свет упал ему на лицо.

Это был Сигизмунд Корыбутович, литовский князь Рюриковой крови, из племени Мендога, правнук Гедимина, внук Ольгерда, рожденный рязанской княжной Анастасией сын Димитрия Корыбута, младшего брата Владислава Ягеллы, прославившийся, еще подростком, в грюнвальдской битве. Сейчас, в возрасте чуть более тридцати лет это литвин, воспитанный среди поляков в Вавеле, объединял в себе наихудшие черты обеих наций: отсталость, мещанство, лицемерие, болезненные амбиции, спесь, дикость, неукротимую жажду власти и совершенное отсутствие самокритичности.

Князь из-под ниспадающего чуба глазел на Рейневана, Рейневан смотрел на князя. Продолжалось это несколько минут, во время которых в голове Рейневана в молниеносном темпе пролетели картинки короткой, но бурной карьеры князя.

Гуситская Чехия свергла Люксембуржца с престола и нуждалась в новом короле. Прошенные Ягелло и Витольд отказали; в Чехию как их наместник отправился Корыбутович. Он въехал в Золотую Прагу в 1422 году, на святого Станислава.

На столичных улицах крики радости и здравицы. Прекрасная музыка для спеси и тщеславия. В музыке неожиданно разлад, фальшивые ноты. Вдруг из толпы послышалось: «Приблуда! Вон! Не желаем!» Дальше разочарование и злость, когда вместо королевского Града резиденцией оказывается небольшой дворец на Старогородском рынке. Потом общение с Табором. Жижка, его устрашающий единственный глаз и цеженное из-под оттопыренных усов: «Свободным людям король не нужен». Прага, злая, угрожающая, притаившаяся и порыкивающая, как зверь.

Это длится каких-то полгода. Ягелло, на которого надавил папа, приказывает племяннику возвращаться. Покидающего Прагу Корыбута никто не задерживает, никто не прощается со слезами на глазах. Но политическая игра продолжается. В Краков едут чешские послы. С просьбой, чтобы Корыбут вернулся, чтобы вернулся в Чехию как postulatus rex.[118] Ягелло категорически отказывает. Но Корыбут возвращается. Против воли короля. В 1424, накануне Благовещенья, он снова въезжает в Прагу. Титулуют его там «паном». Но не «королем». В Польше он проклят и лишен чести. В Чехии – неизвестно кто. Но Корыбут очень хочет кем-то быть. Замышляет заговор. Шлет послов и письма. Все время новых послов и новые письма. В 1427 году происходит катастрофа.

Будучи очевидцем пражских событий 1427 года, Рейневан не понимал побуждений Корыбута. Как и многие, он видел в молодом литвине кандидата на чешский трон. Поэтому совсем не понимал, что будущего короля гуситской Чехии побудило к сговору с людьми, которые будущее Чехии видели совсем иначе, людьми, готовыми на любые уступки и соглашения, лишь бы иметь возможность вернуться под крылышки Апостольской Столицы и в лоно христианства. Потом, после разговоров с Флютеком и Урбаном Горном, Рейневан стал мудрее и понял, что князёк был просто марионеткой. Куклой, за нитки которой дергали не примиренцы, не католические господа, но Витольд. Потому что именно Витольд Кейстутович, великий князь литовский, послал Корыбута в Чехию. Витольд хотел Чехию гуситскую лишь настолько, чтобы она не допустила на трон Люксембуржца. Чехию, признающую верховенство Рима лишь настолько, чтобы ее монарх был помазан папою. Другими словами: он хотел Чехию, королем которой мог стать он, Витольд, сын Кейстута. Стать коронованным властителем государства, простирающегося от Берлина до Брно, от Ковно до Киева, от Жмуди до Крыма.

Заговор раскрыл, перехватывая письма, Ян Рокицана, заклятый враг примиренцев. В Страстной четверг 1427 года забили колокола, а подбитая Рокицаной толпа двинулась на Старый рынок. Схваченный во дворце Корыбут мог говорить про счастье: хотя чернь ревела и жаждала крови, его только взяли под стражу, а через несколько дней после Пасхи вывезли из Праги. Ночью, замаскированного, чтобы предохранить от самосуда, если бы кто-то его узнал. В тюрьме в замке Вальдштайн он просидел до поздней осени 1428 года. Когда его выпустили, якобы благодаря заступничеству Ягеллы, то в Литву он не вернулся. Остался в Чехии. В Одрах, у Пухалы. Как…

«Вот именно, – подумал Рейневан. – Как кто?»

– Смотришь, – отозвался Сигизмунд Корыбут. – Я знаю, о чем ты думаешь.

– Прокоп унижает меня, – продолжил он через минуту. – После приезда едва парой слов со мной перекинулся. И двух пачежей разговор не длился. Даже бургграфа удостоил более продолжительной беседой. Даже конюших.

Рейневан молчал.

– Не может мне Прагу забыть, – проворчал Корыбут. – Но я требую уважения, черт возьми. Достойного уважения. В Одрах стоит тысяча польских рыцарей. Они прибыли сюда на мой клич. Если я отсюда уйду, они потянутся за мной. Не останутся в этой Богом проклятой стране, даже если бы Прокоп умолял их на колянях!

– Пан Ян из Краваж, – заводился князь, – принял причастие под двумя видами и сейчас является союзником Табора. Хозяин Йичина договаривался со мной, с князем. С Прокопом он не разговаривал бы вообще, руки не подал бы таборским головорезам и душегубам. А в сторону пражских мещан даже не плюнул бы. Союз с Краважем – это моя заслуга. И что я за это имею? Благодарность? Нет! Оскорбление за оскорблением!

Совсем сбитый с толку Рейневан сначала развел руки, потом поклонился. Корыбут шумно вдохнул воздух.

– Я был их последним властителем, – сказал он поспокойнее. – Последним властителем Чехии. После того, как они меня с позором выгнали, уже не нашли никого, кого могли бы таковым признать и провозгласить. Вместо возможности иметь добротное королевство, пребывающее в согласии с христианским миром, они предпочли погрузиться в хаос.

– А все благодаря родственникам, – горько добавил он. – Дяденька Ягелло хотел моими руками таскать каштаны из огня. А дяденька Витольд мастерски меня использовал. Все время угрожал мною Люксембуржцу, приманивая вместе с тем чехов. Ведь это он, Витольд, свел меня с Римом. По его указанию я клялся папе, что снова сделаю Чешское королевство христианским, что весь гусизм сведу к мелким изменениям в литургии. Что верховенство Апостольской Столицы над Чехией обеспечу и всё имущество Церкви верну. Я обещал Святому Отцу то, что Витольд приказал мне обещать. Так что это Витольд должен сидеть в Вальдштайне, на Витольда должна быть наложена анафема, он должен быть лишен всего. А сидел я, меня прокляли, меня лишили. Я хочу за всё это сатисфакции! Компенсации! Хочу что-то с этого иметь. что-то иметь и кем-то быть! И добьюсь этого, ёбана мать.

Корыбут успокоился глубоким вдохом и уставился на Рейневана.

– Добьюсь этого, – повторил он. – А ты мне в этом поможешь.

Рейневан пожал плечами. Он даже не собирался притворяться покорным. Он хорошо знал, что под протекцией Прокопа является неприкосновенным, что никто, даже такой вспыльчивый как Корыбут, не посмеет обидеть его и тронуть хотя бы пальцем.

– Князь соизволил меня переоценить, – сказал он холодно. – Не вижу, каким образом я мог бы быть князю полезным. Разве что вы хвораете. Я медик. Поэтому, если состояние вашего здоровья является преградой в реализации ваших планов, то я готов услужить.

– Ты прекрасно знаешь, какого вида услуг я от тебя хочу. Твоя слава тебя опережает. Все знают, что ты чародей, колдун и звездочет. Заклинатель, raganius, как мы говорим в Жмуди.

– Чародейство, в соответствии с пражскими статьями, является преступлением, карающимся смертью. Князь желает мне смерти?

– Наоборот, – Корыбут встал, подошел, прошил его взглядом. – Я желаю тебе счастья, успехов и всего наилучшего. Я просто предлагаю это. В виде моей благодарности и милости. До тебя дошли вести о Луцке? О конфликте Витольда и Ягелло. Знаешь, что из этого будет? Я скажу тебе: поворот в польской политике относительно Чехии. А поворот в польской политике относительно Чехии – это я. Это моя персона. Мы снова в игре, медик, снова в игре. И стоит, поверь мне, ставить на нашу карту.

Я предлагаю тебе благодарность и милость, Рейнмар из Белявы. Совсем другую, чем та, которую ты имел от чехов, от Неплаха и Прокопа, которые посылали тебя на смерть, но отворачивались, когда ты был в нужде. Если б это ты мне оказал услуги, какие оказал им, то твоя панна уже была бы рядом с тобой, свободная. Чтобы сберечь девушку верно служащего мне человека я бы сжег Вроцлав или погиб бы, пытаясь сделать это. Видит Бог, что именно так и было бы. Потому что таков у нас обычай, в Литве и Жмуди. Потому что так поступил бы Ольгерд, так поступил бы Кейстут. А я – их плоть от плоти. Задумайся. Еще не поздно.

Рейневан долго молчал.

– Чего, – наконец хрипло сказал он, – вы от меня хотите, князь?

Сигизмунд Корыбутович улыбнулся. С княжеским превосходством.

– Для начала, – сказал он, – вызовешь для меня кое-кого с того света.

На одерском рынке неожиданно зазвучали возбужденные голоса, крики и проклятия. Несколько поляков толкали и пинали, дергали за куртки, кричали, угрожали кулаками и титуловали друг друга дерьмом, хреном и сукиным сыном. Их дружки пробовали их помирить и развести, тем самым только усиливая суматоху. Внезапно с шипением показались из ножен мечи, блеснули клинки. Разнесся громкий крик, вооруженные, смешались, сошлись, отскочили и мгновенно разбежались. На брусчатке осталось дергающееся тело и растущая лужа крови.

– Девятьсот девяносто девять, – сказал Рейневан.

– Да брось ты, – фыркнул пренебрежительно Шарлей, которому Рейневан доложил о вчерашнем разговоре в замковой часовне. Корыбут преувеличивает. В Одрах на сегодня стоит не более пятисот поляков. Сомневаюсь, чтобы хоть один потянулся за Корыбутом, если б он действительно обиделся и ушел. Этот жмудин слишком высоко мнит о себе. Всегда мнил, это не секрет. Подумай, Рейневан, стоит ли тебе затевать с ним аферы. Мало тебе забот?

– Ты опять даешь себя использовать, – покивал головой Самсон. – Неужели ты никогда не поумнеешь?

Рейневан глубоко вздохнул. И сказал о княжьей милости, о благодарности, о пользе, которые из этого могут вытекать. Рассказал о съезде в Луцке и о том, что Луцк приблизит короля Ягелла к гуситам, из-за чего карта Корыбута имеет большие шансы стать картой козырной. Говорил о том, что договоренности с Корыбутом могут быть спасением для Ютты.

Шарлей и Самсон не дали себя переубедить. Это было видно по выражению их лиц.

– Удивит тебя, может, этот вопрос, князь, но… Не было ли с тобой в последнее время какого-либо происшествия? Рана, ранение железом?

– В последнее время? Нет. С прежних лет, хм, осталась на коже пара знаков. Но уже долгое время ничего, даже царапины. А почему ты спрашиваешь?

– Да, так себе.

– Ничего себе так себе. Кончай глупости, Рейневан, и сосредоточься. Я хочу рассказать тебе о вещуне Будрисе.

Вещун Будрис, рассказывал Корыбут, в действительности носил имя Ангус Дейрг Фейдлех, а происходил из Ирландии. В Литву он прибыл как бард в свите английского рыцаря, одного из многочисленных заморских гостей, которые тянулись на восток, чтобы под флагами Тевтонского ордена распространять веру Христову среди литовских язычников. Вопреки обещаниям мальборских священников, гарантировавшим распространителям стопроцентную божественную протекцию, уже в первом столкновении с воинами Кейстута англичанин от удара дубиной забрызгал собственными мозгами булыжник над Неманом, а взятый в плен и потащенный в Трок Ангус должен был вместе с другими плененными крестоносцами сгореть живьем на жертвенном костре. Его спас невиданный, истинно неземной огненно-красный цвет волос, который привлек жрецов Перкуна. Скоро оказалось, что пришелец из-за моря поклоняется Белой Трибогине, что почитает Мильде, Курко и Жверине. Называя богинь, правда, именами Биргит, Бадб и Морриган, но не в именах ведь дело, богини есть богини. Во время пребывания в Вильне, в святой роще на Лукишках, ирландец проявил способности вещать и пророчествовать, поэтому ассимилировался в среде жрецов без проблем. Под выдуманным именем Будриса Важгайтиса пришелец с Зеленого острова быстро стал известен как способный вейдалётас, то есть, предсказатель и вещун.

– Будрис, – рассказывал Корыбут, – точно предвидел множество событий, начиная от исхода битвы на Куликовом поле и заканчивая женитьбой Ягелло с Ядвигой. Но была с ним однако проблема. Он пророчествовал очень запутанно и чертовски непонятно.

Воспитанник западной культуры, ирландец вплетал в свои пророчества многое, что было с этой культурой связано, скрытые аллюзии, закамуфлированные метафоры, использовал латынь или другие иностранные языки. Литвинам это не нравилось. Они предпочитали менее утонченные методы ворожбы. Если священная змея высовывала на зов макушку из норы – судьба содействовала, если же змея имела зов ввиду и макушку высовывать даже не думала – это вещало недоброе. Ягелло и Витольд, чуть более западные от соплеменников, относились к Будрису серьезнее и слушали его пророчества, однако в делах государственной важности и они предпочитали змею.

– А я всегда его ценил и восхищался им, – признался Корыбут. – Хотел, чтобы он мне ворожил, составил гороскоп и предвидел будущее. Я просил его об этом много раз, но проклятый дед отказывал. Этот старый хрен называл меня карьеристом и нес какую-то херню о кузнеце своей судьбы. И лишь только дядя Витольд его переубедил, незадолго перед моим отъездом в Чехию. Звездочет должен был бросить жребий и составить гороскоп для нас всех, для Ягелло, Витольда и для меня. Но вдруг ни с того, ни с сего умер. Отбросил копыта. Ты, Белява, некромант и дивинатор. Вызови его с того света. Пусть предсказатель как дух выполнит то, что не успел выполнить при жизни.

Рейневан долго старался отговорить князя от его замысла, но безуспешно. Корыбут не хотел слушать о связанных с некромантией трудностях, о грозящих во время дивинации[119] опасностях, о рисках, которое несло vehemens imagination, необходимое для удачной конъюрации напряжение воображения. Он оставался глух к примеру царя Саула и Аэндорской волшебницы. Он махал рукой, надувал губы, наконец что-то бросил на стол. Это что-то имело размер, вид и цвет старого засушенного каштана.

– Ты мне тут крутишь, – процедил он. – А я кое-что в чарах тоже смыслю. Духа вызвать совсем нетрудно, когда имеется кусочек покойника. Вот – это кусочек Будриса Важгайтиса. Должны были сжечь его на костре, старого язычника, с полным жертвенно-погребальным церемониалом. Он лежал на помосте в парадном одеянии, убранный в пихтовые ветки, полевые цветы и листья. Я прокрался ночью, стянул с деда лапоть и отрезал большой палец на ноге.

– Поглумился над останками?

Корыбут фыркнул.

– Не над такими вещами глумились в нашей семье.

В полночь поднялся ветер, свистя и завывая в щелях стен. В отдаленном крыле замка, в старой оружейной комнате, сквозняк наклонял пламя свечек из черного воска, закручивал в спирали дым ладана, который тлел на треноге. Пахло воском и каждением из алоэ. Рейневан приступал к работе, вооруженный прутиком из орешника, амулетом Питоном и одолженным у аптекаря потрепанным экземпляром «Энхиридиона». Внутри круга, нарисованного мелом на крышке стола, стояло зеркало и лежал мумифицированный большой палец ноги, который когда-то был собственностью и неотделимой частью умершего Будриса Важгайтиса. Таким образом, контакт с духом покойного делался возможным – благодаря комбинации дивинации, некромантии и катоптромантии.

– Колпризиана, – проговорил Рейневан, производя амулетом знаки над нарисованным мелом кругом. – Оффина, Альта, Нестера, Фуаро, Менуэт.

Спрятавшийся в тень Корыбут беспокойно задвигался. Лежащий внутри круга палец даже не дрогнул.

– Conjuro te, Spiritum humanum. Заклинаю тебя, дух Ангуса Дейрг Фейдлеха, он же Будрис Важгайтис. Приди!

Conjuro et adjuro te, Spiritum, requiro atque obtestor visibiliter praesentem. Приказываю именем Эзела, Салатьела и Егрогамела. Тэо Мегале патыр, ймас хет хельдиа, хебеат хелеотезиге! Conjuro et adjuro te!

Именем Емегаса, Менгаса, и Хацафагана, именем Хайлоса! Приди, дух! Приди с востока, с юга, с запада либо с севера! Заклинаю тебя и приказываю! Приди! Ego te conjuro!

Поверхность помещенного в меловой круг зеркала помутнела, как будто кто-то невидимый дыхнул на нее. В зеркале что-то появилось, что-то наподобие тумана, мутного испарения. На глазах удивленного до чрезвычайности Рейневана, который в успех предприятия не очень верил, испарение приобрело вид фигуры. Послышалось что-то похожее на вздох. Глубокий, свистящий вздох. Рейневан склонился над «Энхиридионом» и вслух прочитал формулу заклятия, передвигая по рядкам амулетом. Облако в зеркале уплотнилось. И заметно увеличилось в размерах. Рейневан поднял руки.

– Benedictus qui venis![120]

– Quare, – дыхнуло облако тихим, с присвистом выдохом, – inquietasti me?[121]

– Erit nobis visio omnium sicut verba libri signati.[122] Великим именем Тетраграматон приказываю тебе, дух, снять печати с книги тайн и сделать понятными для нас ее слова.

– Поцелуй меня, – прошептал дух, – в мою астральную жопу.

– Приказываю тебе, – Рейневан поднял амулет и прутик, – чтобы ты говорил. Приказываю, чтобы ты сдержал слово. Чтобы закончил гороскоп, предсказал судьбы потомков Мендога и Гедимина, в частности…

– То, что тут лежит, – дух из зеркала не дал ему закончить, – это не палец от моей ноги, случайно?

– Он.

Дым ладана начал пульсировать, поднялся в виде спирали.

– Своего отца пятый сын, – быстро промолвил призрак, – крещенный по-немецки и по-гречески, но в душе язычник, мечтает о царстве, но вовсе не небесном. Звезда Сириус восходит вопреки этим намерениям, а обещанная корона пропадет, похитит ее огнедышащий дракон, на хребте покропленный кровью в виде креста. O quam misericors est dues justus et pius![123] Дракон смерть пророчит, а день погибели известен. Понтификату Колонны anno penultio,[124] день Венеры, в этот же день diluculum.[125]

Когда от этой гибели пройдет сто дней и девятнадцать, Колонна упадет, уступая место Волку. Понтификату Волка anno quarto будет Знак: когда солнце войдет в последний дом, ветры невиданной силы повеют и бури неистовствовать будут на протяжении десяти дней непрерывно. А когда от этих событий сто и десять дней пройдет, уйдет со света отца своего седьмой сын, король и властелин, Римом крещенный, но в душе язычник. Прельщенный соловья сладким пением испустит он дух в маленьком замке, в gallicinium dies Martis,[126] прежде, чем взойдет солнце, которое в это время будет in signo Geminorum.[127]

– А я? – Не удержался в углу Корыбут. – Со мной что? Мой гороскоп! Мой обещанный гороскоп!

– От дерева и железа погибнешь, ты, отца своего второй сын, – ответил злым голосом призрак. – Исполнится судьба твоя в dies Jovis, за четырнадцать дней перед Equinoctium autumnale.[128] Когда над святою рекою с волком смеряешься. Вот твой гороскоп. Я напророчил бы тебе, может, чего и получше, но ты мне отрезал палец на ноге. Так что имеешь, то, что имеешь.

– Ну и что это должно значить? – сорвался князь. – Сейчас же говори мне ясно. Что ты себе думаешь? Ты покойник! Труп! Не будешь мне тут…

– Княже, – прервал его Рейневан, закрывая гримуар. – Духа здесь уже нет. Ушел. Завеялся, куда захотел.

Лежащая на столе карта была сильно исчеркана. Нарисованные на ней линии и черточки соединяли Чехию с Лужицами – с Житавой, с Будзишином, Згожельцем. Одна вела на Опаву и Силезию, к Ратибору и Козле. Вторая вела в долину Лабы, в Саксонию, еще одна, самая толстая, – прямехонько на Вроцлав. Больше Рейневану увидеть не удалось, Прокоп Голый закрыл карту листом бумаги. Поднял голову. Они долго смотрели друг другу в глаза.

– Мне донесли, – сказал наконец Прокоп, – что ты связался с Сигизмундом Корыбутом. Что вы вместе проводите много времени, развлекаясь магией и астрологией. Мне хотелось бы верить, что не развлекаетесь ничем другим.

– Не понимаю.

– Ты всё прекрасно понимаешь. Но раз уж хочешь прямо, пожалуйста. Корыбут – предатель. Он имел отношения с папой, отношения с Яном Прибрамом, с Рожмберком, с Генрихом фон Плауэном, с католиками из Пльзно. Он утверждал, что стремится к установлению мира, потому что сокрушался над происходящим пролитием христианской крови. А я утверждаю, что всё это сказки, он не был настолько глуп, чтобы не понимать, что на самом деле интересовало папу и католиков. Мир? Компромиссы? Договоры? Вздор! Они хотели нас разделить, сделать так, чтобы мы начали враждовать между собой и уничтожать друг друга, а они уничтожили бы оставшихся. Корыбут наверняка знал об этом, поэтому он виновен в измене, за измену отправился в тюрму, ему еще повезло, что его не казнили. И сидел бы он в Вальдштайне до Судного дня, если б не заступничество Ягеллы и щедрый выкуп, который Ягелло заплатил.

Теперь мы договорились. Сидя здесь, на Одрах, Корыбут и Пухала предоставляют, я признаю это, Табору ценные услуги, благодаря им обоим мы крепко удерживаем Моравские ворота, бастион против союза Люксембуржца с Альбрехтом и связь с Польшей. Мы договорились о союзе, заключили договор. Корыбут имеет у меня два плюса. Primo: он окончательно попрощался с надеждой на чешский трон. Secundo: он ненавидит пражский Старый город. Так что нас объединяет общность интересов. Пока эта общность будет продолжаться, Корыбут будет моим союзником и товарищем по оружию. Пока будет продолжаться. Ты меня понял?

– Понял. Но… Если можно обратить внимание…

– Говори.

– Может быть, нашелся бы для Корыбута еще и третий плюс. Съезд в Луцке разделил Ягеллу с Витольдом, а поскольку роль подстрекателя сыграл Люксембуржец, то Ягелло поищет способа, чтобы Люксембуржцу за это отплатить. Можно допустить, что этим способом будет князь Корыбут. Можно допустить, что Корыбут станет котироваться значительно выше. Может быть нелишне было поставить на эту карту?

Прокоп какое-то время покусывал усы.

– Нелишне, говоришь, – повторил он наконец. – Ставить на карту говоришь. Говоришь, что котировка возрастет. Ты такой дальновидный стратег и политик? До сих пор ты как-то не проявлял талантов в этом направлении. Как медик и маг ты был определенно лучше. Итак, возможно, это магия? Астрология? Ты этим с литвином занимаешься? Если так, то пусть и я узнаю, что в звездах слышно, какие сенсации, какие причуды судьбы ворожат нам вращения небесных тел, конъюнкции и оппозиции?

– На Петровом престоле, – осторожно начал Рейневан, – вскоре воссядет новый наместник. Великий князь Витольд до этого не доживет, умрет в предпоследний год понтификата Мартина V. Владислав Ягелло, король польский, переживет их обоих, как Витольда, так и Мартина. Земную юдоль он оставит в четвертый год понтификата нового папы.

Прокоп молчал.

– Я допускаю, – допустил он наконец, – что пророчество, как обычно, не является до конца ясным. И не оперирует конкретными датами.

– Не является, – Рейневан и глазом не моргнул. – И не оперирует.

– Хм. Но Мартину, как ни считай, уже добрых шестьдесят за плечами, двенадцать лет от конклава проходит. Вроде бы нездоровится ему, того и гляди, прикажет долго жить… Хм! А Витольд, говоришь, прикажет долго жить перед ним, еще перед папой Мартином постучит в ворота рая… Хм. Интересно. Ты слышал о гороскопе, который составил для королевы Соньки астролог Генрик из Бжега?

– Слышал. Гороскоп не слишком благоприятный для сыновей Ягеллы, Владислава и Казимира. Якобы за время их правления на польское королевство свалятся несчастья.

– Но они будут править, – сказал с нажимом Прокоп. – Оба будут править. В Вавеле. Сначала один, после него второй.

– Они королевичи, так что это, пожалуй, нормально.

– Мы говорим о Польше, – напомнил Прокоп. – Там ничего и никогда не является нормальным. Ну да ладно, гороскопы бывают лживыми, не говоря о ворожеях. Ну что ж, наш интерес к будущим делам не сдержит никто. Раз уж мы об этом заговорили, то что с князем Корыбутом? Что ему звезды пророчат?

– Ему, – пожал плечами Рейневан, – пророчат как раз хорошо. Во всяком случае, он сам так считает. Умереть ему предстоит над святой рекой, после того, как смеряется с волком. Волк, считает Корыбут, согласно пророчеству Малахии, – это преемник Мартина V. А святая река – это Иордан. Поскольку князь не собирается в Палестину и не намерен над Иорданом меряться с папой, то считает, что это пророчество обеспечивает ему долгие годы жизни.

– А ты как считаешь?

– Духи своими пророчествами иногда потешаются над людьми. А пророчество Корыбута слишком напоминает мне легенду Герберта из Орильяка, папы Сильвестра II. Папе Сильвестру пророчили, что он умрет после того, как отслужит мессу в Иерусалиме, поэтому он думал, что если туда не поедет, то будет жить вечно. Он умер в Риме, после того, как отслужил мессу в храме Санта-Кроче. Храм называли Иерусалимом.

– Ты говорил об этом Корыбуту?

– Нет.

– И не говори.

Director operationum Thaboritarum встал, прошелся по комнате, открыл окно. Повеяло весной.

– В понедельник вы отправляетесь в Силезию. Вы должны там уладить важные дела. Я доверяю тебе, Рейневан. Не подведи меня. Потому что если подведешь, я из тебя душу вытяну.

Наступило Пальмовое воскресенье,[129] которое в Чехии называют Цветочным. Колокола зазывали верных на крестный ход, а потом на мессу. Точнее, на две мессы.

Мессу для гуситов совершал сам Прокоп Великий, верховный командующий полевых войск. Естественно, по таборитской литургии, под открытым небом, за городскими стенами, на лугу, который назывался Карповым, возле Чаши на столе, накрытом скромной белой скатертью. Месса для католиков, главным образом поляков, совершалась в городе, в церкви Святого Варфоломея, а совершал ее перед алтарем ксендз Колатка, приходской священник из Наседля, специально для пастырских целей схваченный во время набега на Опавско и отправленный вместе со всеми литургийными одеяниями, принадлежностями и приборами.

Рейневан принимал участие в гуситском богослужении. Шарлей не принимал участия ни в каком. Культ, как он говорил, давно ему надоел, торжественность стала скучной. Самсон пошел на речку, долго прогуливался вдоль берега, поглядывая на небо, на кусты и уток.

На Карповом лугу Прокоп Великий провозглашал перед собранием свою проповедь.

– Вот наступает страшный день Господень! – кричал он. – Огромнейшее недовольство и страшный гнев, чтобы землю превратить в пустыню и погубить на ней грешников. Потому что звезды небесные и Орион не будут светить своим светом, солнце затмится от начала восхода и месяц своим светом не засветит!

– Пусть бы вы даже умножали молитвы ваши, я не выслушаю вас, – провозглашал с амвона Святого Варфоломея ксендз Колатка, – руки ваши наполнены кровью. Омойтесь, очистите себя! Отвергните зло дел ваших пред очами моими! Прекратите творить зло! Приучайтесь к добру! Заботьтесь о справедливости, помогайте обездоленному, призрите сироту, заступитесь за вдову! Тогда ваши руки, хоть бы были как пурпур, как снег побелеют; хоть бы были алые, как пурпур, станут белыми, как овечья шерсть.

– Господь, – несся по Карповом лугу бас Прокопа, – кипит гневом на всех язычников и бурлит от негодования на их войска! Он предназначил их на истребление, на убой их выдал! Убитые их лежат покинутые, удушливый смрад исходит из их трупов; размякли горы от их крови!

– Замыслы их злодейские, – проповедовал спокойным голосом ксендз Колатка. – Опустошение и погибель на их дорогах. Пути мира они не знают. Законности нет в их поступках. Кривыми сделали они тропы свои. Поэтому закон далек от нас и справедливость к нам не достигает. Мы ждали света, а это темнота; ждали светлых лучей, а ходим во тьме. Словно незрячие щупаем стену, и словно без глаз идем ощупью. В самый полдень мы спотыкаемся, как ночью, среди живых – как мертвые.[130]

– Пришел твой свет, – ксендз Колатка протянул руку к верным в нефе, – и слава Господня над тобой засияла. Ибо вот, тьма покрывает землю и густой мрак – народы; а над тобою сияет Господь, и слава Его явится над тобою. И пойдут народы к свету твоему, и цари – к восходящему над тобою сиянию.[131]

Солнце выглянуло из-за туч и залило солнцем окрестности.

– Ite, missa est.[132]

Глава девятая,

в которой во время тайной миссии в Силезии Рейневан подвергается многочисленным и разнообразным проверкам на лояльность. Сам он переносит это достаточно терпеливо, в отличие от Самсона Медка, который оскорблен и открыто проявляет это.

Они летели по охваченной весною стране, летели вскачь, в брызгах воды и грязи с размокших дорог.

За Градцем форсировали Моравицу, добрались до Опавы, столицы Пшемека, князя из рода Пшемышлидов. Тут пошли медленнее, чтобы не вызывать подозрений. Когда они отдалялись от города и им на прощание били колокола на Angelus, Рейневан сориентировался, что что-то тут не то. Сориентировался немного самопроизвольно, немного направленный выразительными взглядами Шарлея. какое-то время он размышлял и оценивал, не ошибается ли он. Получалось, что нет. Что он прав. что-то тут было не то.

– что-то тут не то. Не так, как должно быть. Бедржих!

– А?

– Мы должны были ехать на Карнюв и Глухолазы, так говорил Прокоп. На северо-запад. А едем на северо-восток. Это ратиборский тракт.

Бедржих из Стражницы, развернул коня, подъехал ближе.

– Что касается тракта, – подтвердил он холодно, глядя Рейневану в глаза, – то ты абсолютно прав. Что касается остального – нет. Все то, и все так, как должно быть.

– Прокоп сказал…

– Тебе сказал, – прервал Бедржих. – А мне приказал. Я руковожу этой миссией. Имеешь к этому какие-то возражения?

– Может, должен иметь? – отозвался Шарлей, подъезжая на своем вороном красавце. – Потому что я имею.

– А может… – Самсон на большом копьеносном жеребце подъехал к Бедржиху справа. – А может, все-таки решиться на чуточку откровенности, пан из Стражницы? Чуточку откровенности и доверия. Неужели это так много?

Если речь Самсона ошарашила Бедржиха, то лишь ненадолго. Он оторвал глаза от глаз великана. Посмотрел косо на Шарлея. Взглядом подал сигнал своим четырем подчиненным, моравцам с ожесточенными рожами и похожими на сучки лапами. Взгляда было достаточно, чтобы моравцы, как по команде опустили лапы и положили их на ручках висящих возле седел топоров.

– Чуточку откровенности, да? – повторил он, кривя губы. – Ладно. Вы первые. Ты первый, великан. Кто ты на самом деле?

– Ego sum, qui sum.[133]

– Мы отклоняемся от темы, – Шарлей натянул удила своего вороного. – Ты дашь Рейневану объяснения? Или мне это сделать?

– Сделай это ты. Охотно послушаю.

– Мы неожиданно изменили маршрут, – начал без проволочек демерит, – чтобы обмануть шпионов, епископских бандитов и Инквизицию. Мы едем по ратиборскому тракту, а они, наверное, высматривают нас под Карнювом и там, наверное, устроили на нас засаду. Потому что донесли им, каким маршрутом мы поедем. Ты им об этом донес, Рейнмар.

– Ясно. – Рейневан снял перчатку, вытер лоб. – Всё ясно. Выходит, всётаки, мало, Прокопу моей клятвы на распятии. – Продолжает меня проверять.

– Черт возьми! – Бедржих из Стражницы наклонился в седле и сплюнул на землю. Ты удивляешься? Ты бы иначе поступил на его месте?

– Только для этого он послал меня в Силезию? Чтобы подвергнуть меня испытанию? Только для этого тащились такой кусок дороги и приперлись вглубь вражеской территории? Только и исключительно для этого?

– Не исключительно. – Бедржих поднялся в седле. – Вовсе не исключительно. Но хватит об этом. Время не ждет, поехали.

– Куда? Спрашиваю, чтобы донести епископским бандитам.

– Не перегибай палку, Рейневан. Поехали.

Они ехали, уже не спеша, по размокшей дороге среди леса. Впереди два моравца, за ними Бедржих и Рейневан. Дальше Шарлей и Самсон, в конце два моравца. Ехали осторожно, поскольку они были на неприятельской территории, на землях ратиборского княжества. Молодой князь Миколай был ожесточенным врагом гуситов, ожесточеннее даже, чем его недавно умерший отец, пресловутый герцог Ян по прозвищу Железный. Герцог Ян, чтобы досадить гуситам, не боялся даже задеть могущественную Польшу и ее короля. В 1421 году он спровоцировал серьезный дипломатический инцидент: схватил и арестовал целый кортеж направляющегося в Краков чешского посольства, а послов, во главе с влиятельным Вилемом Косткою из Поступиц, бросил в темницу, ограбил до нитки и продал Люксембуржцу, который освободил их только лишь после резкой ноты Ягеллы и посредничества Завиши Черного из Гарбова. Так что осмотрительность была обоснованной. Если бы их схватили ратиборцы, то не помогли бы ни ноты, ни посредничество – повисли бы в петлях без всяких церемоний.

Ехали. Бедржих поглядывал на Рейневана, Рейневан неохотно поглядывал на Бедржиха. Не было это похоже на начало прекрасной дружбы.

Бедржих из Стражницы, как несла молва, происходил из благородного рода, но из тех, что победнее. До революции он якобы был клириком. Хотя не выглядел старше Рейневана и, наверное, старшим не был, имел за плечами долгий и красочный боевой путь. На сторону революции он стал сразу, как только она вспыхнула, подхваченный, как и большинство, волной эйфории. В 1421 году в качестве таборитского проповедника и эмиссара он поднял гуситскую бурю в дотоле верной Люксембуржцу Моравии. Он создал моравский Новый Табор на Угерском остроге, славившийся в основном тем, что нападал на монастыри и сжигал храмы, обычно со священнослужителями. После нескольких боев с венграми Люксембуржца, когда начало становиться горячо, Бедржих оставил Моравию моравцам и вернулся в Чехию, где пристал к оребитам, а потом к Меньшему Табору Жижки. После смерти Жижки связался с Прокопом Голым, которому служил как адъютант по специальным поручениям. Он перестал возиться с проповедями, сбрил апостольскую бороду вместе с усами, превратившись в юношу с внешностью прямо со святых образов. Кто его не знал, мог на это купиться.

– Рейневан.

– Что?

– Нам надо поговорить.

– Может, оно и пора. Но мне, видишь ли, эта ситуация противна до чрезвычайности. Просто с меня хватит. Прокоп приказал мне ехать в Силезию, я послушно выполнил приказ. Как видно, я совершил ошибку. Следовало отказаться, невзирая на последствия. А сейчас я тут, черт знает для чего. Чтоб меня испытали? Как инструмент провокации? Или как ее объект? Или исключительно для того, чтобы…

– Я уже тебе сказал, – резко прервал Бедржих, – что вовсе не исключительно. Мысль неожиданно изменить маршрут была моей. Прокоп тебе доверяет. Впрочем, относительно миссии в Силезию у него не было выбора. Мы едем встретиться и провести переговоры с… С некоторыми лицами. Личностями даже. Эти персоны поставили условие, условие странное и неожиданное: они пожелали, чтобы ты, Рейнмар из Белявы, собственной персоной принимал участие во встречах и переговорах. Не спрашивай меня, почему. Не знаю, почему. А может, ты знаешь?

– Не знаю. Верь или не верь, но для меня это также странно и неожиданно. Настолько, что подозреваю твое очередное коварство. Ты ведь по-прежнему мне не доверяешь.

Бедржих из Стражницы резко придержал коня.

– У меня есть предложение, – сказал он, выпрямляясь в седле. – Независимо от всего, давай заключим перемирие, хотя бы на время этой миссии. Мы забрались в самую середину вражеского лагеря. Плохо кончим, если не будем доверять друг другу, если не будем солидарными, внимательными и взаимно готовыми к общей защите наших задниц, когда доведется. Ну что? Пожмешь мне руку?

– Пожму. Но с этой минуты между нами откровенность, Бедржих.

– Откровенность, Рейневан.

На следующий день они миновали городок Кшановице и добрались до села Боянов, заметного строгим домом конвента, филиала ратиборского монастыря доминиканских дев. От Ратибора, как подсчитал Бедржих, отделяла их какая-то миля.

– Напоминаю, – он собрал команду и начал инструктаж, – что мы – купцы из Пруссии, из Эльблонга, были в Венгрии, оттуда как раз возвращаемся. Мы очень удручены, потому что под Одрами нас задержали и ограбили гуситы. Придерживаемся такой версии, если что. Рейневан и Шарлей, я знаю, говорят по-немецки. А ты, силач? Кто ты, что ты?

– Я разговариваю всеми человеческими языками, но стал я как кимвал[134] звенящий и как медь бренчащая. А зовут меня Самсон. Так что обращайся ко мне по имени, командир.

Вдали уже виднелись стены и башни Ратибора, сначала, даже еще не доезжая до пригорода, миновали церквушку, кладбище и виселицу, украшающую верх плоского холма. На поперечной балке покачивались от легкого ветра несколько тел в различной степени разложения.

– Вешают даже в Страстную неделю, – заметил Шарлей. – Значит, есть спрос. Значит, ловят.

– Сейчас везде ловят, – пожал плечами Бедржих. – После прошлогоднего рейда везде видят гуситов. Психоз страха.

– Рейд, – заметил Рйневан, – даже не зацепил ратиборское княжество. Они гуситов даже не видели.

– А черта кто-то видел? А все боятся.

Они проехали через затянутый дымом пригород, звучащий голосами разнообразных животных и отзвуками занятий, за которые люди обычно берутся, чтобы заработать. Под Миколайскими воротами сидели добрые четверть сотни нищих, демонстрировавших из-под лохмотьев гнойные культи и язвы. Бедржих бросил им несколько медяков, для видимости и прикрытия: они вступали в город как купцы, а среди купцов существовала мода на милостыню, пожертвования и тому подобный выпендреж.

– Мы здесь разделяемся, – заявил он, когда они отъехали от ворот и оказались возле монастыря доминиканок. – Ратибор, я думаю, вы знаете? Это улица Девичья, едучи прямо, доберетесь до Рынка и улицы Одрянской, которая от него отходит и ведет к одноименным воротам. Есть там заезжий двор, известный как «Мельничный вес». Там остановитесь и подождете нас. То есть, меня и Рейневана.

– А вы, – сожмурил глаза Шарлей, – тем временем отправитесь по другому адресу. По какому, если не секрет?

– В принципе, не секрет. – Лицо Бедржиха не дрогнуло. – Но стоит ли? Если бы, тьфу-тьфу, что-то пошло не так, могут об этом адресе спрашивать. Тогда можно прикрыться незнанием.

– Если бы, тьфу-тьфу, что-то пошло не так, – спокойно сказал демерит, – возможно, надо будет вытаскивать ваши жопы из западни. Знание тогда может оказаться нам полезным. В отличие от незнания.

Проповедник какую-то минуту молчал, покусывая губы.

– На рынке, сказал он наконец. – Восточная сторона, угол Длинной. Дом «Под Золотой короной».

Об ошибке не могло быть и речи. Каменный дом в восточной стене рынка, на углу улицы Длинной, был украшен на фронтоне пышным рельефом, представляющим золотую корону среди мотивов из растений. Скрытая под навесом дверь напоминала ворота крепости, так же долго пришлось в нее стучать, чтобы дождаться реакции. Бедржих стучал и тихо ругался. Рейневан оглядывался, высматривая возможную слежку. В конце концов им открыли, выслушали, провели, завели. Рейневан аж вздохнул от удивления. Помещение, в котором они находились, было идентично тому вроцлавскому, в котором в феврале он получал депозит Отто Беесса, идентично почти в каждой детали, включая гданьскую мебель, камин и большую карту на стене напротив. Пребывающий в знакомом помещении служащий тоже выглядел знакомо. И не удивительно, что это был тот самый служащий.

– Приветствую вас в красивом и богатом городе Ратиборе, господа. – Служащий компании Фуггеров встал из-за стола, показал, чтобы все садились. – Пан Бедржих из Стражницы, насколько мне известно?

– Действительно, – подтвердил проповедник. – А то…

– Рейнмар фон Беляу, – прервал с улыбкой служащий. – Уже имел удовольствие. Рад видеть вашу милость, рад констатировать, что ты вышел победоносно из различных неприятностей, которые недавно выпали на долю вашей милости. А вашу милость, пан из Стражницы, прошу передать гейтману Прокопу Великому, что меня порадовал вид пана Рейнмара.

– Сделаю, – ответил Бедржих с каменным лицом.

– Ты должен знать, Рейнмар, – с губ служащего не сходила улыбка, – что твое присутствие здесь – это своего рода проверка. Тест на доверие. Гейтман Прокоп решил подвергнуть испытанию компанию Фуггеров. Компания, которая никогда не остается в долгу, подвергла испытанию гейтмана Прокопа. Испытания, я утверждаю, прошли успешно. Для всех.

– Предлагаю переходить к делу, – кисло сказал Бедржих. – Время не ждет.

– Тогда давайте, – согласился служащий, – экономить время и слова. Время – деньги, а verbis ut nummis utrndum est.[135] Говорить ведь нам придется о деньгах. В воздухе висит война, а nervus belli pecunia.[136] Итак, я слушаю, пан из Стражницы. Какие относительно pecunii ожидания гейтмана Прокопа, верховного предводителя войск Табора? На какую сумму оценил Табор свои потребности? Какая сумма вас устроит?

– Сто тысяч коп пражских грошей.

Служащий погладил гладко выбритый подбородок.

– Это немало. Скажу больше: это много.

– Гейтман Прокоп предлагает, чтобы компания рассматривала это как инвестицию.

– Война, – ответил служащий, – вещь слишком ненадежная, чтобы привлекать в нее такой большой капитал в надежде на будущую прибыль. Такую инвестицию нельзя рассматривать также по моральным и этическим соображениям, компания Фуггеров, словно жена Цезаря, должна заботиться о своем имидже и репутации. Таким образом, остается заем. Конфиденциальный кредит. Мы предоставим вам кредит, вы его выплатите… Скажем, на протяжении трех лет. Естественно, с процентом. Процент, ясное дело, будет высокий. Но безналичный.

– Это означает, – поднял брови Бедржих, – без наличных?

– Да, именно это и означает. Безналичный, то есть без наличных. Предоставленный кредит выплатите по номинальной стоимости. А проценты в виде оказания услуг.

– Каких?

– Не позднее, чем через год, – начал после минуты напряженного молчания служащий Фуггеров, – вы выступите большим рейдом на Саксонию. Это определено экономической, политической и военной ситуацией. Поход будет иметь характер главным образом грабительский, но не менее важны будут и его второстепенные цели: экспорт революции, пропаганда и нагнетание страха, а также разгром экономики врага, уничтожение его морального духа и срыв планов очередного крестового похода на Чехию.

Бедржих не прокомментировал, его лицо не дрогнуло. Но глаза говорили многое.

– Принимая во внимание масштаб предприятия, – продолжал служащий, – Табор заключит союз с Сиротками и Прагой. Вглубь Саксонии войдете, как нетрудно догадаться, через Рудные горы, долиною Лабы отправитесь на Дрезден и Мейсен. И там начнете выплачивать проценты по кредиту, который вам предоставит компания. Путем оказания услуг. У тебя не бывает проблем с запоминанием, пан из Стражницы.

– Не бывает.

– Это хорошо. Услуга первая: уничтожите стеклозавод в Гласгутте.

– Ага. Он принадлежит, догадываюсь, конкурентам.

– Не угадывай, пан Бедржих, ибо это не игра «Угадайка!» И не какое-либо другое похожее по характеру народное развлечение. Продолжаю: в Ленгефельде есть рудник железной руды. Вы уничтожите круги и приводы, служащие для водоотвода, черпаки, промывные решета, дробильные машины и ступы для разбивания породы, молоты…

– Минуту. Еще раз. Что мы там должны уничтожить?

– Все, – улыбался одними губами служащий компании Фуггеров.

– Ясно.

– В рамках дальнейшего оказания услуг, – голос служащего был холодным и бесстрастным, – вы разрушите ствол шахты Гермсдорфе, плавильную печь, обжигальню и все курные избы. Уничтожите шахту серебра в Мариенберге. Угольную шахту во Фрейтале. И шахту олова в Альтенберге. Запомните?

– Естественно.

– Прекрасно. Если Табор примет условия, сто тысяч коп грошей будут вам доставлены на протяжении месяца. Это все, пан из Стражницы. Прошу передать гейтману Прокопу мои слова глубокого уважения. А господина фон Беляу попрошу остаться. Имею к нему пару слов. Приватно.

Бедржих поклонился, бросил на Рейневана неприязненный взгляд.

– Твои дела во Вроцлаве идут не наилучшим образом, – начал служащий, как только они остались с глазу на глаз. – Я знаю, что ты возлагал надежды на алтариста, которого зовут отцом Фелицианом. Надежды эти тщетны. Алтарист тебе не поможет, он сам попал в затруднения, из которых ему будет нелегко выкарабкаться. Любой контакт с ним в настоящее время абсолютно противопоказан. Абсолютно противопоказаны также визиты во Вроцлав. И в его окрестности, в широком понимании этого слова.

– Узнал ли Фелициан что-нибудь о…

– Нет, – прервал служащий. – Ни он, ни кто-либо другой.

– Что с моими друзьями? Они в безопасности? Я могу быть за них спокоен?

– Никто, – ответил служащий, – в наше время не есть в безопасности. А такую роскошь, как спокойствие, не могут себе позволить даже самые сильные мира сего. Единственно, что я могу тебе сообщить, что Грабиса Гемпеля, по прозвищу Аллердингс, во Вроцлаве нет, он исчез, выехал, место пребывания неизвестно. А аптекаря Чибульку никто с тобой не связывает. И не свяжет. В этом деле положись на компанию.

– Благодарю. Еще одно: в феврале из рук вроцлавских стражников меня спасла… Женщина. Вы, может, что-то о ней знаете?

Служащий улыбнулся.

– Женщина, Рейнмар, – это пух бесполезный. Компанию Фуггеров интересуют исключительно важные вопросы.

Бедржих не ждал «Под короной», он ушел. Рейневан был один на ратиборском рынке.

В отличие от шумного и пульсирующего активностью пригорода, внутри своих стен Ратибор был тихий и как бы немного угасший. Рейневан, не будучи завсегдатаем, не знал, то ли город был всегда таким, то ли его обитателям передавалась тяжелая атмосфера Страстной Недели. Он проходил возле приходской церкви Вознесения, возле которой собиралась толпа идущих на мессу. Но верных созывал не колокол: был Страстной Четверг, колокола храмов онемели, замененные противными и зловеще стучащими деревянными колотушками.

Рейневан как раз направлялся к церкви, но вдруг повернул в сторону ратуши. Он был беспокоен, то и дело поглядывал через плечо, убеждаясь, не следят ли за ним. Виной тому был служащий Фуггеров, который довольно решительно рекомендовал бдительность и подсказал возвращаться другим маршрутом, лучше всего с применением чародейного амулета Панталеона. Однако, у Рейневана уже не было Панталеона, артефакт, который маскировал внешность, остался во Вроцлаве, в аптеке «Под мандрагорой». Под конец пребывания во Вроцлаве, опасаясь вредных для здоровья побочных последствий ношения амулета, Рейневан спрятал его в тюфяке и не пользовался им. Наверное, поэтому его и схватили.

Сейчас он предпочитал быть осторожным даже сверх меры. Вместо того, чтобы идти к товарищам в «Мельничный вес», он плутал следы. Зашел в многолюдные суконные ряды, остановился возле лавки шорника, где толкотня была наибольшей. Внимательно следил за прохожими. Никто не напоминал шпиона. Он вздохнул.

И едва не подавился, когда кто-то внезапно хлопнул его по плечу.

– Слава Иисусу, – сказал Лукаш Божичко. – Добро пожаловать в Силезию, Рейневан. Где же это ты был так долго?

– Ну, не вынуждай меня ждать, – торопил Божичко. – Какая информация у тебя есть для меня?

На темном подворье, куда он затянул Рейневана, воняло квашенной капустой. Блевотиной. И кошачьей мочой.

– Дальше, дальше, – нетерпеливо подгонял поляк. – Покажи, что есть от тебя польза.

– Если тебе удалось здесь меня найти, – Рейневан прислонился спиной к стене, – то ты обладаешь информацией несравненно лучшей, чем я. От того, что знаю я, тебе пользы не будет. Потому что я не знаю ничего.

– Твоя Ютта, – Божичко его словно не слышал, – имеет под нашей охраной полный уют, ее кормят и обстируют, имеет тепло, у нее чисто и элегантно, ей у нас, как у мамы, ба, даже лучше, потому что общество интереснее. Этот комфорт нам дорого обходится, тратим на него деньги. Ну-ка, убеди нас, что мы не бросаем их на ветер.

– Я ничего не знаю. Мне нечего донести.

– Ты меня разочаровываешь.

– Мне жаль.

– Жаль тебе только еще может быть, – прошипел Божичко. – Ты меня держишь за идиота? Я нашел тебя здесь, потому что, как ты правильно догадался, обладаю информацией. Знаю, что ты близок с Прокопом, близок с Горном, близок с Бедржихом из Стражницы, близок с Корыбутовичем. Ты должен был что-то слышать, что-то видеть, быть свидетелем чего-то либо его участником. Военные планы, политические замыслы, союзы и договоры, способы получения финансовых средств. Ты должен о чем-то знать.

– Ничего не знаю.

Божичко топнул ногой, отгоняя кота, который ласкался к его штанине.

– Есть два варианта, – сказал он. – Первый: ты врешь. Второй: ты дурак и размазня. В обоих случая ты оказываешься непригодным, обе возможности ставят на тебе крест как на ценном сотруднике. Это для тебя нехорошо, а еще хуже для твоей Ютты. Комфорта, который она сейчас имеет, мы можем ее с легкостью лишить. А удобства заменить на неудобства. Настолько неудобные, что даже болезненные.

– Ты обещал, что вы ее не обидите! Нарушаешь обещание!

– Подай на меня в суд.

– Я знаю, – выпалил Рейневан, – кое-что, что может вас заинтересовать. Если вас интересует будущее мира.

– Говори.

– В 1431 году, вероятно, в феврале месяце, умрет папа Мартин V. За четыре недели перед Пасхой конклав провозгласит папой Габриэля Кондульмера, кардинала из Сиены, в пророчестве Малахии фигурирующего как Lupa coelestina, небесная волчица. Прежде, чем это случится, умрет Витольд, великий князь литовский. Умрет как князь, королевская корона не будет ему дана, интриги Люксембуржца результатов не дадут. Смерть Владислава Ягеллы, короля Польши, наступит в Год Господен 1434, в конце мая либо в начале июня. Сигизмунд Корыбутович переживет обоих своих дядек.

– От кого у тебя эта информация?

– Если скажу, что от одной колдуньи и от одного духа с того света, поверишь?

Кот, которого отогнали, мяукал. Божичко несколько минут мерял Рейневана пронзительным взглядом.

– Поверю, – сказал он наконец. – Откуда ж еще, если не с того света или чаров? Я кое-что в этом смыслю, потому что, как и ты являюсь адептом тайных знаний. Тут нет ничего зазорного, ведь никто иной, как трое волхвов поприветствовали Иисуса в Вифлиеме, принося ему миро, ладан и золото. Благодарю за известия, мы их используем без всякого dubium.[137] Но этого слишком мало. Определено мало. Я хочу знать…

Он резко умолк, выпрямился, поднял голову, жестом приказал Рейневану молчать. Рейневан напряг слух, но не слышал ничего, кроме мяуканья кота, гама близлежащих суконных рядов и стука деревянных колотушек из церкви Вознесения. Принюхался, поскольку ему показалось, что среди смрада подворье вдруг повеяло легким запахом розмарина.

– Что случилось, Божичко?

Лукаш Божичко вместо ответа схватил Рейневана за рукав и сильно дернул. Рейневан утратил равновесие, попытался схватиться за столб, вместо столба схватил человека. Полностью невидимый в темноте и проворный, как тень, человек толкнул его со всей силы; прежде, чем он упал, заметил блеск лезвия, увидел, как на этого человека бросается Божичко. Послышался скрежет клинка по стене, разнесся отзвук удара, а после этого злая ругань, второй удар, после него грохот и треск поломанных досок. что-то блеснуло, как молния, на мгновение осветив подворье, подворье завыло, сильный запах озона и терпентина[138] открыл присутствие гоэтичейской магии. Рейневан не собирался ждать и проверять, кто послал заклятие. Он сорвался с земли, вскочил на штабель бревен, перемахнул через забор, через соседнее подворье бросился к городским воротам. Он был очень быстр, но недостаточно. кто-то вдруг прыгнул ему на спину и повалил, прижимая к земле.

– Спокойно, – промурлыкал ему на ухо мягкий и мелодичный женский альт. – Спокойно, Рейневан.

Он послушался. Нажим ослаб. Женщина, говорящая альтом и неуловимо пахнущая розмарином, помогла ему встать.

– Инквизитор сбежал, к сожалению, – сказала она, едва заметная во тьме. – Жаль. Если бы его поймать, возможно, удалось бы вытянуть, где они держат Апольдовну.

– Сомневаюсь… – Он преодолел удивление и сопротивление пересохшего горла. – Сомневаюсь, что удалось бы.

– Может, и правильно сомневаешься, – согласился альт. – Но я хоть порядочно его напугала. И влепила два раза, причем хорошенько, потому что у меня кастет в перчатке. У него аж зубы зазвенели! Чтобы убежать, он должен был воспользоваться магией, чародей клятый…

– И теперь отыграется на Ютте.

– Он не сделает этого. А тебя какое-то время будет бояться беспокоить.

– Кто ты?

– Не так быстро, не так быстро… – В голосе с возбуждающими модуляциями зазвучала насмешка. – Я порядочная девушка, имею принципы. Coitus – не раньше, чем на третьем свидании, откровения, признания и прочие фамильярности – на четвертом или еще позже. Так что piano, парень, piano. Тебе достаточно знать, что я на твоей стороне.

– Ты спасла меня во Вроцлаве…

– Я же говорила. Я на твоей стороне. Забочусь, чтобы ничего плохого с тобой не случилось. В рамках этой заботы я хочу тебе помочь найти любимую. С этой целью предлагаю встречу в Стшегоме.

– Когда?

– Третьего дня месяца тамуз. На улице Церковной, возле школы и дома командории иоаннитов. Будучи не до конца уверенной, как ты высчитаешь дату, я буду туда заглядывать следующие три дня. Если тебе действительно важна твоя невеста, уложись в сроки.

– Почему именно Стшегом?

– Это близкий мне город.

– Почему ты мне помогаешь?

– Имею интерес.

– Какой?

– На сегодня, – сказал розмариновый альт, – такой: в скором времени один твой старый знакомый попросит у тебя совета. Он принимает решение, но колеблется. Устрой так, чтобы он перестал колебаться. Утверди его во мнении, что первая мысль была правильной, и что он поступает соответственно.

– Не понимаю.

– Поймешь. Возвращайся к друзьям. Ну, чего ты еще стоишь здесь?

– Открой мне только одну…

– Рейневан!

– …ты человек? Нормальная… Хм… Человеческая женщина?

– В этом вопросе, – ответил ему из мрака насмешливый хохоток, – мнения расходятся. А взгляды разные.

* * *

На следующий день, в Страстную Пятницу, ранним и грустным утром они покинули Ратибор. На расспросы о цели и маршруте путешествия Бедржих намекнул что-то о ведущем на восток краковском тракте, однако никого не удивило, когда оставив справа мост на Одре, они поехали на север, левым берегом, а на распутье, до которого вскоре добрались, вместо главной дороги на Нису, Бедржих, не говоря ни слова, выбрал дорогу менее многолюдную. Ведущую на Козле.

О событиях предыдущего вечера Рейневан не упоминал друзьям ни словом.

Проповедник торопил, поэтому ехали быстро и еще до заката солнца увидели башни города. Рейневан еще раньше догадался, чту это за город, поэтому, когда, не доезжая до Козле, они резко повернули на запад, в леса, он уже знал куда и к кому они направляются. А если у него были какие-то сомнения, то они развеялись при появлении рыцарского кортежа, выезжающего навстречу. Он знал этих рыцарей, помнил их имена и гербы. Правджиц. Нечуя. А во главе…

– Бог в помощь! – поприветствовал, осадив коня, Кжих из Костельца, герба Огоньчик. – Бог в помощь вашим милостям. Рад вас видеть пан Рейневан. Добро пожаловать в Глогувек. Поспешим. Князь Болько ждет. Внимательно выглядывает ваших милостей.

Вид со стен глогувецкого замка представлял полную картину разрушений и бедствий, какие в результате прошлогоднего рейда испытала и пережила Glogovia Minor, до недавних пор жемчужина силезской архитектуры. Расположенное за рекой Озоблогой предместье Водное просто исчезло, трудно было поверить, что на черной коре выжженной земли когда-то стояли какие-то строения. Подобная участь постигла когда-то людное и шумное предместье Замковое. На предместье Козельске жизнь постепенно возвращалась, однако и здесь были явно видны следы пожаров, которые неистовствовали год тому в пятницу перед воскресеньем Letare Anno Domini 1428, когда на Глогувек, сначала ограбив монастырь паулинов в Мохове, пошли отряды Табора: чехи Яна Змрзлика из Свойшина и поляки Добека Пухалы.

Тогда досталось не только предместьям, вспомнил Рейневан. Ворота были разбиты, стены взяты штурмом, Змрзлик и Пухала ворвались в город, учинив резню и пожары, после которых Глогувек не оправился до сих пор. Черными от сажи и копоти были каменные дома на рынке, руину, несмотря на идущее восстановление, представляла собой южная часть города, окрестность колегиаты[139] Святого Варфоломея. Самой колегиате тоже хорошо перепало, серьезно пострадал монастырь францисканцев.

– Угнетающее зрелище, не так ли, Рейневан? – князь Болько Волошек облокотился локтями на стену. – А тебе то известно, что городу и так еще повезло. В то время, в марте, когда я договорился с вами, Прокоп прекратил поджоги и приказал освободить взятых в плен горожан. Освобожденные взялись за восстановление, только благодаря этому название Глогувек не исчезло с карты Силезии. А не скоро еще вернутся на карту Прудник, Бяла и Чижовице.

– Я не допущу, чтобы следующие города постигла участь Прудника и Бялой, – продолжил князь. – Глогувек уцелел благодаря союзу с вами, гуситами. Который я заключил по твоему совету, Рейнмар, друг и товарищ с пражского университета. Я помню об этом. Поэтому настаивал, чтобы сейчас ты находился в составе Прокопового посольства. Поговорим об этом, но в палатах, за вином. За большим количеством вина. Вид этих пожарищ регулярно будит во мне желание напиться до смерти.

– Я слышал, – Волошек покачал венгерским в бокале, – что во Вроцлаве на тебя наложили анафему. Так что добро пожаловать в братство! Сейчас мы мало того, что товарищи, жаки[140] с пражского Каролинума, но и оба под анафемой. Мне досталось за соглашение с вами, ясное дело. И за то, что я тогда тому ксендзу дубинкой череп проломил. Но мне плевать на их анафемы. Могут проклинать до Судного дня, имел я их. Меня, приятель, и так с помпой Меньшие Братья в отстроенном глогувецком конвенте похоронят, в крипте, будут петь над гробом, молиться, жечь свечи и ладан. Полная помпа и парад будут, не знаю, курва, почтят ли так епископа, когда он протянет ноги, что, впрочем, дай нам Боже как можно быстрее. Ты удивляешься, откуда я это знаю: о своем погребении. Есть у меня, браток, один прорицатель в услужении, sortiarius и чародей.[141] Такой он, правда, мелковатый чародеешка, кур и уток ловит, потрошит, по потрохам будущее предвидит. Но предвидит удачно, надо признать.

– Так это он, этот гаруспик,[142] такие похороны тебе наворожил? Дай-ка угадаю: в преклонном возрасте? После счастливой жизни? В славе и богатстве? Дай-ка угадаю: платишь ему щедро? Обеспечиваешь благосостояние семьи, родственников и знакомых?

– Ты зря ехидничаешь, – нахмурился князь. – Вещун вещал не для выгоды и не для того, чтобы подлизаться. Потому что не побоялся предсказать мне такие вещи, за которые я его едва не приказал волочить конями. Он предсказал мне… А, это не твое дело. Впрочем, что должно быть, то будет. Судьбу не изменишь.

– Но судьбой можно управлять.

– На это, откровенно говоря, я и рассчитываю, – признался Волошек. – Чародей, разумеется, предсказал мне по утиной требухе жизнь долгую и в достатке, потом смерть в славе и почете, и пышные похороны. Но я по этому поводу не стану почивать на лаврах и пассивно ожидать того напророченного счастья. Я хочу управлять судьбой. Мир стоит на распутье, сам знаешь. Силезия тоже оказалась на распутье. Я вроде знаю, что хочу делать, решение почти принял. Но сначала хотел с тобой повстречаться, как со старым товарищем. Поэтому потребовал, чтобы ты был в посольстве. Доверяю тебе.

Рейневан глотнул венгерского без комментариев.

– Ровно год тому, – продолжил Волошек, – над Страдуней, когда как и сегодня на вербе цвели котики, ты мне рассказывал о революции. О колеснице истории, которая вихрем сметает Старое, чтобы освободить место для Нового. Ты мне советовал, чтобы я присоединялся к победителям, потому что побежденным горе, а победителей ожидает слава, власть и могущество. Расстилал миражи предо мной. Прошел год. Сегодня Великая Суббота. Завтра Пасха. Прибыл Бедржих из Стражницы, посол от Прокопа. С пропозицией, с конкретным предложением. Я хочу знать, честная ли это игра? Рейневан? Должен ли я заключать союз с Прокопом и Корыбутовичем?

Болько Волошек, хозяин Глогувека, наследник опольского княжества, Пяст из Пястов, впился в Рейневана пронзительным взглядом.

Рейневан не опустил глаза.

– Заключая союз с Табором, – серьезно спросил князь, – я сяду на колесницу истории или оступлюсь в пропасть? Что представляет собой это грядущее и взлелеянное в мечтах Новое? Рай? Или апокалипсис, который провозгласит: «Горе победителям наравне в побежденными»? Должен ли я заключать союз с Прокопом и Бедржихом, с их идеей, с их верой? Положи руку на сердце, Рейнмар, посмотри мне в глаза. И скажи как другу, как товарищу с универа, ответь одним словом: да или нет? Я затаил дыхание.

* * *

Светлое Христово Воскресение с самого рассвета приветствовало Глогувек солнцем, весенним теплом и пением птиц. Раззвонились колокола, тронулась процессия пасхальной заутреней.

Surrexit Dominus, surrexit vere

Et apparuit Simoni

Alleluia, alleluia!

Процессию вел настоятель миноритов и одновременно колегиатский лектор. За ним следовали другие Меньшие Братья. За ними шли рыцари, судя по гербам, в основном польские. За ними знать, горожане, купцы. Немногочисленные, которые остались в разрушенном и лишенным значения городе.

Advenisti desiderabilis,

quem expectabamus in tenebris,

ut educeres hac nocte vinculatos de claustris.

Te nostra vocabant suspiria,

te larga requirebant lamenta…

Alleluia! [143]

Процессия подошла к монастырю францискацев. Волошек преднамеренно выбрал это место. Вид побитых, обгорелых, но по большей части уцелевших стен должен был нести послание. Он должен был напоминать, благодаря кому и чему эти стены стоят, как прежде.

Из свиты выступил герольд, одетый в табарт[144] со знаком золотого опольского орла. Подождав, пока стихнет шум и гам и настанет полная тишина, герольд развернул обвешанный печатями пергамент.

– In nomine Sancte et Individue Trinitatis, amen, – громко прочитал он. – Nos Boleslaus filius Boleslae, Dei gratia dominus Glogovie et dux futurus Oppoliensis, significamus praesentibus litteris nostris, quorum interest, universis et singulis.[145]

– Уведомляем, что для спасения мира, земли и наших подданных мы даем обет и клятву союза, братства оружия и веры с Сообществом Табора и всеми союзниками Табора. Клянемся верно стоять на стороне Табора и совместно бороться за мир и стабилизацию, то есть совместно нападать на других, стабилизации препятствующих.

Настоятель францисканцев побледнел, стал белым, как саван покойника, похоже выглядели остальные монахи и священники. Хотя князь предварительно подготовил их к тому, что должно было произойти, шока они не избежали.

– В награду и для компенсации настоящему союзу земли и крепости наши, в дополнении перечисленные, Табору даруем, за исключением тех, которые для себя оговариваем. Взамен Табор обещает нам земли и крепости в дополнении перечисленные, а ныне другим принадлежащие, которые мы в борьбе за мир у нынешних владельцев отберем.

– Factum est, – закончил герольд, – in Dominica Resurrectionis Anno Domini MCCCCXXIX ad laudem Omnipotentis Dei amen.[146]

Тишину не нарушил даже шорох.

Из свиты выступил князь Болеслав Волошек, сын Болеслава, внук Болеслава, правнук Болеслава, Пяст из Пястов. Он был в полных доспехах, золотая цепь на груди и горностаевый воротник делали его похожим на короля. По правую сторону от него стоял маршал, тоже весь в латах, за ним сенешаль,[147] по бокам гости князя, польские рыцари, один Леливита, второй Корнич. По левую сторону от князя стоял бледный настоятель францисканцев. Позади выступал хорунжий с хоругвью.

– Также уведомляем всех вместе и каждого отдельно, что для укрепления союза с Табором мы принимаем святое причастие способом Христа, то есть под обоими видами, sub utraque specie, никого, однако, из наших подданных к такому причастию не принуждая и свободу обряда гарантируя. Клянемся также четырьмя статьями, провозглашенными и принятыми свободными людьми в Чешском Королевстве.

Герольд отодвинулся. Волошек сделал шаг вперед, сенешаль и аббат остались позади. Со свиты появился Бедржих из Стражницы, которого до неузнаваемости изменила черная, затянутая кожаным ремнем сутана. Гуситский проповедник держал поднос и золотую красиво выгравированную чашу. Волошек поднял правую руку.

– Клянусь, что в княжестве, Богом мне данном, свободно, безопасно и беспрепятственно будет провозглашаться слово Божье. Что Тело и Кровь Господа Христа будут раздаваться верным под обоими видами, хлеба и вина, по установлениям Писания и учения Спасителя. Что папские священники будут лишены светской власти над богатством и временным имуществом, и что временное имущество и богатство будет у них отнято, ибо мешает им жить, верить и учить так, как поступал Христос со своими апостолами. Что все смертные грехи и явные проступки против закона Божьего будут покараны. Да поможет мне Бог и Святой Крест.

Закончив, князь встал на колени. К нему подошел Бедржих, подал князю поднос с облаткою, а после нее чашу с вином. Потом поднял сосуд обеими руками.

– Fiat voluntas Tua![148]

– Аминь! – ответили собравшиеся.

Волошек встал, бряцая оружием.

– Сделано, – обернулся он к стоящим поближе. – Пойдем, поедим что-нибудь. И выпьем.

Учта[149] проводилась у францискацев, в трапезной. Стены были покрыты мозаикой трещин, а внутри все еще стоял запах горелого. Но монахи настаивали, чтобы принять у себя князя, и все знали почему. Обращенный в Чашу и чешскую веру Волошек не скрывал своих намерений повыгонять из Глогувека ксендзов, прелатов и колегиатских каноников. Меньшие Братья рассчитывали, что им он позволит остаться.

Францисканские повара превзошли самих себя в кулинарном мастерстве. На столе красовались четыре огромных кабана, каждый нафаршированный свининой и колбасами. Четыре оленя. Восемь сарн, двенадцать поросят, двенадцать тетеревов, куча ветчины, окороков, колбас и полотков. Картину дополняло множество куличей, пирожных, пряников и мазурок. Середину стола занимал целиком запеченный вол с позолоченными рогами, украшенный сделанными из сала надписями. Первая была: O IESU, SPECULUM CLARITATIS AETERNAE.[150] Вторая, слишком уж подхалимская: DEI GRATIA DUX BOLKO HUIUS LOCI BENEFACTOR.[151]

Выпивка тоже была соответствующая: четыре бочки кипрского вина, exemplum четырех времен года. Двенадцать, по количеству месяцев в году, бочонков венгерского вина и италийских вин. Множество, не хотелось считать, но наверное пятьдесят две штуки, столько недель, – кувшинов молдавских и венгерских вин, жбанов меда и бутылей знаменитого ковеньского липца.

Сорок дней поста сделали свое дело. С большим усилием выдержав, пока бледный настоятель отчитает Pater Noster и Benedic Domine, вымученные постом участники застолья набросились на еду и напитки так, как ястреб на вальдшнепа, как Карл Молот набросился под Пуатье на арабов, как лебедь набросился на Леду, а критский бык – на обернувшуюся коровой Пасифию. Стол, который вначале выглядел, как cornu copiae, неисчерпаемое изобилие рога козы Амальтеи, начал очень быстро опустошаться, видом обглоданных костей всё больше и больше вызывая в воображении разрытое кладбище.

Князь Болько расстегнул пуговицы вамса и срыгнул. Протяжно и по-пански.

– Да, поднатужился нищенский орден, – сказал он. – Хотя я понес издержки, чтобы не разрушить их до основания. Плохие времена настают для монахов и попов. Разгоню всех на все четыре стороны. Вы обратили внимание на настоятеля, какая рожа бледная, какой кислый там сидит? Как на стену уставился, будто бы «мане, текел, фарес» там увидел? Францисканцев, впрочем, мне даже жаль, потому что они порядочная братия, одни поляки и чехи, верные принципам святого из Ассизи. Лечили больных, помогали страждущим, где беда, где горе, где несчастье, всегда были там, где в них нуждались. Так что жаль мне будет их выгонять. Но прогоню. Идет Новое, великие изменения, революция, последние станут первыми и vice versa. Невиновные пострадают наравне с виновными. Потому что идет Новое, а что же это за Новое, которое не начинает с того, чтобы дать под зад Старому? Я прав, Рейневан? Правда, брат Бедржих?

– Так это вы, – сказал один из польских гостей, Леливита, – пресвитер Бедржих из Стражницы?

– Я, – подтвердил Бедржих, перестав на минуту ковыряться в зубах. – А вы Спитек Лелива из Мельштына, сын краковского воеводы. А вы пан Миколай Корнич Сестшенец, бедзиньский бургграф. Как видите, мне известны не только ваши имена и гербы, но и ваши должности. Разрешите и мне представиться по должности. В результате заключенного сегодня союза и совместных действий вскоре вся Верхняя Силезия будет покорена и будет принадлежать Табору, Сигизмунду Корыбутовичу и присутствующему здесь князю Болеславу. Я же буду иметь ранг и титул directora, главного предводителя подразделений Табора в Силезии.

Волошек, новоиспеченный адепт учения Гуса, внимательно посмотрел вокруг, проверяя, позволяет ли говорить свободно нетрезвость других пирующих.

– Мы уже поделили, как видите, – сказал он полякам, – Верхнюю Силезию между собой. Корыбуту достанется Гливице, таборитам Бедржиха – Немча и что там еще только вырвут у епископа. Княжество опольское, понятное дело, тоже должно что-то поиметь. Причем много. Я хочу намысловские земли, Ключборк, Рыбник и Пшчину. И половину Бытома, ту, которую сейчас держит тот гребаный крестоносец, Конрад Белый, самый младший братик епископа. Пограничные столбы, как мне обещали, будут передвинуты в пользу победителей. Ну, тогда давайте побеждать и передвигать!

– Может, завтра, – возразил Миколай Корнич Сестшенец. – Потому что я так объелся обпился, что не встать.

– А послезавтра нам в дорогу, – заявил Спитек из Мельштына. – Не так ли, пан Бедржих? Пан Рейневан? Нам ведь вместе путешествовать.

Рейневан посмотрел на Бедржиха, вопросительно поднял брови. Проповедник вздохнул.

– Мы поедем назад под Ратибор, – сказал он. – А оттуда на краковский тракт.

– Краковский тракт, говоришь. В Польшу, значит?

– Посмотрим.

– Ты, Рейневан, все время насупленный, – обратил внимание уже красный от вина Волошек. – Сейчас Пасха, День Воскресения Господнего. Весна, изменения в природе, изменения в политике, Новое приходит, Старое уходит, lux perpetua тьму разгоняет, Добро пробеждает, Зло бежит, сила боится. Ангелы радуются, поют под небеса, Gloria, Gloria in excelsis,[152] борзая ощенилась, а самая красивая из придворных супруги княжны дала наконец себя потрахать. Короче, радуется тело, радуется душа, радуйтесь tandem[153] все заодно, радуйся и ты, Рейневан. Радуйся, черт возьми. Пей, давай чекнемся. И говори, что тебя гложет, студент.

Рейневан рассказал, что его гложет.

– Инквизиция похитила у тебя девку? – нахмурил брови князь. – Гжегож Гейнче опустился до хищения? Не могу поверить. Если б епископ Конрад, тот ни перед чем не останавливается… Но Грегориус? Наш дружбан из Каролинума? Хм, времена меняются, люди тоже. Слушай, брат, ты же меня поддержал, помог принять решение. Вот и я тебе помогу. У меня есть источники информации, есть свои люди, удивился бы епископ, если бы знал, насколько близки ему, удивился бы и Гейнче. Ютта де Апольда, говоришь? Прикажу, чтобы навострили уши на это имя. В конце концов, кто-то на след выйдет, все-таки надолго ничего нельзя спрятать, правильно говорит пословица: quicquid nix celat, solit calor omne revelat.[154]

– Святая правда, – подтвердил, странно улыбаясь, Бедржих из Стражницы.

* * *

Выступать на заре стало уже традицией миссии, и этот раз тоже не стал исключением. Не успело солнце в полной мере подняться над туманом, они были уже далеко от Глогувека и быстро направлялись на восток. Вскоре добрались до распутья.

– Бедржих? Куда теперь? – спросил с невинной миной демерит.

– На Ратибор. А оттуда краковским трактом на Затор. Я ж говорил.

– Мы знаем то, что ты говорил вчера. Я спрашиваю, куда едем сегодня?

– Не перегибай палку, Шарлей.

Итак, они ехали на Ратибор, к краковскому тракту. Их отряд стал больше на двух польских рыцарей и их оруженосцев. А вокруг весна разошлась вовсю.

– Господин Рейневан?

– Слушаю вас, пан из Мельштына.

– Вы немец…

– Я не немец. Я силезец.

– Значит, вы не чех, – подвел итог Спитек. – Что же в таком случае вас привлекает в учении Гуса? Как получилось, что вы стали на их сторону?

– Шла борьба добра со злом. Когда пришлось выбирать, когда я был обязан выбирать, я выбрал добро.

– Обязан? Можно ведь было не становиться ни на одну из сторон.

– Быть нейтральным в борьбе добра со злом – это принять сторону зла.

– Слушай внимательно, Миколай, – обратился ко второму рыцарю Спитек из Мельштына. – Слушай, что он говорит.

– Да слушаю, – подтвердил Сестшенец. – Но также слушаю слухи. А о тебе слухи ходят, что ты магией занимаешься, господин из Белявы. Что ты чародей.

– Никто другой, – ответил спокойно Рейневан, – а трое волхвов первыми приветствовали Иисуса в Вифлиеме. Поднося ему миро, ладан и золото.

– Ты скажи это Инквизиции.

– Инквизиция это знает.

– Может, – вмешался Спитек из Мельштына, – сменим тему.

– Очень ловко вы поделили между собой Верхнюю Силезию, – иронично заметил Сестшенец. – Ловко, бойко и с размахом. Табор, Волошек, Корыбутович уже и шкуру медведя поделили. А где интерес Польской Короны?

– Так уж за этот интерес у вас душа болит? – с не меньшей иронией спросил Бедржих. – Так уж о нем заботитесь?

– Трудно будет реализовать ваши замыслы, если Польша их не поддержит. Будут ли польские интересы поддерживаться?

– Трудно определить, – согласился Бедржих. – Потому что с Польшей та же проблема, что и всегда: неизвестно, что это и кто это. Ягелло? Сыновья Ягеллы? Сонька Гольшанская? Витольд? Епископ Збышко Олесницкий? Шафранцы? В Польше каждый, кто у власти, имеет свои собственные, частные интересы и неизменно собственный интерес называет благом отчизны, так у вас извечно было, и так во веки веков будет. Вы спрашиваете, пан Корнич, где интерес Польской Короны. А я спрашиваю: чей именно интерес вы имеете ввиду?

Сестшенец фыркнул, натянул поводья своего коня.

– Пан Бедржих! Мы всего лишь посланцы на службе значительных персон, эскорт важных государственных деятелей. Наше дело эскортировать. А дела по-настоящему важные государственные деятели едут обсуждать с государственными деятелями.

– О том, что произошло в Луцке, – ответил Бедржих, – известно не только деятелям. И не только они видят, что сейчас в Польше творится. Епископ Олесницкий преследует польских гуситов, толкает Ягеллу к походу на Чехию. Витольд скоро коронуется на короля Литвы…

– Коронации не будет, – вмешался Рейневан. – Можете мне верить.

– Естественно, что нет. – Сестшенец посмотрел на него пронзительно. – Папа не допустит. А может, вы что-то другое имели ввиду?

– Не имел, – заверил вместо Рейневана Бедржих. – А я, уважаемые господа, так до сих пор и не знаю, от чьего имени едут в Чехию те значительные персоны, на встречу с которыми мы направляемся в Затор. И которым мы должны будем служить эскортом.

– Едут от имени Польского Королевства, – нахмурил темные брови Спитек из Мельштына. – Это я вам заявляю. Думайте, что хотите, но Польша одна, а ее благо – превыше всего. Если с королями, князьями, епископами – хорошо. Но если надо, то и несмотря на королей и епископов.

– Несмотря? – Бедржих улыбнулся уголками губ. – Это вроде сигнала к бунту, пан Мельштынский. Бунт у вас в голове?

– Нет, не бунт. Конфедерация. Щит, приют, святыня золотой свободы нашей.[155] Привилегии нашего рыцарского сословия. Для того, чтобы положить конец ошибочному курсу общего дела или превышению власти, будь то королевской или церковной, чтобы удержать порядок в королевстве с плохим правлением, где тормозится прогресс либо просто толкают к погибели, необходимы срочные меры. Эффективные. Боевые. Потому что бывает зло, которое доходит до крайности, и тогда крайне требуется срочное лекарство, чтобы его, как бы то ни было, вылечить. Как бы то ни было. Даже мечом.

– Прозвучало серьезно.

– Знаю.

– Господа, – Шарлей привстал в стременах. – За рекою – пшчинская земля.

– Мы должны быть бдительными, – сказал Бедржих. – Тут рьяно охотятся на гуситов и их союзников. Вдова на Пшчине щедро за схваченных платит.

– Она всё еще вдова? – удивился Сестшенец. – Судачили, что вышла за Пшемка Опавского.

– Пшемко, – сказал проповедник, – размышлял над женитьбой. Во-первых, благодаря браку с вдовой он присоединил бы пшчинский надел к Опаве. Во-вторых, вдовушка – великолепный экземпляр бабенки, не самой молодой, правда, но здоровой и сладострастной литвинки. Кто знает, может, именно старый Пшемко этого и испугался, что в постели не справится. Как бы там ни было, но в жены он взял себе какую-то боснийку, а вдова осталась на Пшчине вдовой. Но сплетни ходили так упорно, что многие ее уже просто видели женой Пшемка. А поскольку боснийку тоже случайно зовут Хеленой, то некоторые и путают.

– Хелена из Пшчины, – уточнил Рейневан, – это родная сестра Сигизмунда Корыбута?

– Именно так, – подтвердил Спитек. – Дочь Димитрия Корыбута Ольгердовича. Племянница короля Ягеллы.

– Племянница или нет, – оборвал резко Бедржих, – но остерегаться ее мы должна, как дьявола. Вперед, ходу! Чем быстрее удалимся от Пшчины, тем лучше.

– Справимся, – чмокнул вороному Шарлей. – До сих пор шло нам, как по маслу.

Он погорячился.

* * *

– Господин! – закричал один из моравцев, выставленных в дозор за изгородью корчмы, в которой они остановились, чтобы приобрести фураж. – Господин! кто-то едет!

– Вооруженные! – объявил второй. – Около дюжины коней…

– Собраться, оружие наготове, – скомандовал Бедржих. – Сохранять спокойствие, может, пройдут мимо.

Сестшенец отцепил от седла тяжелый чекан,[156] засунул черенок сзади за пояс. Спитек подтянул рукоять меча поближе к руке, но прикрыл оружие плащом. Моравцы поспешно отвязывали коней от коновязи. Самсон закрыл дверь корчмы и оперся на нее.

Шарлей схватил Рейневана за плечо.

– Возьми это.

Врученное ему оружие было арбалетом. Охотничьим, с красивой интарсией[157] на прикладе. Со стальным лучищем, но довольно легким. Натягивался немецким воротком, зубчатой рейкой.

На тракте зацокали копыта, заржал конь, в шеренге кривых верб показался отряд из тринадцати вооруженных, шагом направляющихся в сторону Пшчины.

– Пройдут, – пробормотал Бедржих, – или не пройдут?

Не прошли. Въехали на майдан. Сразу можно было сообразить, что это не обычные кнехты, обмундирование и оружие указывали, что это наемники. Рейневан заметил, что они ведут пленного. Возле одного из коней, на веревке, соединяющей связанные руки с лукой седла, бежал трусцой человек.

Командир разъезда, усатый и с тонким лицом, смерил Бедржиха и компанию злым взглядом. Пленник возле коня отвернулся. А Рейневан непроизвольно открыл рот.

Пленником был Бруно Шиллинг. Черный Всадник, ренегат, дезертир из Роты Смерти.

Он сразу узнал Рейневана. В его глазах запылал огонь, злой огонь, лицо его напряглось и скорчило такую гримасу, какую Рейневан не видел у него раньше, ни разу, ни во время путешествия над Ользой, ни во время шести дней допросов в Совиньце. Он сразу понял, чту эта гримаса означает.

– Это гуситы! – закричал Шиллинг, дергая веревкой. – Они! Эти люди! Это гуситы! Чешские шпионы! Эй! Вы что, не слышите, что я говорю?

– Чего? – грубо спросил командир разъезда. – Ну, что там?

– Это гуситские шпионы! – Шиллинг даже оплевал себя. – Точно, я их знаю. Меня вы связали, хоть я и невиновен. А это настоящие преступники. Арестуйте их! Закуйте в кандалы!

Спитек из Мельштына побледнел и сжал зубы, рука Сестшенца мгновенно потянулась к рукояти. Бедржих глазами подал сигнал своим моравцам.

Шарлей снял шапку, вышел вперед.

– Ну и хитрюга же, – сказал он весело. – Языкастого злодея вы поймали, господа военные, что и говорить! Чтобы спасти собственную шкуру, он берется других очернять. Дайте-ка вы ему там в Пшчине батогов, господин офицер, не поскупитесь на удары такому сыну! Пусть знает, как клеветникам бывает!

– А вы, – рявкнул усатый, – кто такие?

– Мы купцы из Эльблонга, – спокойно заявил Бедржих из Стражницы. – Возвращаемся из Венгрии…

– Из вас такие купцы, как из нас монашки.

– Ручаюсь…

– Врет! – крикнул Шиллинг. – Это гусит!

– Закрой пасть, – сказал усатый. – Вам же, милостивые государи, придется, однако, с нами в Пшчину потрудиться, там уж начальство разберется, кто вы такие, купцы или лжекупцы. Петцольд, Младота, с коней, перетрусите им вьюки и короба. И отберите оружие.

– Господин начальник, – Бедржих легко отодвинул полу плаща, многозначительно похлопал висящую на поясе пузатую мошну. – А может, как-то договоримся?

Усатый направил коня ближе, посмотрел на них сверху. После чего скривил худую рожу в горделивой ухмылке.

– В Пшчине, – процедил он, – за еретиков лучше платят. А раз взятку даешь, значит ты настоящий еретик. Пойдешь в путы. А твой никчемный мешок и так будет наш.

– Бог свидетель, – пожал плечами проповедник, – что я не хотел этого.

– Чего ты не хотел?

– Этого.

Бедржих схватил брошенный ему арбалет, плавно подставил приклад к щеке. Звякнула тетива, болт, выпущенный с близкого расстояния, смел усатого с коня.

– Бей!

Спитек из Мельштына рубанул одного из солдат мечом, Сестшенец набросился на остальных, рубя и коля попеременно мечом и чеканом. Наемники кинулись на них с криком, наставив копья и размахивая топорами. Трое упало с коней, сраженные болтами из арбалетов моравцев и польских оруженосцев, четвертый бултыхнулся в лужу от стрелы Шарлея. Остальные набросились на них с боевыми криками. И тогда ударил Самсон.

Великан схватил скамью, сделанную из разпиленного пополам ствола, поднял ее, как будто она ничего не весила, хотя она весила. И как циклоп Полифем метал скалы в корабль Одиссея, так Самсон Медок метнул скамью в конных пшчинских наемников. С лучшим, чем у Полифема, результатом. Произведя страшный погром среди людей и животных.

Рейневан, ловко лавируя в бою, бросился к Шиллингу. И увидел что-то невероятное. Ренегат уцепился за куртку всадника, который его вел, стянул его на землю. Всадник, огромный мужик, не дал себя повалить, оттолкнул Шиллинга и ударил его ножом. Шиллинг увернулся от удара легким оборотом и наклонением корпуса, резким движением плеча перегнул руку солдата, сильно ударил вперед, загоняя атакующему собственный нож в горло. Молниеносно разрезал путы на запястьях об висящий около седла топор, вскочил в седло, пустил коня в галоп.

И убежал бы, если бы не охотничий арбалет с немецким воротком, сделанный в Нюрнберге, экспортированный в Краков, привезенный в Моравию, в Одры, где Шарлей приобрел его у польского контрабандиста оружием за вполне невысокую цену – четыре венгерских дуката. Рейневан положил ложе на изгородь, спокойно прицелился и выстрелил. Конь, получивший болтом в зад, завизжал и дико дернулся, Шиллинг вылетел из седла, как из пращи, и погрузился в кучу мокрых опилок. Рейневан бросился к нему с вытащенным из штанины ножом. Ренегат подскочил, как кот, блеснул собственным лезвием. Они сошлись в серии выпадов, уколов и ударов. Шиллинг неожиданно кольнул с выпада, подскочил, растопыренными пальцами левой руки целясь в глаза. Рейневан спас глаза, отведя голову уклоном, отскочил от размашистого удара. Второй удар парировал клинком, аж искры пошли. Шиллинг дал пинка, одновременно нанося удар ножом сверху. Рейневан успел закрыться, но это был финт. Ренегат повернул нож в ладони и рубанул его по ляжке. От пронзительной боли Рейневан на мгновение растерялся. Шиллингу этого было достаточно. Он замахнулся в плавном обороте и резанул его по плечу.

– В феврале, – зашипел он, сгорбившись, – ты остался жить, потому что я был болен. Но я уже выздоровел.

– Сейчас снова заболеешь.

– Тогда я только ухо тебе надрезал. Сейчас пущу кровь, как свинье. Как твоему брату.

Они бросились друг на друга, рубя и коля. Рейневан парировал коварный укол, ударил Шиллинга локтем в лицо, добавил с оборота кулаком, дал пинка в голень, перевернул нож и нанес удар сверху, со всей силы. Хрустнуло, лезвие вошло по самую гарду. Ренегат дернулся, отскочил. Посмотрел на торчащую из ключицы рукоятку. Схватил ее, одним плавным движением вытащил нож из раны. И отбросил за себя.

– Совсем не болело, ха-ха – сказал он весело. – А сейчас я потроха из тебя выпущу. Вытяну из тебя кишки и обмотаю вокруг шеи. И так оставлю.

Рейневан попятился, споткнулся, упал. Шиллинг бросился с торжествующим криком. Шарлей вырос, как из-под земли и резко полоснул его фальшьоном по животу. Ренегат закашлялся, посмотрел на хлещущую кровь, поднял нож. Шарлей рубанул его еще раз, в этот раз по правому плечу. Кровь брызнула на сажень вверх, Шиллинг упал на колени, но нож не выпустил. Шарлей рубанул еще раз. И еще раз. После второго раза ренегат упал. После третьего перестал двигаться вообще.

– Terra sit ei levis, – сказал Бедржих, осеняя себя крестом. – Да будет земля ему и так далее. Даже боюсь спрашивать… Вы его знали?

– Случайное знакомство, – ответил Шарлей, вытирая черенок.

– И уже неактуальное, – добавил Рейневан. – Мы вычеркиваем его из списка знакомых. Благодарю тебя, Шарлей. Мой брат с того света тоже тебя благодарит.

– Так или эдак, – Бедржих скривился, рассматривая покалеченную ладонь, – не кто иной, как этот ваш знакомый имеет на совести пшчинских воинов, преждевременные остатки которых сейчас топят в навозной жиже. Если бы не он, мы отбрехались бы без драки. Сейчас нам надо отсюда делать ноги, причем резво. Медик, можешь перевязать мне руку?

– Одну минуту, – Рейневан стянул курточку и пропитанную кровью рубашку. – Потерпи еще. Я только возьму иголку с ниткой. Мне надо у себя пару мест зашить.

Они ехали, не щадя коней. Рейневан не был единственным, кого зашили и кто сейчас ежился в седле, шипя и поругиваясь. Легкую рану в бедро получил в бою с пшчинскими наемниками Спитек из Мельштына, один из моравцев получил по ребрам, достаточно сильно досталось по лбу оруженосцу Сестшенца. Однако все держались в седлах. Поохивали, постанывали, но темп не сбавляли.

– Бедржих? Как твоя рука?

– Мелочи. Я просил сделать перевязку, чтобы не запятнать кровью штаны. Это новые штаны.

– Ты уже был когда-нибудь ранен? Железом?

– Под Бжецлавом, в двадцать шестом, венгерским копьем в голень. Почему спрашиваешь?

– Так просто.

– Шиллинг… – решил затронуть больной вопрос Рейневан. – Если Шиллинг оказался тут, значит он сбежал из тюрьмы. А это может означать… Может означать, что Горн…

– Нет, – тут же оборвал демерит. – Не верю. Горн не дал бы захватить себя неожиданно. Хотя…

– Надо будет проверить, – закончил Рейневан. – Загляним в Совинец. Сразу же после того, как вернемся в Одры.

– Это уже недолго, – спокойно сказал Самсон Медок. – Три, максимум четыре дня.

– Самсон?

– Наш командир опять изменил направление. Около часа он ведет нас на юг. Прямехенько в Моравским воротом. С минуты на минуту увидим Скочов.

Рейневан очень грязно выругался.

* * *

– Так точно, признаюсь, – резко атакованный Бедржих даже глазом не моргнул. – Я преднамеренно ввел вас в заблуждение. Я никогда не намеревался ехать в Затор.

– Очередная проверка, – проворчал Рейневан, – моей лояльности? Да? Знаю, что да.

– Если знаешь, зачем спрашиваешь?

В поросшем толстым слоем ряски лесном болоте квакали, облапившись, тысячи лягушек.

– Надо признать, – сказал Самсон, – что ты умеешь действовать на нервы, Бедржих. Имеешь в этом деле незаурядные способности. В этот раз тебе удалось рассердить даже такого спокойного человека, как я. И набил бы я тебе морду, как пить дать, если б не стыд перед иностранцами.

– А я, – процедил иностранец Сестшенец, – почувствовал себя особенно обиженным вашим плутовством. Ваше счастье, милостивый сударь, что вас платье священника защищает. В противном случае я бы научил вас дисциплине на дуэли. И кости посчитал бы.

– Там, в Заторе, – с жаром вмешался Спитек из Мельштына, – ожидают пан Шафранец и пан из Орлова! Мы должны были везти их в Моравию и охранять в пути! Гейтман Прокоп обещал польскому посольству сопровождение и эскорт. Мы же дали рыцарское слово…

– Пан краковский подкоморий, – Бедржих сплел руки на груди, – и пан коронный подканцлерий уже в пути на Одры, и скорее всего будут там раньше, чем мы. Сопровождают их надежные люди, а охрана им не нужна. Сейчас, когда Ян из Краваж перешел на сторону Чаши и союзничает с Табором, дороги там безопасные. Так что хватит этой болтовни, господа. По коням и в путь!

– Может, у вас, чехов, – заскрежетал зубами Миколай Корнич Сестшенец, – такая мода, чтобы опоясанных рыцарей обманом кормить, окольными путями водить, а речь их болтовней называть. В Польше такое безнаказанно не проходит. Ваше счастье, что вас защищает…

– Что меня защищает? – крикнул Бедржих уже в седле. – Платье священника? А где ты на мне платье видишь? И вообще, в жопу платье! Я тебе прямо в глаза говорю: у меня были подозрения, не верил я никому из вас, не доверял, должен был всех вас проверить, понимаешь, Корнич? И что? Задета твоя польская честь? Хочешь биться? Хочешь сатисфакции? Ну же! Кто из вас…

Он не закончил. Самсон Медок подъехал к нему на копьеносном жеребце, зацепил за воротник и штаны, выволок из седла, под его крики поднял высоко и с размаха бросил в поросшее ряской болото. Плюхнуло, засмердело, лягушки на мгновение затихли.

Самсон среди полной тишины подождал, пока проповедник вынырнет, зеленый от водорослей и плюющийся тиной.

– Я, – сказал он, – почувствовал задетой свою честь. Этого мне будет достаточно как сатисфакции.

Глава десятая,

в которой мы снова проведаем Вроцлав накануне Пасхи. Поскольку там происходят вещи, о которых поистине жаль было бы не рассказать.

Утром прошел дождь, солнце, когда взошло, зажгло меднозолотые огни на вроцлавских церквях. Словно золотое руно блестела крыша над главным нефом Святой Елизаветы, пылали режущим глаза сиянием башни-близнецы Марии Магдалены, блестели купола Миколая, Войцеха, Дороты, Якуба, Святого Духа, Марии на Пясеку – всех тридцати пяти вроцлавских храмах. Небесный свет отражался в мокрых крышах города, города, который казался тоже вечным.

Певуче зазвонил малый колокол в храме Тела Господня. Вроцлав уже проснулся, под Свидницкими воротами начиналось движение. Было двадцать первое марта Anno Domini 1429.

Гжегож Гейнче, inquisitor a sede apostolica на вроцлавском епископстве, выпрямился в седле, потянулся, аж затрещали суставы.

«Хорошо быть снова дома», – подумал он.

Колокол Святого Винцентия начал бить на Angelus. Иоанниты склонили головы и перекрестились. Епископ Конрад кивнул прислуге, приказывая налить в чаши. Просторный капитульный зал олбиньского аббатства наполнился благовониями бургундского вина, приправленного корицей, имбирем и розмарином.

С церкви доносилось пение монахов.

Gratiam tuam, quaesumus, Domine,

mentibus nostris infunde:

ut qui, Angelo nuntiante,

Christi Fili tui incarnationem cognovimus…

– Итак, – поднял чашу епископ, – брандербургский курпринц и марк-граф Йоган решил поддержать Силезию в борьбе против еретической Чехии. И шлет нам в помощь четыреста тяжеловооруженных иоаннитов из Марки. Кто бы мог подумать… Ведь отец Йогана, курфюрст[158] Фридрих Гогенцоллерн, чаще как-то о Польше, чем о Силезии заботиться изволит… Ну, да ладно. Это благородный жест со стороны марк-графа Йогана, достойный того, чтобы за него выпить! И за здоровье ваших милостей!

Бальтазар фон Шлибен, Herrenmeister[159] Марки, сказал ответный тост. Его костлявая, покрытая коричневыми пятнами рука дрожала под тяжестью кубка.

– Госпитальерам Святого Иоанна Иерусалимского, – заговорил он в нос, – нельзя оставаться бездеятельными перед лицом угрозы для веры и Церкви. Мы дали обет и обет выполним. Мы, рыцари брандербургского округа, гордимся верностью обету и принципам ордена.

– Так точно, – гордо подтвердил Миколай фон Тирбах, командор Свобницы.

– Да поможет нам Бог, – добавил, высовывая челюсть, Геннинг де Альцей, брат убитого под Нисой Дитмара.

– Итак, пьем, господа, пьем, – поторопил Конрад. – На погибель гуситам!

– На погибель, – проворчал Геннинг де Альцей.

Епископ знал, что второй его брат, Дитрих, погиб под Драгимом. В Битве с поляками.

– Ваши рыцари, магистр Бальтазар, – обратился епископ к Шлибену, – на время пребывания во Вроцлаве будут гостить в Олбине, у здешних братьев премонстрантов. А все издержки покрою я из своих личных средств. Куда вы отправляетесь из Вроцлава?

– В Легницу. К князю Людвигу.

– Ну как же, – Конрад слегка сощурил глаза. – Ведь Людвиг Бжеский – шурин марк-графа. Хм, хочу искренне надеяться, что теперь, имея под командованием прославленных оружием иоаннитов из Марки, князь Людвиг проявит больше военных дарований, нежели до сих пор. Ибо до сих пор в боях с гуситами он как-то себя не проявлял. Единственно прославился маневренной войной. Ибо чем же еще, если не маневром, является быстрое отступление? Но хватит, хватит о неприятных делах. Ваше здоровье!

– Расскажу вам новость. – Епископ вытер губы, обвел всех взглядом. – Эта новость только что из Франции прибыла, вместе с этим прекрасным бургундским, которое мы пьем. Так вот, в Шиноне, при дворе короля Карла VII появилась крестьянка из Шампани, обычная девушка по имени Жанна, мистичка, а может, и ворожея, ибо короля полностью окрутила и зачаровала. Говорила, что голоса святых с неба назвали ее избавительницей Франции, бичом Божьим на английских захватчиков. И знаете что? Подняла за собой и неповоротливого короля, и все рыцарство, и даже простой люд. Прозвали ее La Pucelle, девой, под ее знаменами все валят на Орлеан, а у осаждающих город англичан уже портки трясутся от страха.

– Не к лицу, – нахмурил брови Бальтазар фон Шлибен, – такое дело девке. Это какая-то новая мода, французская мода. В вашем дворце, епископ, на Тумском острове, во дворе одну такую мы тоже видели, в мужском одеянии, верхом и с копьем. А негоже девушке надевать мужскую одежду. Богопротивный это обычай. Кощунственный.

– А я вам говорю, – выпрямился епископ, – что цель оправдывает средства. И вы недооцениваете значение символов. Горло порвешь, крича о чести, об отчизне, о вере и Церкви, даже не шелохнутся, для них это пустой звук. А дай им символ, всё равно какой, пойдут за ним в огонь и в воду. Такой символ значит больше, чем военный отряд. Поэтому, кто знает, может, мне поискать такую Жанну и у нас, в Силезии. Назову ее Девственницей, научу про голоса с неба, прикажу вздор нести и на гуситов наускивать, одену в латы, дам флаг в руки… А вдруг подействует?

– Право, нельзя так, – сурово повторил великий магистр. – Мужская одежда на девке – это грех, разврат, чувственная провокация и кощунство. Жечь бы девок, которые мужскую одежду носят, которым кажется, что могут быть ровней мужчине. Жечь таких!

– Естественно, – фыркнул Конрад. – Естественно, что жечь! Но тогда, когда уже сделают свое и перестанут быть нужными.

«От епископа двадцать два гроша, – в очередной раз подсчитывал Крейцарек, скребя пальцем по крышке стола в темном углу постоялого двора «Под мудрым карпом». – От женщины, пахнущей розмарином – тридцать. От Инквизиции – двенадцать, мало, зараза, святоши скупы… От Фуггеров – двадцать. Минус издержки, остается каких-то пятьдесят. А жене тоже надо дать на жизнь, четверо детей, мать твою, пятый на подходе. Господи, когда эта женщина начнет наконец-то ходить со своим животом к чародейкам? Отложить удастся максимум сорок. Мало. Всё еще слишком мало, чтобы совместно со свояком купить у рыцаря Вернера Паневица мельницу над Видавой. Рыцарь Паневиц, чтоб его за вымогательство черти в аду жарили, желает за мельницу восемьдесят пять гривен…

Надо больше работать. И активнее. А становится опасно. Во Вроцлав вернулся инквизитор Гейнче, будет наверстывать упущенное, за Святым Войцехом уже готовят костры. Агентов в городе невпроворот. Кучера фон Гунт вынюхивает и выслеживает. Епископ стал подозрительно любезен… Словно что-то подозревает…

И Грелленорт. Грелленорт два раза посмотрел на меня странно».

За спиной что-то зашуршало. Крейцарек вздрогнул и вскочил, хватаясь за нож и одновременно складывая пальцы в магическую комбинацию.

«Это только крыса. Только крыса».

Конрад из Олесницы в тот вечер не был один в своих палатах, Стенолаз знал об этом, догадывался, кого застанет. Сплетня о новой епископской любовнице быстро разлетелась по Вроцлаву, так же быстро перестала быть сплетней, а стала самой официальной информацией. Семнадцатилетняя Клаудина Гаунольдовна не была первой мещанской дочерью, на которую епископ положил глаз, и которая стала в результате этого carnaliter copulata. Клаудина была, однако, первой, с которой патрициат повел себя так, как ему пристало. То есть, как нувориш. К епископской резиденции прибыла официальная делегация вроцлавских патрициев. Чтобы официально требовать за невинность Клаудины финансового возмещения. Епископ заплатил, не моргнув глазом. Все были довольны.

Официально оплаченная Клаудина, дочь вельможных Гаунольдов, сидела на турецком табурете возле епископа, занимаясь тем, чем обычно, то есть, объедаясь засахаренными фруктами и раскрывая свои прелести. Блестяще-золотые волосы она распустила, как замужняя женщина и то и дело выпячивала привлекательный бюст, вполне хорошо видный в глубоком декольте. Каждый раз, когда вкладывала в карминовые губы засахаренный фрукт она замирала на время достаточно долгое, чтобы иметь возможность полюбоваться подаренными епископом перстнями.

– Милости прошу, Биркарт.

– Да бережет Бог вашу милость.

Клаудина Гаунольдовна подарила ему томный сапфировый взгляд и вид дорогой туфельки из-под края платья. Стенолаз знал, что при ней можно было спокойно говорить обо всём. Необычайную красоту и незаурядные достоинства тела природа уравновесила недостатками. Главным образом – в мозгах.

Епископ глотнул из кубка. Несмотря на поздний час на вид он был совершено трезв. В последнее время это случалось всё чаще. Стенолаз заметил себе в памяти, чтобы при случае прижать и вынудить дать показания епископского лекаря. Потому что это могло быть симптомом болезни. Или ее результатом.

– Что там у тебя, Биркарт? Не произошло ли с обой случайно в последнее время… какое-то происшествие?

– Происшествие? Нет.

Клаудина ущипнула епископа за ляжку. Конрад протянул руку и пощекотал ей шею, как кошке.

– По одному делу, – Конрад поднял глаза, – я не успел тебя расспросить. Твоих людей, знаешь, кого я имею ввиду, гуситы перебили под Велиславом. Сколько надо времени, чтобы завербовать новых? Когда можно на это надеяться?

– Чем неожиданнее радость, тем она больше, – съязвил Стенолаз. – Надейся смело, пока живо тело.

Клаудина гортанно засмеялась, но епископ был не в настроении.

– Брось свои шутки! – гаркнул он. – Видали весельчака! Твои Всадники срочно нужны мне. Желаю иметь их под рукой. Так что отвечай, когда спрашиваю!

– Pax,[160] папочка, – сощурил глаза Стенолаз. – Не злись, потому что это вредно. Вино, женщины, пение, а ко всему еще злость. Еще тебя удар хватит. Что касается ответа, то хотел бы, всётаки, inter nos.[161]

Епископ жестом приказал Клаудине подняться, а хлопком по круглому задку дал знать, чтобы удалилась. Девушка фыркнула, надула карминовые губы, смерила обоих злым взглядом, забрала из вазы горсть сладостей и пошла, обольстительно виляя бедрами.

– Всадников, – сказал Стенолаз, когда они остались без свидетелей, – я имею под рукой уже сейчас. Несколько человек в Сенсенберге, из старой гвардии. Здесь, во Вроцлаве, я уже успел завербовать с десяток новых.

– Подтверждаются слухи, – епископ смотрел на него из-под опущенных ресниц, – что ты привлекаешь их черной магией, что летят к тебе, как мотыльки на пламя. Жаловался Гайн фон Чирне, командир наемников, что с его хоругви[162] дезертируют прохвосты, один другого хуже. Но чтоб иоанниты? Потому что магистр фон Шлибен тоже жаловался.

– Я знаю, что тебе спешно, папочка. Поэтому и не перебираю, беру, что попало, ганджйа и гашш’иш сделают свое. Кто-нибудь еще на меня жаловался?

– Ульрик Пак, хозяин Клемпины, – в голосе Конрада зазвучала насмешка. – Но в другой области. Не узнаю тебя, сынок. Ты и барышня?

– Оставь это, епископ. А Пака утихомирь.

– Я уже это сделал. Не пришлось специально стараться. Возвращаясь ad rem:[163] итак, у тебя есть готовые люди. Они в состоянии будут обеспечить мне безопасность? Охрану? Если бы вопреки твоему мнению Рейнмар из Белявы всё-таки планировал на меня покушение?

– Рейнмар из Белявы не планирует покушение. Поэтому, если мои люди тебе нужны только…

– Не только, – прервал епископ.

какое-то время они молчали. Из дамских палат слышался лай итальянского пёсика и мелодичный голос Гаунольдовны, осыпающей служанок бранью.

– Времена настали ненадежные и плохие, – прервал тишину Конрад из Олесницы. – А самое худшее еще впереди. Хватило нескольких еретических набегов, чтоб потрясти Силезию. Люди стали неустойчивыми, в худое время быстро забывают о десяти заповедях, о ценностях, о чести, об обязательствах, о клятвах. Слабые люди забывают о союзах, а самые слабые начинают искать спасения в договоре с врагом. Перестают помнить, что такое закон, что такое общественный строй, что такое amor patriae.[164] Падают духом. Забывают о Боге. О том, что они Богу должны. Ба, Бог с Богом, они осмеливаются забывать о том, что должны мне.

– Таких людей, сынок, – продолжил он после минуты молчания, – надо будет завернуть с неправильной дороги. Преподать им урок патриотизма. А если этого будет мало, надо будет…

– Убрать их из этой юдоли слёз, – закончил Стенолаз, – взвалив вину на демонов или гуситских террористов. Будет сделано, епископ. Лишь укажи и дай приказ.

– Такой ты мне нравишься, Биркарт, – вздохнул епископ. – Именно такой.

– Знаю.

Молчали оба.

– Полезная вещь, – во второй раз вздохнул епископ, – терроризм. Сколько вопросов решает. Как мы бы без него обходились? Кого бы мы во всём обвиняли, на кого всё сваливали? Vero, если бы терроризма не существовало, его надо было бы выдумать.

– Ну, пожалуйста, – улыбнулся Стенолаз. – Мы думаем одинаково, даже слова используем идентичные. А ты всё еще от меня отказываешься, папулька.

Когда они вот так сидели за одним столом, лакомясь щукой в золотом от шафрана желе, никто, абсолютно никто не принял бы их за родных братьев. Но вопреки видимости они были родными братьями. Старший, Конрад, епископ Вроцлава, имел внешность настоящего Пяста, могучего, румяного и бодрого сибарита. Длинная борода и чуть впалые щеки Конрада Кантнера, князя Олесницы, делали его похожим скорее на отшельника.

– Одни заботы, – повторил Конрад Кантнер, тянясь к миске за очередным куском щуки, – у меня от этих детей, которых я наплодил. Ничего, одни заботы.

– Я знаю. – Епископ кашлянул, протяжно харкнул, выплюнул кость. – Знаю, брат, каково оно. Мне знакома эта боль.

– Моей Агнешке, – Кантнер сделал вид, что не понял, – пошел пятнадцатый. Задумал я, как ты знаешь, выдать ее за Каспара Шлика, полагаю, юнец далеко пойдет, канцлерская голова. Хорошая партия. Люксембуржец пообещал мне этот matrimonium, всё уже было договорено. А сейчас, слышу, он сватает Шлику дочку графа Бертольда из Геннеберга. Лгун гадостный. Этот человек в своей жизни не сказал и слова правды!

– Факт, – епископ облизал пальцы. – Поэтому я не брал бы близко к сердцу. По моему мнению наш милостивый король изволит для временной пользы обманывать и за нос водить именно Бертольда. Ничего. Мы еще крепко, вот увидишь, выпьем на свадьбе Агнешки и Шлика.[165]

– Дай Бог! – Кантнер отпил из чаши, отхаркнул. – Но это еще не всё. Пришло мне в голову, понимаешь, свести моего Конрадика с Барбарой, дочерью бранденбургского марк-графа Яна. Поехал я с парнем под Новый год в Шпандау, пускай, думаю, молодые познакомятся. А Конрадик, представляешь, посмотрел и говорит, что нет. Что не хочет ее, потому что толстая. Я ему говорю, пацан, девочке всего лишь шесть годочков, с возрастом похудеет, ясное дело. Это primo, а secundo – любимого тела никогда не много. Когда проведут вас к брачному ложу, будешь иметь полную постель удовольствия, от края до края. А он, ежели ложе заполнять, то предпочитает двумя или тремя тонкими. Ты представляешь, что за наглый сопляк? В кого пошел?

– В нас, – захохотал епископ. – Пястовская кровь, брат, пястовская кость. Но должен сказать тебе откровенно, что ты не самую лучшую партию Конрадку наметил. Нам с Гогенцоллернами не по пути. Они мечтают о союзе с Польшей, плетут заговоры с Ягеллой, плетут заговоры с гуситами…

– Ты преувеличиваешь, – скривился Кантнер. – Ты злишься на старого Фрица Гогенцоллерна, потому что он посватал сына с Ядвижкою Ягеллонкою. Но дело в том, что Гогенцоллерны поднимаются. А с теми, которые поднимаются, надо держаться вместе, создавать родственные отношения. И еще что-то тебе скажу.

– Скажи.

– Ягеллоны тоже поднимаются. Королевичу Владиславу пять годочков. Анусе, моей самой младшей, тоже пять.

– Шутки шутить вздумал, – нахмурил брови епископ, – или спятил. С чем ты вздумал пястовскую кровь мешать?

– Я вздумал пястовскую кровь на польский трон вернуть, – выпрямился Кантнер. – На Вавель! А тебя ненависть ослепляет. Ты изменений не замечаешь. Gott im Himmel![166] Разве ты не видишь, что мир изменился? Речь идет о будущем Силезии. Гуситы стали силой, сами мы им не противостоим! Нужна помощь. Настоящая. Сильная. А мы что делаем? Стшелинский союз, Бишофвердский договор, съезд в Свиднице, твою мать, зря время тратим. Шесть Городов, саксонский курфюрст, Мейсен – какие из них союзники? Из них каждый себе на уме, потому что у всех одинаково портки трясутся перед гуситами. Если чехи двинут на нас, лужичане и саксонцы в замках попрячутся, и носа не покажут. Нам на помощь не придут. А мы – им, если бы чехи по нам ударили…

– К чему ты клонишь, брат? Вижу ведь, что клонишь.

– Прими… – Кантнер запнулся. – Прими посла. Поступай, как знаешь, ты в Силезии наместник. Но прими. Выслушай.

– Бранденбург? – криво ухмыльнулся еписком. – Или поляки?

– Посланник Збышка Олесницкого, епископа краковского. Встретились по дороге. Поговорили… О том, о сём…

– Ну да. Кто такой?

– Анджей из Бнина.

– Не знаю, – сказал епископ. – Но пока дело до аудиенции дойдет, ручаюсь, буду знать о нем всё.

Анджею из Бнина не было еще тридцати лет, он был видным мужчиной, черноволосым и смуглым. Магистр Краковской Академии, королевский секретарь, победзиский пресвитер, ленчинский и познаньский каноник – он делал в Польше стремительную карьеру в духовной иерархии. Амбициозный, даже чуть сверх меры, он метил в епископы, не ниже.[167] По слухам, пользовался большим доверием Олесницкого. А это удавалось не каждому.

– Збигнев Олесницкий, епископ краковский, – продолжал он спокойно, – это самый усердный candor fidei catholicae, наиболее ожесточенный perseguens вероотступничества и еретичества. Negotium fidei, борьба за веру – это для для краковского епископа самое важное дело. Епископ считает, что борьба с ересью так же важна, если не более важна, как и битва с язычниками за святой Sepulchrum. Епископ понимает, что такое Crux cismarina, крестовый поход по эту сторону моря. В частности потому, что это наша общая сторона моря. Епископ просил вам сказать вот что: мы с вами по одну и ту же сторону моря. Краков или Вроцлав, мы на одной стороне, на одном берегу. А перед нами поднимается волна ереси, готовая залить и затопить этот берег.

– Для меня не новость, – кивнул головой Конрад, епископ Вроцлава, – что Збышко Олесницкий видит и понимает угрозу ереси.

Это не ново и совсем не удивительно. Збышко в кардиналы готовится, а как же будущему кардиналу закрывать глаза на ересь? Как же ему еретикам спуску давать? Как же не понимать, что то, что творится в Чехии, для нас в тысячу раз важнее, чем Заморье,[168] Иерусалим, Гроб Господень и другие выдумки? Это верно, что гуситская зараза не за морем, а здесь, у нас. Верно и то, что спасти нас может только Crux cismarina. Поэтому я спрашиваю: где польские хоругви, идущие на Чехию крестовым походом? Почему до сих пор их не видно? Неужели так трудно краковскому епископу намылить дерзкие шеи шафранцам и другим гуситским приспешникам? Так уж трудно, наконец, намылить шею дряхлеющему Ягелле?

– Это ваши слова, достойный епископ? – чуть поднял брови Анджей из Бнина. – Потому что мне кажется, будто я слышу вашего короля Сигизмунда Люксембургского. Он в ту же дудку дует. Почему поляки не двинут на Чехию, где польская вера, где польские хоругви, ля-ля-ля. Где польские хоругви, спрашиваете? Стерегут границы Великопольши, Куяв, Добжинской земли. От крестоносцев, которые только и ждут, что польское войско пойдет на Чехию, чтобы накинуться на Польшу с огнем и мечом. С благословения вашего Люксембуржца. Збышко Олесницкий, епископ краковский – добрый католик и враг ереси. Но прежде всего он поляк.

– Мои предки, – надул щеки Конрад, – Пяст Колесник и Репиха. Прадед – Храбрый. Деды – Кривоустый, Плутоногий, Бородатый. Но отцы мои, когда пришло время подумать о будущем, знали, что выбрать. Они выбрали Священную Римскую Империю Немецкого Народа. Выбрали Европу. Выбрали развитие и прогресс. Збышко Олесницкий считает себя поляком, а прислуживает Ягелле. Неофиту, скрытому язычнику, отец которого приносил литовским дьяволам человеческие жертвы. Как поляк Збышко должен понимать, что будущее Польши – не Литва, не Русь, не дикий восток, но Европа. Священная Римская Империя Немецкого Народа. Передайте Збышку мои слова, пан Бниньский.

– Передам. Но сомневаюсь, чтобы он слушал. Епископ краковский несколько иначе понимает польскость. Немного иначе он видит немцев и их империю. Он позволяет себе, извините за смелые слова, сильно сомневаться в искренности немецких намерений. И имеет для этого основания.

– Так чего же, – епископ поднялся в кресле, – Збышко от меня хочет? А? Какого черта он прислал тебя, пан Лодзя. Ищет помощи? Нуждается в союзнике? Против Витольда, мечтающего о короне? А может, против Свидригайлы, который всё выше поднимает голову?

– А разве, – улыбнулся Анджей из Бнина, – союз является уж настолько плохой вещью, чтобы говорить о нем с таким ехидством? Особенно здесь, в Силезии? Разве не пригодился бы вам союз год тому, в 1428, когда чехи превращали Силезию в пепел? Разве не пригодилась бы вам вооруженная помощь? Не считаете ли вы, что она может пригодиться, когда нахлынет на вас следующий гуситский рейд? А ведь нахлынет, не сегодня, так завтра. Чехи придут. Дожгут то, чего еще не сожгли, разграбят то, чего еще не разграбили. Кто станет против них? Один силезский князь убит, остальные перепуганы. Рыцарство деморализовано. Союзники разбежались, на наемников не хватает денег. Люксембуржец на выручку не придет. Подумайте, епископ Конрад, наместник Силезии: не пригодилась ли бы в трудную минуту помощь? Помощь, то есть… Интервенция?

Вроцлавский епископ долго молчал.

– Я понял, – наконец сказал он протяжно. – Дошло до меня, о чем вы речь ведете. Разгадана головоломка. Интервенция. Польское войско в Силезии. Крестовый поход на Чехию – нет. Ну, а на Силезию – пожалуйста. Не дождетесь. Передайте это Збышку, пан Бниньский. Не дождетесь.

Анджей из Бнина молчал, не опуская взгляда. Конрад также не опускал взгляд.

– Польские фантазии, – сказал он наконец. – Польские фантазии о Силезии. Прогуситы, антигуситы, католики, православные, все вам Силезия снова польской грезится. Всё бы Силезию к Польской Короне присоединяли. Не поймете, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Вы сами лишились Силезии, не будет уже Силезия польской никогда. И вы это знаете. Но всё грезите, фантазируете. Только и ждете, чтоб у меня Силезию силой отнять!

– И что мы, по-вашему, ждем? – Анджей из Бнина улыбнулся достаточно надменно. – То, что осталось после 1428? Ваши руины? Двадцать пять выжженных городов, сотни поселений в пепелищах, выжженные поля, на которых еще десятилетиями ничего не родится? Силой, говорите, собираемся у вас Силезию отнять? А на кой нам сила? Силезские князья наперегонки под польскую протекцию лезут. Болько Волошек с Опольщиной первый, за ним Цешин, Глогув, Освенцим. А после следующего гуситского рейда присоединятся и остальные. Может, и все?

– Ох, вы и самоуверенны, – скрежетал зубами Конрад. – Польские спесивцы. Воистину это ваша польская особенность: чванство и полнейшее отсутствие умения предвидеть.

– Умение предвидеть, – Анджей из Бнина выпрямился, его лицо сделалось жестким, – оценивает история, а подтверждает время. А время, при всём уважении, сделало достаточно печальные выводы в этом отношении, благородный вроцлавский епископ. Где же раздел Польши, замышленный в Пожоне[169] с венграми и крестоносцами? Где Северская земля, Серадз и Половина Великопольши, которые после раздела должны были вам отойти? И вы говорите о самоуверенности?

Конрад молчал, демонстративно глядя в сторону.

– Так что давайте, – на тон смягчил голос Анджей из Бнина, – вернемся к предвидениям. Я вам скажу, многоуважаемый вроцлавский епископ, что предвидит Збигнев Олесницкий, краковский episcopus. А будет следующее развитие событий. После следующего гуситского рейда половина силезских князей перейдет в гусизм, а вторая половина спрячется под крыло Владислава Ягеллы, польского короля. Папа, чтобы добиться расположения Ягеллы, отзовет вас из епископства. А поскольку Вроцлав церковно подпадает под гнезненскую метрополию, вашего преемника назначит Збышко Олесницкий, а утвердит польский король. А Люксембуржец, которому вы так верно служите? Думаете, что хоть пальцем за вас пошевелит? Так вот нет. Пришлет вам орден Дракона. Как у него приято.

Епископ долго молчал. Потом отвернулся.

– Наболтали вы, – сказал он, глядя поляку в глаза. – Наплели тут всякого. А в итоге и так по моему вышло. То ли про-, то ли антигуситы – вы все одинаково мои враги, вся ваша нация. А Збышко Олесницкий – мой самый главный враг.

– Краковский епископ, – медленно сказал Бниньский, – не является вашим врагом. И легко может это доказать.

– Как?

– Оказав вам услугу.

– Взамен за согласие на польскую интервенцию?

– Во славу Божью.

– Ну-ну. И чем же это Збышко хочет мне услужить?

– Информацией.

– Слушаю внимательно.

– Краковский епископ, – взвешивал слова Анджей из Бнина, – добрый католик и непримиримый враг ереси, имеет своих людей среди поляков, которые служат гуситам. Он имеет их и среди купцов, которые ведут торговлю с Чехией. Благодаря этому он получил много информации. В том числе – одну важную для вас. Для Силезии. Касающуюся гуситской шпионской сети, действующей в Силезии.

– С гуситскими шпионами, – надул щеки Конрад, – мы сами справляемся.

– Ой ли? – улыбнулся поляк. – Но ведь есть один, с которым вы справиться не можете.

День ничем не отличался от других будничных дней. Из-за Млиновки доносились ругательства плотогонов, с прицерковной улочки грохот перекатываемых бочек и стук молотков, из переулка крики торговцев, из мясных лавок блеянье овец повизгивание свиней. В городском гаме терялся монотонный голос магистра и голоса учеников, повторяющих урок. Хотя эти голоса были едва слышимы, Вендель Домараск знал какой урок повторяют ученики. Ведь в колегиатской школе Святого Креста в Ополе он занимал должность ректора. Сам составлял школьную программу.

Si vitam ispicias hominum, si denique mores,

Cum culpant alios, nemo sine crimine vivit.[170]

О том, что должно произойти, его предостерег инстинкт. Вендель Домараск подскочил из-за стола, схватил донесения агентов и швырнул их в огонь. За секунду до того, как слетела с петель выломанная дверь, магистр достал из буфета голубой флакончик. Ему удалось выпить содержимое прежде, чем ворвавшиеся в помещение солдаты выкрутили ему руки, схватили за волосы и нагнули голову.

– Отпустите его.

Хотя он никогда его раньше не видел, Домараск сразу понял, кто перед ним стоит. Он догадался по черному одеянию, черным, до плеч волосам. По странной, как бы птичьей физиономии. И по дьявольскому взгляду.

– С ядом, – стенолаз поднял голубой флакончик, повертел в пальцах, – как с женщиной. Дважды, как с женщиной. Primo: нельзя доверять, она предаст и подведет, когда больше всего в ней нуждаешься. Secundo: надо часто менять. На новую и свежую, ибо состарившаяся теряет всякую ценность.

– Ты не убежишь от меня в смерть, – добавил он с неприятной улыбкой. – Твоя выветренная отрава не убьет тебя. Самое большое получишь понос. И боль в животе. Уже вижу, как тебя начинает крутить. Посадите его, а то упадет.

Солдаты обыскивали помещение, и делали это с заметной сноровкой. Стенолаз закрыл окно, отрезая комнату от гама улицы. Голоса учеников, повторяющих урок, стали от этого лучше слышны. Можно было уже различить слова.

Nolo putes pravos hominess peccata lucrari;

Temporibus peccata latent, sed tempore parent.[171]

– Disticha catonis, – узнал Стенолаз. – Ничего не меняется. Веками вбиваете желторотым в головы одни и те же мудрые сентенции. Ты ведь тоже, бакалавр, некогда получал розгой в такт этим двустишиям. Но, оказывается, не достаточно сильно тебя били. Пошла в лес наука, выветрилась из головы мудрость Катона. Temporibus peccata latent, sed tempore parent. А ты что, собирался нескончаемо скрываться от нас со своим ремеслом? Господин шпион всех шпионов, знаменитая Тень, человек без лица. Ты надеялся вечно оставаться безнаказанным? Напрасна была твоя надежда, Домараск, напрасна. Оставь всякую надежду. Надежда – мать дураков.

Он наклониля, вблизи посмотрел в глаза шпиона. Хотя спазмы желудка почти лишили его сознания, Венделю Домараску удалось ответить взглядом. Спокойным, твердым и пренебрежительным.

– Spes, – ответил он спокойно, – una hominem nec morte relinquit.[172]

Стенолаз минуту молчал, после чего улыбнулся. Очень нехорошо.

– Катон, – сказал он, растягивая слова, – не был уж таким мудрецом. В частности, о надежде он был слишком высокого мнения. Очевидно из-за отсутствия опыта. Прихожу к выводу, что он никогда не попадал в подвалы вроцлавской ратуши и размещенной там камеры пыток.

Вендель Домараск, главный резидент гуситской разведки в Силезии, долго молчал, борясь со спазмами в животе и с головокружением.

– Сказано философом… – выговорил он наконец, глядя в черные глаза Стенолаза. – Сказано философом, что терпение – наивысшая из добродетелей. Достаточно сесть на берегу реки, сесть и ждать. Труп врага обязательно приплывет, рано или поздно. Можно будет на труп посмотреть. Как течение его переворачивает. Как его рыбки поклевывают. Знаешь, что я сделаю, Грелленорт, когда всё это закончится? Сяду себе на берегу реки. И буду ждать.

Стенолаз долго молчал. Его птичьи глаза не выражали совершенно ничего.

– Убрать его, – наконец приказал он.

Инквизитор Гжегож Гейнче сложил ладони и спрятал их под ладанкой. Ладанка, как и ряса, была свежевыстиранной, пахла щелочью. Запах успокаивал. Помогал успокоиться.

– Жажду, – голос инквизитора был спокоен, – поздравить вашу милость с захватом гуситского шпиона. Это успех. Очень полезное дело pro publico bono.[173]

Епископ Конрад плеснул водой в лицо, приложил палец к носу, высморкался в миску. Взял полотенце из рук прислужника.

– Говорят, – вытерся он и снова высморкался, на этот раз в полотенце, – что ты был в Риме?

– Если говорят, – Гжегож Гейнче вдыхал запах щелочи, – значит, был.

– Как себя чувствует святой отец Мартин V? Не видать ли на нем каких-либо признаков? Потому что, видишь ли, пророчат, что недолго ему жить осталось.

– Кто так пророчит?

– Вещуньи. А после Рима подался ты якобы в Швейцарию? И что там в Швейцарии?

– Красиво там. И сыры у них хорошие.

– И пехота. – Епископ жестом прогнал прислужника с миской, подозвал второго, с обшитой мехом епанчой. – Пехота у них тоже хорошая. Может, предоставят с тысячу пик, когда мы опять пойдем крестовым походом на Чехию? Ты с ними говорил об этом? С епископом Базеля?

– Говорил. Не предоставят. Сказали, что крестоносцам намнут бока. Как обычно. Жалко солдат.

– Сучьи дети… – Епископ завернулся в епанчу, сел. – Вонючие сыровары. Выпьешь вина, Гжесь? Пей, не бойся. Не отравлено.

– Я не боюсь. – Гейнче посмотрел на епископа поверх чаши. – Я регулярно употребляю магический митридат.

– Магия – это грех, – захохотал епископ. – Кроме того, есть яды, на которые нет противоядия, никакие чары не помогут. Уверяю тебя, что есть такие. Когда-нибудь расскажу о них. Но сейчас ты рассказывай. Какие вести из Бамберга? Мои шпионы доносят, что в бамбергского епископа ты тоже был. Что там у него?

– Я так понимаю, что ваша милость не спрашивает о его здоровье?

– До задницы мне его здоровье. Спрашиваю, присоединится ли он к крестовому походу? Даст ли бойцов, пушки, ружья? Сколько?

– Его преподобие Фридрих фон Ауфсесс, – лицо инквизитора было серьезно, как воспаление легких, – избегал однозначных ответов. Иными словами, плутовал. Что ж, наверное, плутовство постоянно и неразрывно связано с епископской митрой. Из-за плутовства, однако, выглядывает правда, выглядывает, как говорят классики, словно жопа из крапивы. Правда такова, что своя рубашка ближе к телу. Во Франконии и в Баварии городская чернь волнуется, крестьянство наглеет. Из Франции вести идут о Деве, о Жанне д’Арк, святой Божьей воительнице. Ширятся слухи, что когда La Pucelle покончит с англичанами, то во главе народной армии возьмется за господ и прелатов. А гуситы? Гуситы от Бамберга далеко, никто их в Бамберге не боится, никто не верит, что они туда смогут дойти, а если б и дошли, то у города высокие и крепкие стены. Одним словом, Бамбергу от гуситов ни тепло, ни холодно, пусть о гуситах беспокоятся те, у кого для этого имеются причины. Это собственные слова его преподобия епископа Фридриха.

– Пес с ним, старым дурнем. А магдебургский архиепископ? Ты ведь и у него был.

– Был. Архиепископ метрополит Гюнтер фон Шварцбург слишком рассудителен, чтобы пренебрегать гуситами. Участия в крестовом походе не исключает, активно призывает к оборонным союзам. Последовательно формирует армию. Под его командованием на это время уже имеется более тысячи человек. Однако появились, скажу откровенно, определенные проблемы. Так вот, архиепископ очень разгневан. На тебя, епископ Конрад.

– О!.. – односложно прокомментировал Конрад.

– Он разгневан, – продолжал Гейнче, – по причине некоей особы, пользующейся твоим расположением. Речь о Биркарте Грелленорте. Архиепископ представил мне длинный перечень обвинений, не буду ими утомлять, потому что по большей части это тривиальные вещи: убийства, изнасилования, черная магия. Также грабежи: архиепископ Гюнтер обвиняет Грелленорта в совершении в сентябре 1425 года хищения пятисот гривен налога. Наибольшую злость метрополита вызывает, однако, личность какой-то нелюди, какого-то сверга по имени Скирфир, что ли, алхимика и чародея, которого архиепископ хотел пытать и сжечь, но которого Грелленорт нагло выкрал и спрятал. Чтобы его использовать.

Епископ Конрад захохотал. Гейнче смерил его холодным взглядом.

– Да, это очень смешно, – поддакнул он холодно. – И тривиально до тошноты. Но это бьет по союзу Саксонии и Силезии, союзу крайне необходимому перед лицом гуситской угрозы. Решающему силезскому «быть или не быть». Поэтому я хотел бы знать, что ваша милость намерена предпринять в этом деле.

Конрад посерьезнел, впился в инквизитора глазами.

– В каком деле? – процедил он. – Я не вижу никаких дел. Неужели ты видишь, Гжесь? Неужели ты хочешь мне заявить, что Биркарта Грелленорта, хотя это мой фаворит, а народная молва называет моим незаконнорожденным сыном, я должен прогнать на все четыре стороны, объявить изгнанником, тайно подвергнуть заключению либо порешить? Что я должен совершить это для пользы дела, поскольку Биркарт Грелленорт – это persona turpis,[174] которая вредит нашим союзам и отношениям с соседями. Я мог бы ответить тебе, Гжесь, что союзам и отношениям вредят глупые и мелочные церковные деятели, которые дуются, как дети, когда у них забирают игрушку. Мог бы, но не отвечу. Отвечу по-другому, отвечу кратко и конкретно: если кто-нибудь, епископ, кардинал, викарий или инвизитор, мне всё равно, попробует тронуть Биркарта Грелленорта, клянусь Богом в небе, он страшно об этом пожалеет.

– Бог в небе, – ответил, не моргнув глазом, Гейнче, – всё видит и всё слышит. Какой мерой вы меряете, такой вам отмерят. Горе тем, кто зло называет добром, а добро злом, которые заменяют темноту светом, а свет темнотою.

– Банально, Гжесь, банально. Ты цитируешь Библию, как сельский батюшка. Я уже сказал, отцепись от Грелленорта, отцепись от меня. Поищи бревно в собственном глазу. А может, желаешь другую цитату из Библии. Может, из Послания к Коринфянам? Не можете пить чашу Господю и чашу бесовскую; не можете быть участниками в трапезе Господней и в трапезе бесовской. Рейнмар из Белявы, тебе что-то говорит это имя? Еретик, которого в Франкенштейне ты личным вмешательством спас от допроса с пристрастием. И защищал, пока ему не удалось сбежать? Делал протекцию дружку. Это же твой друг, приятель, товарищ из универа. Рейневан Белява, проклятый еретик и преступник, чародей, некромант, persona turpis что ни на есть. Ты восседал с некромантом за столом демонов, инквизитор. А с кем поведешься, от того наберешься. Возможно, тебя заинтересует, что упомянутый Белява месяц тому появился во Вроцлаве.

– Рейнмар Беляу? – Гжегож Гейнче не смог скрыть удивления. – Рейнмар Беляу был во Вроцлаве? Что он здесь искал?

– Откуда мне знать? – Епископ наблюдал за ним из-под опущенных век. – Это дело инквизитора, а не моё, следить за евреями, еретиками и отступниками, знать, что они замышляют и с кем. И сдаётся мне, Гжесь, что ты знаешь, зачем он сюда прибыл. Что, а скорее кого он здесь разыскивал.

* * *

Из близлежащей церкви Петра и Павла доносилось отвратительное, раздражающее слух тарахтение. На протяжении трех дней перед Пасхой в колокола не били, верных созывали в храмы деревянными колотушками.

– Гейнче не знал, – повторил Крейцарик, услужливо горбясь. – Не знал о том, что Белява был во Вроцлаве. Не знал также о том, зачем был, с какой целью. Грелленорт был в резиденции, в укрытии, подслушивал, а когда инквизитор ушел, они с епископом поссорились. Епископ утверждал, что Гейнче притворялся, что он пройдоха и хитрец, научившийся в римской курии вести игры и плести интриги. Грелленорт же…

– Грелленорт, – задумчиво вставила говорящая альтом и пахнущая розмарином женщина. – Грелленорт был склонен считать, что Гейнче был действительно искренне удивлен.

– Был действительно искренне удивлен, – отчетливо повторил Стенолаз. – Я в этом совершенно уверен. Из укрытия я послал на него заклятие. У него был, ясное дело, какой-то защитный талисман, он был заблокирован, в его мысли заглянуть мне не удалось, но если б он притворялся и вводил в заблуждение, мои чары разоблачили бы его. Нет, Кундри, Гжегож Гейнче не ведал ничего о Рейневане, его удивила информация о нем, поразил факт, что Рейневан кого-то здесь искал. В это трудно поверить, но, похоже, что Гейнче ничего не знает об Апольдовне. Это означало бы, что всё-таки не Инквизиция ее похитила.

– Поспешный вывод, – Кундри заморгала всеми четырьмя веками. – Гейнче – не Инквизиция. Гейнче – это винтик в машине. Да и сам епископ старается изо всех сил этот винтик дискредитировать и устранить. Может, интриги наконец принесли успех? Может, Гейнче уже не имеет значения для машины, либо значение настолько малое, что его не информируют. Может, дела творятся там за его спиной?

– Может, может, может, – прикусил губу Стенолаз. – Хватит с меня гипотез. Хочу конкретики. Аркана, Кундри, аркана. Некромантия и гоэция. Я специально засылал людей в Шонау, чтобы они похитили личные вещи Апольдовны, предметы, которых она касалась. Тебе их уже доставили? И что?

– Сейчас продемонстрирую. – Нойфра тяжело поднялась с кресла. – Позволь.

Стенолаз, считал, что знает, чего ожидать. Кундри обычно использовала магию Longaevi. Разочаровавшись, видно, отсутствием результатов, нойфра обратилась к магии, используемой Nefandi. Стенолаз посмотрел и быстро проглотил собирающуюся в горле слюну.

На столе был выложен круг из длинной полосы кожи, содранной, похоже, с живого человека. На полосе, обозначая вершины треугольника, были размещены козлиные рога, мумифицированный нетопырь и кошачий череп. Нетопырь был утоплен в крови, кота же, перед тем, как убить, кормили человеческим мясом. Что делали с козлом, Стенолаз предпочитал не знать. В середине круга лежала прибитая к крышке стола железным ухналем[175] голова трупа, которая текла и уже немного воняла. Глаза, которые портятся быстрее всего, Кундри уже успела выковырять, а глазные ямы залепить воском. Край рта мертвой головы был обуглен, губы висели, как скрученные клочья, как гнилая кора. Перед головою трупа лежала пара кистей мертвеца, тоже пригвожденных к столешнице. Между ладоней лежало что-то, с чего содрали шкуру и изуродовали: большая крыса или маленькая собака.

– Доставленный мне шарфик, – Кундри показала кусочек серой овечьей шерсти, – я предусмотрительно порезала на части. Это все, что у меня осталось. Смотри.

Она положила клочок между ладоней мертвеца. Ладони дрогнули, затряслись, их пальцы вдруг начали скручиваться и извиваться, как черви, словно пытались схватить клочок. Кундри подняла руку и вытянула ее перед собой, ее собственные пальцы проняла неконтролированная дрожь, точно имитирующая движение рук, прибитых к столу.

– Iд! Iд! Nyahah, ynyah! NggngaahShoggog!

Ладони мертвеца вошли в настоящий раж, дергаясь на гвоздях и барабаня по столу. Обугленные губы мертвой головы задвигались. Но вместо ожидаемых слов из них вдруг вырвалось синее пламя, язык огня поджег и мгновенно превратил клочок серого шарфика в щепотку серого пепла. Всё на столе застыло, как натюрморт мясника.

– Что ты на это скажешь, сынок?

– Контрмагия.

– Притом очень сильная, – подтвердила Кундри. – кто-то мешает. кто-то не хочет, чтобы мы выследили эту Апольдовну, или как ее там. Магия не типична, носит след астральный, сидерический.[176] Не каждый способен применить сидерический элемент… Почему ты скрежещешь зубами, можно узнать? Ага… Понимаю. Я вспомнила. Тот товарищ Рейневана, великан с лицом придурка. Тот, который под Тросками вынудил тебя к бегству. Второе пятно на чести. Ты утверждал…

– Что это астрал, – холодно закончил Стенолаз. – Потому что это астрал. Пришелец из астральной плоскости. Контрмагия, которая нам мешает, может быть его делом. Под Тросками я видел его ауру. Никогда в жизни я не видел подобной.

– Нет двух одинаковых аур. Также не найдется двух пар глаз, которые идентично видят одну и ту же ауру. Это называется оптика. Ты не читал Вайтлона?

– Дело, – пожал плечами Стенолаз, – не в цвете, величине или интенсивности ауры, которые действительно являются изменяемыми и зависят от глаз наблюдателя. Дело в том, что всё, абсолютно всё на свете имеет три ауры. Живое либо мертвое, естественное либо сверхъестественное, происходящее с этого света либо с потустороннего, – всё, абсолютно всё имеет три ауры. Две, обычно желтая и красная, почти прилегают к объекту. Третья пульсирует многими цветами и отдалена от объекта, создает вокруг него сферу.

– Это школьные знания.

– Тип, которого я видел под Тросками, имел две ауры. Одна лучисто-золотая, прилегала к нему так, что он выглядел, как вылитая из золота статуя. Вторая… потому что были лишь две… не была аурой в строгом значении этого слова. Светло-голубое свечение… Находилось… За спиной. Позади. Как развевающийся плащ, как шлейф… Или…

– Или крылья? – прыснула нойфра. – А мандорлы[177] не было? Или ореола. Нимба над головой? Не сопровождалось ли явление вечным светом, lux perpetua? Потому что в таком случае это мог бы быть архангел, хоть бы Гавриил. Нет, Гавриил, помню, был худощав, скорее маленький и красивый, а у того из-под Троск была, как ты утверждаешь, рожа кретина и телосложение гиганта. Хм, может, тогда это был святой Лаврентий? Тот был похож на вола, как строением, так и смекалкой. Запекли его на железной решетке, на углях, super carbones vivos.[178] Помню, пекли, пекли, ан всё кровяным оставался. Истратили кучу carbones, пока он испекся.

– Кундри, – проворчал Стенолаз, – я знаю, что ты одинока и тебе не с кем поболтать. Но оставь себе анекдоты. Я не хочу анекдотов. Я хочу конкретики.

Кундри ощетинила спинные шипы.

– А совет, – зашипела она, – ты посчитаешь за что-то конкретное? Потому что совет у меня для тебя есть, само собой. С этим придурковатым великаном будь осторожен. Я сомневаюсь, чтобы он действительно был астральным существом, сидерической тварью, случаев визитов из сидерической плоскости не отмечалось уже десятилетиями. Но блуждают по этому свету еще другие, имеющие ауру, похожую на ту, которую ты описал, и умеющие пользоваться звездным элементом. Также извечные, как и мы, Longaevi. Также опасны, как и Nefandi. Ваша Книга называет их Сторожами, но у них нет названия. Их немного осталось. Но всё еще есть. И задираться с ними опасно.

Стенолаз не прокомментировал. Только прищурил глаза, не настолько быстро, чтобы нойфра не смогла заметить их блеска.

– Заскочи послезавтра, – вздохнула она. – Принеси aurum. Попробуем новые заклятия. Раздобудь свежую голову, потому что эта уже немного воняет.

– Я пришлю с aurum прислужника, – ответил он сухо. – Можешь взять его голову. Она меня больше не интересует.

Пасхальное богослужение закончилось. Прелаты и монахи шагали, одетые в белые одеяния, серединою нефа. Пение создвало эхо под сводом собора.

Christus resurgens ex mortuis,

iam non moritur:

mors illi ultra non dominabitur,

Quod enim mortuus est peccato,

Mortuus est semel:

Quod autem vivit, vivit Deo.

Alleluia! [179]

На Тумском острове собрался едва ли не весь Вроцлав. На площадях перед собором и обеими колегиатами толкучка была неимоверная, толпа напирала на алебардников, которые делали проход для идущих в процессии епископа, прелатов, монахов и клириков. Процессия шла от кафедрального собора к Святому Эгидию, оттуда к Святому Кресту, на очередное богослужение.

Surrexit Dominus de sepulcro

qui pro nobis pependit in lingo

Alleluia!

Женщина в капюшоне, пахнущая розмарином, схватила Крейцарика за рукав, потянула его под стену, за подпору около крестильной часовни.

– Чего ты хочешь? – проворчала она. – Что у тебя такое неотложно важное? А же говорила, чтобы ты не встречался со мной средь бела дня. А тем более такого дня.

Крейцарик осмотрелся, вытер со лба пот, облизал губы. Женщина внимательно за ним наблюдала. Шпик откашлялся, открыл рот, снова его закрыл. И вдруг побледнел.

– Ага, – мгновенно догадалась женщина. – Епископ всё-таки заплатил больше?

Шпик попятился, вздрогнул, наткнувшись спиной на твердую опору стены, трясущейся рукой попытался нарисовать в воздухе магический знак. Женщина подскочила, ударила его, коротко, без размаха. Коленом приперла к стене.

– Хороший еврей не предает, – прошипела она. – Ты плохой еврей, Крейцарик.

Блеснул нож, шпик поперхнулся и обеими руками схватился за гороло, между пальцами запульсировала кровь. Женщина набросила ему плащ на голову, повалила на землю, а сама бросилась в толпу.

– Лови! – крикнул своим агентам Кучера фон Гунт. – Ло-о-ови-и-и!

В толпе забурлило.

Advenisti desiderabilis,

quem expectabamus in tenebris…

Ввинчиваясь в толпу, как крот к грунт, один из агентов настиг женщину, схватил ее за плечо. Увидел желто-зеленые глаза. Не успел даже крикнуть, блеснул нож и рассек ему трахею и гортань. Второй агент стал женщине на пути, толпа заколыхалась и собралась вокруг. Агент охнул, его глаза застелила мгла; он не упал, остался, парализованный, как кукла, подвешенный в толчее между небом и землей. Люди начали кричать, пронзительно пищала девочка, непослушными ручонками размазывая пролившуюся на нею кровь по праздничному белому платьицу. Кучера фон Гунт протиснулся сквозь толпу, но застал уже только трупы. И слабый запах розмарина.

Alleluia, alleluia!

Пасхальная процессия приближалась к колегиате Святого Креста.

– Господин… – промямлил отец Фелициан, сгибаясь в поклонах. – Вы приказывали, чтобы донести… Я готов… Можно ли говорить?

– Можно.

– Говорю… Дело, видите ли, такое… В Карловицах был конский базар… Лошадьми там торговали…

– Связно, – прошипел Стенолаз. – Более связно, святоша. Медленнее, яснее и более связно.

– Ваша милость приказала, чтобы выследить девку… Которую скрывают. Чтобы тут же донести… Я подслушал у Святого Войцеха… Как инквизиторские агенты между собой разговаривали… Дзержка, вдова Збылюты из Шарады, торговка лошадьми из Скалки под Шьрёдой… Приехала на конский базар в Карловицы. И девка с ней была. Вроде дочка, но все знают, что у той Дзержки нет никакой дочери… Ну вот, среди купцов шум поднялся, потому что многие подумывали, как бы это с вдовушкой пожениться, ведь в приданом самый лучший табун в Силезии. А тут на тебе – девка внебрачная либо приёмная, готовая унаследовать…

– По делу.

– Как прикажете. Эта девка, та вроде дочка, говорил один из агентов, ниоткуда взялась, будто с неба упала, и ныне в Скалке живет. Да-к я себе подумал: а вдруг это та самая девка, которую Белява ищет и ваша милость тоже? Возраст будто сходится… Потому что я слышал, как говорили… Описали, как эта девка выглядит…

– Описали, говоришь. Тогда повтори описание. Обстоятельно и подробно.

Епископ Конрад слушал. С виду внимательно, но Стенолаз знал его слишком хорошо. Епископ был рассеян, возможно, потому, что трезв. Он делил внимание между Стенолазом, орущей в женских палатах Клаудиной Гаунопольдовной и доносящимися со двора покрикиваниями Кучеры фон Гунта.

– Ага, – сказал он наконец. – Ага. Значит, девушка, которая была свидетелем нападения на коллектора и которая это нападение пережила, по-прежнему жива. Хотя ты дважды брал ее в облогу, она ускользала. И сейчас, утверждаешь, скрывается в Скалке, в имении Дзержки де Вирсинг, вдовы Збылюты из Шарады.

– И следовало бы, я считаю, что-то в этом деле предпринять.

Конрад почесал затылок, поковырял в ухе.

– А что здесь предпринимать? – Он пренебрежительно надул щеки. – Жаль времени и усилий. Дзержка де Вирсинг ведет себя образцово, с гуситами больше не торгует, щедро дает на Церковь. Не вижу причин, чтобы ее… А девка? Девка – никто. Какой из нее свидетель? Даже если запомнила что-то из тех событий, даже если будет способна кого-либо узнать, кто ее послушает, кто поверит? Всем ведь известно, что панночкам разные чудные фантасмагории видятся, когда их менструальная истерия по мозгам бьет. Давай не будем забивать себе ею голову. Забудем о ней. Забудем о происшествии, которое случилось со сборщиком подати. Прошло уже почти четыре года. Я уже забыл. Все забыли.

– Не все, – покрутил головой Стенолаз. – Фуггеры, например, не забыли. Недавно дали мне это понять. Поверь мне, папочка, они захотят докопаться до истины и взять виновных за жопу. С этой целью используют всё, что удастся использовать. Всё. Эта девушка, может, и никто, но она представляет угрозу.

– Что ж… – Епископ сплел пальцы, наклонил голову. – Коли так… Ну, делай, что считаешь нужным.

– А ты что? – Птичьи глаза Стенолаза блеснули. – Умываешь руки, как Пилат? Напоминаю, что тут о твоей заднице речь идет, это ты похитил налог, тебе могут угрожать показания девушки. Если ты принимаешь решение, то не маши нехотя своим посохом, но дай мне приказ, конкретный и недвусмысленный.

– Биркарт, – Конрад выдержал взгляд. – Осторожно. Не переходи границу.

Оба долго молчали, испытывая глазами свою выдержку. Клаудина затихла, со двора также не доносились никакие звуки. Наконец епископ выпрямился, его лицо стало жестким, губы сжались.

– По моему приказу, – сказал он, – ты сделаешь то, что сделаешь. А то, что будет сделано, мы, епископ Вроцлава, volumus et contentamur, одобряем и признаем соответствующим нашей воле. И берем на себя за это полную ответственность. Достаточно?

– Теперь полностью.

Большие городские часы, висящие на башне вроцлавской ратуши со времен епископа Пшецлава из Погожели, под скрежет шестеренок и стон пружин вдруг объявили металлическими ударами девять часов дня. Сейчас, в конце марта, это означало, что до заката солнца и ignitegium осталось около трех часов.

Дуца фон Пак стояла у окна, совершенно нагая, повернувшись спиной к Стенолазу, опираясь на фрамугу, как кариатида. Он мог бы смотреть на нее так часами.

– Подойди сюда, – позвал он. – Пожалуйста.

Она послушалась.

– Ты говорила, – медленно сказал он, – что жаждешь делать то, что я. Вместе со мной. Ты по-прежнему этого хочешь? Не передумала? Готова к этому?

Она кивнула головой. Медленно.

– Если начнешь, обратной дороги не будет. Ты отдаешь себе в этом отчет?

Снова кивок. Стенолаз встал.

– Надень это.

Через минуту она стояла перед ним в черном стеганном акетоне, брюках и высоких сапогах. Он помог ей надеть и затянуть пластины нагрудника, наспинник, горжет, наплечники, аванбрасы, остальные пластины. Черную повязку на волосы. Черный плащ с капюшоном.

– Меч?

– Предпочитаю копье.

– Выпей это. До дна. Повторяй за мной: Adsumus, Domine, adsumus peccati quidem immanitate detenti…

– Приди к нам, останься с нами, пожелай войти в наши сердца…

– Аминь. Пойдем.

– Что это было… То, что я выпила?

– Наркотик.

– Не слишком вкусно.

– Привыкнешь. Пойдем. Ага, еще одно. Скажи мне…

Она подняла голову. И глаза. Цвета глубин горного озера. Прекрасные. Пленительные. И абсолютно нечеловеческие.

– Как тебя, – спросил он, колеблясь, – собственно зовут?

Дзержка де Вирсинг не знала, что ее разбудило. Это не был лай собак. Собаки, встревоженные, возможно, подкрадывающимся лесным зверем, лаяли в Скалке всю ночь, их лай только вначале мешал засыпать, потом к нему привыкали, он терял свой тревожный характер и становился обычным для уха. Так что, вероятнее всего, это было видение, страшный сонный кошмар, ставший причиной того, что Дзержка вдруг резко вскочила и села на кровать. Напряженная, полностью пришедшая в себя, готовая к действию.

Собаки не лаяли.

– Эленча! Проснись! И одевайся!

– Что случилось?

– Вставай! Быстро!

Звенящая в ушах неестественная тишина резко лопнула, распоротая несущимся со двора криком убиваемого. Этот крик почти сразу был поддержан другими, в мгновение ока вся усадьба Скалки разразилась криками и топотом. А в оконных пленках замерцал огонь.

– Эленча! Сюда!

Дзержка передвинула сундук, содрала со стены шкуру зубра, открыла спрятанную за ней дверцу. Из-за дверцы повеяло плесенью и холодом.

– Пани Дзержка!

– Быстро. Нет времени. Ход выведет тебя к ручью. Спрячься там, не выходи, пока… Пока всё не закончится. Живее, девочка!

– А ты? Я тебя не оставлю!

– К ходу! Ну же! Не смей меня не слушаться! Иди, детка, иди…

Дзержка закрыла дверцу, замаскировала ее шкурой и сундуком. Сорвала со стены в сенях рогатину и выскочила во двор.

Она не успела увидеть ничего, кроме мигания факелов, из которых сыпались искры. На самом пороге ее сбил мчащийся конь, со всей силы, дыхание отшибло, она рухнула на землю. Подкованные копыта били о грунт тут же возле нее, грозя раздавить. У нее не было сил пошевелиться. кто-то схватил ее, потянул. Она узнала. Собек Снорбейн.

– Госпожа… Спасайтесь…

Сказать больше Собеку Сорбейну не удалось. Он охнул, упал на колени, изо рта хлынула кровь. Дзержка увидела острие копья, выглядывающее из его груди. Мимо промчался всадник, невыразительный, как ночная птица, она услышала злобный девичий хохоток. И возглас.

– Adsumuuus! Adsumuuus!

Вокруг снова загрохотали копыта, стало тесно от всадников. Черных Всадников.

– Adsumuuus!

Прямо на нее, протягивая руки, бежала женщина в рубашке. На глазах Дзержки Черный Всадник размозжил ей голову ударом меча. Дзержка вскочила, но на нее снова наехали, повалили. Поднял ее аркан, руки в железных рукавицах. Она повисла между двух лошадей. Третий навалился на нее.

– Где девушка?

Дзержка сплюнула. что-то свистнуло, в глазах блеснуло. Она сжалась от боли.

– Где девушка?

Снова упал бич, хлестнул. Она завыла. Ее крик смешивался с другими, доносящимися со стороны конюшен и молотилен.

– Где девушка?

– Вы ее не достанете… Ее здесь нет… Она далеко.

Черный Всадник наклонился к ней из седла. Она увидела его глаза. Птичьи и злые.

– Твоих слуг, конюхов, девок и детвору, – сказал он, – я приказал запереть в конюшне. Я сожгу их там, зажарю вместе со всеми твоими лошадьми. Если не скажешь, где девушка, всех зажарю живьем.

– Ты ее не достанешь, – повторила она, выплевывала кровь, текущую из разрубленных мечом губ. – Никогда ее не найдешь и никогда не сможешь причинить ей вред.

Всадник отвернулся, отдал приказ. Тут же ночь взорвалась горячим дуновением, засветилась красным блеском большого огня. И жутким криком, голосом, который был не в состоянии заглушить рев пожара. Визгом горящих в пламени животных. И людей.

«Боже, прости мне, – мысленно повторяла Дзержка, вжимая голову в плечи под ударами бича. – Боже, прости грех. Но они убили бы Эленчу… А людей и коней сожгли бы и так…»

Огонь бил аж под небо. Стало светло, как днем. Но Дзержка не видела ничего. Была, словно слепая. Ее повалили на землю. Ремнем спутали ноги в щиколотках. Конь заржал, затопал, ремень натянулся, она почувствовала рывок, понеслась по земле.

– У тебя последний шанс, лошадница, – откуда-то сверху донесся голос Черного Всадника. – Скажи, где девушка, и я подарю тебе быструю смерть.

Дзержка стиснула зубы. «Сейчас снова буду с тобой, Збылют, – быстро подумала она. – Немножко потерплю, ничего, выдержу. И снова буду возле тебя».

кто-то крикнул, кто-то свистнул, конь пошел галопом. Мир в глазах Дзержки превратился в длинную огненную линию. Гравий сдирал кожу, как наждак.

После третьего поворота она потеряла сознание.

– Будет жить, – сухо постановил вызванный из Шьрёды монах, инфирмарий[180] из монастыря Меньших Братьев. – Выживет, если Бог даст… Новая кожа со временем раны покроет. Срастутся и заживут, дай Бог, кости и суставы…

– Ходить сможет? – спросил, покусывая ус, рыцарь Тристрам Рахенау, хозяин Букови. Его сын, Парсифаль, выглядывал ему из-за спины:

– Верхом ездить сможет! Она ведь торговка лошадьми, с коней живет. Сможет в седле?

Францисканец покрутил головой, посмотрел на Эленчу.

– Я не знаю… – запнулся он. – Возможно. Может, когда-нибудь, по Божьей милости… Страшно она покалечена… Это счастье, благородный господин, что вы с дружиной вовремя прискакали на помощь, распугали этих. Иначе…

– Соседская помощь, обычное дело, – буркнул в ответ Тристрам Рахенау. – Также, само собой, пускай здесь, у меня в станице лежит и лечится. Пока не выздоровеет, не станет на ноги, а ее люди Скалку не отстроят. Хм, это просто чудо, что они с той конюшни выломались, иначе бы все там сгорели, ни одной живой души не осталось бы. И большинство коней с пожара сумели убежать… Честное слово, это чудо, настоящее чудо.

– Так Бог хотел, – францисканец перекрестился. – И я здесь останусь, господин рыцарь, если позволите. Теперь необходимо за больной неустанно ухаживать, повязки менять… Панночка мне поможет. Панночка?

Эленча подняла голову, вытерла запястьем опухшие от слез глаза.

– Помогу.

Дзержка де Вирсинг зашевелилась на ложе, глухо застонала под бинтами.

Было тридцатое марта Anno Domini 1429.

Глава одиннадцатая,

в которой мы возвращаемся в Моравию, в город и замок Одры, где польское посольство предлагает устранить препятствия в укреплении братских связей с Чехией, а Рейневан кое-что узнает о политике.

Было пятое апреля, когда они добрались до Одр. Инцидент со сбежавшим Шиллингом заставил их беспокоиться о судьбе Горна, уже в пути они приняли решение ехать на Совинец. Но не довелось. Первым, кого они встретили во дворе замка, был сам Урбан Горн.

Когда он их увидел, его лицо потемнело, а глаза вспыхнули. Однако он не сделал ни малейшего движения, стоял спокойно и неподвижно. Возможно, потому, что его движения сильно ограничивала толсто забинтованная шея и поддерживаемая перевязью левая рука. А также то, что их было трое, а он один.

– Приветствую, – банально начал Рейневан. – Как дела?

– Так, как выгляжу.

– Ух ты.

– Мы тебя оставили, – Шарлей едва заметно подмигнул Рейневану и Самсону, – несмотря ни на что, в лучшем состоянии. Кто это тебя так обработал?

Горн ругнулся, сплюнул и посмотрел на них исподлобья.

– Шиллинг, – сильно сжал зубы Горн. – Застал меня врасплох, сволочь. Сбежал из Совиньца.

– Убежал, ай-ай-ай… – Шарлей преувеличенно заломил руки. – Слышишь, Рейнмар? Самсон? Шиллинг сбежал! Это нехорошо, очень нехорошо. Но, с другой стороны, хорошо.

– Что? – пробурчал Горн. – Что хорошо?

– Что он убежал недалеко, – выпалил Рейневан. – Мы повстречались. А присутствующий здесь Шарлей, тот, который сейчас, собственно, скалит зубы, порезал его своей шаблюкой на кусочки, как щуку. Мир улучшился, когда на одного мерзавца в нем стало меньше. Ну, Горн, без обид, оставим ссору. Предлагаю, чтобы та перестал хмуриться и пожал нам десницы. Ну?

Урбан покрутил головой.

– Вы никак с дьяволом в сговоре, вся ваша чертова тройка. У вас дьявол под кожей, у каждого из вас. Лучше, зараза, быть с вами, чем наоборот. Без обид. А за скотину Шиллинга большое спасибо. Дай руку, Шарлей. Рейнмар… Аа-а-у, Самсон! Без объятий, мать твою, без объятий! Швы разойдутся!

Прокоп Голый принял Рейневана стоя. Сам стоял и его садиться не приглашал.

– Ты, – начал он бесцеремонно, – кажется, чего-то ждешь? Чего? Выражения благодарности за неоценимый вклад в миссию в Силезию? Сим выражаю тебе выражения и заверяю, что твои заслуги не будут забыты. Достаточно? Или ты, может, ждешь акта соболезнования по поводу того, что ты был подвергнут испытанию на верность и подлежал тесту на лояльность? Не дождешься такого акта. Впрочем, насколько я знаю, вы уже отыгрались на Бедржихе, просто удивительно, что это вам сошло с рук. Есть ли еще что-то, что я позабыл назвать? Говори быстро, у меня нет времени, польские послы ждут.

– Мои друзья хотят покинуть Одры, жаждут проведать близких. Они могут сделать это без препятствий?

– Шарлей и дурачок? Могут делать, что хотят. Всегда могли.

– А я?

Прокоп отвел взгляд. Долго смотрел на тучи за окном.

– Ты тоже.

– Благодарю, гейтман. Вот, пожалуйста, decoctum. Я приготовил целый флакон, на запас… Если б боль вернулась…

– Спасибо, Рейневан. Езжай, ищи ту свою панну. Но прежде, чем попрощаемся, еще одно дело. Один вопрос. Я прошу, чтобы ты дал на него искренний ответ.

– Спрашивай.

Прокоп Голый медленно повернул к нему голову. Его глаза кололи, словно кинжалы.

– Это ты сдал Домараска в Ополе? Он из-за тебя провалился? Ты его предал?

– Я никого не предавал. В особенности того Домараска. Не имею понятия, кто это. Не знаю никого, кого бы так звали.

– Я ждал такого ответа. – Глаза Прокопа не изменили выражения. – Именно такого. Но если бы чисто случайно было иначе, тогда… Тогда не возвращайся, Рейневан. Вместо того, чтобы возвращаться, беги, брось всё и беги. Потому что Домараска я тебе не прощу. Если бы оказалось, что это ты, что это из-за тебя, я убью тебя. Собственными руками. Не говори ничего. Иди уже. С Богом.

Они попрощались за Верхними воротами. Дул резкий ветер с Одры, проникал холодом до мозга костей. Рейневан прятал уши в меховой воротник.

– Езжай с нами! – Шарлей натянул поводья вороному. – Езжай так, как стоишь. Не понимаю, что тебя здесь еще держит. К черту, парень, я чувствую угрызения своей неспокойной совести. Я не должен тебя оставить.

– Вскоре я появлюсь в Рапотине, – соврал он. – Буду со дня на день. Ты пока передай привет пани Блажене. Поклонись Маркете, Самсон. Обними ее от меня.

– Само собой разумеется, – грустно улыбнулся великан. – Само собой. Мы ждем тебя, Рейневан. Пока бывай и…

– Что?

– Не дай собой манипулировать. Не позволяй, чтобы тебя использовали.

– Меня не пригласили не совещание! – Голос у Корыбутовича был спокойный, но было видно, что внутри он аж кипит от злости.

– Не пригласили меня, – повторил он. – А из польского посольства никто даже не передал мне почтения. Вроде меня вообще не было! Будто обо мне не знают! Я, черт возьми, племянник их монарха! Я князь!

– Милостивый князь… – Рейневан откашлялся, а потом начал декламировать то, что приказал ему продекламировать Бедржих из Стражницы. – Соблаговоли понять деликатную ситуацию. Король Ягелло объявил всему христианскому миру, что ты пребываешь в Чехии без его ведома, без его участия и прямо супротив его воли. В Польше ты проклят и предан изгнанию. Ты удивляешься, что польское посольство не имеет с тобой отношений? Это была бы вода на мельницу Люксембуржца, новый повод для поклепов крестоносцев. Снова кричали бы, что Ягелло поддерживает гуситов, активно и оружием. Сам же знаешь, что ты для Люксембуржца, как бельмо в глазу, ты и твое рыцарство. Он знает, какой ты являешься силой. И просто тебя боится.

Лицо Сигизмунда Корыбута просветлело, через мгновение казалось, что он лопнет, что гордость разорвет его. Рейневан продолжал заученный урок.

– Хотя на совещание тебя не пригласили, непременно о тебе говорили. Я возвращаюсь из Силезии, с миссии, поэтому знаю, что на тебя, князь, на твою силу опираются все планы, а планы эти велики. В этих планах не забыты и твои заслуги, они будут вознаграждены.

– Еще бы, – фыркнул князь. – Как ты думаешь, почему я оказался в Чехии да еще наперекор Ягелло? В Польше была партия, которая хотела использовать ссору с Люксебуржцем, чтоб получить возможность отодвинуть немчуру от славянских земель. Партия существует и набирает силу. Как ты думаешь, кто в Одры приехал? Я о планах аннексии Верхней Силезии давно знаю. И поддержу эти планы. Если что-то с этого буду иметь, ясное дело, если мне дадут то, чего хочу. Если выкроят мне из Верхней Силезии королевство. Рейневан? Дадут мне то, чего я хочу? О чем они совещались? Что решили?

– Ты меня переоцениваешь, князь. Таких данных у меня нет.

– Неужели? Рейневан, я смогу отблагодарить. Не пренебрегай благодарностью, когда твоя панна всё еще в неволе. Узнай, о чём Прокоп с поляками совещался, а я помогу тебе ее освободить. Под моим командованием есть люди, которые способны достать черта из пекла. Я отдам тебе их в услугу. Если ты окажешь услугу мне. Узнай, о чём поляки с Прокопом совещались и что решили. Я должен это знать.

– Я постараюсь.

Корыбут молчал, покусывая губы.

– Я должен это знать, – повторил он наконец. – Потому что может оказаться, что я тут зря… Что только жизнь трачу зря.

Рейневан застонал и зашипел, щупая бедро. Урбан Горн фыркнул.

– Я порезан, и ты порезан, – сказал он. – И на этот раз не во время бритья. Как это ты тогда сказал? Более глубокое повреждение ткани? Ну вот, повредил нам, курва его мать, этот подонок ткани, порезал нас железом, тебя ножом, меня – куском жести, оторванной от двери. Несмотря на это, мы оба живы. Понимаешь? У нас есть уверенность, что мы не отравлены Перферро, что у нас нет той чертовой отравы в крови. Утешительная информация, ты так не считаешь?

– Считаю. Горн?

– Да?

– То польское посольство… Ты знаешь, кто в нем?

– Руководит краковский подкоморий, Пётр Шафранец герба Старыконь, хозяин Пешковой Скалы. Пан Пётр и его брат Ян, с недавних пор куявский епископ, это известные враги Люксембуржца и любых соглашений с ним, поэтому благосклонны к гуситам. С Шафранцем прибыл Владислав из Опорова, ленчицкий препозит, коронный подканцелярий, доверенное лицо Ягеллы. Двух младших ты уже знаешь. Миколай Коринич Сестшенец, бедзиньский бургграф, – это человек Шафранцев. Краковский воеводич Спитек – это потомок славных Леливов Мельштынских. До сих пор я о нем мало слышал. Но уверен, что еще услышу.

– Как ты думаешь, о чём там в замке совещались? С чем поляки приехали к Прокопу?

– А ты не догадался? – Горн смерил его взглядом. – Ты еще не догадался?

Прокоп, как хозяин, поприветствовал гостей. Краковский подкоморий Пётр Шафранец произнес приветственную речь, короткую, потому что его мучила одышка и шестой десяток за плечами. Прокоп слушал, но было видно, что краем уха.

– Сначала, – объявил он нетерпеливо, – давайте уясним, кого вы представляете? Короля Ягеллу?

– Мы представляем… – Шафранец кашлянул. – Мы представляем Польшу.

– Ага, – Прокоп проницательно посмотрел на них. – Значит, представляете себя.

Шафранца это немного возмутило, возможно, он что-то сказал бы, но его опередил Владислав из Опорова, коронный подканцелярий, ректор краковского университета.

– Мы представляем партию, – сказал он с нажимом, – которой небезразлично будущее Польши. А поскольку будущее Польши, в нашем понимании, тесно связано с будущим Чехии, мы хотели бы наши связи укреплять. Мы хотели бы видеть Чешское Королевство в мире, в единстве, а не в смуте и пожаре войны. Мы желаем, чтобы воцарилось согласие и pax sancta. Поэтому и предлагаем наше посредничество в переговорах между Чехией и Апостольской Столицей. Потому что…

– Потому что Ягелло одной ногой в могиле, – перебил его спокойным голосом Прокоп. – Потому что он дряхл и немощен. Он хотел бы оставить после себя ягеллонскую династию, обеспечить сыновьям потомственный трон на Вавеле. А шляхта вставляет палки в колеса. Не по вкусу ей такие планы. К тому же союз с Литвой под угрозой, Витольду захотелось короны, которую ему Люксембуржец обещает и аж руки потирает от удовольствия, как он красиво всё устроил. Поощренный примером, может совершить какую-то невероятную глупость Свидригайло. Папа тем временем призывает, чтобы, наконец, пойти крестовым походом на гуситов. А крестоносцы только этого и ждут. Есть ли что-то еще, что я забыл назвать, князь коронный подканцелярий?

– Скорее нет, – на этот раз с ответом подканцелярия опередил Шафранец. – Вы назвали всё, гейтман. В особенности тот Луцк и ту несуразную идею с короной для Витольда.

– Идея, – подхватил его Миколай Сестшенец, – которая для вас, чехов, может оказаться весьма полезной. Король Ягелло, мало того, что не послушается папу и не выступит с оружием против чехов крестовым походом, он подумывает о союзе с вами. Его рассердил Луцк, ему не терпится насолить Люксембуржцу, отплатить той же монетой. Я знаю, что он задумал вместе с вами, гуситами, ударить по крестоносцам. Эх, черт возьми! В единстве и союзе лях и чех, братья славяне, плечом к плечу в бой, на вражье племя тевтонцев. Не хотелось бы вам с телегами на Поморье, гейтман? На Балтику? В Гданьск?

– Да хоть сегодня, – засмеялся Добко Пухала, а Ян Пардус потер ладони и осклабился.

Прокоп успокоил их взглядом.

– Балтика далеко, – сказал он сухо. – Телегой долго ехать. К тому же через недружественную страну, находящуюся под властью святош. Кто нас в Польше накормит, кто даст кусок хлеба, коням воды, корма? Если за это отлучение от церкви, лишение чести либо костер? Я благодарен вам, бургграф, что вы мне рассказываете о замыслах польского короля. Да вот я думаю: хватит ли Ягелле сил, чтобы вопреки святошам оные замыслы осуществить? Хватит ли ему на это времени? Прежде, чем его Бог к себе призовет? Оставьте Балтику и Гданьск, панове поляки. Давайте поговорим о более близкой географии.

– Верно, – кивнул головой Пётр Шафранец. – А что бы вы сказали об очень близкой? Прямо за границей? Ведь правда, что союз с Литвой под угрозой, не станет Ягеллы, может быть конец и союзу. Может, стоит в таком случае, пока есть время, о новом союзе подумать? Мы же слвянские народы, с одного корня выросли.

– Я хорошо слышу? Вы предлагаете союз Польши и Чехии?

– А что вас так удивляет? Вы сами предлагали королю Ягелле чешскую корону. Несколько раз.

– И каждый раз он отказывался. Причины, ясное дело, мы понимали. Но чехи не примут короля, который не поклянется четырьмя пражскими статьями и не гарантирует свободу вероисповедания.

Шафранец выпрямился.

– Объединенное союзом Польское Королевство и Великое Княжество Литовское, – гордо промолвил он, – это сила, простирающаяся от Балтики до Крыма. Это сила, которая под Грюнвальдом в пух и прах разбила кичливый Орден крестоносцев. Это сила, которая держит в страхе диких Тамерланов, Махметов и других сыновей Велиала.[181] Вместе с тем, это могущественное образование является объединением двух церквей, латинской и греческой, внутри такого могущественного образования существуют различия в догматах веры: вопрос filioque,[182] хлеб причастия, таинства, безбрачие священников и другие различия. Польская корона верно придерживается римской веры, но Литва и Русь имеют полное право исповедовать свою религию, оба обряда полностью равны. Равными являются права для всех земель королевства, нет разницы между русской шляхтой и польской…

– Кому вы, – Прокоп поднял Глову, покрутил ус, – глаза мылите, пан Пётр? Мне или самому себе? Может, вы бы хотели, чтобы так было, но это не так. Великие слова о равенстве и терпимости красиво звучат в краковских аудиториях из уст докторов. Но наружу эти слова как-то не доходят, глушатся стенами Академии. За университетскими стенами заканчивается теория, начинается практика. Польская практика, то есть Римская Церковь. А для Римской Церкви кем являются православные? Языческой сектой, схизматиками и еретиками, которые оставили истинную овчарню, зараженные постыдными прегрешениями и пороками. Люди такого пошиба, как ваш Олесницкий, во весь голос заявляют об инкорпорации Литвы и Руси в Королевство, хоть бы и насильственное, как раз по причине неполноценности русинов и их веры. Вот такой, значит, союз? Куда силой затягивают? Где гарантия, что в союзе с Польшей, к нам, чехам, принимающих Таинства из Чаши, вы не будете относиться так же? Что не захотите силой обращать нас в вашу веру, перекрещивать, давлением и насильем возвращать в лоно церкви? Где гарантия, что вы не захотите переделывать чехов по русскому образцу, деля их на плохих схизматиков и хороших униатов? На верных, которым уважение, должности и привилегии, и на отступников, которым неуважение, дискриминация, притеснения и преследования? А? Пан подкоморий? Отвечайте!

– Не всё, – молчащего Шафранца с ответом выручил Спитек, – у нас идеально, это вы верно заметили, пан Прокоп. Мы это тоже видим. И изменения предполагаем. Ручаюсь вам, что предполагаем.

– Конечно, предполагаете, – повел усами Прокоп. – Сейчас, когда Свидригайло голову поднял, и поддерживает его, кроме крестоносцев, также русское православье. Может быть, православный русин и получит горсточку привилегий, лишь бы за Свидригайлой не пошел. Пока он нужен, замылят ему глаза толерантностью. А потом сделают с ним то, что Рим прикажет.

– Roma est caput et magistra[183] всех верующих в Бога христиан, – сказал Владислав из Опорова. – Святой Отец в Риме является наместником Петра. Нравится это кому-то или нет. Нельзя идти на открытый конфликт…

– Можно, – прервал его Прокоп. – Еще как можно. Бросьте это, ксендз. Если б я хотел это слушать, то поехал бы в Краков. Там вы бы меня обращали в веру, а Олесницкий тем временем запретил бы в городе богослужения и всех пугал бы интердиктом.[184] Но мы не в Кракове, мы в Одрах. То есть, я дома, а вы тут с посольством. Содержания которого я так и не понял, хотя проканителились мы уже долго.

На какое-то время наступила тишина. Ее прервал, предварительно пару раз кашлянув, Пётр Шафранец.

– Тогда не будем забирать ваше время, многоуважаемый Прокоп. Мы не приехали сюда, чтобы обращать вас в веру. И не приехали, чтобы склонять чехов к союзу с Польшей. Хотя такой союз кажется мне хорошим делом, наверное, еще слишком рано о нем говорить. Потому что Польша не может позволить себе конфликт с Римом, тут же крестоносцы обозвали бы нас язычниками. Как поляки и верноподданные короля Владислава Ягелллы, мы должны думать о благе Польши.

– Переходите к делу.

– Укрепление связей со славянской Чехией – это хорошее для Польши дело. Что препятствует этому укреплению? Что препятствует взаимопониманию, что стоит на пути, что, словно вбитый железный клин, разделяет наши страны? Это Верхняя Силезия. Давайте устраним это препятствие, гейтман Прокоп. Устраним раз и навсегда.

– Понимаешь, Рейнмар? – Урбан Гор макнул палец в пиво и быстро нарисовал на крышке стола схематическую карту верховья Одры. – Верхняя Силезия, объединенная с Малопольшей, – это Польское Королевство, объединенное с Чешским. Верхняя Силезия в руках Табора и Польши, занятая гуситами, под формальной властью Корыбутовича, Болька Волошека и других склоняющихся к Польше герцогов. Цешин, Пшчина, Рыбник, Затор, Освенцим, Гливице, Бытом, Севеж, Ополе, Ключборк, Волчин, Бычина, Намыслов. С Польским Королевством более шестидесяти миль общей границы. Гуситские посты в каких-то сорока милях от земель Ордена, для Табора с боевыми колесницами это не более шести дней перехода, а Табор и Сиротки аж сгорают от нетерпения, чтобы засыпать соли за шкуру крестоносцам. И кто воспротивится аннексии, кто будет протестовать? Люксембуржец? Верхняя Силезия – это законные чешские земли, а чехи Люксембуржца не признают королем. Папа? Ягелло заявит, что Силезию захватил баламут Корыбутович без его ведома и согласия, sine sciencia et voluntate, а польские войска заняли приграничные силезские крепости с единственной целью создать преграду на пути распространения ереси.

– Кто поверит в такую чепуху? В такой вздор?

– Это политика, Рейнмар. В политике есть две альтернативные цели: первая – соглашение, вторая – конфликт. Соглашение достигается, когда одна из сторон верит в чепуху, которую говорит другая.

– Понимаю.

– Пора нам покинуть Одры. Я еду на Совинец, потом дальше. Побег Шиллинга усложнил мои планы, теперь дополнительно Прокоп шлет с миссией, в дальний и долгий путь. Ты же, Ланселот, наверняка спешишь к своей попавшей в затруднения Гиневре. Разве что что-то изменилось?

– Ничего не изменилось, по-прежнему спешу. Но езжай сам. Мне надо еще здесь остаться.

На Поясной улице, прижавшись к городской стене, стоял мрачный каменный дом, в котором размещались тюрьма, городской застенок и дом палача. Место источало враждебную ауру на все ближайшие окрестности, кто мог, избегал его, убрались оттуда торговля и ремесло. Остался один пивовар, которому, если варил хорошее пиво, никакое месторасположение не могло помешать. Также остался, что удивительно, пивной погребок, к которому вели крутые ступени. Погребок, не опасаясь ассоциаций, хозяин назвал «У палача».

Ступени вели глубоко, к сводчатым подземельям. Только в одном из них, в самом дальнем, было застолье. Рейневан приблизился к участникам застолья. На него не сразу обратили внимание. И встретили глухой тишиной.

– Это Рейневан, – огласил наконец Адам Вейднар герба Равич. – Медик из Праги. Собственной персоной. Бог в помощь, эскулап! Входи, пожалуйста! Ты ведь всех знаешь, не правда ли?

Рейневан знал почти всех. Ян Куропатва из Ланьцухова герба Шренява и Якуб Надобный из Рогова герба Дзялоша, с которым совсем недавно ему пришлось делить заключение, приветствовал его поднятием рук, подобным образом поступил Ежи Скирмунт герба Одровонж, которого он знал еще с пражской поры. Сидящий возле Скирмунта Блажей Порай Якубовский знал Рейневана, но как-то не торопился это открывать. Остальные, выедавшие кашу из мисок и внешне занятые только кашей, были ему незнакомы.

Зато ему был знаком вожак всей comitivy, седоватый мужчина с загорелым лицом на котором были видны следы перенесенной оспы. Запомнившийся ему со времени прошлогоднего силезского рейда Федор из Острога, луцкий старостич, русский князь и атаман, наемник на службе у гуситов. Он не спускал с Рейневана черных глазок, враждебное проникновение которых не был в состоянии ни скрыть, ни ослабить полумрак комнаты и нависший дым.

– Те двое за кашей, – представлял дальше Вейднар, – это пан Ян Тлучимост герба Боньча. И Данило Дрозд из путных бояр.[185] Присаживайся, Рейневан.

– Я постою. – Рейневан решил поддерживать официальный тон. – Да и времени у меня немного. Князь Корыбутович, на службе которого вы, милостивые государи, находитесь, просил меня установить с вами контакт. Я, чтобы вы знали, оказал князю некоторые услуги, за это он обещал мне auxilium[186] в некоторых импедиментах,[187] которые появились на моем пути. Как я понимаю, это вы должны быть этой auxilium? Это вы должны будете мне помочь?

Наступила долгая и скорее гнетущая тишина.

– Ну вот, пожалуйста, – промолвил наконец Федор из Острога. – Вот попался нам чертов немец, черти его б маму мучили. Слушай, ты… Забыл, как тебя звать?

– Рейневан, – посказал Куропатва.

– Слушай, ты, Рейневан, черт с твоим ксилиум или консилиум, оставь их для педиментов или других содомитов, мы нормальные хлопцы и чувствуем отвращение к этим французским модам. Не хочешь садиться, так стой, мне один хрен, стоишь ты или сидишь. Ты нам говори, что тебе говорить приказали.

– Что именно?

– Herrgott! Нам Корыбутович говорил, что ты знаешь, когда сюда на Одры деньгу повезут, большую деньгу. Нам князь говорил, что ты нам дорогу скажешь, которой ту деньгу будут везти.

– Князь Сигизмунд, – медленно ответил Рейневан, – и словом не обмолвился ни о каких везенных деньгах. А если б даже об этом обронил словцо, я бы его вам точно не повторил. Сдается мне, что произошло недоразумение. Я повторяю, князь обещал мне ваши услуги…

– Услуги? – перебил Федор. – Служить? Черту в жопу! Я князь, я хозяин Острога! Тьфу! Baszom az anyát![188] Корыбутович мне приказывать не будет! Большая шишка, Корыбутович, князь чешской милостью нарисованный!

– Понимаю… – Рейневан поднял голову и посмотрел свысока. – Поскольку понятно было сказано. В связи с этим прощаюсь с уважаемой компанией.

– Подожди, – Ян Куропатва поднялся из-за стола. – Подожди, Рейневан, зачем эта горячность? Давай обсудим. Ты говорил, что тебе нужна помощь. Да-к мы не прочь от того, чтоб тебе помочь, ежели и ты нам помощь окажешь, в нашем мероприятии…

– В каком? В грабеже?

– И откуда в тебе столько гонору? – спросил Надобный. – А? Нос задираешь? А что тебе дала уже эта борьба? Эта революция? Раны, шишки, анафему и инфамию,[189] как и нам. Не пора ли о себе подумать, медик, о собственном благе, здоровье и счастье?

– Нам будет польза, – убедительно заявил Куропатва, – то и тебе будет польза. Поможешь нам в мероприятии, будешь допущен к дележу, собственные карманы хорошо наполнишь. Я правильно говорю, ваша милость Острожский?

– Прощайте, – Рейневан не стал дожидать, пока его милость подтвердит. – Бог с вами.

– А ты куды? – холодно спросил Федька из Острога. – Чего удумал? Донести Прокопу? Нет, браток, не выйдет. Хватай его, Куропатва!

Рейневан увернулся, толкнул Куропатву на Надобного. Вейднар вскочил со скамьи, Рейневан приемом Шарлея дал ему пинка по колену, потом падающему заехал в нос. Тлучимост герба Боньча бросился на него и обхватил, к нему на помощь поспешил через стол путный боярин Данило, сметая и разбивая посуду. Острожский, Скирмунт и Якубовский не тронулись с мест.

В руке боярина блеснул нож, Рейневан вырвался с объятий Тлучимоста и потянулся за собственным кинжалом, но Вейднар повис ему на локте, а Куропатва захватом обездвижил левое предплечье. Боярин Данило пихнул ножом.

А Рейневану припомнился Бруно Шиллинг, ренегат из роты смерти.

Он отклонил корпус, чувствуя на груди локоть вооруженной руки, согнул резким движением тела, выкрутил, перевернул, толкнул плечом что есть силы. О чудо, получилось, хотя и не совсем. Вместо того, чтобы войти в горло, перевернутое лезвие только распороло щеку. Боярин завыл, как зверь, залил кровью себя и всё вокруг. Федор из Острога заревел.

Заревел и упал ударенный рукоятью палаша Тлучимост, закричал Надобный, которому рубанули ладонь. Получивший удар кулаком и пинок Куропатва полетел на стол, в глиняные черепки и разлитое пиво.

– Ноги, Рейневан! – Урбан Горн махнул палашом и пинком повалил пытающегося встать Вейднара. – Ноги! На лестницу! За мной!

Ему не пришлось повторять дважды. Снизу их настигало завывание путного боярина. И бешенный рев князя Федьки из Острога.

– Baszom az anyát! Baszom a világot![190] Ёб твою мать, zkurvena kurva![191]

– Твою мать, – Урбан Гор сгорбился в седле. – Кровоточит. От этих эксцессов у меня швы разошлись.

– У меня тоже разошлись, – Рейневан пощупал бедро, оглянулся за спину. – Я займусь этим, у меня есть при себе инструменты и лекарства. Сначала, всётаки, давай отъедем.

– Давай, – согласился Горн. – Отъедем, как можно дальше. Прощай, город Одры. Ну, что будем делать, дружище? Поедешь со мной в Совинец?

– Нет. Я возвращаюсь в Силезию. Ты забыл? Гиневра в беде.

– Тогда спасай Гиневру, Ланселот. А злой похититель Мелеагант должен свое получить. Вперед.

– Вперед, Горн.

Они пустили коней в галоп.

Глава двенадцатая,

в которой женщина, пахнущая розмарином, предлагает Рейневану сотрудничество и помощь, в результате чего дела принимают плохой оборот. Ситуацию спасает легенда, которая словно Deus ex machina вдруг вылазит из стены.

Недалеко от школы, напротив дома командории иоаннитов, на карнизе, чтобы возвыситься над собравшейся толпой, стоял человек в черной епанче, с длинными, редкими, спадающими на плечи волосами.

– Братья! – кричал он, оживленно жестикулируя. – Антихрист объявился! Среди знамений и лживых чудес! Предсказанный убийца святых, сидящий как тиран в городе семи холмов! В Риме, проституируя престол Петра, правит наместник сатаны и главарь сатанинских слуг! Правдиво говорю вам, папа римский – это Антихрист! Мерзость, посланная адом.[192]

Толпа слушателей увеличивалась. Лица слушающих были мрачными, мрачным было их молчание, злое, тяжелое, поистине гробовое. Было это скорее необыденно, поскольку обычно выступления такого типа, в последнее время очень частые, сопровождались смехом, криками «браво» и возгласами одобрения, перемешанными со свистом и руганью.

– Что такое сегодня, – возбужденно кричал длинноволосый, – Римская Церковь и весь клир? Это шайка отщепенцев и мошенников, движимые только похотью. Это погрязшая в грязи и разврате банда злодеев, пресытившаяся богатством, властью, почестями, одевшая видимость святости и маску религии, делающая со святого Божьего имени злодейское орудие, принадлежности для своего распутства. Это одетая в пурпур вавилонская курва, пьяная от крови мучеников!

– Смотрите, смотрите, – сказал за спиною Рейневана мягкий, как атлас, альт. – Банда злодеев, пьяная курва. Кто б предположил, что дела зайдут так далеко. Воистину, настало время больших перемен.

Он обернулся. И сразу же узнал ее. Не только по голосу. Тонкий шелк, которым она маскировалась тогда, во Вроцлаве, не скрыл того, что он видел и сейчас. Желто-зеленых глаз с нахальным выражением. Глаз, которые он запомнил.

– Еще год тому… – Она придвинулась к нему, достаточно бесцеремонно взяла под руку. – Еще год тому чернь была бы разогнана, а крикун – под замком. А тут, пожалуйста: болтает и болтает, причем в людном месте города. Неужели что-то закончилось? А может, начинается?

– Кто ты?

– Не сейчас.

Он чувствовал рядом тепло, которое она излучала сквозь плащ и мужской ватированный вамс. Ее тепло он также запомнил. Тогда, во Вроцлаве, когда искал на ее теле симптомы заразы. Ее волосы покрывал капюшон, но они выделяли тот едва уловимый запах розмарина, который он помнил с Ратибора.

– Истинно говорю вам! – Всё больше и больше распалялся и возбуждал свой голос человечек в епанче. – Римская Церковь – это не Церковь Христа, но епархия дьявола, пещера разбойников. Там выставляют на торг священные законы, тайны Божественности, воплощение Слова! Делят на куски неделимую Троицу. Ловкие мошенники, фальшивые пророки, жульнические священники, лживые учителя, неверные пастыри. Они нам напророчены! Сказано: ими дорога правды будет завалена кощунствами; для удовлетворения своей похоти обманными словами вас продадут. И вот, поглядите на римскую курию, на ее буллы, на лживые мессы, на индульгенции. Разве, скажите, не продают они нас? Не выдают наши души на муки? Братья! Мы должны отмежеваться от насланных дьяволом нечестивцев и мерзавцев, мы не можем иметь с ними ничего общего, не можем быть соучастниками творимой ими мерзости. Ибо в мире существует только добро и зло, свет и тьма, верующие и неверующие, те, которые с Богом, и те, которые вопреки Богу стоят на стороне Велиала!

– Не будем искушать судьбу, – сказала одетая в мужской вамс, пахнущая розмарином обладательница зеленых глаз. – Перемены переменами, но до идеала этому миру еще далеко. Есть свет, есть тьма и есть такие, которые доносят. Через минуту здесь будут солдаты из ратуши и сыщики Инквизиции. Пойдем отсюда.

– Куда?

– Пойдем, говорю.

– Нет. Сначала ты объяснишь мне…

– Ты хочешь отыскать Ютту или нет?

– Дрожите пред гневом Господа! – слышали они, отходя. – Вы, поверившие обману, но закрывшие уши перед правдою. Полюбившие неправедность и идущие за распутством. Вы, на которых приговор проклятия давно в силе! Дрожите и кайтесь! Ибо приближается день гнева, день горя, день слез. Приближается День Суда!

– Dies irae, dies illa, – ворковала, прижимаясь к его плечу, таинственная зеленоглазка. – Et lux perpetua.

– Куда мы идем?

– В синагогу. Но ты не бойся, я не буду обращать тебя в иную веру. Будь себе гоем хоть до Судного Дня. Но в синагогах не бывает шпиков. Они туда не заглядывают. Боятся еврейских чар.

Однако в синагогу, находящуюся в северо-восточной части города, недалеко от Новых ворот, они не вошли.

Они сидели на карнизе, скрытые за ступенями, ведущими в Эзрат Нашим, то есть в девичью. Рейневан чувствовал себя неуверенно и скованно под пронзительными взглядами странной женщины, взглядами глаз зеленых, как у кошки, и таких же непостижимых. Он переломил себя. Ему надоела неопределенность. Надоели тайны. И надоело, что им манипулируют.

– Сначала о главном, – перебил он ее, едва она начала говорить. – С него начнем. Кто ты? Почему ты помогла мне во Вроцлаве, зачем вмешалась, когда меня арестовали? Почему ты сейчас здесь, чтоб, как утверждаешь, помочь мне освободить Ютту? По чьему приказу действуешь? Ведь очевидно, что ты не делаешь это по собственной инициативе, самостоятельно, тронутая человеческим горем…

– А почему, собственно, – она наклонила голову, – это так очевидно? Неужели я не похожа на того, кого может тронуть горе? Сначала о главном, говоришь. Хорошо, лишь уточним, что является главным. Касательно того, чтобы я представилась, пожалуй, могу согласиться. Подумав. Впрочем, ты меня уже об этом расспрашивал, в Ратиборе, весной. Имеешь право знать мои анкетные данные. И не только.

Она сорвала с головы капюшон, резким движением разметала волосы, черные и блестящие, как вороньи перья.

– Меня зовут Рикса Картафила де Фонсека. Можешь говорить Рикса. Что ты вылупился?

– Я не вылупился.

– Вылупился. Высматриваешь, где у меня нашит Judenfleck?[193] Тебе было бы легче, если б меня звали Рахиль? Или Сара?

– Перестань, пожалуйста! – К нему вернулось самообладание. – Ты представилась, спасибо, премного благодарен, для меня большая честь, мне очень приятно.

– Ты полностью уверен, что приятно?

– Полнейше. Не будем поднимать уже этот вопрос. Перейдем к другим.

– Я не могу тебе сказать, по чьему приказанию я действую. Не могу и всё, на этом закончим, больше никаких вопросов. Должно хватить того, что знаешь.

– Не хватит. Твои собственные тайны – это твое дело. Когда они касаются только твоей личности, пускай себе будут секретами. Но не тогда, когда они касаются меня. Ты чего-то от меня хочешь. Я хочу знать…

– Хорошо, – тут же перебила она. – Самое время, чтобы ты это узнал. Дальше скрывать это невозможно. Я хочу от тебя точно того же, что Лукаш Божичко и Инквизиция: сотрудничества и информации. Божичко вынуждает тебя к сотрудничеству шантажом и угрозами. Я же хочу убедить тебя сотрудничать, доказывая общность интересов. В принципе, я уже это доказала. Я заботилась, чтобы с тобой не случилось ничего плохого, работала за твоего ангела-хранителя. А теперь помогу тебе отыскать Ютту. Я заявляю о помощи, причем, помощи неотложной, мы отправляемся уже сегодня. Разве это мало?

– Это много. Договаривай, пожалуйста.

– Ты близок к Прокопу. – Она сощурила глаза. – Находишься возле Прокоупека, Пухалы, Бедржиха из Стражницы, Корыбутовича, Краловца, знаком с Колдой из Жампаха, Пётром Поляком и Яном Чапеком. Тебя везде допускают к конфиденции. И к секретам. Я тоже хочу знать эти секреты. Мы понимаем друг друга?

– Нет.

– Ты будешь меня информировать о том, чего добиваются гуситы. Только конкретно, Рейневан, конкретно. Никаких пророчеств Малахии, никаких дат смертей и тому подобных колдовских откровений.

– Ты нас подслушала в Ратиборе. Меня и Божичка.

– Разумеется, подслушала. Ты мне тогда понравился, знаешь? Ты предоставил ему информацию, но при этом не изменил своим убеждениям, никого не предал, никому не навредил. Ясное дело, если бы не мое вмешательство тогда, Божичко заставил бы тебя открыть вещи более конкретные. А поскольку это я ему в том воспрепятствовала, будет справедливо, если эту конкретику получу теперь именно я.

– Интересное понятие о справедливости, – он встал. – Послушай, Рикса Фонсека. Я не буду твоим доносчиком. Ты не узнаешь от меня ничего. Если это было условием нашего сотрудничества, то сотрудничества не будет.

– Я на твоей стороне, – Рикса тоже встала. – Я доказала это. Я не склоняю тебя к отступничеству. Не неволю к предательству. Я хочу сотрудничества. Обоюдовыгодной кооперации.

– Обоюдовыгодной. Неимоверно.

– Повторяю, я на твоей стороне. Я также на стороне идеалов, которым верен ты.

– Ясно, – фыркнул он. – Ты всем сердцем поддерживаешь Чашу и любишь гуситское движение, это из любви ты хочешь проникнуть в Табор и шпионить за Прокопом. Это, как я вижу, политика высокого уровня. Я немного разбираюсь в политике, знаю, что у нее есть две альтернативные цели: одна – это соглашение, вторая – конфликт. Соглашение достигается тогда, когда одна из сторон изображает, что верит в чепуху, которую говорит вторая. Мы вдвоем, к сожалению, конфликтуем. Я не верю в чепуху, которую ты говоришь. И не думаю изображать, что верю.

Она просверлила его глазами.

– Я не заставляю тебя верить. Я хочу сотрудничества, а не веры.

– Я не буду твоим информатором. И точка. Благодарю за помощь. Благодарю за предыдущие усилия, мой ангел-хранитель.

– А ты ни о чем не забыл? А Ютта?

– Шантажом ты ничего не добьешься. Прощай. Бог с тобой.

– Тише, – улыбнулась она. – А то еще раввин услышит. Рейневан, я всего лишь дразнила тебя.

– Повтори, пожалуйста.

– Я дразнила тебя. Мне было интересно, как ты среагируешь. Я на твоей стороне. Не нужно мне от тебя никакой информации. Я не буду тебя склонять выдавать секреты. Ютту я помогу тебе отыскать и освободить без каких-либо дополнительных условий и обязательств. Ты хочешь найти Ютту?

– Хочу.

– Трогаемся уже сегодня.

– У меня к тебе просьба.

– Слушаю.

– Больше не дразни меня. Никогда больше.

Когда они оставили город, Рейневан несколько раз оглянулся назад, погруженный в раздумья. «Третий раз судьба забрасывает меня сюда, – думал он. – Третий раз на протяжении последних четырех лет. Под Стшегомом я встретил Шарлея, в Стшегоме увидел его в действии, когда он задал трёпку трем пижонам. Из Стшегома оба бежали от погони, которую за нами выслали. Это было летом 1425 года. Во второй раз я был под Сшегомом четыре месяца тому, в феврале, в Пепельную среду, когда бомбарды и блиды Сироток метали на город ядра и зажигательные снаряды. Следы этого обстрела видны до сих пор. Из Стшегома я уехал, чтобы искать Ютту во Вроцлаве…»

– Я искал Ютту, – обратился он к едущей рядом с ним Риксе, – во Вроцлаве. Я искал ее в Зембицах, в Белой Церкви, в Немчи, в Олаве. Я пробовал магию, безуспешно. Пробовал запугивать и шантажировать. Что теперь? Куда направляемся? Какие у нас планы?

– Подобно тебе, – Рикса Картафила де Фонсека обернулась в седле, – я тоже начала с Зембиц. Я знала обычаи князя Яна. Он привык заключать панночек, чтобы с ними давать себе волю, но не любил для этого далеко ездить. Очертив вокруг Зембиц круг радиусом в милю, можно было бы найти Ютту Апольдовну максимум за два дня, в каком-нибудь замочке или монастырьке, словно Рапунцель, выглядывающую из окна своего сказочного принца. Но принца опередила Инквизиция. Рапунцель похитили, и теперь ищи ветра в поле…

Он посмотрел на нее, а взгляд, наверное, был очень выразительным, потому что она тут же посерьезнела.

– Магия ничего не даст, – сказала она, – когда применены защитные чары. Шантаж и подкуп – хорошие методы, но в отношении такого труса и прохвоста, как ксендз Фелициан. Но ты не волнуйся. Есть другие методы. Мы едем, как ты заметил, Яворским трактом. В Яворе мы навестим одну особу, которая обычно бывает хорошо проинформированной, попробуем сделать так, чтобы она захотела поделиться информацией. Но это уже завтра. Главное, чтобы мы прибыли на место утром, а я не хочу ночевать в Яворе, там слишком шпики шарят по постоялым дворам. Остановимся на ночлег в Рогожнице, «Под аистом», там безопасно, а блохи представлены в разумном и приемлемом количестве. Попридержи коня. Я должна тебя предупредить. И предостеречь.

– Слушаю.

– Мы притворяемся двумя путешествующими семинаристами, такие не вызывают ни подозрений, ни даже заинтересованности. Если ведут себя нормально. Как пристало семинаристам.

– То есть?

– На постоялом дворе они всегда берут одну комнату с одной кроватью. Тут дело в экономии денег. Как правило.

– Понимаю. А от чего ты меня хотела предостеречь?

Рикса громко засмеялась.

Хозяин двора «Под аистом», не моргнув глазом, без тени сомнения принял их за двух семинаристов, что еще больше утвердило Рейневана во мнении, что Рикса использовала камуфлирующие чары и эмпатичную магию, она наверняка также располагала амулетами типа Панталеона. Без каких-либо возражений со стороны хозяина и за невысокую цену «семинаристы» получили в распоряжение комнатушку, расположенную в мансарде и оснащенную одним табуретом и одной кроватью. Рикса без церемоний стянула курточку и сапоги, испробовала сенник и рухнула в него спиной, жестом показывая Рейневану место возле себя.

Они лежали неподвижно. В стене тикал шашель. В потолке шуршали и скреблись мыши. Рикса Картафила де Фонсека громко кашлянула.

– Это опасно, – отозвалась она, глядя в потолок. – Две особы разного пола в одном ложе. Велика угроза греха. И еще больше – нежелательной беременности. Хорошо, что нас это не касается. Мы в безопасности. Нас охраняет закон.

– Не понял.

– Если еврея застукают на грехе с христианкою, ему отрезают одно место и выковыривают один глаз. Христианин, который занимается сексом с еврейкой, рискует более серьезными последствиями. Ему грозит обвинение в bestialitas,[194] в распутстве contra naturam.[195] А за что-то подобное костер обеспечен.

– Хм.

– Что – хм? Боишься?

– Нет.

– Смелый парень. А может, это не смелость, а неосознанность опасности? Ты же со мной не знаком, не знаешь, с кем тебе пришлось ложе делить. А я страшная женщина. У меня это в крови.

– Что у тебя в крови?

– Евреи виновны в смерти Спасителя, я верно говорю? Справедливо и естественно, чтобы виновные в смерти Спасителя всегда и вовеки носили клеймо своей низости.

– А конкретно?

– В моих жилах, милый мальчик, течет кровь многих поколений избранного народа. Мой предок Леви, когда Иисуса вели на Голгофу, плюнул на него, с тех пор все левиты непрерывно харкают, но не могут избавиться от мокроты в горле. Евреи из родственного мне племени Гада возложили на Иисуса терновый венец, поэтому каждый год на их головах появляются смердящие кровоизлияния, которые можно излечить, только намазав христианской кровью. И наконец, самое страшное: племя Нафтале выковало гвозди для распятия, а по совету еврейки по имени Вентрия, определенно моей пращурки, затупило их концы, чтобы доставить Иисусу больше страданий. За эту подлость у женщин из рода Нафтале по достижению ими тридцатитрехлетнего возраста, когда спят, во рту заводятся живые черви.[196] Но ты не бойся, парень, спи спокойно. Мне всего лишь двадцать.

– Я должен бояться? – Рейневан с серьезной миной включился в игру. – Я? Я еще лучше. Я – чернокнижник, знаю artes prohibitae.[197] У меня это в крови, я весь насквозь пропитан черной магией. Когда писаю, над струей мочи появляется радуга.

– Хм! Ты должен мне показать.

– Кроме того, – гордо заявил он, – я гусит. По праздникам хожу полностью голым и не могу дождаться дня, когда жены станут общими. Я также, предостерегаю, кацер.[198] Знаешь ли ты, милая девочка, откуда это название? Оно происходит, как учит Аланус аб Инсулис, от кота.[199] На наших тайных кацерских собраниях сатана является нам в виде черного котища, которому мы, еретики и гуситы задираем хвост и поочередно целуем его в его котячью жопу.

– Возможно, что – так же серьезно добавила Рикса, – то, что вы целуете, это еврейская жопа. Ибо еврей, как учит Петр Блуаский, идя путями дьявола, своего отца, часто принимает уродливые образы.

– Да. Ты права. Это возможно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Рейневан. Приятных снов.

На следующий день они добрались до Явора. Рикса знала дорогу, вела безошибочно, было видно, что она чувствует себя, как дома.

– Ты чувствуешь себя, как дома.

– Я и есть дома, – ответила тем же тоном она. – Это улочка Речная. Тут проживает особа, которую мы навестим.

– Это та особа, которая хорошо проинформированна, – догадался Рейневан. – Кто такой? Чем занимается?

– Майзл Нахман бен Гамалиэль. Занимается тем, что одалживает деньги под проценты.

– Ростовщик?

– Нет. Финансист.

Дом на Речной был видный, но строгий, лишенный всяких украшений, напоминал небольшую крепость. Доступ защищала стена, а широкий арочный навес укрывал кованые ворота, оснащенные латунной колотушкой и малюсеньким окошечком. Рикса схватилась за колотушку и энергично заколотила. Через минуту окошко отворилось.

– Ну? – послышалось изнутри.

– Шалом, – поздоровалась Рикса. – Путешественник по делу к многоуважаемому Майзлу Нахману бен Гамалиэлю.

– Нету.

– Я Рикса Картафила де Фонсека! – В голосе девушки неожиданно появились угрожающие нотки. – Передай это раввину, слуга. Если его нет, пусть он мне об этом сам скажет.

Снова пришлось ждать несколько минут.

– Ну?

– Ребе Майзл Нахман бен Гамалиэль?

– Не знаю такого. И нет его дома.

– Мы не займем много времени, ребе. Впусти нас, пожалуйста. Нам нужна только информация.

– Ну? А что вам еще нужно? Может, наличных? Может, жена должна вам приготовить gefilte fisz?[200] Может, хотите выспаться и опочить? Идите вон, гои.

– Ребе…

– Не идут? Хотят, чтобы их благословили? Шмуль! Принеси гаковницу!

– Ребе Майзл, – Рикса понизила голос, приближая сжатый кулак к окошку. – С гаковницей советую быть осторожно. Я Рикса Картафила де Фонсека. Я ношу перстень цадика Халафты.

– Ой-вэй! – донеслось изнутри. – А я царь Соломон. И у меня есть перстень для запечатывания джинов в кувшинах. Идите вон, провокаторы.

– Не называй меня провокаторкой, ребе, – зашипела девушка. – Я Рикса Картафила де Фонсека. Не верю, чтобы ты не слышал обо мне.

– Ну? Может, слышал, может, не слышал, – ответил чуть мягче голос из-за ворот. – Время такое, что нельзя верить ни глазам, ни ушам. Чего уж говорить про слухи. Вы идите в город. Вы увидите, что там готовится. Вы посудите: разве может в такое время еврей открывать двери? Хоть бы еврей что-то о комто и слышал? Нет, девушка с перстнем цадика Халафты. Неумно открывать дверь, если снаружи одно зло. Идите и увидите. Сами убедитесь. Ой, если б у вас была дверь, вы бы тоже не открыли.

Улицы Явора казались странно обезлюдевшими. И тихими. В воздухе, кроме привычного смрада гнили и падали, висело что-то неописуемо злое, что-то, что поднимало волосы дыбом на голове и ползало мурашками по спине. что-то, что заставило большинство жителей города предусмотрительно остаться дома.

Рикса была здесь как дома. С рынка она повернула в переулок, в котором большая и красочная вывеска указывала дорогу к трактиру «Под солнцем и месяцем». Здесь, в отличие от того, что было снаружи, людей было много, прямо-таки давка. Точнее сосчитать было невозможно, однако Рейневан прикинул, что корчму оккупировало добрых сто человек. К тому же все говорили, все что-то рассказывали, в голове шумело от монотонного гама.

Рикса внимательно осмотрелась, быстро переместилась в сторону угла, где, опуств усы в бокал, сидел седовласый мужчина в фетровой шляпе с надорванными краями. Девушка подсела, толкнула его локтем.

– Панночка?

– Привет, Шлегелгольц. С самого утра уже в корчме?

– Душа болит, – вытер усы седовласый. – Надо, надо утолить… Страшное время… Страшное…

– Что происходит?

– Ужасные вещи происходят. Придется нам всем помереть… Нет спасения от заразы, нет…

– В чем дело?

– Дня так четыре тому, – Шлегелгольц сделал большой глоток пива, – из колодца около Святого Мартина свиную голову выловили, с полностью ободранной кожей. И сразу после этого у Кунцевой, жены пекаря, дитё померло. Значит, воду заразили. Моровой чумой. Подбросили нам в колодец зачумленного кабанчика.

– Кто?

– Кто, кто. Известно, кто. Вот и собрался народ, советуется. Сами видите, панночка.

– Вижу, – подтвердила Рикса, указывая на мужчину в латанной куртке, который как раз вылез на скамью и с высоты давал знать собравшимся, чтобы были любезны утихомириться. – Тот тип и его компания, кто такие?

– Чужие. Недавно приехали. Странные какие-то люди.

– Я вижу, – крикнул человек в латанной куртке, – яворянам можно не только в кашу дуть,[201] но и в похлебку плевать. Это так дух упал у здешнего народа? Ваши отцы в 1420 немного жидов погромили,[202] вам бы полностью покончить с ними, ни одного не оставить. А вы что? Они вам колодцы травят, а вы сидите и пиво дуете? Что вы еще проклятым пархатым позволите? Чтоб они вам, как в Будзишине, из церкви облатку украли и осквернили? Чтобы с ваших детишек кровь спускали, как это в Сгожельце случилось?

– А может, – встал второй, с кучерявой, как овечье руно, шевелюрой, – подождете, пока гуситы придут, а евреи им ночью ворота откроют, как в прошлом году они во Франкенштейне сделали? Что, вы не знали этого? Может, вы не знали и того, что израилиты хотели принести гуситам в жертву Клодзк, разжигая пожар в городе? Вы не знали, что Юда давно с чешским кацером в сговоре? Разве не говорил вам этого священник на проповеди? Что существует заговор евреев и гуситов? Что? Не говорил? Так вы к нему внимательнее присмотритесь, яворяне, к вашему пастырю. Присмотритесь, что он делает, прислушайтесь к тому, что он говорит. Есть достаточно отступников и среди церковников, не один из них поддался нашептываниям сатаны. Если узнаете, что с вашим священником что-то не так, донесите! Тут же донесите властям!

Время от времени кто-нибудь из яворян вставал, крадучись, пробирался к выходу. Лица других не выявляли большого задора.

Ораторы заметили это.

– Вы трусы и мямли! – крикнул латанный. – На вас самих стоило бы донести! Потому что, если кто не против евреев, тот, видно, сам с дьяволом заодно, сам как еврей! Евреи, говорю, преданы злым силам! Это вражья рука Иуды отталкивает христианина от истинной веры. Как вы думаете, был бы Гус, если бы не было еврея? Кто, как не еврей, подговоренный дьяволом, подстрекает чехов к ереси? Та пакостная гуситская секта ничему иному, но Талмуду подражает! А на Кабалу опирается!

– После сатаны, – поддержал кучерявый, – нет большего врага христиан, чем евреи. Они в своих ежедневных отвратительных молитвах молятся за нашу погибель, проклинают нас, своими магическими обрядами и заклинаниями умоляют, чтобы нас погубил сатана, их отец и их бог. Сто лет тому они хотели уничтожить нас Черной Смертью, не удалось, Христос оказался сильнее. Так теперь придумали гуситов. Нам, христианам, на погибель!

– Пойдем, – Рикса встала, натянула капюшон. – Я это уже слышала, знаю наизусть. Шлегельгольц, ты нас не видел. Ясно? Меня здесь вообще не было.

Не успели они пропихнуться к выходу, как на скамью выскочил третий оратор, с побритой налысо головой.

– Сидите спокойно, яворяне? Небось, моча в ваших жилах, а не кровь, если терпите в вашем городе вонючих иудеев и их проклятую молельню, если переносите в своей среде кацеров, магов, детоубийц и отравителей! Злодеев и ростовщиков, кровопийцев, таких, как главный здешний пархатый Майзл Нахман! Его давно уже стояло прибить.

– Пожалуйста, – пробормотала Рикса. – Наконец что-то новое, терпение вознаграждено. Я уже знаю кто, что и зачем. Я знаю этого типчика. Это бывший цистерцианец, беглый из монастыря в Добрылуге. Он побрил башку, чтобы спрятать тонзуру. Агент Инквизиции. Тут, похоже, как раз намечается маленькая провокация.

– Инквизиция? Это невозможно, – запротестовал Рейневан. – Гжегож Гейнче никогда не опустился бы…

– Не Вроцлав. Магдебург. Не смотри на них, не привлекай к себе внимания. Выходим.

– Это тебя не касается, Рейневан. Это не твоя война.

Рикса поправила на себе кольчугу, вытащила из свертков кривой тесак, вытянула его из ножен, несколько раз махнула, аж засвистело.

– Я проверила, разведала, – сказала она. – Их много. Многочисленная хевра[203] приехала из Магдебурга. Кроме провокаторов имеются также убийцы. Четырнадцать мужиков. Нападут, как только стемнеет. Рейневан отцепил от вьюков и распаковал свой охотничий самострел, повесил через плечо сагайдак с болтами. Проверил нож, дополнительно засунул кинжал за штанину. Рикса молча наблюдала.

– Это тебя не касается, – повторила она. – Ты не обязан влезать в это и подставлять свою голову.

– Ты должна была не дразниться, напоминаю. Пойдем.

Магдебургская Инквизиция не заставила себя долго ждать, ударила сразу, как только стемнело. Перед воротами дома на Речной вдруг вынырнули из темноты невыразительные фигуры, быстрые, даже размазывались в глазах. В двери с грохотом ударил таран. Дом был готов к этому, нанес ответный удар. Загрохотало, из окошка в дверях ударил огонь. Среди фигур возникла кутерьма, кто-то закричал. Таран грохнул во второй раз, на этот раз протяжный треск сообщил об успехе. Рикса сплюнула на ладонь, схватила рукоятку.

– Пора! На них!

Они выскочили из переулка, врезались между толпящихся возле дверей людей, застигая их врасплох и разбрасывая. Рейневан быстро колол ножом, Рикса со всего размаха рубила тесаком. Крики и проклятия заполнили улочку.

– В середину!

Из-за вышибленных дверей снова пальнуло ружье, завыла дробь. Во вспышке выстрела Рейневан увидел прямо перед собой мужчину с налысо побритой головой, заприметил поднятый для удара топорик. Он схватил перевешенный через плечо самострел, выстрелил с бедра, не целясь. Побритый охнул и рухнул на брусчатку.

– В середину!

У нападающих тоже были самострелы, тоже были самопалы. Когда они с Риксой ворвались во двор, вдруг стало светло от выстрелов, в воздухе зашипели болты. Оглушенный громыханием, Рейневан споткнулся о труп, упал в кровь. кто-то бегущий следом споткнулся об него, повалился рядом с проклятиями и бряцанием. Рейневан огрел его самострелом, быстро оттолкнулся прямо под ноги следующего. Прямо возле его головы что-то ударилось с металлическим звоном о брусчатку, высекая искры. Он выдернул кинжал из штанины, подскочил, ударил, аж хрустнуло плечо, четырехгранный клинок со скрежетом прошил кольца кольчуги. Нападающий завыл, упал на колена, опуская прямо на Рейневана тяжелый железный крюк. Он схватил железо и с размаха ударил стоящего на коленах нападающего, чувствуя и слыша, как крюк входит в кость черепа.

– Рейневан! Сюда! Быстро!

В глубине двора кто-то завыл, захрипел и захлебнулся. Рейневан вскочил на ноги и побежал в сторону входа в дом. Болт просвистел прямо у него над головой. что-то грохнуло и блеснуло, по каменному подворью разлилась огненная лужа, завоняло паленым жиром. Вторая бутылка разбилась о стену дома, горящее масло каскадом стекло по карнизах. Третья лопнула на ступенях, пламя мгновенно охватило два лежащие там тела, зашипела испаряющаяся кровь. Со стороны ворот летели новые снаряды. Вдруг стало светло, как днем. Рейневан увидел стоящего на коленях за колонной крыльца бородача в лисьей шапке, это мог быть только хозяин усадьбы, Майзл Нахман бен Гамалиэль. Возле него на коленях стоял подросток, стараясь трясущимися руками зарядить гаковницу. За второй колонной стояла Рикса Картафила де Фонсека с окровавленным тесаком, у нее было такое лицо, что Рейневан задрожал. Сразу за Риксой, с самопалом в руке…

– Тибальд Рабе? Ты здесь?

– Прячься!

От ворот полетели болты, выковыривая штукатурку со стены. Подросток, пытающийся зарядить гаковницу, пронзительно крикнул и свернулся в клубок. Рикса отпрянула от вспыхнувшего огня, заслоняя лицо предплечьем. Рейневан затянул подростка за стену, Тибальд Рабе помог ему.

– Плохи дела… – выдавил голиард.[204] – Плохи у нас дела, Рейневан. Сейчас двинутся… Не устоим…

От ворот, как бы в подтверждение, ему ответил боевой клич, исполненный злобы вой. Огонь заблестел на клинках, замигал на остриях.

– Смерть жидам!

Ребе Майзл Нахман бен Гамалиэль встал. Поднял голову к небу. Распростер руки.

– Baruh Ata Haszem, Eloheinu, – закричал он, певуче модулируя голос. – Meleh haolam, bore meori haesz![205]

Стена дома треснула, взорвалась извержениями штукатурки, извести и раствора. Из облака пыли вышло нечто, что было замуровано в стене. Рейневан со свистом втянул воздух. А Тибальд Рабе аж присел.

– Emet, emet, emunah![206] Абракадабра! Абракаамра!

Вылезшее из стены нечто, с виду, как глиняный истукан, было в общих чертах человекообразно, на месте головы, однако, между плечами была только незначительная выпуклость.

Ниже, чем человек среднего роста, толстое и пузатое, как бочка, шагало на коротких, похожих на бочки, ногах, грубыми лапищами касаясь земли. На глазах Рейневана лапы сжались в кулаки, большие, как ядра для бомбарды.

«Голем,[207] – подумал он, – это голем. Самый настоящий голем, легендарный голем из глины, мечта чародеев. Мечта, страсть и мания Радима Тврдика из Праги. Эх, нет здесь Радима… Не может это увидеть…»

Голем зарычал, а скорее затрубил, как чудовищная окарèна.[208] Сбившуюся в воротах магдебургскую хевру охватил панический ужас, казалось, что тревога парализовала головорезов, лишила их власти над ногами. Они были не в состоянии убегать, когда голем бежал к ним шатающейся трусцой. Они даже не защищались, когда он напал на них, ровно и методично гатя и лупя кулачищами. Крик, ужасный крик распорол ночной воздух над Явором. Это продолжалось недолго. Наступила тишина. Только шипело горящее масло в лужах.

Со стен около ворот медленно стекала густая, перемешанная с мозгами кровь.

* * *

Взошло солнце. Глиняный голем вернулся в дыру в стене и стоял там невидимый, слившись с фоном.

– И был я мертвый, и вот я живой, – с грустью сказал Майзл Нахман бен Гамалиэль. – Ну и пролилось крови! Много крови. Да будет мне это прощено, когда наступит День Суда.

– Ты спас невинных, – Рикса Картафила де Фонсека движением головы указала дородную женщину, обнимающую и прижимающую к себе черноволосых девчонок. – Ты защищал жизни самых дорогих, ребе, от тех, которые хотели причинить им вред. Сказал Господь: «Помни, что сделал Амалек в дороге, когда ты вышел из Египта. Сотрешь имя Амалека из-под неба». Ты стер.

– Стер, – глаза еврея заблестели, но тут же снова угасли. – А сейчас что? Снова всё бросить? Снова к другим дверям цеплять мезузу?[209]

– Это по моей вине, – проворчал Тибальд Рабе. – Это я навлек на тебя неприятности. Из-за меня теперь…

– Я знал, кто ты, – перебил его Майзл Нахман, – когда давал тебе убежище. Я поддерживал твое дело из-за убеждений. Осознавая, чем рискую. Что ж, бегство и скитание – это для нас не ново…

– Я не считаю, что это так уж необходимо, – обозвался Рейневан. – Мне кажется, что местные жители, убирая трупы, оценили происшествие достаточно однозначно. На тебя напали, чтобы ограбить, а ты защищался. Никто, скорее всего, в Яворе не обвинит тебя в этом. И никто не будет тебя беспокоить, когда ты останешься.

– О, святая наивность, – вздохнул Майзл Нахман. – Святая и добрая. Как твое имя? Рейневан?

– Его зовут Рейневан, так точно, – встрял Тибальд Рабе. – Я его знаю и ручаюсь…

– Ай, что ты мне ручаешься? Он поспешил на помощь еврею. Нужны ли мне лучшие ручательства? Эй! Что там с твоей рукой, девушка? Той, с перстнем цадика Халафты?

– Три пальца поломаны, – холодно ответила Рикса. – Мелочи. До свадьбы заживет.

– До какой свадьбы? Да кто тебя возьмет? Старая, языкастая, характер вспыльчивый, готовить тоже не умеешь, спорю на что хочешь, хоть бы на свой собственный талит.[210] Дай сюда руку, шикса.[211] Jehe sz’meh raba mewarah l’alam ul’almej almajja![212]

На глазах изумленного Рейневана пальцы Риксы выпрямились, опухлость мгновенно исчезла, бесследно рассосались синяки. Девушка вздохнула, пошевелила ладонью. Рейневан покрутил головой.

– Ну и ну, – медленно промолвил он. – Я медик, ребе Майзл, не чужды мне и artes magicae. Но чтобы так гладко вылечить поломанные суставы… Я чрезвычайно удивлен. Интересно, где этому можно научиться?

– У меня, – сухо ответил ребе. – Когда у тебя будет свободных семь лет, заскочи. Не забудь сначала сделать обрезание. А теперь, как говорил царь Соломон царице Савской, перейдем к делу. Вы хотели от меня информации. Тогда введите меня в курс дела.

Рейневан кратко изложил суть дела. Майзл Найхман выслушал, кивая бородой.

– Ясно, – сказал он. – Понимаю. И думаю, что смогу помочь. Потому что я слышал про похожий случай.

Он засунул палец в нос, ковырял долго и самозабвенно, делая вид, что не замечает, как Рейневан закипает от нетерпения.

Наконец выковырял, посмотрел. И снова заговорил.

– Такие случаи, – заявил он, – это всегда возможный гешефт, ни на чем так хорошо не зарабатывают, как на информации. Это случилось в Легнице. Шесть лет тому. Панна Вирида Горниг, дочь купца, связалась с аптекарем, которого звали Галонзка. Вопреки отцу, который обещал ее руку кому-то другому. А у того другого были якобы связи с Инквизицией, со Святой Курией. И панна Вирида внезапно исчезла.

– На аптекаря Галонзку, – продолжил еврей, – донесли, обвинили в ереси, поэтому он вынужден был бежать из Силезии. За год дело улеглось, а Вирида вдруг нашлась, очень сокрушенная и очень послушная, будто она побывала в монастыре. Послушно вышла за того, кому ее обещали.

Ну, подумали мы всем кагалом, стоило бы знать, кто же это такой, кто имеет такие отношения с Курией, чтобы суметь организовать исчезновение панночек. И как-то так вышло, что Мойше Меркелин, кузен моей невестки, был знаком с некоим Иохаем Бен Ицхаком, а у двоюродного брата этого Иохая, некий Шекель, имел падчерицу по имени Дебора, а та узнала от своей знакомой Эстеры некоторые вещи, которая та услышала в девичьей от… Вот зараза, забыл, от кого. Впрочем, это неважно. Важно, что кузен Мойше, еврей жадный и наглый, потребовал за информацию пятнадцать гульденов. Я решил, что это слишком много.

– Угу.

– Но ты пришел мне на помощь, а это несколько изменяет шкалу ценностей. Теперь эти пятнадцать – это не те пятнадцать, это совсем иные пятнадцать, это пятнадцать, изменившиеся так, что просто не узнаешь. Теперь цена аккурат в самый раз. А жадный кузен Мойше не живет в Палестине. Он живет в Ополе. Клянусь Моисеем, через пять дней ты будешь иметь информацию. А до этого времени будешь моим гостем.

– Спасибо, ребе. Что касается тех пятнадцати гульденов, то я готов…

– Не обижай меня, парень.

* * *

– Я не буду, – неуверенно закашлял Тибальд Рабе, – здесь с вами ждать, мне пора в дорогу, долг зовет. Вам же скажу так… Если вы уже узнаете то, что должны узнать, то спешите. Очень спешите. Я думаю…

– А я думаю, – Рикса посмотрела ему в глаза, – что ты должен прекратить крутить. И сказать нам правду.

– Я ничего не знаю, – ответил голиард быстро, слишком быстро, чтобы сохранить правдоподобность.

Потом спрятал глаза под взглядом Рейневана.

– Тибальд, – неторопливо сказал Рейневан. – Прошлой ночью мы дрались плечом к плечу, вместе смотрели смерти в глаза. А ты сейчас что-то скрываешь от меня? Ты знал моего брата. Ты знаешь меня, недавно даже ручался за меня. Ты знаешь, что я кружу по Силезии, рискуя жизнью, потому что моя любимая попала в беду, я должен ее найти и освободить. Она пребывает в заключении, каждый день неволи увеличивает ее мучения.

– Рейнмар… – Голиард облизал губы, опустил глаза. – Чехи тебе не доверяют, ходят о тебе разные сплетни… Если выяснится, что я тебе сказал…

– На Лужицы или на Силезию? – утратила терпение Рикса. – Куда пойдет рейд? Потому что мы уже догадались, что он все-таки пойдет.

– Я ничего не знаю… Но если подумать чуть-чуть… То, может, Лужицы?

– Вот видишь, – улыбнулась Рикса. – Как легко пошло. Начало – самое трудное. А теперь попросим о подробностях.

– Чего вы от меня хотите? – Тибальд Рабе сделал вид, что он рассердился. – Что я, гейтман, что ли? Я обычный агитатор, к стратегии меня не допускают… Но ведь каждому ясно, кто посмотрит на карту и немного подумает… Ну, подумайте немного. Как может пойти Табор, если не долиной лужицкой Нисы?

– Житава и Згожелец? – Рейневан припоминал карту, которую видил у Прокопа в Одрах.

– Я не исключал бы… – кашлянул Тибальд. – Не исключал бы также переход на правый берег Квисы. Любань, Болеславец…

– Жагань? – спросила изменившимся голосом Рикса.

– Возможно.

– Когда? Дата, Тибальт.

– Июнь. Так как-то.

– Как как-то?

– Одни говорили, что на Святого Яна. Другие – что на Святого Вита. Я скорее тем другим верю. Но кто его знает…

– Стократное спасибо. – Рикса смерила голиарда чуть более теплым взглядом. – Ты нам очень помог, я тебе безгранично благодарна. Я бы тебя чмокнула за это, но стесняюсь, я чертовски стеснительная. А раз тебе надо ехать, то бывай.

– Бывайте и вы. Рейнмар!

– Да?

– Успехов. От всего сердца.

Пять дней прошли очень быстро. Двенадцатого июня, в воскресенье, раввин Нахман бен Гамалиэль позвал к себе Рейневана и Риксу.

– Кузен Мойше, – начал он без вступления, – принял деньги охотно, был доволен, а радовался, словно приобрел на распродаже Ковчег Завета. Таким образом, я знаю, кто положил конец роману Вириды Горниг, донося на ее кавалера аптекаря, а ее саму посадив в монастырь, благодаря связям с Инквизицией. Это тот самый, кто потом стал счастливым супругом Вириды. Отто Арнольдус, личность достаточно известная, но вовсе не своими добродетелями. Ранее советник, а сейчас бургомистр города Болеславца.

Хотя подоплека была приватной, а не политической, твое дело имеет с аферой Вириды Горниг несколько сходств, Рейнмар. На твоем месте я бы выбрался в Болеславец и поговорил бы, если не с самим бургомистром Арнольдусом, то с его благоверной. Она может запомнить, в каком монастыре тогда пропала. А есть большая вероятность того, что Инквизиция до сих пор пользуется теми же.

– Стократное спасибо. Поехали как можно скорее.

– Да-да, – быстро сказал Майзл Нахман, понижая голос. – Советовал бы поспешить.

– Мы знаем, – буркнула Рикса. – Святой Вит на носу. Отправляемся завтра на рассвете. Будь здоров, ребе Майзл.

– Бывайте, – кивнул бородой еврей. – Спасибо вам за всё. А ты, девушка, подойди-ка.

Рикса наклонила голову. Раввин положил ладонь на ее черные, как смоль, волосы.

– Jewarechecha Haszem wejiszmerecha, – сказал он. – Да благословит и сбережет тебя Гашем. Да обратит Гашем к тебе свое лицо и ниспошлет тебе мир. Прощай, Рикса Фонсека. Прощай и ты, Рейнмар из Белявы.

Глава тринадцатая,

в которой речь идет о снах и их интерпретации, а неожиданные личности заключают неожиданные союзы.

Во Вроцлаве постепенно смеркалось, наступала сумеречная пора, которую называли inter canem et lupum, время между псом и волком, когда темнело, но огни еще не зажигали. Было жарко, парко и душно, собиралась гроза. Кундри резким глотком опорожнила чашу с остатками aurum potabile, облизала губы.

– Итак, – сказала она, щуря янтарные глаза, – ты едешь в Явор и на лужицкое пограничье. Ибо дошла до тебя весть, что там объявился Рейнмар из Белявы. Хотя весть, как я понимаю, не подтвержденная и маловероятная, ты бросаешь всё и мчишься вслепую. А от меня требуешь чар и заклятий, способных обнаружить сидерическое существо. Хотя я тебе уже сто раз говорила, что это невозможно.

– Нет ничего невозможного, – ответил Стенолаз. – Это было первое, что нам вдолбили в Агильяре.

Нойфра вздохнула. А потом зевнула, демонстрируя внушительный набор клыков.

– Что ж, – сказала она. – Рейнмар из Белявы, это я понимаю, надо его устранить, иначе он станет твоей помехой, постоянно ища мести за брата. Я поддерживаю намерения его поймать и заставить помирать медленной смертью, перед тем замучив у него на глазах, если б это удалось, ту Апольдовну, которую он всё еще ищет. Идея реванша правильная, и я одобряю ее. Но тот его дружок, тот великан… Тот якобы пришелец из астрального мира. Его бы я советовала оставить. По моему мнению – это Сторож, один из Refaim. С ними не стоит задираться. Очень нехорошие у меня предчувствия относительно твоей охоты. Ты ведешь себя нерационально. Твоя заинтересованность этим великаном всё больше начинает напоминать…

– Что?

– Навязчивую идею, – закончила она холодно. – В чистой клинической форме. На тебя нашла мания, сынок. Меня это печалит. Тем более, что последнее время это не единственная твоя мания.

– Что ты сказала?

– Это не единственная твоя мания. Насколько я вижу и слышу. А особенно чую. Нюхом.

– Ну и что?

– Не строй из себя дурачка. Я бываю в городе, слушаю сплетни. О тебе и панночке фон Пак. А нюх у меня хороший. Уже два месяца ты приходишь сюда, попахивая ее пипкою.

– Смотри, – зашипел он, – не переборщи.

– Я не узнаю тебя. У тебя была куча девок. Ты, Биркарт Грелленорт, мечта и предмет воздыханий половины андалузских ведьм. Но никогда до сих пор ты не связывался ни с какой женщиной, ни одной не дал себя одурачить. Берегись, у тебя есть враги. Они не справились с тобой железом, могут применить другое оружие. Ты не подумал, что та Паковна может быть подставной? А вдруг тебя хотят покарать по библейски, рукою женщины? Панна уделает тебя, как Далила Самсона. А может, как Иудифь Навуходоносора… Или Олоферна?[213] Забыла. Ваша Библия – это страшно запутанное чтиво. Слишком много героев, слишком много неправдоподобностей и явных выдумок. Как по мне, так уж лучше Кретьен де Труа и другие romansero.

Глаза Стенолаза вспыхнули. И сразу приугасли.

– Любое литературное произведение, – спокойно ответил он, – в том числе и Библия, среди моря выдумок прячет жемчужину правды. И тут мы возвращаемся к нашему великану. Когда я его схвачу, я выжму из него всю информацию, узнаю, что такое правда и где она лежит. Потому что он не якобы, а действительно прибыл оттуда, из сидерической плоскости, из места, нам незнакомого, о котором мы ничего толком не знаем. Одни, как ты знаешь, считают, что это сфера Высшего Существа, то есть общепринятого Бога. Политеисты считают, что это сфера многих богов, полубогов, божеств и демонов. Как оно в действительности, не знает никто, потому что, хотя оттуда и прибывали к нам гости, туда до сих пор никто не проник. Никто, включая твоих побратимов Longaevi и твоих чуть ли не всемогущих Nefandi…

– Ну, схватишь ты великана, – перебила нойфра. – И что? Если это Refaim, ты ничего из него не вытянешь.

– Вытяну. Он заключен в материальном теле, обречен на все изъяны и недостатки этого тела. В частности, чувствует боль, которую этому телу можно причинить. Я, Кундри, причиню этому телу боль. Причиню так, что он пропоет мне всё на свете.

– В том числе и то, как добраться до звёздной сферы?

– Либо по крайней мере установить с ними контакт, – подтвердил он. И сразу после этого сорвался с кресла, несколькими шагами перемерял помещение, от гроба, прислоненного к шкафу, до стоящего под дальней стенкой полного скелета кабана, одному Богу известно, для какой цели служащего стихийной.

– Что может мне предложить этот свет? – повысил он голос. – Что он может мне дать? Этот примитивный свет, в котором всё уже поделено, разворовано и растянуто, в котором уже nulle terre sans seigneur?[214] Чем я могу здесь быть? Какой власти достигнуть, какого могущества? Кафедрального каноника? Старосты и управляющего Вроцлава или наместника всей Силезии, чем хочет привлечь меня епископ? А даже если бы я стал епископом, кардиналом и, наконец, папою, что это за власть в нынешнее время? Даже если удастся уничтожить гуситов, пример останется жить, идею уничтожить не удастся. После гуситов придут другие, треснувшее сооружение Рима никогда не вернет уже себе структуру непоколебимого монолита. Цари и князья будут падать, как куклы, ибо что же это за власть, которую можно уничтожить порцией яда или десятью дюймами клинка стилета. А очарованные могуществом денег Фуггеры? Они увидят, как деньги становятся дешевле половы. Маги и чародеи? Они смертны, очень смертны. Longaevi? Они только по названию вечные, пройдут вместе со своей магической силой…

Грохотом прокатился далекий гром, делая паузу в речи Стенолаза. Кундри молчала. Стенолаз глубоко вздохнул.

– Марко Поло, – продолжил он, – достиг Китая. Португальцы доплыли до Канарских островов, до Азорских островов, до Мадейры, собираются в океаническую экспедицию. Они верят, что там, за океаном, в неоткрытом еще свете найдут богатство и настоящую власть. Они верят в страну Священника Иоанна, в землю Могал, в Офир и Тапробане, собираются туда добраться. Чтобы этого достичь, они не отступят ни перед чем. Я тоже не намерен отступать.

Нойфра по-прежнему не отзывалась. Она то щетинила свои спинные шипы, то приглаживала их.

– Знаешь ли ты, – спросила она наконец, – кто был последний, который говорил что-то подобное. Что интересно, в идентичном контексте. Сумасшедший поэт и колдун Абдалла Захрад Дин, автор книги под названием «Al Azif», это название звукоподражательная запись отголосков, издаваемых ночными насекомыми и упырями. В более поздних переводах фамилия автора была травестирована на Абдула Альхазред, а название изменено на «Necronomicon».[215] И это прижилось.

– Знаю.

– Тогда знаешь и то, что Абдула Альхазред непреодолимо жаждал добраться до syderium, что он не отступал ни перед чем. Он был в посещаемой упырями пустыне Роба эль Халие, был в Иреме, искал Кадату. Погиб жуткой смертью в 738 году, в Дамаске, среди бела дня, на глазах множества свидетелей его разорвал и сожрал ужасный демон. Это не охлаждает твой пыл?

– Не охлаждает.

– В таком случае, – нойфра повертела глазами, – желаю счастья. Много, много счастья.

– Я иду, – Стенолаз встал. – Завтра отправляюсь. Да, Кундри, может, найдется в твоих запасах немного Перферро. Я хотел бы иметь его под рукой.

– Хорошая идея, – стихийная оскалила желтые клыки, – иметь это под рукой. Дай его панночке, той единственной Дуце фон Пак. Сильнее привяжешь ее к себе. Получишь гарантию, что не сбежит с другим. А если сбежит, то ненадолго. До первого ранения железом…

– Кундри.

– Уже замолчала. Перферро у меня есть, но немного, одна доза, на одного человека. Обратись к епископу, я знаю, что у него есть запас. Ну, а в Сенсенберге у тебя ведь есть Скирфир и его алхимические печи.

– Епископ не признается, что у него есть. А в Сенсенберг мне нельзя.

Кундри подняла брови.

– Думаю, что за мной следят, – пояснил он. – Я не уверен даже в своей Роте. Это сборище…

– Сборище отбросов, – закончила она. – Сброд негодяев, повес, резников и извращенцев. Твои Черные Всадники. Таких ты имеешь под командованием, потому что только таких ты сумел завербовать. И с такими ты идешь в поход. Поистине, ты в отчаянии.

– Ты дашь мне Перферро или нет?

– Дам. И еще кое-что додам. что-то специальное. Оно должно помочь тебе в поисках.

Она открыла шкатулку, стоящую на столе, и что-то вынула оттуда. Стенолаз с трудом удержал рвотный рефлекс.

– Привлекательное, а? – захохотала нойфра. – Активируется заклятием. Оно происходит от «Al Azif», но усовершенствованное итальянскими некромантами и Nefandi. Стрекот ночных насекомых, шелест их крылышек… Имеет две функции. Должно указывать место пребывания Белявы или его панны.

– А вторая функция?

– Воспользуйся, когда возникнет необходимость кого-нибудь убить. Убить так, чтоб убиваемый чувствовал, что он умирает.

– Бывай, Кундри.

– Будь здоров, сынок.

В крышу постучали первые капли дождя.

Молния порвала небо, почти тут же ударил гром, протяжно и резко, с треском рвущейся материи. Ливень усилился, стена воды полностью заслонила свет.

– Как будто бы кто-то на нас взъелся, – Рейневан стряхнул воду с воротника. – Надо спешить, а тут – пожалуйста, льет как из ведра. Просто потоп.

Они пережидали грозу в лесу, в густых зарослях, которые, однако, защитили лишь на минуту, теперь на них лилось так же. Кони трясли гривами, опустив головы.

– Дождь стихает, – вытерла мокрый нос Рикса. – Гроза удаляется. Сейчас закончится, и мы помчимся вскачь, галопом, ветер нас высушит. И выдует плохие мысли с наших голов.

Однако ливень не закончился так быстро, а размокший тракт не очень позволял ни мчаться галопом, ни выделывать другие конные трюки, так что дорога заняла у них значительно больше времени, чем они планировали. В Легницу, город, прозванный «вторым Вроцлавом», они вьехали только через два дня, как раз тогда, когда десятитысячное население начали созывать на богослужение колокола всех семнадцати церквей. Рикса и в Легнице чувствовала себя, как дома, вела, не блуждая. Они проехали мимо видной, новенькой, совсем недавно освященной колегиаты Гроба Господня, пробились сквозь запруженный рынок и ужасно заболоченный после дождей овощной базар. Оставили за собой лавочки литейщиков и игольников. За лавочками Рикса придержала коня, спешилась. Они были у входа в переулок, из которого бил сильный запах каждений, зелья и специй из кореньев.

– Я тут, – пояснила она, – должна уладить одно дело. Могу пойти одна, попросив тебя, чтобы ты подождал в корчме за углом. Можем пойти вместе, чтобы крепло наше сотрудничество, основанное на взаимном доверии.

– Пусть крепнет. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Тогда пойдем. Попрошу только про две вещи. Не задавай никаких вопросов.

– А вторая?

– Не давай никаких ответов.

Переулок, как оказалось, был переулком Магов. Разместившиеся здесь лавочки и лотки предлагали главным образом зелье, эликсиры, periapty, амулеты, талисманы, лоретанские колокольчики, стеклянные шары, кристаллы, ожерелье, камушки, соломенные куколки, ракушки, рогб и другие диковинки. Рейневан слышал о Переулке, к которому терпимо относились советники и легницкое духовенство. Причин терпимого отношения было две: высокая плата городу и тот факт, что предлагаемый в Переулке товар не имел ничего общего с настоящей магией. Беглого взгляда Рейневану было достаточно, чтобы убедиться в этом полностью: среди товаров на прилавках господствовали шарлатанство, дешевка и хлам.

Рикса остановилась перед прилавком, за которым приятная черноволосая девушка обметала веничком пыль с товара. Товаром были в основном засушенные лягушки.

– Мы к мастеру Зброславу.

Черноволосая посмотрела на Рейневана, встряхнула длинными ресницами и исчезла в подсобке. Рейневан рассматривал прилавок. Он удивился, когда увидел среди множество засушенных гадов рогатую ящерицу с хвостом, закрученным спиралью. Такую же он когда-то видел на иллюстрации в «Grand Grimoir».

– Мастер просит.

Рейневан был немного удивлен, увидев мастера Зброслава. Он был уверен, что продавец сушеных лягушек, к тому же связной Риксы, взял себе славянское имя только для прикрытия. Но внутри, в сильно пропитанном имбирем, гвоздикою и камфарою помещении их встретил славянин до мозга костей. Широкоплечий, светловолосый, светлоусый, светлоглазый, просто вылитый король Крак[216] из легенды.

– Здравствуйте. Чем могу служить?

– Я Рикса Картафила де Фонсека. Меня прислал… цадик Халафта.

Мастер Зброслав долго молчал, перебирая пальцами. Наконец поднял глаза.

– Это тот, что из Олавы?

– Нет. Тот, что из Олесницы.

Они улыбнулись друг другу, веселясь над притворным обменом пароля и отзыва.

– Говорят, – Рикса решила не терять время, – что ты знаток сонников, мастер Зброслав. Якобы умеешь читать сны.

– Бог проникает в нас через наши сны. Сны дают нам указания, укрепляют нас, лечат и исцеляют душу.

– Если мы понимаем их значение. Мудрый ребе Гизда говорил, что необъясненный сон, – это как письмо, которое получили, но не прочли. А у меня был сон.

– Слушаю.

– В моем сне городу Жагань грозила большая опасность.

– Интересно, – мастер Зброслав впился в Риксу славянскими глазами, – что это была именно Жагань. Есть ведь другие города. Лежащие значительно ближе к… угрозе. Ближе к Житаве, которая будто бы лихорадочно готовится к обороне, узнав о возможном нападении.

– Те города, – Рикса не опустила глаз, – пусть сами о себе беспокоятся. – В моем сне их не было. В моем сне князь Ян Жаганьский имел чудесное видение. Ангел Господний сошел с небес и вдохновил его, как ему спасти свою страну. Ищи, князь, сказал ангел, спасение в боголюбивом Польском Королевстве, в любимом Божьей Матерью польском народе. Жди спасения от набожного польского короля Владислава. Вместо того, чтобы плести интриги с Люксембуржцем, сказал ангел…

– Он так сказал? Этими словами?

– Именно этими, – подтвердила она голосом холодным, как святая Кинга в постели. – Вместо того, чтобы плести интриги с Люксембуржцем, обратись, князь, к Польше. Люксембуржец далеко, а Польша под боком. Время сейчас трудное, а Польша своих друзей в беде никогда не оставляет…

– Вот те на, – вздохнул мастер Зброслав. – Ангел-полонофил. – В снах такой означает большое несчастье… Ну что ж, сон, несмотря на множество странностей, стоит интерпретировать. Полученное письмо… Как звали того мудрого раввина? Боюсь оговориться?

– Гизда.

– Полученное письмо, как учит ребе Гизда, надо прочитать. Но тут имеются, так сказать, два письма. Мы имеем дело со сном во сне. Вашей милости снился сон о сне князя жаганьского. Интересно, самому князю жаганьскому снилось…

– Не снилось, – тон Риксы говорил о ее полной уверенности. – В этом, собственно, и проблема. Его непременно необходимо об этом сне проинформировать.

– Я предлагаю, – с нажимом добавила она, – обратиться с этим за помощью к местным францисканцам. Пусть передадут сообщение своим товарищам из Глогова, тем, от Святого Станислава. С просьбой оповестить братьев из Жагани.

Мастер Зброслав наклонил голову.

– Глоговский Святой Станислав, – заметил он, – не подчинен саксонской заставе. Монастырь в Глогове относится к гнезненской заставе. Монахи из Глогова тут же сообщат в Гнезно. И обо всём сразу будут знать в Кракове.

– Ничего страшного.

– Понимаю.

Мастер провел их к лотку, в котором приятная брюнетка всё еще вытирала пыль с лягушек. «Может, ты и Зброслав, – подумал Рейневан, – но она – Ребекка».

– Что это? – Предмет на прилавке вдруг привлек его внимание. – Что это такое? Неужели…

– Это? – Мастер поднял за шнурок камень с прожилками, по виду и по цвету похожий на человеческий глаз. – Амулет Вьендо. Кастильский, привезенный прямо из Бургоса. Как для вас – три гроша. Берете?

– Не паникуй, Рейневан, – повторила Рикса. – Успеем мы в Болеславец. Раввин мог ошибаться относительно сроков рейда, впрочем, я сомневаюсь, что он его точно знал.

– Он мог ошибаться и в другую сторону, – черты лица Рейневана напряглись и стали жесткими. – Рейд может начаться раньше. А я знаю, как быстро они способны идти. Шесть, даже семь миль в сутки, даже по бездорожью. Знаю также и то, что они способны сделать, когда дойдут. Я был в нескольких захваченных городах.

В числе прочих в Хойнове, недалеко отсюда. Черт возьми, надо спешить!

– И ехать ночью? Бессмысленно. Переночуем…

– Чтобы на следующий день, – подхватил он, – еще кому-нибудь сообщить о гуситском рейде? Рикса, Тибальд нам поверил. Считал, что мы не раззвоним об этом на всю Силезию. А ты…

– Рейневан, – кошачьи глаза Риксы вспыхнули, – не поучай меня. И не вмешивайся в мои дела.

– И пусть крепнет наше сотрудничество, основанное на взаимном доверии.

– Прими к сведению, что я знаю, что делаю. И что я на твоей стороне. О чем я тебе уже несколько раз твердила. Мне надоело повторять. Предупреждая Жагань об угрозе, я также была на твоей стороне. Так же, как в марте в Ратиборе, когда при твоем посредничестве помогала принять решение колеблющемуся Волошеку.

– Тем не менее, я хотел бы знать…

– Ты знаешь столько, сколько надо, – резко перебила она его. – А знаешь совсем немало, имеешь глаза, имеешь уши, ты не глуп. Пусть так и остается.

Они молчали. Снизу, с главного помещения постоялого двора доносились возгласы, смех, звуки веселья. Мыши скребли и пищали на потолке, мигала свеча.

– Рейневан?

– Да?

– Я не просто так настаивала, чтобы здесь переночевать. Завтра я тоже хотела бы не сбавлять темп. У тебя есть какое-то лекарство от женских дел.

– То есть, месячных?

– То есть, есть или нет?

Он достал из торбы коробку с лекарством, радуясь, что предусмотрительно запасся в аптеке «Под архангелом».

– Возьми это, – он вручил Риксе снадобье в облатке. – Запей вином.

– Горькое, зараза.

– Потому что с алоэ. Это Hiera Picra, которую Гален называет species ad longam vitam.[217] От женских болячек тоже помогает.

– Надеюсь.

Свеча мигала. Мыши продолжали скрести.

– Рикса?

– Чего?

– То, что ты происходишь… Что ты…

– Еврейка? Влияет ли это на то, что я делаю? Естественно.

– Мой род, – неожиданно заговорила она после долгого молчания, – происходит с Надрейна, из Ксантена. Почти все в семье были истреблены в 1096 году. Крестовый поход! Deus lo volt![218] Рыцари Эмих и Готшалк услышали призыв папы Урбана II. И с энтузиазмом воплотили его в жизнь. Они начали борьбу за Гроб Христа с резни надрейнских евреев. В Ксантене уцелел один мальчик, Иегуда, наверное, благодаря тому, что окрестился. Под именем Гвидо Фонсека он поселился в Италии, где вернулся к вере предков, то есть, как это у вас говорится, снова вошел в judaica perfidia.[219] Его потомков, опять евреев, выгнали из Неаполя в 1288 году. Они разъехались по свету. Часть рода пришла в Берн. В 1294 году там пропал ребенок. Бесследно, при невыясненных обстоятельствах. Дело ясное, ритуальное убийство, евреи похитили сопляка и сделали из него мацу. За этот ужасный поступок всех евреев прогнали из Берна. Мой предок, раввин, носивший тогда имя Меворах бен Калонимос, поселился во Франконии, в Вейнгейме.

В 1298 году во франконьском селении Роттинген кто-то якобы осквернил облатку. Обедневший рыцарь Риндфлейш получил в этом деле знамение от Бога. «Святотатство совершили евреи», – гласило то знамение. Бей жидов, кто в Бога верует. Верующих нашлось много, Риндфлейш сразу стал во главе стаи головорезов, с которыми начал богоугодное дело. После вырезанных под корень общин в Ротенбурге, Вюцбурге, и Бамберге пришла очередь и на Вейнгейм. Двадцатого сентября Риндфлейш и его головорезы ворвались на еврейский участок. Раввина Мевораха с семьей, всех евреев, евреек и их детей загнали в синагогу и сожгли живьем вместе с ней. Всего семьдесят девять человек. Немного, если учесть, что только во Франконии и Швабии Риндфлейш убил пять тысяч.

Из которых – много методом более изобретательным, чем сожжение.

С остальными родственниками, теми, что в диаспоре, та же классика: выкрещенный прапрадед, Паоло Фонсека был убит в 1319, во Франции, во время восстания Pastoureaux, то есть, Пастушков. Pastoureaux убивали, как правило, шляхту, монахов и священников, но за евреев и выкрестов брались с особенным задором, часто при непроизвольной помощи местного населения. Зная, что Pastoureaux делают с женщинами и детьми, заключенными в подвале в Верден-на-Гаронне, прапрадед Паоло собственными руками задушил прабабку и двух детей.

Поселившийся в Эльзасе прадед Ицхак Иоганон потерял почти всю семью в 1338, во время одной из пресловутых боен, учиненных крестьянскими бандами, называющих себя Judenschlдger.[220] Какую-то из моих прабабок, которую не было кому милосердно задушить, Judenschlдger сообща и многократно насиловали. Так что, возможно, с того времени я имею какую-то примесь христианской крови. Тебя это не радует? Меня, предствь себе, тоже нет.

Рикса замолчала. Рейневан кашлянул.

– Что было… потом?

– 1349 год.

– Черная Смерть.

– Конечно. Виновными во вспышке и распространении заразы были естественно евреи, это был еврейский заговор, замышленный для уничтожения всех христиан. Толедский раввин Пейрат, о котором ты должен был слышать, рассылал по всей Европе эмиссаров, чтобы те травили колодцы, источники и ручьи. Тогда взялись карать отравителей. С размахом. Много моих родственников было среди шести тысяч сожженных живьем в Майнце и среди двух тысяч сожженных в Страсбурге, были они среди жертв побоищ в Берне, в Базеле, Фрайбурге, Спирее, Фулде, Регенсбурге, Пфорцгайме, Эрфурте, Магдебурге и Лейпциге, также среди других, среди трехсот истребленных в то время еврейских общин. Мои были среди убитых в Базеле и в Праге, а также в Нисе, Бжегу, Гуре, Олеснице и Вроцлаве. Я же забыла тебе сказать, что значительная часть моей семьи уже тогда проживала в Силезии. И в Польше. Там должно было быть лучше. Безопаснее.

– И было?

– В общем – да. Но позже, когда зараза пошла на спад. Вот, один погром во Вроцлаве в 1360. Был пожар, обвинили евреев, прибили или утопили в Одре несколько десятков человек, из моей семьи – только двоих. Посерьезнее было в Кракове, в 1407 году, во вторник после Пасхи. Был найден убитый христианский ребенок, естественно ради получения крови, необходимой для выпечки пасхальных хлебов. Виновными, естественно, являются евреи, а сомнения по этому поводу развеивали ксендзы с краковских амвонов. Чернь, которую подстрекали в храмах, бросается совершать возмездие. Несколько сотен евреев распрощались с жизнью, несколько сотен были вынуждены окреститься. Таким образом, хорошо заметь, через два года, я появляюсь на свет христианкою от выкрещенных мамы и папы. Омытая водой крещения я получаю имя Анна в честь святой, церковь которой в 1407 году пошла с дымом, будучи по инерции подожженной взбесившимися краковянами. Анною, к счастью, я была не слишком долго, потому что в 1410 году семья бежала из Польши в Силезию, в Стшегом, и возвратилась, о, judaica perfidia, к вере моисеевой. В Стшегоме проживало несколько родственников, а вообще там жили сто сорок человек нашего исповедания. Семьдесят три их них, включая моего отца Самуэля бен Гершома, лишаются жизни в погроме 1410 года. Причина? Трубные звуки шофар на Рош Ха-Шана были восприняты как сигнал к нападению на христиан. Мать с сестрами отца и со мной, годовалым ребенком, бежала в Явор. Там, в 1420 году, в возрасте одиннадцати лет, свой второй погром я видела уже сама, собственными глазами. Поверь, это незабываемое впечатление.

– Верю.

– Я не жалуюсь, – она резко подняла голову. – Прими это к сведению. Я не плачу ни над собою, ни над соплеменниками. Ни над Иерусалимом, ни над храмом. Uwene Jeruszalaim ir harodesz bimhera wejameinu![221] Слова я знаю, их значение для меня закрыто.

Сидеть и плакать на реках Вавилонских я не собираюсь. Не жду сочувствия от других, не говоря уже о терпимости. Однако, ты спрашивал, имело ли это влияние. Конечно, имело. За некоторые вещи лучше не браться, если тебя парализует страх перед последствиями, перед тем, что может случиться. Я не боюсь. Я поколениями аккумулировала смелость… Нет, не смелость. Сопротивляемость страху. Нет, не сопротивляемость. Нечувствительность.

– Понимаю.

– Сомневаюсь. Давай спать. Если твое снадобье подействует, отправимся на рассвете. Если не подействует – тоже.

Семейный съезд в Стерцендорфе проходил на удивление спокойно и слаженно. Благополучно и в темпе, достойном удивления, были улажены все дела, которые предстояло уладить. Заслуга этого, как казалось, полностью принадлежала двум председательствующим съезда, которыми единогласно были избраны Генрик Ландсберг, каноник немодлинской колегиаты, а также рыцарь Апечка, старейшина рода Стерчей. Без ожидаемых ссор был решен спор о меже, который четыре года вели Генрик «журавль» фон Барут и монастырь в Намыслове, который представлял ворчливый монах. Не было всеми ожидаемой дикой авантюры между Морольдом фон Стерчей и Ланцелотом фон Рахенау, поссорившихся из-за якобы жульнической сделки закупки скота. Гладко прошло с Грозвитой фон Барут и Беатриче фон Фалькенгайн, которые поссорились в результате взаимного оскорбления непристойными словами. Принял извинения чашник Бертольд де Апольда, много лет сердившийся на Томаса Эйхельборна за несоблюдение договора женитьбы детей. Это последнее дело сильно, очень сильно обеспокоило Парсифаля фон Рахенау. Парсифаль прибыл на съезд вместе с отцом, господином Тристрамом фон Рахенау, и отец тут же начал любезничать с Альбрехтом Гакеборном, хозяином Пшевоза. Не было секретом, что хозяин Пшевоза хлопотал о родственных связях с семьей Рахенау и клонит к тому, чтобы выдать свою дочь Сюзанну именно за Парсифаля.

Самого же Парсифаля Сюзанна Гакеборн нисколько на привлекала. Парсифаль каждый раз, когда имел возможность подумать, думал главным образом о светловолосой Офке, дочери Генрика Барута из Стадзиска. Впрочем, Офка присутствовала на съезде, ее вместе с остальными девушками опекунки посадили в женской светлице и заставили вышивать на пяльцах.

Два дня пролетели незаметно, осталось только одно дело, дело трудное, которое серьезно поссорило роды Бишовсгеймов и Стерчей. О согласии, казалось, нельзя было даже и мечтать. Но председательствующие каноник Генрик и Апечко Стерча имели головы не для украшения. Чтобы успокоить атмосферу каноник прочитал долгую и нудную молитву на латыни, а Апечко предложил отслужить поминальную мессу за упокой душ родственников и друзей, погибших в сражениях за оборону веры с гуситами, в частности, Гейнемана Барута, Гавейна Рахенау, Рейнхарда Бишовсгейма и Енча Кнобельсдорфа, по прозвищу Пучач. Траурные церемонии продолжались день и ночь. Возобновление совещаний пришлось на время отложить, пока все плакальщики не пришли в себя.

Парсифаль Рахенау в попойке участия не принимал, молодым и неопоясанным этого, правда, не запрещали, но и не поощряли. Так что Парсифаль предпочел сделать обход валов и конюшен. Вдруг к огромному изумлению он увидел своего приятеля, Генрика Барута, по прозвищу Скворченок, который резво шел в его сторону и вел…

Свою кузину. Светловолосую Офку фон Барут.

– Представляю, – выдохнул тяжело дышащий Скворчонок, многозначительно при этом подмигивая, – моего приятеля и товарища по оружию Парсифиля фон Рахенау, сына господина Тристрама из Букова. Скажу тебе, Офка, нет более отважного, чем он. Скажу, не хвалясь, я тоже против чехов воевал, ба, пришлось иметь дело с чародеями и чародейками… Но он! Не поверишь! Он против орд еретика Амброжа ставал под Находом вдвоем со мной против ста. А на стенах Клодзка, ха, ты не поверишь, девушка! Хоть и раненный и истекающий кровью, он бесстрашно чинил сопротивление кацерам, штурмовавшим Клодзк. Сам пан Пута из Частоловиц потом его обнял.

На щеках выступил карминовый румянец. И дело было даже не в том, что Скворчонок врал, как по нотам. Парсифаль просто не мог не зарумяниться при виде панны, ее больших ореховых глаз и вдернутого, усыпанного веснушками носа. Это были самые прекрасные веснушки, которые Парсифаль видел в жизни.

– Я вас оставлю, – быстро сказал Скворчонок. – Поговорите себе. А меня ждут важные дела.

Они остались сами. А Парсифаль, который еще минуту назад готов был отблагодарить приятеля половиной царства, сейчас чувствовал, что охотно расквасил бы ему нос. Потому что, хотя он сильно хотел, но не мог себя побороть и выдавить из себя какое-нибудь слово. Уверенный, что панны слушают только гладкую речь трубадуров и странствующих рыцарей, он сейчас чувствовал себя последним дураком.

Веял теплый ветер, во рву самозабвенно квакали лягушки.

– Вы были ранены, да? – прервала ужасную тишину Офка, морща веснушчатый нос. – Покажите, где.

– Нет! – Парсифаль аж подскочил.

– Нельзя, – добавил он быстро, – хвастаться. Хвастун не достоин рыцарской перевязи.

– Но вы же бились?

– Бился.

– Тогда вы отважный? Смелый?

– Не годится хва…

– Посмотрим, правда ли вы такой смелый. – Офка наклонилась надо рвом. – О! Поймайте для меня ту лягушку.

– Лягушку?

– Я же сказала. Ту большую. Спасибо. А теперь съешьте ее.

– Что?

– Съешьте ее. Посмотрим, хватит ли у вас смелости.

Парсифаль сжал лягушку в кулаке. Зажмурил глаза. И открыл рот.

Офка фон Барут сватила его за руку, выдрала лягушку и броила ее в воду. И покраснела, как вишня.

– Простите, пожалуйста, – наклонила она голову. – Я не так хотела. Совсем не так. Правду обо мне говорят, что я ветреная…

– Вы не… – проглотил слюну Парсифаль. – Вы не ветреная, пани. Вы…

Офка подняла голову. Ее ореховые глаза сделались еще больше, чем были.

– Вы красивая.

Офка долго смотрела на него. А потом убежала.

Съезд возобновили, неразрешимый, казалось бы, спор Бишофсгеймов со Стерчами закончился наконец соглашением. Парсифаль слушал с пятого на десятое. Он был в ином мире. Видел сны наяву.

– Мы, Генрик Ландсберг, схоластик немодлианской колегиаты, всем верным Христа, к которым дойдет этот документ, удостоверяем, что Бургард Менцелин, управитель принадлежащего господину Гюнтеру фон Бишофсгейму имения в Нивнике, был лишен жизни Дитером Гакстом, аримигером господина Вольфгера фон Стерча. За это преступление господин фон Стерча и Дитер Гакст согласились уплатить в пользу семьи убитого искупительную сумму в утвержденном свидетельствующими господами рыцарями размере сорока гривен. Кроме того, сумму пять гривен получит церковная парафия в Нивнике. Позванный на помощь хирург не получит ничего, поскольку помощь не принесла никакого результата. На знак согласия на месте преступления за счет средств упомянутого армигера Гакста будет воздвигнут искупительный крест, на котором будет выковано орудие преступления, то есть топор. Тем самым достигается соглашение между совершившим преступление и семьей убитого, а также упомянутыми господами рыцарями. Совершено шестого дня июня года Господня тысяча четыреста двадцать девятого.

– Парсифаль! Я к тебе обращаюсь! Ты спишь или что?

Он резко поднял голову, вырванный из глубины мечтаний. И испугался. Явно разгневанный отец был в сопровождении двух рыцарей, старшего и младшего. Младшего, с угловатым лицом, украшенным белым шрамом, Парсифаль не знал. Старший был благородный Альбрехт фон Гакеборн, хозяин Пшевоза, родитель Сюзанны. «Я пропал, – мелькнула в голове Парсифаля трусливая мысль. – Конец мне. Сейчас меня обручат. И тут же женят. Прощай, красивая Офка…»

– Я отдаю тебя, – господин Тристрам Рахенау говорил в нос, как всегда, когда был недоволен, – в оруженосцы господину Эгберту де Кассель из Копаньца. Господин Эгберт – человек военный, а война с гуситами на носу. Служи верно, бейся мужественно, береги благородную честь, и даст Бог, заслужишь пояс и шпоры. Только смотри, молокосос, не опозорь меня и род.

Парсифаль сглотнул слюну. Ему давно было обещано, что он будет служить оруженосцем в Клодзке, у пана Путы из Частоловиц, плечом к плечу со своим приятелем Скворчонком Барутом. Однако он слишком хорошо знал отца, чтобы не только словом, но хоть бы дрожанием век выразить возражение. Он низко поклонился рыцарю со шрамом.

– Не позже, чем через пять дней, – сухо сказал Эгберт де Кассель, – явишься в Копанец, конный и вооруженный. Ясно?

– Так точно.

– Оо-о, – всплеснула руками при его появлении Эленча из Скалки. – Парсифаль! На коне? Вооруженный с ног до головы? На войну едешь, или как?

– А то, – он слегка надулся. – Дан приказ, так что должен ехать. Родина в опасности. Говорят, гуситы снова на нападение настроены.

Эленча посмотрела на него из-под век, вздохнула. «Всегда вздыхает, когда вспоминают гуситов. Наверное, не без причины. Слухи ходят, что девушка испытала обиду от гуситов. Пани Дзержка никогда прямо об этом не говорила, но что-то здесь есть».

– Мне выпала дорога через Скалку. – Он выпрямился в седле, поправил изысканный шаперон, – вот я и надумал заглянуть. Справиться о здоровье пани Дзержки…

– Спаси Боже, – сказала Дзержка де Вирсинг. – Благодарю за заботу, молодой господин Рахенау.

Она переступила порог с большим трудом, опираясь на костыль, было видно, что каждое движение стоит ей больших усилий. Она, как он заметил, всё еще была не в состоянии выпрямить спину. «Это и так чудо, что она уже подымается с постели, – подумал он. – Ведь с нападения прошло всего лишь два месяца». Скалка по-прежнему была в процессе восстановления. Стропила над новой конюшней всё еще не покрывала крыша. Продолжалась работа на новых овинах и сараях.

– Отец велел сказать вам, пани, чтобы вы не боялись, – Парсифаль снова поправил шаперон. Его надела на него мать, а он никак не мог привыкнуть. – Вас охраняет соседский ландфрид, если вас кто-то попробует тронуть, будет иметь дело со всеми местными рыцарями.

– Премного благодарю… – Дзержка выпрямилась насколько могла, закрывая глаза от боли. – А ты служить оруженосцем едешь? Можно спросить, у кого?

– У благородного рыцаря Эгберта де Кассель.

– Хозяина Копаньца, – Дзержка знала в Силезии почти всех. – Это воинственный рыцарь, иногда даже слишком. Родственник Гакеборнов из Пшевоза.

«А ведь так, – мысленно охнул Парсифаль. – Ведь эта служба – это ни что иное, как вступление к помолвке».

– Господин де Кассель, – говорила дальше Дзержка, – это также хороший знакомый нашего инквизитора, преподобного Гжегожа Гейнче. Они дружат. Ты не знал об этом? Ну, так уже знаешь. А на чем ты верхом на службу отправляешься, парень? На фризском жеребце? Неплохой скакун, неплохой… Но под вьюки. Сядешь на лучшего.

– Госпожа… Мне не пристало…

– Ни слова. Я вам кое-чем обязана, твоему отцу и тебе. Разреши мне хоть лошадкой отблагодарить.

Инквизитор Гжегож Гейнче продефилировал вместе с Эгбертом де Кассель перед дружиною, меряя каждого из вооруженных внимательным взглядом. Перед Парсифалем он остановил коня.

– Новичок, – представил его де Кассель. – Молодой Рахенау, сын господина Тристрама из Букова.

– Я так и предполагал, – кивнул головой инквизитор. – Потому что сходство поразительное. А конь, ха, превосходный, видно, что настоящей кастильской крови. Держу пари, что из скалецкого табуна. От Дзержки де Вирсинг, вдовы Збылюты Лелевиты.

– Буков Рахенау, – пояснил де Кассель, – со Скалкой по-соседски. Господин Тристрам ее милости Дзержке пришел на выручку… Когда случилось то нападение, знаете…

– Знаю, – оборвал Гейнче, глядя Парсифалю прямо в глаза. – Дзержка уже дважды смерти избежала… И вот, ты, парень, на коне, полученным от нее… Удивительно сплетаются судьбы, удивительно… Командуй отправление, Эгберт.

– Слушаюсь, ваше преподобие.

«Идем, как на войну, – подумал Парсифаль. – Военным строем, в доспехах и со снаряжением, с оружием в руках, под строгим военным командованием и дисциплиной. Достаточно посмотреть на лица рыцаря Эгберта и инквизитора, на лица армигеров, на инквизиторских кнехтов, настраивающих самострелы. Идем в бой. Вчера мне снились кровь и огонь… Наверняка, будем биться. И не где-то на границе, но, скорее, здесь, в самом сердце Силезии, около стшегомского тракта, недалеко от села…»

– Село Хмельно, – показал Эгберт де Кассель. – И корчма. Точно так, как в доносе. Что прикажешь, Гжегож?

– Окружить.

Пел петух. Лаяли собаки. Утки крякали, плещась в болоте. Пел дрозд, жужжали пчелы, гудели мухи на гноище, а солнышко светило, аж душа радовалась. Мужик, который только что вышел из уборной, резко попятился при виде вооруженных и скрылся за дверью с вырезанным сердечком. Баба в платке бросила грабли и что есть силы бежала, подбирая бьющую по ногам юбку. Детвора с восторгом пялилась на оружие, обмундирование и снаряжение армигеров и кнехтов из Копаньца, которые окружали дома. Парсифаль занял определенную ему позицию. Он вытер о плащ потные ладони, зря, потому что они тут же вспотели снова.

– Урбан Горн! – громко и звонко закричал инквизитор Гжегож Гейнче. – Выходи!

Никакой реакции. Парсифаль сглотнул слюну, подтянул пояс, нащупал рукоятку меча.

– Урбан Горн! Корчма окружена! У тебя нет никаких шансов. Выходи по доброй воле!

– Кто зовет? – донеслось изнутри, из-за приоткрытого окна.

– Гжегож Гейнче, inquisitor папский! И доблестный рыцарь Эгберт де Кассель из Копаньца!

Двери корчмы скрипнули, приоткрылись. Кнехты подняли самострелы, де Кассель успокоил их жестом и ворчанием.

На пороге стоял мужчина в коротком сером плаще, стянутом блестящей пряжкой, в приталенном, обшитом серебром вамсе, и в высоких сафьяновых сапогах. На голове у мужчины был черный атласный шаперон, еще более замысловатый, чем у Парсифаля, с еще более длинным и изысканней закрученным хвостом.

– Я Урбан Горн, – мужчина в сером плаще осмотрелся. – А где же господа Гейнче и де Кассель? Я вижу вокруг исключительно вооруженных гемайнов с мордами бандитов.

– Я Эгберт де Кассель, – выступил рыцарь. – А окружают вас мои люди, так что свои оскорбления оставьте при себе.

– Не будем тратить на них время, – инквизитор стал рядом. – Ты меня знаешь, Урбан Горн, знаешь, кто я. И прекрасно понимаешь свое положение. Тебя обложили, не вырвешься. Мы достанем тебя живого или мертвого. Наше предложение: давай избежим кровопролития. Мы не варвары, мы люди чести. Сдайся по доброй воле.

Мужчина минуту молчал, кривя губы.

– Мои люди, – сказал он наконец, – это шесть чехов и четыре – местные, силезцы. Все наемники, со мной связаны исключительно денежным контрактом, никаким иным образом. Они ничего не знают и никакого преступления под моим руководством не совершили. Я требую, чтобы их отпустили.

– Ты не можешь требовать, Горн, – обрезал Гейнче. – Но я согласен. Они будут освобождены. Если только на ком-нибудь не висит приговор за давние дела.

– Слово рыцаря?

– Слово священника.

Горн прыснул, но сдержался. Он достал из расписных ножен стилет, взяв за клинок, вручил его инквизитору.

– Я сдаю оружие, – беспечно поклонился он. – А также делаю предложение. Я как раз собирался заказать обед в эркер. Вместо одной утки могут подать три, эти птицы на вертелах выглядели очень аппетитно. Соблаговолите принять приглашение? Мы же люди чести, а не варвары.

Обедающую в эркере тройку сопровождали только двое армигеров, господин де Кассель позвал с собой только Яна Карвату и Парсифаля фон Рахенау. Карвату – потому что тот был приближенным и пользовался полным доверием. Парсифаля – потому что тот был новичком, зеленым и имел слабое понятие о том, что говорили. У Парсифаля в отношении этого не было ни иллюзий, ни сомнений.

– Хороший у тебя год, – сказал Горн, держа обеими руками утку и отрывая зубами мясо. – В марте арестовал Домараска, теперь меня. А, кстати, Домараск еще жив?

– Не меняйся ролями, Горн, – поднял глаза Гейнче. – Это я допрос буду делать. Мечтаю об этой минуте четыре года, когда ты выскользнул из моих рук во Франкенштейне.

– Когда мне счастье улыбалось, то улыбалось, – покивал головой Горн. – А когда оставило, то уже навсегда. Вчера, зараза, снилась мне дохлая рыба, такой сон всегда предвещает невезение. То, что ты поймал меня именно сейчас, сегодня – это мое невезение, моя неудача. Ты привык видеть во мне гуситского разведчика, удивишься, но на этот раз я прибыл в Силезию в другой роли. Приватно. По личному делу.

– Ах. Быть не может.

– Я прибыл в Силезию, – Урбан Горн проигнорировал иронию, – для личной мести. Тебе интересно, о ком речь? Скажу: о Конраде, епископе Вроцлава. Разве это не странное стечение обстоятельств? Ведь и ты, Гжегож, с епископом на ножах. Как говорит пословица? Враг моего врага…

– Горн, – инквизитор нацелил в него кость из утиного бедра. – Давай договоримся. Мои распри с епископом – это мое личное дело. Но епископ – это наивысшая церковная инстанция в Силезии, опора стабильности и гарант порядка. Удар, направленный в епископа, – это удар по порядку, ты меня в это не втянешь. Даже не пробуй. Мне известно, что ты лично имеешь к епископу. Я исследовал, представь себе, дело свидницких бегинок, знаю документы процесса и доклад о казни твоей матери. Сочувствовать тебе я могу, но соучаствовать не буду. Тем более, что я не до конца уверен в твоих мотивах. Ты убеждаешь меня, что тобой руководят личные побуждения, что дело в личных счетах, что именно с этой целью ты прибыл в Силезию с наемниками. А для меня ты был, есть и останешься гуситским шпионом, работаешь в пользу наших врагов. Ты приехал не для идеи улучшения мира? Не ради Гуса, не против ошибок, перегибов и коррупции Рима? Не по глубокому убеждению о необходимости реформы in capite et in membris? Это приватное дело, личная месть? Для меня нет никакой разницы. Так как нет разницы для голодающих нищих, которых я видел в пути, сидящих на руинах и пепелищах сел. Это ты спалил эти села, Урбан Горн, ты обрек этих людей на нужду и голодную смерть.

– Идет война, – гордо ответил Горн. – А война, прости за банальность, вещь жестокая. Не играй на моих чувствах, Гжегож. Я тоже мог бы показать тебе сожженные селения под Находом и Броумовом, тамошних искалеченных людей, пепелища и могилы убитых, которыми обозначены пути католических крестовых походов!

– Я простил одну банальность – о войне. Не засыпай меня следующими.

– Взаимно.

какое-то время они молчали. Наконец Горн швырнул собаке остатки утки, схватил бокал и залпом выпил его.

– Оставим, – он со стуком поставил бокал, – на минуту епископа и благо Церкви. А что ты скажешь о Грелленорте? Моей целью был не вроцлавский епископ, я отдаю себе отчет, что это чуть высоковато для меня, куда мне с мотыгой на солнце. Целью моего нападения должен был быть овеянный тайной замок Сенсенберг, убежище Грелленорта. Место, в котором это епископское исчадие хулит Бога, занимается черной магией и некромантией, где он варит отравы, яды и одурманивающие декокты, куда призывает чертей и демонов. Откуда высылает своих Всадников на террористические акты, приказывая убивать мирных жителей. Разъясни мне, инквизитор, как это так? Можно ли нападение на такое место расценивать как агрессию против Церкви? А может, правду говорят, что для Рима цель оправдывает средства, что для борьбы со свободной мыслью, ересью и реформаторскими движениями можно припрячь и использовать всё, в том числе и черную магию?

Теперь пришла очередь Гжегожа Гейнче долго помолчать. Парсифаль, хоть и понимал с пятого на десятое, впился взглядом в его лицо. Он видел, как желваки инквизитора заиграли, как заблестели глаза, а рот приготовился ответить.

– Я знаю, где находится замок Сенсенберг, – опередил его Урбан Горн. – И как туда попасть.

– Черные Всадники, – отозвался де Кассель, – убили Альбрехта Барта из Карчина, он был моим другом. Что касается меня, то я готов…

– Не впутывайся в это, Эгберт, – резко оборвал его инквизитор. – Пожалуйста.

Хозяин Копаньца кашлянул, нервно потер ладони. Гжегож Гейнче молча кивнул, давая знак, чтобы Горн продолжал говорить.

– Второго такого случая, – сказал Горн, – больше не будет.

Гейнче молчал, приложив ладони ко лбу, так, чтобы скрыть глаза.

– Грелленорта, – продолжал дальше гуситский шпион, – в Сенсенберге нет. С большинством своих головорезов он поехал на лужицкое пограничье, охотиться на нашего общего знакомого, медика Рейнмара из Белявы. Потому что он узнал, что Рейневан…

Инквизитор отвел ладонь от своего лба. Горн замолчал под его взглядом.

– Да, – откашлялся он. – Признаю. Это благодаря мне Грелленорт проведал о Рейневане. Это я сделал так…

– Мы уже знаем, – перебил Гейнче, – что ты сделал.

– Рейневан выпутается… Он всегда выпутывается…

– Ближе к делу, Горн.

– В Сенсенберге осталось всего несколько Всадников. Объединенными силами мы справимся с ними вмиг. И спалим это змеиное гнездо, очаг зла. Лишим Грелленорта его логова, центра террора, чернокнижной базы, источника гашш’иша и других наркотиков. Посеем сомнения и страх среди его Всадников. Ускорим его крах.

– Ха! – Эгберт де Кассель потер ладони, посмотрел на инквизитора, промолчал.

– Недавно, – медленно начал Гжегож Гейнче, – я встретился с точкой зрения, что терроризм является злом и ведет в никуда. Это не подлежит сомнению. Существует, однако, одна вещь, хуже терроризма: методы борьбы и с ним.

Долго царила тишина.

– Что ж, – заговорил наконец инквизитор. – Ad majorem Dei gloriam, цель оправдывает средства… Так что вперед на Сенсенберг. Viribus unitis[222]… Стой, стой, спокойнее, куда ты, Горн? Я не закончил мысль. Мы заключаем перемирие, будем действовать сообща. Но при определенных условиях.

– Слушаю.

– Не желая назвать наше перемирие хрупким, назову его временным. Ты еще не свободен, я хочу после Сенсенберга с тобой поговорить. Обменяться информацией. И установить объем… взаимных услуг… В будущем.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты хорошо знаешь, что. Ты что-то дашь, я что-то дам. Чтобы нам лучше и уютнее говорилось, я обособлю тебя. Не в тюрьме. В монастыре.

– Коль так, – улыбнулся Урбан Горн, – то, пожалуйста, в женском. Например, в том, в котором ты держишь невесту Рейневана.

– О чем ты, черт возьми, говоришь? – вскипел Гейнче. – Какая невеста? Уже который раз доходят до меня эти бредни. Я должен… Святая Курия должна была похищать и прятать панну? Это какой-то абсурд!

– Ты утверждаешь, что это не Инквизиция содержит в заключении Ютту Апольдовну?

– Именно так я утверждаю. Хватит этих бредней, Горн. Перед нами sanctum et gloriosum opus.[223] Сенсенберг и Черные Всадники.

– Мы справимся, потому что мы вместе. – Эгберт де Кассель встал, ударил кулаком по столу. – А вместе мы сила! В путь, с Богом! Если Бог с нами, кто против нас?

– Si Deus pro nobis, – поддержал Гейнче, – quis contra nos?[224]

– Když jest Bůh z námi, – закончил с улыбкой Горн, – i kdo proti nàm?

Они поехали, не теряя времени, вскачь, сорок пять коней, копанецкий отряд, кнехты инквизитора, наемники Горна. Ехали в направлении Качавских гор; дорогу Парсифаль подробно не запомнил, будучи в состоянии перманентного и близкого к дрожи возбуждения. Через какое-то время они оставили за спиной последние деревушки, последний след человеческого обитания, оказались среди дикой пустоши, в Силезии, которой Парсифаль не знал. Уверенный в полном триумфе цивилизации, он с изумлением смотрел на древний дремучий лес, которого не касался топор. На каменистые, бесплодные, изрезанные ярами пустыри, на которые, наверное, годами не ступала нога человека.

А потом они увидели. Крутой, осыпающийся обрыв. Вершину, которая поднималась за ним. А на вершине – руины замка, оскалившуюся крепостными зубьями миниатюру рыцарского замка со Святой Земли.

К замку вел извилистый овраг. При входе в него их встретила картина того, что осталось от предшественников. Воинственное лицо Эгберта де Кассель стало бледным, побледнели закаленные в боях армигеры. Кнехты осеняли себя крестным знамением, некоторые начинали громко молиться. Парсифаль зажмурил глаза. Несмотря на это, он видел. Зрелище врезалось в память.

Вход к яру почти полностью был загроможден большой грудой костей. Вовсе не беспорядочной. кто-то потрудился, чтобы из черепов, костей таза, бедренных и сплетенных с ребрами голенных костей выложить приветственную декорацию, что-то наподобие триумфальной арки. Тошнотворный смрад доказывал, что конструкция находилась в постоянном развитии, что-то было в нее добавлено совсем недавно.

Кони не хотели идти, начали храпеть, метаться и бить копытами. Не было выхода, пришлось их оставить. Спешенный отряд двинулся оврагом. Возле спутанных лошадей господин де Кассель приказал нести дозор четырем кнехтам. Под командованием армигера. И Парсифаля фон Рахенау.

Таким образом, Парсифаль фон Рахенау, формально будучи полноправным участником взятия Сенсенберга, самого взятия не видел вообще. В частности, он не видел ужасной смерти трех кнехтов, которых в воротах замка обрызгала огнем магическая ловушка. Не видел, как наемники Горна в тяжелой битве уничтожили во дворе четырех Черных Всадников. Как на кнехтов инквизитора, которые вторглись в алхимическую лабораторию, напал уродливый карлик, гном или какое-то иное исчадие ада, швыряя в них бутылями с едкой кислотой. Как чудовище, которого в ответ забросали факелами, само сгорело живьем.

Парсифаль не видел последний бой, который провели де Кассель и копанецкие армигеры с пятью последними Всадниками, окруженными в рыцарском зале. Не видел, как их в конце концов посекли, просто порубили на куски. Не видел, как их кровь брызгала на стены и фрески на стенах. На Иисуса, который во второй раз падал под крестом, на Моисея с каменными скрижалями, на Роланда в битве с сарацинами, на въезжающего в Иерусалим Готфрида Бульонского. И на Персиваля, стоящего на коленях перед Граалем.

Был вечер, когда отряд возвратился. Инквизитор Гейнче. Урбан Горн с забинтованной рукой. Раненный в голову Эгберт де Кассель из Копаньца. И еще двадцать четыре человека. Из тридцати шести, которые с ними отправились.

Они уехали молча, сосредоточенные. Без лишних разговоров, без обычного в таких случаях хвастовства своими подвигами и победами. С чувством хорошо исполненного долга. Sanctum et gloriosum opus[225] – вот, что они сделали.

А на фоне усыпанного звездами неба глыба руины замка Сенсенберга пылали, как факел, извергая огонь из всех своих окон.

– Ночью мне снился пожар, – сказал Рейневан, забрасывая седло на коня. – Большой огонь. Интересно, что может значить такой сон. Может, перед выездом проведаем мастера Зброслава? Может, это был вещий сон? Может, означает, что надо спешить, как на пожар?

– Дай Бог, чтоб это было не так. – Рикса подтянула подпругу. – Обойдемся без таких прорицаний, без огня и без пожаров. Тем более, что день намечается жаркий.

Глава четырнадцатая,

в которой кровоточат облатки и встречаются друзья. А на город Болеславец опускается ночь. И, как у Вергилия, сон овладел всем живым.

День девятого июня Anno Domini 1429 встретил теплом с самого рассвета, а уже около трех часов дня наступила жара, зной просто парализующий. Жители Гельнау, села, расположенного у самого устья Ниского разлома, которые всегда, ежедневно внимательно посматривали на возвышающуюся на юге гору Варнкоппе, девятого июня залегли в тени, блаженно разомлевшие и ко всему безразличные.

Из отупения их вырвал крик. Крик, полный ужаса.

– Сигнал! Сигна-а-ал!

Кричал хлебопашец с самого дальнего поля. Кричал, показывая на гору Варнкоппе, с вершины которой поднимался и бил в небо вертикальный столп черного дыма.

В Емлице, городке, расположившемся на юг от Житавы, пробощ прихода святого Кириака топал через неф церквушки, вытирая рукавом сутаны вспотевшее лицо. Он вспотел, покрикивая и понося работников, которые ремонтировали хозяйственный дом плебании, а сейчас спешил в ризницу, чтобы передохнуть в прохладе ее стен. Весьма, ой, весьма часто он забывал по пути остановиться, стать на колени и перекреститься перед алтарем, а если и делал это, то машинально и бездумно. Однако прошлой ночью пробощ видел сон, плохой сон, после которого священник поклялся себе не допускать больше такой халатности.

Он остановился, встал на колени. И начал кричать. Голосом настолько страшным, что услышали и прибежали работники из плебании.

Алтарь был залит кровью. Кровью, которая вытекала из tabernakulum.[226]

На житавском тракте застучали копыта, возле телеги промелькнул конный гонец, оставляя за собой большое облако пыли. Однако дровосек Гунсрук успел на долю секунды увидеть обезображенное ужасом лицо всадника. Он сразу понял, в чем дело.

– Йорг! – закричал он сыну. – Бегом через лес домой! Пусть мать пакует вещи. Бежим! Чехи идут!

Били тревогу колокола церквей Святого Креста, а также Петра и Павла. Топали сапоги, звенело железо, кричали сотники. Город готовился к обороне.

– Впереди идет патруль, – доложил прибывший с дозора рыцарь Анзельм фон Редерн. – За ним идет конный отряд, более трехсот коней. За конными тянется целая мощь – около шести-семи тысяч с более чем двумя сотнями возов. Осадных машин нет.

– Значит, на город не ударят, – вздохнул Лутпольд Ухтериц, староста Житавы. – Згожелец за своими стенами тоже, кажется мне, может спать спокойно. Но что достанется городкам, пригородам и селам, это уж достанется. Некоторым уже по второму разу.

– В Острице, – заломил руки Венантиус Пак, аббат францискацев, – только начали стропила гонтом крыть… Монастырь цистерцианок всё еще в руинах… Бернштадт еще из пепла не поднялся…

– И мы им это позволим? – запальчиво закричал молодой Каспар Герсдорф. – Не выйдем из-за стен? Не выйдем в поле?

Ульрик фон Биберштейн, хозяин Фридлянда и Жаров, лишь пренебрежительно фыркнул. Староста Ухтериц посмотрел юноше в глаза.

– Их семь тысяч, – сказал он холодно. – С чем ты хочешь в поле парень?

– С именем Бога на устах! Да, Господи, я со своими иду!

– Не задерживаю.

– Если позволите, оставлю Житаву и я. Со своими людьми.

Лутпольд Ухтериц обернулся. И проглотил слюну.

Биркарт Грелленорт, посланник вроцлавского епископа. Высокий, худой, черноволосый и одетый в черное. Птичьи глаза, злая улыбка. И взгляд дьявола.

– Идите, – махнул он, разрешая. – Идите, господин, Грелленорт.

«Лишь бы подальше, – добавил он мысленно. – И не возвращайтесь. Ни ты, ни кто-нибудь из твоих чертовых всадников».

Рейневан чувствовал магию. Он умел ее чувствовать. Не утратил, как оказалось, этого полезного умения.

Высокую дорогу они оставили вскоре после выезда из Легницы, их вынудила к этому внезапная и чрезвычайная активность разъездов и патрулей, задерживающих всех для контроля и досаждающих всеми возможными способами. Вести с Лужиц привели к тому, что психоз гуситских шпионов, чародеек и еврейских диверсантов передался в Легнице всем, овладел всеми умами. При выезде из города они потратили уйму времени, Хойновские ворота полностью были в пробке. Правда, контролю и проверке подвергались только желающие въехать в город, но и выезжающих осматривали весьма подозрительно.

* * *

Дороги кишели вооруженными. Сразу за Легницей, как только они въехали на Via Regia, тракт, ведущий через всю Европу, тут же нарвались на конный отряд, контролирующий подорожных. Неприятностей они избежали, благодаря скандалу, который закатил возвращающийся домой киевский купец, разозленный тем, что кнехты распотрошили ему возы, и совершенно не понимают, что он им говорит. Около четверти мили отделяло их от таможенной палаты в Эйбемюле, Рикса подозревала, что там будет еще один контрольный пункт; вероятно, что пост и блокада были также возле таможенной палаты в Томашове. Таким образом, хоть Via Regia и давала возможность путешествовать быстро и удобно, разумнее было бросить трансевропейский тракт и ехать лесами.

Ночь застала их поблизости Хойнова, который после прошлогоднего рейда всё еще оставался руиной и пепелищем. Приглядевшись утром к пожарищам города, Рейневан засомневался, сможет ли он когда-нибудь подняться из руин.

Они по-прежнему держались полевых дорог, тропинок и ухабистых лесных просек, направляясь на запад. Поглядывая сверху вниз, они миновали расположенную в долине деревушку над поворотом извилистой речки. И тут Рейневан почувствовал магию.

Он чувствовал ее, чуял нюхом в лесном запахе мха и живицы, слышал в нервном покрикивании соек и сорок, в шуме листвы и скрипе стволов. Внезапно нарастающая волна беспокойства заставила его остановить Риксу, сильно схватив за трензель ее коня. Прежде, чем она успела о чем-либо спросить, началось.

– Adsumus! Adsu-u-umus!

Из-за поросшего ежевикой хребта слева выскочили и бросились на них по склону десять Черных Всадников.

Они развернули коней и головокружительным галопом помчались вниз, к реке. Когда они ее форсировали в брызгах грязи, с правого фланга их окружили еще пять Всадников. Рейневан уже успел, хоть и на ходу, накрутить барабан своего охотничьего самострела, подбросил ложе к щеке и нажал на спуск. Помня старую науку и собственный опыт, он целился не в человека, а в коня. Получивший болтом вороной жеребец встал на дыбы и понес, сбросив на землю не только собственного Всадника, но и двух соседних, остальные пришли в замешательство, которое позволило Рейневану с Риксой прорваться. И сейчас они гнали, вонзая коням шпоры в бок, котловиной вниз, на равнину, туда, где белела полоска Высокой дороги. из-под копыт летел вырванный дерн. А погоня наступала им на пятки.

– Adsumus! Adsumus!

С яра справа, совсем близко, выскочили еще пять Всадников, на пяти конях. Они были так близко, что в одном из них Рейневан узнал девушку. «Я ее знаю, уже видел», – подумал он. И согнулся в седле, как раз вовремя, потому что брошенное копье скользнуло ему по плечу.

– Adsu-u-u-umu-u-us!

С топотом копыт они выскочили на Via Regia, разогнались в сумасшедшей скачке. Всадники мчались следом за ними. Рейневан с изумлением заметил, как один из них выдвигается во главу погони, как он мчит с развевающимся наподобие демонических крыльев плаще. Он знал, кто это. Знал, прежде, чем узнал его лицо. Он наклонил голову на гриву и пустил коня в дикий бег. За Риксой, гнедая кобыла которой мчалась, как олень. Несмотря на бешеные усилия, Черные Всадники начали оставаться позади. Сначала незначительно, потом всё заметнее. Но погоню не прекращали. Рейневан знал, что они не прекратят. Рикса тоже это знала.

– Палата! – Она перекрикивала ветер. – Таможенная!

Он понял. Контрольный пункт в Томашове, который они хотели обойти, сейчас мог прийти им на помощь. Скопление людей могло быть их спасением.

Но от палаты их всё еще отделяло значительное расстояние. А кони, хоть и быстрые, хоть по-прежнему не позволяющие Черным Всадникам сократить дистанцию, всётаки, не были железными.

Рейневан почувствовал магию. Услышал ее.

Стенолаз, не прекращая галопа, поднял руку, выкрикнул заклятие. Кони Рейневана и Риксы в ответ дико заржали.

Дорога перед ними, бегущая среди шеренги деревьев Via Regia, до этого времени плоская, как стол, вдруг словно встала на дыбы. Там, где еще мгновение тому было ровно и гладко, теперь выросла крутизна. Бесконечный крутой подъем.

– Это иллюзия! – крикнул Рейневан. – Это чары! Этого нет!

– Скажи это коням!

Говорить не было смысла. Кони сбавили ход на подъеме. Они начали храпеть, хрипеть, ронять комья пены. Снизу доносился триумфальный крик.

– В поле! С дороги и в поле!

Они свернули. Но и поле уже не было полем. Была гора, на вид еще круче, чем дорога.

«Пришло время, – решил Рейневан, – для отчаянных средств».

Он вытащил из куртки шнурок и подвешенный на нем камень с прожилками в форме человеческого глаза. Якобы кастильский, якобы привезенный из Бургоса, приобретенный в легницком Переулке Магов. Купленный за три гроша. И, вероятно, столько же и стоявший.

– Viendo, no vean![227] – закричал он, сжимая талисман в спотевшей ладони, так сильно, будто хотел его раздавить. – Viendo, no vean! В сторону, Рикса, в сторону! К лесу! Езжай к лесу!

– Они видят нас! Окружают!

– Поворачивай к лесу!

Произошло невозможное. Невероятное и неправдоподобное.

Талисман отреагировал на активирующее заклятие. И подействовал.

Они мчались к лесу, а их догоняли крики, крики изумления и недоверия. А потом – крики злости. Они не оглядывались. С лицами, прижатыми к гривам, они мчались, сколько было силы в конях. Их бег замедлил и притормозил только лес, чаща, ветровал, глубокие буреломы. И тишина.

– Они нас не видели… – втянула воздух Рикса. – Действительно нас не видели… Мы стали для них невидимыми…

– Смотрели и не видели, – подтвердил он, глубокими вдохами успокаивая бешенные удары сердца. – Этот амулет… Я даже не надеялся… А если он действует действительно хорошо, то обманет их еще больше, им покажется, что они нас слышат… там, где нас нет. А это может быть, потому что это, в самом деле, хороший был периапт…

– Был?

Он молча показал ей шнурок. Без камня, который после активации рассыпался в порошок.

– Одноразовый, – вздохнула Рикса. – Как долго будут действовать чары?

– Там Грелленорт, – вспомнил он и вздрогнул. – Не будем слишком обманываться надеждой. Пока есть возможность, бежим. Затеряемся в лесах.

– Чтобы сбить их со следа, – Рикса подпихнула взлохмаченные волосы под капюшон, – давай сменим направление. Они будут высматривать нас на дорогах, ведущих в Болеславец. Подумают, что мы сделаем круг и вернемся на тракт. Давай поедем прямо на юг, как можно дальше…

– Не медля.

Она повернулась в седле.

– Ты видел ту девушку? Ту светловолосую?

– Видел.

– Это была Дуца фон Пак, любовница Грелленорта. Сущая дьяволица.

Он вспомнил. Внутренний двор замка Троски. Копье, прошивающее подмастерье столяра. Глаза цвета пучины горного озера. Прекрасные и абсолютно нечеловеческие. Дуца фон Пак.

– Поехали.

Они ехали целый день, так быстро, насколько это было можно без риска загнать лошадей. И насколько позволяло бездорожье, густой лес, болота, овраги, перегороженные плетением колючих веток. Ехали, оглядываясь и прислушиваясь. Но слышали только стук дятлов. Чтобы преодолеть за день наибольшую дистанцию, они остановились только тогда, когда темнота сделала дальнейшую езду полностью невозможной. Заночевали на относительно сухом холме, не решаясь разжечь огонь. Над кронами деревьев светил серп месяца, тоненький, как щепка.

– Возвращаемся, – решила Рикса. – Думаю, мы хорошо от них оторвались.

какое-то время они ехали руслом мелкой реки, по мнению Риксы, – Бобрицы, левого притока Бобра. Бобрица должна была протекать через лежащий возле Виа Региа Томашов. Рикса считала, что Томашова им следовало избегать, она предложила отъехать на запад и отыскать дорогу, ведущую к селу Варта. Рейневан положился на ее знание окрестных мест. Сам он их не знал. Он, правда, был здесь в рейде весной 1428 года, но тогда он не восхищался видами этой местности и не запомнил их.

Близость какого-то селения, быть может, той же Варты, выдал клекот аистов и лай собак. Чуть позже они услышали шум работающей мельницы. Потом увидели мельницу и покрытый ковром ряски мельничий пруд. Собаки продолжали лаять.

– Въезжаем или объезжаем?

– Въезжаем, – решила Рикса. – Выглядит безопасно. Как раз и людей расспросим. Сомневаюсь, чтобы Грелленорт сюда добрался, но спросить не помешает.

Они въехали между изгородями и грядками. Осторожно. Но не очень.

На самом краю села рос большой дуб. На его ветвях висели четверо повешенных. Один, видно повешенный совсем недавно, еще подергивался. Вокруг дуба столпилась дюжина вооруженных, не Черных, цветных. Вооруженные заметили их сразу. И с криком набросились на них. Рейневан и Рикса развернулись, но только для того, чтобы увидеть, как от мельницы диким галопом на них несется рыцарь на коне, покрытом попоной. В полном рыцарском облачении. В замкнутой саладе. С турнирным щитом с гербом. С наклоненным копьем. Вылитый Амадис Уэльский. Или другая рыцарская легенда.

Рикса избежала укола копья, свесившись с седла, мощный конь копьеносца столкнулся с ее скакуном и повалил его, девушка покатилась по земле аж на край воды мельничного канала, сильно стукнулась головой о столб. Конь Рейневана стал на дыбы, рыцарь бросил копье, достал меч, махнул им наотмашь; если бы Рейневан не соскочил, он не сносил бы головы. Конь с разгона ударил и повалил его, он рухнул в болото, прямо под другие копыта.

Воинственный крик вдруг усилился, количество всадников вокруг внезапно словно увеличилось, Рейневан догадался, что в стычку включились другие силы. Легковооруженные конные в капалинах, многие со знаком Чаши на груди. Обдумывать этот факт, однако, не было времени, вокруг кипела битва, храпели и ржали кони, мелькали и бряцали клинки, лилась кровь. кто-то снова наехал на него лошадиной грудью, он упал, заметил копье, поднятое для удара. В то же мгновение копейщик вылетел из седла, получив фламандским гёдендагом.

– Самсон!

– Рейневан?

Самсон повернул коня, защищая Рейневана от следующего нападающего. Это было лишним, нападающий уже скрючился в седле от ударов рогатинами двух всадников с Чашами. Третий для гарантии резанул его по шее кривым фальшьоном.

– Шарлей!

– Рейневан?

– Живьем брать! – Кричал юным голосом командир гуситов, рыцарь в буром плаще, полностью в латах. – Гербовых живьем! Гемайнов под нож!

Битва закончилась. Кого должны были добить – добили, кого связать – связали. Рейневан, несколько очумелый, обнимал Шарлея и Самсона. За этим с высоты седла поглядывал рыцарь в буром плаще. Когда он поднял забрало салады, его лицо показалось Рейневану знакомым.

– Наш гейтман, – представил Шарлей. – Брус из Клинштейна из Роновичей. – Младший брат…

Он не закончил. Один из убитых только притворялся убитым, а сейчас сорвался и бросился на Бруса с бурдером.[228] Он не добежал. Шарлей из близкого расстояния пальнул в него из странного короткого ружья, разнеся ему голову на куски.

– Благодарю, – разогнал ладонью дым Брус из Клинштейна из Роновичей, младший брат Бразды из Клинштейна, гейтман у Сироток. – Благодарю, брат Шарлей.

Рейневан вспомнил о Риксе, это было весьма вовремя, девушка как раз поднялась из земли и вытряхивала из головы песок.

– Всё в порядке?

– Абсолютно, – оветила она.

И вдруг ее губы искривились гримасой, а глаза широко раскрылись.

Она смотрела на Самсона.

– Отряд, собраться! – скомандовал Брус из Клинштейна. – Отходим!

– Молодой господин Герсдорф, – обратился он к рыцарю копейщику, тому самому Амадису Уэльскому, который сейчас, в плену, без шлема, утратил всю свою легендарную ауру и был обычным перепуганным сопляком. – Высокородный Каспар фон Герсдорф, сын благородного Лотара Герсдорфа. Я рассчитываю на сто гривен за тебя, молодой господин. Не меньше. Отряд, выступаем! Брат Шарлей, организуй арьергард.

– Во что ты меня впутал? – тихо спросила Рикса, подъезжая к замыкающему колонну Рейневану. – С кем ты водишься?

– С нами, – услышал Шарлей, имеющий острый слух. – Со специальным диверсионно-разведывательным отрядом полевой армии Табора.

– Рейд.

– А как же. Табор, полевое войско под командованием Якуба Кромешина из Бжезовиц, городские контингеты под командованием Отика из Лозы, конница – под Микулашем Соколом из Ламьерка, пражане Вацлава Гарды. Шесть тысяч человек, двести телег. Мы с нашим спецотрядом обеспечиваем разведку. Добываем коней. Ловим дезертиров и бандитов, которые крадут коней у нас. Вы видели повешенных в селе? Это конокрады. Мы выслеживаем их три дня, молодой Герсдорф нас выручил, потому что у нас тоже были для них веревки. А Герсдорф со своим разъездом дергает Табор от самой Житавы, надоедает, Кромешин приказал нам с ним разобраться…

– Где сейчас Табор?

– Под Болеславцом. Ты не слышешь? Это не гроза, Рейневан, это бомбарды. Впрочем, сейчас увидишь сам, мы собственно туда направляемся. А может, у тебя другие планы? А может, другие планы и намерения у милостивой пани, которой я не знаю? И которая, похоже, не в восторге от нашей компании?

– Я Рикса Картафила де Фонсека. Мои планы и намерения никого не касаются. А чем я должна восторгаться? Тем, что возле меня едет дибук?[229]

Она повернулась и обвиняюще показала пальцем на Самсона.

– Дибук, ха! – Шарлей прыснул. – Дождался ты, Самсон, нашла коса на камень. Дибук, чтоб я так жил, ни дать ни взять – дибук. Демон, злой дух, воплотившийся в чужое тело. А я, подумать только, подозревал в тебе лишь Вечного Жида Странника.

– Мне очень жаль, но вынужден огорчить вас обоих, – ответил усталым голосом великан. – Я не дибук. И не Вечный Жид. Если б я был, я бы знал.

– Давайте немного отстанем. – Шарлей стал в стременах, удостоверился, что никто из отряда не слушает их и не интересуется ими. – Расскажи, Рейневан, что с тобой было. И что тебя привело сюда.

Выслушав, демерит долго молчал. Грохот орудий с северо-запада слышался всё отчетливее.

– Черные Всадники, – наконец сказал он, – зарекомендовали себе и перед Табором. За Житавой, четыре дня тому они окружили и вырезали нашу глидку,[230] десять человек, только одному удалось бежать. Потом мы нашли нескольких из тех, кого они взяли живьем. Висели за ноги на деревьях. кто-то слишком, действительно, слишком сильно склонял их дать показания. А потом из них сделали мишень для тренировки бросания копий.

– А вы, милостивая пани, – обратился он к Риксе, – та самая, которая спасла нашего Рейнмара во Вроцлаве. И продолжаете, как вижу, поддерживать его своей помощью, советом, силою духа и располагающей личностью. По собственной инициативе? Или по чьему-то распоряжению, если позволено будет спросить?

– Я бы предпочла, – Рикса проницательно посмотрела ему в глаза, – чтоб мы себе этого не позволяли. Я не буду ни о чем спрашивать и надеюсь на взаимность.

– Понимаю, – Шарлей пожал плечами. – Но поскольку это, всётаки, войсковой отряд, я должен что-то придумать для нашего командира, Бруса Роновича. Если бы он вдруг хотел вашу милость расспрашивать…

– Я разберусь. Можешь называть меня Риксой.

Шарлей кольнул коня шпорой и рысью помчался во главу колонны.

– Что в Рапотине, Самсон? Маркета…

– Всё в лучшем виде, – широко улыбнулся великан. – Вправду, в самом лучшем. Лучше, чем я мог надеяться. И наверное, лучше, чем я того заслуживыаю. Она не хотела отпускать меня с Шарлеем. Не слушала никаких доводов…

– У тебя были доводы?

– Несколько. Один из них – ты. Рикса, тебе обязательно так сверлить меня взглядом? Ты уже доказала свою способность видеть скрытые вещи. Но как бы внимательно ты не смотрела, дибука ты не увидишь.

– А что я увижу? Сейчас я вижу сверхъестественное. Ты – сверхъестественное.

– Один из моих знакомых, – Самсон по-прежнему улыбался, – любил говорить, что нет сверхъестественных ни вещей, ни явлений. Просто некоторые из них выходят за границы нашего естествознания.

– Это был святой Августин. Ты, как я понимаю, знал его лично. И меня это совсем не удивляет.

– Ты делаешь, Рикса, просто поразительные успехи.

– Не смейся надо мной, дибук.

Рысью примчался Шарлей, бросил на них суровый взгляд.

– Что это вы тут, – проворчал он, – за философские диспуты устроили, Самсон? Чехи начинают оглядываться. Держись, мать твою, принятого инкогнито.

– Извини, я забылся. А вот так подойдет? Я недавно выработал. Посмотрите.

Самсон изобразил страшное косоглазие. Глупо улыбнулся, как кретин застонал и пустил слюну из уголка рта. А наконец выпустил из носа пузырь. Когда он лопнул, выпустил второй.

– Ха! – С неподдельным восторгом закричала Рикса. – Ух ты, классно! А я умею изображать чуму. Плююсь кровью и пускаю сопли…

– А чтоб вас, – Шарлей с отвращением отвернулся. – Пойдем, Рейнмар. Оставим их с их играми.

– Шарлей?

– Да?

– Тот короткий самопал, из которого ты стрелял возле мельницы. Что это за странное оружие?

– Это? – Демерит продемонстрировал добытое из футляра у седла оружие. – Это, друг, пражское ружье, прозванное в народе «предательским».[231] Очень модная в Праге штука, все ее носят. Она, как видишь достаточно короткая, так что можно ее запрятать под плащом и воспользоваться неожиданно, по-предательски, отсюда и название. Фитиль, посмотри, вставлен в бронзовый курок, всё время может тлеть. При нажатии на спусковой крючок, заметь, что это можно сделать одной рукой, фитиль доходит до запала и – ба-а-ах! Хорошо, да? Прогресс, парень, совершается непрерывно.

– Кто бы спорил. Ты слышишь?

– Ничего не слышу.

– Вот именно. Бомбарды уже давно умолкли.

* * *

Они выехали из леса. С возвышенности перед ними открывалась панорама. Живописная излучина Бобра. И город на правом берегу.

– Перед нами Болеславиц, Верхние ворота, – показал Брус из Клинштейна. – Получается, что мы прибыли как раз вовремя. Город сдался.

Верхние ворота оказались разломанными, свисающие с петель остатки были обуглены, стена и башня – черные от копоти и потрескавшиеся от огня. Табориты применили здесь свой стандартный и испытанный способ форсирования ворот, состоящий в том, что их прожигали. Под воротами насыпалась куча дров, добавлялись несколько бочек смолы и дегтя, всё это поджигали и ждали результата. Обычно им была капитуляция. Как здесь и сейчас.

– Въезжаем. Рикса, а ты?

– Я здесь подожду.

– Кого? Чего?

Она не ответила, отвернулась. Шарлей фыркнул, потом бросил на Рейневана многозначительный взгляд. Видя, что Рейневан не реагирует, пришпорил коня и поехал за отрядом.

В городе царило спокойствие, хотя улицы, ведущие на рыночную площадь, были забиты вооруженными до зубов гуситами. Плотные отряды Табора тоже стояли на площади, вокруг ратуши. Сбившиеся под стенами домов горожане посматривали на агрессоров в тревожной тишине.

– Или Болеславец уже договорился, – оценил ситуацию Шарлей, – или сейчас будет договариваться. Нормально. Установят выкуп и контрибуцию в виде обеспечения и поставок для войска. Достигнут взаимопонимания. В противном случае здесь давно бы всё было в огне.

У самой ратуши в боевом порядке стояли с десяток боевых телег, из них торчали стволы хуфниц. Была среди них и штабная телега гейтмана, легко узнаваемая по трофейным священническим ризам, которыми были толсто обиты оба борта и вымощено внутри. Возле телеги стоял собственной персоной гейтман полевых войск Табора, Якуб Кромешин из Бжезовиц, одетый в украшенный золотой вышивкой кафтан и высокие сапоги из красной кожи. Его сопровождали Отик из Лозы, Микулаш Сокол из Ламберка и Вацлав Гарда, командир пражского контингента. И Смолик, проповедник с худым лицом, которого Рейневан помнил с прошлогоднего рейда.

Личная охрана их пропустила. Они подошли. Рейневан прокашлялся.

– Гейтман…

– Не сейчас! – Кромешин узнал его и явно удивился, но отправил жестом. – Не сейчас, медик!

Из ратуши показались городские посланники. Члены магистрата и горожане, ведомые тучным ксендзом в сутане и высоким бородачом в просторном, словно тога, плаще, задрапированном и снизу обшитом бобровым мехом. Плащ привлек внимание Рейневана: он был голубого цвета с тем неповторимым оттенком голубизны, который его убитый брат Петерлин получал в своей красильне из вайды и черничного сока.

Бородач и тучный священник стали перед Кромешным, поклонились. Бородач начал говорить. Говорил так тихо, что Рейневан, Шарлей и Самсон, стоящие в десяти шагах, понимали лишь каждое пятое слово. Но все, даже те, которые стояли еще дальше, понимали, о чем речь. Болеславец сдавался. Предлагал выкуп, лишь бы Табор их пощадил. Их сохранил от меча, а их дома – от огня. Все, даже те, который стояли дальше всех, увидели также рассвирепевшее лицо Кромешина. И услышали его голос. Его львиный крик.

– Сейчас? Вы сейчас хотите выкуп давать? Когда мы уже в городе? Когда вы в наших руках? Поздно, болеславяне, поздно! Вчера, когда я вас призывал сдаться, вы со стен высокомерно кричали мне в ответ. Вы помните, что вы мне кричали? что-то там о Крацау, не так ли? Ну, я вам сейчас дам Крацау! Будете меня помнить, суки!

Бородач попятился на шаг, побледнел. Толстый ксендз, наоборот, казалось, готов был выцарапать гейтману глаза.

– Я знал, – завопил он, – что не о чем с ними говорить! Excaecavit illos malitia eorum![232] Тьфу, еретики! Святотатцы! Злодеи! Будете жариться в аду! Падет на вас кара Божья!

По сигналу Кромешина вооруженные табориты окружили делегацию, приперли советников к стене.

Гейтман полевых войск стал перед ними, сложив кулаки на бедрах.

– Сначала, – сказал он, – кара падет на вас. – Сейчас. Я вас покараю от Божьего имени.

– А ну-ка, брат Смолик, – обратился он к проповеднику с худым лицом, – скажи им проповедь. Пускай, прежде чем они оставят эту юдоль, услышат голос Божьей правды. Спасения они и так не удостоятся, суки, римские холуи, прислужники вавилонского Люксембуржца. Но легче им будет попрощаться с этим миром.

Проповедник напрягся, как струна, набрал в легкие воздух.

– Это война Господа, – закричал он пискливым голосом. – Он отдал вас в наши руки! Вы ели хлеб беззакония и пили вино хищения,[233] пришел день кары. Вы провинились перед Богом, так что разметана будет кровь ваша, как прах, и плоть ваша – как помет.[234] Ты согрешил, коварный народ, ты гордо величался, преклонялся лживым идолам Рима, поэтому Бог одолеет тебя и отсечет тебе голову, как сделал Давид Голиафу. Бог крошит головы врагам своим, косматый череп того, кто поступает грешно!

– Славно, – оценил Кромешин. – Особенно про косматый череп. Хотя о плоти тоже было неплохо. Ну, парни, слышали? Брать их поочередно, как Бог повелел, а брат Смолик напомнил! Как совершил Давид Голиафу!

– Смилуйтесь! – завыл извлекаемый из группы бородач в голубом плаще. – Не убивайте! Христиане! Помилосердствуйте!

Табориты схватили его, поволокли к телеге, оперли шеей на дышло. кто-то подскочил и ударил топором. Ему пришлось еще два раза добавить, а в это время горожанин хрипел и сопел, а кровь хлестала потоками. Наконец голова упала на забрызганную брусчатку.

Вырывающегося ксендза бросили на землю, прижали коленями. К затылку приставили шестидюймовый гвоздь.

И забили несколькими ударами обуха по самую шляпку. Ксендз лишь раз закричал, потом только трясся и дергал ногами.

На советников, сбившихся в портале ратуши, посыпались удары. Их били цепами, кистенями[235] и топорами, рубили мечами, кололи рогатинами. Не прошло и полпачежа, а в луже уже дергалась дюжина тел.

Кромешин молча показал рукой, и прежде, чем она опустилась, шесть тысяч воинов Табора с диким криком набросились на город Болеславец.

В одно мгновение были перебиты те, что были на рынке, что находились на улицах. Потом табориты ворвались в дома. Оттуда донесся один большой обреченный крик, из окон, как град, начали высыпаться выброшенные люди. Снаружи продолжалась бойня, не щадили никого, улицы вмиг застелили трупы. Кровь рекой текла сточными канавами, вымывая из них мочу и мыльную пену, смывая мусор, гниль и отбросы.

Не смогли дать убежища болеславские храмы. Всех, кто бежал к Деве Марии и Миколаю, перебили. Произошла резня перед доминиканским Святым Крестом и на площади перед Доротой. Короткое время приютом была церковь Святой Ядвиги, в котором спрятались более сотни горожан и священников. Потом гуситы ворвались в притвор, неф и пресвитерию. В живых не осталось никого, а церковь объял огонь. Яркое пламя и столп дыма поднялись до небес.

Когда всё только начиналось, когда рубили бородача в голубом плаще, Самсон сделал шаг, будто хотел воспрепятствовать. Когда демерит схватил его за плечо, он вырвался, но остался на месте, не подошел, не вмешался. Не предотвратил. Только отвернулся, побелел, как мел. Посмотрел на Рейневана. На Шарлея. И опять на Рейневана. А потом вверх, на небо. Так, словно на что-то оттуда надеялся.

– Брат! – Рейневан подошел не к Кромешину, а к Отику из Лозы, которого знал лучше. – Повлияй на гейтмана, остановите это побоище. Где бургомистр города? Отто Арнольдус! Я должен с ним поговорить!

– Зачем?

– Он обладает крайне важной информацией, – гладко соврал Рейневан, перекрикивая вой убиваемых. – Секретной, особого значения. Для дела!

– Ну, так вам не повезло, вам и вашему делу, – сказал прислушивавшийся Кромешин. – Вот это вот – бурмистр Арнольдус, а вот это вот – голова бургомистра Арнольдуса.

Он показал на первого убитого, бородача в голубом плаще, того, кого зарубили на дышле.

– Мне его даже жалко, – добавил он. – Вечный покой дай ему, Господи. Et lux perpetua luceat ei.

– Он… – Рейневан проглотил слюну. – У него была жена… Люди! Кто ее знает? Кто…

– Я знаю! – услужливо отозвался один из местных, из группы тех, которые служили таборитам проводниками. – Это на улице Таможенной. Я покажу!

– Веди.

Вириду Арнольдусову, только что ставшую вдовой бургомистра, они застали живой. В разграбленном помещении. Пытающуюся подняться с пола и трясущимися руками поправить разорванную одежду, закрыть наготу клочьями порванного платья и рубашки. Самсон громко втянул воздух. Шарлей выругался. Рейневан отвел взгляд.

В полевом войске Табора сурово карали за изнасилование женщин. Военные уставы, введенные Жижкой, предусматривали за изнасилование розги или даже смертную казнь.

Но что поделаешь, Жижки не было в живых уже пять лет, а его уставы вполне очевидно устарели и вышли из употребления. Не выдержали испытания временем. Как и много других принципов и правил.

Самсон снял епанчу, набросил на плечи женщины. Рейневан стал возле нее на колени.

– Прости, пани, – пробормотал он. – Я знаю, что не вовремя… Но это вопрос жизни и смерти. Речь идет о спасении человека, попавшего в беду… Я должен… Должен задать вопрос. Пожалуйста…

Женщина тряхнула головой, вплела пальцы обеих рук в рассыпанные волосы. Рейневан хотел дотронулся до ее плеча, но вовремя остановился.

– Прошу тебя, пани, – повторил он. – Умоляю. Стаю перед тобой на коленях. Я знаю, что тебя когда-то заключали в монастырь. Скажи мне, где.

Она посмотрела на него из-за растущих на щеках синяков.

– В Мариенштерне, – сказала она. – А сейчас оставьте меня одну. Уйдите. И будьте вы прокляты.

Снаружи успокоилось. Кромешин дал приказ прекратить резню, подгейтманы и сотники не без труда удержли разохотившихся таборитов. Не обошлось без вмешательства конных Микулаша Сокола, которые самых рьяных призывали к порядку ударами батогов, дубинок и древков копий. Утихомиренные Божьи воины занялись теперь исключительно грабежом. Облокотившись на свой обитый ризами воз, Кромешин с удовольствием наблюдал, как на площадь сносят и складывают в кучу добычу.

– Ну что, медик? – увидел Рейневана Отик из Лозы, погоняющий вояк. – Ты нашел бурмистрову? что-то из нее вытянул?

– Нам срочно нужно в Лужицы. В монастырь в Мариенштерне.

– Нам? – поморщился Кромешин. – Ты езжай себе, куда глаза глядят, мне нет до тебя никакого дела. Но твои товарищи служат в войске, а войско выступает на Жагань. Сейчас даю приказ выступать.

– Погоди с приказом, гейтман.

Эти слова сказал молодой человек в школярском берете и черном вамсе, верхом на вороном жеребце. Его сопровождала Рикса Картафила де Фонсека. И один вооруженный в полупанцире на стеганом акетоне. Кони храпели, чуя кровь, поэтому прибывшие спешились. Гейтман смотрел на них исподлобья.

– Кто вы? В чем дело?

– Прикажи посторонним удалиться.

Кромешин жестом отправил всех, остались только Царда и Отик из Лозы. Рейневана, который тоже хотел отойти, остановила Рикса. Это не прошло мимо внимания Кромешина.

– Тебя, сдается мне, я уже видел, – смерил он взглядом юношу в берете. – Возле Прокопа. Зовут тебя Пётр Прейшвиц, городской писарь из Будзишина.[236] Ты, кажется, наш шпион. Говори, слушаю. Что ты должен передать?

– Я должен передать: сейчас не хороший момент для нападения на Жагань.

Вацлав Царда засмеялся, Отик из Лозы прыснул. Кромешин не отреагировал.

– Видишь, – он широким жестом показал на трупы, кровь на брусчатке и дым над домами, – что я сделал с этим городом? Я отплатил. За битву под Крацау. Лужичанам и силезцам гордыня в голову ударила, из нашего поражения под Крацау сделали символ для поднятия духа. Ну, так я дал им символ. Такой, что от одного слова «Крацау» в штаны будут делать даже их внуки. Болеславец заплатил. Заплатят Житава, Будзишин, Згожелец, Хочебуж, Камень и Губин, придет их час. А Жагань заплатит раньше всех. Герцог Ян Жаганьский и его брат Генрих были под Крацау, на их руках чешская кровь, это кровь взывает к отплате. Камня на камне в Жагани не оставлю.

– Князья Ян Жаганьский и Генрих на Глогове, – медленно и выразительно сказал Пётр Прейшвиц, обратились к польскому королю за протекцией, поклялись верно стоять на стороне Польского Королевства и поддерживать Польшу во всех ее начинаниях. А в Кракове как раз пребывают чешские послы. Прокоп Голый, англичанин Питер Пэйн, Бедржих из Стражницы и рыцарь Вилем Костка из Поступиц. Они там о союзе совещаются, демонстрируют добрую волю и дружбу, а ты, брат Кромешин, хочешь разорять и жечь княжество, находящееся под Ягелловой протекцией? Мне приказано передать: director Прокоп не поддерживает идею нападения на жаганьское княжество. Он советует принять предложенный выкуп.

– Мне никакого выкупа из Жагани не давали.

Прейшвиц посмотрел на Риксу, потом на вооруженного в полупанцире. Вооруженный вышел вперед. И заговорил.

– Светлейший князь Ян, illustrissimus dux[237] и хозяин Жагани, моими устами передает, что он согласен…

– Восемьсот рейнских злотых,[238] – грубо оборвал Кромешин. Если заплатит, то я его пощажу.[239] Я всё сказал. И прощаюсь. Брат Царда, ставь войско в походный порядок.

– Мариенштерн, – задумчиво повторила Рикса. – Монастырь цистерцианок. Это посреди дороги между Згожельцем и Будзишином. Отсюда будет дня три езды.

– Два, если гнать коней, – поправил Пётр Прейшвиц. – Это Виа Региа, ею хорошо путешествовать. А я как раз в ту сторону. Охотно провожу.

– Тогда не будем терять времени, – решила Рикса. – Давайте до сумерек доберемся хотя бы до Новогродца.

– Я не могу, – ответил Шарлей на вопросительный взгляд Рейневана. – Кромешин был прав, я на службе. Табор не простил бы мне дезертирство, а за дезертирство – петля. Люди из моего собственного отряда набросили бы мне петлю на шею.

– Зато я поеду, – тихо заявил Самсон. – Недоумкам всё сходит. Они не смогут объявить меня дезертиром, поскольку я и не нанимался. Я был в инвентаре Шарлея. Когда он скажет, что я пропал, это будет так, если бы у него собака сбежала.

– С Богом, Шарлей, – Рейневан вскочил в седло. – Береги себя.

– Это вы берегите себя. Вас четверо, а у меня шесть тысяч приятелей. Плюс двести возов с артиллерией.

Солнце садилось. В Болеславце смердело горелым, на пожарищах стелились огоньки. В Болеславце застывала черная кровь в канавах. В Болеславце одни собаки выли, другие рвали тела убитых. Болеславец звучал стонами раненных и умирающих, плачем обездоленных и осиротелых, отрывками молитв тех, кого лишили надежды.

Наконец солнце зашло, а израненный город утих.

Nox ruit et fuscis tellurem amplectitur alis.[240] Ночь наступила, и всё живое погрузилось в сон.

Бедный Рейневан.

Мне его очень жаль, Маркета. Очень сожалею, что никоим образом я не мог помочь ему в его несчастье. К монастырю цистерцианок в Мариенштерне мы добрались за два дня езды. Лишь затем, чтобы узнать, что панны Ютты там нет. Это сильно удручило Рейневана. Но еще сильнее удручило его то, что Ютта там была. На протяжении трех месяцев, от половины февраля до Зеленых праздников.[241] Он разминулся с ней всего на месяц.

Мы объехали окрестные женские обители. Искали у кларисок в Сэйсслице, у бенедиктинок в Риесе, у магдалинок в Любане. В Згожельце мы расспрашивали цистерцианок из Мариенталя под Острицом, бежавших после того, как их монастырь был сожжен в 1427. Ютты мы нигде не нашли, нигде ничего о ней не слышали. Рейневан совсем отчаялся. Я не мог ему помочь.

Мне его очень жаль.

Тебе тоже?

Из Лужиц мы вернулись в Прагу, в середине августа туда также прибыл Шарлей, какое-то время мы провели вместе, но вскоре Шарлей возвратился в полевое войско. В настоящее время он стоит где-то под Йичином, а ходят слухи о следующем рейде на Лужицы, который должен начаться после святого Вацлава.

Рейневан остался в Праге, в аптеке «Под архангелом», вместе с тамошним чародеем он пробовал отыскать Ютту с помощью магии, безрезультатно. Потом в окрестностях Псаж вспыхнула эпидемия, и он как медик по призванию поспешил лечить. Не колебался ни минуты. Переборол себя, не поддался отчаянию. Много правды есть в словах: то, что нас не убьет, то нас сделает сильнее.

А я?

Я решил вернуться сюда, в Рапотин. Надолго ли? Настолько, насколько это будет возможно.

Что дальше, спрашиваешь? Несомненно мы снова встретимся, мы трое, несомненно это случится очень скоро. Судьба нас сильно связала между собой, на доброе и злое. А ведь ничего не происходит без причины.

Судьба сильно связала меня с ними, Маркета. Очень сильно.

Почти так же сильно, как и с тобой.

Глава пятнадцатая,

в которой слабость характера вынуждает Рейневана стать героем. Наши персонажи героически переправляются через реку Мульду и героически бьются в кровавой битве. Героизм вознаграждается. Слабость, как ни странно, тоже. Отсюда мораль, от провозглашения которой автор всё-таки удержится.

Боже, великий Боже, venerunt gentes in hereditatem tuam, снова язычники пришли в наследие Твое!

То ли это за грехи наши, то ли это poena peccati, что постоянно к нам еретик с мечом и огнем вторгается?

Anno MCCCCXXIX, ipso die sancti Johannis baptiste [242] гуситские разбойники нанесли ущерб нашему любимому монастырю, нашему скрипториуму и книгособранию нашему, гордости нашей! Они посягнули на сочинения такой величины, как «De fide cathholica», Алануса Островитянина, «Libre de meravelles» Раймунда Луллия и «Clavis sanationis» Симона Генуэзского, на такие уникальные работы, как «Hierogliphica» Гораполлона Египетского и «Bestiare» Пьра из Бове, на трактаты и кодексы такого прекрасного исполнения, как «Expositio totios mundi et gentium», «De magia veterum», «Liber de mirabilibus natura arcanis», «De amore», «Secreta mulierum» и много других, может быть, единственных в мире экземпляров. Руки бы им пообламывать!

Полгода не прошло, а снова нашествие. Снова виклифисты, Taborienses, Orfani et Pragenses,[243] а во главе у них Procopius Rasus,[244] тот, как он приказал себя называть gubernator Taboriensium communitatis in campis bellancium,[245] самый великий и самый жестокий среди апостатов и ересиархов, в сущности не человек ex muliere natus,[246] но monstrum detestabile, crudele, horrendum et importunum. Eodem anno circa festum sancta Lucie,[247] он же Прокоп со всей своей армией до сих пор непобежденной, cum curribus, cum peditibus et equitibus[248] отправился ad marchionatum Misnen se,[249] сея смерть и пожары. И дошел до реки под названием Мульда. Зима же в тот года была мягкой…»

Перо высохло и неприятно заскрипело по выскребенному пергаменту. Старый монах-летописец опустил его в чернильницу.

Прислужники осветили палату, зажегши свечи на всех подсвечниках. Вроцлавский епископ Конрад даже засопел от удовольствия, увидев выражение восхищения на лице Гжегожа Гейнче. Он знал, что инквизитора нелегко было удивить, не говоря уже о том, чтобы восхитить.

– Ну что? – гордо спросил он, радуясь произведенному впечатлению. – Хорошая вещь, а?

Гжегож Гейнче кашлянул. И подтвердил кивком головы. Просто был вынужден. Вещь была хорошая. Без каких-либо возражений хорошая.

Единственной мебелью в палате был огромный стол, крышку которого покрывала гигантская карта Силезии и соседних стран, сделанная из кусков ткани, покрытых шелковой вышивкой. Хотя инквизитор никогда раньше карту не видел, он знал о ее существовании. Он знал, что ее сшили и вышили доминиканки из святой Катажины, основываясь на рисунках, сделанными цистерцианцами из Любйонжа. И что это заняло у монашек более года.

Поскольку карта служила главным образом для слежения и анализа военных действий, на ней были расставлены мастерски вырезанные фигурки. Изготовил их Амброзий Эрлер, наилучший вроцлавский резчик, в строгом соответствии указаниям самого епископа. Подразделения католических войск представляли бело-золотые фигурки крылатых ангелов с огненными мечами, формирования гуситов были изображены, как рогатые черти, сидящие на корточках и выпячивающие зады.

Каждое утро клирики воссоздавали для епископа актуальную военную ситуацию, расставляя фигурки соответственно движению войск на театре боевый действий. С тринадцатого декабря, дня святой Лючии, то есть, от начала большого гуситского рейда на Мейсен и Саксонию, театр охватывал пространство между вышитыми голубой нитью ODERA FLV и ALBEA FLV, а фигурки клирики расставили в районе, обозначенном названиями SAXONIA, MISNIA, TURINGA и LUSATIA INFERIOR, граничащим на севере с MARCF ANTIQUA, а на юге с BOHEMICA SILVA.

– Давай, Гжесь, – поторопил епископ. – Окинь глазом.

Инквизитор окинул. Военную ситуацию он знал, но на красивые фигурки можно было посмотреть. Выпяченные черти были установлены в окрестностях Ошаца, города, который войска Прокопа Голого пустили с дымом четыре дня тому, двадцать девятого декабря. Чехи шли вдоль Лабы в направлении Пирны, уничтожая всё на своем пути огнем и железом. Они опустошили горные округа Мариенберг и Фрейталь. Потом, паля села, они дошли до Фрейберга, Дрездена и Мейсена, но не тратили время на осаду укрепленных городов. Быстрым темпом наступления они расстроили планы саксонскому курфюрсту Фридриху, вынудив его и его союзников к тактическому отступлению. Приведя к тому, что сейчас крылатые ангелы стояли тесной группой на север от надписи LIPSIA.

– Это, – епископ провел пальцем по голубой линии, разделяющей чертей и ангелов, – река Мульда. Прокоп хочет проникнуть вглубь Саксонии, поэтому должен переправиться.

Скорее всего он это сделает где-то здесь, в окрестностях Гриммы. Курфюрст Фридрих мог бы это использовать. Во время переправы он мог бы смять кацеров, мог бы потопить их в Мульде, как котят. Достаточно только пошевелить мозгами и найти в себе смелость. Как думаешь, Гжесь, пошевелит курфюрст мозгами?

– У меня есть серьезные сомнения, – поднял глаза инквизитор. – Как относительно мозгов юного курфюрста, так и его смелости. До сих пор он как-то не проявлял особого мужества в этой кампании. Если бы мне пришлось искать классические сравнения, то я не сравнил бы его с Юлием Цезарем. Скорее с Квинтием Фабием Кунктатором.[250]

– А в его окружении? Не найдется ли в окружении хоть кто-то умный и отважный? Неужели нет ни одного Цезаря? Я не имею в виду мейсенского марк-графа, того даже прозвали «Уступчивый». И не бранденбургского курпринца Яна, потому что этот вообще чудак сумасбродный. Кто там еще есть с крепкими яйцами?

– Священники, естественно, – улыбнулся Гжегож Гейнче. – По крайней мере, некоторые. Наверняка Гюнтер фон Шварцбург, архиепископ магдебургский.

– Я так и думал, – покивал головой Конрад, – что ты его назовешь. Да, архиепископ Гюнтер – это человек, способный увидеть возможность, которую предоставляет переправа гуситов через Мульду. Он смог бы воспользоваться преимуществами, сумел бы помочь Фридриху запланировать и провести атаку. Но мы не можем кабûкать[251] и полагаться на случай, Гюнтеру это надо подсказать. кто-то должен во весь дух мчаться в Лейпциг с посланием.

Инквизитор многозначительно посмотрел на епископа, кашлянул в кулак.

– Да знаю я, – Конрад скривился, как после уксуса. – Помню. Архиепископ магдебургский держит на меня обиду за Грелленорта. Поэтому я вынужден полностью положиться на тебя, инквизитор. Твои указания Гюнтер выслушает внимательно, инквизиторов он глубоко почитает, поддерживает их деятельность и принимает в ней активное участие. Crescit cum magia haeresis et cum haeresi magia,[252] а день без костра – день, потраченный зря, вот его девизы. И результаты налицо, в радиусе пяти миль от Магдебурга ни чародейки, ни жида не найдешь днем с огнем. Можно только позавидовать. И пожалеть, что во Вроцлаве не так… Не принимай на свой счет, Гжесь.

– Я не принимаю. Перейдем к делу.

– У тебя есть кто-нибудь для такой миссии? – Епископ оторвал взгляд от карты. – кто-то, кто поедет в Саксонию, к Гюнтеру фон Швацбургу? Человек верный, надежный, которому можно доверять?

– Есть. А поскольку я предполагал, что он понадобится, то привел его с собой. Он ждет в гостиной. Позвать?

– Зови.

– Прошу, ваша милость. Дьякон Лукаш Божичко. Человек, которому я доверяю безгранично.

* * *

Воды Мульды были буро-серые и вспенившиеся, поднявшиеся настолько, что полоса ивняка полностью погрузилась в воду, а над течением выступал только низкий ощетинившийся гребень. Деревья на берегу были залиты почти до половины стволов. На одном из таких стволов остановился перевернутый на бок воз. Второе транспортное средство, затопленное, перевернутое верх дном, чуть дальше наткнулось на кучу, над водой торчали только колеса.

– Третий воз снесло полностью, – упредил вопрос Прокопа старший дорожного отдела. – Река унесла. Еще до того, как мы выбрались на ровное место. Остальным удалось выбраться.

– Да, надо признать, – Ян Краловец подвел коня к самому берегу, передними копытами в воду, – что речка немало воды несет. И течение страшное.

– Теплая зима, дожди вместо снега, – кивнул головой Якуб Кромешин, гейтман полевых войск Табора. – На остальных бродах, несомненно, будет то же самое.

– Выходит, – Прокоп Голый повернул коня, окинул взглядом гейтманов, – что река Мульда остановит наш марш? Немного мокрой воды поставит крест на наших планах? Брат! Я хочу слышать твое мнение! И решение!

Старший дорожников долго молчал, взвешивал слова. Его никто не торопил. Все, включая и Рейневана, знали, что он имел немалый опыт. Со своим отрядом дорожников он прошел боевой путь Табора почти от начала, а славу заслужил в 1424 году, когда смелой переправой через Лабу вывел Жижку из окружения под Костельцем. Он рубил для полевых войск просеки в лесах под Таховом и Рецем, мостил стволами переходы через моравские болота, строил мосты на Сазаве и Одре, переправлял возы через Нитру, Квису, Бобр, Реген и Нааб.

– Переправимся, – разрядил он наконец напряжение сухим и деловым утверждением. – Но не тройной колонной, потому что слишком сильный напор воды… Надобно по одному, воз за возом, в ряд, с канатной страховкой…

– Переправа одинарной колонной продлится не менее суток, – сказал, взвешивая слова, Йиржа из Ржечицы, гейтман Сироток. – Это долго.

– На том берегу, – мрачно подтвердил Кромешин, – нас будет понемногу прибывать, а на этом – убывать. Саксы это сообразят и ударят там, где нас в данный момент будет меньше. Могут нам здорово надрать задницы.

– Особенно припертым к речке, – добавил рыцарь Вилем Костка из Поступиц, опытный воин, участник войны, которую Польша вела с тевтонским орденом в 1410–1414 годах. – Быть припертым к реке – это просто грозит разгромом.[253]

– Решение! – Прокоп дернул ус. – Что предлагаете?

– Давайте отправим службу Божью! – вырвался проповедник Маркольт. – Мы Божьи воины, Бог нас выслушает. Отправим службу Божью за то, чтобы спала вода.

Прокоп замер с рукой возле уса, долго смотрел на священника.

– Другие предложения?

– Чего зря голову ломать? – коротко сказал молчавший до сих пор Ондржей Кержский из Ржимовиц. – Мы должны перейти Мульду. Если дорожник сказал, что в ряд, значит в ряд.

– Стоило бы все-таки позаботиться, – отметил Кромешин, – чтобы саксы о переправе не проведали. Потому что, если эти собаки узнают…

– Нам хана, – закончил Краловец.

– О, Рейневан! – Прокоп вырвал из рук парикмахера полотенце, вытер им побритое лицо от остатков мыла. Хорошо, что ты есть. Мазь принес?

– Принес.

– Как раз вовремя. – Прокоп отправил парикмахера жестом, стянул рубашку через голову. Побритый, он пах итальянским мылом из Савоны.

– Поясница болит, как зараза. – Он сел на нары, обернулся. – Намажь меня этой своей магической мазью.

– Из-за этой боли, – гейтман дал себя натирать, – я не могу собраться с мыслями. А мне как раз надо думать. Ты сегодня был над рекой, знаешь, как обстоят дела. Переправа не будет легкой, а мы во время переправы будем, как улитка без скорлупы, любой воробей клюнет. Ты ведь это понимаешь? А? Рейневан?

– Конечно, понимаю.

– Ух, – застонал Прокоп. – Истинно волшебное лекарство эта твоя мазь, боль как рукой сняло. Что бы я без тебя делал, медик? Смотри, не потеряйся у меня, Рейневан. Никуда не девайся и не пропадай.

Рейневан почувствовал дрожь, уловив в его голосе странную угрожающую нотку. Director полевых войск посмотрел на присутствующих командиров, дал знак Кромешину. Тот отложил нож, которым срезал полусырое мясо с ребер запеченного барана, встал, подошел к дверям хаты, выглянул и огляделся, не подслушивает ли кто. Остальные гейтманы тоже на минуту прекратили есть, их лица были серьезны и неподвижны.

Рейневан втирал мазь.

– Итак, братья гейтманы, – Прокоп поскреб свежевыбритую щеку, – я принял решение. Послезавтра на рассвете начнем переправу через Мульду. Вверх по реке, бродом под Кессерном. Никому об этом ни слова. Это не должно выйти за пределы этого помещения.

Обозные огни Табора и Сироток полыхали аж за горизонт. С подвешенных над жаром котелков разносился запах разнообразной солдатской пищи, запах, несмотря на голод, не слишком аппетитный. Раздумывая, Рейневан шел в сторону строений фольварка,[254] который гуситы не сожгли, желая иметь хоть кусок крыши над головой. Там он надеялся застать Шарлея и Самсона. Из-за телеги, мимо которой он проходил, вдруг показалась небольшая фигура. Он почувствовал слабый запах розмарина.

– Рикса?

Она материализовалась только вблизи него, плотно обвитая плащом, в тесно прилегающем к голове капюшоне. Сразу перешла к делу. Ее голос был решительным и неприятным.

– Где и когда Прокоп будет переправляться через Мульду?

– Я тоже очень рад тебя видеть.

– Где и когда будет переправа? Не заставляй меня повторять.

– И, всётаки, будь любезна, повтори. Я хотел бы в конце концов убедиться, чьему делу ты служишь. Хотел бы иметь наконец уверенность.

– Я знаю, – Рикса его словно не слышала, – что ты был при том, когда принималось решение о переправе. На Мульде есть три брода. Один здесь, под Гриммой. Второй ниже, в Дорнау. Третий выше, возле села Кессерна. Какой выбрал Прокоп? Говори, Рейневан, у меня нет времени.

– Это ни к чему.

– Послушай, – ее кошачьи глаза сверкнули в свете факела, засветились, как у настоящей кошки. – Это важное дело. Ты даже не представляешь, насколько. Я должна знать. Говори, а то…

– А то что?

Рикса не успела ответить, не успела отреагировать ни словом, ни жестом, ни действием. Из-за телеги вдруг вынырнула быстрая тень. Рейневан услышал тупой стук удара, глухой вскрик Риксы и звук падающего тела. Он хотел отреагировать, не успел. Услышал проговоренное заклятие, почувствовал характерный для магии запах озона и как его охватывает мгновенный паралич.

– Молчи, – прошипел Лукаш Божичко. – И не делай ничего, о чём ты мог бы пожалеть.

– Ты убил ее.

– Да ну!.. – Дьякон толкнул Риксу ногой, стащил со своих пальцев кастет. – Я только рассчитался за Ратибор. Она мне тогда выбила два зуба. Я проявил снисхождение к ее полу, не хотел портить ее красу даже синяком. Огрел ее по затылку. Но довольно глупостей, я тут по важному делу. Где Прокоп будет переправляться через Мульду?

– Я не знаю.

– А знаешь ли, – спросил после минуты молчания Божичко, – что твое неведенье может иметь очень плохие последствия? Для Ютты де Апольда?

– Пошел вон! – Рейневан глубоко вздохнул. – Изыди. Сгинь, пропади. Я не позволю больше себя запугивать и шантажировать. Есть предел.

– Есть. Ты, собственно, к нему подошел. Я вполне серьезно предостерегаю не переступать.

– Я не верю твоим угрозам. Инквизиция не осмелится причинить вред Ютте.

– Инквизиция – нет. Я – да. Прекратим эти разговоры, время не ждет. Рейневан, предупреждаю, я говорю серьезно, не сомневайся, что я сделаю то, что обещал, без колебаний. Ты должен решать. Если скажешь мне место переправы, получишь свою Ютту, я возвращу ее тебе. В противном случае ты уже никогда не увидишь девушку живой. Стой смирно, сохраняй спокойствие, не вынуждай меня причинять вред тебе, либо еврейке. Я держу каблук на ее шее, в любую минуту могу раздавить ее трахею. Тебя, если поступишь глупо, тоже убью. А потом прикажу убить Апольдовну. Решай, и побыстрее. Время торопит.

Мимо них прошли несколько таборитов, едва обратив на них внимание. Драки, стычки и сведение счетов на периферии стали обычным делом, обозной повседневностью. Рейневан, конечно, мог крикнуть, позвать на помощь. Но он не позвал.

– Ты освободишь… – Он откашлялся. – Освободишь Ютту? Отдашь ее мне? Поклянись.

– Клянусь спасением души. Где переправа?

– Выше Гриммы. В Кессерне. Послезавтра на рассвете.

– Если ты меня обманываешь, твоя Ютта умрет.

– Я говорю правду. Я принял решение.

– Очень мудрое, – сказал Лукаш Божичко.

И исчез во мраке.

Через несколько минут Рикса застонала, зашевелилась. Приподнялась на колени. Снова застонала, резким движением схватившись за голову. Заметила Рейневана.

– Ты сказал… – захлебнулась она. – Сказал ему, где?

– Я был вынужден. Ютта…

– Убью… – Она резко встала, зашаталась. – Убью, сволочь!

– Нет! У него Ютта! Ты не можешь!

Он хотел схватить ее за локоть. Рикса выкрутила руку, схватила его за запястье, перегнула. Он крикнул от боли. Она подставила ему ногу и повалила на землю броском через бедро. Не успел он подняться, как она пропала в темноте.

В сторону центра обоза он шел, как слепой, шатаясь и спотыкаясь. Несколько раз он натыкался на кого-нибудь из таборитов, несколько раз его называли пьяной жопой и хреном, несколько раз его хорошенько толкнули. Он не обращал внимания.

– Рейневан! – следующий задетый им таборит схватил его за плечи, встряхнул. – Эй! Я как раз тебя ищу!

– Шарлей? Это ты?

– Нет. Святая Перпетуя. Что с тобой, черт возьми? Очнись!

– Я должен… Должен вам что-то сказать… Тебе и Самсону… Случилось кое-что…

Шарлей тут же посерьезнел, осмотрелся.

– Пойдем.

Они выслушали его на квартире, грызя печеную репу, которой насобирали большой запас. Выслушав, долго молчали. Самсон несколько раз вздохнул, несколько раз развел руками жестом обреченности. Но не сказал ни слова. Шарлей напряженно думал.

– Ну, что ж, – наконец сказал он с полным ртом репы. – Я тебя понимаю, Рейнмар, потому что на твоем месте я бы тоже так поступил. Жизнь отличается тем, что своя рубашка ближе к телу. Я одобряю твой выбор. Ты сделал то, что в данной ситуации следовало сделать. Ты поступил верно.

Самсон вздохнул и покрутил головой. Демерит не принял это во внимание. Проглотил репу.

– Ты поступил верно, – повторил он. – И вероятно, тебя повесят за это, ибо такова обычно судьба тех, кто поступает верно.

– Есть два способа, – продолжил он через минуту, – как выбраться из этой аферы. Но поскольку ты бежать не хочешь, то остается один. Мы должны стать героями. Я даже знаю, где, когда и каким образом.

Над Мульдой поднимался рассвет, мутный от мглы. Высокое течение кипело водоворотами, волнами брызгало на берег. С воды поднимался пар.

Из затуманенного луга вынырнул вооруженный отряд, более трехсот конных. Возглавлял рыцарь Ян Змрзлик из Свойшина, Хозяин замка Орлик, в полных доспехах, покрытых короткой якой, украшенной известным и славным гербом – тремя красными полосами на серебряном фоне. Справа от него ехал Пршедбор из Погоржелек, моравец, слева – Фрицольд фон Варте, наемник, гельвет из кантона Тургау.

Ян Змрзлик развернул коня, повернулся лицом к своему войску, какое-то мгновение казалось, что он захочет сказать какую-то зажигательную речь. Но всё, что следовало сказать, уже было сказано раньше. О Боге. О деле. О жертвенности. О миссии. И о том, что зависит от отряда. От них.

От них, от отряда, зависит судьба всего войска и всей операции. Они должны форсировать Мульду, разведать левый берег, быстрым переходом добраться до брода в Кессерне и овладеть им. И удерживать его. Обеспечить переправу. Любой ценой.

– В реке, – Шарлей толкнул Рейневана коленом, – держись возле меня и Самсона. что-то не нравится мне эта вода.

– Пора начинать, – подал знак Ян Змрзлик. – С нами Бог, братья!

Он первым загнал коня в воду. За ним без колебаний поспешили Пршедбор и фон Варте, за ними Рейневан, Шарлей и Самсон, за ними несколько десятков других, за ними остальные, поднимая в воде белую пену. Когда исчезло дно под копытами, все пустились вплавь. Сначала кони плыли прямо, потом по ним ударило течение, их начало сносить. Судорожно держась за гриву, Рейневан с ужасом увидел, как нескольких конных подхватило и унесло в туман. Он кольнул коня шпорами. Его залило водой, подоспел Самсон, помог, присоединился Шарлей, все вместе противостояли реке. Остальные наездники тоже начали сбиваться в группы и помогать друг другу. Несмотря на это, время от времени кого-то подхватывало, то и дело кричал человек или панически ржал конь. Они были на середине реки, течение несло со страшной силой.

– Держаться! – послышался крик Змрзлика. – Держаться! Уже недалеко!

Их сносило, но они уже проплыли треть потока, напор несколько ослаб. Но кони ослабли тоже, в их диком хрипе начало слышаться отчаяние. А дна по-прежнему не было. Наездникам вода достигала выше бедер и до пояса, у лошадей торчали только поднятые головы. Снова кого-то подхватило, снова какой-то сносимый и тонущий конь вспенил волны в предсмертных конвульсиях, жалобно ржа, пока вода не залила ему ноздри.

Кошмар закончился внезапно. Стало неглубоко, кони дико заржали, почувствовав почву под копытами, собрались с остатком сил, пробрались через болото, камыш и ивняк. Отряд Яна Змрзлика форсировал Мульду. Он сам стоял на склоне, с него стекала вода, он считал уцелевших. Солнце просвечивало сквозь туман бледно-золотой монеткой.

Посчитав, гейтман сформировал колонну. Разъезды уже вышли, один на запад, к лесам, второй – дугой через рыбацкие поселения на север, третий – по течению реки прямо в сторону брода возле Кессерна. Но Змрзлик не думал ждать их возвращения. Он вывел отряд с лугов на более сухую почву и приказал выступать. Пошли рысью. Солнце поднималось всё выше, но вскоре полностью скрылось за тучами, которые нагнал сорвавшийся ветер. Начал порошить мелкий снег.

Вернулся первый разъезд. «На западе никого, – доложили они, – ни следа неприятеля». Упрямое лицо Змрзлика не поменяло выражения.

Они были уже почти на высоте Кессерн, когда вернулся разъезд, высланный по течению реки. «Пусто, никаких войск», – доложили они. Настроение всех явно улучшилось.

Достигли брода. Был дан сигнал флажком, не прошло и трех пачежей, как с правого берега пришел ответ.

Не прошло еще трех, как лес за Мульдой закишел людьми, ведущими к броду упряжки и телеги. И в это время возвратился последний разъезд, тот что был выслан дальше всех. Шарлей многозначительно кашлянул, меряя Рейневана взглядом. Самсон вздохнул. Змрзлик тоже знал в чем дело, еще до того, как ему доложили.

– Идут! Идут, брат Змрзлик! Тьма тьмущая!

– Вот так, – мрачно сказал Пршедбор из Погоржелок. – Измена! Нас предали!

– Похоже на то, – беспристрастно согласился Змрзлик, привставая в стременах. – Становись!

– Мы будем оборонять переправу? Нас меньше трех сотен!

– Должно хватить. – Змрзлик посмотрел на него сверху. – К бою готовсь!

Они ждали в засаде, скрывшись в сосняке. Был слышен шепот. Бормотание молитвы.

– Рейневан.

– Да, Шарлей.

– Не ищи смерти. Мы должны быть героями. Не погибшими. Понял?

Рейневан не ответил, только покусывал губы.

Висящая над лугами мгла приглушала звуки, мягкая почва делала тише топот копыт. Сначала их уши уловили ржание отдельно одного коня. Потом бряцание железа. Потом они сразу увидели.

– Максимум четыреста коней, – вполголоса оценил Змрзлик. – У страха глаза велики. И медленно как-то идут, вяло. Не как в бой…

– В знаке на хоругви орлиное крыло, – удивился Пршедбор из Погоржелок. – Знак пана Гануша Поленца, лужицкого ландвойта. Откуда здесь лужичане? И почему их вдруг четыре сотни?

– Это передовой дозор, – сказал Змрзлик. – Саксонский курфюрст с основными силами, наверное, идет за ними. Если дойдут, то сомнут Прокопа на переправе. Мы должны их остановить. Сигнал! Труби!

Зазвучала медно-жестяным голосом труба, а вместе с первым ее тоном громыхнули сто пищалей и ружей. Скрытые за изгородями и лачугами спешившиеся стрельцы сыпанули в колонну градом пуль и болтов, произведя в лужицком строю чудовищный котел. На эту мешанину бросились с правого фланга сто коней Змрзлика, вторая сотня, под командованием Фрицольда фон Варте, ударила с тыла. Стрельцы, снова в седлах, врезались в левый фланг. Поле заполнилось громкими криками и лязганьем.

Рейневан летел впереди всех, первым набросился на лужичан, первым выбил противника из седла, врезался в шеренги, рубая мечом, как бешеный.

Рядом с ним работал Шарлей, сеча фальшьоном, с другой стороны Самсон лупил гёдендагом, валя наездников вместе с конями. Конница Табора, хоть и меньше численностью и в более легких латах, имела преимущество в темпе и неожиданности. И в задоре. На ошеломленных лужичан сыпались удары, над воинственными кличами и криками раненных поднялся оглушающий гром разрубаемых лат.

Всех своих подчиненных превзошел в отваге и в военной работе рыцарь Ян Змрзлик, хозяин Орлика. Он ворвался в лужицкие ряды и там свирепствовал, страшно, но методично рубя направо и налево боевым топором. Под его точно нацеленными ударами нагрудники и щиты лопались, как глиняные черепки, гнулись наплечники, ломались опахи, а разбитые салады и окровавленные хундсгугели подлетали на две сажени вверх. Лужичане начали пятиться перед страшным воином, а потом бросились бежать, увидев это, начали убегать и другие. Тем более, что со стороны брода уже раздавались боевые крики, первые переправившиеся табориты спешили на помощь.

А лужичанам на помощь не приходил никто. Змрзлик это не прозевал.

– Гыр на них! – заревел он. – Бей их, бей! Не дайте убежать!

Его голос, хоть и громкий, терялся среди лязга и суматохи. Но лужичан били и так. Били, пока они не начали сообща отступать. Чтобы в конце концов перепугано бежать. Часть гуситов пустилась в погоню, остальные добивали тех, что остались, сбившись в тесные группки и яростно защищаясь.

Особенно ожесточенное и наиболее успешное сопротивление оказывала одна группа под командованием рыцаря в полных доспехах на защищенном панцирем коне.

– Кацеры, курвы! – рычал из-под поднятого забрала салады рыцарь, рубя вокруг себя большим мечом. – Ану сюда! Ну же! На поединок, один на один! Кто на меня? Ну, подходи кто-нибудь!

Шарлей подъехал к Рейневану, сунул ему в руку пражское «предательское» ружье с тлеющим фитилем.

– Подойди, – выдохнул он, – раз просит.

Рейневан вытер с лица пот и кровь. Подъехал рысью, поднял самопал и пальнул рыцарю прямо в лицо.

Этого было достаточно.

– Пощады! – друг за другом бросали оружие лужичане. – Пощады! Сдаемся!

– Важных не бить! – крикнул раненный и качающийся в седле Пршедбор из Погоржелик. – Связать их. Выкуп…

Он захлебнулся и больше ничего не мог из себя выдавить.

Ян Змрзлик рысью выехал на холм, соскочил с коня, забрызганного кровью. Стёр кровь с лица. Посмотрел на поле, на котором его триста конных разгромили и обратили в бегство четыре сотни отборной лужицкой кавалерии. Он стал на колени.

– Non nobis, – он сложил руки, поднял глаза к небу. – Non nobis, sed nomini Tuo, Domine, da gloriam…[255]

Другие, видя это, тоже начали опускаться на колени.

Рейневан спешился, зашатался, схватился за стремена. Потом нагнулся и выблевал.

– Героем быть неплохо, – заметил Самсон, тяжело дыша. – Если б только не этот страх. Как ты себя чувствуешь, Рейнмар?

Рейневан рыгнул. Самсон не стал переспрашивать.

Подъехал Шарлей, тоже спешился. Подождал, пока Рейневану станет лучше.

– Veritas Dei vincit,[256] – сказал он. – Сам не знаю как, но vincit. Сам не знаю, как случилось, что нас здесь не ждало десять саксонских хоругвей. Никак Божье вмешательство. Или кто-то перепутал броды.

– Ни то, ни другое, – сказал, насупившись, Рейневан. – Рикса догнала и прикончила Божичко.

Губя тем самым Ютту, обрекая ее на смерть…

Рядом Самсон крутил головой. Наконец он показал на переправу. На приближающийся кортеж.

Сопровождаемый Кромешином, Кержским и другими гейтманами подъезжал Прокоп Голый, облаченный в соболиный колпак и плащ с волчьим воротником, наброшенный на «толстый кабат», как называли в Чехии стеганую и усеянную пуговицами бригантину. Он улыбался и сиял, оглядывая побоище. Он соскочил с коня, крепко обнял Яна Змрзлика.

– Non nobis, – скромно склонил голову хозяин Орлика. – Не нам, но имени Божьему эта слава… Люди мужественно дрались… Жертвенно. Вот, хотя бы эти трое. Многие полегли…

– Жертва забыта не будет, – пообещал Прокоп.

Он одобрительно улыбнулся, увидев забрызганного кровью и еще не отдышавшегося Самсона. Увидел Рейневана. Посерьезнел. Подошел.

– Извини, – сухо сказал он. – Я был вынужден. Я не верил в твою измену, но на меня давили. Подозрения надо было рассеять. И они рассеяны. Здесь, под Кессерном мы переправимся без потерь. А курфюст Саксонии, ландграф Тюрингии и брандербуржцы со всеми своими силами стоят возле брода под Дорнау, в десяти милях отсюда, ждут нас. А о переправе под Дорнау я говорил только ему.

Он показал в сторону. Рейневан увидел человека, которого вели на веревках между двумя конями. Он узнал его, хотя узнать было трудно. На нем уже не было лица, а только маска из запекшейся крови. Это был личный парикмахер Прокопа. Тот, что с итальянским мылом.

– Брадобрей, – Прокоп презрительно посмотрел на него, – он тоже был не самый лучший. Брат Кромешиин, а ну-ка организуй, чтобы он во всём признался. О сообщниках, связях и так далее.

– Уже во всём признался.

– Я так не думаю. У него, как я вижу, все еще есть ноги. И он может стоять на них. Приложите больше стараний.

– Слушаюсь.

Прокоп вскочил в седло, развернул коня и посмотрел в сторону реки, где продолжалась переправа Табора. Пятьсот конных под командованием Микулаша из Ламберка уже переправились и тронулись на оборону плацдарма. Теперь переправлялась артиллерия. Из вод Мульды один за другим выныривали возы, на которых везли разобранные пращи, то есть требуше и блиды, а также пушки разнообразных форм и калибра. Современные, заряжающиеся с тыльной стороны фоглеры на деревянных домкратах. Легкие шестифунтовые бомбардели, стройные кулеврины и шланги. Средние бомбарды, стреляющие снарядами размером в человеческую голову. Под конец из реки выволокли три тяжелых орудия калибром пятьдесят фунтов. Их проповедники окрестили «Свобода», «Равенство» и «Братство», но артиллеристы между собой называли их «Каспер», «Мельхиор» и «Балтазар».

– Я вижу, что кредитом от Фуггеров хорошо распорядились, – пробормотал Шарлей, глазами специалиста глядя на пушки. – Теперь я знаю, зачем я уничтожал те шахты под Мариенбергом и Фрейталем…

– Тише об этом. Прокоп смотрит.

– Рейневан, – director operationum Thaboritarum снова заинтересовался ими. – Ты, как я вижу, не только лечишь успешно, бьешься тоже мужественно. Ты заслужил и достоин отличия. Говори, чем я могу тебя наградить? Или хотя бы удовлетворить.

– Как обычно, – беспечно вмешался Шарлей, – Как под Коленом два года тому. Дай нам отпуск, гейтман. Для дел приватных, естественно. Нам надо уладить одно личное дело, жизненно важное. Уладим и вернемся, чтоб исполнять долг перед Богом и отечеством.

– Непатриотично, – насупился Прокоп, – звучат слова твои, брат Шарлей.

– Притворный патриотизм, – парировал демерит, – это прикрытие подлецов и негодяев.

Прокоп Голый отвернулся. Он смотрел на реку, где конный Отик из Лозы поторапливал переправляющихся таборитских ездовых. Потом направил коня в сторону тракта.

– Bene,[257] – коротко бросил он перед отъездом. – Вы в отпуске.

Табор прямо с переправы шел на позицию, выстраивался в порядки, прикрываемые с флангов воинами со щитами. От брода с песней выступала пехота, цепники и стрельцы.

Jezu Kriste, štědrý kněže

s Otcem, Duchem jeden Bože,

tvoje štědrost naše zbož

Kyrieleison!

– Наступит день, – сказала, незаметно приблизившись, за спиной Рейневана Рикса Картафила де Фонсека. – Наступит день, когда у меня спросят об этом. Чем тебя наградить, спросят, за усилия и самопожертвование. Служишь, скажут, верно, ничего не прося, ни почестей, ни наград. Проси, скажут, и то, чего пожелаешь, будет дано тебе. У меня уже есть приготовленный ответ, знаешь? Хочу, скажу я им, до конца своей жизни носить только женское платье. Хочу смотреть на огонь только в кухонной печи и бояться только того, что хала подгорит. Хочу мужа, порядочного еврея, богатым вдовцам – предпочтение. Вот так я отвечу, когда спросят.

– Ты убила Божичку?

– Не смогла. Мне не удалось его догнать.

– Каким же тогда чудом…

– Удалась гуситам переправа, потому что армия Фридриха стоит не здесь, а под Дорнау? Это ты мне скажи.

Ty jsi prolil svou krev pro nás

z věčné smrti vykoupil nás,

odpustiž nám naše viny.

Kyrieleison!

– Рейневан.

– Слушаю.

– Я была на тебя очень зла.

– Знаю.

– Если бы Божичко… Если бы саксонцы узнали истинное место переправы, если бы разбили Прокопа у реки, если б началась резня… Первым моим порывом было убить тебя. А если не убить, то жестоко наказать. Я решила утаить…

– Что утаить? Рикса!

– Я не настигла Божичку. После этого удара у меня кружилась голова, меня рвало… А этот мерзавец знает транслокационные чары, может перенестись в пространстве. Он ускользнул от меня без труда. Единственное, что мне удалось перехватить, так это его послание тебе. Твою, как я думала, предательскую плату, Иудины сребреники… Я решила тебя наказать. Тем, что утаю…

– Говори!

– Твоя Ютта в Кроншвице. В монастыре доминиканок.

Солнце зашло. И зажгло горизонт золотисто-огненным багрянцем.

С наступлением сумерек форсирование Мульды пришлось прервать. Этой ночи боялись. На левом берегу была только половина армии. Десять тысяч человек и полтысячи возов. Когда опустилась ночь, небо на северо-западе засветилось красным заревом. Фридрих II Веттин, курфюрст Саксонии, поджег предместья Лейпцига. Чтобы гуситы не воспользовались ими при осаде города.

Это была единственная активность, которую удосужился проявить курфюрст. Перед тем, как поспешно отступить с армией на север.

На следующий день, восьмого января, переправилась остальная часть Прокоповой армии. Полевые войска Сироток, пять тысяч вооруженных под командованием Йиры из Ржечицы и городские контингенты Сироток, возглавляемые Яном Краловцем. Пражане Зигмунда Манды из Котенчиц. И, наконец, арьергард, конные дружины чешской шляхты, которая поддерживала гуситов. Всего полторы тысячи коней кавалерии и более восьми тысяч пехоты с возами.

Гуситы были на левом берегу Мульды. Саксония, Тюрингия и Остерланд были в их руках. Лежали у их ног.

Из-за далеких холмов клубами поднимался черный дым. Это догорали предместья Лейпцига.

– Principes Germaniam perdiderunt, – Стенолаз натянул поводья своему храпящему коню, показал на дымы. – Князья довели эту страну до погибели, отдали ее на произвол захватчикам. Пять еретических армий наступают на Тюрингию, Плейссенланд и Фогтланд, чтобы превратить эти края в обугленную пустыню. Воистину: сера, соль, пожарище – вся земля; не засевается и не произращает она, и не выходит на ней никакой травы, как по истреблении Содома, Гоморры, Адмы и Севоима.[258]

– Gladius foris, pestis et fames intrinsecus, – серьезно подтвердил Лукаш Божичко, также словами Писания. – Вне дома меч, а в доме мор и голод. Кто в поле, тот умрет от меча; а кто в городе, того пожрут голод и моровая язва.

– А могли их разбить во время форсирования реки, – покрутил головой Стенолаз. – Могли раздавить их, выбить всех до одного, потопить. Как такое возможно? Они же, кажется, имели от шпионов информацию о месте переправы. Тебе, дьякон, об этом ничего не известно? Ты вроде был среди князей и епископов, прибыл в Силезию с какимто посланием, я не буду спрашивать с каким, всё равно не скажешь. Но ведь ты там был, когда принималось решение. Почему, объясни, они приняли такое неверное и губительное?

Божичко поднял глаза, сложил ладони, не выпуская из них вожжи.

– Воля неба, – сказал он. – Может, Господь покарал князей безумством и слепотой? Может, amentia et caecitas[259] упали на них, как кара Божья?

Стенолаз посмотрел на него косо, он мог бы поклясться, что услышал тон горделивой насмешки. Но лицо Божички было настоящим зеркалом набожности, искренности и смирения, и в этом смешении его физиономия выглядела почти тупоумной.

– Больше ничего не можешь мне сказать? – спросил он, не спуская с дьякона глаз. – Ничего не знаешь? Ничего не подозреваешь? Хоть и был вместе с князьями? И может, даже видел того шпиона?

– Я лицо духовное, – ответил Божичко. – Не пристало мне вмешиваться в дела светские, nemo militans Deo implicat se negotii secularibus.[260] А сейчас, сударь, позвольте мне уйти. Я должен торопиться во Вроцлав. А может, вы тоже туда возвращаетесь? Мы могли бы тогда вместе, было бы веселее, как говорит пословица comes facundus in via…[261]

– Facundia,[262] – резко оборвал Стенолаз, – в последнее время меня подводит, плохой бы был из меня попутчик в дороге. Кроме того, мне надо уладить здесь пару дел.

– Представляю, – Божичко бросил быстрый взгляд на выстроенные за ним шеренги Черных Всадников. – Ну, тогда кланяюсь, господин Грелленорт. Пусть вам Бог даст… То, чего вы заслуживаете.

– Благодарю тебя за благословление, слуга Божий, – Стенолаз потянулся к вьюкам, достал оттуда походную флягу. – Я тоже желаю тебе счастья… В меру твоей набожности. Давай выпьем за это.

Он сам выпил первым. Божичко внимательно наблюдал за ним. Потом взял поданную фляжку, сделал глоток.

– С Богом, ваша милость Грелленорт.

– Взаимно, ваша милость Божичко.

Дуца фон Пак подъехала рысью, стала возле Стенолаза с копьем поперек седла. Оба смотрели, как дьякон на буланой кобыле исчезает за голым хребтом холма.

– Теперь, – прервал молчание Стенолаз, – остается только дождаться. Рано или поздно он поранится железом.

– Ты, наверное, удивляешься, – продолжил он чуть позже, не обращая внимания на молчание девушки, – что я пожертвовал на этого попика последнюю порцию Перферро? Не считая того глотка, который мне пришлось выпить самому, чтоб у него не возникло подозрений. Зачем я это сделал? Назови это предчувствием.

Дуца не ответила. Стенолаз не был уверен, понимает ли она. Это его не волновало.

– Назови это предчувствием, – повторил он, разворачивая коня и подавая Всадникам знак выступать. – Интуицией. Шестым чувством. Называй, как хочешь, но у меня этот Божичко под подозрением. Я подозреваю, что он не тот, за кого себя выдает.

Глава шестнадцатая,

в которой читатель наконец узнает, что на протяжении последнего года происходило с похищенной злым Мелеагантом Гиневрой, любимой Ланселота. То есть Юттой, любимой Рейневана.

В монастыре доминиканок в Кроншвице в это время находились четыре послушницы, две ancillae Dei,[263] шесть конверс и четыре панны из хороших семей. Количество изменялось, девушки уходили и приходили, а прибытие новенькой каждый раз было сенсацией. Новенькая бросалась в глаза. Лица становились привычными так быстро, что каждое новое мгновенно притягивало взгляд. Новенькую отличала также осанка: она еще не привыкла горбиться и смиренно опускать голову, благодаря чему возвышалась над общим уровнем. Выдавал ее также голос, диссонансом выбивающийся из общего шепота. Естественно, строгая монастырская дисциплина в молниеносном темпе нивелировала различия, раздавливая их, словно каток, но какое-то время новоприбывшая становилась сенсаций сезона.

Девушка, которую подселили в дормиторий[264] в канун Иоанна Крестителя, имела, как оценила Ютта, все качества сенсации сезона. Она была чрезвычайно красива, ее стройную фигуру был не в состоянии испортить даже безобразный мешок, который здесь называли рясой конверсы. Каштановые волосы завивались на лбу в шаловливый локон, а в карих глазах играли плутовские искорки, не соответствующие вроде бы озабоченному приятному овальному лицу.

Девушка села на выделенную ей кровать, единственную свободную в дормитории. Волею случая это была кровать возле кровати Ютты. Которая как раз подметала в дормитории.

– Я Вероника, – представилась новоприбывшая тихо. И робко. Запрет употреблять имена был первой вещью, которую конверсе вбивали в голову. Если голова не была сильным ее местом, то запрет вбивали иногда другим способом.

– Я Ютта. Здравствуй и располагайся.

– Приличная кровать, – оценила Вероника, присев и подпрыгнув несколько раз. – В Вейссенфельсе у меня было намного хуже. Надеюсь, на ней никто не умер?

– В этом месяце? Никто. Не считая Кунегунды.

– Зараза! – Вероника перестала подпрыгивать. – От чего она умерла?

– Говорят, – Ютта улыбнулась уголком губ, – что от легких. Но я думаю, что от тоски.

Вероника долго смотрела на нее, а в ее глазах вспыхивали искорки.

– Ты мне нравишься Ютта, – сказала она наконец. – Мне повезло. Я сегодня помолюсь за покойницу Кунегунду, с благодарностью за то, что она освободила эту кровать. А относительно соседки слева мне также пофартило?

– Если у тебя вкус к кретинкам, то да.

Вероника прыснула. И тут же посерьезнела.

– Ты мне вправду нравишься.

– Ты вправду не теряешь времени.

– Потому что его жалко терять, – Вероника смотрела ей в глаза, – когда встречаешься с родственной душой. Это не каждый день случается. Кроншвиц – не первый мой монастырь. А твой?

– Тоже нет.

– По-прежнему холод, – как бы печально констатировала Вероника. – По-прежнему недоверие и ощетинившиеся иголки. Тебя здесь держат или очень недавно, или очень давно.

– В этом монастыре, – несколько ласковее ответила Ютта, – меня держат с двадцатого мая. А вообще меня держат в заключении с конца декабря прошлого года. Извини, но я не хочу об этом говорить.

События декабря 1428 года врезались в память Ютты как последовательность внезапных, но не связанных общим значением образов. Началось в тот день, когда ржание коней, крик и треск взламываемых ворот нарушили сонное спокойствие монастыря кларисок в Белой Церкви. Она была в трапезной, когда туда ворвались вооруженные схватили ее и выволокли во двор. В памяти возникли картинки.

Связанный Рейневан, дергающийся в руках кнехтов. Аббатиса с разбитыми в кровь губами, ее книги, ее гордость и слава, пожираемые огнем на огромном костре. Заплаканные монашки и послушницы.

Потом Зембицы, хорошо знакомый ей город, знакомый замок, знакомый рыцарский зал. Знакомый ей князь Зембицкий, одетый – как всегда, модно – в стеганый лентнер,[265] miparti[266] и poulaines[267] с длиннющими носками. Ян Зембицкий, которого называли образцом и зеркалом рыцарства, некогда такой учтивый к ее матери и такой щедрый к ее отцу, который ее саму когда-то удостоил милым комплиментом. И вот внезапно это зеркало рыцарства с пеной на губах рвет на ней одежду, при всех присутствующих в зале мужчинах обнажает ее и бесстыдно касается, мерзко угрожает ей позором и пытками. А всё для того, чтобы шантажировать и запугать Рейневана, ее возлюбленного, ее любимого, ее Алькасина, ее Ланселота, ее Тристана, который смотрел на всё это с перекошенным лицом, белым, как рыбье брюхо, с глазами, из которых, казалось, вот-вот брызнет кровь, смешанная со слезами ярости и унижения. И вот этот Рейневан, тот самый и одновременно словно чужой, абсолютно чужим, никогда не слышанным голосом соглашается на какие-то страшные, ужасные, недостойные, позорные вещи. Соглашается на них, чтобы спасти ее.

На что Рейневан тогда согласился, она не узнала. Князь Ян приказал кнехтам вывести ее. Она вырывалась, не помогло. Ее выволокли на крыльцо, потом в коридор. Платье и рубашка на ней были разорваны аж до пояса, грудь на виду. Кнехты, понятное дело, не могли пропустить такой случай. Как только они оказались в уединенном месте, ее приперли к стене. Один зажал ей рот вонючей ладонью, остальные начали ржать и лапать ее. Ее передергивало от отвращения, она спазматически содрогалась, им это нравилось, они удвоили усилия. Их гогот и гнусные комментарии привлекли кого-то из старших, на кнехтов посыпались побои, Ютта слышала звуки пощечин и глухие удары кулака. Ее отпустили, она сползла на пол и потеряла сознание.

Пришла в себя она в темном, пустом, воняющем прокисшим вином погребе. Она вжалась в угол, поджала колени под подбородок и сильно обхватила их руками. В этой позе она замерла. Надолго. Очень надолго.

Когда ее выводили из погреба, она чувствовала боль во всём теле, была окоченевшей и оцепеневшей как труп в rigor mortis.[268] Она абсолютно не знала, что с ней происходит, даже тревога не могла пробиться сквозь туман, который обвил ее чувства, окутал ее толстым слоем чего-то мягкого и непроницаемого.

Был внезапно ночной свежий воздух, холодный, прямо морозный. Сначала показалось, что он приведет ее в чувства, но это были обманчивые впечатления.

Щелкнул кнут. Заржали кони. Мир начал трястись.

Когда он пришла в сознание, был день. Морозный солнечный день. Подворье корчмы или усадьбы, храпящие кони, которых меняют в упряжке, из их ноздрей бьет пар. Каркают вороны. Поет петух.

– Панна де Апольда.

Мужчина, невысокий, быстроглазый. Незнакомый. Совсем чужой.

– Будьте добры, переоденьтесь, – странный акцент. – Прошу прощения, но не пристало вам показываться в такой порванной одежде. Это оскорбление, к тому же слишком притягивает взоры. Наденьте, пожалуйста, вот эти вещи.

Поет петух. Лает пес. Храпит запрягаемый конь.

– Панна, вы меня слышите? Вы меня понимаете?

Стреляет кнут, ржут кони. Телега подскакивает и трясется на мерзлых грудах. Холод отрезвляет. Мысли становятся яснее.

– Панна де Апольда. Мы здесь становимся на привал. Пожалуйста, не делайте…

Она расплакалась. Разревелась. Распустила сопли, как ребенок, как дитя дрожащей рукой размазала слезы по лицу. Сквозь слезы видела, как он поморщился. Бросил вожжи слуге, сам взял ее под руку, провел в сторону дома. что-то говорил. Она не слышала. Была занята планированием.

Она нанесла ему короткий удар локтем в ухо, освободилась от захвата и со всей силы ударила его в пах, когда он согнулся, дала пинка в голову. Слуге она заехала кулаком в глаз, он сел, держась за лицо. В четыре прыжка перебежала двор, мощным толчком повалила второго слугу, вырвала у него вожжи, вскочила в седло, ударами рук и ног пустила коня в галоп. Подковы застучали по мерзлой земле. Она наклонила голову к гриве и стрелой помчалась к воротам. «Я сбежала, – подумала она. – Я свободна…»

Он настиг ее сразу за воротами, резким рывком выбил из седла. Она дернулась, напрасно, хватка у него было словно железная. «Каким чудом, – подумала она, – каким чудом он здесь оказался?»

– Чудо называется транслокация, – прошипел он, больно сжимая ее плечо. – Способность переноситься в пространстве. Я чародей. Для тебя, кажется, тут ничего нового, твой любовничек тоже ведь такой.

– Пусти… Больно…

– Я знаю. Мне тоже больно, там, куда ты ударила. Тебе удалось это, благодаря внезапности. Усыпила мою бдительность, притворяясь плаксой. Это не повторится. Тебе не удастся это повторить. Поверь и больше не пробуй.

Он поднял ее, впихнул в руки слуг. Без излишней грубости.

– Я вытащил тебя из лап князя Яна, – сказал он, отворачиваясь, словно желая продемонстрировать великодушное равнодушие. – Похитил из Зембиц. Везу в место, где какое-то время ты будешь укрыта от мира. Не спрашивай меня, по какому праву.

– По какому праву?

– Укрыться на какое-то время – в твоих интересах. Много шума вокруг монастыря в Белой Церкви, слишком много. Культ Великой Матери, Сестринство Свободного духа, вальденские ритуалы, арадийская магия… Поверь мне, что будет лучше, если ты на какое-то время исчезнешь.

– Кому лучше?

Он не ответил. Махнул рукой, отвернулся и ушел.

Вероника не отступила. Очередную попытку поговорить она предприняла спустя три дня, в воскресенье. Когда после мессы Ютта сидела на доске в necessarium, Вероника вошла и беззастенчиво уселась на соседнюю дыру.

– Не сердись, – опередила она реакцию Ютты. – Тебе не нравится, что я ищу с тобой контакта? А с кем я должна его искать? С теми идиотками конверсами?

– Мне неловко, – Ютта старалась не смотреть не нее, а только на царапину на стене. – Мне, правда, очень неловко.

– Pardieu,[269] Ютта, мы с тобой из одного теста. Сидим здесь, голову даю на отсечение, по одной и той же причине. Тебе плохо самой, я же вижу, поэтому ты так реагируешь. Со мной через месяц будет то же самое. Давай поможем друг другу. Ты мне, я тебе.

– О!..

– Ты мне, я тебе, – понизила голос Вероника. – Потому что я… Ютта, это мой третий монастырь. С меня хватит. Я тут сойду с ума. Я хочу смыться. И у меня есть предложение: бежим вместе. Вдвоем.

Ютта по-прежнему смотрела на царапину на стене. Но непроизвольно кивнула головой.

Старания Вероники увенчались, надо признать, полным успехом. Ютта перестала сторониться, через четыре дня девушки вместе сели за вышивание салфеток, через неделю они уже были в дружеских отношениях, через две недели начали откровенничать. Вероника носила фамилию фон Эльсниц, у ее родителей было имение возле Галле. Монастырь доминиканок в Кроншвице, как оказалось, был для нее уже третьим, перед тем ее держали у каноничек в Гернроде и у кларисок в Вейссенфельсе. Изолировали ее, как она утверждала, по воле родителей, в наказание за греховную любовь. А когда Ютта решилась в конце концов рассказать свою историю, Вероника даже рот открыла от удивления.

– Святая Вероника, покровительница! – схватилась она за щеки. – Так это же как в романе! Заговоры и шпионаж! Нападения и похищения! Ересь и магия! Принцы, разбойники и чародеи! Твой любимый вправду гусит и маг? Ах-ах… Ну, тогда я выгляжу бледно. Бледно и тускло, как вчерашняя рыба на обед! Меня, подумать только, засадил сюда придурок, которому захотелось жениться!

– То есть?

– Сын соседей, бедных родственников. Далекий кузен. Мы встречались и… Я была очень разгорячена, ну и… Сама понимаешь. Полгода нам времечко шло приятно, то в стогу, то в конюшне на чердаке, а то, если удавалось, в супружеском ложе родителей. Что касается меня, то, откровенно говоря, само занятие нравилось мне намного больше, чем кузен, я подумывала о замене объекта… Но дурачок кузен не понял, в чем дело, ему показалось, что это большая любовь. И побежал к родителям просить моей руки. Всё раскрылось. О супружестве и речи не было, отец с матерью даже мысли такой не допускали, но прониклись настолько, что засадили меня искупить вину к каноничкам. А кузена его родители послали в Мальборк, в орден Девы Марии, наверное, литвины уже этого размазню схватили и барабан из его шкуры сделали. Так что мне не приходится рассчитывать, что он приедет спасать меня на белом коне. А твой?

– Что – мой?

– Твой возлюбленный, славный медик, чародей и еретик. Приедет на белом коне, чтоб освободить тебя?

– Не знаю.

– Понимаю, – покивала головой Вероника. – Конечно, понимаю. Ты говорила. Гусит, человек идеи. Верный идеалам. Прежде всего идеалам. Значит, белого коня ждать не приходится. Надо будет брать дело в свои руки, потому что я тут до конца жизни вышивать салфетки не собираюсь, уже сейчас при виде салфетки мне тошнит. Ютта? А ты думала…

– Что?

– Думала раньше о бегстве?

– Думала.

* * *

Первую попытку побега она предприняла уже под конец января. Определила ее вещь весьма прозаическая: холод. Она не переносила холод. Холод делал ее несчастной. В монастыре магдаленок в Новогродце единственным обогреваемым помещением был калефакторий.[270] Тепло было также на кухне. Ютта с радостью встречала дни, когда ей выпадало дежурство на кухне или работа в калефактории, где делались пергамент и чернила. Но это были короткие минуты счастья, надо было возвращаться к молитвам. И к прядению овечьей шерсти, которое в Новогродце было поставлено на промышленную основу, монастырь работал, как мануфактура, в полную силу, в три смены. Прясть было холодно, пол и стены действовали, как холодильник. Ютта не могла больше терпеть. При первом удобном случае она зарылась в куче кухонных отходов, предназначенных для вывоза.

Аббатиса закрыла книгу, которую читала. Это была «Liber de cultura hortorum»[271] Валафрида Страбона.

– Ну и как ты теперь себя чувствуешь? – спросила она без гнева, а скорее с укором. – Как ты себя чувствуешь, после того, как тебя выловили из кучи компоста? Оно вправду того стоило?

Ютта вынула из волос лист капусты, стерла с уха и щеки слизь гнилой репы. И горделиво подняла голову. Сестра Леофортис это заметила.

– Не о чем с ней говорить, – решила она. – Позволь, матушка, я возьму ее на конюшню. Двадцать розог хватит, чтобы прошли ее капризы.

– Задумайся, – аббатиса не обратила на монашку внимания. – Что бы было, если бы тебе удалось? Предположим, что тебе удалось. Ночью ты вылазишь из мусорника и свободна, как птица. Куда ты идешь? Ты ведь не знаешь дороги. Кого-то спрашиваешь? Кого? Ты одинокая девушка без опекуна. Ты знаешь, что такое одинокая девушка без опекуна? Сексуальная игрушка для каждого, кто захочет поиграться. Для каждого сельского парня, для каждого сельского жителя, для каждого путешественника. А для каждой банды разбойников, каких тут сотни шастают, ты игрушка на долгое время. Для всех. Пока не надоешь, пока от того, что с тобой будут делать, не превратишься в тряпку в синяках, в уродину, едва влачащую ногами, с лицом черным от побоев и рыданий. Думала ли ты об этом, когда планировала побег? Учитывала такой риск? Отвечай, мне интересно.

Ютта резко повернула голову, из ее волос вылетели морковные очистки.

– Она, – обвиняюще показала пальцем сестра Леофортис, – ничего не видит. Думает только об одном. О своем возлюбленном. А к любимому нет плохой дороги.

– Неужели, – аббатиса не спускала с Ютты глаз, – ты действительно настолько слепа? Меня проинформировали, так что я кое-что знаю о тебе и о твоем милом. Твои родители, люди с высоким положением, никогда не примут этот союз. Ты собираешься жить в грехе, без родительского благословления? Но ведь так нельзя. Это против воли Бога.

– Ее любовник, – вмешалась Леофортис, – гусит, проклятый отщепенец. Что ей там родители, что ей там Бог. Ей лучше помыкаться. Лишь бы с ним!

– Это так? Отвечай! Отвечай наконец, девка!

Ютта сжала губы.

Людмила Прутков, аббатиса конвента Poenitentes sorores Beatae Mariae Magdalenae в Новогродце, развела руками.

– Я сдаюсь, – сказала она. – Сестра Леофортис…

– Двадцать розог?

– Нет. Хлеб и вода на протяжении недели.

* * *

– где-то через неделю после Масленицы в Новогродец за мной прибыли странные люди. Хотя они говорили мало, я догадалась, что это слуги того со странным акцентом. Везли меня несколько дней в закрытой коляске, довезли до монастыря цистерцианок, потом выяснилось, что это Мариенштерн в Лужицах. Оказываясь каждый раз всё дальше от дома, я начала терять надежду. Я чувствовала, что должна бежать. В lavatorium[272] я обнаружила окно с расшатанной решеткой. Было высоко, требовалось минимум три связанных простыни. Одна из конверсок казалась порядочной. Я ей открылась, а она…

– Тотчас же донесла, – с легкостью догадалась Вероника.

Софию фон Шелленберг, игуменью монастыря в Мариенштерне, монашки видели редко, практически исключительно во время конвентуальной мессы. Молва гласила, что она полностью поглощена работой над делом своей жизни – историей правления и описанием деяний императора Фридриха I Барбароссы.

– Чем, интересно знать, – она сплела ладони на образке и четках, – так тебя допек наш cenobium,[273] что ты решилась бежать? Работой на прудах с карпами? Не любишь карпов? Мне очень жаль, но монастырь должен с чего-то жить. А кроме рыб? От чего ты еще натерпелась? Что здесь у нас такого страшного, от чего нужно бежать, прыгая с высокой стены? Что тебе надоело, Ютта?

– Скука.

– Ах, скука. А там, за стенами, в твоей прежней мирской жизни, что было такого увлекательного? Чем это ты заполняла все дни, какие у тебя были ежедневные развлечения? Охота? Пьянки и драки? Азартные игры? Турниры? Войны? Заморские путешествия. А? Чем твоя прежняя жизнь была интереснее? Что ты имела там, чего не имеешь здесь? Что? Вышивать на пяльцах и прясть на прядке можешь и у нас, сколько захочешь. Сплетничать и щебетать о разных глупостях можешь вволю, причем лучше, чем дома, потому что компания более интеллектуальная. Так чего же тебе, спрашиваю, не хватает? Мужчины?

– А хоть бы, – дерзко ответила она. – Чтоб далеко не искать.

– Ого-го! Значит, грешных удовольствий мы уже вкусили. И хочется мужика? Что ж, с этим у нас могут быть проблемы. Сестры как-то обходятся, зачем, в конце концов, находчивость. Я не подговариваю, но и не запрещаю.

– Ты не поняла, не в этом дело. Я люблю – и любима. Каждая минута вдали от любимого – как поворот кинжала, вонзенного в сердце…

– Как? – наклонила голову игуменья. – Как? Поворот кинжала? Вонзенного в сердце? Боже мой, девочка! У тебя же талант. Ты могла бы быть второй Кристиной Пизанской или Хильдегардой Бингенской. Мы обеспечим тебя пергаментом и перьями, чернил хоть бочку, а ты пиши, записывай…

– Я хочу свободы!

– Ага. Свободы. Наверное, неограниченной? Дикой и анархичной. Наподобие вальденсов? Или чешских адамитов?

– Зря ехидничаешь. Я говорю о свободе в самом простом понимании. Без стен и решеток!

– И где ты думаешь такую искать? Где мы, женщины, можем быть более свободны, чем в монастыре? Где нам позволят учиться, читать книги, дискутировать, свободно выражать свои взгляды? Где нам позволят быть самой собой? Решетка, которую ты вырвала, стена, с которой ты хотела прыгать, не держат нас в заключении. Они нас охраняют, нас и нашу свободу. От мира, в котором женщины являются частью домашнего инвентаря. Стоят чуть больше, чем молочная корова, но значительно меньше, чем боевой конь. Не обманывай себя, что твой любимый, ради которого ты рисковала получить сложные переломы, другой. Он не другой. Сегодня он любит тебя и боготворит, как Пирам Тисбу, как Эрек Эниду, как Тристан Изольду. А завтра ты получишь дрючком, если откроешь рот без спроса.

– Ты не знаешь его. Он другой. Он…

– Хватит! – София фон Шелленберг махнула рукой. – Хлеб и вода на протяжении недели.

Ютта листала за пюпитром «De antidotis» Галена, сочинение скучное, но напоминающее ей о Рейневане. Вероника вытащила из сундука в углу лютню и бренчала на ней. Кроме них в скриптории[274] находились две илюминаторки,[275] а также конверсы и послушницы, которые учились этому искусству и столпились вокруг полненькой сестры Рихензы. Сестра Рихенза, особа достаточо простая, имела с Юттой и Вероникой соглашение: пакт о взаимном невмешательстве.

Вероника положила ногу на ногу, оперла лютню о колено.

– Ben volria mon cavalier… – кашлянула она. А потом пошла напропалую.

Ben volria mon cavalier

tener un ser e mos bratz nut,

q’el s’en tengra per ereubut

sol q’a lui fezes cosseiller;

car plus m’en sui abellida

no fetz Floris de Blanchaflor:

eu l’autrei mon cor e m’amor

mon sen, mos houills e ma vida! [276]

– Тише, панна! Прекратите шуметь!

– Даже петь нельзя, – проворчала Вероника, откладывая лютню. – Ютта! Эй, Ютта!

– Слушаю?

– Как у тебя складывалось, – Вероника понизила голос, – с тем твоим медиком?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сама знаешь, что. Оставь книги, иди сюда. Посплетничаем. Этот мой, знаешь, кузен… Ты только послушай… В первый раз… Был ноябрь, холодно, поэтому у меня под юбкой были шерстяные фемуралки. Очень тесные. А этот дурак…

Монастырь менял. Еще год тому Ютта никогда бы не предположила, что без смущения будет выслушивать красочные рассказы об интимных подробностях чужих эротических отношений. Никогда-никогда она не думала также, что кому-нибудь и когда-нибудь расскажет об эротических деталях своих отношений с Рейневаном. А теперь знала, что расскажет. Хотела рассказать.

Монастырь менял.

– А под конец, представь себе, Ютта, этот дурачок еще спрашивает: «Тебе было хорошо?»

– О чем вы там шепчетесь? – заинтересовалась сестра Рихенза. – Вы две, благородные панночки? А?

– О сексе, – нахально ответила Вероника. – А что? Запрещено? Секс запрещен?

– Нет.

– Ах, нет?

– Нет, – пожала плечами монахиня. – Святой Августин учит: Amore et act. Люби и делай, что хочешь.

– Ах, так?

– Ах, так. Можете шептаться.

Вести из мира с трудом пробивали себе дорогу сквозь монастырские стены, но время от времени, всётаки, доходили. Вскоре после святого Михаила разошлась весть о гуситском нападении на Верхние Лужицы, о десяти тысячах чехов под командованием страшного Прокопа, вызывающего ужас самим звуком своего имени. Говорили об атаке на монастырь целестинцев в Ойбине, об отраженных ценой многих жертв штурмах Будзишина и Згожельца, об осаде Житавы и Хоцебужа. Дрожащими с перепуга голосами говорили о вырезанном населении в захваченном Губине, о кровавой бойне в Камене. Слухи в сотню раз увеличивали количество сожженных городков и сел, говорили о тысячах жертв. Вероника напряженно слушала, потом жестом позвала Ютту в necessarium, место, которое они давно использовали для совещаний.

– Это может быть наш шанс, – поясняла она, усаживаясь над дыркой в доске. – Чехи могут из Лужиц вторгнуться в Саксонию. Воцарится сумятица, на дорогах появятся беженцы, всегда можно будет к кому-то присоединиться. Мы не были бы одни. Немножко удачи, и мы смогли бы добраться…

– Куда?

– К гуситам, разумеется! Твой милый, ты говорила, – важная фигура среди них. Это твой шанс, Ютта. Наш шанс.

– Во-первых, – трезво заметила Ютта, – нам известны только слухи. В июне тоже паниковали, говорили о тысячах гуситов, прущих на Житаву и Згожелец. А закончилось малозначительными волнениями на силезско-лужецком пограничье. Сейчас может быть то же самое.

– А во-вторых?

– Я видела результаты гуситских рейдов в Силезию. Наступая, гуситы убивают и жгут всё на своем пути. Если мы нарвемся на пьяную от крови чернь, то нам конец, имя Рейневана нам не поможет. Его, может, знают некоторые из капитанов, что повыше рангом, гемайны о нем не слышали.

– Значит, нам надо позаботиться о том, – Вероника встала с доски, опустила рясу, – чтобы, минуя гемайнов, попасть к капитанам. А это нам под силу. Итак, ждем развития событий, Ютта, выжидаем удобного случая. Договорились?

– Договорились. Ждем развития и выжидаем.

События, конечно же, развивались, так, во всяком случае, можно было судить по отрывкам информации и слухов, которые доходили до Кроншвица.

Вскоре после святой Люции монастырь был взбудоражен вестью об очередном нападении, о могучей гуситской армии, которая через Рудные Горы вошла в Саксонию, в долину Лабы. Вероника многозначительно посматривала на Ютту, Ютта кивала головой.

Оставалась ждать удобного случая.

А он произошел совсем скоро. Как на заказ.

В Кроншвице часто появлялись гости, часто занимающие высокое положение в светской или в церковной иерархии. С монастырем доминиканок в Тюрингии считались, также считались с голосом и мнением аббатисы, которая происходила из знатного рода. Во время пребывания там Ютты монастырь посетила собственной персоной Анна фон ШварцбургСондерсхаузен, супруга ландграфа. Посещал Кроншвиц архиепископский викарий из Майнца, схоластик из Наумбурга, аббат бенедиктинцев из Босау и разные странствующие прелаты из различных, иногда очень дальних епархий. Правилом, и, в сущности, заслугой аббатисы было то, что каждый из гостей выступал с проповедью или с лекцией для монашек. Темы лекций были самые разнообразные: транссубстанциация, спасение, житие святых и отцов Церкви, экзегеза Писания, ереси и ошибки, дьявол и его поступки, антихрист. По большому счету тема была не столь важной, важным было развеять скуку. Кроме того, некоторые из докладчиков были очень интересны и неописуемо мужественны, поэтому надолго давали монашкам поводы для вздохов и мечтаний.

В этот день, девятнадцатого декабря 1429 года, в понедельник после последней недели рождественского поста, ad meridiem,[277] когда зимнее солнце красиво разукрасило витраж с мучениями святого Бонифация, перед собравшимися в капитульном зале монашками и девчатами появились четыре особы. Достойная Констанция фон Плауэн, аббатиса конвента. Питер фон Хаугвиц, исповедник монастыря, колегиатский каноник из Жичи. Пожилой, высокий, аскетично худой, священник, но по-светски одетый в вамс из венецианской парчи. И младший, возраста Рейневана, светловолосый мужчина в форме университетского преподавателя, с симпатичным лицом, горящими глазами и волнистыми, как у женщины, волосами.

– Дорогие сестры, – сказала Констация фон Плауэн, в радужном свете витража выглядевшая, как королева. – Сегодня нас удостоил своим визитом преподобный Освальд фон Лангенройт, каноник из Майнца, приближенный доброго пастыря нашего архиепископства, достопочтенного Конрада фон Дауна. По моей просьбе каноник прочитает нам наставления. Эти наставления, отмечу, касаются некоторых светских вещей, поэтому предназначены главным образом паннам, пребывающим здесь временно, а также тем sorores[278] и конверсам, которые не выдержат и вернутся в свет. Но и нам, посвятившим себя и давшим обет, я думаю, эти знания не помешают. Ибо знания никогда не помеха и никогда их не бывает слишком много. Аминь.

Каноник Осваль фон Лангенройт вышел вперед.

– Мы несовершенны, – начал он, эффектно заломив руки после такой же эффектной паузы. – Мы слабы! Подвержены искушениям. Все, независимо от возраста, ума и пола. Однако же заметьте, сестры, что женщины больше, во стократ больше подвержены искушениям. Ибо если Творец мужчину сделал несовершенным, то женщину сделал самым несовершенным существом среди животных. Одарив ее способностью давать жизнь, сделал ее добычей похоти и сластолюбия. Отдал ее на страдания. Ибо, как говорит Альберт Великий, сластолюбие и похоть суть болезни подобны, кем овладеют, тот страдает…

– Еще как, – буркнула Вероника.

– …тот бессилен. Необходима большая сила, чтобы противостоять похоти. А что же женщина? Женщина слаба. Духа в ней нет, а тело ее против похоти бессильно, отдано на произвол судьбы. Даже в супружестве невозможно бежать от вожделения. Как же противостоять, если мужу должно быть послушной и покорной. Согласно букве Святого Писания. Гласит книга Бытия: и к мужу твоему влечение твое, а он будет господствовать над тобою. Жёны, будьте покорны мужьям своим, учит святой Павел в посланиии Ефесянам.

– Как же тогда, спросите вы, быть? – продолжал каноник. – Что делать? Уступить и согрешить телесно? Или воспрепятствовать мужу и согрешить непослушанием? Так вот знайте, дорогие сестры, что эта дилемма имеет решение, благодаря учению великих учителей нашей Церкви и ученых теологов. Фома Аквинский говорит: если, идя на поводу своей похоти, возжелает муж вашего тела и потребует плотских сношений, надо отвести его от этого, поступая усердно, и, тем не менее, мудро. Если же это не удастся, а обычно не удается, надо уступить, чтобы меньший грех совершая, уберечь мужа от большего греха. Ибо, будучи неудовлетворенным, он готов за своей похотью в бордель бежать или, не дай Боже, с чужой женой согрешить прелюбодеянием. Или же мальчика какого-то схватить и… Смилуйтесь святые угодники! Так что видите, сестры, что лучше собой пожертвовать, чем мужа подвергать таким тяжким грехам. Хорошо поступает тот, кто своего ближнего от греха оберегает. Это благой поступок.

– Хорошо, – буркнула Вероника. – Буду знать.

– Да тише ты, – шикнула Ютта.

– Тем не менее, следует учитывать, чтобы в этом не было никакого сластолюбия. Теолог Гвилельм Осерский говорит: Плотские сношения сопровождаются большим наслаждением, не совершает греха тот, кто не получает удовольствия. Но, к сожалению, редко случается, что не получает…

– Чертовски редко, – шепнула Вероника.

– Поэтому единственное, что можно посоветовать – молиться. Молиться горячо и непрерывно. Но про себя, тихо, чтобы во время сношения мужа не задеть, потому что оскорбление мужа во время сношения – это не только грех, но и хамство.

– Аминь, – прошептал кто-то из монашек.

– Как видите, сестры, – серьезно сказала аббатиса, – дело непростое. Больше о нем нам расскажет второй наш почетный гость, ученый Миколай Кузанский, теолог, бакалавр гейдельбергского университета, decretorum doctor университета в Падуи, трирский каноник, секретарь тамошнего архиепископа. Муж летами молод, но уже прославлен набожностью и мудростью.

Молодой человек возраста Рейневана встал. Вышел вперед. Сложил ладони. Витраж со святым Бонифацием красиво осветил его.

– Херувим, – промурлыкала Вероника. – Наверное, будет мне сниться сегодня.

– Мне уже снится, – прошептала послушница за спиной Ютты. Другие зашикали на нее.

– Дорогие сестры во Христе, – нежным голосом начал молодой теолог. – Если позволите, я не поучать вас буду, поскольку сам еще далек от всезнания, ни остерегать вас, поскольку сам не без греха. Разрешите мне просто поделиться с вами тем, что у меня на сердце.

Полная ожиданий тишина, казалось, аж звенит под сводами.

– Истинно Божий человек, – начал Миколай Кузанский – живет сосредоточившись. Он свободен от земных дел, почтенно обращается к вечным благам. Тогда закрытое небо раскрывается. С лица Божьей любви внезапный свет, как молния пронзает открытое сердце. В его сиянии Божий Дух обращается к сердцу, говоря: я твой, а ты – моё, я пребываю в тебе, а ты живешь во мне. Двоих любящих друг друга людей объединяет похожая общность. Стремление одного являются стремлением другого. Его желание является твоим желанием…

На лице каноника Лангенройта возникло легкое выражение беспокойства. Зато лица многих монашек, включая аббатису, украсились печальными улыбками.

– …потому что, если любовь проистекает от Бога, истинно от Бога, в этом нет ничего нечистого. Любовь и желание чисты, как свет, как lux perpetua, как природа неоскверненного грехом райского сада. О, сестра моя, сестра единственная! Жди, жди терпеливо, утвердись в набожности и молитве. И настанет день, когда засияет свет любви, когда появится тот, кого ты одаришь любовью. Придет suavissimus,[279] полон очарования, и поведет тебя в hortus conclusus[280] блаженства. Голод, а потом насыщение. Сила любви насыщает тебя, погружает в совершенную радость. Душа, полная радости, служит тому, которого любит, тем горячее, поскольку не скрывает своей наготы пред наготой его невинности…

Беспокойство на лице Лангенройта становилось всё более заметным. Монашки же разомлевали в угрожающем темпе.

– Назову тебя возлюбленной моей, любовь которой слаще вина, а благовония мастей твоих лучше всех ароматов![281] И скажу тебе: Quam pulchrae sunt mammae tuae soror mea…[282]

– Если это devotio moderna,[283] – шепнула послушница за спиной, то я записываюсь.

– На рассвете поспешите в виноградник, чтоб посмотреть, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, зацвел ли гранат. Там дашь ему любовь твою. А груди твои…

– Святая Вероника, покровительница… Я не выдержу…

– …груди твои, которые mandragorae dederunt odorem,[284] это плоды, скажешь ты, которые для тебя я сберегла, мой возлюбленный. И совершится commixtio[285] плоти, и сотворитcя unio mystica.[286] Исполнится то, что соответствует природе пред лицом Бога, который есть Природа. Аминь. Мир вам, сестры мои.

Констанция фон Плауэн слышно выдохнула. Тяжело вздохнул Освальд фон Лангенройт. Каноник Хаугвиц вытер обильный пот со лба и с тонзуры.

– Это наш шанс, – повторила Вероника. – Мы не можем его упустить.

Они разговаривали, спрятавшись в коморке за пекарней, их привычное место совещаний было занято, у одной из самых младших конверс был понос, и она занимала necessarium непрерывно.

– Не крути головой и не делай мин, – наморщила нос Вероника. – Этот теолог – это наш шанс, повторяю. Ты же слышала, что он говорил и как он говорил. Он, Ютта, думает только об одном, я тебя уверяю. Весь монастырь слушал его речь, все видели, что у него было в глазах. А было именно то, о чем мы обе непрерывно думаем.

– Может, ты!

– Пусть будет так. Может, я. И остальные в монастыре, включая почтенную матушку фон Плауэн. Нет, я не собираюсь ждать, пока кто-то нас опередит и заберется к нему в постель. Страстный теолог поможет нам бежать, Ютта. Надо только пойти к нему, в дом гостей. И склонить его к нашему делу. Вот тут у меня два прутика. Ну-ка тяни. Короткий идет и склоняет.

– Что ты… – Ютта отпрянула, словно ей давали не два прутика, а две змеи. – Надеюсь, ты не…

– Короткий идет, – решительно повторила Вероника, – и склоняет Кузанского к нашему делу. Это не будет трудно. Думаю, что будет достаточно приличного и крепкого fellatio. Плюс груди, которые mandragorae dederunt odorem. Но если окажется, что этого мало, что же, придется пойти на commixtio плоти по полной программе. Нагота пред наготой et cetera. Давай, давай, жалко времени. Короткий прутик бежит в hortus conclusus, а длинный тем временем пакует манатки.

– Нет, – ужаснулась Ютта. – Нет.

– Что нет?

– Я не могу… Я люблю Рейневана…

– И поэтому хочешь бежать. Поэтому должна бежать.

«Она права, – подумала Ютта, – она абсолютно права. Проходит год моей неволи, год со дня нападения на Белую Церковь. У доминиканок в Кроншвице я уже седьмой месяц, того и гляди, как снова появятся странные люди, чтобы забрать меня и завезти в другой, еще более отдаленный монастырь. Они разлучат меня с Вероникой, а бежать сама я не сумею. Она права. Сейчас или никогда».

– Давай прутик, Вероника.

– Вот это я понимаю. Какой ты вытащила? Длинный. Значит, короткий мой, послушала мои тяжелые молитвы покровительница. Пакуй вьюки, Ютта. Я же спешу в гостевой дом. К теологу Миколаю, который ждет там suavissimus и полон очарования.

Ютта, собранная и переодетая, ожидала в пекарне. Было новолуние, декабрьская ночь была темна, как дно самой геенны.

Вероника вернулась поздно за полночь. Зарумянившаяся, вспотевшая и тяжело дышащая. На ней был подбитый мехом плащ, она несла узелок. «Получилось, – подумала Ютта, – у нее действительно получилось».

Они не тратили времени. Быстренько перебежали двор к гостевому дому и вошли в мрак сеней. Миколай Кузанский ожидал их, пальцем на губах приказал молчать. Он провел их в конюшню, где при тусклом свете ночника слуги седлали двух коней. Ютта надела поданный ей кожушок, натянула капюшон, вскочила в седло.

Миколай Кузанский отправил слуг. После чего обнял Веронику и поцеловал. Поцелуй длился. И длился.

Достаточно долго. Утратив терпение, Ютта многозначительно кашлянула.

– Вам пора, sorores, – опомнился Миколай Кузанский. – Пора. Идемте.

– Кто это там? – заворчал Брюнварт, монастырский servus[287] из мирян, сторож и привратник гостевого дома. Кого там по ночам черти носят? Зараза на ваши…

Он узнал каноника, замолчал, низко поклонился. Кузанский без слов сунул ему в руки звенящий мешочек. Брюнварт согнулся в поклоне.

– Отпирай ворота. Выпусти мою прислугу, я посылаю их по срочному делу. И рот на замок.

– Я ничего не видел… Ваше преподобие…

Ночь темна, как дно геенны. Холодно.

– Эта дорога ведет в Вейд. А эта – в Цвиккау и дальше в Дрезден. Прощайте милые сестры. Пусть вам Бог помогает. И счастливо приведет к вашим близким.

– Прощай… милый Миколай.

Подковы застучали по камням.

Глава семнадцатая,

в которой описываем Год Господень 1430, а на охваченных пожаром войны землях Саксонии, Тюрингии и Верхней Франконии продолжается великий поиск.

Рейневану, Шарлею, Самсону и Риксе потребовалось два часа, чтобы от брода в Кессерне выбраться на тракт, на дорогу, которая вела в Альтенбург. Несмотря на то, что начал падать снег, они ехали быстро, Рейневан во главе, разгоряченный и возбужденный близостью Ютты. Гуситская армия, разделившись на пять полков, маршировала тем временем в направлении Наумбурга и Ены, методично сжигая каждое село и каждый oppidium[288] на своем пути. Горизонт на западе расцвел султанами дымов, которые рвал ветер.

Рейневан торопил, сначала он даже отказывался останавливаться на ночь, хотел ехать даже в темноте; чтобы его остановить, были необходимы действительно убедительные аргументы: кони требовали отдыха и корма, к тому же они были в чужой и враждебной стране, во мраке и вьюге они могли заблудиться, сбиться с пути, следствием могло стать опоздание значительно серьезнее, чем несколько часов ночлега. Таким образом, они остановились в овине на краю селения. Которое тоже выглядело опустевшим.

Горизонт на западе светился заревом. Они сидели вокруг маленького костерка. В полном молчании. До определенного времени.

– Рейнмар, – заговорила едва заметная в темноте Рикса. – Мы должны выяснить одну вещь. Божичко напугал тебя угрозой навредить Ютте и вытянул из тебя информацию о месте переправы. Правда?

– К чему ты клонишь, дорогая Рикса? – заговорил едва заметный в темноте Шарлей.

– Курфюрст Фридрих ожидал с саксонским войском не там, где надо, ergo:[289] он не знал. Не знал правду. Руководствовался ложной информацией. Я клоню к тому, чтобы задать тебе вопрос, Рейневан. Он звучит так: какую информацию ты дал Божичке?

– Да ложную же, само собой, что ложную, – заверил из темноты Шарлей. – Какую еще он мог дать?

– Ложь бы раскрылась, – не отступала Рикса. – А расплатиться за нее должна была бы Ютта. И ты хочешь, Рейнмар, чтобы я поверила, будто ты пошел на такой риск?

– Курфюрст саксонский не ожидал нас с армией под Кессерном, – снова ответил за Рейневана Шарлей. – Ожидал под Дорнау, то есть в ложно указанном месте. Ты сама это признала. Разве тебе этого не достаточно в качестве доказательства?

– Меня интересует не доказательство, а только правда.

– У правды, – Шарлей схватил за плечо Рейневана, который уже собирался давать ответ, – бывают разные лица. Какое лицо у твоей правды, Рикса Картафила? До того, как Божичко заехал тебе кастетом, ты дерзко и настойчиво требовала от Рейневана информации о месте переправы. Какую информацию ты ждала, правдивую или ложную? Как ты намеревалась воспользоваться добытыми сведениями, кому их передать? И в какой форме – информации или дезинформации? Стоит ли докапываться?

– Я хочу знать правду.

– Ты упрямая.

– Это у меня наследственное. Докапываюсь дальше: мы направляемся в Кроншвиц, в монастырь доминиканок, потому что именно там Божичко спрятал Ютту де Апольда. Мы знаем об этом, ибо я перехватила его сообщение для Рейневана. Когда Божичко отсылал это сообщение, настоящее место переправы было уже известно. Уже тогда было ясно, что Фридриха обвели вокруг пальца, что в результате дезинформации он совершил роковую военную ошибку. Несмотря на это, Божичко отдал Рейневану Ютту. Он поступил как добросовестный шантажист. Выполнил свою часть договора, отдал то, чем шантажировал, когда получил то, что хотел шантажом добыть. Что же тогда, спрашиваю в очередной раз, получил Божичко. Информацию или дезинформацию?

– В очередной раз отвечаю: какая разница? Важен результат.

– Не только. Важна также верность принципам.

– Дорогая Рикса! – заговорил после долой паузы Шарлей. – У меня тоже были предки. И я также имею наследственность. Из поколения в поколение в моем роду передавались разные житейские мудрости и изречения, короткие, длинные, даже рифмованные. Из пустого даже Соломон не нальет. У богатого и вол отелится. Монастырь будет дольше, чем преор. Этих премудростей было несчетное множество, но особенно мне запомнилась одна. Звучит так: верность принципам – это не что иное, как выгодная отговорка для безвольных недотеп, которые пребывают в бездеятельности и маразме, ничего не делая, поскольку любая активность превышает их силы и воображение. Чтобы иметь возможность с этим жить, эти растяпы из своего растяпства сделали добродетель. И гордятся ею.

– Красиво. А правда?

– Что – правда?

– Что такое правда?

– Правда, – спокойным голосом сказал Самсон Медок, – это дочь времени.

– Зачатая, – закончил Шарлей, – от стечения обстоятельств во время случайного и короткого романа.

Было около полудня, когда они прибыли в Кроншвиц. Был полдень, когда они измучились и устали стучать в калитку, а потом колотить в нее. Когда они едва не охрипли от крика. Увенчанная замком монастырская калитка оставалась замкнутой наглухо. А каменная глыба доминиканского cenobium такой, какой и была: холодной, мертвой и безмолвной.

– Мы прибыли за панной Юттой де Апольда! Уполномоченные ее родителями!

– Pax vobiscum, sorores![290] Нас прислал архиепископ магдебургский. Отворите!

– Я священник! In nominee Patris et Filii et Spiritus Sancti! Credo in Deum Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae![291]

– Мы добрые католики. Клянемся Святым Крестом!

– Жертвуем на монастырь пятьде… сто гульденов!

– Ютта! Отзовись! Ты там? Ююютта-а-а-а-а!

От обитой железом калитки разило холодом и враждебным запахом ржавчины. Монастырь молчал. Как могила. Как камни окружающих его стен.

– Монашки внутри, – сделал вывод Шарлей, когда они сдались и отступили к ближайшему лесочку. – Выход один. Табор действует близко, вот те дымы – это где-то под Герой, кажется, также горит Альтенбург, который мы вчера проезжали. Я сгоняю туда, приведу сотню парней и мы возьмем монастырь штурмом.

– Они ограбят монастырь. Доминиканкам тоже достанется.

– У них был шанс.

– Я пойду еще раз под монастырь, – стиснул губы Рейневан. На этот раз сам. Упаду на колени перед калиткой. Буду умолять…

Самсон словно тигр внезапно прыгнул в заросли и выволок за ворот невысокого и взлохмаченного типа.

– Пустите… – застонал тип. – Пустите меня… Я всё скажу…

– Ты кто?

– Брюнварт, господин. Слуга из монастыря… Я слышал, что вы что-то кричали под калиткой… Напрасно, потому что той панны в монастыре уже нету.

– Говори! Говори, что с ней!

– А вы что-то там говорили про деньги…

Они ехали на восток, трактом на Хемниц. Возбужденный полученной информацией Рейневан снова был во главе и снова задавал темп.

– Они бежали из монастыря, – неизвестно, в который раз повторял он, когда они поехали чуть медленнее. – Ютта с какой-то другой панной. Бежать им помог какой-то священник, любовник той, другой…

– Допустим, что другой, – скорчила лукавую гримасу Рикса, но под его злым взглядом затихла.

– Поехали, – продолжал он, – на восток, в направлении Дрездена, на Виа Региа. Мы должны их догнать.

– Они выехали из монастыря более недели тому, – заметил Самсон. – Если верить слуге. У них большое преимущество. А мой конь… Не хочу вас огорчать, но с его ходом что-то не так.

– Не удивительно, – прыснула Рикса. – Носить такого гиганта – это не шутка. Сколько ты весишь, дибук? Четыре центнера?[292]

– Коня, – Шарлей стал в стременах, – надо будет сменить. У твоего, Рейнмар, я слышу, тоже в груди играет, как в кузнечных мехах. Нам нужны новые скакуны. Что вы скажете об этих?

Он показывал на лес, на лесную дорогу, откуда как раз выходила колонна крестьян. Было их около дюжины, и они вели коней.

И одеты, а скорее переодетые, они были очень странно. И как для крестьян очень нетипично.

– Я знаю этих коней, – сказал Рейневан. – И эти черные плащи. И эти черные забрала…

Он не успел закончить, как Шарлей и Рикса уже пришпорили коней.

Хоть и обутые в огромные лапти, крестьяне проявили резвость оленей и прыгучесть косуль. Бросив мешающие им трофеи, они мчались сквозь чащу и заполненные снегом ямы с грацией антилоп, удирали так проворно, что настигнуть их не было никакой возможности. Шарлею и Риксе удалось поймать только одного, самого пожилого и, наверное, больного плоскостопием, как определил Рейневан, судя по утиной походке.

Мужика притащили за воротник, он плакал, кричал, просил пощады и взывал к Богу, делал всё как-то неуклюже и непонятно. К счастью, Шарлей знал секреты общения с представителями земледелия. Од дал мощного пинка крестьянину под зад, а когда тот резко выпрямился, заехал кулаком по шее. Подействовало мгновенно.

– …не виноваты, мы не виноваты! – речь плоскостопного приобрела человеческие черты. – Не мы их побили, schwцre bei Gott,[293] не мы… Они среди себя резались, среди себя! Мы только с убитых одёжу сняли… Коней мы похватали и взяли… Um Gottes Willen![294] Добрый господин… Ведь и у нас неделю тому назад взяли, всё Rittery взяли… Ни одной куры не оставили… Святая Геновефа… Так что, как мы те трупы нашли…

– Трупы? Где? Веди нас.

За лесом раскинулась целинная земля, заснеженная и поросшая кустарником. Снег был срыт копытами и весь красный от крови. На нем чернели трупы. На глаз около двадцати тел.

Мужики не успели обобрать даже половину убитых, поэтому идентифицировать останки не представляло труда. Как минимум четверо убитых носили черные плащи, черные латы и черные хундсгугели, которые всем запомнились как униформа и распознавательный знак Черных Всадников Биркарта Грелленорта. Остальные были похожи на наемников.

Рикса была единственной, кто выехал на кровавый снег и объехала побоище, внимательно рассматривая все тела, следы и особые приметы.

– Дрались вчера, – сообщила она, вернувшись. – Наемников было пятнадцать, все погибли. Всадников Грелленорта было меньше, погибли трое. Из них двоих добили, закололи мизерикордиями. Грелленорт, видимо, торопился.

– Куда? – спросил Шарлей. – Куда он поехал?

– На юг. К нашему счастью, потому что мы бы на него нарвались.

– Что он, – Рейневан успокоил лошадь, – здесь делает? Что он ищет?

– Нас, – сухо ответил Самсон. – Не будем строить иллюзий.

– Господи… – Рейневан побледнел. – Приехал с востока… Ютта…

– Нет, – оборвала Рикса. – Конечно, нет. Поехали отсюда.

Тронулись. Самсон и Рейневан на новых вороных конях, став богаче двумя новыми запасными. Рикса оглянулась еще раз.

– Одного из тех добитых я узнала, – скривилась она. – Он служил во Вроцлаве у Гайна фон Чирне. Бандит, убийца, к тому же любитель маленьких девочек. Это еще раз подтверждает, что отчаявшийся Грелленорт собирает и вербует, кого только сможет, мерзавцев, выродков и последнюю сволочь.

– И еще одно подтверждается, – добавила она. – Слух об уничтожении Инквизицией их легендарного замка, пресловутого Сенсенберга. У Грелленорта уже нет ни штаб-квартиры, ни ассасинских наркотиков для своих любимчиков.

– когда-то, – сплюнула Рикса, – ночные ужасы. Рота Смерти, Демоны полуденной поры, вызывающие суеверный ужас. Сейчас – свора морально разложившихся висельников, проигрывающих в любой схватке. И добивающих собственных раненых. Как по мне, – это упадок.

– Падшие ангелы, – обозвался Самсон, – ничуть не менее опасны.

– Слушай, дибук, ты говоришь, как дибук.

– Он правильно говорит, – оборвал Шарлей. – Как бы низко Грелленорт не пал, я бы предпочел с ним не встречаться. Ни с ним, ни с теми Всадниками. Я уже имел неприятность.

– А кто не имел? – фыркнула Рикса. – Поехали!

Рыцарь, к которому их привели, как раз брился перед бело-голубым шатром из толстой ткани. Увидев их, он горделиво выпрямился, вытер лицо. Нос, обратил внимание Рейневан, у него был опухший, а левый глаз был весь спрятан под большим синяком.

– Я Герс фон Штрейтхаген, – кисло сообщил он. – Хозяин Драхенштейна. Местный пфлегер.[295] Стою здесь на страже. Гуситов, если нагрянут от Фрейталя, за реку не пущу, зубы об меня еретики поломают. Что, не верите?

– Верим, – заверил Рейневан. – Должны верить.

– Вы кто такие?

– Путники.

– Плата за проезд по мосту составляет три гроша за коня.[296]

– Заплатим, – Рикса успокоила Шарлея, разозленного вымогательством. – Заплатим, благородный господин.

– Сначала, – вмешался Рейневан, – я хочу кое о чем спросить. Это единственный в окрестностях мост. Тот, кто направляется в Хемниц и Виа Региа, не имеет выбора, должен проехать здесь. А вы, господин рыцарь, контролируете всех. Не проезжали ли здесь две молодых женщины? Путешествующие верхом и в одиночку.

Рыцарь побледнел, зато его синяк приобрел более темные тон. Это не скрылось от внимания Шарлея.

Герс фон Штрейтхаген вдруг процедил сквозь стиснутые зубы:

– А эти молодицы кто для вас? Подружки? Родственники? Может, любовницы?

– Да что вы, – возразил с суровым лицом демерит. – Мы гонимся за ними, чтобы покарать. По распоряжению пробоща из Святого Миколая в Ене. Это развратницы, обокрали преподобного во время служения. Скажите, мы вас просим, проезжали они здесь или нет?

– Ехали. Но… Вернулись.

– Как это? – взорвался Рейневан. – Как это – вернулись? Почему вернулись? Да говорите же господин рыцарь, немного внятнее!

– А вы что? Приказывать мне будете? – Герс фон Штрейтхаген стал, подбочась. – Мне, благородному? Слишком гордо, панук, слишком гордо! О паннах вы лжете, я вас раскусил, вы с ними заодно. И на гуситских шпионов смахиваете! Иначе, зачем бы вам нужна была дорога на восток? В сторону Фрейталя и Мариенбурга, где гуситы жгут и разрушают шахты, откуда тянутся беженцы? Те ваши девки, наверняка, тоже шпионки, тоже на восток спешили, прежде, чем бежали в Плауэн. Я – пфлегер, защищаю людей от еретиков…

– Ну да. Взимая с них по три гроша за коня.

– Я вас арестую! – Герс фон Штрейтхаген побледнел еще сильнее. – Арестую, сучьи дети. Сейчас прикажу вас припечь, мигом мне всю правду расскажете. Эй, люди, ко мне! Держите их!

Шарлей потянулся под плащ за предательским ружьем. Рикса оказалась проворнее. Сделала шаг. Скривилась. Захрипела, закашляла, зашипела, засопела. А потом плюнула, чихнула, сморкнулась, рассеивая дождь крови и слизи. Прямо в лицо рыцаря. На тех, кто его сопровождал. И на сбежавшихся алебардистов.

– Heilige Maria! Mutter Gottes![297] – завыл один из приближенных пфлегера, стирая с лица кровяные сопли. – Это зараза! Чу-у-ума-а-а!

– Спаси, святой Рох!

Все, как один, бросились наутек. Мост загромыхал под их ногами.

Остался только один пфлегер Герс фон Штрейтхаген, неподвижный, смотрящий с недоверием. Шарлей подскочил, ударил его ногой под колено. Пфлегер рухнул на колени, а демерит ударом кулака сломал ему опухший нос.

– Ходу! – Рикса прыжком оказалась в седле. – Ходу, народ!

Вскоре они галопом мчались по тракту. На запад. В том направлении, откуда прибыли.

– Перед нами какое-то столпотворение, – предупредила Вероника. – Закрой лицо.

Вероника, как и Ютта, носила callote, шапочку, прикрывающую волосы. Сейчас она натянула еще и капюшон. И наклонила голову. До сих пор переодевание срабатывало, никто не распознал в них девушек, никто им не навязывался, никто к ним не цеплялся. Никто ничего у них не выспрашивал и даже не особенно ими интересовался. Они без проблем путешествовали уже несколько дней, а дороги вовсе не были пустынными, совсем наоборот, временами на них было просто полно народу. Как сейчас, поблизости Цвиккау.

В долине вилась река, дорога вела на мост, заблокированный очередью телег, ожидающих проверки. С недавних пор на тракте движение шло преимущественно с востока на запад. Они знали почему. Им об этом рассказал коробейник из-под Аннаберга, жизнерадостный муж неприметной жены и отец неисчислимого количества детей, которого они встретили днем раньше. Камуфляж коробейника с панталыку не сбил; называя их «благородными барышнями», он пояснил, что исход с востока – это результат гуситского рейда и разговоров о гуситских зверствах, от которых волосы на голове ставали дыбом. «Главные силы гуситов, – объяснил им коробейник, – движутся на Мейсен и Ошац. Но за Фрейбергом гуляют банды, которые жгут и разрушают шахты и заводы, особенно на шахты и заводы взъелись, черти. Сожгли Гермсдорф, Мариенберг, Ленгельдфельд, Гласхутте и Фрейталь…»

– Из чего они пошили эту палатку, – прыснула Вероника. – Из бумазеи для одеял?

Установленный около моста и будки мытаря шатер был сделан из толстой ткани в бело-голубую полоску, действительно напоминающий материал для изготовления постелей. На вбитой в землю жерди грустно свисал мокрый от снега флажок. Рядом крутились вооруженные, стояли, будто манекены, алебардисты. Они подъехали к мосту, на котором как раз происходил оживленный обмен мнениями. Возле моста, как оказалось, расположился вооруженный отряд, который по праву сильного взимал с путников плату за проезд. Падал снег, было холодно, поэтому большинство беженцев платило безропотно, время от времени попадался кто-то посмелее и ставил под вопрос легальность мыта. Именно так было сейчас. Беженец кричал и сыпал проклятиями. Дети плакали. Вооруженные матерились и угрожали кулаками. Ютта и Вероника въехали на предмостье, склонив головы в капюшонах, стараясь привлекать как можно меньше внимания. К сожалению, в восточном направлении двигалось мало путников. И все обращали на себя внимание. Путь им внезапно преградил большой боевой конь, гнедой копьеносный dextrarius. На нем сидел рыцарь в бобровой шапке и шубе, наброшенной на акетон.

– Стоять! Кто вы? Капюшоны с голов!

Выхода не было.

– Клянусь головой святого Панкратия! – Рыцарь оскалил зубы и ударил кулаком по луке. – Так это же молодицы!

Возражать не было смысла.

– Я Герс фон Штрейтхаген, – сообщил рыцарь. – Хозяин замка Драхенштейна. Местный пфлегер. Стою здесь на страже. Гуситов, если нагрянут от Фрейталя, за реку не пущу, зубы об меня еретики поломают. А вы, панны, кем будете? И почему переодетые?

– Не каждый, кто встречается, – покорно ответила Ютта, – является благородным рыцарем, благородный рыцарь. Есть и такие, которые не уважают слабый пол…

– А мы с сестрой торопимся, – дополнила умоляющим тоном Вероника. – Благородный господин, позвольте нам…

– Торопитесь? Наверное, к своим милым, а? Наверное, ждут в тоске? Жаждут поцелуев?

– Мы торопимся к маме и папе… Домой…

Он посмотрел на них с высоты седла копьеносца, на его губы наползла гадкая улыбочка.

– Попрошу панночек за мной. В мой шатер. Я выпишу пропуск. Пригодится, если кто будет приставать.

Внутри бело-голубого шатра, кроме полного набора медиоланского оружия на стояке, находился также стол, раскладное кресло и полевая кровать. Хозяин замка Драхенштейна перешел к делу без вступлений.

– Время заплатить за проезд, девочки, – он слащаво скривился, показывая на кровать. – Ты первая. Ну-ка, раздевайся. Снимай тряпки.

– Благородный господин…

– Мне позвать кнехтов, чтобы помогли?

Вероника умоляюще посмотрела на Ютту. Ютта вздохнула, пожала плечами. Вероника дрожащими пальцами начала расстегивать пуговки. Герс фон Штрейтхаген уставился в ее декольте. А Ютта схватила с Медиоланских доспехов зарукавник вместе с рукавицей и заехала ему прямо в нос. А когда он схватился за лицо, со всей силы лягнула его в пах.

Герс фон Штрейтхаген скрючился, тяжело сел на полевую кровать, которая сломалась под его тяжестью. Вероника огрела его раскладным креслом. Ютта же сунула руку в панцирную рукавицу, сжала кулак, размахнулась. И ударила со всех сил, аж что-то у нее хрустнуло в плече.

Они вышли из бумазейного шатра, как ни в чем не бывало, алебардисты, заинтересованные очередной склокой на мосту, на них даже не взглянули.

Через минуту они уже были в седлах. И во всю мочь мчались галопом на запад. В том направлении, откуда прибыли.

На следующий день разыгралась метель, сильно их задерживая. Рейневан бессильно злился. Рикса волновалась, подозревала, что пфлегер, униженный на глазах подчиненных, может за ними гнаться. Шарлей считал это маловероятным; вымогательство на мосту было слишком прибыльным делом, чтобы его оставить. А даже если б и так, то вьюга одинаково сдерживала бы и погоню. Итак, они ехали, глотая ветер и снег, или прятались где-нибудь, когда пурга делала дальнейшее продвижение полностью невозможным.

Погода улучшилась только через несколько дней. Шум бури перестал заглушать грохот бомбард, который доносился откуда-то с запада и раскатывался будто гром.

Они ускорили езду, ориентируясь на всё более отчетливую и громкую канонаду, вскоре перед их глазами уже были стреляющие пушки и их цель.

– Город и замок Плауэн, – показал Шарлей.

– Кто осаждает? Табор или Сиротки?

– Проверим.

Осаждал, как выяснилось, Табор, полевое войско под командованием Прокопа Голого и Якуба Кромешина. Прошло какое-то время, прежде чем они пробрались через пожарище пригорода, постоянно останавливаемые часовыми на постах, чтобы в конце концов добраться к гейтманам. Прокоп, на удивление, не жаловался на боли и не приказывал Рейневану лечить его. Не дал также Рейневану заговорить.

– Вот Плауэн, – показал он на дымящийся после обстрела город. – Резиденция Генриха фон Плауэна, начальника пльзенского ландфрида. Немного есть в Чехии фамилий, более ненавистных, чем эта. Это отсюда организовывались нападения на наше пограничье, во время которых солдаты фон Плауэна творили невообразимые зверства. Это Генрих фон Плауэн придумал определение bellum cottidianum, ежедневная война. И он же это определение воплощал в жизнь, едва ли не ежедневно совершая нападения, паля, грабя и вешая. Он не ожидал, что мы подойдем под эти стены. И не ожидал, что эти стены падут.

Словно подчеркивая важность его слов, из окопов пальнула с оглушительным грохотом тяжелая пушка, снаряд ударил в стену, поднимая пыль. В ту же минуту праща, то есть требуше, махнула плечом и послала в центр города валун весом в пол центнера. Стоявшая на позиции катапульта метнула на город бочку с горящей смолой, прицельно, потому что из крыш мгновенно повалил дым.

– Ибо Господь совершит суд огнем, – сказал полным пафоса голосом присутствующий при разговоре проповедник Маркольт. – И мечом своим покарает каждое тело, и будет много побитых Господом.

– Аминь, – закончил Прокоп. – Слишком дорого обходятся Чехии эти нападения, эти наскоки, эта bellum cottidianum. Фон Плауэн и другие жгут поля и грабят урожай, а Прага голодает. Это должно прекратиться. Я дам пример страха.

– После штурма, – закончил он, покусывая ус, – я отдам город на разграбление, а население на резню. Воины точат ножи.

– Даже, – спросил, улыбаясь, Шарлей, – если б дали выкуп?

– Даже.

– Тем более, – снова встрял Маркольт, – что не дали…

– Я не сдержу вояк, – оборвал Прокоп. – Меня бы, наверное, убили, если б я попытался это сделать. Я знаю, с чем ты пришел, медик. В Плауэне спряталось много беженцев, ты подозреваешь, что среди них есть и твоя панна. Ничего не могу поделать. Это война.

– Гейтман…

– Ни слова больше.

Шарлей и Самсон оттянули Рейневана. Остановили его, когда он рвался прокрасться в Плауэн, за стены. С большим трудом переубедили его, что это было бы самоубийством. Вскоре после полудня бомбарды замолчали. Блиды и требуше перестали метать снаряды. Прозвучал громкий сигнал труб. Заплескали развернутые знамена и флажки. Пять тысяч таборитов пошли штурмом на Плауэн.

Через два часа всё было кончено. С помощью лестниц были форсированы стены, таранами развалили ворота. Смяли сопротивление, защитников вырезали под корень. Пощады не давали.

За третий час был взят замок, все защитники пошли под нож. Вскоре после этого пал монастырь доминиканцев, последняя точка сопротивления.

И тогда началась резня.

До того, как стемнело, Плауэн был охвачен пламенем, шипели в огне реки крови, которая текла по улицам. Пожары превратили ночь в день, убийственная работа не прекращалась, крики убиваемых не стихали до рассвета.

Рейневан, Шарлей, Самсон и Рикса ждали за рекой, возле переправы, около дороги, ведущей на юг, в направлении Эльсница и Хеба, предполагая, что беженцы пойдут этой дорогой. Предполагали они верно, очень скоро появились беженцы, закопченные, раненные, охваченные паникой и одуревшие от страха. Рикса и Шарлей рассматривали, Рейневан и Самсон звали. Напрасно. Ютты не было среди тех, кому удалось выйти живым из Плауэна.

Рейневан оставался глух к доводам. Он вырвался от товарищей и пошел в город. С твердым решением. Вошел между продолжающих гореть домов, попытался войти в перегороженные улочки. То, что он увидел, заставило его вернуться. Отказаться. Трупов, устилающих город, было слишком много.[298] Большинство уже успело обуглиться, вместе со всем городом превратиться в пепел.

«Ютта, – подумал он с ужасом, – могла быть в этом пепле».

Оставалась надежда, что Ютты там не было.

На следующий день поднялась вьюга, настолько сильная, что практически сделала движение невозможным. Они должны были искать укрытия. То, что они наткнулись на пастуший шалаш, граничило с чудом.

Утром распогодилось. Небо прояснилось. Для того, чтобы они могли увидеть на нем столбы дыма. Почти всё небо на севере и западе было затянуто дымом, таким густым, что скоро темнота покрыла землю. Казалось, что вот исполняется пророчество Апокалипсиса.

– И пятый Ангел вострубил, – прошептала Ютта, – и увидел я звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от колодца бездны. Она отворила колодец бездны, и вышел дым из колодца, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из колодца…[299]

Вероника не отвечала.

Не прошло и двух дней, как дороги заполнились беженцами. Сориентироваться в ситуации можно было без проблем. Достаточно было спросить.

– Гуситы идут с севера, – повторила Вероника услышанную от беженцев весть. – Сжигая всё на своем пути, наступают на Наумбург, Ену и Геру, будто бы их видели уже под Альтенбургом. Значит, дошли почти до Лейпцига, там повернули и тронулись на Тюрингию и Фогтланд. Не хочется верить, но всё-таки это правда. Тот горячий пфлегер на мосту под Цвиккау удивится, когда его обойдут с тыла и возьмут за жопу.

– Нам же в этой ситуации, – подытожила она, – надо на север. Под Альтенбург. Навстречу гуситам.

– Поехали.

– Поехали. И давай молиться, чтобы попасть на твоего милого. Либо того, кто его знает.

Чем дальше на север, тем больше было видно дымов, ночью зарева обозначали пылающие села и oppida. Чем дальше на север, тем больше становилось беженцев, тем больше поднималась паника на тракте. Они были свидетелями, как поврежденный и нагруженный воз другие беженцы безжалостно столкнули с дороги, которую он перегородил, не обращая внимания на крики ездового, мольбы его жены и вопли детей. Прошло много времени, пока наконец несколько из тех, что проезжали последними, решили предложить свою помощь.

На свою погибель, как оказалось.

Послышался топот копыт, крик и свист, из-за хребта холма вылетел галопом конный отряд. На яках всадников были нашиты красные Чаши.

– Гуситы! – обрадовалась Вероника. – Ютта, видишь? Это гуси…

Ютта с внезапным предчувствием схватила ее за плечо, сильно сжала. Они отъехали придорожный сосняк. Как раз вовремя.

Всадники с Чашами пришпорили коней и с диким криком набросились на беженцев. Налетели, покололи рогатинами, порубили мечами, не давая пощады никому, придорожный снег мгновенно стал красным. Визжащих раненных добивали. Одного из мужчин, схваченного арканом, волочили туда и обратно по тракту. Одну из женщин, которую пощадили, повалили на землю и сорвали одежду.

– Пресвятая Дева… – шептала Ютта, скрывшись в сосняке. – Матерь Бога предвечного… К Твоей защите прибегаем…

У Вероники дрожали губы. Женщина на земле пронзительно кричала.

Вдруг снова затопали копыта, из-за холма показались следующие всадники. Они, к ужасу Ютты, сидели на вороных конях, а одеты были однообразно в черное, в черные плащи, черные доспехи и шлемы. На полном скаку они налетели на гуситов, которые грабили возы. Звякнули клинки, воздух снова завибрировал от криков.

А Ютта вдруг увидела.

Она знала его по рассказам. Помнила с Белой Церкви, где видела, как он угрожал аббатисе, как измывался над ней, как бил связанного Рейневана. Когда по приказу князя Яна Зембицкого ее взяли под стражу в фургоне, он заглядывал к ней несколько раз, она запомнила его жестокую ухмылку. Запомнила черные, до плеч волосы. Птичий нос. И взгляд дьявола.

Биркарт Грелленорт.

– Бежим… – выдавила она из себя. – Бежим быстро.

Вероника не возражала.

Убиваемые кричали.

– Перед нами город, – показала Вероника. – Беженцы говорят, что это Плауэн. Большинство бежит именно туда. Говорят, что сейчас безопасно только за стенами. Что ты на это скажешь, Ютта? Ты ведь уже не хочешь ехать на север, на встречу с гуситами. Мы уже не ищем с ними контакта. Может, оно и к лучшему. Я сама видела, к чему приводят такие контакты…

– Я, – Ютта затряслась при воспоминании, – на север не поеду, ни за что, ни за что на свете. Там Грелленорт. Что угодно, только не он. Я хочу быть как можно дальше от него. Как можно дальше…

– Плауэн не достаточно далеко? Мы не останемся здесь?

– Нет, – Ютта вдруг вздрогнула от неясного предчувствия. – Давай не будем здесь оставаться, Вероника. Пожалуйста.

– Твоя воля, твое решение. Будет видно, верно ли оно.

На заснеженном поле когда-то было село, остатки глиняных дымоходов и черные квадраты выжженной земли указывали месторасположение когда-то стоявших здесь хат и сараев. На окраине пожарища сидело несколько оборванных крестьян, разного возраста и пола. Сидели неподвижно, как куклы, как придорожные статуэтки святых. Глаза у них были невидящие и пустые.

– Мерзкое дело, – заговорила среди молчания Рикса. – Мерзкое дело, война зимой. Der bцse Krieg,[300] как на это говорят. Летом, если хибару спалят, то хотя бы в лесу можно поживиться, листва от холода укроет, с поля удастся что-то собрать… А зимой это приговор. Ведение войны зимой должно быть запрещено.

– Я за, – кивнул головой Шарлей. – Ненавижу срать на морозе.

* * *

– Смотри! – закричала Вероника. – Что это такое?

– Где?

Вероника подъехала к часовне, сорвала прибитый к ней листок.

– Ну-ка взгляни!

– Fratres et sorores in fide,[301] ля-ля-ля, – прочитала Ютта. – Не верьте ни попам, ни панам… Откажитесь повиноваться вашему королю Сигизмунду, потому что это не король, а негодяй и desolator Christi fidelium, non exstirpator heresum, sed spoliator ecclesiarum omnium, non consolatory, sed depredator monachorum et virginum, non protector, sed oppressor vidua rum et orphanorum omnium[302]… Это гуситская листовка, я уже такие видела. Рассчитана на тех, кто умеет читать, поэтому на латыни.

– В этих местах, – с нажимом сказала Вероника, – как видно, шастают гуситские эмиссары. Если мы на такого попадем…

– Понятно, – догадалась Ютта. – Эмиссар должен знать Рейневана, должен хотя бы слышать о нём. Если мы попросим, он проведет нас к гуситским командирам, убережет от разбойников… Только где его искать?

– Там, где есть люди. В городе.

Город Байрот, скрытый в живописной котловине среди живописных холмов, издали казался живописным оазисом спокойствия. И действительно он им был. Ворота охранялись, но были открыты, толпы беженцев никто не останавливал и специально не контролировал. Девчата без каких-либо препятствий добрались сначала к ратуши, а потом к приходской церкви Марии Магдалины.

– Если мы даже не найдем в Байроте гуситского эмиссара, – вздохнула Вероника пробивая себе и Ютте дорогу сквозь толпу, – то останемся. Посмотри, сколько здесь ищут убежища. Мне надоело скитаться по большим дорогам, с меня хватит. Я голодная, замерзшая, грязная и не выспавшаяся.

– Я тоже. Не хнычь.

– Я говорю тебе, давай останемся в городе. Даже если не найдем…

– Мы как раз нашли. Наверное, твоя покровительница тебя действительно вдохновила. Посмотри.

На одной из телег, перегородивших небольшую площадь, стоял мужчина в кафтане с вырезанной зубчиками оборкой и в голиардском капюшоне, из-под которого торчали космы седоватых волос. Телегу окружала большая толпа людей, преимущественно беднота: servi,[303] нищие, калеки, проститутки, люмпены и другие городские paupers,[304] а также скитальцы, странники, бродяги, в общем шумная, наглая и отвратительная свора.

Голиард в капюшоне выступал, обращая на себя внимание толпы тем, что повышал голос и размахивал руками.

– Много грубой и большой лжи распространяют о правоверных чехах,[305] – кричал он. – Будто бы они убивают и грабят. Это ложь! Они лишь действуют в рамках самообороны, убивают в бою тех, кто нападает на них и хочет их уничтожить. Вот тогда они защищаются, защищают свою веру, свои дома, жён и детей. И каждый, кто посягнет на них, пострадает. Но они горячо желают, чтобы между вами и ними прекратилась вражда, убийство и кровопролитие, чтобы наступила божье и святое согласие. Знайте, что чехи призывают князей, панов, и все императорские города сойтись на мирные переговоры, чтобы положить конец недостойному кровопролитию. Но не хотят ваши князья, паны и прелаты избавиться от высокомерия и чванства. Ведь это не их, а ваша кровь льется!

– Верно говорит, – крикнул кто-то из толпы. Правильно говорит. – Долой панов! Долой попов!

– Где ваш король? Где князья? Сбежали, оставили вас на произвол судьбы. И вы за таких хотите воевать? Погибнуть за их богатства и привилегии? Добрые люди, жители Байрота! Сдайте город! Чехи вам не враги…

– Врешь, безбожный еретик! – крикнул из толпы монах в августинской рясе. – Брешешь, как собака!

– Люди! – поддержал его кто-то из mediokres, горожан среднего класса. – Не слушайте этого продажного! Хватайте его…

Толпа забурлила. Были и другие, которые подхватили призывы монаха и горожанина, но беднота подняла на них крик, отпихнула, не жалея палок, дубинок, кулаков и локтей. Площадь быстро вернулась под власть пролетариата.

– Вы видели, – возобновил речь эмиссар, – как мне хотели рот заткнуть? Как святошам правда глаза колет? Они вам о покорности Церкви и властям болтают! Они чехов кацерами называют! А разве есть большее кацерство, чем извращать слово Божье по своему усмотрению? А ведь прелаты это делают, искажая слово Христа. Разве нет? Может, возразите, монахи?

– Не возразят! Правда это! Правда!

На площадь с грохотом и топотом ворвались пешие алебардисты, загремели по брусчатке копыта конницы. Чернь заволновалась и подняла крик. Голиард исчез с телеги, будто его ветром сдуло.

– Там, там, – высмотрела его Вероника. – За ним, быстро…

Эмиссар крадучись проскочил за возами, скрылся в переулке. Они побежали за ним.

Он ждал их, скрывшись за углом. Схватил Ютту за плечо и прижал к стене, приставив нож к горлу. Вероника глухо крикнула, будучи придавленной сзади другим, в серой епанче, который, как из-под земли вырос за ее спиной.

– Девушка? – заглянув под капюшон, эмиссар несколько ослабил хватку. – Черт возьми! Вы девчата?

Он подал знак, тот, что был в епанче, ослабил ремень, которым душил Веронику. Это был совсем юноша, максимум шестнадцать лет.

– Что это вам вздумалось следить за мной? Говори, и быстро!

– Мы ищем… – выдавила из себя Ютта. – Связи с гуситами…

– Что? – Он сжал зубы, а его нож снова оказался возле ее шеи. – Что такое?

– Мы убежали из монастыря, – повторила слабым голосом Ютта, отдавая себе отчет в том, что ее объяснения звучат не очень правдоподобно. – Хотим добраться к гуситам. Мой… Мой жених… Среди гуситов есть мой жених…

Голиард отпустил ее. Отступил на шаг.

– Как его зовут?

– Рейне… Рейнмар из Белявы.

– Святая Клара, покровительница агитаторов… – глубоко вздохнул эмиссар. И схватился за голову.

– Ты Ютта Апольдовна, – с усилием промолвил он. – Я тебя нашел. Святой Иоанн, Креститель Господа нашего в водах иорданских! Святая Сесилия, покровительница музыкантов! Я нашел тебя! Я, Тибальд Рабе, наконец нашел тебя!

Глава восемнадцатая,

в которой не дается пощады, нет сострадания, нет помилования. А лекарства и амулеты оказываются бессильны.

Город Кульмбах горел. Возвышающийся над ним замок Плассенбург, который сироткам взять так и не удалось, был сейчас похож на корабль, плывущий среди моря огня, вздымаясь над порывистыми волнами пламени.

Сначала, когда они подъезжали, Рейневан не собирался контактировать с Сиротками, он побаивался, что память о Смиле Пульпане и конфликте с находским контингентом по-прежнему среди них жива, что невзирая не благосколонное к нему расположение Прокопа и гейтманов Табора, он может столкнуться с неприязнью со стороны Сироток. Проповедники Сироток во главе с Прокоупеком то и дело обвиняли его в чародействе и распространяли мнение, что он может быть провокатором. Поэтому Рейневан решил обойти Кульмбах широкой дугой и ехать прямо на Байрот.

Судьба перечеркнула эти планы. Объезжая город, который штурмовали Сиротки, они нарвались на сильный конный разъезд, которому показались подозрительными. Разъяснения не помогли. Их арестовали и под вооруженной охраной доставили в штаб Сироток. К огромному облегчению всей компании они всё-таки попали на знакомых и дружелюбных гейтманов. Встретил их невозмутимый как всегда Ян Колда из Жампаха и их старый товарищ Бразда Ронович из Клинштейна.

Тем временем штурм закончился, Кульмбах был уже взят и разграблен, сейчас готовились к поджогам, по крышам уже метался красный петух, полз и поднимался в небо густой дым.

– Нет, – ответил на вопрос Колда. – Нет, Рейневан, Нет у меня никаких сведений ни о каких паннах. Да и откуда? Это война. То есть один большой кавардак, с которым уже нет возможности совладать. На восток от нас надвигается Табор, значит Прокоп и Кромешин, на запад от нас внутренние войска Краловца и пражское ополчение Зигмунта Манды. А между нами действуют самостоятельные разъезды и отряды, рыщут банды, разрозненные группы, дезертиры…

Шарлей заскрипел зубами. Лицо Рейневана покрыла бледность. Бразда это видел.

– Если уж мы заговорили о бандах и разбойниках, быстро вмешался он, – то, может, стоило бы им показать… Что ты скажешь, Ян?

– Можно.

Ближе к краю лагеря, среди доверху нагруженных трофеями телег, на просмоленном покрывале лежали шесть тел. Шесть трупов, очень сильно обезображенных. Пять из них, Рейневан просто обмер, были в остатках черных лат и вооружения.

– Černi Jezdci,[306] показал Колда. – Černá Rota.[307] кое-что вам это говорит, не так ли? К нам тоже дошли слухи о них. Но чтобы аж сюда, в Германию, за нами полезли?

Шарлей вопросительно посмотрел, показывая на шестой труп. На нем была обычная одежда. А голова почти полностью сожженная. Как будто бы ее сунули в печь и долго там держали.

– Ну да, конечно, – проглотил слюну Бразда. – Черные, получается, шли за нами почти от переправы. То и дело пропадал какой-то патруль, а потом мы находили их зарезанными. И одного всегда на дереве. Повешенного за ноги. Над огнем. Допрашивали, наверное. А с головой в огне скажешь… Всё скажешь…

Ян Колда харкнул, сплюнул.

– В конце концов нам это надоело, – сказал он. – И мы устроили засаду. Напали на них, но они вырвались, только эти пять нам достались. Что они здесь ищут, Рейневан? О чем выспрашивают, паля людей огнем? Что ты об этом можешь нам сказать?

– Ничего. Потому что я очень спешу.

Когда перед самими копытами коня Якуба Данцеля прошмыгнул черный кот, Якубу Данцелю следовало бы вернуться в Байрот. Однако Якуб Данцель ограничился тем, что бросил коту вслед грубое слово и продолжал ехать. Если бы он вернулся, Тибальд Раабе насмехался бы над ним за суеверие. А прекрасная Вероника фон Эльсниц могла бы, о ужас, пренебречь им как трусом.

Якуб Данцель поехал дальше трактом на Кульмбах, где уже рассчитывал на гуситов. Если бы он этого не сделал, если бы вернулся, у него были бы шансы, несмотря на бушующую войну, дожить до семнадцати лет.

На него набросились внезапно, более дюжины коней, окружили. Девушка с голубыми и нечеловеческими глазами ударом копья выбила его из седла. Когда Якуб попытался встать, она ударила древком, повалила.

У человека, который над ним стоял, были черные, длинные, до плеч волосы. Птичий нос. Злая ухмылка. И взгляд дьявола.

– Я задам тебе вопрос, зашипел он, как змея. – А ты ответишь. Видел ли ты двух панн, которые сами путешествут?

Якуб Данцель поспешно возразил. Черноволосый мерзко улыбнулся.

– Спрошу еще раз. Ты видел?

Якуб Данцель возразил. Сжал веки и губы. Черноволосый выпрямился.

– На дерево его, – приказал он. – И разведите костер.

– Я не знаю, где сейчас Рейневан, – сказал голиардэмиссар. Он представился девчатам как Тибальд Раабе. Его сопровождали два помощника, как первый, так и второй, молоды.

– В Верхнюю Франконию, – пояснил он, – вошло пять гуситских армий. Думаю, что Рейневан находится в войске Табора, которое движется сюда через Гоф и Мюнхберг, туда я и пошлю весточку. С этим вот юношей, Якубом Данцелем.

Юноша Якуб Данцель посмотрел на Веронику и зарумянился. Вероника затрепетала ресницами.

– Мы же, – продолжал голиард, – подождем здесь, в Байроте.

– Почему мы должны ждать? – спросила Ютта. – Почему мы не можем ехать вместе с господином Данцелем прямо к гуситам?

– Это слишком опасно. В окрестностях разбойничают банды, разрозненные группы, дезертиры. Ничем не лучше их наемники. Местные рыцари, даже пфлегеры, боятся вступать в бой с чехами, зато скоры пограбить, поизмываться над беззащитными и женщинами…

– Мы знаем.

– А сами чехи, хм-м, – Тибальд Раабе запнулся. – Некоторые командиры низшего звена… Боже сохрани попасть им в руки… Панна Ютта, Рейневан никогда бы мне не простил, если бы я тебя нашел, а потом потерял.

– Подождем здесь, в Байроте, – завершил он дискуссию. – Я уверен, что город сдастся. Я тут уже пару дней действую, бедноту подстрекаю. У патрициата уже портки трясутся от страха перед гуситами с той стороны стен, и перед чернью – с этой стороны. До них дошли слухи из Плауэна, из Гофа… О резне и пожарах… Байрот, увидите, сдастся, заплатит пожеговые. А когда чехи войдут, я отдам вас под опеку гейтманов. Будете в безопасности.

Пламя свечи дрожало.

Успокоившись, умывшись и поев, Ютта и Вероника первым делом поплакали, отходя от ужасов бегства. Затем повеселели.

– Были моменты, когда я переставала верить, – со смехом призналась Вероника, подкручивая колки лютни, найденной среди пожиток Тибальда в его конспиративной квартире в подвале. – Переставала верить, что нам удастся. Думала, что мы плохо кончим. Если не изнасилованные и прибитые мародерами, то в какой-нибудь яме от голода и холода. Сознайся…

– Сознаюсь, – призналась Ютта. – У меня тоже были такие моменты.

– Но всё это позади! Ха! Мы всё пережили! Время о себе подумать. Этот Якуб Данцель… Дитё, но хорошенькое дитё. Глаза у него сладкие. Прямо сладкие. Не кривись. Ты своего любимого уже почти отыскала, уже почти в его объятиях. А я что? По-прежнему одна.

Seulete sui et seulete vueil estre,

Seulete m’a mon douz ami laissiee;

Seulete sui, sanz compaignon ne maistre,

Seulete sui, dolente et courrouciee,

Seulete sui… [308]

Пламя свечи задрожало сильнее.

– Тихо, – Ютта резко подняла голову. – Ты слышала?

– Нет. А что я должна была слышать.

Ютта жестом приказала ей молчать.

А в Байроте вдруг забили колокола.

Дверь резко распахнулась, внутрь влетел Тибальд Раабе.

– Бежим! – закричал он. – Гуситы в городе! Быстро! Быстро!

На улице их подхватила река бугущих и понесла в направлении центра. С севера уже доносился большой шум и пальба, ночное небо окрасилось заревом в красный цвет. Они бежали, чувствуя уже горячие дуновения и запах горелого. За ними несся крик, дикий и ужасный крик убиваемых.

– Ударили внезапно… – тяжело дышал Тибальд. – Ворвались через стены… Город пропал… Быстро, быстро…

Перед приходской церковью их чуть было не разделили, несущаяся в панике чернь на мгновение разорвала их, понесла в разные стороны. Ютту толкнули, падая, она ударилась об опору, отшибло дыхание, чудом не упала, если бы упала, ее растоптали бы. Тибальд неожиданно оказался возле нее, обнял, заслонил, принимая на себя последующие толчки и удары. Подхваченная толпой, Вероника пронзительно закричала. Эмиссар бросился к ней, вытащил из толчеи, трясущуюся, очумелую, с оторванным рукавом.

– Туда, туда! За ризницу!

Рядом повалили женщину с ребенком, затоптали, прежде, чем кто-то успел крикнуть.

Веронику толкнули, она упала в болото. Поднялась, кричала, водила вокруг ошалелыми глазами. Едва могла идти, ее пришлось тащить. Над Байротом уже поднимался огонь, с угрожающей скоростью перескакивая с крыши на крышу, с кровли на кровлю. В небо стреляли столбы искр. А над ревом пожара поднимался крик. Из улочек, ведущих на площадь, выбежали последние убегающие, а за ними выскочили гуситы. Пожар вспыхнул в клинках и остриях тысячью красных отблесков. Крик убиваемых засверлил в ушах.

Убивали методично и не спеша, оттесняя толпу в сторону приходской церкви. Когда церковь наполнилась людьми, подложили огонь. Загорелись лавки, переполненные нефы, хор и алтарь охватил пожар, церковь внутри превратилась в гигантскую топку. Пытающихся вырваться из огня закалывали пиками. По улочкам, ведущим к реке, текли густые потоки крови. Разбрызгивая кровавое болото, гуситы сгоняли туда людей.

Побоище продолжалось.

Вероника пришла в себя, уже могли бежать. И бежали. Сколько было сил.

Возле ворот толпились обезумевшие от ужаса люди, продолжалась свалка, крики и проклятия доносились из ближайшей конюшни. Тибальд, не раздумывая, вскочил в середину. Через минуту он появился со вторым своим помощником, Павлом Рамушем, они вели четырех дергающихся коней. По щеке Рамуша текла кровь.

– В седла! И к воротам! К воротам!

На садящуюся Веронику набросились двое, с криками схватились за одежду, пытаясь стянуть с коня. Тибальд Раабе хлестнул одного батогом, второго Ютта лягнула в лицо. Рядом Рамуш сек толпу плетью. Вероника дрожала, лязг ее зубов было слышно сквозь окружающий их галдеж.

– К воротам! На мост!

Их настигал жар и рев, неистовство сумасшедшей стихии. Ветер, который неожиданно поднялся, усилил пожар, не прошло и три пачежа, а весь город Байрот горел одним большим огнем. Поверхность канавы блестела, как красное зеркало. На фоне пламени мелькали силуэты всадников.

– Пришпорьте коней! – крикнул озираясь Тибальд Раабе, – Ходу, со всех сил!

Они скакали прочь, принуждая коней к убийственному галопу.

Не оглядывались.

Они шли галопом берегом реки, поблескивающей в свете звезд. Не сбавляли ходу аж до той минуты, пока кони не начали хрипеть, а лесная дорога потонула в темноте.

Ютта, вдруг почувствовав холод на спине, стала в стременах, прислушалась.

– Нас догоняют, – сказала она дрожащим голосом.

– Не может быть… – Тибальд оглянулся тоже. – Я ничего не слышу…

– За нами погоня, – повторила Ютта. – Давайте вскачь!

– Угробим коней…

– Предпочитаешь угробить нас?

Наступил мутный и холодный рассвет, тогда и оказалось, что Ютта была права. На далеком хребте взгорья замаячили силуэты всадников. Сквозь туман донесся далекий крик.

– Adsu-u-umu-u-us!

– Твою мать! – пришпорил коня Тибальд. – Это Грелленорт! Ходу, девчата, ходу!

Вся четверка пошла диким галопом, вниз по холму, между редкими и голыми березами. Заскочили в яр, подковы зазвенели по камням. С треском поломался тонкий лед в лужах.

– Ходу! Не останавливаться!

– Adsu-u-umu-u-us!

За яром распростерлось поле, в бороздах белел снег. За полем синел лес. Не надо было ни командовать, ни побуждать. Они прижались к гривам, пошли в галоп. из-под копыт летела земля.

Но погоня было уже близко, крик дал понять, что они уже попали в ее поле зрения. Ютта оглянулась. Более дюжины всадников шли лавой. Один вел их, был во главе. Она знала, кто это. Они ворвались в лес, продирались сквозь гущу, их хлестали заснеженные лапы елей. И выскочили прямо на распутье. Одна из дорог вела в яр, вторая в бор.

– Давайте разделимся! – крикнула Ютта. – Это единственный шанс! Я в яр, а вы туда!

– Ютта! Не-е-е-ет!

– Я не могу… – выдохнул голиард. – Не могу позволить… Я поеду…

– Я езжу верхом лучше вас всех. А без тебя мы не доберемся к гуситам. Поехали!

Не было времени ни на споры, ни на трогательное прощание. Ютта пришпорила коня и галопом помчалась в яр.

Уже добрых часа два они не слышали за собой голосов погони, тем не менее Тибальд Раабе не решался сбавить темп аж до той минуты, пока бледное солнце не стало в зените.

– Стаем… – выдавил он из себя. – Спешиться. Мы должны дать коням отдохнуть… Кажется, уже нас не догоняют… Наверное, удалось. Ютта…

Голос застрял ему в горле. Вероника начала плакать.

– Она ездит верхом лучше всех нас… – с трудом сказал голиард. – Лучше всех… Она справится…

Вероника разрыдалась навзрыд.

– Мы должны послать за помощью, – решил Тибальд. – Мы вблизи дороги, которая ведет на Кульмбах и Кронах, гуситы должны быть близко. Вероника, перестань, пожалуйста…

Вероника не могла перестать. Она рыдала очень горько и очень громко. И хоть обычно рыдания являются напрасными, ни в чем не помогают и положения не улучшают, в это раз было по-другому. В чаще зашелестело. Заржал конь. На поляну выехала четверка всадников.

– Рейневан! – закричал голиард. – Шарлей! Самсон!

– Хорошая мысль с этими рыданиями, – поприветствовал их демерит. – Если бы вы не плакали, мы проехали бы мимо.

Лицо Тибальда, когда он рассказывал покрыла смертельная бледность. Но Рейневан сохранял спокойствие. Или понимал, что не может иметь никаких обид и претензий в отношении голиарда, или же ему было не до обид и претензий. Скорее всего, второе, потому что, выслушав, он мгновенно вскочил на ноги, а потом в седло.

– Поехали! – Тибальд вскочил на ноги тоже. – Без промедления поехали на помощь! Я покажу дорогу. Дайте мне свободного коня, потому что мой конь не пройдет и стае…

– Что с ней? – Рикса показала на Веронику, красную от плача и по-прежнему шмыгающую носом.

– Пусть едет с нами.

– Нет! – крикнула во весь голос Вероника фон Эльсниц. – Не хочу! Ни за что! С меня хватит, хватит, я больше не вынесу! Я хочу вернуться в мой монастырь! Я хочу в мой монасты-ы-ырь!

– Ладно, – кивнул Тибальд. – Рамуш завезет тебя в Кроншвиц. С Богом, панночка.

– Спасайте… Ютту…

– Спасем.

Перед Юттой выросла изгородь, она пришпорила коня и перескочила ее. Попала на ровное гумно, между лачуг и хибар покинутого села. Слева она видела большой амбар, справа, на взгорье, маячили в тумане дырявые крылья ветряной мельницы.

Конь фыркал и хрипел, мундштук и трензель были полностью в пене, шея скакуна была горячей, мокрой и скользкой. А погоня не прекращалась, кони Черных Всадников не ослабевали, она по-прежнему слышала за собой топот и крики.

Она галопом помчалась к амбару, потому что ей показалась, что за ним видно чащу, которая могла бы дать хоть минутное укрытие. Спасти ее могло только укрытие. В бегстве у нее уже не было шансов.

Она преодолела прыжком очередную изгородь, конь после прыжка аж присел на круп, казалось, что упадет. Но он храбро поднялся.

Для того, чтобы резко завизжать. И броситься, так что Ютта вылетела из седла. Успев краем глаза заметить копье, вонзившееся в бок скакуна, совсем рядом с ее икрой.

Она упала прямо в засохшие кусты ежевики, на мгновение увязла в колющих крючковатых колючках. Когда, поцарапавшись, она наконец выбралась, было уже поздно, Черные Всадники окружили ее со всех сторон. Она бросилась бежать, ловко лавируя между их коней. Ее настигли без труда, на скаку повалили, с таким разгоном, что удар о твердое гумно отшиб ей дыхание и парализовал. Она лежала лицом вверх, глядя в резко потемневшее, затянутое тучами небо. Вокруг фыркали кони, стучали копыта.

– Панна Ютта де Апольда.

Он смотрел на нее с высоты седла своими птичьими глазами. Жестоко улыбался.

– Долго мы не виделись, – сказал он ехидно. – Год с лишним прошел после нашей встречи в Белой Церкви. Я соскучился. Ну-ка, берите ее.

Два Всадника подняли ее с гумна грубым рывком. Они были без шлемов, она видела их лица, бледные, серебристые, бессмысленные глаза с синевой вокруг, как у прокаженных, покрытые пеной губы. Она вдруг испугалась. С поразительно ясным предчувствием, что на этот раз не выпутается.

Ее затянули под стену провалившегося сарая. Здесь уже ждал Грелленорт. И светловолосая девушка с голубыми и нечеловеческими глазами.

– У меня были другие планы относительно тебя, – сообщил Грелленорт. – Я хотел забрать тебя во Вроцлав. А схватив твоего любовника, Рейнмара Беляву, я собирался силой кормить его кусочками, которые на его глазах отрезал бы с твоего тела, каждый раз с другого места. Прижигая раны, это удалось бы растянуть во времени минимум на десяток дней, а закончить я планировал твоими внутренними органами. Но время против меня, история против меня, мир начал вращаться в неожиданную сторону. Поэтому здесь и сейчас нам придется распрощаться. Здесь я тебя оставляю.

Два Всадника схватили Ютту за руки и плечи, приподняли так, что она зависла, едва касаясь земли пальцами ног. Дуца фон Пак разорвала ей куртку и рубашку, обнажила шею, схватила за волосы на затылке. Стенолаз приблизился, вытащил из-под плаща продолговатую плоскую коробочку. Ютта от ужаса была близка к обмороку, из сжатого горла не была в состоянии выдавить ни звука. Но когда она увидела, что Стенолаз вынимает из коробки, крикнула. Крикнула ужасно и задергалась в держащих ее руках.

Вынутым предметом была засушенная лапка. Маленькая, как ручка ребенка, но с абсолютно нечеловеческими длинными пальцами, вооруженными крючковатыми когтями. Вся сухая кожа была усеяна дырками, напоминающими маленькие кротовины. Это были следы от личинок мух, которые завелись в гниющей ткани и полностью ее выели, оставив кость, обтянутую сухой кожей и оплетенную сухожильями. Засушенная, она всё еще отвратительно отдавала гнилью.

Стенолаз подошел. Ютта изо всех сил жаждала потерять сознание. Но не могла. Смотрела, как загипнотизированная.

– Per nomen BaalZevuv, dominus scatofagum, – Стенолаз поднял лапку и приблизил к ее лицу. – Per nomen Kuthulu, Tsadogua et Azzabue! Per effusionem sanguinis!

Он царапнул ее шею сухим когтем. До крови. Она хотела кричать, но смогла лишь захрипеть. Он царапнул ее еще раз. И еще раз.

– Iд. Azif!

Послышался странный, шипящий шорох, шелест и стрекот, словно от сотен насекомых и их крылышек. От ужаса даже некоторые из Черных Всадников попятились. Стенолаз поднес лапку к лицу Ютты.

– Adiungat Yersinia tibi pestilentiam![309]

По его сигналу ее отпустили. Она упала мягко, полностью обессилившая. А через минуту скорчилась, у нее началась рвота.

Он какое-то время смотрел на нее. Потом махнул своим.

– Свершилось, – сказал он. – Поехали… Что происходит?

– Гуситы! – Один из всадников прискакал от изгороди. – Большой отряд! Они близко!

– Всем в укрытие, – Стенолаз показал на овины и сараи. – Переждем. Смотреть, чтобы конь не заржал.

Подул ветер, ветряная мельница на холме заскрипела, закрутила крыльями.

Dietky, Bohu zpievajme

Jemu čest, chválu vzdavajme…

Дорогой неподалеку заброшенного села двигался с пением конный отряд, две с половиной сотни вооруженных с Чашами на панцирях. Во главе ехал Ян Змрзлик из Свойшина, хозяин замка Орлик, в полных доспехах и яке, украшенной гербом – тремя красными полосами на серебряном поле.

– Село, – показал Фрицольд фон Варте, наемник, гельвет из кантона Тургау. – И ветряк на холме. Поджечь?

– Нет, – решил Змрзлик. – Не стоит дымом указывать наш след. На майдане есть журавль, так что напоим коней. А потом трогаем на Бамберг.

Гуситы не торопились, прошло добрых два часа, прежде чем они покинули майдан. Наконец воцарилась тишина. Снаружи иногда дул ветер, свистя в щелях амбара. Время от времени поскрипывали на холме крылья ветряной мельницы.

– Наверное, уже поехали, – решил Стенолаз. – Выходим и убираемся отсюда.

Один из Всадников распахнул ворота. Чтобы посмотреть прямо в дуло пражского ружья.

– Слава Иисусу, – поприветствовал его Шарлей.

И пальнул ему между глаз.

На звук выстрела из овина выскочили два спешившихся Всадника. Один упал сразу, болт из самострела Рейневана угодил ему в глаз сквозь смотровую щель шлема. Второго Самсон огрел гёдендагом с такой силой, что салада вогнулась и лопнула, как яичная скорлупа.

Великан ворвался в овин, размахивая кованной дубиной, Всадники отступили от него, убежали под стену. Но только на мгновение, их было по-прежнему пятеро, а он один. Блеснули мечи и палаши.

Самсон же обхватил столб, поддерживающий сруб свода. Жилы вздулись на его лбу, когда он дернул столб, мощно, словно настоящий Самсон. И как настоящий Самсон повалил колонну храма Дагона в Газе, так Самсон Медок выломал и повалил столб овина. Несущее бревно поломалось со страшным треском, словно прутики поломались балки перекрытия крыши. И весь свод, весь чердак с крышей, вся огромная тяжесть старой древесины, всё это, будто храм Дагона на филистимлян, свалилось на Черных Всадников, давя и круша их так, что они не успели даже крикнуть.

Только одна нога торчала из-под кучи балок, одна нога в черном наголеннике и черном сабатоне. Торчала и подергивалась.

Самсон дышал, не в состоянии произнести ни звука. Только дернул Рейневана за плечо.

Еще оставалось сделать одну работу.

Черные Всадники напирали на ворота амбара. Рикса уложила одного, всадив в него две пули из самопалов, переданных Тибальдом. Но другие вырвались на майдан, а за ними, уже верхом Стенолаз с остальными. Одна из лошадей тут же стала на дыбы и рухнула, Рейневан уже был на поле боя со своим охотничьим самострелом. Второго коня подстрелил из хандканоны Тибальд, при этом сам едва не расставшись с жизнью, один из Всадников заехал ему наперерез и уже поднял меч, когда брошенный Самсоном гёдендаг вышиб его из седла. Тибальд, как ястреб, бросился на упавшего Всадника и всадил ему палаш под горжет. Рикса тем временем прирезала второго упавшего.

Шарлей бесстрашно бросился наперерез Стенолазу, с размаха рубанул коня по передним ногам. Конь зарылся храпами в землю, Стенолаз вылетел из седла и покатился по току. Дуца фон Пак пронзительно крикнула, повернула коня, кинулась на Шарлея с копьем. Демерит не запаниковал, не убежал, он стоял, держа фальшьон обеими руками. Дуца встала в стременах и размахнулась для броска. В этот момент болт из самострела Рейневана попал ее коню в шею. Конь дернулся. Дуца упала, грохнулась на землю.

Стенолаз вскочил на ноги, подбежал к последнему из Всадников, стащил его с коня, сам вскочил в седло. Он увидел бегущего к нему Самсона, увидел готовящих ружья Риксу и Тибальда. Он резко поднял обе руки, сделал ими в воздухе сложное движение, прокричал заклятие. В его поднятых ладонях вырос и начал быстро набухать шар огня.

Увидев это, все бросились искать укрытие. Но Стенолаз ни в кого нарочно не целился: он просто бросил огненный шар вверх. Где он взорвался с громоподобным треском.

Пользуясь замешательством, Стенолаз рысью подъехал к Дуце, которая как раз поднималась, втащил ее на коня и пошел галопом в направлении холма, на котором стояла ветряная мельница. Рикса пальнула в них из хандканоны, но промазала.

Рейневан не промазал.

Черный жеребец, в которого попал болт, взбрыкнул задом так, что сбросил своих наездников. Стенолаз и Дуца бросились бежать. Дуца прихрамывала.

Рейневан схватил одного из бегающих по майдану коней, вскочил в седло, бросился в погоню. Стенолаз обернулся, видя лошадиные зубы прямо у себя над головой, завыл от страха. Но сообразил отскочить, поднял руки, прокричал заклятие. Из его пальцев выстрелил сноп искр, огненных игл. Конь заржал, стал на дыбы. Рейневан упал, ломая собою жерди изгороди. Стенолаз схватил поводья, вскочил в седло. И галопом бросился бежать.

Дуца фон Пак стояла наверху лестницы, ведущей к ветряной мельнице. С вытащенным из ножен палашом, рассыпанными волосами и оскалившимися зубами. Из ее горла вырывался нечеловеческий хрип, что-то похожее на злое завывание разъяренной кошки.

Шарлей уже открыл рот, чтобы предложить ей бросить оружие и сдаться, но Рикса удержала его, покрутила головой. Она посмотрела Шарлею в глаза, и он понял.

Нет пощады.

Они схватили дверцы от хлева, которые притащил Тибальд, использовали их как щит, поднимаясь по ступеням. Прижали Дуцу к двери, впихнули ее внутрь и вскочили за ней.

Подул ветер, крылья ветряной мельницы начали вращаться, заработал и загрохотал приводной механизм.

Шарлей схватил Дуцу за руку, выдернул палаш из ее пальцев. Дуца вырвалась, вытащила нож. Рикса ударила ее держаком тесака. И толкнула. Прямо на приводной вал, пальчатый круг и систему зубчатой передачи.

Подул легкий ветер.

Дубовая шестерня передачи схватила плечо Дуцы, вгрызлась с хрустом, будто волк зубами. Треснула кость. Дуца завыла. Задергалась, но шестерни держали. Снова легонько подуло, механизм заработал, передача привела в движение шестерню, шестерня уперлась в грудьДуцы. Дуца завыла так, что пыль посыпалась изо всех щелей.

Шарлей и Рикса переглянулись. Пожали плечами. И вышли.

Возле ступенек их ждал Тибальд. Чуть дальше Самсон помогал идти Рейневану, который с трудом передвигал ноги.

– Ну что? – спросил Тибальд, показывая головой на ветряную мельницу. – Что!

– Ничего, – холодно ответила Рикса. – Ждем ветра.

В воздухе чувствовался приближающийся ветер.

Стенолаз был уже далеко. Сейчас он остановился и повернул коня. Осмотрелся.

Прислушался. Расстояние было значительное, но он слышал.

– Не оставляй меня! Не оставляй! Не оставляй меня одну!

Лицо Стенолаза не дрогнуло. А через минуту с седла слетела, трепеща, большая птица. Слетела, взмыла и улетела в небо, в низкие тучи. Улетела и исчезла.

– Не остаа-а-а-а-а-а-а…

Ветер завыл. Крылья ветряка дрогнули. Потом задвигались, с явным усилием, преодолевая сопротивление. А потом уже вращались плавно и без препятствий.

Последнего из Всадников, разоруженного, без шлема, Рикса и Тибальд загнали под ворота провалившегося сарая. Всадник упал на колени, моля о пощаде. Но в этот день не щадили. Тибальд схватил Всадника за волосы, а Рикса коротким движением засадила стилет под подбородок, вгоняя острие по рукоять. Заколотый в конвульсиях рухнул на ворота, отворяя их собою. Рикса, что-то услышав, заглянула внутрь.

– Рейневан! – крикнула она пронзительно. – Рейневан! Сюда! Быстро!

– Господи Иисусе! – Тибальд тоже заглянул и попятился. – Господи…

Прибежали Шарлей и Самсон. Рейневан их опередил. Ворвался вовнутрь, отпихивая голиарда и едва не сбив с ног Риксу. Внутри, на соломе, лежала…

– Ютта!

Он бросился к ней, упал на колени. Схватил за плечи. Первое, что он почувствовал, это мокрый жар. Она была настолько горячей, что едва не пылала огнем. Глаза были закрыты, тряслась, ее била дрожь.

– Ютта! Это я! Я! Ютта!

– Рейневан… – Она открыла глаза. – Рейневан?

Он обнял ее. И тогда почувствовал страшный, просто ледяной холод ее рук. Он посмотрел и обмер. Кожа на кистях рук была голубого цвета, который переходил к пальцам в синий, а на самих пальцах в глубокий оттенок пурпурного.

Дрожащими пальцами Рейневан раздвинул ей рубашку. И, как ни старался, не смог удержать отчаянный вскрик.

Синие плечи, грудь и живот Ютты густо укрывали пузыри и нарывы. Чуть ли не на глазах вырастали новые. Некоторые лопались, из них сочилась кровь. Она начала дрожать, дергаться в судорогах, он накрыл ее и завернул плащом. Она отчаянно посмотрела на него.

– Рейневан… Холодно…

Он накрыл ее вторым плащом, который ему подал Самсон. Ютта сильно схватила его руку. Хотела что-то сказать, но чуть не захлебнулась кровью. Он наклонил ей голову, чтобы она могла сплюнуть.

– Что это? – глухо спросил Шарлей. – Чем она больна? Откуда эта страшная синюшность?

Рейневан закусил губу, показал на повернутую шею девушки, на раны, на ровные надрезы, уже опухшие и загноившиеся. Он встал, оттянул Шарлея и Самсона в сторону.

– Ее ранили, – выдавил он из себя. – И заразили. Привив…

– Что?

– Это… – слова застряли ему в горле. – Думаю, что… Что заразили ее гнилокровьем, вызванным магическим образом. Согласно Авиценне… Салернцы называют это sepsis… Синева берется от внутренних кровоизлияний. Ее кровь просачивается через жилы и образует тромбы… Это разносится по всему телу… Возникают гнойные очаги… У нее уже признаки гангренозного воспаления…

– Лекарство?

– От гнилокровья нет лекарства… Никто не знает лекарств против этого…

– Не говори так, черт возьми. Ты медик. Пробуй!

«Сначала горячка, – подумал Рейневан, ставая на колени. – Я должен снять горячку… Потом необходимо какое-то сильное противоядие… что-то, что остановит заражение…»

Дрожащими пальцами он расстегнул пряжки сумки, вытряхнул содержимое, лихорадочно начал в нем рыться. С непреодолимым чувством собственного бессилия.

С растущей убежденностью, что ничего из того, что у него есть, не в состоянии вылечить Ютту, помочь ей или хотя бы облегчить ее страдания. Что ни к чему все его remedia conra malum,[310] ни к чему diacodia и electuaria, ни к чему sotira, antidota и panacea. Ни к чему artmisium, hypericum и serpillum, ни к чему pestwurz, чертополох и все остальные препараты, которые он таскает с собой в сумке.

«Амулеты, – подумал он, – амулеты Телесмы. Их осталось немного… Останавливающая кровотечение gemma rutila. Venim из лапис-лазури, помогающий при ядовитых укусах… Aquila, орлиный камень, очищающий кровь… Но все должны использоваться немедленно, а ее ранили несколько часов тому… Магическое гнилокровье развивается мгновенно… Но, может, всётаки, какой-нибудь амулет подействует… Боже, сделай так, чтобы какой-нибудь подействовал…»

Амулеты не действовали. Были слишком слабы. У них не было шанса победить то, чем заразили Ютту.

Заклятия. Рейневан знал их несколько. Наклонившись, он проговаривал их по очереди, преодолевая растущую во рту сухость. Он совершал магические движения и знаки, с трудом овладевая дрожанием рук.

Заклятия не действовали. Рейневан поднял глаза и руки.

– Magna Mater… – пробормотал он. – Матерь богов… Ты, единственная, кто защищает и охраняет нас… Матерь Солнца, тело которой бело от молока звезд! Elementorum omnium domina,[311] Госпожа Творения, Кормилица Мира! Хранительница неба и моря, всех богов и сил, aeterne caritatis desideratissima filia, aeterne sapientiemater gratissima, sub umbra alarum tuarum protege nos.[312] Дай мне, покорно прошу тебя, силу лечения, приносящего здоровье. Исцели ее, умоляю. Позволь ей жить.

Чудо не произошло.

Ютта начала захлебываться и плевать кровью, кровь также сильно пошла из ее носа. Он поднял и наклонил ей голову. И смотрел бессильно.

– Как… – чуть слышно заговорил Шарлей. – Как она…

– Истощением организма.

– Как долго…

– Очень.

– Рейневан… – Ютта внезапно схватила его за руку.

Ее полностью посиневшие пальцы уже не имели силы держать.

– Рейневан… – повторила она почти осознанно. – Я хочу… На солнце…

Все поспешили на помощь. Приподняли ее и вынесли из овина, уложили на постель, которую быстро симпровизировали из плащей. Солнца не было. Были низкие серо-оловянные тучи. У нее снова началось сильное кровотечение из носа, пропитанные кровью штанины свидетельствовали о кровотечении из пищеварительного тракта и детородных органов. Она начала биться в конвульсиях. Долго тряслась.

Все бессильно смотрели.

– Рейне… – Она выплюнула кровь. – Рейневан…

– Я здесь.

– Ты здесь… – Она взглянула почти осмысленно. – Здесь… Это хорошо…

Она с трудом нащупала его плечо. Потом ладонь. Ее пальцы и ногти были уже совсем черные. Ступни также.

– Пора… Монсегюр…

– Что ты говоришь? Ютта?

– Монсегюр… Продолжается… Endura и consolamentum… Я бы хотела услышать… голос оттуда…

Рейневан потряс головой, вопросительно посмотрел на друзей. Шарлей развел руками.

– Позволь, – сказал Самсон.

Он стал на колени возле Ютты, взял ее почерневшую ладонь.

– Benedisite, – сказал он тихо. – Benedisite, parsite nobis.

– Parcite nobis, – прошептала она в ответ. – Все грехи… Прошу простить…

– De Deu e de nos vos perdonatz, – промолвил Самсон. – E nos preguem Deu que les vos perdo.[313]

Ютта, казалось, хотела улыбнуться. Но пароксизм боли обезобразил ее синее лицо ужасной гримасой. Из носа и уголков рта потекла кровь. Кровь просачивалась уже сквозь все плащи, которыми она была укутана.

– Рейнмар, – Самсон встал. – Пора. Пусть это произойдет.

– Не понимаю.

– Прежде, чем Ютта умрет, – великан приблизился, понизил голос, – она будет мучиться еще не менее десяти часов. Ты позволишь, чтобы она мучалась?

– Что ты говоришь? Я должен её… Самсон… Я врач! Я христианин!.. Бог запрещает… Закон Божий…

– Закон, который приказывает мучиться? Когда можно мучения уменьшить? Ничего ты не знаешь о Боге, парень, совсем ты его не знаешь. А делаешь из него жестокого фанатика. Ты оскорбляешь его этим. Так не годится.

– Но…

– Ты медик. Избавь ее от страданий.

Шарлей взял Риксу под руку, отвел ее в сторону. Тибальд Раабе поспешил за ними.

Самсон и Рейневан стали на колени возле Ютты. Самсон слева, Рейневан справа. Перед тем, как они стали на колени, Ютта была без сознания, теперь она пришла в себя.

– Рейнмар…

– Я люблю тебя, – прошептал он ей на ухо. – Я люблю тебя, Ютта.

– Я тоже тебя люблю. Я готова.

– Pater sancte, – тихо промолвил Самсон, – suscipe ancillam Tuam in Tua iusticia et mitte graciam Tuam e Spiritum Sanctum Tuum super eam.[314]

– Lux in tenebris lucet, – выразительно прошептала она. – Свет во тьме светит… И тьма не объяла его.

И когда она это сказала, вдруг тучи разошлись. И из-за туч засияло предвечернее солнце. И стало светло.

И стало так, что Рейнмар из Белявы, медик, открыл шкатулку с амулетами, подарок Йошта Дуна, по прозвищу Телесма, чародея из Праги. Стало так, что Рейнмар достал из шкатулки амулет, тот, что был спрятан глубже всех, один единственный, маленький и неприметный, тот, который не должен был быть употреблен нигде, потому что мог быть использован только в самой крайней ситуации, в безнадежном и безвыходном положении. Стало так, что Рейнмар обнял Ютту и приложил ей амулет к виску и промолвил заклятие, и звучало оно: «Spes proxima».[315] Стало так, что Ютта вздохнула с облегчением, а потом улыбнулась и расслабилась.

И стало так, что Ютты не стало.

Осталось только ее имя, пустой звук, произносить который не было смысла.

Глава девятнадцатая,

в которой исполняется то, что должно было исполниться. И просятся на язык слова вдохновенного пророка Исайи, сына Амоса: «Ждем света, и вот тьма, светлых лучей, и ходим во мраке».

В первый день развязаны были четыре ветра в их основаниях. Земля сдвинулась со своего места; хляби небесные разверзлись, а дым большого огня заслонил горизонт. Солнце стало черное, как волосяной мешок, а месяц стал, как кровь. Со всех сторон выглядывали отчаяние и ужас. И была скорбь. И были слезы. И было ужасное, мучительное одиночество.

Во второй день была тьма большая. Звезды падали с неба. Застонали глубины земли с четырех концов света. Разлилась пучина среди стонов, задрожали земля и море, а вместе с ними горы и холмы. И упали изваяния богов истинных и лживых, а с их падением все люди презрели жизнь мира сего.

Распахнулся небесный свод с востока до запада. И стал вдруг свет, lux perpetua. И вышел из него голос архангела, и услышан он был на самых низких глубинах. Dies irae, dies illa…

Mors stupebit et natura,

cum resurget creatura,

iudicanti responsura.

Liber scriptus proferetur,

in quo totum continetur,

unde mundus iudicetur. [316]

Третьего дня…

Третьего дня пришел Самсон. А с ним Шарлей, Рикса и Тибальд.

– Хватит, Рейневан. Достаточно, друг. Ты оплакал ее. Оплакал достойно и как подобает. А сейчас встань и возьми себе в руки.

Над страною баварцев поднимались дымы, отовсюду ветер нес смрад горелого. Однако боевые действия преимущественно были остановлены, ходили слухи, что начались переговоры. В захваченный и превращенный в гуситскую штаб-квартиру замок Бехемштейн под Нюрнбергом якобы прибыл собственной персоной бранденбургский марк-граф Фридрих, чтобы договариваться с гуситами. Не исключали, что это конец рейда, что немцы захотят откупиться. Чтобы немного помочь им в принятии решения, Прокоп приказал гуситским колоннам двинуться в направлении Верхнего Палатината, на Сульцбах и Амберг, чем здорово нагнал страху на пфальцграфа Яна из Ноймаркта.

Все слухи оказались правдивыми. Переговоры завершились успешно. Заплатил выкуп марк-граф, заплатил пфальцграф, заплатил Нюрнберг. Рейд был завершен. Был отданы приказы, гуситская армия, сосредоточившаяся под Пегницом и Ауэрбахом, двумя колоннами начала возвращение домой. По пути однако не собирались тратить время зря. Колонна, идущая южным путем, готовилась к нападению на Кинжварт, еще один город ненавистного Генриха фон Плауэна. Северную колонну Прокоп ускоренным маршем повел на Хеб.

Армия подошла под Хеб в субботу одиннадцатого февраля, поздно после обеда, почти под вечер, сходу налетая на села и поселения, которые окружали город. Всё предместье стояло в огне, а конный отряд Яна Змрзлика побеспокоился о том, чтобы не уцелела ни одна усадьба, находящаяся в округе. Рейневан взял себя в руки и пришел в себя, но в поджогах и убийствах участия не принимал. Вместе с Шарлеем, Самсоном и Риксой они держалсь около Микулоша Сокола, оставленного в резервном отряде.

Тибальд Раабе их оставил, подался на восток, еще до того, как они отправились на Пегниц.

Наступившая вскоре ночь была светла от пожаров, как день. И шумная. Неустанно стучали молотки и топоры плотников, устанавливающих пращи и строящих заграждения. Ревели и пели пушкари, укрепляя на деревянных помостах бомбарды и мортиры. Кричали под стенами таборитские гарцовники,[317] обещая защитникам Хеба отвратительную смерть, защитники сверху отвечали таборитам обещаниями еще худшей смерти, грязными оскорблениями и пальбой из огнестрельного оружия.

– Рейнмар.

– Я здесь, Самсон.

– Ты держишься? Как ты себя чувствуешь?

– Очень гадко.

– Это был лишний вопрос.

Они сидели возле небольшого костра, разложенном за растянутой на колышках плахтой, которая охраняла от февральского ветра. Сидели вдвоем, Шарлей и Рикса где-то пропали. В последнее время они пропадали часто. Рикса уже успела попрощаться, она возвращалась в Силезию.

– У меня… – великан неожиданно запнулся, – тоже есть о чем печалиться. В последнее время меня преследуют мысли о настоящем Самсоне, о том, который из монастыря бенедиктинцев. Не могу избавиться от убеждения, что я причинил ему вред. Оставил его… Там…

– В том нет твоей вины, – серьезно ответил Рейневан. – Это я и Шарлей, наши дурацкие экзорсизмы, наши игры с вещами, с которыми нельзя было играть. Ты пробовал исправить нашу ошибку, пробовал много раз, никто не имеет права упрекнуть тебя в бездеятельности. Не удалось, что ж, на то воля Божья. А сейчас… Сейчас ситуация изменилась. У тебя есть обязательства. Ты не можешь бросить Маркету. Ты бы разбил девушке сердце, если б оставил ее одну. Я понимаю, что это могло бы быть очень тяжело для тебя, я же знаю, как сильно ты переживаешь за судьбы других. Но сейчас это уже был бы альтернативный выбор: или Маркета, или монастырский кретин. Для меня ясно, кого ты должен выбрать. Это очевидно. И не говори мне, что это безнравственно.

– Это безнравственно, – вздохнул Самсон. – Очень безнравственно. Потому что уже поздно что-то выбирать. После того события прошло более четырех лет. Там… В зоне темноты… Ни один человек не мог этого выдержать, ни одна человеческая психика не могла этого перенести. Настоящий Самсон либо уже не живет, либо полностью сошел с ума. Мы не в состоянии вернуть его в этот мир. Этот факт, к сожалению, тяготит мою совесть.

– Послушай…

– Не говори ничего.

Трескали стропила догорающих хибар предместья, с ветром долетал смрад и горячие дуновения.

– Судьба монастырского дурачка, – прервал молчание Самсон, – вовсе не предрешилась в то мгновение, когда я увидел Маркету. Тогда, под Колином, в игровом трактире…

– Тогда ты сделал то, что должен был сделать. Я помню твои слова. То, чему мы были свидетелями в игровом трактире, исключало безразличие и бездеятельность. Поэтому произошло то, что должно было произойти.

– Это правда. Но попался я уже позже, в Праге. В тот день, когда она впервые мне улыбнулась. Quando mi volsi al suo viso ridente…

Все, чем природа или кисть доныне

Пленяли взор, чтоб уловлять сердца,

Иль в смертном теле, или на картине,

Казалось бы ничтожным до конца

Пред дивной радостью, что мне блеснула,

Чуть я увидел свет ее лица. [318]

– И шло такое от нее свеченье, – Самсон то ли декламировал, то ли говорил, – словно Бог счастливо улыбался на ее лице. И овладела она моей душой… Эх… Извини. Я знаю, что это банально, банальные вещи, но ничего не могу с этим поделать. Но я должен сдержаться и, во всяком случае, не распространяться об этом. А может, оно и к лучшему? Может, это хорошее вступление к тому, что я хочу тебе сказать?

– А что ты хочешь мне сказать?

– Что я ухожу.

– Сейчас?

– Завтра. Это в последний раз. Хеб – последний город, в который я войду вместе с вами. Я ушел бы сегодня… Но что-то меня останавливает. Завтра, однако, определенно кончаю со всем этим. Ухожу. Возвращаюсь в Рапотин. К ней. Возвращайся со мной.

– Зачем? – горько и с усилием спросил Рейневан. – Почему я должен возвращаться? Что или кто там меня ждет? Ютты уже нет в живых. Я любил ее, а ее уже нет. Что мне остается? Я тоже читал Данте Алигьери. Amor condusse noi ad una morte, любовь вдвоем на гибель нас вела.[319] Ничего другого я не жду. С таким же успехом я могу ждать этого здесь, в этой армии. Среди этой резни.

Самсон долго молчал.

– Ты пребываешь во тьме, дружище, – сказал он наконец. – Во тьме намного хуже той, в которую отошел настоящий Самсон. Обоим нам досталось это. Ждали света, и вот тьма, светлых лучей, и ходим во мраке. Как слепые щупаем стену и словно без глаз идем ощупью. В самый полдень спотыкаемся, как ночью, среди здоровых, как мертвые. И тоскуем по свету. По сиянию. Ты взял у Алигьери неподходящую цитату. Я подскажу тебе более подходящую. Sta come torre ferma…

Как башня стой, которая вовек

Не дрогнет, сколько ветры ни бушуют! [320]

– У меня уже нет сил стоять. Нет силы там, где нет надежды.

– Надежда есть всегда. Надежда – вечный свет. Lux perpetua. La luce etterna.

O luce etterna che sola in te sidi,

sola t’intendi, e da te intelletta

e intendente tea mi e arridi! [321]

– Я слишком измучен, чтобы проявить оптимизм.

– Спокойной ночи, Рейнмар.

– Спокойной ночи, Самсон.

С восходом солнца началось. Заревели бомбарды, грохнули foglerze и szlangi,[322] загремели мортиры, заскрипели рычаги пращ, на город Хеб посыпался град ядер. Всё предполье застелила густая пелена белого дыма.

Заслонившись щитами и заграждениями табориты плотным строем приближались к стенам, но Прокоп не давал приказа на штурм. Было известно, что гейтман хотел избежать потерь, предпочитал, чтобы город сдался и откупился, усиленный обстрел должен был только запугать защитников. Поэтому не жалели ни пороха, ни пуль.

Но Микулаш Сокол, воодушевленный вялым сопротивлением с южной стороны, пошел в атаку по собственной инициативе. Под ворота подложили бочку с порохом, а когда она взорвалась, в дым бросился штурмовой отряд.

Внутри, на площади перед воротами, на конце улицы нападающих на месте встретила контратака. С ротой атакующих столкнулась рота защитников. И те и другие были вооружены главным образом древковым оружием: алебардами, гизармами, судлицами, пиками и рогатинами, что дало эффект столкновения двух ежей. Сошлись с ревом и криком, с ревом и криком отступили, оставляя на брусчатке несколько тел. Наклонили древки и сошлись опять, с бряцаньем и скрежетом. Чехи бились с чехами, как вытекало из взаимных оскорблений.

– Psi hlavy!

– Zkurvysyni!

Рейневан схватил упущенную кем-то судлицу и хотел броситься в эту кучу, но Шарлей сильной хваткой остановил его.

– Не строй из себя героя! – перекричал он шум боя и грохот орудий из предполья. – И не ищи смерти! Назад, назад, к воротам! Сейчас нас отсюда выпрут! Следи за теми, что в окнах! Видишь?

Рейневан видел. Он бросил судлицу, схватил самострел, прицелился, выстрелил. Подстреленный арбалетчик вылетел из окна второго этажа. Рейневан натянул самострел, положил болт.

– Бей!

– Гыр на них!

Перед воротами, между уже горящими домами, два ощетинившиеся железом отряда сошлись снова, поскальзываясь в крови. Трещали от ударов древка, кричали бьющиеся, выли раненные. Самсон вдруг поднялся, полностью подставляя себы под выстрелы.

– Слышите?

– Что?

– Ничего не слышим! – закричал Шарлей. – Отступаем! Прокоп не даст нам подкрепления! Убираемся отсюда, пока нас не прихлопнули!

– Слышите?

Сначала шум битвы всё заглушал. Но потом их уши уловили то, что услышал Самсон.

Детский плач. Тонкий и беспомощный детский плач. Из ближайшего, уже объятого пламенем дома.

Самсон встал.

– Не делай этого! – крикнул Шарлей, бледнея. – Это смерть!

– Я должен. Иначе нельзя.

Он побежал. Минуту поколебавшись, они бросились за ним. Рейневана почти тут же отпихнули и заблокировали отступающие после очередной стычки табориты. Шарлей был вынужден бежать от железного ежа напирающих защитников. Самсон пропал.

Табориты наклонили судлицы и рогатины, с криком набросились на защитников. Две роты сошлись с разгона, коля друг друга. По брусчатке лилась кровь.

И тогда из горящего дома вышел Самсон Медок.

В каждой руке он нес ребенка. Еще с десяток побледневших и тихих шло за ним, прижимаясь к его ногам и хватаясь за полы.

И вдруг шум битвы перед воротами утих, как гаснет факел, воткнутый в снег. Утихли крики. Наступила тишина, даже раненные перестали стонать.

Самсон, ведущий детей, медленно ступил между отрядами.

Он шел, а древка склонялись перед ним, стелились к ногам. Сначала словно нехотя, потом все поспешнее. Склонялись, бряцая о брусчатку, смертоносные лезвия алебард и гизарм, клинки судлиц и партизан, острия рогатин и корсек,[323] наконечники копий и тонкие жала пик. Склонялись пред Самсоном. Кланялись пред ним. Отдавали честь. В полной тишине.

Идя по железному коридору, Самсон дошел до ворот. Шарлей, Рейневан и несколько чехов подбежали, забрали и оттащили детей. Самсон выпрямился, глубоко вздохнул, с облегчением.

С противоборствующих отрядов перед воротами как будто спали чары, и они с ревом накинулись друг на друга. А один из стрельцов в окне зацепил крюк ружья за парапет и вставил раскаленный дротик в запал.

Самсон закачался, глухо охнул. И рухнул на землю. Лицом вниз.

Рейневану было достаточно одного взгляда. Он поднял голову. И отрицательно покрутил ею. Чувствуя, как его губы начинают неудержимо дрожать.

– Черт возьми, Самсон! – крикнул Шарлей, становясь на колени рядом. – Не делай этого! Не делай этого, мать твою! Не смей это делать!

Глаза Самсона окутал туман. Кровь рывками хлестала из раны, окрашивала снег.

В это воскресенье отец Гомолка, плебан приходской церкви Иоанна Крестителя в Шумперке, темой своей проповеди взял историю Товита из Ниневии, Товита всегда верного Богу, Товита старого и ослепшего. Плебан проповедовал о том, как сын Товита, Товия, был послан в город Раги Мидийские, а не зная дорог и троп, путешествовал вместе с нанятым проводником и псом.

Пани Блажена Поспихалова украдкой зевнула. Услышав вздох, она посмотрела на стоящую возле нее Маркету. Рыжеволосая девушка, чуть приоткрыв рот, казалось, впитывала каждое слово проповедника. Неужели она не знала Книгу Товита, неужели слышала библейскую притчу впервые? «Нет, – подумала пани Блажена, – просто она любит такие рассказы, запутанные и волшебные истории о путешествиях и преодолеваемых препятствиях. Притчи, предания, сказки, которые, хоть и страшные, но всегда хорошо заканчиваются. Многие любят слушать такие рассказы, священники не просто так выбирают их темами проповедей. Люди на них меньше томятся».

Проповедник, наверное, осознавая, как много людей любят рассказы о путешествиях, красочно развивал сюжет путешествия Товии, Проводника и пса по мидийским равнинам. Говорил о рыбе, пойманной в реке Тигр, о сердце, печени и желчи этой рыбы, которые были взяты по совету Проводника. О том, как в Екбатанах, столице Мидии, Товия познакомился с Саррою, дочерью Рагуила, и как двух молодых людей связала прекрасная и искренняя любовь. Пани Блажена подавляла зевоту. Она знала более интересные любовные истории. Маркета вздыхала и облизывала губы.

А проповедник, заикаясь от волнения, рассказывал о проклятии, которое висело на Сарре, о коварном духе Асмодее, который вероломно убивал всех, кого полюбила девушка. О том, как по доброму совету Проводника Товия прогнал злого демона каждением из сердца и печени пойманной рыбы и как соединился с Саррой в счастливом союзе. О том, как, вернувшись в Ниневию, Проводник вернул зрение Товиту при помощи рыбьей желчи. Как велика была радость и благодарность, какая была свадьба…

– А когда закончилась свадьба, – вещал с амвона взволнованный ксендз Гомолка, – сказал Товит сыну своему, Товии: «Подумай о плате человеку, который сопровождал тебя!» А он отвечал ему: «Отец, как много я должен заплатить ему? Ведь он привел меня к тебе здоровым, жену мою освободил и тебя исцелил…»

– Освободил… – услышала тихонький шепот пани Блажена. – Исцелил…

– Маркета! Что ты говоришь?

– Исцелил… – прошептала с заметным усилием девушка. – И привел здоровым…

– Маркетка! Что с тобой?

Люди в нефе подняли головы, внезапно услышав шум, как будто шум перьев, как будто лопотание крыльев. В толпе зазвучали голоса, тихие возгласы, вздохи. Все уставились вверх. Проповедник на мгновение утратил нить повествования, лишь спустя минуту вернулся к проповеди и притче. К ответу, который дал Проводник Товиту и Товии.

– Открою вам всю правду, ничего не тая. Тайну цареву прилично хранить, а о делах Божьих объявлять похвально.[324]

Шум усилился. Маркета громко охнула.

– Я один из семи святых Ангелов, которые возносят молитвы святых и восходят пред славу Господню. Не бойтесь! Мир вам! Благословляйте Бога вовек. То, что я был с вами, не было моей заслугой, но было по воле Бога. А я…

– Нет! – крикнула в отчаянии Маркета. – Нет! Не уходи! Не оставляй меня одну!

– А я восхожу к Пославшему меня, и напишите всё совершившееся в книгу.[325]

– Уходит, – застонала Маркета в объятиях пани Блажены. – Как раз сейчас… В эту минуту… Уходит… Навсегда… Навсегда!

Блажене Поспихаловой показалось, что витраж вдруг треснул среди большого сияния, и большой свет залили алтарь и пресвитерию. Лопотание крыльев и шум перьев, как ей казалось, было прямо у нее над головой, поток воздуха, как ей казалось, вот-вот сорвет ей повойник[326] с головы. Это продолжалось только минуту.

– И он ушел, – ксендз закончил проповедь среди полной тишины. – И встали они, и более уже не видели его.[327]

По щекам Маркеты сбежали две слезы.

Только две.

Таборитов вытеснили из города, ворота забаррикадировали. Со стен снова начали стрелять. О том, чтобы нести Самсона не могло быть и речи, но какие-то чехи принесли большие щиты, заслонили ими раненного и тех, что были при нем.

– Expectavimus lucem… – сказал вдруг великан. – Et esse tenebrae…[328]

– Самсон… – Шарлею слова застряли в горле.

– Случилось то, что должно было случиться… Рейнмар?

– Я здесь, Самсон. Потерпи… Мы занесем тебя…

– Успокойся. Я знаю.

Рейневан вытер глаза.

– Маркета… O luce etterna…

Голос Самсона уже был настолько тих, что они должны были наклониться над ним, чтобы разобрать слова.

– Напишите, – сказал он вдруг вполне выразительно. – Напишите все совершившееся в книгу.

Они молчали. Самсон склонил голову набок.

– Consummatum est,[329] – прошептал он.

И это были последние слова, какие он сказал.

И солнце стало черное, как волосяной мешок, а месяц стал, как кровь. Со всех сторон выглядывали отчаяние и ужас. И упали изваяния богов истинных и лживых, а с их падением все люди презрели жизнь мира сего.

Распахнулся небесный свод с востока до запада. И стал вдруг свет, lux perpetua. И вышел из него голос архангела, и услышан он был на самых низких глубинах.

Dies irae, dies illa…

Confutatis maledictis,

flammis acribus addictis,

voca me cum benedictis…[330]

Рейневан плакал, не стыдясь слез.

«От Хеба и Кинжварта, скрипел пером старый монах-летописец из жаганьского монастыря августинцев, возвратилась победоносная Прокопова армия домой, в феврале месяце, во вторник ante festum sancti Matthie,[331] празднуя триумфальный въезд в Прагу. И было что праздновать. Пленники были взяты знатные, а добычу и трофеи везли на трех тысячах телег, таких тяжелых, что некоторые десять, двенадцать и даже четырнадцать лошадей должны были тянуть. А что забрать не смогли, то destruxerunt et concremaverunt, разрушили, сожгли дотла. В Мейсене, Саксонии и Тюрингии насчитывалось двадцать сожженных городов и две тысячи сел, которые обезлюдели. В Верхней Франконии не было чего и считать, там осталась одна большая пустыня.

И говорили потом в Праге и во всей Богемии, что этот въезд был настолько великолепен, что самые старшие люди не помнят, чтобы когда-нибудь чехи совершали такой.

И пусть им Бог простит за это».

Рейневана обошло великолепие триумфального парада. В Прагу он, конечно, въехал, но лежа в телеге, без сознания, сгорая в лихорадке.

Болел он долго.

Глава двадцатая,

в которой Рейневан принимает окончательное решение. Ибо, как пишет апостол Павел во втором послании к коринфянам, древнее прошло, теперь все новое. [332] А lux vitae, свет жизни, ждет тех, кто делает правильный выбор.

Необычно теплая зима 1429–1430 годов плавно и почти незаметно перешла в теплую весну. Уже в начале марта небо заполнилось большим количеством птиц, возвращающихся с юга. Раньше обычного прилетели кряквы, раньше заклекотали аисты в гнездах на гребнях крыш. Загоготали дикие гуси, закурлыкали журавли, расчирикался разномастный крылатый народец. В прудах, запрудах, болотах и рвах зазвучали лягушачьи хоры. Распустились почки ольхи, покрылись котиками вербы, луга зацвели белым и желтым, ветреницей и калужницей.

Рейневан одиноко ехал по опавскому краю. По тракту, изрытому колесами и подковами, истоптанному солдатскими сапогами. По следам двенадцатитысячной полевой армии Табора, которая прошла здесь всего неделю тому.

Около полудня он услышал звон малого колокола. Он пришпорил коня, едучи на слух, через минуту увидел на возвышенности деревянную церквушку со стройной колокольней, нисколько не поврежденной. Без колебаний он развернул коня в ту сторону. Последние недели многое в нем изменили.

Также и в этом смысле.

Он спешился, но в храм не вошел, хотя колокол с колокольни продолжао созывать на Angelus. Он только приблизился ко входу, за три шага к нему упал на колени. «Ютта, – подумал он. – Ютта».

Agnus Dei qui tollit peccata mundi.[333]

Requiem aeternam dona ei, et lux perpetua luceat ei.

In memoria aeterna erit iusta ab auditione mala non timebit.[334]

«Боже, я падаю и не могу идти дальше. Я парализован и неспособен встать. Исцели меня и подними меня во имя Твоего милосердия. Пошли мне милость мира. А ей дай вечный покой.

Agnus Dei qui tollit peccata mundi. Ad te omnis caro veniet.[335]

– Аминь, – вырвал его из раздумий чейто голос. – Аминь молитве твоей, путник. Мир тебе.

На входе в церквушку стоял священник в кожушке поверх сутаны, невысокий, полноватый, с тонзурой, выбритой аж до узенькой полоски волос над ушами. Он подпирался, словно костылем, раздвоенным посохом, а его лицо украшал большой кровоподтек.

– Мир тебе, – повторил священник, говоря с явным усилием и задыхаясь. – Ты молишься под открытым небом. Ты гусит?

– Я лекарь. – Рейневан встал. – Помогаю и приношу облегчение страждущим. А поскольку ты страдаешь, помогу и тебе. Кто это тебя так?

– Ближние.

Тело священника было густо покрыто синяками, сливавшиеся на правом боку в один, большой, сине-черный отек. Священник шипел и охал под руками исследовавшего его Рейневана, стонал, вздыхал, прерывисто хватал ртом воздух. Тем не менее, не переставал говорить.

– Сначала… Когда они сюда ворвались, только кричали, надрывались. Что папа римский – это антихрист… А моя вера – это собачья вера. Вера, отвечал я, – это милость Божья. Веру не выбирают. Какая снизошла, такую и принял. Не перебирая. А они… Вместо того, чтобы поддержать теологический диспут, дали мне по голове, а потом начали пинать. Но не убили… Церковь тоже не спалили… И окрестные села… Значит, это может быть правда, что говорят… Что наш князь Пшемко закючил с гуситами договор. Что взамен за свободный проход через Опаву не будут ни палить, ни грабить…

– У тебя поломаны три ребра, – Рейневан не собирался разъяснять священнику сложности договоренностей Пшемка Опавского с Табором. – Но плевра не повреждена. Я наложу сжимающую повязку и дам препарат, снимающий боль. Оставлю также лекарство, которое ускорит срастание кости. Если тебе не помешает, что это лекарство магическое. Не помешает?

– Хм, – священник посмотрел с любопытством. – Гусит и медик, к тому же маг. Из чего эта микстура?

– Тебе не обязательно знать. И хотеть.

– Не черная ли это магия? Не подвергнет ли она опасности мою бессмертную душу?

– Застрахуйся. Мешай наполовину с освященной водой.

– Ты стоял на коленях перед дверями храма, – священник посмотрел Рейневану прямо в глаза. – Войну, в которой ты воюешь, на которую сейчас едешь, считаешь bellum justum.[336] Но ты отдаешь себе отчет, что с кровью ближнего на руках, даже пролитой в справедливой войне, нельзя переступить порог храма, предварительно не покаявшись. Я правильно понял?

– Неправильно. Лекарство употребляй регулярно. После matutinum,[337] в полдень и перед concubium.[338] Бывай, я уже еду.

– Поедешь… – священник скривился, ощупывая забинтованный бок. – В одиночку через страну, жителям которой твои братья по вере принесли столько горя, что невольно возникают грешные мысли об отплате. Не ручаюсь даже за своих прихожан. Я хоть и учил их любви к ближнему, но в последние годы в этой области теория ужасно расходится с практикой. Может быть, что местные захотят с тобой подискутировать о религии в том же стиле, что и гуситы со мной, то есть руками и ногами. Ты этого не боишься?

– Не боюсь, – ответил Рейневан, слишком быстро и слишком откровенно. – Я перестал бояться.

– Ого, – его тон не прошел мимо внимания священника, он быстро посмотрел на Рейневана. – Это душевное состояние мне известно. И вовсе не из чтения Священного Писания. Я не слышал твоей молитвы. Но уверен, что сам когда-то так молился. Настолько часто и долго, чтобы слово «литания»[339] просилось на язык.

– Правда?

– К сожалению, – серьезно подтвердил священник. – Знаю, что такое горечь утраты, знаю, как она способна подавить. Так, что ни встать, ни голову поднять. Praesens malum auget boni perditi memoria, нынешнее горе усиливает память об утраченном счастье.[340] Но мы все изменимся. При последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие.[341]

– Эсхатология.[342] Есть что, кроме этого?

– Конечно. Примирение с Богом.

– Искупление?

– Примирение. Потому что Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово примирения.[343] Итак, если кто остается в Христе, тот новое творение. Древнее прошло, теперь все новое. Кто выберет правильный путь, будет иметь lux vitae, свет жизни.

– Жизнь – это тьма. In tenebris ambulavimus, ходим во мраке.

– Мы изменимся. И будет свет. Хочешь исповедаться?

– Нет.

Границу между княжествами должны были обозначать столпы, камни, курганы или какие-то другие знаки. Рейневан не увидел ничего. Тем не менее, было легко определить, где заканчивается Опава, герцог которой договорился с гуситами. А где начинается враждебное гуситам ратиборское княжество. Границу обозначали тлеющие пепелища. Сожженные, черные остатки сёл, которые были, но теперь их уже небыло.

Он выехал из леса прямо на широкое пространство, которое было одним большим побоищем. Оболонь была устлана сотнями трупов, человеческих и конских, над ними поднимался смрад гноя, пороха, крови и тошнотворной гнили. Рейневан уже насмотрелся на поля битв и без труда воссоздал течение событий. Около четырех дней тому рыцарство из Ратибора, Карнёва и Пшчины попытались остановить Табор, ударив с фланга по движущейся колонне. Знакомые с такой тактикой гуситы заслонились щитами, сцепили телеги стеной и проредили нападающих градом пуль и болтов, а потом сами атаковали, с обоих флангов, зажав ратиборцев в железные клещи. А потом расправились с теми, кто уцелел во время сечи. Рейневан видел на краю поля кучу истерзанных тел, видел повешенных на деревьях на меже.

По полю сновали мародеры, окрестные мужики, которые своей согбенной фигурой и нервными движениями напоминали животных. Либо пугающихся света демонов – трупоедов.

Рейневан пришпорил коня. Он хотел еще до наступления сумерек присоединиться к армии Табора.

Заблудиться он не боялся. Дорога была обозначена дымами пожарищ.

Встреча с предводителями рейда оказалась тягостной. Рейневан ожидал этого, потому что за последние месяцы уже не раз с этим сталкивался. Он уже видел полные жалости взгляды, слышал запинания в разговоре, сочувствующие кивания головой, испробовал будто бы солидарные мужские объятия и будто бы приятельское похлопывание по плечу. Он уже наслушался призывов держаться и быть стойким. В результате которых он сразу мяк и переставал держаться, хотя еще мгновение тому, казалось, всё было хорошо.

Сейчас было то же самое. Командующий рейдом Якуб Кромешин одарил его сочувствующим взглядом. Гейтман Ян Пардус кивал головой и будто бы по-товарищески сжимал его десницу. Добко Пухала хлопнул по плечу, сильно и от всего сердца, удержавшись, к счастью от слов. Князь Сигизмунд Корыбут повел себя великодушно, едва соизволив обратить на него внимание. Бедржих из Стражницы повел себя естественно.

– Я рад, что ты выздоровел, – заявил он, ведя Рейневана на край лагеря, к линии постовых. – Что ты пришел в себя. Тогда, в феврале, я не знал, что собственно тебя свалило с ног – болезнь или несчастье. Я боялся, что это одолеет тебя, сломает, уничтожит или столкнет в апатию, оттолкнет от жизни и реальности. Но вот ты здесь и только это имеет значение. Мы здесь творим историю, меняем судьбы Европы и мира. Ты слишком много прошел с нами, чтобы сейчас тебя с нами не было.

Рейневан не прокомментировал. Бедржих смотрел ему в глаза, долго, словно ожидал комментария. Не дождавшись, широким жестом показал на зарева, осветляющие небо на востоке и юге.

– Нам хватило недели, – сказал он, – чтоб огнем и мечом установить террор в Ратиборе, чтобы нагнать страху на князя Миколая, а княжью вдову Хелену заблокировать в Пшчине. Со дня на день к нам присоединится Болько Волошек, мы вместе ударим по козельскому княжеству, по владению Конрада Белого. А когда завладеем пограничьем, когда захватим замки, сюда по плану войдет регулярное польское войско, займет Затор, Освенцим и Севеж. Верхняя Силезия будет нашей. Почему ты ничего не говоришь?

– Мне нечего сказать.

– А мне есть. – Бедржих повернулся, снова посмотрел ему в глаза. – Я, согласно решениям, буду исполнять функцию directora силезских отделений Табора. Мы намерены сильно здесь закрепиться, сильно и навседа. Я хотел бы иметь тебя рядом с собой, Рейневан. Предлагаю тебе это сейчас, прежде чем это сделают Волошек или Корыбутович. Не обязательно отвечать сразу.

– Это хорошо. Где Шарлей?

– Там, – Бедржих показал на далекое зарево. Занимается понижением экономического потенциала ратиборского княжества. Он получил повышение. Руководит отрядом специального назначения. Их называют поджигателями.

Двумя днями позже, в воскресенье Letare, рано утром, предупредив о себе десятиконным разъездом, к рейду присоединился Болько V Волошек, князь Глогувка, наследник Опола, с недавних пор сторонник гусизма. Едучи под хвостатым гонфаноном с золотым опольским орлом на голубом шелке и под разноцветными флажками опольской шляхты, молодой князь вёл пятьдесят копий рыцарства с конными стрельцами и пять сотен пешего люду, преимущественно копейщиков. А в хвосте опольской колонны гордо ехала мощная и крупная пятидесятифунтовая бомбарда. Глядя на нее, Якуб Кромешин улыбался: это было ценное приобретение для его осаждающей артиллерии, состоящей в основном из foglerzy и двадцатифунтовок.

Волошек в Медиоланских доспехах выглядел важно и гордо. Свое неофитство ничем внешним не проявил, ни в какую эмблему новой религии не нарядился. Зато среди опольского рыцарства нашлось много, сделавших это. То ли искренне, то ли из подхалимства некоторые рыцари украсили карминовыми Чашами щиты, яки и конские попоны, видны были также терновые венки и облатки. Также можно было заметить типично гуситские символы на щитах опольской пехоты.

Ситуацию быстро оценил и немедленно использовал Бедржих из Стражницы, прирожденный пропагандист. Не прошло и часу, как на лагерном лугу под открытым небом он отправил гуситскую мессу. После которой почти до вечера проповедники давали желающим причастие sub utraque spesie.

Ветер, меняя свое направление, со всех сторон нес смрад горелого.

В вечернем совещании военачальников Рейневан участия не принимал. Во-первых, потому что его туда не приглашали, во-вторых, потому что он всё время пытался найти способ поехать на встречу с Шарлеем. Отговорил его от этого Добко Пухала. Когда выходил пописать с овина, в котором совещались.

– Успокойся, – сказал он через плечо, отливая на угол. – Черт его знает, где Шарлей сейчас, не угонишься за ним. Дымы пожаров тебе дорогу не укажут, потому что он со своими людьми перемещается очень быстро, чтобы уйти от погони. И создать видимость, что их больше.

В овине было шумно. Военачальники спорили и кричали друг на друга. Дело касалось, наверное, сфер влияния, потому что всё время звучали сказанные повышенными голосами названия местностей: Гливице, Бытом, Немча, Ключборк, Намыслов, Рыбник.

– Говорят, – сказал Пухала, подпрыгивая и потряхивая своим хозяйством, – три дня тому Шарлей палил сёла где-то под Рыбником. Но я не советую тебе там его искать, медик, запросто нарвешься на ратиборских, а они с тобой долго разговаривать не станут. Ты здесь Шарлея жди, он здесь скоро появится. Ведь завтра или послезавтра мы выступаем. Идем на Козле. На Конрада.

Шарлей не появился, а наступление на козельский край началось через два дня. Союзническая армия просто тряслась от желания вступить на земли ненавистного Конрада Белого; Бедржих и его проповедники побеспокоились об эффективной пропаганде, делая из козельского князя кровожадное чудовище, виновного в многочисленных злодеяниях, совершенных во время крестовых походов и нападений на Чехию. В действительности в крестовых походах и нападениях принимали участие вроцлавский епископ Конрад Старший и олесницкий князь Конрад Кантер, вина Конрада Белого состояла исключительно в том, что он был их братом. В таком множестве Конрадов ошибки были неизбежны.

Утром двадцать восьмого марта гуситская армия стала боевым порядком. Захлопал на ветру белый треугольный штандарт Табора, Veritas vincit с Чашею, возле него опольский орел Болька Волошка на хвостатом гонфаноне. Приказал развернуть свои знамена также Корыбутович, и тогда выяснилось, что в бой он пойдет под знаком Погони. В соответствии с традицией перед строем выехали полевые проповедники, чешские, силезские и польские. Воины сняли головные уборы и начали громко молиться. Над полем разнеслось многоязыкое бормотание.

Перед строй выехал Бедржих из Стражницы. Уже не только осанкой и голосом он имитировал Прокопа, но даже одевался, как Прокоп, в характерный колпак, бригантину и плащ с волчьим воротником. Как Прокоп он остановил коня, как Прокоп поднял руку.

– Божьи воины! – громко закричал он, в точности, как Прокоп. – Правоверные славяне! Вот пред вами вотчина недруга Бога и истинной веры! Вот пред вами земля вашего врага, врага непримиримого и жестокого, на руках которого не высохла кровь верных и набожных! Который вёл против нас орды крестоносцев, чтоб уничтожить правду Бога! Вот пришло время мести! Месть, месть врагу! Господь есть Бог мщения, когда говорит: «И посещу Вила[344] в Вавилоне, и исторгну из уст его проглоченное им!»[345] Так пусть же этот Вавилон превратится в руины, в жилище шакалов, место ужаса! Пусть станет необитаемым, пусть высохнет море его, истощится источник его! Говорит Господь: «Поведу их на заклание, как ягнят, как баранов вместе с козлами!» На заклание! На заклание и уничтожение! Тогда вперед! Исполняйте волю Бога и воплощайте в жизнь Слово Его! Вперед! Вперед, в бой!

Бряцающий железом, ощетинившись остриями, колонной длинною более мили, насчитывающий тысячу триста конных, одиннадцать тысяч пехоты и четыреста возов, рейд вошел в козельский край.

Как на громкие заявления и горячий пыл, армия делала очень немного. Полевое войско Табора, способное преодолевать на марше восемь миль в сутки, по землям козельским ползло, как черепаха, к удаленному всего на четыре мили Козле дошло только тридцатого марта. Разъезды, которые высылались по пути, палили и грабили села и небольшие города.

Козле перво-наперво угостили пятидесятифунтовым камнем из опольской бомбарды, весьма точно угодив прямехонько в крышу над нефом приходской церкви. Этого было достаточно, чтобы город сдался и был немедленно аннексирован Больком Волошеком. Из-за этого военачальники поссорились, потому что на Козле, как оказалось, претендовал также Корыбутович. Спор разрешили, разделив между собой выкуп, который заплатили жители Козле. В рамках договоренностей Волошек вместе с Корыбутовичем предприняли совместную акцию: тронулись с отрядом на север, на Краковице, Отмент и Обровец. Те замки и земли принадлежали князю Бернарду, дяде Волошека. Набег, как выразился молодой гуситский князь, должен был напугать старого хрыча и показать, кто действительно правит Опольщиной.

Тем временем Пардус и Пухала продолжали грабить имения князя Конрада, уничтожали их огнем и мечом. Не все. Штаб Кромешина под Козле превратился во что-то наподобие конторы, к которой ежедневно выстраивалась очередь просителей. Рыцари, мещане, священники, монахи, мельники и мужики, что побогаче прибывали, чтобы заплатить. Кто заплатил, тот спасал свое имущество и пожитки от огня. Кромешин торговался, как старый ростовщик, а его сундуки трещали от налички.

Рейневан был не единственным, кто смотрел на это с отвращением.

Во вторник после воскресенья Judica к рейду неожиданно присоединились поляки – насчитывающий две сотни коней отряд добровольцев из Малопольши. По дороге они прошли через цешинское княжество, паля, грабя и разворовывая. Цешинский князь Болеслав, до недавних пор сохранявший благоразумный нейтралитет, на старость сглупил, дал себя задурить обещаниями Люксембуржца и объявил гуситам войну. Вот и имел войну, он и его край.

Малополян, в основном мелкопоместных шляхтичей, не афиширующих себя гербами, вёл одетый в полные латы рыцарь с худой физиономией и неподвижными глазами убийцы. Представившись Кромешину Ринардом Юршой, он вручил ему письма. Кромешин прочел, его лицо просияло.

– От пана Пётра Шафранца, – сообщил он Пухале и Крыбуту. – Пишет, что он собрал полк вооруженных в Бенджине. И что регулярные польские отряды стоят наготове. Только не пишет, когда подойдут… Ваша милость Юрша! Не передал ли пан подкоморий какого-нибудь устного послания?

– Нет. Только письма дал.

Малополяне проходили рядом строем. И с песней.

Кабы я имела

крылья, как у пташки

Я бы полетела

в Силезию к Яшке…

– Что это, – разнервничался Пухала, – за дурацкая песня? Слезливая, курва, как на очепинах.[346] Что это такое?

– Пан краковский подкоморий, – прищурил глаза Ринард Юрша, – приказал петь. Вроде для пропаганды. Вроде Верхняя Силезия. Что вроде мы на исторические земли возвращаемся и к колыбели.

– К колыбели, к колыбели, – проворчал недовольно Добко. – Ладно уж. Но если что, то пойте «Богородицу».[347]

Вместе с малополянами прибыли два воза. Один был нагружен добычей, второй вез раненных. Отвратительно порубленных. Двое умерли сразу по прибытии, двое других боролись за жизнь, состояние остальных четверых тоже было тяжелым. У Рейневана и фельдшеров работы было по зарез. Раненые были из отряда Шарлея.

– Что ж, – развел руками Бедржих из Стражницы, – если ты настаиваешь, не буду тебя задерживать. Не хотелось бы видеть тебя подвергающим себя риску в далеких походах, но что ж, понимаю, ты хочешь встретиться с другом. Есть даже подходящая оказия, я высылаю Шарлею пополнение, потому что эти из Пшчины так его потрепали, что они едва вырвались вшестером. Едучи вместе, ты не заблудишься и будешь в большей безопасности. Оно даже хорошо складывается, потому что…

– Потому что?

– С вами поедет, – Бедржих понизил голос, – кое-кто еще. Одна особа. Это дело секретное, я запрещаю тебе кому-нибудь о нем говорить. А хорошо складывается то, что эту особу ты знаешь.

– Знаю?

– Знаешь. Я как раз жду… А, вот и он.

Увидев, кто входит в квартиру, Рейневан онемел.

Служащий компании Фуггеров снял и отдал прислуге плащ с парчовой вышивкой, укрывающий, как оказалось, костюм вовсе не военный, хотя для служащего привычный. Приталенный вамс из черного бархата достигал бедер, затянутых в голубо-красные miparti с подбрюшьем, стильно прикрытым клином, который был сильно набит ватой и преувеличенно подчеркивал мужское достоинство. Такой клин, модная новинка, назывался на французский манер braguette. Высмеиваемая степенными людьми braguette была вершиной шика среди модников и щеголей.

– Здравствуй, – служащий приветствовал Рейневана поклоном. – Расспрашивал меня о тебе каноник Отто Беесс. Я рад, что смогу его успокоить и заверить в твоем добром здравии.

– Буду признателен.

– Как и том, что горе не сломило тебя. Ведь не сломило?

– как-то держусь.

– Рад слышать, – служащий поправил манжет. – Что ж, дорога перед нами дальняя, нам нужно, как я слышал, куда-то аж под Уязд, и стоило бы успеть туда до заката. Предлагаю трогаться, Рейнмар. Если ты готов.

– Я готов, – Реневан встал. – Прощай, Бедржих.

– Что значит, – нахмурил брови проповедник, – прощай?

– Я хотел сказать «бывай».

– Рейневан?

– Это я.

– Хм. Вот это совпадение. Я как раз о тебе думал.

У Шарлея вид был воинственный и лихой. На кожаном кафтане он носил кольчужный панцырь, так называемую «пелеринку епископа», на груди железный colnerium,[348] оба его предплечья защищали мышки, то есть зарукавники. На левом боку у него был фальшьон, на правом – стилет, за широким поясом – шестиперая булава. Он не брился уже несколько дней; когда обнимал Рейневана, его щека кололась, как еж.

– Я думал о тебе, – он отодвинул Рейневана на длину рук. – А знаешь, что думал? Что, вне всякого сомнения, ты окажешься идиотом. Что чуть оправившись от болезни, ты оставишь тихую и спокойную аптеку «Под архангелом», в которой я тебя оставил. Что, как последний дурак, усядешься на коня и приедешь сюда. Когда ты вообще встал с постели?

– Через неделю после Масленицы.

– Ты еще считаешься выздоравливающим. Тебе бы отдыхать, спокойно набираться сил, а не на войну. На войну, на которой ты в своем состоянии пропащий, как пердёж на ветру. Ты еще не пришел в себя, парень. Смерть Ютты тебя едва не убила, смерть Самсона едва не добила. Мне тоже было нелегко, хоть у меня кожа потолще. Но ты… Зачем ты сюда приехал? Подбивать меня на месть Грелленорту?

– Месть не вернет жизнь Ютте. Оставляю месть Богу.

– Тогда зачем же ты приехал? Чтобы бороться за идею? За новый лучший мир? Чтоб отдать жизнь за него? Сдохнуть от него от дизентерии в лазарете? Этого ты хочешь?

– Уже нет, – опустил голову Рейневан. – Сначала хотел, конечно. Но потом остыл. Я многое обдумал. Я прибыл сюда, на рейд, лишь с одной целью: попрощаться с тобой. Поприветствовать, обнять, поблагодарить за всё. В последний раз. Шарлей, я ухожу.

Демерит не ответил. И не был похож на ошарашенного. Казалось даже, что именно такого заявления он и ожидал.

– С меня хватит, – прервал молчание Рейневан. – Окончательно. Знаешь, что сказал мне Самсон тогда, в феврале, под стенами Хеба? Когда решил оставить нас и вернуться к Маркете? Он воспользовался словами пророка Исаии. Мы ждали света, сказал он, и вот тьма, светлых лучей, и ходим во мраке. Я последние два месяца раздумывал над его словами. О том, что именно так происходит и со мной. Что как слепой щупаю стену и словно без глаз иду ощупью. Что в самый полдень спотыкаюсь, как ночью. И что я, как мертвый. В пути мне встретился священник, который напомнил мне еще другие слова Писания, слова Евангелии от Иоанна. Ego sum lux mundi, qui sequitur me non ambulabit in tenebris sed habebit lucem vitae.[349] С меня достаточно блужданий во тьме, я иду к свету жизни. Короче: отрекаюсь мира, потому что без Ютты этот мир для меня ничего не значит. Уезжаю далеко, как можно дальше от Чехии, Лужиц, Силезии, потому что здесь всё мне напоминает о ней…

Он замолчал под взглядом демерита. А пафос вдруг как ветром сдуло.

– Не помогла мне водка, – выдавил он. – Не помог бордель. Не могу спать, не могу уснуть. А лишь засну, просыпаюсь на мокрой подушке, залитый слезами, как ребенок. Когда бреюсь, мыло сохнет у меня на роже, а я с бритвой в руке тупо гляжу на вены на запястье. Разве так можно жить? Я иду в монастырь, Шарлей. Чтоб примириться с Творцом. Скажи что-то.

– А что тут скажешь? – Шарлей быстро посмотрел на него. – Я умею распознать глубокий личностный кризис, когда столкнусь с ним. Отговаривать тебя от твоей идеи не думаю, ба, чисто с прагматической точки зрения скажу, что ты рассудительно поступаешь. В твоем состоянии духа и разума опасно играть в войну, которая требует концентрации, холодной головы и стопроцентной уверенности в правильности совершенных дел и поступков. Черт возьми, я твой друг, из двух зол предпочитаю видеть тебя в монашеской рясе, чем в братской могиле.

– Значит, поддерживаешь.

– Нет. Я сказал: из двух зол. Но прежде, чем ты уйдешь и дашь монашеский обет, у меня к тебе просьба. Это последнее, что мы сделаем вместе. Помоги мне в деле с тем франтом от Фуггеров. Хорошо?

– Хорошо, Шарлей.

– Обойдемся без ненужных вступлений, – обошелся без ненужных вступлений Шарлей. – Перейдем сразу к делу. Я знаю, милостивый государь, кто ты. Потому что это я в прошлом году уничтожал огнем саксонские шахты и заводы. Те, что вы указали.

– Это поможет нам найти общий язык, – служащий Фуггеров выдержал взгляд. – Ибо интерес, с которым я сегодня к вам прибыл, идентичен тому саксонскому. И так же выгоден. Вы уничтожите указанный объект и получите с этого lucrum.[350]

– Всего-то? – скривил губы демерит. – Такая мелочь? А почему это ты, ваша милость, обращаешься ко мне, а не к Кромешину? Не к Пухале, Корыбутовичу или Волошеку?

– Потому, – небрежно вмешался Рейневан, – что Корыбутович или Волошек могли бы предъявлять претензии на этот объект. Могли бы зариться на него поляки, которые со дня на день войдут в Силезию. Потому что, как мне кажется, объект лежит на землях, которые ранее поделены. Которые уже кому-то достались.

Служащий и на этот раз не опустил взгляд. Не ответил, только улыбнулся.

– Ясно, как белый день, – сказал Шарлей. – Мне-то что. Одним пожаром больше, одним меньше. О чем речь?

– О шахте блеска, или галенита, руды, служащей для выплавки свинца. Шахта называется Блейберг, находится в южном предместье Бытома.

– Твое мнение было правильным, – демерит посмотрел на Рейневана.

Имение Конрада Белого. Которого добивается Волошек. И которое наверняка он желал бы заграбастать вместе с действующими шахтами.

– Шахта в Блейберге, – служащий Фуггеров поправил манжеты вамса, – недействующая. Галенит на ней уже не добывается по причине заливания штреков подземными водами. Отводом воды из шахты заняты там как раз специально вызванные фламандцы, специалисты в таких делах. Вы их прогоните, спалите ветряки и разрушите водооткачивающие устройства.

– А шахту, – закончил Шарлей, – вода тогда зальет окончательно. И она уже не будет действовать никогда. Это всё?

– Нет, – взразил служащий. – Есть еще второй объект. Село Рудки над Клодницей. На его западной окраине есть officina ferraria. Кузница железа, фришевальня и известковый завод. Спалите это всё. Дотла.

– Чтобы добраться до названных мест, – заметил Шарлей, – необходим далекий рейд, глубоко на территорию врага, через их посты и разъезды. Это большой риск. Очень большой.

– Он учтен в обещанном lucrum. И считаю, что пропорционально.

– Это мы посмотрим. Когда назовете сумму.

– Не в сумме речь.

– Хм. В чем же тогда?

– Lucrum, о котором я веду речь, путешествует в черном фургоне. Кто знает, не в том ли, что и тогда.

– Соблаговолите повторить.

– Деньги, – служащий компании Фуггеров сплел руки на груди, принадлежат особе, которая в то время, в сентябре 1425 года, приказала напасть на коллектора и ограбить собранный налог. Тот самый черный фургон, который тогда ушел у вас из-под носа, сейчас везет сокровище в Отмухов, крепость, стены которой должны гарантировать безопасность и предохранить от ограбления. Я знаю, какой доругой отправляется фургон, знаю, что с целью не привлекать к себе внимание, он имеет немногочисленный эскорт. Что ты на это скажешь, ваша милость Шарлей? Не было бы ли это хорошей оказией взять реванш? Не было бы ли это исторической справедливостью и моральной компенсацией, ограбить грабителя и отобрать награбленное? Если возьметесь выполнить порученные задания, фургон будет ваш, отдам его в ваши руки, перехватите его прежде, чем он достигнет цели. Решать надо быстро. Хотя что-то мне подсказывает, что я знаю, как ты решишь.

Колокола Бытома били тревогу. Дома шахты Блейберг пылали, дым полностью закрыл небо. Огонь пожирал сараи, горящий ветряк водокачки завалился, взорвавшись снопом искр. Среди пожара мелькали всадники, уничтожая и поджигая всё подряд. Это были поджигатели, диверсионно-штурмовой отряд Шарлея, отборные польские и моравские всадники.

«Что я здесь делаю? – думал Рейневан. – Что я здесь делаю?»

Колокола били, огонь неистовствовал, шахта горела в огне. Рейневан и служащий компании Фуггеров наблюдали с опушки леса на склоне холма.

– Бытом, – покачал головой Рейневан, – от этих потерь придет в упадок.

– Так в этом, – служащий посмотрел на него так, как будто удивился, – весь смысл. Чтобы пришел в упадок.

– Кому принадлежат шахты?

– А зачем тебе знать? Поехали. Нечего здесь стоять.

– Поехали, – Рейневан повернулся в седле. – Поехали, Самсо…

Он онемел, его голос застрял в горле. Не было рядом огромного всадника на большом коне, но он готов был поклясться, что еще минуту назад был. Тем не менее, не было никого.

– Ты что-то сказал? – заговорил служащий. – Рейнмар?

– Поехали.

Они поехали лесом, вниз по течению речки Клодницы, по левому берегу. На десяти конях, Рейневан, служащий и четверо его прислуги, четверо вооруженных поджигателей эскорта. Около полудня они заметили большую тучу дыма, поднимающуюся над стеной бора на севере, на расстоянии приблизительно полмили.

– Это Шарлей, – легко догадался Рейневан. – Второй объект. Та officina ferraria. В местности Рудки, насколько я помню. Большой дым, а значит и завод немалый. Кому он принадлежал? Ах да, я забыл. Мне незачем это знать.

– Он принадлежал нам. Фуггерам.

– То есть как?

– Это завод Фуггеров, – пожал плечами служащий. – Шарлей только что поджег собственность компании. Военные разрушения, Рейнмар, задевают всех, все несут убытки. Было бы подозрительно, если бы Фуггеры были исключением. Впрочем, завод мы должны были и так закрыть, он был нерентабельным. Ты какой-то странный, Рейнмар. Как будто онемел. Интересно. Ты вроде бы уже битых пять лет занимаешься войной. И всё еще есть вещи, которые в состоянии тебя изумлять?

– Всё еще есть. Но всё меньше и меньше.

– С чем связан, – рискнул спросить Рейневан, – тот факт, что ты здесь собственной персоной? Подвергаешь себя риску, трудностям и неудобствам? Оставил свой раскошный кабинет, встал из-за стола, из-за которого ты привык править миром? Почему?

– За столом, – ответил через минуту служащий, – теряется контакт с настоящей жизнью. За документами перестаешь видеть реальный мир, за фактурами, векселями и аккредитивами перестаешь замечать живого человека. Накапливается рутина, а рутина – губительная вещь. К тому же, хорошо время от времени взбодриться. Попробовать приключений и вкус риска. Почувствовать, как кровь быстрее течет по жилам. Почувствовать, как…

Он не закончил. Из-за рощи на них налетели конные. Некоторые были в белых плащах. С черными крестами.

Рейневан едва успел накрутить тетиву самострела, выстрелил, не целясь, болт прошил шею мчащегося на него коня, конь встал на дыбы и рухнул вместе с наездником. Другие набросились на них, начали рубить. Рядом закачался в седле ударенный мечом поджигатель, Рейневан успел схватить его топор, с размаха саданул по шлему одного из нападающих, добавил еще раз, прежде, чем кони их разделили, увидел, как из-под вогнутого худсгугеля хлещет кровь. В ту же минуту ему самому кровь забрызгала лицо, всадники в белых плащах с крестами беспощадно рубили фуггеровскую прислугу, которая вяло защищалась. Порубленные поджигатели один за другим валились из седел на землю.

– Живьем! – крикнул рыцарь в вороненых доспехах, явно командир. – Живьем брать!

Служащего Фуггеров стащили с коня на землю. На Рейневана набросились двое, один вырвал у него топор. Второй, юноша с широко раскрытыми глазами, пытался выбить его из седла рукоятью меча. Рейневан выхватил у него оружие, схватил обеими руками за эфес и клинок, ударил под нарукавник, чувствовал, как острие проникает сквозь кольца кольчуги. Юноша закричал, съежился. Рейневан пришпорил коня, но было уже поздно. Его окружили со всех сторон, схватили. Один их крестоносцев, несмотря на приказ брать живьем, примеривался к удару в горло. Но не ударил. Не успел.

Раздался крик, земля задрожала под копытами. На поляну в диком галопе влетели всадники. Черные от сажи поджигатели, а во главе Шарлей с поднятым фальшьоном.

Раз-два и битва закончилась. Прежде, чем можно было бы проговорить Christe redemptor omnium,[351] последний из крестоносцев рыл песок шпорами в предсмертных судорогах. Другие, раненные сдались на милость и на немилость.

– Сдаюсь на милость, – горделиво сказал рыцарь в вороненых доспехах, когда его подвели к Шарлею. – Я Магнус де Мерс, гость Ордена Девы Марии. Дам выкуп…

Шарлей сделал короткий жест. Один из поджигателей размахнулся и грохнул рыцаря обухом топора. Голова треснула, как арбуз, на три куска, все они полетели в разные стороны. Правильно расценив это как указание, поджигатели начали резать оставшихся пленников.

Рейневан встал на колени возле юноши, которого толкнул. Чарами Алкмены он остановил кровотечение, заклятие подействовало мгновенно; острие какимто чудом не задело важные кровеносные органы, не была повреждена ни артерия axillaries, ни артерия brachialis. Рейневан сконцентрировался, заклятием затянул паховую вену. Юноша постанывал, бледный, как полотно.

– Отодвиньтесь, господин, – сказал кто-то из поджигателей, став над ними. – Чтобы я вас нечаянно не покалечил, когда буду его добивать.

– Прочь.

– Не должно остаться ни одного свидетеля, – сказал служащий Фуггеров. – Ни одного. Не глупи, Рейнамар. Сдержи свои самаритянские порывы, не место и не время на них.

Рейневан подскочил, как на пружине и врезал его кулаком. Служащий упал на спину, словно колода, с потухшими глазами щупал вокруг себя руками.

– Пусть это тебе улучшит вкус приключения, – сказал Рейневан, дрожа от злости. – И пусть у тебя кровь быстрее потечет по жилам. А вы прочь. Я лечу, а вы заслоняете мне свет.

– Вы слышали, что он сказал? – обратился к поджигателям Шарлей, выразительным и угрожающим голосом. – Прочь от него. А вы, господин служащий, встаньте и позвольте вас в сторонку. Нам надо поговорить. Поручение я выполнил, пора расплатиться. Вы мне должны одну информацию.

Рейневан отвернулся, принялся зашивать и накладывать повязку. Раненный юноша дрожал, охал, судорожно сжимал веки.

Он стонал так пронзительно, что Рейневан решил обезболить его еще одним заклятием. Настолько сильным, что юноша закатил глаза и обмяк.

Поляна опустела, поджигатели уехали в лес. Тогда вернулся Шарлей. Сам.

– Твоя вспыльчивость, – холодно сказал он, – могла мне дорого стоить. Где это видано, чтобы так сразу в зубы. К счастью, наш Фуггер – деловой человек, настоящий профессионал. К тому же, кажется, имеет к тебе слабость.

– Короче говоря, – Рейневан встал, вытер полотном руки, – деловой человек выдал тебе конвой с черным фургоном.

А если бы не выдал, ты всё равно не был бы в убытке. Не заработал бы, но и не потерял бы. Не лезь ко мне со стоимостями.

– Ты не понимаешь, дружище, – Шарлей скрестил руки на груди. – Ты не знаешь всего. Оно, может, и хорошо, если учесть, что ты собираешься надеть монашескую рясу. Что с раненым? Он жив? Испустил дух? В агонии?

– Умрет, если его здесь оставить.

– А ты, уже почти брат, не возьмешь такой грех на душу, – догадался Шарлей. – И отвезешь его к своим. А они тебя повесят. В их рядах ведь есть настоящие специалисты по вешанью пленников, прибывшие прямо из Мальборка.

Он подошел и стал над раненым. Юноша сжался от страха.

– Кто такой? Как тебя зовут?

– Парсифаль… – простонал юноша. – Парсифаль… фон Рахенау…

– Откуда вы здесь взялись? Где стоят олесницкие войска? Их численность? Сколько вооруженных прислал вам на подмогу Орден Девы Марии?

– Оставь его в покое, Шарлей.

– Слушай, nomen omen[352] Парсифаль, – Шарлей наклонился над раненым. – Бдил сегодня над тобой твой покровитель святой Парсифаль, бдил целый Круглый Стол, бдили святые Георгий и Маврикий. Если выживешь, зажги в церкви пару свечек и попроси отца, чтобы он дал на пару богослужений. Привалило тебе сегодня большое счастье, пришла большая удача, больше, чем если б ты нашел Грааль. Ты попал на присутствующего здесь медика. Если б не он, твои рожа и глаза были бы полны пахнущей весенней землей. Помни о медике, Парсифаль. И прочти иногда за него молитву. Прочтешь?

– Да, господин…

Совместными усилиями, толкая и тяня, они поместили раненного в седле, Парсифаль фон Рахенау при этом стонал и охал, как грешник на сковороде.

Потом Шарлей отвел Рейневана в сторону.

– От твоей затеи, – начал Шарлей, – как я понимаю, мне тебя не отговорить. Поэтому спрошу лишь для порядка: не отложишь ли ты свои намерения? На более поздний срок? Чтобы сначала вместе со мной ограбить черный фургон?

– Нет.

– Хорошенько поразмысли. Тип от Фуггеров поведал мне, на что можно рассчитывать в фургоне. Тебе не пришлось бы смотреть на чужие монастыри. Ты основал бы свой собственный и стал в нем приором. Тебя это не прельщает?

– Нет.

– Ничего не поделаешь. Тогда езжай. Рекомендация первая: войска олесницких князей стоят вероятнее всего на рубеже Пысковице – Тошек, но разъезды будут уже в окрестностях сожженных Рудок, они едут на дымы. Доставь туда Парсифаля и постарайся не дать себя схватить.

– Постараюсь.

– Рекомендация вторая: двигайся на восток, к польской границе, перейди Пшемшу как можно быстрее. В Польше ты будешь в большей безопасности, чем в Силезии.

– Знаю.

– Рекомендация третья, касающаяся твоей будущей монашеской карьеры. Если ты действительно решишься на такую радикальную вещь, обрати внимание на ее практический аспект. Монастыри, конвенты и ордена вовсе не являются настежь открытыми убежищами для лодырей и бродяг, ни тем более приютами для преступников, разыскиваемых законом. Иначе любой разбойник Мадей увертывался бы от наказания, превращаясь в брата Мадеуша, и насмехался бы над правосудием из-за монастырской калитки. Из собственного опыта скажу тебе, дружище, что попасть за калитку гораздо труднее, чем выбраться из-за нее. Короче говоря, без связей не рыпайся.

– К чему ты клонишь?

– Так вот, – спокойно заявил Шарлей, – у меня есть, если тебя это интересует, некоторые связи. В Польше. В десяти милях от Велюня…

– Велюнь, – покрутил головой Рейневан, – это слишком близко.

– Близко? А что тебя устроит? Может, Дрогичин? Или Витебск? Потому что дальше это уже Ultima Thule.[353] Но там у меня связей нет. Не привередничай, Рейневан. Послушай: в десяти милях от Велюня, над Вартой, стоит Серадз, стародавний город лехитского племени серадзян, а сейчас столица воеводства. Там есть монастырь божегробцев, которых в Польше называют меховитами. Так получилось, что с 1418 года у меня прекрасные отношения с тамошним пробощем, настоятели филиальных монастырей у меховитов называются пробощами, а монастыри – пробоствами.[354] Пробоща в Серадзе зовут Войцех Дунин. В 1418 году его звали Адальберт Донин и он еше не был пробощем. Короче говоря, благодаря мне, он может продолжать радоваться жизни. Так что у него некоторый долг…

– Говори прямо. Речь идет о вроцлавском бунте восемнадцатого июля восемнадцатого года.

– Скажу прямо, – прищурил глаза Шарлей. – Да. Речь о нем. Года прошли, а это дело за мной тянется. И будет тянуться, если учесть, что это известно компании Фуггеров.

– Твою мать! Так поэтому ты говорил о стоимости?

– Поэтому. Они держат меня в руках и поэтому уверены, что я буду молчать. Храни молчание и ты, Рейнмар.

– Разумеется. Будь спокоен.

– Через пару дней, – улыбнулся Шарлей, – у меня будет черный фургон. И деньги, которые он вез, и которыми я умно распоряжусь. Куплю себе покой и полное отпущение грехов. Куплю себе служащих и многочисленных влиятельных знакомых. Но ты никому ничего не говори, даже пробощу Дунину в Велюне, когда будешь на меня ссылаться. А когда сослешься, тебя там примут и позволят принять обет. Тихо там в этом Серадзе и спокойно, есть госпиталь, просто предел твоих мечтаний. Мне, откровенно говоря, тоже было бы легче на душе и спокойнее на сердце, если б я знал, что ты там. Что ты в безопасности и не скитаешься по миру. Сделай это для меня, дружище. За Пшемшей поверни на север. Езжай в Серадз.

– Я это обдумаю, – сказал Рейневан. Уже обдумав, решив и будучи полностью убежденным в правильности принятого решения.

– Так что… Ну и… – Демерит пожал плечами, кашлянул. – Черт возьми, не могу стоять и смотреть, как… Так что я попрощаюсь, разверну коня, кольну его шпорами и уеду. Не оглядываясь. А ты делай, что хочешь. Бывай. Vale et da pacem, Domine.[355]

– Бывай, – ответил, спустя минуту Рейневан.

Шарлей не оглянулся.

Глава двадцать первая,

в которой речь идет о символе и о его чрезвычайном значении. В которой Рейневан, допустив зло, пытается исправить свою ошибку и кровью смыть вину. А краковский епископ Збигнев Олесницкий меняет ход истории. Совершая это ad maiorem Dei gloriam.

«Вот и смерть приходит, думал Парсифаль Рахенау, – напрасно пытаясь одолеть охватывающий его холод, бессилие и сонливость. – Умру. Попрощаюсь с жизнью здесь, в этих диких лесах, без священника, без исповеди и причастия, даже без похорон, а где белеют мои кости, не будут знать ни отец, ни мать. Уронит ли по мне хоть одну слезу прекрасная Офка фон Барут? Ах, какой же я осел, что не признался ей в любви! Что не упал к ее ногам…

А сейчас уже поздно. Смерть приходит. Уже больше Офки я не увижу…»

Конь мотнул головой, Парсифаль закачался в седле, боль дернула его и привела в себя. «Воняет дымом, – подумал он. – И пожарищем. что-то здесь горело…»

– За лесом уже Рудки, – послышался голос рядом.

Всадник, которому принадлежал голос, расплывался в лихорадочных глазах Парсифаля в темный, неясный и демонический образ.

– Там ты уже должен попасть на своих. Держись просеки и не выпади из седла. С Богом, парень.

«Это тот цирюльник, – понял Парсифаль, с большими усилиями удерживая веки, чтоб не сомкнулись. – Медик с удивительно знакомыми чертами. Вылечил и перебинтовал меня… А говорили, что последователи Гуса хуже сарацинов, что не знают пощады и убивают без всякого милосердия.

– Господин… Я благодарен… Благодарю…

– Бога благодари. И прочитай иногда молитву. За погибшую душу грешника.

Пели птицы, квакали лягушки, по небу плыли облака, среди лугов вилась Пшемша. Рейневан вздохнул.

Преждевременно.

Перед смоловарней стояло восемь коней, в том числе один красивый вороной и один исключительно красивый сивка. Со стрехи поднималась струйка дыма. Рейневан немедленно развернул коня. Те восемь коней не принадлежали ни смоловару, ни тем более крестьянам, возле сёдел висели топоры, чеканы и булавы, хозяева были люди военные. Он намеревался отъехать тихо, пока они его не заметили. Но было уже поздно.

Из небольшого овина вышел тип в бриганитине, неся охапку сена. Увидев Рейневана, он бросил сено, крикнул. Из овина выскочил второй, похожий, как близнец, оба с криками набросились на него. Рейневан метнулся к висящему возле седла самострелу, схватил за ручку барабана, закрутил. Зубчатое колесо жутко заскрежетало, что-то хрустнуло, ручка оторвалась, а рычаг сломался. Сломался его верный самострел, сделанный в Нюрнберге, перевезенный контрабандой из Польши в Чехию, купленный Шарлеем за четыре венгерских дуката. «Это конец» – промелькнуло в его голове, когда пришпоривал коня. «Конец», – подумал он, когда его стягивали с седла. «Конец», – был уверен он, прижатый к земле, видя блеск кривого сапожного ножа.

– Эй! Эй! Оставьте! Пустите его! Это свой! Я его знаю!

«Этого не может быть, – подумал Рейневан, неподвижно лежа и глядя в небо. – Так в жизни не бывает. Такие вещи случаются только в рыцарских романах. И то не во всех».

– Рейневан? Ты цел?

– Ян Куропатва? Из Ланьцухова? Герба Шренява?

– Он самый. Ох, Рейневан, плохо ты выглядишь. Я тебя едва узнал.

В компании были и другие знакомые. Якуб Надобный, Ян Тлучимост, литвин Скирмут. И главарь всей группки, русский атаман, незабываемый князь Федор из Острога. Враждебно сверливший Рейневана пронзительным взглядом черных глазок.

– Чего ты, – заговорил наконец князь, – так глазами от морды к морде бегаешь? Высматриваешь боярина Данилку, того, что ты на Одрах ножом пырнул? Убили его словаки над Вагом. Hergott, счастье твое, потому что он злопамятен был. А я не злопамятен. Хотя ты тогда в Одрах напакостил, ужасно напакостил, я тебе это по-христиански прощаю. И зла не держу. Но сначала давай выпьем за согласие. Давай меда, Микошка. Ну, за здоровье!

– За здоровье!

– А тебе, Рейневан, – вытер усы Куропатва, – куда именно надо? Спрашиваю, потому что, может, с нами поедешь?

– Я на север, – Рейневан решил не слишком откровенничать.

Поляк не успокоился.

– Куда конкретно?

– Велюнь.

– Ха! Так ведь и мы в ту сторону. Езжай с нами, в comitivie веселей. И безопасней. А, Федька? Возьмем его?

– Мне все одно. Хочет, пущай едет. За здоровье!

– За здоровье!

Они ехали на север по зеленой долине Пшемшы.

Возглавлял князь Федор Федорович Острожский из Острога, сын луцкого старосты. За ним ехал на красивом сивке Ян Куропатва из Ланьцухова герба Шренява. За ним Якуб Надобный из Рогова герба Дзялоша. Откуда-то родом из Великопольши Ян Тлумочист герба Боньча. Ежи Скимунт, литвин, род которого совсем недавно удостоился быть принятым в польский герб Одровонж.[356] Акакий Пелка герба Янина, столь сомнительного, что его насмешливо называли «Солонина». Братья Мельхиор и Микошка Кондзьолы герба, также вызывающего сомнения, такого же рода и явно такого же поведения.

Душевное состояние Рейневана делало его абсолютно безразличным ко всему, его мало что интересовало. Тем не менее, он несколько удивился, увидев Острожского. До него доходили слухи и сплетни, согласно которым князь уж который раз подряд предал гуситов и предложил свои услуги королю Сигизмунду Люксембуржцу; такие случаи имели место год тому, то есть вскоре после той бурной ночи в Одрах, когда дело дошло до ножей. Молва несла, что Люксембуржец принял Федьку за провокатора и приказал его заточить вместе со всей сопровождающей его компанией. Ба, поговаривали даже о казни на площади в Пожоне, объявились даже очевидцы, описывающие казнь с красочными подробностями. И вот, к удивлению Рейневана, казненные ехали себе абсолютно беззаботно по зеленой долине Пшемшы. В другой ситуации Рейневан, может, что-то бы заподозрил, может, задумался бы два раза перед тем, как присоединяться к подозрительной группе. Но ситуация не была другой. Она была такой, какой была.

На западе, с окрестностей Гливице и Бытома, в небо поднимались черные столбы дыма. В то же время в селах, мимо которых они проезжали, не заметно было паники, на лесных дорогах не было видно беженцев. Князья Конрад Белый и Казимир из Освенцима, видимо, пользовались доверием людей, они верили, что их жизни и имущество будут защищены, ведь для этого и выжимали из них дань. Независимо от их фактических планов, князья в этом отношении производили хорошее впечатление. Чем дальше на север, тем больше было заметно военное присутствие. То и дело где-то гордо трубили рога, несколько раз они замечали на горизонте вооруженные кортежи, идущие вскачь с развернутыми флагами. Кавалькада Федьки из Острога держалась малолюдных дорог, благодаря чему за два дни пути они не нарвались ни на один военный отряд или разъезд. Однако опасность такая всё время существовала. Рейневан, несмотря на отрешенность, чувствовал беспокойство. Если бы солдаты их схватили, они могли бы быть повешены на первом попавшемся суку, а расставание с земной юдолью таким способом ему вовсе не улыбалось.

Общество князя, казалось, опасностью пренебрегало. Острожский и его дружки вели коней ленивым шагом, зевая или разгоняя скуку дурацкими разговорами.

– Смотрите, народ, – Якуб Надобный развернулся в седле. – Мы едем, прям как из легенды взяты. Братья славяне! Лях, Рус и Чех!

– Лях, Рус и Немец, – скривился Федька Острожский. – Где ты здесь чеха видишь?

– Рейневан, – сказал Тлучимост, – с чехами водится. И говорит по-чешски.

– Федька, – сказал позади Скирмунт, – ругается по-мадьярски, но он же не мадьяр. А Рейневан не немец, а силезец.

– Силезец, – Федька сплюнул, – Значит, ни то, ни сё. С перевесом немца.

– А ты сам, – спросил Рейневана Куропатва, – кем себя считаешь?

– А вам, – пожал плечами Рейневан, – какая разница?

– Без разницы, – согласился Куропатва.

– Ну вот, – обрадовался Надобный. – Я ж говорил, что взяты, как из легенды. Лях, Рус и без разницы.

– Слушай, Надобный, как там было с твоим братом Гиньчей? Это правда, что он королеву Соньку трахал?

– Неправда, – возмутился Надобный. – Ложь и поклеп! Невинно его Ягелло в Хенцинах приказал посадить. Поэтому я и пошел за Корыбутовичем в Чехию, наперекор королю. За то, что он с Гиньчей несправедливо поступил, гноя его на дне ямы, как пса.

– А ты не врешь? Потому что говорили, что Гиньча на Вавеле трахал.

– Трахал, – признал Надобный. – Но не королеву, а ее фрейлину. Щуковскую.

– Которую? – поинтересовался бывалый, видимо, Куропатва. – Каську или Элишку?

– Если хорошенько подумать, – подумал Надобный, – то, наверное, обеих.

На следующий день они подошли под Люблинец, городишко, расположенный на дороге из Севежа до Олесьна, важном пути для товарообмена Силезии с Малопольшей. Компания потирала руки и вслух радовалась мыслям о люблинецких корчмах и о пиве, которое там варят, однако ко всеобщему разочарованию Федор Острожский приказал им остановиться на привал вдали от застроек и строго запретил там показываться. Сам, в сопровождении только Яна Куропатвы, подался в город. Под вечер, когда стало темно. Обещая вернуться на рассвете.

Поначалу всё это мало волновало Рейневана. В конечном счете князь Острожский был атаманом, авантюристом и наемником всякий раз у другого хозяина, замешанным в аферы и такие делишки, которые следовало улаживать тайно, скрытно и впотьмах. Однако, со временем любопытство взяло верх, тем более, что и случай подходящий нашелся. Дело в том, что компания плевала на приказы князя. Оставив Скирмунта и Рейневана стеречь лагерь, они двинулись в сторону ближайших сел на поиски выпивки, еды и возможно секса. Когда Скирмунт уснул, Рейневан сел на коня и втихаря отправился в Люблинец.

По погруженному во мрак городу расползался дым, лаяли собаки, ревели волы. Единственным освещеным, причем обильно, домом был накрытый стрехой из камыша комплекс корчмы, несмотря на позднюю пору, там было полно людей, стоял шум и гам. Рейневан достаточно быстро высмотрел бросающегося в глаза серого коня Куропатвы и возле него вороного коня Острожского. Скрываясь в темноте, он уже собирался приблизиться, как вдруг к корчме подъехал с топотом и лязгом достаточно многочисленный кортеж, сопровождающий карету. Во двор выбежали дворовые с факелами, в круг света от светильников, выйдя из кареты, вступил богато одетый, статный и крепкий мужчина с рыцарской внешностью. На ступени корчмы, чтобы его встретить, вышел мужчина в обшитой соболями шубе, чуть моложе, с ростом и фигурой тоже рыцарской, слегка толстощекий. Рейневан вздохнул. Он знал их обоих.

Гостем был Конрад, епископ Вроцлава. Встречал Збигнев Олесницкий, епископ Кракова.[357]

Епископы, обменявшись приветствиями, вошли внутрь. Вооруженные и прислуга с факелами создали вокруг дома плотный кордон, конные стрельцы отправились патрулировать околицу. Рейневан, поглаживая коня по храпам, попятился в темноту. Надо было возвращаться. О том, чтобы подкрасться и подслушать, о чем сановники будут говорить, можно было и не мечтать.

– Польские фантазии, – сказал вроцлавский епископ. – Польские фантазии о Силезии. Наконец-то вылезло шило из мешка. Еретики, вероотступники и их союзники – польские отщепенцы разграбили ратиборское княжество, опустошили козельскую землю, спалили Крапковице, Бжег и Уязд, ограбили и разрушили монастырь цистерцианцев в Емельнице, сейчас идут на Гливице и Тошек. А на границе стоит польское коронное войско, готовое к вооруженной интервенции и аннексии Верхней Силезии. А ты, краковский епископ, вместо того, чтобы наложить анафему на короля-язычника, вместо того, чтобы всяких Шафранцев, Збонских, Мельштынских и других польских приспешников ереси жечь на кострах, договариваешься со мной о встрече, хочешь вести переговоры, заключать договора. Какие? О чем? Я говорил твоему послу, Лодзицу Бниньскому, что о польской интервенции не попрошу. Никогда.

– Польское войско не войдет в Силезию, пока король Владислав не даст приказ.

– Тоже мне гарантия. Ягелло – старый гриб. Слушает то, что ему нашепчут.

– Факт, – согласился Збигнев Олесницкий. – А шепчут всякие. В том числе покровители ереси, русские схизматики и те, что рады бы видеть Литву оторванной от Польши. А ваш король Сигизмунд Люксембургский помогает им, раздражая Ягеллу обещаниями короны для Витольда.

– Король Сигизмунд, – гордо поднял голову Конрад, – может раздавать короны, кому захочет.

– Сможет, когда станет императором, что, в общем-то, не так уж неизбежно. В настоящее время король Сигизмунд в своих местечковых и недальновидных интересах подвергает опасности Вселенскую Церковь. И миссию, которую Церковь должна выполнить на Востоке. Миссию христианскую, цивилизаторскую и евангельскую.

– Миссию, которая должна выполнить Польша? Мессия и избранный народ, оплот христианства? Ты грешишь гордыней, Збышек, польской гордыней. Миссию, о которой ты говоришь, с таким же успехом выполнит король Витольд.

Краковский епископ сунул руки в рукава шубы.

– Коронованный король Витольд ничего не выполнит, – сказал он. – Его не интересует ни Миссия, ни Рим. Его интересует власть и только власть. Апостольская столица об этом знает, поэтому не даст санкцию на коронацию Витольда. Апостольская столица знает, что на востоке она может опереться только на Польшу, только на Польшу может возлагать надежду в борьбе равно как со схизмою, так и с ересью. Кто ослабляет Польшу, разрушая ее союз с Литвой, тот является врагом не только Польши, но Церкви.

– Нынешнему папе ворожеи дают неполный год жизни. А его преемник может меньше любить поляков. Особенно, когда убедится, кто является истинным христианином. Кто тайно поддерживает и довооружает кацеров, а кто воюет с ними с оружием в руках, уничтожает их огнем и железом, чтобы положить окончательный крест еретической заразе.

– Ага! – Тут же догадался Олесницкий. – Готовите крестовый поход. Опять? Так спешите, чтобы вам надавали по морде? А ведь чехи дадут вам снова. Опять будете бежать оттуда, очертя голову, со стыдом и позором, скомпрометированные перед всем христианским миром. Начните же вы, в конце концов, думать. Тем, что вы позволяете кацерам так себя дубасить, вы усиливаете их.

– Это вы их усиливаете. Вы, поляки. Вашей поддержкой. Если бы вы вместе с ними не вступили…

– Если бы это зависело от меня, – перебил епископ Кракова, – польское войско вошло бы в Чехию уже завтра. Я ненавижу ересь и рад бы видеть ее укрощенной. Но приходится считаться с общественным мнением. В общественном мнении чехи – это славяне, это братья, в братскую страну не входят с войсками. Vox populi, vox Dei,[358] польская интервенция в Чехию была бы политической ошибкой с непредсказуемыми последствиями. И поэтому польской интервенции в Чехию не будет.

– Зато будет в Силезию, да?

– Не будет, пока Ягелло не даст приказ. Я, episcopus cracoviensis, делаю всё, чтобы не дал. Делаю всё, чтобы остановить и обуздать прогуситскую партию. Помоги мне в этом, епископ Вроцлава. Повлияв на Люксембуржца, чтобы он перестал подзуживать. В деле Витольда и короны для него.

– Что вам надо? – развел руками вроцлавский епископ. – Ведь с Витольдом вы управились. Ловко схватили послов, которые везли ему корону, обвели короля Сигизмунда вокруг пальца. Витольд удовлетворился орденом Дракона и смирился с фактом, что magnus dux[359] – это вершина его карьеры.

– Витольд не смирился и не смирится. Люксембуржец знал, что делает, когда открыл в Луцке этот переполненный амбициями ящик Пандоры. Теперь Витольд не остановится, пока не оторвет Литву. Он – угроза для Польши.

– Наибольшей угрозой для Польши, – фыркнул вроцлавский епископ, – являются сами поляки. Всегда так было и так будет. Но я готов к переговорам. Но переговоры – это ведь do ut des, дам, чтоб и ты дал. А ты ничего не хочешь дать, ни в чем уступить.

– А в чем я должен был бы уступить? И что получил бы взамен?

– Ты что-то дашь, я что-то дам. Clara pacta, boni amici.[360] Послушай краковский епископ, будущий кардинал, пастырь избранного народа. Если ты оставишь в покое Силезию, я оставлю тебе Восток, евангельскую миссию и обращение схизматиков. Дам быть оплотом. Витольд вам действительно вредит, порет то, что вы так долго и трудолюбиво ткали. То есть, он – действительно, угроза. И будет ею, пока жив. Пока жив. А если бы так… перестал жить? Вдруг и неожиданно?

Олесницкий какое-то время молчал.

– Мне это слушать не к лицу, – ответил он наконец. – Вовсе не к лицу. К тому же чисто теоретически я полагаю, что старания были бы напрасны. Витольда слишком хорошо охраняют, чтобы покушение удалось. Отравить его тоже не удастся. У него в услужении множество литовских чернокнижников, он постоянно пьет живую воду из тайных жмудских источников. Он нечувствителен к ядам.

– К известным ядам, – поправил Конрад. – Только к известным. Но ведь существуют и неизвестные, такие, о которых не слышали даже в Венеции, не то что в какой-то гиперборейской[361] Жмуди. А как говорят: Ignoti nulla curatio morbi.[362] На месте князя Витольда я был бы очень осторожен. Потому что, если мы договоримся, он может и года не прожить.

– А мы договоримся?

– А вы воспрепятствуете польскому войску войти в Силезию? Не подержите гуситов, Волошека и Корыбутовича?

– Эти вещи находятся в ведении короля Польши. Я им не являюсь.

– Правда? Разное говорят. Якобы вы запросто можете накричать на Ягеллу, можете даже обругать его. Ничего нового, польская Церковь всегда дергала за политические нити, не говори мне, что перестала. А ведь в Польше есть еще шляхта, землевладельцы, сословия, люди, с которыми король должен считаться. Не крути, епископ Збигнев. Clara pacta, boni amici! Сделаете ли вы взамен на мою приятельскую услугу в вопросе Витольда так, чтобы Польша не поддерживала чешских гуситов? Мало того, чтобы они в Польше стали омерзительны. Ненавистны? Всеми, от короля до самого беднейшего смерда.

– Не подскажешь, каким образом? Ты ведь такой умный.

– Теперь, – захохотал Конрад, – мне это слушать не к лицу. Сговор, провокация? Не пристало такое духовному лицу, простому работнику Господнего виноградника. Вести из Франции в Польшу, надеюсь, тоже доходят, Збышек? Вести о Жанне д’Арк, прозванной La Pucelle? О том, что она освободила осажденный Орлеан? Что разбила англичан под Пате? Что привела к коронации Карла VII в Реймском соборе? Что взяла в осаду Париж?

– И что из этого вытекает?

– La Pucelle – это символ. А символ – это самое важное. Нельзя недооценивать его значения. Послушай другую притчу. В 1426 и 1427 годах гуситы совершили два очередных нападения на Ракусы.[363] Во время первого они напали на цистерцианский монастырь в Цветтеле, во время второго – на конвент в Альтенбурге. По обыкновению поубивали монахов, пограбили монастыри, подожгли. Ничего нового, скажете. И ошибетесь. В обоих монастырях чехи на мелкие кусочки поразбивали органы, разбили в черепки колокола, в щепки разнесли алтари. Статуи поразбивали или отбили им головы. Святые образа оскверняли и рубали мечами. Такое же иконоборчество они совершили в баварских монастырях в Вальдербахе и в Шентале в 1428 году. И в том же году в Силезии.

– И что?

– Символ. Во время войны все убивают, жгут и грабят, это нормально и считается в порядке вещей. Но только посланники дьявола отбивают голову статуе святого Флориана, мажут говном образ святой Урсулы и в щепки рубят прославленную чудесами Пиету. Только слуги Антихриста поднимают святотатственную руку на символ. А посланники дьявола и слуги Антихриста омерзительны и ненавистны. Всеми. От короля до самого беднейшего смерда.

– Понимаю, – кивнул головой Збигнев Олесницкий. – И признаю, что вы правы. Относительно символа.

– У меня, – улыбнулся епископ Вроцлава, – для этого даже нашлись бы люди. Снятая с виселицы отборная шайка. Готовая на всё. На любой указанный символ. Тебе, епископ краковский, остается только указать. Мы понимаем друг друга?

– Понимаем?

– Значит как? По рукам? Clara pacta, boni amici? Збышек? Отвечай.

– Clara pacta.

Острожкий и Куропатва возвратились даже раньше, чем обещали, до четвертой ночной вигилии, а сигнал выступать дали на рассвете. К небольшому удивлению Рейневана князь Федор не повел их севежским трактом, но приказал двигаться на восток, прямо на восходящее красное солнце. А через каких-то две мили, пройденных по тракту, за бродом на реке, приказал свернуть на бездорожье.

– Эта речка, если не ошибаюсь, Лисварта. – Рейневан подъехал к князю. – Куда мы направляемся? Если можно узнать?

– Доедем, увидишь.

– Не волнуйся, медик, – Куропатва решил быть чуточку доброжелательнее. – Увидишь, всё будет как надо.

Рейневан покрутил головой, но ничего не сказал. Он придержал коня, чтобы оказаться в самом хвосте колонны.

Они ехали. Солнце было высоко, когда грунт сделался неприятным, подмокшим и вязким. Выезжали из одного болота и тут же въезжали в следующее, преодолевали одну за другой болотистые ложбины очередного заросшего кривыми вербами ручья. Над одним из таких ручьев Рейневан увидел Прачку.

Кроме него ее не заметил никто, потому что он ехал в хвосте, на некотором расстоянии от остальных. Сначала ее не было, была осветленная солнцем полоса на стволе засохшей и ободранной от коры вербы. И вдруг на месте полосы появилась Прачка. Она стояла на коленях возле вербы, склоненная над ручьем, с погруженными в воду аж по локти руками. Худая, до костлявости под белым облегающим платьем. С лицом полностью закрытым под сенью темных волос, спадавших в воду и кружившихся в течении. Ритмическими, ужасно медленными движениями она стирала, терла и выжимала то ли рубашку, то ли саван. С каждым ее движением из савана выплывали облачка темно-красной крови. Весь ручей струился кровью и кровавой пеной.

Рейневан дернул головой, повернулся. Но Самсона рядом не было. Хотя он чувствовал его присутствие, хотя мог поклясться, что слышал его шепот, Самсона рядом не было. Был ветер, резкий, злой ветер, который раскачивал зеленеющие ветки верб, покрывал рябью и блестками поверхность воды. Рейневан зажмурил глаза. Когда он их снова открыл, Прачки уже не было. Была белая полоса ободранного от коры ствола вербы.

Но течение продолжало быть темным от крови.

После полудня они выехали на более сухую местность, между пологими взгорками. А потом увидели одинокий, чуть повыше холм. Светлый.

Прямо-таки белый. Белеющий в блеске солнца поистине снежной белизной.

С вершины холма в небо поднималась колокольня церкви.

– Clarus Mons,[364] – коротко пояснил Якуб Надобный из Рогова. – Ясна Гура. Монастырь паулинов под Ченстоховой.

Основанная около полувека тому Владиславом Опольским обитель паулинов становилась всё ближе и ближе. Уже можно было разглядеть обтянутый контрфорсами двукрылый claustrum[365] и церковь. Даже было слышно пение монахов.

– Так это наша цель? – уточнил Рейневан. – Монастырь? Мы едем в монастырь?

– Почти угадал, – ответил Федор из Острога, держа руку на чекане за поясом. – А что? Не нравится?

– Сегодня Пасха, – сказал Надобный. – Посетим святую обитель.

– Потому что мы очень набожны, – добавил Куропатва из Ланьцухова. Хотя голос у него был серьезный, Ян Тлумочист прыснул, а братья Кондзьолы загоготали.

– Едем, – оборвал Острожский. – Не болтать.

Монастырь становился всё ближе.

Benedicta es, celorum regina,

et mundi totius domina,

et aegris medicina.

Tu praeclara maris stella vocaris,

quae solem justitiae paris,

a quo iluminaris.

Рейневан попридержал коня, сравнялся с замыкающим кавалькаду Ежи Скирмунтом. Молодой литвин бросил на него перепуганный взгляд.

– Тут, дорогуша, – пробормотал он, – чего-то нехорошее намечается. Тута начинает петлей пованивать. Что же нам делать?

– Слишком поздно что-то делать, – с горечью и злостью сказал Рейневан.

– Ну, так что же ты думаешь делать?

– Держаться в стороне. И не принимать участия. Если удастся.

Te Deus Pater, ut Dei mater fieres et ipse frater,

cuitus eras filia, sanctificavit,

et mittens sic salutavit,

Ave plena gratia!

Возле ворот они спешились, группа паломников разбежалась при одном их виде. Если у Рейневана и были какие-то сомнения, то их развеял вид оружия, которое повынимали его спутники. Мельхиор и Микошка Кондзьолы сбросили тулупы, засучили рукава. Акакий Пелка поплевал на ладони, схватил топорище. Куропатва из Ланьцухова подошел, стукнул по воротам рукоятью меча, раз, потом еще раз.

– А кто там? – голос привратника по-старчески дрожал.

– Открывай!

– Как это так: открывай? Кому открывать?

– Открывай! Живо! Мы по приказу короля!

– Как это?

– Ты открывай ворота, сукин сын, – рявкнул Федор из Острога. – Быстро! А то топорами вывалим!

– Как это?

– Поднимай запор, курва, немедленно! – заорал Куропатва. – Пока мы добрые!

– Помилуйте! Это же святое место!

– Открывай, черт бы тебя подрал!

Щелкнул запор, заскрежетал засов. Братья Кондзьолы тут же толкнули ворота, ударили их со всей силы, распахивая настежь обе половины, повалив привратника и его помощника, молодого монаха в белой паулинской рясе. За ними во двор ворвались Тлучимост, Пелка и Якуб Надобный. Упавший привратник схватил Надобного за плащ. Федор Острожский ударил его в висок чеканом.

– Нападе-е-ение! – завопил молодой монах. – На-а-ападе-е-ение! Разбойники! Бра-а-а-атья!

Куропатва ударом меча пригвоздил его к земле. Открылись и тут же закрылись двери в капитулярий, щелкнул замок. Пелка подскочил, двумя ударами сбил завесы, ворвался в середину, через минуту оттуда послышался грохот и крики. Острожский и остальные побежали в направлении церкви. В портале и притворе путь им преградили несколько белых паулинов. Один протянул к князю распятие, почти касаясь его лица.

– Во имя Отца, и Сына и Святого Духа! Стойте! Это святое место! Не берите грех на ду…

Федька ударил его чеканом. Мельхиор рубанул топором второго, Микошка заколол мечом третьего. Кровь забрызгала стену и купель для крещения. Четвертого монаха Тлучимост прижал к стене, замахнулся ножом. Рейневан схватил его за руку.

– Что такое? – дернулся поляк. – Отпусти рукав!

– Оставь его, жалко времени! Другие уже хватают добычу!

В нефе и на хорах продолжалась дикая гонка. Братья Конзьолы гонялись за паулинами, секли и рубили их, кровь обагряла белые рясы, лилась по паркету, брызгала на скамьи, на подножье алтаря. Острожский вбежал за одним монахом в часовню, почти в то же мгновение оттуда донесся чудовищный крик. Другого Куропатва держал за рясу, дергал и тряс его.

– Armarium! – ревел он, брызгая слюной монаху в лицо. Armarium, святоша! Веди в сокровищницу, а то убью!

Монах всхлипывал, вертел головой. Куропатва повалил его на колени, затянул чётки на шее и начал душить.

Убегающие паулины нарвались прямо на Рейневана и Тлумочиста. Рейневан ударил одного кулаком, другого повалил пинком, третьего со всей силы толкнул на каменную колонну. Тлумочист зареготал, присоединился, нанося удары тем, кто пытался подняться. Подскочили братья Кондзьолы, один с топором, второй с мечом.

– Оставьте! – крикнул Рейневан, заступая им путь и разводя руки. – Они уже получили! Я надавал фратерам по морде! Ну-ка, живо, брать сокровища, сокровища!

Братья довольно неохотно, но послушались. Вместе с Тлумочистом вскочили на алтарь, схватили дароносицу и крест, собрали подсвечники, стянули вышитую скатерть. Залитый кровью Острожский выскочил из часовни, таща завернутую в плащ икону. За ним выбежал Надобный, в обеих пригоршнях неся серебряные дары, а под мышкой светильник.

– А ну айда в сокровищницу! – крикнул князь. – За мной!

Через ризницу они пробрались в помещения, прилегающие к капитулярию. Двери в armarium, на которые указал трясущийся монах, поддались под ударами топоров. Кондзьолы ворвались внутрь, через минуту начали выбрасывать добычу. На пол полетели вышитые золотом ризы, серебраные сосуды для реликвий, литургийные чаши и подносы, кибории, кадила, акваманилы, даже крапила. Куропатва и Рейневан впопыхах запихивали всё в мешки.

Во дворе уже стоял воз; Акакий Пелка и явно напуганный развитием событий Скирмунт запрягали в него лошадей, выведенных из конюшни, к решеткам приторачивали запасных. Кондзьолы и Куропатва свалили на воз мешки с добычей. Из церкви выбежали Тлумочист и Надобный, последний с красочным сборником гомилий под мышкой.

У притвора сидел и трясся от плача старый паулин. Микошка Кондзьол заметил его, достал кинжал.

– Брось, – сказал Рейневан.

И голос у него был такой, что поляк послушался.

Федор Острожский, уже в седле, замахнулся и швырнул на крышу сарая факел. Второй бросил на крышу конюшни Тлучимост. Скирмунт и Пелка заскочили на воз, один схватил вожжи, второй стрельнул батогом над конями.

– Айда! Айда!

Они бежали Велюньским трактом, дорогой на Клобуцк. Бежали на полном скаку. Однако, кони, запряженные в телегу, скакать не очень могли и не очень хотели. Не помогали ни крики, ни кнут.

– Съезжай туды! – Федор из Острога показал ездовым придорожную поляну возле свежей вырубки. – Туды!

– Значит, – Ян Тлучимост беспокойно осмотрелся, – здесь добро поделим? А потом каждый сам по себе?

– Разве что каждый сам по себе хочет висеть, – съязвил Федька. – Не, хлопцы, едем вкупе аж до Велюня. Там поделимся и двинем на Куявы, а оттуда в Марку или в Пруссию.

– И правильно, – кивнул головой Куропатва. – Мы обработали Ясну Гуру, этого нам не простят. От Польши нам надо как можно дальше.

– И как можно быстрее, – добавил Надобный. – Давайте бросим к черту эту сраную телегу. Мы в монастыре не набрали столько, чтобы не влезло во вьюки и на запасных коней. А, Федька?

– Выпрягайте, – согласился Острожский. – И перегружайте. А я тем временим должен еще что-то сделать.

Он спешился, стянул с телеги икону, развернул. Пелка охнул. Ян Тлумочист открыл рот. Ежи Скирмунт машинально перекрестился. Ян Куропатва из Ланьцухова покрутил головой.

– Если это то, что я подумал, – сказал он, – то давайте оставим это здесь. Бросим. Я бы не хотел, чтобы меня с этим поймали.

– С этим, без этого – какая разница? – Федька бросил икону на траву. – Это же только намалевано на доске. Вся его ценность в этих цацках и украшениях. Которые я не оставлю. Помоги кто-нибудь!

Ежи Скирмунт демонстративно скрестил руки на груди. Якуб надобный из Рогова и Ян Куропатва герба Шренява не шелохнулись. На помощь Острожскому поспешил только Тлучимост и братья Кондзьолы.

Мадонна Ченстоховска без сопротивления позволила, чтобы кинжалами поддели и сорвали ее корону из золотой бляхи. Она не проронила ни звука, ни слезы, когда сорвали корону ее Сыну. Ее темное лицо не дрогнуло, когда срывали бляху с манжет одеяния. Печальные глаза не изменили выражения, маленькие и тонкие губы не шевельнулись, когда выковыривали жемчуг и драгоценные камни.

Треснуло и поломалось дерево, затрещало и порвалось полотно. Ограбленная икона разломалась под ножами. На две доски. Больше и меньше.

Рейневан стоял, беспомощно и бессильно опустив руки. Кровь бросилась ему в лицо, глаза застилал туман.

«Hodegetria, – звучало у него в голове. – Указывающая путь. Великая Матерь, Pantea-Всебогиня. Regina-Царица, Genetrix-Родительница, Creatrix-Творящая, Victrix-Победительница».

– Хватит, – Острожский встал. – Те маленькие нехай остаются, не стоит возиться. Можем в дорогу. Только сперва выполню то, что велели.

«Матерь природы, властительница стихий, царица и госпожа сияющих высот. Та, чью единственную божественность в множестве образов почитает весь свет под разными именами и в различных обрядах».

Князь Федор Острожский вытащил из ножен широкий тесак с простым крестоподобным эфесом. Он подошел к ограбленной иконе.

Рейневан стал ему на пути.

– Уничтожь что-то другое, – сказал он спокойно. – Это нельзя.

Острожский отступил на шаг, прищурил глаза.

– А ты всё пакостишь, немчура, – процедил он. – Ничего, только пакостишь. Твои пакости мне уже надоели, терпеть твои пакости не могу. Прочь с дороги, а то убью!

– Отойди от иконы.

Ни выражением лица, ни голосом Федька не выдал своего намерения. Он ударил внезапно, быстро, как змея. Рейневан увернулся, сам удивляясь быстроте своей реакции. Он схватил наклонившегося князя за руку, толкнул головой на борт телеги, аж загудело. Дернул к себе, развернул и со всей силы заехал в челюсть, одновременно выбивая тесак из пальцев. Оттолкнул и рубанул. Острожский завыл, схватился за голову, из-под пальцев полилась кровь.

– Уу-у-уоо-о-а-а-а! – заревел он, когда упал. – Убииил! Baszom az anyát! Бей его бей!

Первым бросился Тлумочист, за ним братья Кондзьолы. Рейневан отогнал их, размахивая тесаком. Тогда сбоку набросился Надобный, кольнул мечом, раня бедро. Микошка Кондзьол подскочил, ударил ножом по бицепсу. Рейневан опустил тесак, схватил за руку и нож, клинок рассек ладонь. Мельхиор Кондзьол прибежал, кольнул кинжалом, тем самым, которым срывал украшения с иконы. Лезвие скользнуло по ребрам, но Рейневан съежился от боли. Подскочил Тлучимост, полоснул ножом по лбу, на линии волос. Куропатва без размаха всадил ему меч в плечо, и в это же момент Пелка ударил ему вальком из телеги по руке выше локтя, добавил по пояснице и в затылок. У Рейневана потемнело в глазах, тело вдруг стало беспомощным. Он упал, хватаясь за разбитую икону и закрывая ее собой. Почувствовал, как острия колют и режут его, как сыплются тяжелые удары рук и ног. Кровь заливала ему глаза, по носу стекала в рот.

– Хватит! – услышал он крик Скирмунта. – Господи, да хватит! Да оставьте вы его наконец!

– А-а, жалко времени, – сказал Куропатва. – Он и так здесь подохнет. Уходим. Завяжите чем-нибудь лоб Острожскому, в седло его и айда!

– Айда!

Застучали и стихли вдали копыта. Рейневан выблевал. А потом свернулся в позе зародыша.

Нахмурилось. Начал моросить мелкий дождь.

Боль.

Descendet sicut pluvial im vellus. Она сойдет, как дождь на траву, как дождь обильный, орошающий землю. Во дни ее расцветет справедливость и мир великий, пока месяц не угаснет. И царствовать будет от моря до моря, от Реки аж до края земли.

И будет так до конца света, ибо она есть Дух.

Боль проходит.

Из летаргии его вырвали крики и ржание коней, земля вокруг затряслась от ударов копыт. Забрызганный болотом, Рейневан прижал икону к груди, нахмурился, чтобы раскрошить застывшую кровь, которая залепила веки, выплевал сгустки изо рта. Попробовал встать, не смог. Он слышал над собой голоса. Видел усатые лица, доспехи, руки в железных нарукавниках и панцирных рукавицах. Рукавицы хватали его, жали, как клещи, боль слепила глаза. Он сжимался и ежился от прикосновения, корчился и выгибался в рвотных рефлексах, снова падал в пропасть, летел вниз.

Его оставили в покое, он пришел в себя. Снова слышал ржание и храп коней, многих коней. Слышал голоса. С огромным усилием поднял голову.

Из седла гнедого жеребца с золотистой упряжью на него смотрел пронзительным взглядом статный толстощекий мужчина в соболином колпаке и обшитой соболями шубе.

Краковский епископ Збигнев Олесницкий.

– Что с ним?

– Побили его, ваша милость, – поспешил объяснить рыцарь в короткой тунике с гербом Побуг. – Здорово поколотили. Покололи, ножами порезали. Рана на ране… Не известно, будет ли жить.

– Поссорились, наверное, при дележе добычи?

– Кто знает, – пожал плечами Побуг. – Может быть, что он им препятствовал… Ломать… Когда мы его нашли, Богородицу держал, мы едва смогли с его пальцев…

– Почему, – Збигнев Олесницкий властно выпрямился в седле, – не догоняете остальных?

– Мы остались, чтобы следить за образом чудесным… Святыня ведь…

– Отправляйтесь в погоню. Без промедления!

– Слушаюсь, ваша милость.

Один из людей епископа схватил коня за мундштук, второй придержал стремя и подал руку. Олесницкий спешился, жестом приказал им отойти. Потом подошел. Медленно. Рейневан хотел подняться, но раненная рука не слушалась. Он упал на траву, не сводя с епископа глаз.

– Hodegetria, – Олесницкий смотрел не на него, а на доску иконы, – по-гречески означает Проводница. Указывающая путь. Не знаю, указала ли она тебе правильный. И вдохновила ли тебя. Потому что меня – да.

– Этот образ, – продолжил он, – считается настоящим избражением Матери Божьей. Якобы это работа первого иконописца, евангелиста Луки, написанная на досках со стола Святого Семейства. Это наделяет ее чрезвычайной чудотворностью и определяет большую ценность как реликвии. И как символа. Символа света веры и силы Креста. Символа силы духа народа, его духовного единства и его веры. Веры несокрушимой, которая поможет народу переплыть любой потоп и спасет его дух в самые трудные времена.[366] Символы важны. Очень важны. Матерь Божья вдохновила меня. Указала путь, научила, что делать. И не будет в Силезию польской интервенции. Прекратится польская помощь чешским еретикам. Закончится еретическая пропаганда, кацерские миазмы перестанут травить польские души. Чешские гуситы и их польские приспешники станут ненавистны и омерзительны. Для всех поляков, от короля до самого беднейшего смерда. Их будут ненавидеть как слуг антихриста. Ибо только слуги антихриста поднимают святотатственную руку на символ. И подло уродуют его.

Епископ наклонился и поднял с земли тесак Острожского.

– Этот грех я беру на свою совесть. Ради моей веры и ради отчизны. Ради Божьего мира. Ради будущего. Ad maiorem Dei Gloriam.

Не обращая внимания на стоны Рейневана и его отчаянные попытки подползти и помешать, Збигнев Олесницкий дважды ударил тесаком по доске образа. Дважды, сильно и глубоко. Через правую щеку Богородицы. Параллельно линии носа.

Рейневан перестал видеть. Упал в пропасть.

Падал долго.

Очнулся весь в бинтах, на гороховой соломе, в трясущейся телеге. Придорожная сирень пахла так по майски, что в какой-то момент ему показалось будто время повернуло вспять или всё, что он пережил за последние два года, было сном. Что сейчас май 1428 года, а его, раненого, везут в госпиталь в Олаве. Что Ютта, живая и любящая, ожидает в монастыре кларисок в Белой Церкви.

Но это не был ни сон, ни путешествие в прошлое во времени. На руках и ногах у него были оковы. А солдаты, которые ехали рядом с телегой, разговаривали по-польски.

Он с трудом поднялся на локтях, чувствовал, что всё тело болит и стянуто швами. Увидел холм в свете заходящего солнца. И каменный замок на его вершине, настоящее орлиное гнездо, увенчанное колонной донжона.[367]

– Куда… – Он поборол сухость в горле. – Куда вы меня… везете?

– Закрой пасть! – рявкнул один из эскортирующих солдат. – Запрещено! Был приказ: если начнет что-то говорить, бить обухом по зубам. Так что гляди у меня!

– Оставь, – успокоил его второй. – Сжалься. Он же не говорит, а только спрашивает. А ведь это конец его пути. Пусть знает, где ему сгнить придется.

В небе каркали вороны.

– Это, браток, замок Лелёв.

Думаю, что никто из вас не был в тяжелом тюремном заключении.

Никто из вас, благородные господа рыцари, никто из присутствующих здесь в корчме набожных и богобоязненных монахов. Никто из их милостей купцов. Никто из вас, надеюсь, не видел ни глубоких подземелий, ни старых прогнивших погребов, ни вонючих темниц. А?

Никто из вас.

И не о чем, уверяю вас, сожалеть.

При добром короле Владиславе Ягелле в Польше было несколько тюрем строгого режима, тюрем, вызывающих страх. Краковская башня. Хенцины. Сандомеж. Олькуш. Ольштин, в котором заморили голодом Мацека Борковица. Острежник. Ильжа. Липовец.

И была одна тюрьма, только при упоминании которой люди затихали и бледнели.

Лелёвский замок.

В тех других тюрьмах сидели, в тех тюрьмах мучились. Из тех тюрем выходили.

Из Лелёва не выходил никто.

Глава двадцать вторая,

в которой глаза освобожденного из лелёвской темницы Рейневана радуются свету. И он идет в последний бой.

В королевском замке в Ленчице царила атмосфера беспокойства и нервной спешки. Подготавливали жилые помещения в Старом Доме, убирали, меблировали и украшали представительский зал. Информация о том, что именно Ленчицу выбрали местом мирных переговоров, дошла до бургграфа поздно, почти в последнюю минуту, времени для приготовлений оставалось действительно мало. Бургграф бегал по Старому Дому, проклинал, поносил, подгонял, ругал, всё время спрашивал, не видно ли уже с башни кортежа епископов и польских панов или приближения посольства крестоносцев. Со стороны Ордена ожидали, в частности, Конрада фон Эрлихгаузена из Мальборка и Людвига фон Лауша, командора Торуни, должен был быть с посольстве также Франц Кушмальц, варминьский епископ. Из поляков ожидали епископов Збигнева Олесницкого и Владислава из Опорова, краковского кастеляна Миколая из Михалова и познаьского кастеляна Доброгоста из Шамотул.

Самый важный представитель польской стороны тем временем уже успел прибыть в Ленчицу. Сразу по прибытии он уединился в приготовленных для него палатах. Принял там, как донесли бургграфу, странного гостя в капюшоне. И приказал, чтоб его не тревожили.

Декабрьский ветер стучал ставнями, свистел в щелях.

– Крестоносцы согласятся на перемирие, – сказала, отбрасывая волосы на спину, Рикса Картафила де Фонсека, шпионка на службе Владислава Ягеллы, короля Польши. – Они боятся, что мы снова натравим на них гуситов. Они также находяится под давлением прусских сословий, грозящих отказом повиноваться. В сословиях сильной личностью становится хелминский рыцарь Ян Бажиньский. Советую, чтобы ваше преосвященство запомнило эту фамилию. Оппозиция крестоносцам в Пруссии набирает силу, а Бажиньский имеет шанс стать ее ведущим деятелем. Стоит к нему присмотреться.

– К совету прислушаюсь, – ответил Войцех Ястшембец, гнезненский архиепископ-митрополит, примас[368] Польши и Литвы. – Я всегда прислушиваюсь к твоим советам, дочка. Ты предоставляешь нам неоценимые услуги. Оставаясь всё время в тени. Ни о чем не прося, ни почестей, ни наград.

Рикса улыбнулась. Уголком губ.

– Ваше преосвященство, – сказала она медленно, – позволяет мне осмелиться. Чтобы попросить.

– Проси.

– Вот крестоносцы приезжают в Ленчицу просить о перемирии. Есть шанс заключить вечный мир с Орденом на выгодных для Польши условиях. Есть шанс вернуть себе Нешаву и лишить Свидригайлу поддержки крестоносцев. В этом немалая заслуга чехов: Яна Чапека из Сан и страха, который его Сиротки посеяли в Новой Марке и под Гданьском.[369] Пабяницкий договор и союз Польши с гуситами пошатнули боевой дух крестоносцев, ваше преосвященство, наверняка, с этим согласится.

– К чему это длинное вступление? Говори, дочка, в чем дело?

– У меня просьба. Отдать должное союзам, победам и успехам. Удостоить их помилованием. Амнистией. Одной. И тихой.

– Кто?

– Узник Лелёва.

Войцех Ястшембец долго молчал. Потом долго кашлял. «Тридцать миль от Гнезна до Ленчицы, подумала Рикса. – Не в его возрасте такие путешествия. В такую погоду».

– Узник Лелёва, – повторил примас. – Он государственный заключенный?

– Он политический заключенный, – поправила она, склонив голову. – А в политике произошли принципиальные изменения, не так ли? Сегодня уже всем известно, что нападение на ясногурский монастырь совершили вовсе не верные Чаше гуситские чехи…

– Что это был лишь обычный акт разбоя, – быстро закончи Ястшембец. – Обычное разбойное нападение, совершенное обыкновенными бандитами…

– В основном польской национальности…

– …отбросами без веры и отечества, – с нажимом поправил примас. – Тупых грабителей, которые понятия не имели, на что поднимают руку. Которые изуродовали чудесный образ бездумно…

– За осквернение святыни, – с нажимом вставила агент, – всех их должна постигнуть кара Божья. Многие, кажется, уже ушли из жизни. Умерли, не прошло и года после нападения на монастырь.[370] И правильно. Все должны умереть. Заключенные тоже. Рука Бога.

Ястшембец сложил ладони, как для молитвы, опустил глаза, чтобы скрыть их блеск. Потом поднял голову.

– Значит, карающая десница Бога, – спросил он, – упадет также и на узника Лелёва? Узник Лелёва также умрет? Никто не узнает, где он похоронен? Все о нем позабудут?

– Все.

– А краковский епископ?

– Краковского епископа, – тихо сказала Рикса, – уже не интересует дело Ченстоховы. Он вовсе не желает откапывать мертвецов и будить спящих псов. Он знает, что было бы лучше, если б все позабыли о Ясной Гуре и об уничтоженном образе. Который, впрочем, как я слышала, в Кракове реставрируют и который вскоре как и раньше будет висеть в часовне у паулинов. Как ни в чем не бывало.

– Так тому и быть, – сказал Ястшембец. – Так и быть, дочка. Хотя, признаюсь, я предпочел бы, чтобы ты попросила о чем-то другом. Но у тебя большие заслуги на службе Короне… И они умножаются, ты работаешь самоотверженно и предано. Немного таких, как ты, немного у меня, особенно сейчас…

«Сейчас, – подумал он, – когда один из самых лучших моих людей погиб в Силезии. Лукаш Божичко, классный и хорошо засекреченный агент, верный слуга Польской Короны. Умер, хотя нанесенная железом рана была легкой. Непоправимая потеря. Откуда, откуда брать преемников?»

– Так что делай, что следует, – примас поднял голову. По моему благословению. Учти, однако, что предприятие потребует затрат. В Лелёве необходимо будет заплатить, кому надо… Я не намерен впутывать в это государственную казну, а тем более приуменьшать скромное достояние Церкви.

– В финансовых вопросах, – улыбнулась Рикса, – прошу полностью положиться на меня. Я умею улаживать такие дела. У меня это, можно сказать, в крови. От многих поколений.

– Ну, да-да, – покивал головой старик. – Да-да. Если уж на то пошло… Дочка?

– Я слушаю.

– Не пойми меня превратно, – примас Польши и Литвы посмотрел, и это был искренний взгляд. – Не усматривай в том, что я скажу, нетерпимости или предвзятости. То, что я скажу, я скажу из доброжелательности, симпатии и заботы.

– Знаю. Я вас хорошо знаю, ваше преосвященство.

– Ты бы не выкрестилась?

Рикса какое-то время молчала.

– Благодарю, – ответила она наконец, – но не воспользуюсь. Прошу не усматривать в этом предвзятости.

– Я желаю тебе карьеры. Повышения. Как еврейка ты имеешь небольшие шансы…

– Сейчас, – улыбнулась Рикса Картафила де Фонсека. – Но когда-нибудь это изменится.

– Фантазируешь.

– Фантазии сбываются. В этом нас уверяет пророк Даниил. Да хранит Бог ваше преосвященство.

– Бог с тобой, дочка.

Сначала были тяжелые шаги. Звон железа. Потом прямо адский скрежет засова, от которого волосы ставали дыбом, и который заставил Рейневана съежиться на гнилой соломе. И был яркий свет факелов, который заставил его съежиться еще сильнее, сжимая веки. И зубы.

– Вставай. Выходи.

– Я…

– Выходи. Быстро! Двигайся!

Солнечный свет больно ударил по глазам, ослепил. Закружил голову. Лишил равновесия и силы в ногах. Он упал. Во весь рост, беспомощно, как пьяный, даже не пытаясь смягчить удар о доски подъемного моста.

Он лежал, и хотя глаза его были открыты, не видел ничего. Сначала он ничего и не слышал. Потом из шума, который был у него в голове, из кокона, который его опутывал, медленно-медленно начали пробиваться и доноситься звуки. Сначала нескладные и непонятные, постепенно они начали набирать интонацию. Однако прошло еще какое-то время, прежде чем он понял, что эти звуки – это слова. Прежде, чем он стал понимать их значение. И прежде, чем он в конце концов понял, что говорящий – это Шарлей.

– Рейневан? Ты меня слышишь? Ты меня понимаешь? Рейневан? Не закрывай глаза! Боже, ты ужасно выглядишь. Ты можешь встать?

Он хотел ответить. Не смог. Каждая попытка подать голос превращалась в рыдание.

– Поднимите его. И снесите вниз. Положим его в телегу и отвезем в город. Надо привести его в порядок.

– Шарлей.

– Рейневан.

– Ты… Ты меня вытащил?

– Частично. По финансовой части.

– Черный фургон?

– Конечно.

– Где мы?

– В селе Негова, возле севежского тракта. На заднем дворе корчмы «Под бутылью».

– Какой сегодня… какой день?

– Вторник. После воскресенья Quasimodogeniti.[371] Шестое апреля. Года Господня 1434.

Офка фон Барут влетела на кухню, развевая косой и едва не затоптав кота. Схватила двумя руками большой казан и швырнула его на пол. Смела со стола миски и ложки. Пнула ведро с отходами, с такой силой, что оно закатилось под печь. Наконец ударила ногой по котлу, но тот был слишком массивен и тяжел, не уступил. Офка вскрикнула, выругалась, поскакала на одной ноге, с разгона села на скамью, держась за стопу, расплакалась от боли и злости.

Экономка смотрела, скрестив пухлые руки на груди.

– Всё? – спросила она наконец. – Закончила свое представление? Могу я узнать, в чем дело?

– Дурак! – крикнула Офка, тря рукавами глаза и щеки. – Недотепа! Сопляк!

– Парсифаль фон Рахенау? – догадалась ушлая в таких делах экономка, от внимания которой редко что ускользало. – Что с ним? Признался в любви? Предложил руку и сердце? Или всё наоборот?

– Всё наоборот, – шмыгнула носом Офка. – Не может, сказал, со мной обвенчаться, потому что отец ему запрещает. Отец приказывает ему жениться… На друго-о-о-о-о-о-ой…

– Не реви. Говори.

– …отец велит ему жениться на другой. Парсифаль ее не хочет и никогда не захочет. Но со мной тоже не обвенчается. Сказал мне, что не может. Не будет противиться воли отца. Пойдет в монастырь. Дурачок.

– Что касается монастыря, – кивнула головой экономка, – то я согласна. Действительно, дурак. Но воля отца – дело святое. Ей нельзя противиться.

– Куда там, нельзя, – закричала Офка. – Можно, еще как! А Вольфрам Панневиц? Обвенчался с Каськой Биберштайн? Обвенчался! Хоть отец ему запрещал! Венчание было, свадьба была, сейчас все довольны, включая старого Панневица. Потому что Вольфрам Каську любил! А он меня не люююбии-ит, а-а-а-а-а-а-а…

– Не реви, – экономка выглянула в дверь, убеждаясь, что никто не подслушивает. – Еще твой Парсифаль ту другую под венец не повел, вы еще даже не помолвлены. Еще многое может случиться. По всякому судьба может повернуться. А ты должна знать…

Офка вытерла нос рукавом, широко открыла ореховые глаза.

– Ты должна знать, – тише продолжила экономка, – что есть способы… Чтобы помочь судьбе. Для этого нужна отвага.

– Ради него, – Офка стиснула зубы, – я готова на всё.

Эленча Штетенкрон вздрогнула и аж подскочила, услышав громыхание камней осыпающихся из-под чьих-то ног. Она машинально схватилась за сухую ветку, которая обломилась с громким треском. С тропинки треску ответил приглушенный крик. Эленча вросла в землю, сердце стучалось в ее груди, словно птица, рвущаяся из клетки.

На тропинке появилась фигура, а Эленча облегченно вздохнула. Потому что это не был разбойник, оборотень, Баба Яга, страшный лесовик, зеленошкурый Альп или какой-нибудь пресловутый странствующий монах, сильно зарящийся на девичью честь. Появившаяся фигура была девушкой, кажется даже моложе ее самой. Со светлой косой, веснушчатая, курносая. Одетая помужски, к тому же небедно.

– Ой-ой, – сказала веснушчатая девушка, увидев Эленчу и облегченно вздохнув. – Ой-ой, ну и испугалась я. Я была уверенна, что это оборотень… Или странствующий монах… Ой-ой. Привет, как тебя там… Я…

– Тише… – шепнула Эленча, бледнея. – кто-то идет… Я слышала шаги…

Веснушчатая обернулась, приседая и берясь за рукоятку небольшого стилета, висящего возле пояса. Но рука у нее тряслась так, что Эленча сомневалась, удастся ли ей вытащить оружие. Сама она схватила камень, решив дорого продать свою жизнь или что там придется продавать. Но день, как оказалась был днем нескончаемых сюрпризов и неожиданностей. По извилистой, крутой и каменнистой тропинке, ведущей к вершине Радуни, как раз подходила третья девушка. Она тоже встала, как вкопанная при виде своих предшественниц.

На вид она была самой младшей. Ее лицо, ее черты, цвет волос, глаза, всё это Эленче кого-то напоминало, вызывало чувство беспокойства. Чувство непонятное и необъяснимое, а поэтому еще более беспокоящее.

– Ну и ну, – мгновенно обретя уверенность, подбоченилась веснушчатая. – Куда тебя занесло, соплячка? Причем одну-одинешеньку? Не знаешь, что здесь бывает опасно?

Эленча с трудом удержалась, чтобы не прыснуть. Если новоприбывшая и была моложе веснушчатой, то на очень немного. Зато была наверняка выше. На ее лице не было ни следа страха или даже взволнованности. «Ее лицо, – подумала Эленча, удивляясь этой мысли, – старше ее самой.

– Даю голову на отсечение, – сказала Эленча, – что все мы пришли сюда с одной и той же целью. А поскольку эта цель находится на самой вершине, то мы должны поспешить. Иначе не успеем вернуться до сумерек. Давайте, девчата. За мной.

Веснушчатая сделала такую мину, будто хотела фыркнуть. Ну что ж, любая группа должна иметь вожака. А Эленча была самой высокой. И кто знает, не самой ли старшей.

– Меня зовут Офк… Эвфемия фон Барут, – гордо сказала веснушчатая. Дочь рыцаря Генриха Барута из Студзиска. С кем имею честь?

– Эленча… де Вирсинг.

Новоприбывшая, когда обе обратили на нее взгляды, опустила глаза. Долго не отвечала.

– Можете, – тихо сказало она наконец, – называть меня Электрой.

Продолговатую вершину Радуни увенчивал каменный вал, в ее центре лежал валун, большой, напоминающий катафалк монолит. Никто из троих девчат не мог этого знать, но монолит на горе лежал уже тогда, когда по Судетскому предгорью топали мамонты, а большие черепахи откладывали яйца на одрянском острове Пьясек, являющемся сейчас людной и плотно застроенной частью большого Вроцлава.

Возле подножья монолита пылал костер, пламя лизало дно засмоленного, брызжущего кипятком, казана. Невдалеке на куче человеческих черепов лежал черный кот. В типично кошачьей ленивой позе. Он был занят лизанием шерсти. Это было самое ленивое лизание, какое Эленча видела в своей жизни.

У костра сидели три женщины.[372]

Одна, совсем старуха, сгорбленная и скорченная, шаталась, бормотала, напевала, кривя темное лицо. Сидящая дальше всех казалась всего лишь девчонкой. На ее бледном, будто лисьем и уродливом лице горели лихорадочные глаза. Сбитые в колтуны волосы поддерживал в кое-каком порядке венок из вербены и клевера.

Срединную позицию занимала самая важная. Bona femina.[373] Та, к которой все трое пришли. Высокая, плотная, облаченная в островерхий капюшон из черного фетра, из-под которого буйными волнами ниспадали на плечи огненно-рыжие волосы. Шею колдуньи окутывала шаль из зеленой овечьей шерсти.

– У меня палец чешется, – пробормотала темнолицая старуха. – У меня палец чешется, из чего следует…

– Заткнись, Ягна, – утихомирила ее рыжая в капюшоне, после чего подняла на просительниц светлые, как расплавленное олово, глаза. – Здравствуйте, девушки. Что вас сюда привело? Не говорите, сама угадаю. Нежелательная беременность? Нет, пожалуй нет. На больных вы тоже не похожи, прямо наоборот, я б сказала, что все трое представляетесь чрезвычайно здоровенькими. Так что любовь! Мы любим, а объект любви далек и недоступен, и всё дальше и всё недоступнее. Угадала?

Веснушчатая Эвфемия фон Барут была первой, кто решился поспешно и энергично покивать головой. Первой и единственной. Эленча под взглядом рыжеволосой ведьмы опустила голову, изумленная внезапной уверенностью, что ее приход сюда был полностью бессмыслен, совсем не нужен и ужасно глуп. Что до Электры, то она даже не шелохнулось, уставившись в огонь пустыми глазами.

– Угадала, не угадала? – забормотала рыжеволосая. – Per Bacco![374] Будет видно. Подбрось хвороста в огонь, Элишка, а в котелок зелья. Ягна, веди себя прилично.

Темнолицая сунула в рот пятерню и уняла отрыжку.

– А вы, – bona femina смерила девушек взглядом светлых глаз, – получите то, что просите. По очереди. Каждая в отдельности.

Силой Солнца и силой Луны,

Через знамения и руны.

Эйя!

– Кипи, кипи, котелок, а в нем белладонна, борец, белена. Наклони голову, Эвфемия фон Барут. Вдыхай пар. Вот тебе зеркальце, я тебе даю его. Когда месяц начнет уменьшаться, в день Венеры и Фреи поймай в него тайком отображение твоего любимого. Заверни в овечью шерсть, положи в шкатулку. Посыпь смесью сушеных лепестков роз и вербены. Добавь зелья Agnus Castus, известного также как Авраамово дерево. Добавь каплю собственной sanguine menstruo.[375] Спрячь шкатулку, чтобы ни один солнечный лучик не смог упасть на нее. Пряча, трижды проговори заклятие: Ego dilecto meoet ad me conversio eius, я есть моего милого, и ко мне обращено его влечение. Прежде, чем месяц сделает три оборота, твой избранник будет твоим.

Через знамения и через руны…

Magna Mater, Magna Mater…

– Кипи, кипи, котелок, а в нем белладонна, мандрагора. Наклони голову, Эленча де Вирсинг. Вдыхай пар. Вот тебе стальной ножик, я тебе его даю. Когда месяц после полнолуния начнет уменьшаться, в день Венеры и Фреи перед восходом солнца пойди в сад. Сорви яблоко, которое покажется тебе самым красивым. Перережь его ножиком пополам, растерев перед тем на лезвии каплю sanguine menstruo. Насыпь на каждую половинку яблока щепотку высушенного спорыша, скрепи обе половинки прутиками из веток мирта. На кожуре яблока вырежи инициал имени любимого, трижды проговори имя, после каждого раза проговаривая заклинание: Ecce iste venit, вот он приходит. Яблоко спрячь, причем так, чтобы ни разу не упал на него солнечный свет. Даже если бы твой избранник был на конце света, воротится к тебе.

Эйа!

Силой Солнца и силой Луны,

Через знамения и руны!

– Кипи, кипи, котелок, а в нем белладонна, собачья петрушка, цикута. Наклони голову, вдыхай пар, ты, которая желаешь, чтобы тебя называли Электрой. Грозное ты взяла себе имя, грозное и страшное для такой молодой, как ты. Знай, что такие, как ты, обычно уходят от меня, несолоно хлебавши, таким, как ты, я не помогаю, не поддерживаю того, что они планируют и задумывают. Таким, как ты, Электра, обычно я рекомендую положиться на время и судьбу.

Лежащий на черепах кот зашипел. Глаза колдуньи запылали зловещим огнем.

– Так что только в виде исключения, – тихо сказала она, – помогу сегодня немного судьбе. И хотя твое желание полно зла, Электра, я исполню его. Протяни руку. Вот даю тебе…

Рыжеволосая колдунья шептала, Электра слушала, наклонив голову. Огонь угасал, котелок еще булькал, шипел, брызгая на угли, кипяток.

Кот замяукал.

– А теперь уже идите себе, – распорядилась bona femina. – Слава Всебогине! Да, не забудьте: рекламации не принимаются!

– Не ешь так жадно, – наставлял Шарлей. – Повредит тебе.

Рейневан поднял голову из-за миски, которую закрывал рукой, минуту смотрел так, будто не понимал. Потом снова принялся глотать галушки и гоняться за шкварками. Справившись с галушками, он придвинул к себе двуухий горшок супа, отломил от буханки кусок хлеба. Демерит наблюдал за ним молча.

– Как? – спросил вдруг с полным ртом Рейневан. – Каким образом…

Шарлей вздохнул.

– После нашего расставания я долго не знал, что с тобой происходит. О Ченстохове я, знамо дело, слышал, все слышали. Но откуда я мог знать, что ты там был? И что тебя посадили. Короче говоря, свободой ты обязан Риксе. Ее осведомленности и ее связям.

– Но, всётаки, это же ты… – Рейневан отложил ложку. – Это ты меня вытащил из Лелёва.

– Для этого существуют друзья. Ты чуть притормози с кушаньем. Никто у тебя эту еду не заберет.

Рейневан посмотрел на него, щуря слезящиеся и гноящиеся глаза. Глазные яблоки у него были налиты кровью и покрыты густой сеткой красных жилок, он также явно страдал от светобоязни.

– Мне нужен цирюльник, – Рейневан словно читал его мысли. Или аптека. Какой-нибудь медикамент против воспаления конъюнктивы. Очанка, алоэ, faeniculum или herba sancta… Но первым делом я что-то съем, я должен что-то съесть. А ты рассказывай.

– Что?

– Рассказывай, – Рейневан потянулся через стол за белой колбасой из послепасхальных остатков. – О том, что тем временем в мире произошло.

– Многое произошло. Ты сидел ровно три года, но так, будто просидел тридцать. Время сейчас историческое. Это видно по тому, что происходит много всего и быстро. Ты сидел, а тут происходило. Очень много и очень быстро. Ты прозевал множество исторических моментов, чтобы сейчас всё это наверстать, мне пришлось бы разъяснять тебе вещи аж до утра, а у меня нет для этого ни времени, ни желания.

– Найди время и желание. Пожалуйста.

– Как скажешь. Тогда по очереди. Умер папа Мартин V. Избрали нового…

– Габриеля Кондульмера, – подтвердил Рейневан. – Небесную волчицу Малахии. А избрание произошло в воскресенье Oculi, четвертое перед Пасхой. Всё это мне когда-то наворожили. Кроме имени. Какое он себе взял?

– Евгений IV. А на Старой Площади в Руане англичане живьем сожгли Жанну д’Арк. Начался Собор в Базеле. На Чехию начался пятый по очереди крестовый поход, был позорно разбит под Домажлицами. Прокоп пустил с дымом всё олесницкое княжество, а потом рейдом дошел аж до Бернау, в трех милях от Берлина. Помер князь Болько Цешинский. Помер Конрад из Вехты, пражский архиепископ. Помер епископ Ян Шафранец, брат Пётра Шафранца. Помер Фридрих фон Ауфсес, епископ Аугсбурга… Куда ты пошел?

– Выблевать.

– Dulce lumen, – неожиданно заявил Рейневан. – Et delectabile est oculis videre solem.

– Чего?

– Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце. Екклесиаст.[376]

– Значит, – догадался Шарлей, – лекарство немного помогло?

– Немного помогло. Но не только в этом дело. Вовсе не только в этом.

Экстракт из итальянского укропа, вербены, розы, чистотела и руты, безотказное лекарство при воспалительных процессах глаз и век, они нашли в аптеке в Севеже, до того ни аптек, ни цирюльников в окрестностях не найти было днем с огнем. Рейневан прописал себе медикамент, эффект от которого, однако, пришлось немного подождать, и процедуру время от времени повторять. Объевшись «Под бутылью», недавний узник уже не хотел останавливаться в корчмах, пенял на духоту. Так что привалы они делали на свежем воздухе. Недалеко от Севежа, среди придорожного березняка. Рейневан промывал глаза жидкостью, повторяя при этом магические формулы, чтобы, как гласило предписание на флаконе, «лечение естественной силой лекарства было усилено силой сверхъестественной».

Faeniculum, Verbena, Rosa, Chelidonia, Ruta

Lumina reddit acuta.[377]

– Рассказывай дальше, Шарлей, – Рейневан приложил себе на веки примочку. – Кто еще умер, пока я сидел? Из людей, которые меня более всего интересуют?

– Кристина Пизанская, французская поэтесса. Помнишь? Seulete sui seulete vueil estre… Ага, умер также Витольд, великий князь литовский. В конце октября 1430 года.

– Причина?

– Поранился при падении с коня, долго болел…

– При падении поранился железом?

– Не знаю. Возможно. Другие события: Сигизмунда Люксембургского короновали императором. А в Пабьяницах король Ягелло заключил с гуситами союз и наступательный альянс против Ордена. В июне прошлого года Сиротки Яна Чапека из Сан плечом к плечу с поляками вторглись в Новую Марку…

– Об этом я как раз знаю. – Рейневан снял примочку, поморгал. – Надсмотрщики редко ко мне обращались, но один был исключительно плохо настроен против крестоносцев, должен был с кем-то поделиться радостью от побед. А что у нас? Корыбутович выкроил себе королевство из Верхней Силезии?

– Не очень. У него была резиденция в захваченных Гливице, которые он намеревался сделать столицей своего королевства. Четвертого апреля 1431 года, через три дня после Пасхи, олесницкие князья при помощи измены взяли замок и под корень вырезали весь гарнизон. Корыбуту повезло, его в то время не было в Гливице. Но мечты о королевстве лопнули, как мыльный пузырь. Князь ушел в Литву.[378] То есть, в небытие и беспамятство.

– Болько Волошек?

– Начинал амбициозно, расширял господство так, как себе запланировал, занимал замки и города один за другим. Однако, нигде долго не удержался, отовсюду его прогоняли. Последнее достояние, Бытом и Рыбник, Миколай Ратиборский отнял у него год тому. Колесо истории сделало полный круг, Волошек сейчас там, где был вначале, то есть на Опольщине. Там и останется.

– Пухала? Бедржих? Пётр Поляк? Остальные?

– Пухала оккупировал Ключборк и Бычину, откуда вместе с неким Кохловским из Велюня нападал, грабил и палил, осточертел силезцам страшно. Они с ним воевали, осаждали его неделями, безрезультатно. В конце концов обе стороны устали от этих баталий и решили уладить это дело по купечески. После торгов Пухала отдал Ключборк за тысячу двести пятьдесят, а Бычину – за пятьсот коп грошей. Раздал замки и ушел из Силезии. С Сиротками Чапека был в Марке и под Гданьском. Но не вернулся с ними в Чехию, остался в Польше.

Ян Пардус держится в захваченном три года тому отмуховском замке. А Бедржих из Стражницы и Пётр Поляк имеют базы в Немчи и Вежбне, откуда силезцы всё время пробуют их выкурить. Пока безуспешно, но это только вопрос времени.

– Как это? Не понимаю.

– Ты не слушаешь? Планы овладения Верхней Силезией сошли на нет. Польской интервенции не было, гуситов, оставленных наедине с самими собой, силезцы выпрут со своих земель. На подкрепление из Чехии рассчитывать не приходится, потому что там ситуация сильно изменилась.

– Это как?

– Люди измучены. Войной, нуждой, голодом, анархией, постоянными прохождениями войск, насилиями, убийствами и грабежами. Поэтому, если кто-то начинает призывать к миру, возврату к закону, порядку и системе ценностей, если кто-то обещает порядок, стабилизацию и восстановление структур, то мгновенно находит сторонников. А такие лозунги провозглашают умеренные соглашатели. И находят сторонников. За счет Прокопа и Сироток, которые сторонников теряют. Революция пожрала собственных детей и опилась их кровью. Революция стала слишком революционной, до такой степени, что вдруг испугала самих революционеров. Радикалов вдруг напугал радикализм, экстремистов – экстремизм, фанатиков – фанатизм. И внезапно почти все перешли на умеренные позиции. Чаше – да, перекосам – нет. Гусизм с человеческим лицом. Конец войне, конец террору, долой радикализм, долой Прокопа Голого, долой Сироток, да здравствуют переговоры, да здравствует перемирие…

– Перемирие с кем?

– С Римом, естественно. После Домажлиц Рим стал умнее. Поумнел побитый и изгнанный из Домажлиц легат Юлиан Цезарини, поумнел испанец Хуан Паломар, поумнел новый папа. Уже поняли, от гуситов силой ничего не добьешься, что надо хитростью. Что надо воспользоваться настроениями, приобрести соглашателей и вести переговоры. что-то уступить, чтобы что-то получить. Они уже договариваются. И договорятся. Чаша останется, но вот такая малюсенькая. Свобода вероисповедания будет, но вот такая крохотная. Экстремистов и неисправимых радикалов уничтожат. Нерешительных запугают. И будет компромисс. Будут соглашения. Рим даст согласие на это, папа благословит, новый пражский архиепископ окропит. Церковь вернет разграбленное имущество. Сигизмунд Люксембургский получит чешский трон, ведь должен же кто-то быть гарантом обновления и порядка, что это за порядок без короля. Так что, Люксембуржца – на Град! Он будет арбитром народов, и многим народам вынесет свой приговор. Тогда перекуют они свои мечи на орала, а копья на серпы. И будет хорошо, как не знаю что.

– Не будет хорошо. Этого не произойдет. Это было бы изменой.

– Было бы. И будет.

– По твоему, это допустят люди, которые разбили и повергли в бегство пять крестовых походов? Победители Виткова, Вышеграда, Судомежа, Малешова, Усти, Тахова и Домажлицы? Это допустит верный Чаше чешский народ?

– Чешский народ сейчас платит за стрых[379] ржи тридцать четыре гроша, а за хлеб – полтора. Перед революцией рожь была по два гроша, а хлеб стоял одну монету. Вот что имеет чешский народ от Чаши и войны. Рейневан, я не хочу дискуссий. Я доступными словами обрисовал тебе нынешнюю политическую ситуацию и очертил перспективы, с большой долей вероятности предвидя события ближайших месяцев, если не дней. В тюрьме, насколько я знаю, теряется контакт с реальностью, иногда надолго. Это со временем проходит, но не стоит форсировать события. Поэтому не форсируй. Положись на меня, доверься мне.

– Яснее?

– В полумиле отсюда есть распутье, перекресток трактов. Оттуда мы поедем на юг, дорогой на Олькуш, Затор и Цешин. Перейдем Яблонковский перевал, а оттуда уже – дорога прямая. Чадча, Тренчин, Нитра, Эстергом, Буда, Могач, Белград, София, Филипополь, Адрианополь. И Константинополь. Жемчужина византийского царства.

– И ты мне говоришь об отсутствии контакта с реальностью?

– Мои планы конкретны до боли, они держаться за реальность так крепко, как батюшка за приход. А поддержаны реальной экономической силой, какой я обладаю. Езжай со мной, Рейнмар, и клянусь моим старым кутасом,[380] что еще до Адвента увидишь паруса на Мраморном море, Золотой Рог, Айю Софию и Босфор. Ну, так как? Едем?

– Нет, Шарлей. Не едем. Извини, но у меня совсем другие планы.

Демерит более минуты молча смотрел на него. Потом вздохнул.

– Боюсь, что я догадываюсь, – сказал он наконец.

– Это хорошо.

– В марте 1430 года, в лесу под Клодницей, – Шарлей подошел, схватил его за плечи, – уходя, ты говорил, что с тебя хватит. Откровенно говоря, я вовсе тебе не удивился. И, как помнишь, не останавливал. Твоя реакция была для меня полностью понятна. Ты пережил несчастье, отреагировал, бешено бросаясь в водоворот борьбы за истинную апостольскую веру, за идеалы, за социальную справедливость, за Regnum Dei,[381] за новый лучший мир. И вдруг увидел, что миссии нет, есть политика. Нет послания, есть расчет. Словом Божьим и апостольской верой торгуют так же, как любым другим товаром, заботясь о выгоде. А Regnum Dei можно себе посмотреть на церковных фресках. Или почитать о нем у святого Августина.

– Я сидел в подземелье, – спокойно и тихо ответил Рейневан, – теряя надежду, что когда-нибудь выйду. Терзаясь мыслью, что моя жизнь не имела смысла. Я сидел долго, в темноте, слепнув, как крот. Dulce lumen,[382] повторял я себе слова Екклесиаста. И наконец до меня дошло, наконец я понял. Я понял, что это вопрос выбора. Или свет, или тьма. В тюрьме у меня выбора не было, сейчас есть. Мой выбор – это свет, lux perpetua. Я еду в Чехию. Ибо думаю, что там еще не всё потеряно. А если даже и так, то нельзя это отдать без борьбы. Я хочу придать моей жизни смысл, придам, пойдя в бой.

За идеалы, за Regnum Dei, за надежду. А если Regnum Dei должно погибнуть, если надежда должна умереть, то пусть и я погибну и умру. Если это всё должно остаться только на фресках, то пусть и меня нарисуют на этих фресках.

Шарлей отошел на шаг.

– Может, ты рассчитывал, – сказал он, – что я буду тебя отваживать от этого замысла, просить, умолять. Нет уж. Не буду. Всему свое время, и время всякой вещи под небом, как говорит твой любимый Екклесиаст. Время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать. Судьба, Рейнмар, сшила нас друг с другом на добрых пару лет, на пару лет бросила в исторический котел и здорово в этом котле помешала. Время распороть этот шов. Пока наступит Regnum Dei, я хочу устроить свои дела здесь и сейчас, на этом свете, ибо patria mea totus hic mundus est.[383] Я не стану с тобой плечом к плечу в последнем бою, потому что не люблю последних боев и не переношу проигранных боев, ненавижу погибать и умирать. Я вовсе не желаю быть нарисованным на фреске. Вовсе не хочу фигурировать в списке погибших в решающей битве сил Света и Тьмы. Поэтому придется нам попрощаться.

– Придется. Тогда давай не затягивать. Прощай, Шарлей.

– Прощай Рейнмар. Почеломкаемся, приятель.

– Прощай, дружище.

Из-за окна доносилось бряцание оружия и металлический стук подков по каменному подворью, гарнизон Немчи строился на вылазку или рейд. Бедржих из Стражницы закрыл окно, вернулся к столу.

– Я рад, – повторил он, что вижу тебя. Живого, свободного и при здоровье. Потому что слухи ходили…

– Мне тоже, – прервал Рейневан, – приятно тебя видеть. И я приятно удивлен. Всю дорогу я думал, застану ли я тебя еще здесь. Не продал ли ты уже по примеру Пухалы силезцам все свои замки. Вместе с идеалами и Божьей истиной.

– Как видишь, не продал, – холодно ответил director отделов Табора в Силезии. – И не отдал, хоть на меня сильно давили. На меня за Немчу, на Пардуса за Отмухов. Но поломали зубы и ушли ни с чем.

– Я встретился с мнением, что это только вопрос времени. Что вы не удержите силезские замки без интервенции Польши и подкреплений из Чехии. А рассчитывать на это, говорят, нельзя.

– К сожалению, – спокойно признал Бедржих. – Нельзя. А четыре года тому всё это выглядело совсем иначе. Ты помнишь Шафраньца и его шумную программу? Возвращение Силезии к колыбели! Жезл Ягелллонов, ведущий за собой все народы linguagii slavonici![384] Владения от Балтики до Адриатики! Русь и Крым! Большие планы и грандиозные замыслы, которые пошли насмарку после легкого повреждения одной иконы, к тому же, кажется, не слишком хорошо написанной.

– Поляки, – продолжил он, – когда у них прошла злость за Ченстохову, охотно видели бы Чапека на своей стороне в борьбе с крестоносцами, но нам в Силезии не помогли и не помогут. После Ченстоховы даже Шафраньцы приугасли, сбавили тон даже Спытек из Мельштына, Сестшенец и Збонский. Мы здесь сами. Нет Корыбутовича, Волошек сидит, как мышь под метлой. А Чехия…

– Говори, я слушаю.

– В Чехии, – сказал через минуту проповедник, – с нашим делом худо. После домажлицкой победы у Прокопа была серия провалов. Он проиграл несколько битв, не справился с Пльзнем, сильно упал в глазах братии. Такова уж человеческая натура: раз споткнешься – и тебя заплюют, затравят и загрызут, о прежних заслугах и победах никто не вспомнит. Этим воспользовалось умеренное крыло, те, которые всегда что-то замышляли, чтобы договориться с Римом и Люксембуржцем. Ясное дело – пражский Старый Город, ясное дело – наш старый знакомый интриган Ян из Пшибрама. И господа шляхта, некогда для личной выгоды наперегонки пришивающие Чашу на родовые гербы, теперь наперегонки ее отпаривают. И не только неофиты типа Менгарта из Градца и калиустинцы покроя Боржека из Милетинка или Яна из Смиржиц; теперь образцом умеренности и соглашательства служат наши старые товарищи, Божьи воины еще со времен Жижки. Собрались вместе в Праге и хором кричат за мир. И за доброго короля Сигизмунда на чешском троне. Прошу прощения – императора Сигизмунда. Ибо ты должен знать, что год тому, на Зеленые праздники, у нас было большое торжество. Новый папа, четвертый с именем Евгений, после прекрасно отпетой и им лично отправленной мессы в соборе Святого Петра, перед алтарем Святого Маврикия украсил благородный лоб Сигизмунда Люксембургского императорской короной. Таким образом рыжая шельма стала римским императором и властелином всего христианства. К большой радости тех, которые всегда были готовы ему пятки лизать. А когда он воссядет в Градчанах, будут лизать ему жопу.

– А ты? – холодно спросил Рейневан. – Ты как? Что ты будешь лизать новому хозяину, чтоб заслужить благосклонность? Или ты предпочитаешь, всётаки, торговаться с силезцами за Немчу, чтоб получить наилучшую цену? И наняться на службу к полякам? Ты это собираешься делать?

– Нет, не это, – спокойно возразил Бедржих из Стражницы. – что-то другое. Я не признаю договор с Сигизмундом и пражских соглашений. Я намерен собрать отряд и поехать в Чехию. На помощь Прокопу и Сироткам. Еще не время сдаваться и отдавать троны. Еще повоюем. Что ты на это скажешь?

– Я еду с тобой.

– А твои глаза? Они выглядят…

– Я знаю, как они выглядят. Я с этим справлюсь. Еду с тобой хотя бы сегодня. Кого ты оставишь в Немчи? Пётра Поляка?

– Пётра, – помрачнел director, – год тому поймали вроцлавцы. Держат в тюрьме и спорят за выкуп. Немчу я доверю кому-то другому. Новому союзнику. О, легок на помине…

Скрипнула дверь, в комнату, наклонив мощную фигуру в дверном проеме, вошел рыцарь с массивной челюстью и с широкими, как кафедральные ворота, плечами. Рейневан вздохнул.

– Вы знакомы, правда? – спросил Бедржих. – Рыцарь Гайн фон Чирне, хозяин замка Ниммерзат. Некогда служил во Вроцлаве, а с недавних пор союзник Табора. Присоединился к нам после победы под Домажлицами. Когда уже полностью наша взяла.[385]

Рейневан уловил в голосе проповедника легкие нотки иронии. Если Гайн фон Чирне их уловил тоже, то виду не подал.

– Господин Рейнмар из Белявы, – сказал он. – Ну и ну. Кто бы подумал, что увижу живого.

– Вот именно. Кто?

– Я оставлю гарнизон в Вежбне и в отмуховском замке, – подытожил Бедржих, хлопнув прислуге, чтобы принесли вина. – А господина Гайна – в Немчи. Ну, разве что господин Гайн, всётаки, пожелал бы ехать с нами сражаться в Чехию…

– Премного благодарен, – раубриттер поправил меч и сел. – Но это ваш, чешский бой. Я предпочитаю остаться здесь.

Старый монах-летописец из жаганьского монастыря августинцев отогнал назойливую муху, мокнул перо в чернила. Рассмотрел его под светом и начал писать.

«Произошло это в Год Господень 1434, в воскресенье in crastino Cantinarum, ipso die XXX mensis Maii.[386] Солнце тогда было in signo Geminorum et luna in gauda sive fine Piscium.[387]

Когда из пражского Нового Города ушли Thaborites et Orphanos,[388] тронулись в след за ними господа католики и те из каликстинцев, которые соглашения с императором Сигизмундом хотели. И настигли их между Куржимом и Чешским Бродом, и были там nobiles barones et domini[389] Менгарт из Градца, Дзивиж Боржек из Милетинка, Алеш Вржештёвский из Штернберка, Вилем Костка из Поступиц, Ян и Буриан из Гутштейна, Пршибик из Кленове и Змрзлик из Свойшина, а с ними католический пан Ян Швиговский, пльзенский ландфрид, контингент из Мельника, а также рыцари, паноши, clients[390] и челядь Олдржиха из Рожмберка. Всех вместе их было тринадцать тысяч вооруженных, в том числе тяжелой кавалерии полторы тысячи коней. И выстроились они около села Гржибы.

На противоположной стороне, возле села Липаны, на склоне Липской горы ожидала построенная таборо-сиротская рать, десять тысяч пехотинцев и семьсот конных, скрытых в вагенбурге, построенном из четырехсот восьмидесяти возов и охраняемом орудиями сорока хуфниц. И были там Прокоп, по прозвищу Голый, capitanus et director secte Thaboresium,[391] и проповедник Прокоупек dictus Parvus.[392] А также военачальники: Ян Чапек из Сан, capitaneus secte Orphanorum,[393] Ондржей Кержский, capitaneus de Thabor, Йира из Ржечицы, Зигмунт из Вранова, Ян Колда из Жампах, Рогач из Дубе и другие capitanei cum aliis ipsorum complicibus.[394]

Сначала думали договариваться и мирно дело завершить, однако слишком много было между ними ненависти и крови. Прибывшего из Силезии Бедржиха из Стражницы, который призывал к соглашению, обругали и едва не убили, он должен был с поля со своими людьми уступить и уйти прочь. А они из хуфниц, тарасниц и других pixisdes[395] начали палить друг в друга, так что гул большой сотворился и дым всё поле застлал. А засим ударили в этот дым железные рожмберские господа, но только их отбили и они назад подались. Тогда великий крик поднялся среди Табора и Сироток, что вот бежит враг, что надобно его настичь и добить. Раскрыли они вагенбург у кучей ринулись в поле.

И это был их конец. И их гибель.

– Стоя-ять! Стоя-я-я-я-ять! – ревел Ян Чапек из Сан. – Это ловушка! Сцепить возы! Не выходить из hradby![396]

Его голос тонул в грохоте битвы и гуле выстрелов, стрельцы с возов таборитского вагенбурга непрерывно стреляли по отступающим рыцарям. А табориты и Сиротки с ревом вырвались в поле, размахивая цепами и алебардами.

– Гыр на ни-и-и-их!

И тогда на них посыпался град пуль, картечи и болтов. Позицию каликстинцев затянуло дымом. А с дыма на пехоту, лишенную защиты возов и рассеянную по полю, ринулась панцирная кавалерия.

Кто мог, бежал, кому посчастливилось убежать от мечей рыцарей, тот добирался до возов, где гейтманы, охрипшие от выкрикивания приказов, пытались сомкнуть ряды и организовать оборону. Однако и это уже было поздно. Рожмберцы, изображавшие бегство, вернулись, вклинились между расставленных возов, ворвались в вагенбург, накалывая оборону на копья и с разгона сметая их. Ондржей Кержский со своей конницей бросились на них. Их покололи копьями и смели, легковооруженные табориты были не в состоянии остановить закованную в железо кавалерию. Подскочил на подмогу Ян Чапек, вымахивая мечом и созывая пехоту. Подскочил и Рейневан. Он видел перед собой оскалившиеся конские морды, нагрудники и салады, видел лес наставленных копий, был уверен, что идет на смерть. Всадника рядом копье пробило навылет и вышибло из седла; до того, как копьеносец сумел пустить древко, Рейневан подъехал к нему и рубанул мечом, раз, второй раз, из-под разрубленного наплечника брызнула кровь. Второй всадник ударил его конем, рубанул с размаха, Рейневан сохранил жизнь, сгибаясь за конской шеей. Рожмбержец не смог ударить второй раз, таборитские пехотинцы зацепили его крюками гизарм и стащили с седла. Набросился третий, с топором, видя, что с ним ему не справиться, Рейневан крикнул, дернул вожжи, кольнул коня шпорами. Конь стал на дыбы, замолотил передними ногами, подковы упали на набедренник и панцирный фартук, прогнули латы, рожмбержец закричал и упал на землю. Вокруг неистовствовала дикая сечь, под копытами коней скрежетали латы и хрустели кости.

На глазах Рейневана рожмбержские панцирные забросили на возы вагенбурга цепи с крюками, повернули коней, дернули. Возы перевернулись, придавив стрельцов и арбалетчиков. В пролом ворвалась каликстинская конница, конные рекой ворвались в середину, коля, рубая и затаптывая. Разорванный вагенбург вдруг превратился в ловушку без выхода.

– Это конец! – крикнул Ян Чапек из Сан, рубая мечом налево и направо. – Поражение! Нам хана! Спасайся, кто может! Рейневан! Ко мне!

– Ко мне! – горланил Ондржей Кержский. – Ко мне, братва! Спасайся, кто может!

Рейневан повернул коня. Он колебался только мгновение, короткое мгновение, от которого зависело жить или умереть. Он увидел, как панцирная кавалерия валом кладет сланьских цепников и копейщиков из Кутной Горы, как ложатся под меч Сиротки из Чешского Брода. Как валится с седла Зигмунт из Вранова. Как падает проколотый копьями и посеченный мечами Прокоп Голый, бившийся на возе. Как опускает дароносицу и падает смертельно раненный Прокоупек. Как битва превращается в резню.

И его охватил страх. Чудовищный, выворачивающий внутренности страх.

Он прижался к гриве коня и помчался за Чапеком. В промежуток между возами, под градом пуль и болтов. Вниз, вниз, яром, по склону горы. Только бы подальше.

Только бы подальше от Липан.

– В Колин! – крикнул Ян Чапек. – В Колин! Только б кони выдержали! Рейневан! Что ты там делаешь, черт возьми?

Рейневан соскочил с седла. Упал на колени. Наклонил голову до самой земли. И разревелся.

– Смысл жизни… – рыдал он, задыхаясь. – Идеалы… Lux perpetua… И бегу с поля боя… Как трус… Даже погибнуть… Даже погибнуть, как следует, не сумел!

Чапек вытер с лица сажу, пот и кровь. Покрутил головой, сплюнул.

– Это еще не конец! – закричал он. – Мы им еще покажем! А что? Мы должны были дать себя убить? Как дураки? Сегодня смываемся, чтобы завтра иметь возможность сражаться снова. Вставай, силезец, вставай! Видишь? Это уже колинский тракт! Едем в Колин, там нас не достанут! Вставай и на коня! Слышишь?

– Езжай сам.

– Что?

– Езжай сам. Мне нечего в Колине искать.

Теплый майский дождь падал и шелестел на листьях.

Да-да, благородные рыцари, да, богобоязненные монахи, верьте мне милостивые государи купцы, жесток был липанский сonflictus, яростен бой на склонах Липской горы.

Бились на смерть аж до позднего вечера. До позднего вечера, почти до самой темноты гинули братья из Табора и Сиротки. Одних побили в поле, других в вагенбурге, третьих во время бегства. Общим счетом, говорят, полегло около двух тысяч Божьих воинов, среди которых и Прокоп Голый, прозванный Великим. Многих из братьев взяли в неволю. Более знатным была дарована жизнь. Но более семисот взятых в плен рожмбержцы загнали в овины под Чешским Бродом и там живьем спалили.

И был это большой триумф каликстинцев и католиков. И конец таборитско-сиротских полевых войск.

На следующий день после Липан, в последний день мая 1434 года, в Городке, по дороге в Галич, где должен был принимать присягу нового молдавского воеводы Стефана, на восемьдесят пятом году жизни умер на руках духовных и светских особ Владислав Ягелло, король Польши. В этом же году, в день апостола Якова, взошел на вавельский трон сын Ягеллы, Владислав Ягеллоннчик, десяти весен от роду.

Был бунт в Литве, против воссоединения с Польшей и всего польского выступил с оружием подстрекатель Свидригелло, дядя нового короля, его поддержали Инфлянтский орден, русины и Сигизмунд Корыбутович, несостоявшийся правитель Чехии и Верхней Силезии. В 1435 году, в день, посвященный святому Эгидию, в dies Jovis, за четырнадцать дней перед equinoctium autumnale[397] погиб Корыбутович в бою с поляками. В битве, происходившей под Вилкомежем над рекой Святою.

Урожайным годом был 1435 год. Может, помните? Ведь всего-то лет пять прошло. В некоторых местах уже до Петра и Павла собирали урожай, а после Петра и Павла жатву закончили везде. Виноград в виноградниках отцвел перед святым Виттом, а вскоре после святого Витта ягоды были уже крупные, как горох, а местами, как козий помет. Очень жаркое было лето в тот год, припекало так, что люди теряли сознание на полях.

В том же году осенью на небе появилась яркая комета с пылающим хвостом, обращенным на запад. Астрологи пришли к заключению, что это дурной знак. И были правы. Вспыхнула вскоре после этого большая эпидемия в Силезии, в Чехии, в Саксонии и в других землях, много людей от нее умерло. В Дрездене, говорят, за один день более ста умерших хоронили. Много знатных людей умерло, много. А во Вроцлаве умер каноник Гвиздендорф. И очень хорошо, что умер, потому что сукой был еще той, oret pro anima sua, quis vult.[398] Жаль, что больше таких, как он, не умерло, тогда в Силезии жилось бы лучше.

В 1436 оду, через два года после побоища Табора и Сироток под Липанами, в день перед Варфоломеем въехал в Золотую Прагу Сигизмунд Люксембургский, dei gratia Romanorum imperator, Ungarie, Boemie, Damlacie et Croacie rex.[399] Многие встречали его криками «виват» и возгласами радости, вели его в Град со счастливыми слезами на глазах. Но были и такие, которые не признали Люксембуржца монархом, прозвали его узурпатором, рыжей шельмой и царем вавилонским, а некоторые просто войну с ним начали. Проповедник Амброж, Бедржих из Стражницы, Ян Колда из Жампаха, а более всего прославленный гейтман Ян Рогач из Дубе. Последний так всех достал, что вскоре императорское войско взяло его в осаду в его крепости Сион. Крепость пала, а взятых в плен Рогача, Вышека Рачинского сотоварищи повезли в столицу. Там всех по приказу императора Сигизмунда жестоко истязали и долго пытали, а под конец повесили на большой виселице. Это произошло в понедельник, на следующий день после дня Nativitatis beate Marie virginis Anno Domini 1437.[400]

И долго плакали в народе. Люди плакали каждый раз, когда об этом вспоминали.

Глава двадцать третья,

в которой всему приходит конец.

– Иссохло от горести око мое,[401] – пожаловался печальной цитатой Ян Бездеховский из Бездехова, самый старший, самый опытный и самый уважаемый среди пражских чернокнижников конгрегации аптеки «Под архангелом».

– Иссохло око мое, душа моя и утроба моя, – добавил он, наливая из графина в бокалы. – Истощилась в печали жизнь моя и лета мои в стенаниях; изнемогла от грехов моих сила моя, и кости мои иссохли. Другими словами, Рейнмар, старость, чтоб ее зараза, не радость. Но хватит обо мне. Рассказывай, что у тебя. Говорят, твоя панна… Это правда?

– Правда.

– А наш друг Самсон…

– Тоже правда.

– Жаль, жаль, – reverendissimus doctor[402] поднял бокал, сделал большой глоток. – Очень жаль. А ты под Липанами, говорят, был… Вроде бы там людей в овинах живьем палили, сотни людей. Ужас, ужас. И что теперь, скажи? Что теперь будет?

– Это конец определенной эпохи. Перелом. В Чехии бурлит, как в котле…

– А накипь[403] всплывает, – догадался Бездеховский. – Как обычно на самый верх. А ты? Будешь дальше бороться?

– Нет. Я потерпел поражение. Во всём. С меня хватит.

– До интересных времен пришлось дожить, – вздохнул старик. – Интересных. И смешных и страшных… К счастью, не долго уже этой жизни…

– Да что это вы, учитель…

– Недолго, недолго. Единственное, что меня еще в этой жизни держит, это спирт. Спиртные напитки. Винный спирт, – Бездеховский поднял бокал, – это истинный aether,[404] который устраняет из организма нечистые субстанции, а загустевшей, застывшей и ленивой крови возвращает текучесть и живость. В горилке, как в квинтэссенции, содержится экстракт наивысшей гармонии. Водка действует так, как называется: это вода жизни, aqua vitae,[405] живительная жидкость, которая может продолжить наши дни, отпугнуть смерть и отодвинуть кончину… Эх, что тут говорить! Выпьем!

– Учитель.

– Слушаю тебя, сын мой.

– Я не задержусь в Праге долго, возвращаюсь в Силезию. У меня там… неоплаченные счета. Я навестил вас, потому что… У меня просьба. Настолько нетипичная, что я не смею с ней подойти ни к Телесме, ни к Эдлингеру Брэму… Могу только к вам. В надежде, что вы соизволите понять…

– Вали смело. Что тебе надо?

– Яда.

– У меня есть всё, о чем ты просил, магистр Ян. – Библиотекарь Щепан из Драготуш посмотрел на Бездеховского и Рейневана с подозрением, вывалил на стол охапку книг. – «Turba philosophorum», то есть переведенная «Muszaf algama’a». «Sirr alasrar», «Secretum secretorum», в оригинале, если будут трудности с арабским, попросите помочь Теггендорфа. «Epistola de djsibus tyriacalibus» Арнольда Вильяновы. И уникальное издание: «Questinos de tyriaca» Гвилельма де Корви. Интересно, зачем вам эти два последних произведения? Собираетесь травить кого-то, что ли?

– Вот, – Ян Бездеховский из Бездехова поднял флакон с фосфоресцирующей зеленоватой жидкостью, – твой яд, Рейневан.

Рейневан молчал, был бледен. Бездеховский отложил флакон, почесал свой посинелый нос.

– Твой объект, как ты утверждаешь, – начал он, – постоянно принимает жидкое золото, aurum potabile. Тем самым он абсолютно устойчив ко всем известным токсинам и ядам в их основной форме. Поэтому необходимо применить compositum, многоступенчатый комбинированный яд. Само aurum potabile не реагирует ни с чем. Однако следует предположить, что принимающие aurum употребляют также другие препараты, с целью сохранения органического баланса, соматического равновесия и противодействия побочным явлениям. Такими препаратами бывают confectiones opiatae, некоторые panacea, как, например, Hiera, и некоторые athanasia, как Theriak.[406] Наш compositum, алхимический magisterium Эдлингера Брема, содержит в качестве menstruum[407] безвкусную aqua fortis.[408] Использованные simplicia, если тебе это интересно, это, в частности, зимовик,[409] colchicum autumnale, волчье лыко, daphne mezereum. Ничего особенного и ничего нового, зимовиком, как можно догадаться из латинского названия, травила уже в Колхиде Медея. То, что в нашем композите является наиболее новаторским… и наиболее смертоносным… это буфотенин. Магически обработанная вытяжка из активной субстанции, содержащейся в секрете желез жабы.

Бездеховский взял графин, налил себе.

– Когда попотчуешь его отравой, у объекта через какое-то время появятся симптомы, сопутствующие отрицательной реакции на aurum potabile. Он, как обычно, примет тогда panaceum. С panaceum прореагирует зимовик, вызывая понос. Средство от поноса прореагирует с mezereum, усиливая симптомы и сильно повышая температуру тела. Объект тогда примет Hiera или Theriak, а с получившимся из всего этого реактивом среагирует буфотенин.

– Смерть наступит быстро? Безболезненно?

– С точностью до наоборот.

– Это хорошо. Большое спасибо, учитель.

– Не благодари, – rewerendissimus doctor хлебнул из бокала. – Езжай и отрави сукиного сына.

Люди аж останавливались, оборачивались, глазели с открытыми от удивления ртами, шептались, показывали пальцами. Было что показывать, было чему удивляться. Казалось, что легенды, сказки и рыцарский эпос ожили и посетили Вроцлав, многолюдную Замковую улицу. Серединой улицы, в шеренге расступающихся вроцлавцев, пританцовывая, шагал, прекрасный каре-гнедой жеребец, покрытый снежно-белой попоной и украшенный вокруг шеи гирляндой из цветов. На жеребце сидел молодой рыцарь в красно-серебряном вамсе и бархатном берете с перьями. Рыцарь вёз впереди себя на луке красивую, как на картинке, панну в белой cotehardie[410] и и венке из цветов на светлых волосах, пышных и распущенных, как у лесной нимфы. Панна обнимала рыцаря и одаривала его страстным и полным любви взглядом, а время от времени не менее страстным поцелуем. Конь ступал, ритмично стуча подковами, люди восторженно глядели. Казалось, что во Вроцлав приехал кто-то прямо из строф романса, из слов песни трубадура, из рассказа барда. «Вот, – шептали вроцлавцы, – смотрите, Лоэнгрин везет Эльзу из Брабанта, Эрик держит на луке Эниду, вот Алькасин в объятиях своей Николетты, вот Флорис и Бланшфлер. Вот, смотрите, Ивэн и Госпожа ручьев, вот Гарет и Лионесса, вот Вальтер и Хильдегунда, вот сам Парсифаль со своей Кондвирамурс».

– Смотрят, – Парсифаль фон Рахенау оторвал губы от губ невесты. – Смотрят на нас непрерывно…

– Пусть смотрят. – Офка фон Барут, в скором будущем фон Рахенау, уселась поудобнее на луку, с любовью посмотрела в глаза жениха. – Ты обещал.

Действительно, Парсифаль фон Рахенау пообещал. Поэтому, обоих отцов, Тристрама фон Рахенау и Генриха фон Барута, жених и невеста после официальной церемонии обручения оставили пиву и вину, а матерей, Грозвиту фон Барут и Берхту Рахенау – мечтам о внуках. А жених Парсифаль выполнил обещание, данное невесте. Что он романтически провезет ее через весь Вроцлав. От площади до собора и обратно. На луке. На каре-гнедом кастильском жеребце, подарке Дзержки де Вирсинг.

Вроцлавцы смотрели. Подковы застучали по доскам и балкам, молодые въехали на Пясковый мост. Прохожие расступались перед ними. Офка внезапно громко охнула, впилась ногтями в плечо Парсифаля.

– Что случилось? Офка?

– Я видела… – Офка проглотила слюну. – Мне показалось, что я видела… Знакомую…

– Знакомую? Кого? Может, вернуться?

Офка еще раз глотнула слюну, отрицательно покрутила головой, невольно зарумянившись. «Лучше нет, – подумала она. – Лучше не возвращаться к давним делам, лучше вычеркнуть их, выбросить их из памяти. Тот день на вершине Радуни. Лучше, чтобы любимый не знал, что это действие белой магии, что это магия их соединила, что это чары преодолели преграды и сделали так, что они вместе, отныне и навеки, ибо что Бог соединит, того не разъединить».

«Интересно, – вдруг подумала она, – удалось ли это и им, была ли и для них магия благосклонна. Для Эленчи… И для Электры. Электры, лицо которой мгновение тому я видела в толпе».

– Мы были едва знакомы, – пояснила она, пытаясь быть безразличной. – Ее зовут Электрой.

– Я удивляюсь родителям, – сказал Рейневан, – которые дают детям такие имена. Можешь считать это суеверием, но я боюсь, что имя может оказаться вещим и повлиять на судьбу потомка.

– То есть?

– Электра была дочерью Агамемнона, царя Микен. Она обожала отца; когда его убили, она взбесилась от ненависти и жажды мести. Она отомстила, но лишилась рассудка. Я не дал бы дочке такое имя.

– Я тоже нет, – Офка прижалась к жениху. – Мы нашу дочь назовем Беатой.[411]

Колокол Девы Марии в Пяске возвестил сексту. Рейневан пропихивался сквозь толпу, нежно храня за пазухой флакон с композитным ядом. Он решился. Ждал случая. Давно ждал случая.

Под охраной Кучеры фон Гунта и его людей Стенолаз шагал по середине Пяскового моста, поднятой рукой приветствуя льнущих к нему вроцлавцев. Его кафтан был украшен золотой цепью, символом власти. Стенолаз имел власть. Епископ Конрад делегировал ему светское наместничество всей Силезии, назначил оберландесгауптманом, управляющим, старостой и единовластным правителем Вроцлава, возвысив его над городским советом и магистратом. Вот так Биркарт Грелленорт стал самой могущественной после епископа фигурой в Силезии. Он стал ею при повсеместном одобрении и ко всеобщей радости. Потому что продолжалась ожесточенная война с гуситами, в гуситских руках по-прежнему оставались Немча и Отмухов, по-прежнему рыскали по Силезии банды гуситских мародеров и их союзников рыцарей-грабителей. Народ хотел власти решительной и сильной, сосредоточенной в одних сильных руках. Нужен был мессия, вождь и защитник. Вроцлавцы верили в своего защитника, верили, что он охранит их, защитит, поднимет из руин, сделает богатыми и счастливыми. Верили и смотрели на него, не сводя глаз, как на икону.

– Спаситель.

– Прибежище наше!

– Добродетель!

Под ноги Стенолаза сыпались цветы. Матери протягивали к нему детей, чтоб он соизволил благословить. Подмастерья ставали на колени. Беднота бросалась к ногам, откуда ее быстро выгоняли пинками люди фон Гунта.

– Под твое заступничество!

– Защити нас!

– Вождь, веди нас!

За Стенолазом семенил отец Фелициан Гвиздек, теперь фон Гвиздендорф, за верность и заслуги повышенный епископом на пребенду и должность каноника в коллегиате Святого Креста. Отец Фелициан улыбался толпе, благословил и мечтал. О том, что вскоре он будет идти впереди, а Стенолаз позади. Кучера фон Гунт, сжимая зубы, тоже улыбался, отталкивал назойливых.

– Всё рассмотрим, – обещал с улыбкой Стенолаз, отталкивая протянутые ему петиции и просьбы. – Всё внимательно рассмотрим… Виновных накажем! Закон восторжествует! И справедливость!

– Вон, – шипел на просителей Кучера. – Вон, а то как дам…

– Наступит золотой век для Вроцлава… – Стенолаз погладил по головке очередную девочку с букетиком. – Золотой век. После победы над врагами.

– Но борьба еще не закончена! – громко вещал он. – Гадина еще не добита! Вы должны быть готовы к жертвам и лишениям…

Он резко замолк, увидев прямо перед собой светловолосую девушку. Ее лицо кого-то Стенолазу напоминало. И вызывало беспокойство. «Ее лицо, – подумал он, – старше ее самой».

Он протянул руку для благословления. что-то удерживало его от этого.

– Я тебя знаю? – спросил он.

– Я Сибилла из Белявы, – звонко сказала девушка. – Дочь Пётра, прозванного Петерлином. Умри, убийца.

Это произошло быстро. Настолько быстро, что Кучера фон Гунт не успел среагировать. Он не успел ни оттолкнуть Стенолаза, не обезвредить девушку. Она же достала из-под епанчи короткий пражский «предательский» самопал и с расстояния полшага выпалила Стенолазу прямо в грудь.

Всё окутал густой туман, в котором девушка исчезла, как привидение. Как призрак. Как сонный кошмар.

Толпа с криками расступилась, разбежалась, рассеялась. Дав возможность Рейневану видеть.

Он видел, как подстреленный Стенолаз закачался, но не упал. Как посмотрел на покрывшуюся копотью и кровью грудь, на вбитые пулей в тело звенья золотой цепи. Как дико засмеялся.

– Ловите ее… – простонал он, задыхаясь. – Хватайте… Шкуру с суки ремнями спущу…

– Вы ранены?

– Это ничего… Ничего страшного… Надо немножко больше, чтобы мне повредить… Обычная пуля – это слишком ма…

Он запнулся, поперхнулся, глаза вылезли у него из орбит. С резким кашлем из его рта хлынула черная кровь. Он закричал, заорал, заревел. Он понял. Кучера тоже понял. Понял и скорчившийся на земле каноник Фелициан. Понял всё видевший Рейневан.

Это не была обычная пуля.

Стенолаз закричал. И застрекотал. И до того, как закончилось стрекотание, он на глазах у всех превратился в черную птицу. Птица тяжело взмахнула крыльями, поднялась, полетела, рассеивая капли крови, на Одру, в сторону Тумского острова. Не улетела далеко. Все видели, как над рекой с ужасающим визгом и стрекотом она превратилась в большое, бесформенное, брызжущее кровью птицеподобное чудовище, дергающее ногами и машущее крыльями. Метаморфоза происходила у всех на глазах, в серые воды Одры чудище упало уже в виде человека. Умирающего человека с золотой цепью на груди.

Вода сомкнулась над трупом. Осталась кровавая, разносимая течением пена.

Труп Стенолаза остановился на ледорезе Долгого моста, зацепившись за намытые ветки. Он битый час держался на воде, лицом вниз, покачиваясь течением. Наконец он сплыл, вода понесла его вдоль мельниц, на песчаные отмели, где он несколько раз застревал на мелководье. Потом его подхватил сильный поток, отправив опять под левый берег, на Гарбары, в вонючие стоки кожевенных мастерских. Кружась в водоворотах, он доплыл до Сокольницкой плотины, вода перенесла его через запруду.

На глубине за островом кружащийся в водоворотах утопленник привлек внимание огромного одрянского сома. Но труп всё еще был слишком свеж, чтоб можно было вырвать из него мясо, дергая тело, большая рыбина смогла лишь перевернуть его лицом вверх. Поэтому когда Стенолаз выплыл на пойму возле Щепина, его обсели крачки. До Бытыни он доплыл уже без глаз, с двумя кровавыми дырками в лице.

В Поповицах, пастушки, которые поили коров, показывали на него пальцами друг другу.

Было уже поздно после обеда, когда он доплыл до высоты Клечкова. К укрепленной фашинами полузапруде.

На полузапруде сидел рыбак с орешниковым удилищем. Минуту он смотрел на вращающегося во встречном потоке утопленника. На его черные волосы, колышущиеся в воде, словно анемоны. На птичье лицо и птичий нос…

– Наконец-то! – рыбак вскочил на ноги. – наконец-то! Слава философам!

– Ты приплыл, Биркарт фон Грелленорт! – кричал Вендель Домараск, дико приплясывая и размахивая руками. – Я долго ждал, терпеливо, да, терпеливо ждал на берегу реки! И вот, наконец, принесла тебя Одра! И я могу на тебя посмотреть! Ах, как же я рад, что могу на тебя посмотреть!

Труп отбился от запруды, завертелся, попал в течение. Бывший гуситский шпион помахал ему на прощание.

– Кланяйся от меня Балтийскому морю!

И это был бы конец истории. Completum est quod dixi de Operatione Solis.[412]

Finis coronat opus.[413] Закончил. И изрядно утомился. Exlicit hoc totum,[414] а ты, милая, девочка, infunde mihi potum![415] Наливай, наливай. Выпью на дорогу кружечку свидницкого. Или две.

Бывайте благородные и хорошие господа. Пускай провидение хранит вас в пути от несчастья и беды. Нет, нет, я сказал, конец – так конец, больше болтать не буду. Потому что дальше моя фантазия изнемогла.

Здесь изнемог высокий духа взлет;

Но страсть и волю мне уже стремила,

Как если колесу дан ровный ход,

Любовь, что движет солнце и светила.

L’amor che move il sole e l’altre stelle… [416]

Странно как-то ходит за мной этот Данте…

Конец рассказа. Хотя, как мудро говорит Екклесиаст, составлять много книг – конца не будет, закончить все же надо. Такова необходимость.

Мне уже пора. В Константинополь дорога дальняя, а я хотел бы еще до Адвента увидеть паруса на Мраморном море, Золотой Рог и Босфор.

Хочу увидеть свою мечту. Прежде, чем она исчезнет безвозвратно.

Будьте здоровы! А на прощание… Истинно говорю вам, каждому в отдельности: помните Екклесиаста. Primo: omnia vanitas, всё суета. Secundo: все это выслушав, бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека!

Ибо всякое дело Бог приведет на суд, и всё тайное, хорошо ли оно, или худо.[417]

Хорошо или худо.

Глава двадцать четвертая,

которая является началом.

Услышав во дворе стук копыт и ржание, Эленча была уверенна, что это Дзержка, что она раньше, чем собиралась, вернулась с соседского визита к Рахенау. Эленча вышла на порог, не снимая фартука. При виде всадника ее залило горячей волной. Ноги перестали ее слушать, а руки начали дрожать.

– Здравствуй – сказал Рейневан. – Здравствуй Эленча.

Эленча была не в состоянии произнести ни слова. Только опустила голову.

Рейневан спешился.

Подошел.

И обнял ее. Огромным усилием воли она сдерживала слезы. Не полностью и не до конца.

Небо на востоке темнело, предвещая бурю. Но здесь, над ними, над Скалкой, солнце пробивалось сквозь тучи, опуская на них столп света. Рейневан посмотрел вверх.

– Сладок свет, – сказал он. – И приятно для глаз видеть солнце.

Лицо его изменилось. Очень изменилось. Он был другим. Эленча отметила это со смешанным чувством страха и облегчения.

– Здравствуй… – кашлянула она и потянула носом. – Добро пожаловать в Скалку… Ты приехал… надолго?

Он смотрел на неё. Молчал. Долго. Так долго, что она засомневалась, ответит ли он. Но ответил.

– Наверное, останусь.

КОНЕЦ ТОМА ТРЕТЬЕГО, И ПОСЛЕДНЕГО

Примечания автора

Пролог

«Lacrimosa dies illa…» – траурный гимн «Dies irae» («День гнева»), согласно легенде, был создан и пропет узником, идущим на казнь, толпа так плакала, а палач был так растроган, что казнь пришлось отложить. В действительности автор «Dies irae» – францисканец Фома Целанский, живший в XII веке. Я пользуюсь переводом Анны Каменской (Do џrуdeі. Psalmy i inne przekłady poetyckie, Poznaс 1988).

Глава первая

«Бастард[418] Орлеанский…» – граф Жан Дюнуа, один из наиболее знаменитых военачальников Столетней войны, действительно был нагулян на неправедном ложе. Людовик Орлеанский, брат короля Франции Карла VI, произвел его на свет во внебрачной связи с Маргаритой д’Энгъен. Забавный анекдот об этой интрижке рассказывает Брантом в «Жизнеописаниях галантных дам», куда я и отсылаю тех, кто интересуется историческими и эротическими анекдотами.

«…показывали им два поднятых пальца…» – жест «из двух пальцев» появился на Столетней войне, якобы, от того, что мстительные французы отрезали взятым в плен английским лучникам два пальца, указательный и средний, чтобы они никогда уже не могли натянуть тетиву. Поэтому лучники не упускали случая продемонстрировать французам, что они пальцы еще имеют и еще не раз ими воспользуются на погибель французам. Жест сохранился до нашего времени, лишь два пальца заменил один, средний, а лучниковый контекст изменился на более наглядный.

Глава пятая

«Дак Кеперов» – село, которое ныне носит название Копривна, в описываемое время называлось Гепперсдорф (по имени основателя). Не думаю, что пастух и другие местные моравцы умели и хотели так выговаривать.

Глава седьмая

«Benedicite, parcite nobis» – «Благослави и сохрани нас»; катарский молитвенный ритуал. «Fiat nobis…» – «Да будет нам по слову Твоему» (молитва «Ангел Господний»). Дальнейший обмен пароль-отзыв на провансальском языке: «Кто будет веровать и креститься, спасен будет?» – «А кто не будет веровать, осужден будет» (Мар., 16:16). «Кто исполняет волю Божью?» – «Тот пребывает вовек» (1 Иоан., 2:17).

Глава девятая

«Есть у меня, браток, один прорицатель в услужении…» – пророчества прорицателя сбылись. Когда опольский князь Болько V Волошек 29 мая 1460 года почил в бозе, францисканцы похоронили его в его любимом Глогувеку, в крипте колегиаты Святого Варфоломея. Церемонию погребения монахи провели с большой помпой, несмотря на тяготеющее на князе проклятье. Потому что Волошек до самой смерти не отдал ничего из награбленного церковного имущества.

Что касается дела, за которое Волошек едва не приказал прорицателя волочить конями: речь, наверняка, идет о смерти сына, после которой князь впал в тяжелую и продолжительную депрессию.

«Advenisti desiderabilis» – вторая часть антифона[419] «Cum rex gloriae», которую поют во время пасхальной процессии.

Ты пришел, желанный,

тот, кого мы ждали в темноте,

чтобы нас, заключенных,

взять из-под замка этой ночью.

Тебя звали наши вздыхания,

Тебя желали наши жалобные вздохи;

ты стал надеждой опечаленным,

большим облегчением в мучениях.

Глава десятая

«Мы еще крепко, вот увидишь, выпьем на свадьбе…» – предвиденье епископа было верным. Марьяж Агнешки Кантнеровны с делающим блистательную карьеру Каспаром Шликом был совершен в 1437 году, а матримониальные[420] козни Люксембуржца – это мой литературный вымысел. Союз Пястовны и Шлика, хоть и типично политический, был очень счастливый и дал много маленьких Шликов.

С остальных инсценированных мной браков ни один не был заключен. Сын Кантнера, Конрад IX Черный, не женился на Барабаре Гогенцоллерн, его законной супругой стала мазовецкая княжна Малгожата. Супругом Барабары Гогенцоллерн (упоминаемая округлость которой является фабульным вымыслом) стал Луиджи III Гонзага, маркиз Мантуанский. Самая младшая дочь дочь Кантнера, Анна, обвенчалась с Владиславом I, князем Мазовша. Что же касается короля Польши, Владислава, прозванного позже Варненьчиком, то он пал в известной битве, прежде, чем успел сменить гражданское состояние.

«Амбициозный, даже чуть сверх меры, он метил в епископы…» – Анджей из Бнина герба Лодзя стал познаньским епископом в 1438 году и был в этом сане до смерти в 1479 году.

«Si vitam ispicias hominum…» – «Если присмотришься к жизни и нравам людей, которые всё время доискиваются вины в других, увидишь, что никто не без вины» (Disticha Catonis, перевод мой).

«Temporibus peccata latent» – «Вина какое-то время может быть скрытой, однако со временем становится явной». Там же.

«Spes… una una hominem nec morte relinquit» – «Надежда – единственная вещь, которая не оставляет человека даже в минуту смерти». Там же.

«Christus resurgens ex mortuis…» – еще одно пасхальное пение, на основе Послания к римлянам, 6:9, 10.

Христос, воскреснув из мертвых,

уже не умирает:

смерть уже не имеет над Ним власти.

Ибо, что Он умер, то умер однажды для греха;

а что живет, то живет для Бога.

Глава одиннадцатая

Путный боярин – в древней Литве неимущий боярин, служащий богатым господам, выполняющий у них функции сборщика налогов или гонца.

Глава двенадцатая

«Антихрист объявился!» – выступление агитатора – это коктейль из Мартина Лютера, Шмалькальденских статей и других реформаторских манифестов, приукрашенный библейскими цитатами из Апокалипсиса, Второго послания к Фессалоникийцам (солунянам) (2:9) и Второго послания Петра (2:2–3).

«…где у меня нашит Judenfleck…» – Judenfleck, отличительную желтую латку, нашитую на одежду, обязаны были носить евреи мужского пола, еврейкам закон приписывал полосатые платки. Рикса просто настолько привыкла к мужскому костюму, что позабыла об этом.

«Мой предок Леви…» – все «несчастья», посланные на отдельные колена Израиля детально перечисляет Джошуа Трахтенберг (Joshua Trachtenberg), Diabeі i Їydzi[421], Uraeus, Gdynia 1997.

«Ваши отцы в 1420 немного жидов погромили…» – я немного подгоняю факты под требования фабулы. В действительности яворских евреев в 1420 году не только погромили, но и выгнали из города.

Глава тринадцатая

«…название изменено на «Necronomicon»…» – для менее ознакомленных с творчеством Г.П. Лавкрафта (и его талантом к выдумкам): «Al Azif», арабский учебник самой страшной черной магии, был переведен на греческий язык Теодоросом Филетасом из Константинополя, от переводчика берет свое начало также название, под которым произведение стало известным: «Necronomicon». В 1228 году датский алхимик Оле Вурум (Олаус Вормиус) сделал перевод с греческого на латынь. Оба перевода папа Григорий IX проклял в 1232 году. Латинский «Necronomicon» был напечатан дважды: в Германии (в XV в.) и в Испании (в XVII в.) Арабский оригинал бесследно исчез.

Глава четырнадцатая

«…пражское ружье, прозванное в народе «предательским»…» – прогресс в развитии вооружения я немного ускоряю, «предательские», т. е. носимые спрятанными (за поясом под плащом) короткие ружья стали проблемой в Польше несколько позже, после 1500 года. Старые чешские летописи приводят содержание решения магистрата, в котором ношение такого оружия запрещается под угрозой денежного штрафа (Pokud se týká ručnic, mají s nimi chodít jen poblíž svých pozemků, ale at’ nedělají śkody na rybnících a nestřílejí divoké kachny ani zvěř; ale ty zrádné ručnice, které se ted’ velice rozmohly, budou zakázány pod pokutou…[422]).

«Зовут тебя Пётр Прейшвиц, городской писарь из Будзишина…» – через три месяца, в сентябре 1429 года, Табор совершил очередной рейд на Лужицы. Гуситам, осаждающим Будзишин, помогал внутренней диверсией их шпик, ратушный писарь Пётр Прейшвиц. Он был схвачен, подвергнут пыткам, признался и выдал сообщников. Будзишин отбил штурм и договорился с Прокопом Голым о полугодовом перемирии. Прокоп мог в условиях соглашения предусмотреть освобождение и выдачу агента. Он не сделал этого, Прейшвиц был казнен третьего февраля 1430 года. Мораль: шпион всегда в проигрыше.

«Восемьсот рейнских злотых…» – рейнский злотый или гульден (rheinischer Gulden, florenus Rheni) чеканили в Кельне, Трире и Майнце, названные города монетными привилегиями наградил император Карл IV за поддержку его кандидатуры на выборах. Рейнский содержал меньше золота, чем венгерский дукат, а весил чуть более трех граммов.

«Если заплатит, то я его пощажу» – в этом вопросе исторические источники вносят небольшую путаницу и некоторую неопределенность. Потому что историки однозначно и уверенно заявляют, что князь Ян Жаганьский откупился от гуситов, заплатив им шестьсот гульденов. Те же источники единодушно сообщают, что гуситы напали на Жагань и нанесли большой ущерб, тогда были разорены, в частности, жаганьский монастырь августинцев и его уникальная библиотека. Чтобы хоть немного быть верным науке, я заставил Якуба Кромешина требовать выкупа в размере восьмисот рейнских. То есть: Ян Жаганьский торговался, выкуп снизил, но тем временем гуситы успели наделать вреда. После уплаты выкупа они вредить перестали, что опять-таки подтверждают источники, которые пишут, что благодаря выкупу жаганьское княжество понесло относительно небольшие убытки.

«Nox ruit et fuscis tellurem amplectitur alis» – «Ночь наступила и в сон погрузилось всё живое». Вергилий, «Энеида», 3:148. Перевод Игнация Веневского.

Глава пятнадцатая

«Быть припертым к реке – это просто грозит разгромом…» – через год, зимой 1431 года, во время возвращения с рейда на Венгрию Сиротки Яна Чапека из Сан потерпели тяжелое поражение и едва не были истреблены в идентичной ситуации: при попытке переправиться через Ваг.

Глава шестнадцатая

«Ben volria mon cavalier…» – баллада авторства графини де Дье (ок. 1200). Перевод автора.

Я бы хотела моего рыцаря

Взять в объятья обнаженных рук

В экстазе я была б милее,

Чем пуховая подушка.

Сильнее любовью пылаю к нему,

Чем Бланшфлер ко Флорису

Ему посвящаю сердце и любовь,

Разум, и глаза, и жизнь

Романтическая история Флориса и Бланшфлер была одной из наиболее популярных любовных повестей в Европе того времени.

Глава семнадцатая

«Хозяин Драхенштейна. Местный пфлегер…» – пфлегерами назывались рыцари, которым сеньор предоставлял функции и обязанности военных командиров в подвластном ему регионе; они отвечали за мобилизацию военнообязанных в случае военного похода и за организацию обороны в случае нашествия или внутренних сражений.

«Плата за проезд по мосту составляет три гроша за коня…» – пфлегер имеет ввиду скорее всего не широко распространенные пражские гроши, а какие-то местные серебряные монеты: саксонские, равенсбургские или палатинские, которые были втрое ниже по курсу, чем пражский грош. Но и так он делает поборы неимоверные, плата, которую он требует, соответствует дневному заработку рабочего, за который можно было купить корец овса или два гуся.

«…трупов было слишком много…» – в резне Плауэна, которая произошла 25 января 1430 года, погибли более тысячи человек, на мой взгляд, принимая во внимание тогдашнюю численность таких городов, была перебита добрая половина жителей.

«Много грубой и большой лжи распространяют…» – агитку эмиссара я свободно сделал на основании аутентичного гуситского манифеста, который распространялся по соседним странам в разных языковых версиях, взятого из работы Евы Малечинской, «Гуситское движение в Чехии и Польше», KiW 1959.

Глава восемнадцатая

«Seulete sui et seulete vueil ester…» – одна из наиболее известных баллад Кристины Пизанской (перевод Юлии Хартвиг).

Я одна и хочу быть одной,

Одну оставил меня милый мой,

Я одна, без товарища и господина,

Я одна в невыносимых страданиях…

«De Deu e de nos vos perdonatz…» – «Да будут они прощены тебе Богом и нами, мы просим Бога, чтоб Он простил их тебе» (катарский обряд над умирающим).

«Pater sancta… suscipe ancillam Tuam in Tua iusticia» – «Святой Отче, прими слугу Твою в Твоей справедливости и ниспошли на нее Твою милость и Твой Святой Дух». Там же.

Глава девятнадцатая

«Mors stupebit et natura…» – «Dies irae».

Смерть исчезнет, и природа

с воскресшим творением

будет стоять перед Судом.

Свиток книг будет развернут,

в котором всё записано,

согласно чему будет приговор.

«O luce etterna che sola in te sidi…» – Данте, «Божественная комедия», Рай, песнь XXXIII.

О Вечный Свет, который лишь собой

Излит и постижим и, постигая,

Постигнутый, лелеет образ свой!

«Confutatis maledictis…» – следующая строфа из «Dies irae».

Покарай огнем суровым

грешников проклятых,

позови меня к святым.

Глава двадцать первая

«…литвин, род которого совсем недавно удостоился быть принятым в польский герб Одровонж…» – на основании положений Городельской союза, заключенного второго октября 1413 года, коронная польская шляхта приняла литвинов из боярских родов в свои гербы, заявляя в документе (по Каролю Шайнохе): «Настоящим соединяем и объединяем наши дома, поколения, роды, гербы и гербовые клейноды со всей шляхтой и боярством литовских земель».

«Гостем был Конрад, епископ Вроцлава…» – это уже последний том, поэтому нелишне будет включить в примечания немного информации о том, «что было потом». Итак: Конрад Пяст, олесницкий князь, был епископом Вроцлава на протяжении 29 лет. Умер в возрасте шестидесяти семи лет в замке в Ельче девятого августа 1447 года. Через два дня его с большой помпой похоронили во вроцлавском кафедральном соборе. Интересным, с точки зрения решительной антипольской позиции Конрада, может показаться тот факт, что его преемником был провозглашен поляк, Пётр Новак из Нивницы, улучшивший за время своего правления испорченные Конрадом отношения с гнездненским архиепископством, в церковном подчинении которому Вроцлав всегда находился.

«…которая поможет народу переплыть любой потоп…» – с непотопляемым, способным переплыть любой исторический потоп кораблем сравнил ясногурскую святыню примас Стефан Вышинский (в заявлении от 23 мая 1969 года).

Глава двадцать вторая

«…страха, который его Сиротки посеяли в Новой Марке…» – летом 1433 года Ягелло начал войну с Тевтонским орденом. На основании договора, заключенного годом ранее в Пабяницах, на стороне польских войск восемь тысяч Сироток под предводительством Яна Чапека из Сан вторглись на земли Ордена. Особенный ужас Сиротки вызывали среди наемных войск крестоносцев, состоящих из чехов, поскольку не щадили выслуживающихся перед немцами отщепенцев, «предателей чешского языка». Сами крестоносцы тоже боялись Сироток, как огня.

Следует вспомнить, что когда Сиротки Чапека шли на Пруссию, всемерную помощь им оказал князь Ян Жаганьский, резко ставший пропольским и прочешским. А о Риксе и ее роли история умалчивает… Вот так оно бывает.

«Многие, кажется, уже ушли из жизни. Умерли, не прошло и года после нападения на монастырь…» – в таком скором конце участников нападения на монастырь уверяет Длугош в «Rocznikach»… Реальность была другой, исторические грабители жили дольше, некоторые значительно дольше. Князь Федор Острожский жил еще в 1438 году, мы видим его в польском войске во время войны с Альбрехтом австрийским за право наследовать чешский престол. Дальнейшая судьба князя и дата его смерти неизвестны. Ян Куропатва из Ланьцухова занимал разные должности, был советником короля Казимира Ягеллончика во время Тринадцатилетней войны, умер в 1462 году. Единственным, кто попрощался с жизнью вскоре после нападения, к тому же насильственной смертью, был Якуб Надобный из Рогова, который пал под Луцком в 1431 году в войне со взбунтовавшимся Свидригайлой.

«Князь ушел в Литву…» – после падения Гливице Сигизмунд Корыбутович подался в Чехию, в 1431 году воевал под Домажлицами. Потом вернулся в Литву, где стал на сторону взбунтовавшегося против Польши Свидригайлы. Погиб в роковой для бунтовщиков битве под Вилкомежем на реке Святой первого сентября 1435 года. Это было в точности, как пророчило привидение в замке Одры, в четверг, за четырнадцать дней до даты осеннего равноденствия.

* * *

«Присоединился к нам после победы под Домажлицами. Когда уже полностью наша взяла…» – Гайн фон Чирне присоединился к гуситам в Немчи в 1432 году и вместе с ними грабил Силезию. В 1434 году, после Липан, когда фортуна повернулась другой стороной, решил спасать шкуру, снова становясь под другой флаг. В августе 1434 года он подговорил Бедржиха из Стражниц к грабительскому рейду на Львувек, по дороге предложив погостить в замке Фалькенштейн, принадлежащем его брату. Там схватил Бедржиха, коварно, ночью, во сне, и выдал его свидничанам. В свидницкой башне Бедржих сидел до декабря, вышел, как и Пётр Поляк, после выплаты выкупа и переговоров, на основании которых победившие чешские умеренные каликстинцы обязались отдать силезцам Немчу, Вежбно и Отмухов.

Бедржих из Стражницы, последний гейтман полевых войск табора, в 1436 году заключил договор с императором Сигизмундом и повел остатки таборитов на Венгрию, на борьбу с турками. Умер в 1459 году.

Благодарности переводчика

Благодарю николаевского врача Тамару Дубинец за профессиональную помощь в самый трудный период моей работы над переводом.

Благодарю николаевскую фирму «Дикий Сад» за предоставление интернет-ресурсов.

Благодарю Николаевское областное общество поляков за всемерную и всестороннюю поддержку.

Благодарю писателя-фантаста Владимира Васильева за его предложение сделать перевод и за его фантастическую веру в успех этого предприятия.

Благодарю автора Анджея Сапковского за прекрасное произведение, в котором я смог увидеть не только революционную Европу XV века, но и мою нынешнею родную страну.

Благодарю Господа Бога за чудесное стечение всех обстоятельств, позволившее мне справиться с работой и появиться на свет этой книге.

Примечания

1

Древний гимн «День гнева» – составная часть заупокойной службы, известной нам под названием «Реквием».

n_1

2

Толкование наиболее трудных выражений, религиозных гимнов, ссылки на первоисточники, а также кучу анекдотов и информации «что было после» вы найдете в конце книги. Заранее предупреждаем, что Автор оставил читателям много свободы самостоятельно порыскать по различным словарям, энциклопедиям и покрытым пылью историческим фолиантам. Это ведь самое удовольствие, которого лишить Читателя Автор не хотел бы. – Примеч. автора. 

n_2

3

Свет вечный (лат.).

n_3

4

Горе побежденным (лат.).

n_4

5

конец света (лат.).

n_5

6

Все основания земли колеблются (Пс., 81:5).

n_6

7

пушка, стреляющая каменными ядрами.

n_7

8

короткоствольное орудие крупного калибра для ведения навесного огня.

n_8

9

поперечный неф (церк.).

n_9

10

2 Пет., 2:20–22.

n_10

11

чума (лат.).

n_11

12

Сретенье Господне (лат.).

n_12

13

Следовательно (лат.).

n_13

14

на землях неверных (лат.).

n_14

15

Моя вина (лат.).

n_15

16

Прости нам долги наши (лат.), фраза из «Отче наш».

n_16

17

Во веки веков (лат.).

n_17

18

распоряжение об аресте (лат.).

n_18

19

Пс., 95:11.

n_19

20

Пс., 23:4.

n_20

21

без греха (лат.).

n_21

22

к вящей славе Господней (лат.).

n_22

23

И свет вечный да сияет им (лат.).

n_23

24

См. примечания к первой главе.

n_24

25

Боже! (англ.)

n_25

26

англ. ругательство.

n_26

27

Они приближаются! (англ.)

n_27

28

Помните Азинкур! (англ.) В битве при Азинкуре в 1415 г. английские лучники одержали победу над превосходящими численностью французами.

n_28

29

Вжарьте их хорошо, парни! Вжарьте этим пидерам (англ.).

n_29

30

См. примечания к первой главе.

n_30

31

Будь я проклят (англ.).

n_31

32

поселение святого Маврикия (лат.).

n_32

33

сигнал тушить огни в городе (лат.).

n_33

34

еденица измерения = 1067 м.

n_34

35

последнее воскресенье перед постом.

n_35

36

акт выбрасывания кого-либо из окна, как метод политической борьбы.

n_36

37

давняя мера длины, около 30 см.

n_37

38

Прочь (нем.).

n_38

39

Конечно (нем.).

n_39

40

Второе воскресенье Великого поста.

n_40

41

приходской священник.

n_41

42

В греческой мифологии чудовище с 50 головами и сотней рук, спасшее Зевса, когда боги восстали против него.

n_42

43

рядовой, пехотинец.

n_43

44

рядовые пехотинцы.

n_44

45

«Мы становимся, пусть и обремененные грехами людскими, но собравшиеся во имя Твое». Апострофа к Святому Духу авторства святого Исидора Севильского. – Примеч. автора.

n_45

46

«Приди к нам, останься с нами, проникни в сердца наши…» Там же. – Примеч. автора.

n_46

47

польский воин (лат.).

n_47

48

денежная единица, гривна, шестьдесят серебряных грошей.

n_48

49

за голову (лат.).

n_49

50

каждый (лат.).

n_50

51

жадный (лат.).

n_51

52

Сириян с востока, а Филистимлян с запада (Ис., 9:12).

n_52

53

Вот мы влипли, дословно: «Мы в жопе». – Примеч. автора.

n_53

54

Третье воскресенье Великого поста.

n_54

55

под двумя видами (лат.)

n_55

56

крытое гумно, рига, сарай, овин (фр.).

n_56

57

староста (польск.).

n_57

58

смертный грех (лат.).

n_58

59

Зелоты – сторонники непримиримой борьбы иудеев с римлянами.

n_59

60

главная сторожевая, самая высокая башня средневекового замка.

n_60

61

Умер в расцвете сил. – Примеч. автора.

n_61

62

Гонт – узкие и тонкие клинообразные дощечки для покрытия крыши.

n_62

63

бруски, сбитые в виде крестовины.

n_63

64

В греческой мифологии владелица острова Огигии, на котором она пыталась семь лет удержать возле себя Одиссея.

n_64

65

См. примечание к пятой главе.

n_65

66

Тому, кто знает и хочет, не на что жаловаться (лат.).

n_66

67

вечная женственность (нем.).

n_67

68

ручная пушка (нем.).

n_68

69

Эринии – в греческой мифологии богини мести; Тисифона – крылатая эринния с волосами, перевитыми змеями.

n_69

70

Царская дочь, преследовавшая Божьих пророков и поклоняющаяся языческим божествам. Ее деятельность положила начало падению царства Израильского, а ее имя стало синонимом бесчестия и разврата.

n_70

71

«Отче наш», древняя единица времени – продолжительность молитвы.

n_71

72

брюхом на земле (фр.).

n_72

73

луг; пастбище, выгон.

n_73

74

Бог из машины (лат.).

n_74

75

Салют (лат.).

n_75

76

Друг друга (лат.).

n_76

77

Довольно, хватит (лат.).

n_77

78

Правда? (лат.)

n_78

79

Навсегда (лат.).

n_79

80

отвары из лекарственных растений.

n_80

81

вещества в различных промежуточный состояниях: суспензии, эмульсии, гели.

n_81

82

золото питьевое (лат.).

n_82

83

Князь всех убийц (лат.).

n_83

84

Смерть от железа (лат.).

n_84

85

настойка лекарственного вещества на спирте или эфире.

n_85

86

Четвертое воскресенье Великого поста.

n_86

87

разум, сознание (лат.).

n_87

88

Три вещи на свете лечат все раны: винцо, девушка, полный кошелек (чеш.).

n_88

89

Из земли я вышел, на земле ум нашел, по земле хожу как пан, в нее буду закопан… (чеш.).

n_89

90

дородовой, внутриутробный.

n_90

91

День Поминовения Усопших, 2 ноября.

n_91

92

преподаватель религиозных предметов.

n_92

93

Поединок (фр.).

n_93

94

«Ян Гус вероотступник» (лат.).

n_94

95

«Святой Иреней об антихристе говорит…» – очень парафразированный стиль и слова ксендза Пётра Скарги, иезуита. – Примеч. автора.

n_95

96

Сборник проповедей, толкующих Евангелие.

n_96

97

истребление людей по расовому, религиозному либо другому признаку.

n_97

98

Господи Боже! (нем.)

n_98

99

Флорентийский florino d’oro весил 3,537 грамма, столько же, как и господствующий на север от Альп венгерский дукат. – Примеч. автора.

n_99

100

Ad limina Apostolorum – букв. к порогам апостолов, практика посещения епископами Рима, во время которого они имеют аудиенцию с Папой.

n_100

101

дополнительное вознаграждение из чистой прибыли, которое получает высшее руководство компании.

n_101

102

доходы привилегированной части католического духовенства за исполнение обязанностей, связанных с занимаемой должностью.

n_102

103

длинный и широкий старинный плащ.

n_103

104

См. примечания к восьмой главе.

n_104

105

совершенные, безукоризненные (фр.).

n_105

106

церковный раскол.

n_106

107

торговля церковными должностями; по имени волхва Симона, просившего апостолов продать ему дар творить чудеса.

n_107

108

Городской воздух делает свободным (нем.).

n_108

109

колдовство, волшебство.

n_109

110

трусы (лат.).

n_110

111

Да будет мне Крест победой против демонов (лат.).

n_111

112

беззаконие, вред, опустошение, пожары, разрушение и кровопролитие (лат.).

n_112

113

великий князь литовский (лат.).

n_113

114

Кого Фортуна хочет погубить, того делает глупым (лат.).

n_114

115

В средневековом судебном процессе способ выяснения правоты или виновности сторон путем так называемого «суда Божьего» (испытание огнем, водой и т. п.).

n_115

116

отвага после денег (лат.).

n_116

117

солнечное сплетение.

n_117

118

приглашенный царь (лат.).

n_118

119

наитие, вдохновение, данное свыше (лат.).

n_119

120

«Благословен грядущий». Данте, «Божественная комедия», Чистилище, песнь ХХХ. – Примеч. автора.

n_120

121

1 Сам., 28:15. Дух Самуила спрашивает Саула: «Почему беспокоишь и вызываешь меня?» – Примеч. автора.

n_121

122

И всякое пророчество для вас то же, что слова в запечатанной книге (Ис., 29:11). – Примеч. автора.

n_122

123

О, как милосерден Бог, справедлив и добр! (лат.).

n_123

124

предпоследнего года (лат.).

n_124

125

день Венеры – среда, diluculum (лат.) – рассвет.

n_125

126

ранним мартовским утром, с первыми петухами (лат.).

n_126

127

в знаке Близнецов (лат.).

n_127

128

день Юпитера, четверг, Equinoctium autumnale – осеннее равноденствие (лат.).

n_128

129

Пальмовое воскресенье – в России и Украине – Вербное воскресенье, Вход Господень в Иерусалим.

n_129

130

Книга пророка Исаии, 59:7-10.

n_130

131

Книга пророка Исаии, 60:1–3.

n_131

132

Идите, месса совершилась (лат.).

n_132

133

Я – это я (лат.).

n_133

134

Музыкальный инструмент в виде двух медных тарелок.

n_134

135

слова надо тратить, как деньги (лат.).

n_135

136

деньги – нерв войны (лат.).

n_136

137

сомнение (лат.).

n_137

138

смолистый сок хвойных деревьев, сырье для получения скипидара и канифоли.

n_138

139

католическая церковь, при которой имеется капитул.

n_139

140

шутливое название бедного студента.

n_140

141

См. примечания к девятой главе.

n_141

142

в Древнем Риме жрец, гадавший по внутренностям жертвенных животных.

n_142

143

См. примечания к девятой главе.

n_143

144

кафтан с гербом феодала.

n_144

145

Именем Святой и Единой Троицы, аминь. Мы, Болеслав сын Болеслава, Божьей милостью хозяин Глогувека и будущий князь опольский уведомляем настоящим нашим письмом всех и каждого, кого это касается (лат.).

n_145

146

Составлено в Воскресенье Господне Года Господнего 1429 во славу Всемогущего Бога, аминь (лат.).

n_146

147

Сенешаль – в 13–18 веках глава административносудебного округа.

n_147

148

Да будет воля Твоя (лат.).

n_148

149

торжественный, многолюдный завтрак, обед или ужин в честь кого-либо или чего-либо.

n_149

150

О Иисус, зеркало вечной славы (лат.).

n_150

151

Милостью Божьей князь Болько, добродетель этого города (лат.).

n_151

152

Слава в вышних (лат.).

n_152

153

в конце концов (лат.).

n_153

154

всё спрятанное снегом откроет солнечное тепло. – Примеч. автора.

n_154

155

«Щит, приют…» – парафразированный Иоахим Лелевель, «Замечания к истории Польши». Умные, добавим, замечания. – Примеч. автора.

n_155

156

топор с молотком на обухе.

n_156

157

изображение на деревянном предмете, составленное из пластинок дерева другого сорта и цвета.

n_157

158

в Священной Римской империи князь, имеющий право участвовать в выборах императора.

n_158

159

Великий магистр.

n_159

160

довольно, хватит (лат.).

n_160

161

между нами (лат.).

n_161

162

войсковая единица.

n_162

163

к делу (лат.).

n_163

164

любовь к отчизне (лат.).

n_164

165

См. примечания к десятой главе.

n_165

166

Бог в небе (нем.).

n_166

167

См. примечания к десятой главе.

n_167

168

Заморье – общее название христианских стран, основанных после первого крестового похода.

n_168

169

Пожонь – нынешняя Братислава.

n_169

170

См. примечания к десятой главе.

n_170

171

См. примечания к десятой главе.

n_171

172

См. примечания к десятой главе.

n_172

173

для общественного блага (лат.).

n_173

174

недостойная личность (лат.).

n_174

175

подковный гвоздь.

n_175

176

звездный, связанный с расположением звезд.

n_176

177

ореол вокруг всего тела.

n_177

178

живьем на углях (лат.).

n_178

179

См. примечания к десятой главе.

n_179

180

Инфирмарий – госпиталь и приют для инвалидов и престарелых; также монах, служащий в нем.

n_180

181

дух тьмы, лжи и разрушения, В Библии представлен как центральный антагонист дела Иисуса Христа.

n_181

182

«и от Сына» (лат.) – добавление, сделанные Западной Церковью в НикеоКонстантинопольский Символ Веры, в догмате Троицы: об исхождении Святого Духа не только от БогаОтца, но «и от Сына».

n_182

183

Рим – глава и учитель (лат.).

n_183

184

запрет на религиозные обряды.

n_184

185

См. примечание к одиннадцатой главе.

n_185

186

помощь (лат.).

n_186

187

препятствия (лат.).

n_187

188

грязное венгерское ругательство.

n_188

189

лишение чести (по суду).

n_189

190

грязное венгерское ругательство.

n_190

191

чешское ругательство.

n_191

192

См. примечания к двенадцатой главе.

n_192

193

См. примечания к двенадцатой главе.

n_193

194

скотоложство (лат.).

n_194

195

противоестественное (лат.).

n_195

196

См. примечания к двенадцатой главе.

n_196

197

запрещенные знания (лат.).

n_197

198

еретик.

n_198

199

Кот по немецки Kátze.

n_199

200

фаршированная рыба (идиш).

n_200

201

В кашу дуть – обижать (польск.).

n_201

202

См. примечания к двенадцатой главе.

n_202

203

компания, шайка. (гебрейск.) – Примеч. автора.

n_203

204

бродячий актер, как правило, недоучившися студент или беглый монах, исполнитель остросатирических представлений.

n_204

205

«Благословен Ты, Гашем, наш Бог, Царь света, творец света огня». – Примеч. автора.

n_205

206

«Правда, правда, вера!» – Примеч. автора.

n_206

207

Герой еврейского фольклора, оживленное с помощью специальных слов глиняное существо, достигающее со временем огромных размеров, прообраз робота, которому можно поручить любую работу; в переводе с еврейского «неготовое», «неоформленное».

n_207

208

род флейты, глиняный музыкальный инструмент.

n_208

209

полоска пергамента, с начертанными на ней отрывками из Торы, который находится внутри небольшого футляра, прикрепляемого к косяку дверей в еврейских домах.

n_209

210

еврейский молитвенный шарф.

n_210

211

женщина (евр.).

n_211

212

«Да будет Его великое Имя благославенно во веки веков» (арамейский). – Примеч. автора.

n_212

213

Олоферн – служивший царю Навуходоносору военачальник, которому Иудифь отрезала голову, предварительно усыпив его бдительность своей красотой и вином.

n_213

214

нет земли без хозяина (фр.).

n_214

215

См. примечания к тринадцатой главе.

n_215

216

основатель города Кракова.

n_216

217

средство для долголетия (лат.).

n_217

218

«Бог этого хочет!» (лат.) – клич крестоносцев.

n_218

219

иудейское вероломство (лат.).

n_219

220

Бич евреев (нем.).

n_220

221

Отстрой Иерусалим, святой город, быстро и в наши дни. – Примеч. автора.

n_221

222

Объединенными силами (лат.).

n_222

223

Священное и славное дело (лат.).

n_223

224

Если Бог с нами, кто против нас? (лат.)

n_224

225

Святое и славное деяние (лат.).

n_225

226

дарохранительница (лат.).

n_226

227

«Чтобы смотря, не видели», кастильская версия Евангелия от Луки, 8:10. – Примеч. автора.

n_227

228

Бурдер – разновидность меча.

n_228

229

В еврейском фольклоре человек, в которого вселилась душа умершего грешника.

n_229

230

патруль (чешск.).

n_230

231

См. примечания к четырнадцатой главе.

n_231

232

Ослепляет их злость их! (лат.)

n_232

233

Цитирование Притч. 4:17.

n_233

234

Цитирование Соф. 1:17.

n_234

235

Кистень – оружие в виде короткой палки, на одном конце которой подвешен на коротком ремне или цепочке металлический шар.

n_235

236

См. примечания к четырнадцатой главе.

n_236

237

сиятельный князь (лат.).

n_237

238

См. примечания к четырнадцатой главе.

n_238

239

См. примечания к четырнадцатой главе.

n_239

240

См. примечания к четырнадцатой главе.

n_240

241

Троица (в эти дни дома украшают зеленью).

n_241

242

1429 год, в день святого Иоанна Крестителя (лат.).

n_242

243

табориты, Сиротки и пражане (лат.).

n_243

244

Прокоп Голый (лат.).

n_244

245

командир полевой армии Табора (лат.).

n_245

246

рожденный женщиной (лат.).

n_246

247

чудовище гадкое, жестокое, страшное и ненасытное. В тот же год около дня святой Лючии (лат.).

n_247

248

с возами, с пушками, с пехотой и конницей (лат.).

n_248

249

к мейсенскому марк-графству (лат.).

n_249

250

римский полководец, ведший войну с Ганнибалом пассивными методами.

n_250

251

часто говорить «если бы да кабы».

n_251

252

С магией растет ересь, а с ересью – магия (лат.).

n_252

253

См. примечания к пятнадцатой главе.

n_253

254

небольшая усадьба, хутор.

n_254

255

«Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу, ради милости Твоей, ради истины Твоей», Псалом 113. – Примеч. автора.

n_255

256

Правда Божья победила (лат.).

n_256

257

хорошо (лат.).

n_257

258

Втор., 29:23.

n_258

259

безумство и слепота (лат.).

n_259

260

никакой Божий воин не вмешивается в дела светские (лат.).

n_260

261

Comes facundus in via pro vehiculo est… – «Говорливый попутчик в дороге – как воз, т. е. скрашивает путешествие и сокращает время». Публий Сириец, «Сентенции». – Примеч. автора.

n_261

262

красноречие (лат.).

n_262

263

прислужницы Божьи (лат.).

n_263

264

спальня (лат.).

n_264

265

разновидность туники, которую рыцари носили, как правило, когда не надевали лат.

n_265

266

сшитый из ярких тканей, контрастирующих друг с другом.

n_266

267

башмаки с поднятыми вверх носками (фр.).

n_267

268

трупное окоченение (лат.).

n_268

269

Ей богу (фр.).

n_269

270

помещение для согревания пищи (лат.).

n_270

271

Книга о садоводстве (лат.).

n_271

272

баня (лат.).

n_272

273

место совместного проживания монахов (лат.).

n_273

274

комната для переписчиков в монастыре (лат.).

n_274

275

специалист по иллюстрациям рукописных текстов.

n_275

276

См. примечания к шестнадцатой главе.

n_276

277

до полудня (лат.).

n_277

278

сестры (лат.).

n_278

279

самый лучший (лат.).

n_279

280

запертый сад (лат.).

n_280

281

Кузанский достаточно свободно цитирует Песню Песней, 4:10, 5:16, 7:13–14. – Примеч. автора.

n_281

282

О, как прекрасна грудь твоя, сестра моя (лат.).

n_282

283

современная набожность (лат.).

n_283

284

мандрагоры пустили благовоние (лат.).

n_284

285

единение (лат.).

n_285

286

мистический союз (лат.).

n_286

287

слуга (лат.).

n_287

288

укрепленный город (лат.).

n_288

289

следовательно (лат.).

n_289

290

Мир вам, сестры! (лат.)

n_290

291

Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Верую в Бога Отца всемогущего, творца неба и земли! (лат.)

n_291

292

По старопольской мере – около 260 кг.

n_292

293

Клянусь Богом (нем.).

n_293

294

Ради Бога! (нем.)

n_294

295

См. примечания к семнадцатой главе.

n_295

296

См. примечания к семнадцатоой главе.

n_296

297

Пречистая Мария! Матерь Божья! (лат.)

n_297

298

См. примечания к семнадцатой главе.

n_298

299

Откр., 9:1–2.

n_299

300

Злая война (нем.).

n_300

301

братья и сестры в вере (лат.).

n_301

302

отсупник Христовой веры, не искоренитель ереси, а расхититель всех церквей, не утешитель, а грабитель монахов и дев, не защитник, а притеснитель всех вдов и сирот (лат.).

n_302

303

слуги (лат.).

n_303

304

бедняки (лат.).

n_304

305

См. примечания к семнадцатой главе.

n_305

306

черные всадники (чешс.).

n_306

307

Черная рота (чешс.).

n_307

308

См. примечания к восемнадцатой главе.

n_308

309

Прилепит Иерсиния тебе чуму (лат.); иерсиния – чумная палочка.

n_309

310

средства против болезней (лат.).

n_310

311

Госпожа всех стихий (лат.).

n_311

312

дочь вечной любви, матерь вечного знания, защити нас под сенью твоей опеки (лат.).

n_312

313

См. примечания к восемнадцатой главе.

n_313

314

См. примечания к восемнадцатой главе.

n_314

315

Надежда близка (лат.).

n_315

316

См. примечания к девятнадцатой главе.

n_316

317

всадник, вступающий в поединок перед строем войск.

n_317

318

Данте, «Божественная комедия», Чистилище, 27:91–96. Здесь и далее перевод М. Лозинского.

n_318

319

«Amor condusse noi ad una morte…» – Данте, «Божественная комедия», Ад, песнь V. – Примеч. автора.

n_319

320

«Как башня стой…» – Данте, «Божественная комедия», Чистилище, песнь V. – Примеч. автора.

n_320

321

См. примечания к девятнадцатой главе.

n_321

322

Foglerze, szlangi – легкая артиллерия.

n_322

323

оружие с древком, род дротика с длинным и широким железком, иногда с маленькими крючками сверху.

n_323

324

Тов., 12:7.

n_324

325

Тов., 12:20.

n_325

326

платок, обвитый вокруг головы.

n_326

327

Тов., 12:21.

n_327

328

Ждем света, и вот тьма (лат.).

n_328

329

Свершилось (лат.).

n_329

330

См. примечания к девятнадцатой главе.

n_330

331

перед днем святого Матфия (лат.).

n_331

332

2 Кор., 5:17.

n_332

333

Агнец Божий, берущий на себя грехи мира (лат.). Начало молитвы во время мессы. – Примеч. автора.

n_333

334

Requiem aeternam dona… – Вечный покой даруй ей, а свет вечный да сияет ей. В вечной памяти пребудет праведник, дурной славы не убоится (лат.). – Примеч. автора.

n_334

335

К тебе придет каждый человек (лат.). – Примеч. автора.

n_335

336

справедливая война (лат.).

n_336

337

утро (лат.).

n_337

338

глубокая ночь (лат.).

n_338

339

длинная молитва. Литанией также называют длинный скучный перечень чего-либо, причитания и нескончаемые жалобы.

n_339

340

«Praesens malum auget boni perditi memoria…» – Петр Дамиани, «Hymnus de gaudio paradisi» («Гимн райской радости»). – Примеч. автора.

n_340

341

1 Кор., 15:51–53.

n_341

342

Эсхатология – учение о конце света.

n_342

343

2 Кор., 5:19.

n_343

344

Бог солнца и света в Вавилоне, в жертву которому приносили разнообразную пищу.

n_344

345

Иер., 51:44.

n_345

346

трогательный обряд надевания на невесту чепца, прощания с девичеством.

n_346

347

старая польская песня, использовалась как национальный гимн.

n_347

348

воротник, предохраняющий шею и ключицы (лат.).

n_348

349

Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни (Иоан., 8:12).

n_349

350

прибыль (лат.).

n_350

351

Христе, спаситель всех (лат.).

n_351

352

Nomen atque omen – имя, в котором содержится предзнаменование (лат.); Парсифаль – легендарный рыцарь, ищущий Грааль.

n_352

353

мифический край земли (лат.).

n_353

354

приход, парафия (польск.).

n_354

355

Будь здоров и дай, Господи, мира (лат.).

n_355

356

См. примечания к давадцать первой главе.

n_356

357

См. примечания к двадцать первой главе.

n_357

358

Глас народа – глас Бога (лат.).

n_358

359

великий князь (лат.).

n_359

360

Ясный договор, хорошая дружба (лат.).

n_360

361

Гиперборейский – северный.

n_361

362

На неизвестную болезнь нет лекарства (лат.).

n_362

363

Ракусы – старопольское и настоящее чешское название Австрии.

n_363

364

Clarus Mons – Светлая Гора (лат.).

n_364

365

Claustrum – монастырь, дословно: закрытое место (лат.).

n_365

366

См. примечания к двадцать первой главе.

n_366

367

главная, самая неприступная башня, служащая убежищем при нападении врага (фр.).

n_367

368

главный архиепископ страны.

n_368

369

См. примечания к двадцать второй главе.

n_369

370

См. примечания к двадцать второй главе.

n_370

371

Первое воскресенье после Пасхи.

n_371

372

«…три женщины» – сцена, ассоциирующася с: «Макбет», В. Шекспир, акт IV, сцена 1.

n_372

373

Благая женщина (лат.).

n_373

374

букв. «Ради Вакха!» (лат.), обычно употребляется в тех случаях, когда в более поздние времена говорят, например: «Вот, черт!» и т.д

n_374

375

менструальная кровь (лат.).

n_375

376

Еккл., 11:7.

n_376

377

Фенхель, вербена, роза, чистотел, рута вернут остроту зрения (лат.).

n_377

378

См. примечания к двадцать второй главе.

n_378

379

Стрых, или корец – 93 литра.

n_379

380

«Клянусь моим…» – цитата из «Большого завещания» Франсуа Вийона.

n_380

381

Царствие Божье (лат.).

n_381

382

Сладок свет (лат.).

n_382

383

моя родина – весь этот мир (лат.).

n_383

384

славянских языков (лат.).

n_384

385

См. примечания к двадцать второй главе.

n_385

386

перед днем святых Cantinarum, 30 мая (лат.).

n_386

387

в знаке Близнецов и Луна в конце Рыб (лат.).

n_387

388

табориты и Сиротки (лат.).

n_388

389

благородные мужи и господа (лат.).

n_389

390

находящиеся под покровительством (лат.).

n_390

391

Capitanus et director secte Thaboresium – глава и руководитель отделения таборитов (лат.).

n_391

392

прозванный Малый (лат.).

n_392

393

глава отделения Сироток (лат.).

n_393

394

главы со своими союзниками (лат.).

n_394

395

пушки (лат.).

n_395

396

стена, укрепление (чешск.).

n_396

397

День Юпитера, четверг (лат.), equinoctium autumnale – осеннее равноденствие (лат.).

n_397

398

пусть молится за душу его, кто хочет (лат.).

n_398

399

Божьей милостью римский император, король Венгрии, Чехии, Далмации и Хорватии (лат.).

n_399

400

Рождество святой Девы Марии года Господня 1437 (лат.).

n_400

401

Пс., 30:10.

n_401

402

многоуважаемый доктор (лат.).

n_402

403

В польском языке «накипь» означает также «отбросы общества».

n_403

404

эфир (лат.).

n_404

405

вода жизни (лат.), в польском и в украинском языках водку называли «оковита».

n_405

406

Panacea – универсальные лекарства, athanasia – средство для бессмертия, Hiera, Theriak – противоядия (лат.).

n_406

407

наполнитель (лат.).

n_407

408

сильная вода (лат.), кислота.

n_408

409

Зимовик или безвременник осенний – ядовитое растение.

n_409

410

Cotehardie – длинное женское платье с длинными рукавами.

n_410

411

Счастливая (лат.).

n_411

412

То, что я имел сказать о вещах солнечных, я сказал (лат.).

n_412

413

Конец – делу венец (лат.).

n_413

414

На этом всё (лат.).

n_414

415

наполни мне бокал! (лат.)

n_415

416

«Здесь изнемог высокий духа взлет…» – Данте, «Божественная комедия», Рай, песнь XXXIII, 142–145. – Примеч. автора.

n_416

417

Еккл., 12:13, 14.

n_417

418

Бастард – внебрачный сын короля, герцога и т. п.

n_418

419

Антифон (гр.) – песнопение, исполняемое поочередно двумя хорами или солистом и хором.

n_419

420

Матримониальные – относящиеся к женитьбе, к браку.

n_420

421

Diabeі i Їydzi – дьявол и евреи (польск.)

n_421

422

что касается ружей, то должны ходить с ними только вблизи своих угодий, но чтобы не причинять вреда прудам и не стрелять диких уток и зверей; но те предательские ружья, которые сейчас очень распространились, будут запрещены под угрозой штрафа (чешск.).

n_422