Леопард в изгнании

( Карл Великий - 2 )

Андрэ Нортон

Розмари Эдхилл

В стремлении обрести безраздельную власть все средства хороши — будь то сговор с дьяволом или обряды черной магии, подлое убийство или кровавое жертвоприношение. И не важно, Старый это Свет или Новый, мир реальный или параллельный, доступ в который открывается лишь избранным…

Обладатель Священного Грааля станет правителем мира. Дабы завладеть заветной Чашей маркиз де Сад — теперь герцог Шарантон, — волей Наполеона назначенный губернатором Луизианы, не гнушается ничем…

Леопард в изгнании

Терезе Нильсен Хайден и Дженнаре Уэнк с благодарностью за непосильный труд и помощь.

А также Гарри и Бандиту за джентльменское поведение и ангельское терпение.

АВТОРСКОЕ ЗАМЕЧАНИЕ

В наше время автору исторического романа — пусть даже речь идет об альтернативной истории — приходится балансировать на узкой грани между политкорректностью просвещенной современности и откровенной безыскусностью прошедших эпох. Изображая аборигенов Нового Света, а также описывая жизнь рабов, я старалась подбирать по возможности более точные и реалистичные выражения, избегая при этом неприемлемой для меня терминологии (так, например, сложности были связаны с тем фактом, что название едва ли не каждого племени, будь то на востоке или юге, переводится как «народ»). Насколько мне удалось справиться с этой порой щекотливой и нелегкой задачей — судить вам.

Пусть пример этой нации всегда будет служить уроком всем королям.

Джордж Вашингтон

ИМПЕРИЯ, КОТОРОЙ НИКОГДА НЕ БЫЛО

Теория «что было бы, если бы» базируется на утверждении, что в мировой истории многие коренные перемены зачастую зависят от действий конкретной личности. Начиная с этого момента обретают существование два мира, в одном из которых события идут так, а в другом — иначе.

Точка расхождения в данном случае — мятеж герцога Монмутского во времена правления Карла II. Английское общество после смерти Карла было решительно настроено против реставрации власти католицизма. К несчастью, жена-португалка Катарина Браганца так и не смогла подарить Карлу II наследника, но у него было множество незаконных детей от многочисленных любовниц — и он даровал этим детям герцогские титулы и другие привилегии.

Ходили упорные слухи, будто Джеймс, герцог Монмутский, старший из внебрачных детей Карла, на самом деле был законным его сыном, поскольку Карл, находясь в изгнании, женился на госпоже Уотерс, матери герцога.

Монмут унаследовал отцовское обаяние и был убежденным протестантом. В реальном мире после смерти Карла Монмут возглавил восстание против своего дяди, короля Якова II (брата Карла II и его вероятного наследника, жесткого и надменного человека, решительно настроенного вернуть Англию в лоно католической церкви), потерпел поражение и был обезглавлен.

Но в параллельном мире Карл II перед смертью осознает, что Яков, унаследовав трон, ввергнет страну в хаос. Потому он в присутствии избранных членов королевского совета признает, что слухи соответствовали действительности, что он сочетался тайным браком с госпожой Люси Уотерс и, следовательно, герцог Монмутский и есть его законный наследник. Таким образом, после смерти Карла II герцог Монмутский был коронован под именем Карла III. Приверженцы Якова, именуемые в этой альтернативной истории якобитами, предпринимают слабые попытки возвести на престол своего претендента, чтобы в течение следующих столетий вернуть Англию в лоно католический церкви. Но хотя новый король Карл III и испытывает некоторые трудности в отношениях с твердолобыми лордами-католиками, события, происходящие после расхождения реальностей, весьма сходны в обоих мирах. После правления еще нескольких королей из династии Стюартов (Карла IV, Якова II и Карла V) мы попадаем в 1800-е годы и мир, похожий — и не похожий — на наш.

Во Франции бушует Революция. Поскольку в Америке революции не было (на английском троне нет слабой и непопулярной Ганноверской династии, и отношения с колониями не обострились до открытой войны) и у французов нет примера, которому они могли бы следовать, то Революция во Франции куда более жестока и отчасти похожа на русскую революцию в начале XX века. Наполеон становится военным диктатором и хозяином Европы и вслед за тем, истребив миропомазанную королевскую династию во Франции, возглавляет империю, которая обходится без помощи старинной магии, основанной на соглашении с Древним народом, жившим в Европе до появления современных наций. Как и в реальном мире, против Корсиканского Чудовища борется Англия, которая стала основой Тройственного Союза — Англии, Пруссии и России, — сражающегося с Наполеоном.

Эхо войны докатывается и до Нового Света. В этой реальности приобретение Луизианы Соединенными Штатами в 1805 году так и не состоялось. Французская Луизиана простирается от Аппалачей до Ред-ривер. Это обширная, почти неуправляемая территория, в которой полно роялистов и которая доставляет множество неприятностей и тревог французской администрации. К западу от Ред-ривер лежит территория, принадлежащая Испании, в частности Флорида (вице-королевство Новая Испания), которая включает в себя теперешние Атланту и Джорджию. Поскольку колонии Новой Англии — в иной реальности называемые Новым Альбионом — до сих пор находятся под властью Англии, то в 1807 году в колониях рабство запрещено законом, и местные лорды более заинтересованы в торговле с индейцами, а не в уничтожении их. Экономический конфликт между Луизианой, с ее рабовладельческими порядками, и свободным Новым Альбионом грозит перерасти в войну, и Наполеон, остро нуждающийся в деньгах для продолжения захватнических войн, посылает в Луизиану имперского губернатора, чтобы выжать из Нового Света все, что возможно. Этого губернатора зовут… маркиз де Сад.

Но и в английских колониях отнюдь не все так безоблачно. Вдохновленные новыми коммерческими возможностями, ободренные блокадой, установленной Наполеоном против Англии, многочисленные группировки, включая якобитов, просят Англию разрешить им основать свои государства в Новом Свете. Когда попытка не удается, они решают захватить земли силой. В сентябре 1806 умирает министр иностранных дел Карла III Джеймс Фокс, и в политической верхушке Англии образуется некий вакуум, который якобиты не просто надеются использовать, но и начинают тайные переговоры с Талейраном.[1] Хотя Испания сохраняет остатки независимости, ее король умирает, и менее чем через год она подпадет под власть Наполеона. Тогда император получит новые земли, что разожжет его непомерные аппетиты и приведет к тому, что лорд Уэлсли — который позже станет герцогом Веллингтоном — выступит против Франции на территории нейтральной Португалии в 1809 году.

Но пока долго откладываемое бракосочетание английского принца Джеймса и датской принцессы Стефании Юлианны крепко связывает Данию со Священным союзом, что, как многие надеются, скоро остановит Наполеона.

Сейчас 1807 год. Итак, наша история начинается…

Андрэ Нортон и Розмари Эдхилл

СЛУГА ДЬЯВОЛА (Париж, Вальпургиева ночь, 1807 год)

СТАРИННЫЙ ОСОБНЯК на Рю де ла Морт в течение нескольких столетий служил образцом изящного стиля, но вкусы менялись, на смену аристократии пришла буржуазия, и в конце концов он оказался брошен на произвол судьбы. Когда славный девяносто второй год вихрем унес и аристократию, и ее слуг, этот дом с полуразрушенными стенами и кривыми полами, оставленный на поживу сырости и гнили, снова кое-кому понадобился, поскольку кривые переулочки самого захудалого района Парижа были весьма притягательны для заговорщиков и мятежников. Но звезда Революции померкла в тени амбиций Первого консула империи, и дом снова забросили.

Впрочем, забросили не совсем, поскольку время от времени в нем кто-то да бывал, и именно это привлекло к нему внимание человека, которому как раз такой дом и был необходим даже во времена Свободы, Равенства и Братства всего человечества.

Как и многие в новом правительстве, он благоразумно и заблаговременно перебежал на другую сторону еще до того, как гром грянул. Он был и солдатом, и дипломатом, и государственным мужем, и аристократом, и философом, причем на последнем поприще его писания принесли ему в Дни Славы некоторое количество денег и помогли выбраться из тюрьмы.

Многих удивляло, что такой человек понадобился империи. Но поговаривали, что императору Наполеону, уже поправшему железной своей пятой и Бога, и человека, остается обратиться только к дьяволу.

К дьяволу и его слуге, Донасьену Альфонсу Франсуа, графу (именовавшему себя маркизом) де Саду.

Имперская Франция отвернулась и от haut magie,[2] обожествлявшей королей и свято чтившей договоры с Древним народом, которые обеспечивали нерушимую связь аристократии с землей. Императору осталось лишь прибегнуть к помощи темных сил, магистром которых стал маркиз, всю жизнь утолявший свою ненасытную жажду лицезрением чужих страданий. Граф продемонстрировал императору результаты своих трудов, император оказал ему покровительство, однако предусмотрительно не стал расспрашивать маркиза о методах, которыми тот пользовался.

Хотя человек, заставивший Папу Римского преклонить пред собой колена, по идее не должен был бояться демонов…

В свободное время, когда империи не требовались его услуги, маркиз — недавно ставший по милости своего господина герцогом Шарантонским — занимался своими изысканиями и предавался утехам. Годы даровали ему мудрость — в 67 лет бывший маркиз де Сад осознал преимущества скрытности. Он купил через агента старый дом на Рю де ла Морт, и если порой из дома по ночам и слышались вопли, то такие звуки в этом районе не были чем-то из ряда вон выходящим. А те, кто вместе с де Садом предавались утехам и оставались после этого в живых, по понятным причинам держали язык за зубами.

Но эта ночь — особенная.

В десять вечера он выехал из своей официальной резиденции в черной лаковой карете с гербом, обычно перевозившей его по делам империи. Но эта карета доставила его лишь до правого берега, где поджидала другая, куда более незаметная повозка. Под теплым апрельским дождем де Сад пересел в новый экипаж. Им правил доверенный слуга, Гризайль, которому — единственному — было позволено прислуживать маркизу в доме на Рю де ла Морт.

Через час обшарпанный, невзрачный, тряский экипаж доставил его к цели. Гризайль не стал останавливаться перед дверью, а проехал прямо к конюшне за домом. Герцог предпочитал входить в дом через черный ход, чтобы не привлекать к себе внимание на улице. Еще в экипаже он переоделся, сменив строгий черный костюм и блестящую шляпу с загнутыми полями на потертый и грязный фланелевый плащ с капюшоном и нелепую фетровую красно-коричневую шляпу, надвинув ее низко на лоб. Теперь его высокий сан выдавали лишь руки — белые и пухлые, как пара трупных пауков, усыпанные драгоценностями, как блестящими тельцами насекомых. Разительный контраст холеным рукам составляли ногти — грязные и неровно обгрызенные, словно пораженные неведомой болезнью.

Избежав любопытных глаз, герцог прошел через конюшню в дом. Путь ему освещал полуприкрытый заслонкой фонарь, который нес Гризайль. Де Сад шлепал по глубоким лужам в неухоженном саду. Повсюду сквозь груды мусора пробивались сорняки, а из темноты за идущими следили горящие глаза одичавших кошек. Гризайль, шедший впереди, отворил незапертую дверь кухни.

В нос ударил затхлый запах сырости и запустения. Пустую и темную кухню слегка освещал лишь огонь в огромной железной плите. Кухню очень давно не использовали по прямому назначению. На столе стояла большая корзина с едой, но она не предназначалась для ужина. В эту апрельскую ночь герцог будет работать натощак.

Гризайль зажег от углей лучину и затеплил свечи в канделябре, который потом подал хозяину. Де Сад швырнул шляпу и плащ на пол, молча взял канделябр и пошел в глубину дома.

Этажом выше было так же темно и холодно, как на кухне и в галерее, поскольку, хотя де Сад и пользовался славой вольнодумца, он не был сибаритом и его страсти не имели ничего общего с удовольствиями. Сейчас же он проследовал дальше, в более обитаемые помещения.

На четвертом этаже старого дома тянулась анфилада комнат. Если открыть все их двери, то получался длинный зал, пригодный для танцев или карточной игры. Некогда полы здесь были покрыты паркетом из редкого дерева, но годы небрежения почти уничтожили его красоту. Что не уничтожили протечки, пожары и грубые тяжелые башмаки, было надежно запечатано Искусством Магии.

Герцог вошел в первую из череды комнат и зажег свечи в настольных канделябрах. Здесь не ощущалось смены дня и ночи — окна были забраны тяжелыми занавесями, а стекла закрашены черным, чтобы мир не мог видеть творившееся тут. Несколько курильниц были расставлены в комнате, в камине горел слабый огонек — и так каждый день в течение девяти месяцев в году. Самому де Саду было наплевать на комфорт, но его драгоценные книги и манускрипты не должны были пострадать от сырости. Резная конторка, несколько запертых шкафов с редкими и любопытными книгами да пара прочных столов — вот и вся обстановка комнаты. На одном из столов красовался перегонный куб в окружении прочих диковинных приборов для дистилляции жидкостей, а еще всякие коробочки и бутылочки, каждая из которых была собственноручно помечена де Садом.

Едва ощутимый на кухне горьковатый запах здесь висел почти осязаемой пеленой — мерзкий, сродни запаху разложения, но только еще более резкий и словно обжигающий. Из дальней комнаты донесся хриплый стон — ветер? животное? человек? Де Сад, не обратив на странный звук никакого внимания, подошел к камину, подбросил совком углей и начал быстро, нетерпеливо раздеваться.

Из сундука у стены колдун достал накидку из грубого домотканого полотна, расшитую тонким шелком. По краю шел орнамент в виде языков пламени и каббалистических знаков, а сзади на фоне треугольника из черного шелка была вышита серебром козлиная голова с рубинами вместо глаз. Казалось, драгоценные камни светились сами собой. Де Сад набросил накидку на плечи и так, полуодетый, рылся в сундуке, пока не нашарил то, что искал, — плеть с рукоятью из человеческой берцовой кости, обтянутой черной кожей. В кончики длинных кожаных хвостов были вставлены свинцовые шарики, наносившие жертве страшные раны.

Герцог отнес плеть на стол и отложил в сторону, чтобы приготовить странный напиток. Он насыпал в серебряный кубок шоколаду, добавил туда порошок из высушенных жуков и несколько капель гашиша. Затем долил до половины красного вина, настоянного на полыни, и маленьким золотым венчиком взбил смесь в пену. После этого, взяв кубок и плеть, прошел в соседнюю комнату.

В центральной комнате, от пола до потолка обтянутой черным бархатом, единственным источником света была лампада из красного стекла на северной стене, под перевернутым распятием. Поставив на алтарь кубок и положив рядом с ним плеть, герцог взял свечу, зажег ее от лампады и медленно двинулся по кругу, зажигая курильницы и свечи, обрамлявшие несколько алтарей поменьше вдоль стен комнаты.

Здесь была Черная Дева, коронованная звездами… лицо ее искажала сладострастная усмешка, а руками она поддерживала обнаженные груди. Рядом с ней стояла странная фигура — полукозел-получеловек. Между его рогов пылал факел, а из чресл поднимался чудовищный фаллос в виде двух переплетенных змей. За ним виднелось изображение Люцифержа Рофокало, Владыки Здешнего Мира, триумфально взмывающего из огня на черных крылах.

Теперь в хорошо освещенной комнате фигура на перевернутом распятии была ясно видна. Тело распятого покрывали глубокие алые рубцы, а терновый венец охватывал голову… осла с разинутой в реве пастью.

От курильниц стал завитками подниматься к потолку дымок, наполняя комнату ароматом мяты, белены, паслена и дурмана. Герцог окинул взглядом помещение и довольно усмехнулся. Если бы о существовании этой комнаты стало известно, ему грозила бы смерть, ибо существовали вещи, которых не потерпело бы даже Корсиканское Чудовище, ныне правящее Францией. Но в скором времени, даже если грешки де Сада и станут известны миру, это уже не будет иметь никакого значения, поскольку труды последних двух лет, в течение которых он тщательно исполнял обряды и приносил жертвы, завершатся сегодня ночью последним, финальным жертвоприношением.

Отвернувшись от алтаря, де Сад ощупью нашел в стене потайную дверь, спрятанную за тяжелым бархатом. Отодвинув задвижку, он ступил в маленькую келейку.

— Как вы чувствуете себя нынче вечером, сестра Мари? — с искренним интересом осведомился он.

Женщина в келье жалобно застонала и буквально вывалилась наружу, на свет. Ее блеклые волосы были грязны и спутаны, обнаженное тело покрывали гноящиеся раны. Она была девственницей — важнейшее условие для любого жертвоприношения. Незаконная дочь некоего английского лорда, который пристроил ее на воспитание в монастырь Сакре-Кер. Де Сад сумел забрать ее оттуда три месяца назад.

— Господом Богом молю вас, мсье… — заплакала пленница.

— Да-да. Вы молите, а я не принимаю ваши мольбы, ибо так следует поступать сильному по отношению к слабым, — укоризненно ответил де Сад. Не обращая внимания на смрад, исходивший от девушки, он легко поднял ее, поставил на ноги и повел к алтарю.

После многих дней заточения в полной темноте даже такой слабый свет ослеплял юную послушницу. Она подняла исхудавшую руку, слишком слабую для какого-либо сопротивления. Когда герцог подтолкнул девушку к алтарю, она вцепилась в его накидку, чтобы не упасть. Глаза ее заплыли, а губы распухли, покрывшись коркой запекшейся крови.

— Сюда, дитя мое, — ласково сказал герцог, поднося к ее губам кубок. — Выпейте. Это придаст вам сил.

Гризайль больше суток не давал пленнице воды, так что она жадно сделала несколько глотков мерзкого напитка, прежде чем ощутила его вкус. Когда она почувствовала горечь и попыталась сопротивляться, де Сад схватил ее за волосы, а другой рукой прижал кубок к ее губам, заставив выпить отраву. Ей не удалось пролить слишком много. Когда кубок опустел, он отшвырнул его прочь и положил девушку на алтарь, смахнув с него плеть.

Напиток подействовал почти сразу же. Сопротивление жертвы ослабло, она только чуть шевелила руками и ногами, так что герцогу не составило труда привязать ее к алтарю шелковыми веревками, заранее прикрепленными к бронзовым кольцам по углам.

— Да проклянет тебя Бог! — и несчастная плюнула мучителю в лицо. Глаза ее, полные слез, все же горели непокорством.

— О да, надеюсь, — рассеянно ответил де Сад. Подняв с пола горшочек, он начал поливать тело девушки красной жидкостью.

* * *

— Астарот, Асмодей, властители, призываю вас принять жертву мою. Люциферж Рофокало, владыка сокровища, услышь мою мольбу. Я приношу тебе жертву, зову тебя на пир, омерзительный Владыке Небесному. В пустыне этой приношу я тебе плоть вместо хлеба и кровь вместо вина, дабы утолил ты мой собственный голод. Адонай, Адонай, Адонай…

При каждом повторении этого имени плеть поднималась и вновь падала на распростертое на алтаре окровавленное тело. Сестра Мари была еще жива, поскольку для де Сада было важно, чтобы жертва не умерла по крайней мере до окончания церемонии.

В течение первого часа девушка исступленно молилась, призывая Матерь Пресвятую и всех святых и ангелов спасти ее. Затем она только кричала, а теперь у нее уже не было сил даже на это.

Всякий раз, как де Сад повторял свои заклинания, в комнате становилось все холоднее. Свечи, прежде ярко горевшие, оплыли, и теперь на их фитилях чуть теплились странные синие огоньки, а дым курильниц опустился вниз и затянул низ комнаты странным, неуместным здесь туманом, скрывшим от взгляда знаки и письмена, нацарапанные и начертанные тут и там на полу.

От жажды и истощения тело герцога было сковано тяжестью, словно его пытались удержать мятежные слуги, но жажда познать тайные наслаждения преисподней влекла дьяволопоклонника, и он продолжал обряд. Это было величайшее из всех жертвоприношений, совершенных де Садом за долгие месяцы. Юная девственница, которую силой заставили нарушить обеты, униженная, доведенная мучениями почти до сумасшествия. Когда он отдаст ее Люцифержу, то владыка, Светоносный, конечно же пожалует ему то, чего он так жаждет.

— О мудрый Повелитель, справедливый Повелитель, владыка клеветы, даритель плодов зла, исцелитель поверженных, властелин обиженных, считающий оскорбления, сокровенный хранитель древней ненависти, царь лишенных наследства, даруй мне силу свергнуть бессильного Царя и трусливого Бога, предавшего твоих последователей!

Наступила полночь. Между первым и последним ударом колокола молитвы благочестивых бессильны.

— Hic est enim calix sanguinis mei,[3] — тихо произнес де Сад. С этими словами он достал маленький кинжал из черного стекла и аккуратно вонзил его в вену под грудью девушки. Заструилась темная кровь, герцог схватил сосуд из резного нефрита и подставил его под струйку. Когда сосуд наполнился, де Сад поднял его как мог высоко и плеснул кровью на фигуру распятого Христа с ослиной головой.

И снова повернулся к девушке. Теперь нужно действовать быстро, пока она еще жива. Отложив кинжал из черного стекла, он взял другой, из черного металла, и глубоко вонзил его под грудину жертвы. Та вскрикнула, на миг придя в себя от жестокой боли. Засунув руку в разрез, он нащупал еще бьющееся сердце и вырвал его.

Сестра Мари как будто была жива еще какое-то мгновение после этого, но если даже и так, де Сад на нее не смотрел. Он отвернулся прочь, принося то, что держал в руках, в жертву кощунственному Распятому.

— Нос est corpus meum,[4] — произнес богохульник, кладя сердце на жаровню с раскаленными углями, стоявшую наготове под распятием. — Aquerre Goity — Aquerra Beyty — Aquerra Goity — Aquerra Beyty![5]

Сердце зашипело на углях, съежилось в пламени, почернело, и омерзительный дым поднялся к небесам.

— КТО ПРИЗЫВАЕТ МЕНЯ? — послышался Голос за спиной герцога.

Де Сад знал, что нельзя оборачиваться и пытаться увидеть лицо Хозяина. Он устремил взгляд на маленькое зеркальце из полированного обсидиана, укрепленное под распятием. В нем отражалась жутко искаженная и какая-то вывернутая комната. Он видел также то, что походило на струю черного света, смятение в воздухе, и понял, что Тот, кого он призывал, явился к нему. Власть де Сада будет длиться лишь до тех пор, пока сердце девственницы не истлеет до пепла, так что нужно одновременно спешить и быть осторожным.

— Я, твой вернейший последователь.

— ЗАЧЕМ?

— Я молю о милости, Владыка Преисподней! — сказал де Сад. — Молю тебя во имя Сокровища, коего не смею назвать, даровать мне обладание им, дабы я мог извратить Святое Причастие и освободить ввергнутого в Бездну!

Воцарилось долгое молчание, нарушаемое лишь шипением горящей плоти на углях. Де Сад ждал, чуть ли не теряя сознание, не сводя взгляда с черного зеркальца.

— ТЫ ИЩЕШЬ ТОГО, К ЧЕМУ МОГУТ ПРИБЛИЗИТЬСЯ ЛИШЬ СВЯТЕЙШИЕ ИЗ СВЯТЫХ.

— Скажи лишь, где оно, и я найду способ добыть его! — отчаянно взмолился де Сад. — Я приготовлю тебе такую жертву, которой ты никогда не получал из рук смертного!

— ЕСЛИ ТЫ НЕ ИСПОЛНИШЬ ЭТОЙ КЛЯТВЫ, ТЫ — МОЙ!

Последний удар неслышимого полуночного колокола — и обморок, с которым так долго боролся де Сад, наконец одолел его. Герцог беспомощно рухнул на пол, окровавленные орудия выпали из его обмякших рук.

Он не знал, сколько пролежал без сознания. Но когда наконец встал, жаровня уже выгорела и свечи снова светились желтым. Медленно, преодолевая боль и проклиная свои годы и утраченную гибкость тела, де Сад поднялся на ноги.

Пол был липким от крови девушки. Но, глядя вниз, герцог вдруг заметил, что кровавые разводы слишком четкие, слишком упорядоченные, чтобы быть всего лишь пятнами пролитой человеческой крови.

Это была карта. И в середине ее светилась зеленым светом маленькая точка. То, что он искал. Грааль.

— Итак, игра начинается, — тихо проговорил де Сад. — И все вы, великие люди, презирающие меня, думающие, что можете использовать меня и выбросить, когда нужда во мне отпадет, знайте — окончены ваши дни, приходит конец вашей Империи! Чародейство, которое вы считали своей игрушкой, овладеет вами, и ни короны, ни мечи вас не спасут — обещаю вам я, герцог Шарантонский!

1 — ПОД НЕБОМ АНГЛИИ (Июнь 1807 года)

КРЫШИ ЛОНДОНСКИХ ДОМОВ сверкали, словно отполированные. Весна выдалась дождливой, кареты вязли в грязи, и поездка в Лондон к открытию Парламента — и светского сезона — стала более чем рискованным делом. Несмотря на эти неудобства, все городские дома и сдаваемые внаем особняки даже в самых отдаленных фешенебельных районах города были заполнены до отказа. Близились Мартовские Иды, ступени домов были заново побелены, а ручки дверей, начищенные к сезону, блестели ярче, чем когда-либо с тех пор, как кровавая Революция пятнадцать лет назад уничтожила аристократию Франции.

Двор, согласно обычаю, провел святки в Холирудском дворце. Но вместо того чтобы в течение зимы переезжать из одного большого дворца в другой, в этом году двор сразу же после Хогмэней[6] вернулся в Сент-Джеймсский дворец, поскольку надо было готовиться к королевской свадьбе.

Брачные свидетельства и сопутствующий договор были уже два года как готовы, поскольку такой брак — дело государственное, и свяжет он не только двух человек, но еще и две страны. Английский принц Джейми, наследник короля Генриха, женится на датской принцессе Стефании Юлианне, даровав этим Англии будущую королеву-протестантку и одновременно получив новую опору для Священного союза. Но хотя время не терпело, из соображений общественных, а затем политических свадьба все время отодвигалась.

Сначала королевское свадебное посольство — два корабля, принцесса, ее приданое и последняя версия брачного договора — таинственным образом исчезло между Копенгагеном и Роскильдой. Поиски принцессы заняли месяц. Умасливать ее брата, принца-регента, пришлось дольше, и к тому времени, когда принцесса Стефания благополучно добралась-таки до Англии, все послы и сановники, приглашенные на свадьбу, уже успели разъехаться по домам.

Хотя принц Фредерик желал избавить сестру от брачного альянса, девушка оказалась во власти короля Генриха, который не собирался вот так запросто отказываться от того, что было с немалыми трудами устроено. Потому Генрих мило улыбался, тянул время и молился о добрых вестях из Европы — поскольку пока Корсиканское Чудовище жирело на крови суверенных династий Европы, его северного соседа не радовала перспектива объявить себя врагом Наполеону.

Кроме того, Генриху приходилось убеждать свой собственный народ, не слишком склонный принимать под свое крыло чужеземных принцев. Если население не поддержит свадьбу, внутренние беспорядки сведут на нет все преимущества, которые Англия получит на международной арене.

Тайные переговоры мистера Фокса[7] стали причиной дальнейшей отсрочки свадьбы, поскольку Талейран заверял, что Франция увидит в этом браке еще один недружелюбный акт. Потому король Генрих обманывал общественное мнение ради безопасности до тех пор, пока переговоры окончательно не сорвались. Это заняло все лето следующего года, и король дал слово, что принцесса выйдет замуж в следующий Иванов день, поскольку усилия сохранить репутацию незамужней девушки оказались куда тяжелее, чем он себе представлял.

Наконец наследник согласился на помолвку. Принц Джейми, некогда ветреный противник семейных отношений, ныне сделался счастливым союзником принцессы Стефании, хотя отношения его с будущей невестой были скорее дружескими, чем романтическими. Датский королевский двор слыл одним из наиболее консервативных в Европе в смысле этикета, и принцессе разнообразные ограничения, похоже, изрядно надоели. Несмотря на все усилия короля Генриха и его придворных, принцесса стала предметом сплетен, и в каждом слухе о ее не всегда достойном поведении содержалось зерно истины.

Конечно, король Генрих был не прав, утверждая, что молва о принцессе полностью соответствует действительности.

— Слухи ходят такие, что, будь они истиной, вряд ли я получил бы письменные поручительства Альмака, — озабоченно заметил как-то король Генрих герцогу Уэссекскому.

— Но жене принца Джейми они вряд ли понадобятся, — лениво отозвался герцог. — И даже если патронессам она и в самом деле не по вкусу, то насчет «перелетных»[8] слухи не врут, ее радостно встречают повсюду, где она появляется.

Это было правдой. Именно приязнь толпы к принцессе усилила позиции короля Генриха при переговорах с Данией, поскольку принцесса завоевала сердца многих республиканцев. Ей очень нравились лондонцы, она обожала их развлечения, и люди платили ей той же монетой. Количество дурных стихов, посвященных ее сногсшибательному белокурому высочеству, было просто чудовищным, что в ответ порождало памфлеты и опровержения, пока не стало казаться, что весь Лондон погрузился в пучину стихотворства, что само по себе было куда более серьезной угрозой, как признался его милость герцог Уэссекский своему слуге, чем любая французская агрессия.

Но наконец все утряслось и была назначена дата бракосочетания. Посланцы из Дании, Испании, Пруссии, России и даже Китая заполонили столицу. Знать из английских колоний Нового Света и набобы Вест-Индской компании состязались в устройстве экзотических увеселений и для «перелетных», и для высшего света.

Наконец день настал.

— Сара, где ты? — нетерпеливо позвал герцог Уэссекский, расхаживая по коридору перед гардеробной жены.

Херриард-хаус в Ист-Энде, респектабельном районе Лондона, бурлил задолго до рассвета. Из-за столпотворения вокруг Вестминстерского аббатства супругам нужно было выехать из дома не позднее восьми утра, чтобы успеть на церемонию к часу. К тому же их светлости давали один из многочисленных обедов после свадебного, так что в доме, переполненном гостями и наемной прислугой, царил невообразимый хаос.

— Сара! — снова позвал Уэссекс, бесцеремонно распахнув дверь в комнату жены. — Где…

— Да здесь, конечно же. Где мне еще прикажешь быть? — ответила его супруга, почти заглушив гневный крик Нойли, камеристки ее светлости.

Уэссекс остановился, окинув взглядом мизансцену. Герцогиня сидела перед зеркалом, выпрямив спину и сверкая глазами. Ее легкие густые каштановые волосы в роскошном беспорядке рассыпались по плечам. Она смиренно терпела, пока парикмахерша занималась ее прической. Нойли разрывалась между своей госпожой, за туалетом которой надо было следить, и портнихой, которая делала последние стежки на серо-розовом мерцающем платье герцогини.

— Ты еще не одета? — воскликнул Уэссекс, хотя ответ был очевиден.

— Вам-то просто, милорд, надели форму — и готово! Мне бы такое счастье, — язвительно заметила Сара.

Его светлость Руперт Сен-Ив Дайер, герцог Уэссекский, майор, не раздумывая отказался бы от блестящей формы своего полка. Герцог был высок и строен, черноглаз, как его предки из рода Стюартов, и белокур, как его саксонские прародители. Уэссексы могли проследить свою родословную вплоть до веселого двора блистательной Реставрации, хотя первый герцог Уэссекский, чьей матерью была неуемная графиня Скатах, происходил из рода древнего и царственного. Все Дайеры были наделены каким-то холодным и безжалостным обаянием, и молодой герцог, с красотой острой, как сверкающий клинок, — многие из поклонников сравнивали его очарование с поцелуем гильотины — обладал им в избытке. Его светлость недавно женился, хотя у самого еще молоко на губах не обсохло, и говорили, что он по-прежнему связан какими-то интересами с конной гвардией, хотя что это за интересы, мало кто мог сказать. Много лет он числился в Одиннадцатом гусарском полку, а в прошлом году купил себе повышение в чине.

Но его служба была всего лишь прикрытием для тайной деятельности, и они с Сарой подумывали о том, что ему надо бы отказаться от военной карьеры. Правда, сейчас Уэссекс был рад, что пока сохранил свое звание. Голубой мундир с серебряными шнурками, алые лосины и сверкающие ботфорты с золотыми кисточками нравились ему куда больше придворного одеяния с герцогской короной и горностаевой мантией, предписанного обычаем для столь торжественных случаев.

Платье Сары представляло собой нечто пышное с фижмами, перьями, совершенно невообразимое с точки зрения нынешней моды, и в этом старинном одеянии, требуемом правилами жесткого придворного этикета, за которым строго следила супруга Генриха, выглядела она весьма странно.

— Наша карета, мадам, отъезжает через полчаса, невзирая на то, будете ли вы в ней или нет, — сказал Уэссекс с насмешливым поклоном.

— А принцесса так и так выйдет замуж, буду я на церемонии или нет, — рассудительно заметила Сара. — Для того чтобы нести ее шлейф, есть еще семь женщин. Ладно, выйди, Руперт. Ты пугаешь служанок, а быстрее все равно не получится.

Уэссекс, который всегда был предусмотрительным тактиком, молча вышел с глубоким поклоном.

Сара проводила взглядом мужа, испытывая безотчетное удовольствие. Ее грозная свекровь и одновременно крестная, вдовствующая герцогиня, часто повторяла ей, что все мужчины одинаковы и скорее встанут под пушечные выстрелы, чем согласятся присутствовать на публичной церемонии. Но до сего мгновения Сара была уверена, что ее-то собственный супруг, который при первой встрече показался ей длинноносым паяцем, сделан совершенно из другого теста. И теперь ей было даже приятно осознать, что он, как самый обычный мужчина, не в своей тарелке из-за предстоящего. Особенно потому, что его светлость слишком отличался от других мужчин.

Она не уловила тот момент, в который поняла наконец, каков Руперт на самом деле, поскольку первые дни их знакомства были сплошной чередой потрясений, непонимания, загадок, во многом вызванных внезапным и мистическим появлением Сары из иного мира. В этом мире она заняла место своего умирающего двойника, маркизы Роксбери. Приняв на себя эту роль, она обрела не только личность, но и жениха, не менее загадочного, чем все прочие окружающие ее теперь жизненные реалии, поскольку герцог Уэссекский был самым высокопоставленным английским… шпионом.

Шпионаж считался делом малопочтенным, унизительным и бесчестным даже среди тех, кто охотно пользовался услугами агентов, и Уэссекс был вынужден скрывать свою деятельность даже от собственной семьи. Даже сейчас, если вдруг правда о его тайной работе на благо Короны просочится наружу и станет достоянием общественности, у семьи не останется иного выбора, кроме как покинуть страну и уехать в Ирландию.

Но и при столь высоких ставках Уэссекс доверил своей, тогда еще не слишком известной ему, невесте сию великую тайну, и в результате проявленного им доверия через два года их совместной жизни между ними возникла прочная супружеская любовь.

«Связывают нас нежные чувства или нет, если я заставлю его ждать, то навлеку на нас большие неприятности. Руперт и как герцог Уэссекский, и как шпион Короны предпринял слишком много усилий, чтобы этот день наступил; немудрено, что у него нервы на пределе. У меня ведь тоже голова кругом, а я всего лишь слушала рассказы о выходках принцессы!»

— Платье готово? — спросила она.

— Еще минутку, ваша светлость, — ответила портниха.

Уэссекс бежал вниз, перепрыгивая разом через две ступеньки, за ним следом спешил Этелинг с кивером, ментиком и перчатками герцога. Руперт наконец остановился у подножия лестницы, чтобы взять вещи и привести в порядок свою форму. Этелинг укрепил кивер на свежеостриженных льняных волосах господина, поправил отороченный медвежьим мехом ментик и отступил на шаг, дав понять, что дело сделано.

В это мгновение Бакленд, дворецкий герцога, стоявший у дверей с обиженным выражением на длинном землистом худом лице, прокашлялся и сделал шаг вперед.

— К вашей светлости посетитель, — без выражения произнес он.

— Сейчас?! — в изумлении воскликнул Уэссекс. Бакленд стоял как раз перед закрытыми дверями маленькой приемной. Очевидно, гость там.

— Да, ваша светлость, — еще более бесстрастно проговорил дворецкий, подчеркивая свое неодобрительное отношение к посетителю. Но прислуга имела жесткие указания без вопросов принимать всякого, кто являлся к его светлости (хотя им также было приказано следить за теми, кого они лично не знали), поскольку у Уэссекса по роду его деятельности был чрезвычайно широкий круг знакомых.

Уэссекс вздохнул, снял кивер и сунул его под мышку.

— Отлично. Я приму его прямо сейчас. Но дай мне знать сразу, как только ее светлость будут готовы.

Дворецкий склонил голову. Уэссекс прошел мимо него и отворил дверь приемной.

В камине, несмотря на летнюю пору, теплился огонь, поскольку в комнатах первого этажа всегда было сыровато. Перед камином стояло огромное кресло с высокой спинкой, а на полу — большой графин с бренди, взятый со столика возле окна. Кем бы ни был гость Уэссекса, чувствовал он себя как дома. Герцог затворил дверь. Щелкнул замок.

— Должен сказать, лакей у тебя верный, — сообщил невидимый пока обладатель раскатистого баса.

— Какого черта ты здесь делаешь? — вспылил Уэссекс, сразу же узнав посетителя по голосу.

Кресло скрипнуло — гость встал. Хотя одежда его была безупречной и строгой, в соответствии с последней модой — голубой, прекрасного покроя сюртук и кремовые короткие брюки, — в любой компании он не мог остаться незамеченным из-за своей фигуры: Керберус Сент-Джин при огромном росте за шесть футов был почти таким же в ширину, с массивными плечами и гладкой кожей цвета черного кофе.

Сын рабов, привезенных в Англию за поколение до его появления на свет, Сент-Джин считался от рождения свободным англичанином. Он получил такое же образование, как и наследник семьи, в которой некогда служили его родители, а затем поступил в Кембридж. Там он был завербован начальником самого Уэссекса и стал одним из тех немногих товарищей по политической партии, с которыми герцог поддерживал отношения в открытую, поскольку вся разведывательная деятельность Сент-Джина в силу обстоятельств ограничивалась Англией. Однако, благодаря таланту перевоплощения, он мог безупречно вести одновременную игру на десяти фронтах, изображая то слугу в Лайм-хаусе, то маркиза-эмигранта.

Уэссекс впервые встретился с Сент-Джином чуть больше года назад, когда его интересовал скорее анализ собранных сведений, чем собственно сбор информации. В то время барон Мисберн заявил, что Уэссекс должен оставить этот род занятий, поскольку в результате последней опасной миссии во Франции его лицо стало слишком известным в верхах. То, что герцогу довелось теперь с должности полевого агента, в которой ему мало что полагалось знать, возвыситься до положения, которое давало ему большую осведомленность во внутренней деятельности группы «Белая Башня», несколько подслащивало пилюлю.

— Я пришел сообщить тебе о тех, с кем ты сегодня можешь столкнуться. Лорд Уайт,[9] — (под этой кличкой альбинос Мисберн был известен вне стен дома на Бонд-стрит), — получил известие, что в колониях назревает мятеж, и сегодня тебе предстоит оказаться в обществе множества лордов Нового Альбиона.

— На Западе всегда что-нибудь назревает, — беспечно ответил Уэссекс. За последние десять лет он бывал в колониях редко, долго там не задерживался и никогда не углублялся в политические дела Нового Альбиона, хотя в общих чертах знал, что у «Башни» есть в тех краях свои интересы. — Черт тебя побери, Сент-Джин, ты не мог припасти для меня ничего получше, чем слежка?

Сент-Джин наклонился и взял хрустальный стакан, почти утонувший в его огромной лапище.

— Сегодня ты должен всего лишь быть повнимательней к лордам Нового Альбиона — примечать, с кем они будут разговаривать и кто будет разговаривать с ними. Теперь им приходится платить за то, что они некогда присваивали себе якобы по праву — плантации, особенно в Вирджинии и в обеих Каролинах, граничащих с французской Луизианой, и они плачутся, что того и гляди обанкротятся. Лорда Уайта тревожит, что это может привести к открытому восстанию, а пока Европу держит в когтях тиран, мы не можем этого допустить.

— На них слишком давили, — ответил Уэссекс. — Поскольку Миссисипи и Порт Нового Орлеана[10] последние четыре года закрыты для британцев, стоимость переправки товаров в Англию в два раза превышала их цену. И все же мне претят их сетования по поводу отмены рабства. Люди — не скот.

Отмена рабства во всех английских колониях — поскольку живущие в испанских и французских землях Нового Света до сих пор охотно покупали рабов — занимала парламент в течение почти двадцати лет. Поскольку в самой Англии рабство было отменено еще в 1772 году, каждый раб, ступивший на ее землю, сразу же становился свободным. К 1778 году закон распространился на все четыре части Объединенного Королевства.

Аболиционисты, возглавляемые Оладахом Эквиано, бывшим рабом из графства Кембридж, имели в своих рядах представителей всех слоев общества. Даже сам король Генрих подчас становился их сторонником, по крайней мере когда дело касалось определенных интересов государства. В марте того года король одобрил билль, выдвинутый Уильямом Уилберфорсом, который запрещал работорговлю в любых ее видах в Британии и всех ее доминионах, включая Землю Принца Руперта и Новый Альбион.[11] Британские корабли больше не могли законным образом перевозить рабов в зарубежные порты, никому из англичан не позволялось держать рабов.

— Но они все равно будут негодовать, — смиренно проговорил Сент-Джин. — А если мы будем принуждать их выполнять закон, у Короны останется мало сторонников. Но на что могут пойти эти недовольные — вот в чем вопрос. Мы должны выяснить, кто наши враги и чем они грозят нам в будущем. Сейчас Испания нейтральна, но если они начнут кричать, что мы, еретики, суем нос в дела католической нации, ей придется сразу же встать на сторону Франции, а как только Испания это сделает, к ней примкнет и Португалия из страха перед Корсиканским Чудовищем.

Это было правдой. Эти страны еще не подпали под ярмо Наполеона и балансировали на лезвии ножа, то враждуя, то действуя заодно. За мир с Ирландией пришлось шесть лет назад заплатить питтовским Актом о равноправии католиков. Ничто не должно было нарушить хрупкой сети европейских союзов — ни древняя вражда, ни нынешние обиды. Ренегатство Испании может стать такой же грандиозной опасностью, как восстание в Ирландии или в колониях.

— Талейран рано или поздно сумеет добыть информацию, которая позволит ему осуществить этот трюк, — причем получит ее от того же человека в нашей среде, кто помог ему заставить нашего малыша Фокса начать переговоры о союзе, который тот не был намерен заключать.

Хотя Уэссекс говорил об этом так открыто, в Англии только три человека знали о существовании предателя в стенах «Белой Башни». Барон Мисберн обсуждал эту тему с герцогом около года назад, но Руперт и до того был уверен в существовании предателя, даже более того — он знал, что этот оборотень ведет двойную игру уже более двадцати лет.

Когда Эндрю, герцог Уэссекс, отец нынешнего Уэссекса отправился во Францию, чтобы спасти дофина, восьмилетнего ребенка, он вдруг бесследно исчез. Предать его мог только тот, кто послал, — сама «Белая Башня».

И потому, когда Мисберн попросил, Уэссекс согласился выследить предателя любыми доступными ему способами. Он привлек на помощь Сент-Джина, поскольку Иудой не мог оказаться человек, занимавшийся внутренней политикой, тем паче что Сент-Джин не был членом «Белой Башни» пятнадцать лет назад, когда пропал герцог Эндрю.

— Ты не все мне сказал, — отметил Уэссекс. Пока они с Сент-Джином говорили лишь о том, что герцог уже знал, так что не это являлось причиной визита Сент-Джина, тем более в такой день.

— Я слышал из источников, не принадлежащих к «Белой Башне», что под прикрытием королевской свадьбы в Лондон прибудет один из шпионов Черного жреца для встречи со своим агентом. Я ни с кем, кроме тебя, об этом не говорил. Сегодня иду на доклад к лорду Уайту. Что я должен ему сказать? — Сент-Джин выглядел встревоженным.

— Не говори ничего, — отрезал Уэссекс. — Я возьму на себя ответственность — кто-то ведь должен.

Сент-Джин раскрыл было рот, но тут кто-то тихо поскребся в дверь.

— Ее светлость готовы, ваша светлость, — доложил Бакленд.

Шпили церквей все еще отбрасывали длинные синие тени, когда огромная карета герцога Уэссекского загрохотала по улице. Ее тянули шесть ширококостных фризских тяжеловозов, поскольку, как и многое другое у герцога, она казалась не тем, чем была на самом деле. Лакированные дубовые панели, выкрашенные в серебряный и зеленый цвета Уэссексов, закрывали металлическую обшивку, способную выдержать выстрел из винтовки Бейкера. В ее осях были спрятаны выдвигающиеся лезвия, чтобы в случае нападения подсекать ноги лошадей убийц. Внутри карета скрывала много тайничков, в одном из которых хранились пистолеты. Это хитроумное сооружение не предназначалось для быстрой езды, но сегодня скорость была весьма важна.

Уэссекс откинулся на темно-зеленые подушки сиденья и взглянул на жену. Карета была достаточно высокой, чтобы прическа герцогини, с перьями и эгретом, не помялась. Плащ Сары с капюшоном из темно-розового бархата, подбитый атласом в цвет платья, был сложен рядом на сиденье, а платье на жестких допотопных фижмах являло собой совершенно потешное зрелище.

— Думаю, потратим уйму времени, пока доберемся до центра Лондона, — заметил Уэссекс. — К счастью, Бакленд велел мисс Битон приготовить нам корзинку с едой, а то померли бы с голоду, не дождавшись свадебного пира.

Глаза Сары вспыхнули в полутьме, когда она глянула на хронометр, укрепленный в стене кареты.

— Восемь пятнадцать, — вздохнула она. Хотя герцогиня, в отличие от Уэссекса, была ранней пташкой, она терпеть не могла замкнутого пространства и вынужденного безделья. Перспектива просидеть пять часов в карете, медленно ползущей по улице, ее вовсе не вдохновляла.

— Жаль, что мы не можем пойти пешком, — тоскливо проговорила Сара.

— Конечно, не можем, — жестко ответил муж, хотя губы его дрогнули в усмешке. — Такие важные персоны, как герцог и герцогиня Уэссекские, не могут топать по улицам, как пехотинцы.

— Несомненно, вы правы, милорд, — покорно ответила супруга, но тут же сменила тон: — Руперт, а кто приходил к тебе утром? Я видела лошадь на улице.

Вопрос вернул Уэссекса к мыслям о его неприятных обязанностях. Во время свадебного обеда надо постараться переговорить с представителями колоний — в особенности католического Мэриленда, получившего привилегии в 1635 и ставшего ныне не только рассадником старой веры, но и гнездом тех, кто до сих пор хотел видеть на троне Англии католического монарха. Единственным благом от возвышения Наполеона было то, что якобиты-католики, которые предпочитали Джеймса, брата Карла, его сыну Монмуту, больше не могли надеяться на союз с Францией, поскольку сейчас она могла считаться католической страной лишь номинально. Что касается Вирджинии, голландского Нью-Йорка и квакерской Пенсильвании…

— Руперт, ты не слушаешь, — резко сказала Сара, и раздражение в ее голосе было слышно даже за грохотом колес.

— Я слушаю. Просто надеюсь, что мне не придется отвечать на вопрос, — ответил герцог.

— О, — Сара поскучнела, поняв, в чем дело. — Значит, это один из тех самых знакомых…

Уэссекс снова не ответил. Герцогиня с несчастным видом посмотрела на него. Хотя она и смирилась с его деятельностью, ее злило, что сама она ничего об этом не знает.

— Мы всего лишь обсудили глупые политические сплетни, — легкомысленно объяснил Уэссекс, пытаясь развлечь жену. — Кто бы назвал меня хорошим мужем, если бы я вознаградил тебя за твое терпение разговором, совершенно для тебя неинтересным, — о фракциях Нового Альбиона?

— Неинтересным? Новый Альбион — это же Америка! Я там родилась! — возмутилась Сара.

— Но ты родилась не в этой Америке, — напомнил Уэссекс. Он не в первый раз пытался представить себе мир Сары — совершенно немыслимо, чтобы колонии были вырваны из-под крыла английского закона, стали независимой республикой без короля и мало того — союзником французского тирана! Англия, о которой она рассказывала, казалась еще более чужой — страна, возглавляемая немецким выскочкой-принцем, чье вялое правление и жестокие налоги привели к мятежу в колониях.

Как всегда, попытки представить себе нечто совершенно немыслимо чуждое, потерпели неудачу. Стюарты оставались настоящими английскими королями, они правили мудро и справедливо с тех самых пор, как великая Елизавета передала свою корону первому из Яковов; немало помогли британской династии Великая Свадьба и договоры с Древним народом.

— Она не может очень сильно отличаться, — надулась Сара. Герцогиня почти ничего не знала об Англии ее собственного мира до своего путешествия сюда, так что не видела большой разницы между англичанами здесь и там.

— Возможно, — согласился Уэссекс. — Европа уж точно не слишком отличается, поскольку и в моем, и в твоем мире Франция и Англия воюют, и никто не может сказать, кто победит.

Вестминстерское аббатство было до отказа заполнено знатью Англии, ее колоний и ее союзников — более чем пятилетние дипломатические усилия наконец возымели результат, и свадьба, которая свяжет браком протестантской принцессы и наследника английского престола Данию и Священный союз, наконец вот-вот свершится.

Внутри аббатства было душно и жарко, воздух был полон ароматами духов и благовоний. Церковь сияла свечами, их пламя к тому же добавляло тепла. Непрерывно слышалось шуршание, поскольку гости то и дело вставали и пытались сесть поудобнее, изнывая от жары в своих предписанных этикетом шелках и тяжелом, усыпанном драгоценностями бархате.

Джеймс Чарльз Генри Дэвид Роберт Стюарт, принц Уэльский и герцог Глочестерский, стоял рядом с архиепископом Кентерберийским и, искусно изображая нетерпение, ожидал свою невесту. Он был одет в белый атлас с серебряным кружевом, на фоне которого его светло-каштановые волосы и серые глаза выглядели особенно эффектно. Небольшой венец из розового золота, изготовленный специально для этой церемонии, охватывал его покрытый бисеринками пота лоб.

Неподалеку переговаривались шаферы — четверо зятьев принца, мужья сестер, ведь он был в семье самым младшим, причем единственным ребенком мужского пола. Все четыре его сестры были уже замужем — одна за Леопольдом, принцем из Саксен-Кобург-Готской династии, вторая за Дунканом, шотландским лордом королевского рода, третья — за русским великим князем Александром, четвертая — за графом Дрогеда из англо-ирландской знати. Их браки, как и брак самого Джейми, были политическими, поскольку узы родства становились и узами деловыми. Трое из шаферов были в военной форме, что немало раздражало Джейми, поскольку ему давным-давно было отказано в возможности служить в британской армии. В последние месяцы стало ясно, что король Генрих вскоре вынужден будет позволить своему наследнику, до безумия жаждущему надеть военную форму, отправиться на войну, или ему придется возглавить войско самому. Конфликты разрастались с каждым годом, и Уэссекс подозревал, что в грядущих поколениях мужчину будут ценить за количество побед в войнах.

Но пока все проблемы были на время забыты, поскольку в церковь вошла невеста принца.

Стефания Юлианна была высока, красива, но с неожиданно мальчишескими повадками; правда, сейчас даже самый ярый приверженец этикета вряд ли смог бы найти хоть один изъян в ее поведении или наряде. Венчальное платье из бледно-золотого шелка было расшито жемчугом и бриллиантами. Шлейф и длинную вуаль украшали кружева, и эти полосы ткани тянулись на несколько ярдов позади принцессы. Их поддерживали восемь придворных дам, среди которых была и герцогиня Уэссекская.

Сегодня принцесса сменит датскую диадему на английскую корону. Сопровождающие невесту вздохнули с облегчением. До последнего мгновения они опасались, что принцесса со своим хулиганским нравом в очередной раз удерет и всему двору придется безуспешно разыскивать ее. Это означало бы конец союза, поскольку ее брат принц Фредерик был совершенно лишен чувства юмора. Но через несколько мгновений церемония будет завершена, и в небольшом кабинете в этом же здании датский посланник уже поджидал ее окончания, держа наготове договор, дабы принц-регент поставил на нем свою печать.

Стефания подошла к алтарю и остановилась. Придворные дамы расправили ее шлейф и отошли.

Архиепископ начал обряд, и с каждым его словом нетерпение зрителей возрастало. Мало кто из присутствующих принимал участие в действе столь важном — венчании особы королевской крови.

Наконец жених и невеста обменялись клятвами, архиепископ освятил кольца. Когда принц Джейми скрепил союз поцелуем, известие об этом было передано столпившимся за стенами аббатства горожанам, и толпы, с полуночи собиравшиеся на улицах, разразились радостными возгласами.

Дело было сделано.

Принц и принцесса предстали перед королем Генрихом и преклонили колена перед своим сюзереном. Настало время расписаться в метрической книге, а затем новобрачные прошествовали из церкви по улицам к Сент-Джеймсскому дворцу, сопровождаемые эскортом и приветствиями толпы.

Сент-Джеймсский дворец находился между Сент-Джеймс-парком и Грин-парком, прямо к югу от Вестминстера и Парламента. С восточной стороны от него возвышался заново отделанный Букингемский дворец, будущая резиденция принца и принцессы. Но королевский трон располагался по-прежнему в красных кирпичных стенах Сент-Джеймсского дворца, где провел свою последнюю ночь король-мученик Карл Первый. Его сын поклялся, что Стюарты вернутся сюда и будут править вечно, и с той поры династия Стюартов отважно устраивала приемы именно в этих самых красных стенах.

Сегодня все королевство собралось в гости к Генриху. Повсюду стояли палатки, в которых всем желающим раздавали вино и мясо, а также отпечатанные портреты принца и принцессы. Между деревьями были устроены танцевальные площадки, и отовсюду звучала музыка.

В самом дворце король принимал таких важных гостей, как граф Малхайт, барон Гренвиль, а также лордов-наместников Нового Альбиона и Ирландии, которые прибыли, дабы быть свидетелями при подписании договора. Даже принц Фредерик был здесь — сначала ревниво наблюдал за церемонией бракосочетания сестры, затем подписывал Датский договор.

Герцог Уэссекс, словно призрак, бродил где-то на периферии праздничной толпы. Он должен был сопровождать Сару, но, поскольку сейчас супруга была при принцессе, мог заняться не менее важным делом — сбором информации.

Но какой именно информации? Где-то в Лондоне французский супершпион должен встретиться со своим английским агентом, но произойдет ли это здесь? Уэссекс незаметно рассматривал компанию лордов из Нового Альбиона: Джефферсон, Джексон, Бэрр. Его знакомство с политической ситуацией в Новом Альбионе было весьма поверхностным, однако он узнал всех троих. Каждый из них был сам по себе важной персоной в политической жизни Нового Альбиона.

Томас Джефферсон, лорд Монтичелло и лорд-наместник Нового Альбиона, казался спокойным и даже довольным — он правил от имени Британии с царственным беспристрастием, председательствуя в буйном парламенте в Филадельфии, столице колоний, городе равно неудобном по местоположению для всех делегатов.

Бэрр и Джексон были людьми совсем другого склада — барсук и лис. Каждый жаждал создать в Новом Свете независимое королевство, причем преследуя свои собственные цели. Джексон открыто призывал уничтожить всех индейцев, чтобы отдать британским колонистам их земли, хотя мало кто его в этом поддерживал. Бэрр был более скрытен. Он убедительно рассказывал о богатстве недр Нового Света, о плодородной земле, ждущей урожая. Жажда золота неодолима, а Бэрр был человеком настойчивым. Если он сумеет найти сильную поддержку среди лордов Нового Альбиона и умудрится собрать армию…

«Если бы, — тоскливо подумал Уэссекс, — все дело было только в том, чтобы застрелить его…» Но политическое убийство создаст проблем больше, чем разрешит. Лучше присматривать за известными тебе врагами, чем уничтожать их, а потом столкнуться с врагом неведомым.

Он взял с подноса бокал вина и, пройдя через толпу гостей, занятых куда больше своими делами, чем нынешней свадьбой, подошел к лорду Малхайту.

Колуорт Радуэлл, граф Малхайт, был в каком-то смысле соратником лорда Мисберна, хотя они руководили разными подразделениями британской разведки. Консерватор даже в одежде, он предпочитал носить напудренный парик и кружевные манжеты прошлого века. Как и Уэссекс, и покойный Чарльз Джеймс Фокс, и добрая половина пэров Англии, он вел свой род от достопочтенного короля Чарльза. Граф каким-то непонятным образом был прикомандирован к корпусу Королевской конной гвардии, получая информацию от армейской разведки и по необходимости распределяя ее по разным каналам. Малхайт и Мисберн несколько раз сталкивались в спорах по вопросу главенства между политической и военной разведкой.

— Милорд граф, — поклонился Уэссекс. — Великий день для Англии, не так ли?

— Еще лучший день настанет, когда родится наследник. Тогда его высочество сможет блеснуть на поле боя, как давно стремится, не боясь, что опустевший трон достанется немецкому принцу.

— Вы правы, сэр. Но союз с Данией все же кажется мне весомым поводом для радости, — ответил Уэссекс с хорошо отрепетированным смирением.

— Разве только потому, что Англия стала повивальной бабкой мирного договора между Данией и Россией, — уколол его в ответ Малхайт. Уэссекс усмехнулся про себя. Государства в составе Священного союза сражались с Наполеоном почти столь же яростно, как и грызлись между собой.

Он готов был уже продолжить беседу, когда в дверях возникло какое-то движение. Он повернулся, услышав, как яростно выругался Малхайт.

Стоявший в дверях человек в черном бархатном одеянии, усыпанном бриллиантами, опирался на длинную трость из слоновой кости. Локоны серебристого парика спадали ему на спину. Уэссекс узнал его. Все участники Игры Теней знали его. Но каким ветром занесло барона Уорлтока на свадебный обед принца Джеймса?

Герцог извинился перед Малхайтом и направился к Уорлтоку. Но прежде чем успел к нему подойти, рядом возникла Сара, сменившая свое придворное платье на столь же официальное, но сшитое по современной моде.

— Уэссекс! — воскликнула она, радуясь тому, что обнаружила супруга в этой давке. — Я только что видела лорда-канцлера… — она осеклась, уставившись на фигуру в черном бархате, медленно продвигавшуюся в толпе гостей. — Это еще кто такой?

— В молодости его называли Уорлток Ниспровергатель Королей, — задумчиво сказал Уэссекс. — Это якобит, сбежавший за границу в шестьдесят девятом году. Он фактически ушел на покой, но Революция вынудила его вернуться домой. И мне очень интересно, что его сюда привело.

Прозвенел гонг, возвещая начало обеда, и Уэссексы отправились занять положенные им по рангу места.

— А этот Уорлток — важная фигура? — спросила Сара, когда они возвращались в Херриард-хаус в конце этого полного тостов и речей дня. Торжество затянулось так, что у гостей почти не оставалось времени, чтобы отдохнуть и приготовиться к балам и раутам грядущего вечера.

— Некогда был, — неохотно ответил Уэссекс, не желая говорить о вещах, которые касались другой стороны его жизни. — Сара, я не хочу впутывать тебя…

— Перестань! — перебила она. — Ты в этом замешан, так как же я могу оказаться в стороне? И если тебе нужны слухи, то кто лучше меня, слабой женщины, может собирать их для тебя?

Уэссекс вздохнул и после минутной внутренней борьбы все же решился.

— Я хочу узнать, — сказал он, глядя в потолок кареты, — кого и почему он ищет. Особенно если это кто-то из альбионцев. — Герцог вдруг подумал, на чьей стороне окажется Сара, если в Новом Свете вдруг вспыхнет мятеж. В ее мире таких бунтовщиков считали героями.

— Что еще? — деловито спросила она.

Уэссекс покачал головой. Он никогда не забывал, что враги Англии могут сделать его жену пешкой на шахматной доске Европы, и если она не будет ничего знать, то и рассказать ничего не сможет. Есть секреты, которые он должен хранить даже от нее.

***

Обед в Херриард-хаусе был рассчитан на сорок персон. Двери между обеденным залом и гостиной раскрыли, чтобы покрытые белыми льняными скатертями столы выстроились в одну линию. Большинство гостей отправятся отсюда вечером прямо на свадебный бал в Букингемский дворец, и даже герцогу и герцогине Уэссекским придется хотя бы ради приличия появиться там, прежде чем возглавить застолье в собственном доме.

Глянув на стол, Уэссекс на миг отчаянно пожалел, что здесь нет его друга, Ильи Костюшко. Неуловимый поляк умел повсюду незаметно проникать и без труда разнюхал бы все то, о чем так хотел узнать Уэссекс. Но Костюшко пока еще мог работать на континенте и уже несколько месяцев находился на задании.

Присутствие Уорлтока в Лондоне весьма усложняло ситуацию. Уэссекс искал французского шпиона и его английского агента. В свое время у самого Уэссекса был агент, и он понимал, что завербовать Уорлтока было бы просто безумием, так что вряд ли барон — агент Франции. Уорлток также не мог иметь собственных агентов — за бывшим Ниспровергателем Королей следили слишком пристально. Но если Уорлток не агент и не шпион, то, значит, он ведет другую игру.

И для того чтобы разгадать эту игру, Уэссексу был нужен помощник. Внезапно герцог улыбнулся.

Он только что понял, где его искать.

2 — ЛЕГЕНДА В ЗЕЛЕНОМ БАРХАТЕ (Париж, май 1807 года)

В НЕДАВНО ВОЗДВИГНУТОМ Пале де л'Ом[12] хранились сокровища, награбленные Империей. Богатства Италии, древние реликвии Египта — драгоценности, картины, тысячелетние статуи наполняли императорский дворец. Как и многие другие здания Империи, пышно названный Пале де л'Ом был лишь построенным на скорую руку сооружением, соединяющим два старинных здания — Лувр и Тюильри.

Те, кто помнил ранние годы Революции и окрылявшие тогда людей прекрасные идеи равенства и свободы, сейчас предпочитали помалкивать. Помешанные на идеалах революционеры свергли одного распутного деспота лишь для того, чтобы через несколько лет вдруг оказаться под пятой другого. Нынешний владыка имперской Франции, в отличие от ее прежнего царственного повелителя, не успокоится до тех пор, пока не покорит весь мир и не переделает его по своему замыслу. Одной рукой предписывая драконовские условия мира своим жертвам, другой рукой он разрушал древние здания Парижа, чтобы перестроить город и превратить его в подобие древнего Рима, вечный памятник своей славы. Огромный новый дворец по проекту, разработанному Персье,[13] в один год не построишь, потому император до сих пор правил миром из дворца, где некогда царил его предшественник, и стиль их правления был весьма сходен.

Императорский двор был самым большим для своего времени и подавлял размахом церемоний. Когда проситель входил в тронный зал, огромный, голубой с золотом, то в дальнем конце его видел сидящую на троне, в окружении придворных, почти неразличимую фигуру, освещенную длинными золотыми солнечными лучами и увенчанную императорской короной из золотых лавровых листьев. Приближаясь по длинному алому ковру, расстеленному от входа до самого трона, проситель начинал все сильнее ощущать свою незначительность, в то время как фигура Наполеона становилась все больше и больше, возвышаясь над ним. Наконец проситель, чувствуя себя уже совершеннейшим ничтожеством, поднимал голову и видел перед собой белые мраморные ступени, ведущие к ало-золотому трону, на котором восседал Владыка Мира.

Илья Костюшко не чувствовал себя ничтожеством, глядя на тронный зал и отмечая, кто сегодня присутствует по долгу службы, а кто — нет.

Он уже несколько месяцев был участником этой великой драмы и успел привыкнуть к ее грандиозности.

Ему хотелось только точно так же привыкнуть к своей форме.

Наполеон постоянно менял свою церемониальную гвардию, но его любимая, ради пропаганды сформированная из полков разделенной Польши, Garde Polonaise[14] использовалась им очень часто. Создавая это подразделение, он взял за основу формы доспехи польских крылатых гусар, из которых в большинстве своем и были набраны его польские гвардейцы.[15] Их орлиные крылья теперь были позолочены и возвышались над головами солдат на целых шесть футов. Ментики, отороченные волчьим мехом, были заменены на подбитые алым шелком леопардовые шкуры, а спереди кивера гвардейцев украшали золотые драконьи морды, нарочитый символ их утраченного королевства.

Илья присоединился к «Белой Башне» именно потому, что обещания императора полякам оказались пустыми, лишь после поражения корсиканского тирана его родная Польша могла воскреснуть. Забавный парадокс — ради возможности тайно бороться против Наполеона ему приходилось вести себя так, как если бы он на самом деле встал на сторону императора. Вот почему он уже несколько месяцев служил в Garde Polonaise.

Скрываясь под личиной лояльного поляка, Костюшко видел все, что творилось при дворе, и понимал многое из того, что происходило за закрытыми дверями. Он записывал все, что удавалось узнать, но отправлять отчеты в Англию было опасно, потому он старался делать это как можно реже. Однако вскоре опять придется рискнуть, особенно если слухи не врут.

Илья незаметно попытался ослабить крепление парадных крыльев, изводящих его своим весом. Непрактичное украшение слетело бы ко всем чертям в первые секунды кавалерийской атаки, но вряд ли гвардии снова придется хотя бы раз побывать на поле битвы. Ну ладно, уж после дежурства он наконец снимет их — на самом деле ему хотелось освободиться не только от крыльев, причем не в одиночку, а в приятной компании.

— Донасьен Альфонс Франсуа де Сад, герцог де Шарантон! — провозгласил герольд.

Огромные золотые двери тронного зала с грохотом распахнулись, и сутулая фигура герцога-сатаниста медленно двинулась по алому ковру.

«Значит, правда», — с некоторым изумлением подумал Илья. Последние несколько недель при дворе ходили слухи, что император намерен назначить герцога Шарантонского губернатором Луизианы в далекой Америке. Лишь этим Илья мог объяснить присутствие герцога при дворе. Даже в атеистической имперской Франции репутация этого человека была более чем скандальной.

Илья мало знал о политической ситуации в Америке, но из слухов, ходивших при дворе, понял, что власть Наполеона над землями в Новом Свете была в лучшем случае номинальной. Луизиана, богатая колония, оказалась более лояльна к истребленному роду Капетингов, чем к имперской Франции, потому император всегда предпочитал концентрировать силы на удержании таких же мятежных — но куда более слабых — островов Карибского моря. Талейран долго подталкивал своего господина к тому, чтобы заключить соглашение с Луизианой, но представить себе что-нибудь менее дипломатичное, чем отправка туда де Шарантона, Илья мог с трудом.

Через несколько минут де Шарантон достиг подножия трона и преклонил колена. Адъютант протянул Наполеону — одетому в форму своей Армии, пурпурную мантию на горностаевом меху и увенчанному золотым венком из лавровых листьев — несколько витиевато украшенных свитков. Император развернул один из них и стал читать вслух своим гнусавым голосом с корсиканским акцентом:

— Я, Наполеон Первый, по праву завоевателя король Франции, Италии, Австрии, Египта, Африки и Нового Света, сим жалую губернаторский пост в провинции Луизиана в Новом Свете герцогу де Шарантону, дабы правил он там от имени имперской Франции, исполняя закон Франции и карая ее врагов от моего имени.

Тихий шепоток прошел по рядам придворных. Илья не сомневался: это назначение встревожило и озадачило всех.

«Хорошо, что мне нет дела до того, зачем Бони совершает такое безумие. Просто убедился, что эта новость из ряда важных, теперь попытаюсь передать ее в Англию».

Уэссекс часто благодарил провидение за то, что ему даровали такую понимающую жену, но сегодня он был особенно благодарен высшим силам, поскольку после того, как супруги отметились этим вечером на королевском балу — Уорлтока там не было, — ему пришлось оставить Сару в одиночку открывать бал в Херриард-хаусе.

Герцог задержался лишь для того, чтобы снять бальный костюм и переодеться в более подходящее неприметное платье — брюки, сапоги и темно-серый плащ для верховой езды. Он натянул черные перчатки, взял низкую шляпу с широкими полями, которая скрывала черты его лица, и пошел к стойлам седлать коня.

Стриж — огромный вороной жеребец — радостно встретил хозяина и принялся обнюхивать его, чем весьма мешал герцогу. Слуги продолжали разгружать карету и чистить упряжных коней, не обращая внимания на хозяина — им хорошо платили за то, чтобы они ничего не видели и не слышали.

Несколькими мгновениями позже Уэссекс вывел жеребца по узкому проходу за конюшнями на боковую улочку. Он вел коня в поводу еще пару кварталов, пока они не оказались достаточно далеко от Херриард-хауса, затем сел верхом и резко повернул к востоку. Часы начали отбивать десять вечера.

Через камердинера герцог узнал, что лорд Уорлток не получал приглашения на свадебный обед, хотя, конечно же, по прибытии он приглашение предъявил. Если начать выяснять, кто не пришел на праздник, чтобы вместо него смог явиться Уорлток, это потребовало бы длительной перекрестной проверки, что встревожило бы лорда Мисберна и, возможно, спугнуло бы предателя, обосновавшегося в «Белой Башне». Если бы Уэссекс сам сумел накрыть Уорлтока и того, с кем он намеревался встретиться, он раз и навсегда покончил бы с этим делом. Но для этого ему нужна была особая помощь.

Уэссекс слышал далекий грохот праздничного фейерверка в Сент-Джеймс-парке и Воксхолл-гарденз, и с каждым выстрелом небо у него над головой вспыхивало каскадом рукотворных звезд. Он скакал по Лондону, брызжущему весельем — хорошее прикрытие для любой деятельности. Поскольку в городе собралось столько важных персон, то все темные личности тоже соберутся на праздник, и найти среди всей этой компании одного-единственного мошенника… Тут герцогу потребуется все его дьявольское везение.

В третьей харчевне на Ратклифф-хайвэй Уэссекс удостоверился, что удача его еще не покинула.

Человек, сидевший задрав ноги на каминную решетку, был одет весьма вычурно — высокие черные ботфорты с серебряными кисточками и шпорами, длинный широкий плащ из зеленого бархата и широкополая шляпа с золотистым фазаньим пером.

Это одеяние было не более чем театральным костюмом, опознавательным знаком, благодаря которому человека этого знали и боялись в пяти графствах. Уэссекс, как и прочие, не знал его в лицо, но лошадь была еще более приметна, чем одежда. Подтверждением тому, что перед Уэссексом был нужный ему человек, служил серебристый жеребец из конюшни Темплтона, мирно евший овес в лучшем стойле трактира «Крыса и перчатка».

Уэссекс сел за свободный стол в дальнем углу. Человек в зеленом бросил на него предостерегающий взгляд, но Уэссекс не испугался.

— A, Merlin le Fou,[16] — дружелюбно сказал он на вульгарном французском. — Следующий стаканчик за мой счет.

Морган Тюдор, известный конным патрульным с Боу-стрит,[17] а также огромному числу судей по всей стране как Безумный Мерлин, настороженно смотрел на нежданного собеседника. Мало кто называл его по имени, и таких людей он, как правило, очень не любил.

— Вы ошиблись, — отрезал он, опустошая стакан и вставая.

— Я ищу конокрада-валлийца, который два года назад угнал коня по кличке Мунлайт и который считается закадычным другом лорда Малхайта, — сказал, не пошевелившись, незнакомец.

Услышав это имя, Мерлин медленно сел на место. Рука его потянулась к ножу, засунутому за отворот ботфорта. Подошедший не был похож на посланца Малхайта, и это означало, что еще до рассвета с этим человеком, скорее всего, произойдет несчастный случай.

Послышалось весьма знакомое щелканье курка.

Мерлин замер, все еще касаясь кончиками пальцев рукояти ножа.

— Пожалуйста, не вынуждайте меня стрелять в вас, — мягко сказал незнакомец. — Я хочу сделать вам предложение, которое не помешает вашим нынешним занятиям.

Мерлин замялся. Будет сопротивляться — незнакомец его пристрелит. Побежит — будет то же самое. Но если он выслушает предложение, то хуже ему от этого не станет. За его голову и так уже обещали сто золотых гиней, и в Ньюгейте по нему давно тоскует пеньковая веревка. А поставить его вне закона больше, чем сейчас, просто невозможно.

Он снова сел.

— Кто вы такой, а? — резко спросил Мерлин.

— Нынешним вечером, — по-прежнему по-французски ответил чужак, — меня зовут Блэз.

* * *

«Пьян, наверное», — с надеждой подумал Мерлин некоторое время спустя. Это объяснило бы нынешнее положение вещей, хотя он предпочел бы вовсе его не объяснять, и уж меньше всего — своему благородному тюремщику и хозяину графу Малхайту. Таинственный Блэз поставил Мерлина перед выбором — либо через час он будет сидеть в Ньюгейтской тюрьме, либо получит сотню гиней. Выбор вроде бы прост, как и любой выбор в эти дни.

Два года назад он был честным вором. Морган вырос в горах Уэльса, и выбор у него был небогатым — либо угольные шахты, либо армия. Ему не нравилось ни то, ни другое. У него был дар находить контакт с лошадьми, но ни один респектабельный англичанин не нанял бы в конюхи валлийца, и, честно говоря, Моргану не по душе было возиться в стойле. Так что стал он конокрадом, причем весьма удачливым. Но удача сопутствовала ему лишь до определенного времени.

Если бы он знал, что выбор карьеры повлечет за собой череду других выборов — выполнять поручения лорда Малхайта или сидеть в тюрьме без надежды на отправку,[18] он лучше пошел бы в солдаты. Но граф Малхайт нашел дело для разбойника, и так началась карьера Безумного Мерлина.

А теперь еще кто-то придумал для него работенку.

Мерлин ни на миг не сомневался, что Блэз — не настоящее имя белокурого англичанина, который заговорил с ним. Незнакомец явно был знатного происхождения, а Мерлин, валлиец в душе, считал всех таких людей чокнутыми и предпочитал не попадаться им на узкой дорожке.

— Господин Мерлин, однажды вам может понадобиться друг, ведь графу наплевать на тех, кого он не считает полезными для себя, — доверительно сообщил Блэз, словно щедро делился тайной информацией.

Мерлин пожал плечами. Ему казалось, что между внушающим ужас графом и этим чокнутым Блэзом и выбирать особенно нечего. Что в лоб, что по лбу. А если этот тип хочет ограбить карету, то какого черта ему не сделать это самому, вместо того чтобы вытаскивать себе на помощь порядочного бедняка из его уютной нищеты?

Конь под Мерлином беспокойно переступал и рыл землю копытом, хотя вокруг было тихо. Серого Мунлайта тщательно натерли сажей, чтобы его шкура не лоснилась и яркая луна в ясном небе не высветила его силуэт. В нескольких футах от него на вороном сидел англичанин; и конь, и всадник были неподвижны так, словно обратились в камень.

Он пропустили три кареты, направлявшиеся к Хиту — их тянули жирные лошади, и сидели в них еще более жирные лорды. Час уже был поздний. Казалось, Блэз ждет кого-то определенного, но Мерлин не мог себе представить, что именно ему нужно. Однако после того, как Мерлин дал согласие, он получил весьма специфические указания: «Я хочу осмотреть все, что на нем и в его карете. Открой его сумки, раздень его до нитки и обшарь все».

Мерлин мучился вопросом — что же все-таки нужно этому Блэзу? Пари у него, что ли? Проигрался? Мстит? Если повезет, он так никогда этого и не узнает.

Послышался стук колес очередного экипажа. Мерлин глянул через плечо на спутника — Блэз подобрался поближе и на сей раз сделал знак рукой и кивнул. Мерлин понял и двинулся вперед.

Уорлтока привело в Лондон какое-то неотложное дело, и Уэссекс был готов поспорить, что теперь, показавшись на людях, барон постарается убраться из города прежде, чем многочисленные враги набросятся на него. И прихватит с собой то, что выманило его из убежища.

Уэссекс намеревался опередить его.

Четверка красивых гнедых лошадей, впряженных в карету, приближалась. Перед коренником бежал лакей[19] с фонарем. Это была карета Уорлтока.

Уэссекс махнул Мерлину, и тот, пришпорив коня, выехал на дорогу.

— Стоять! Сдавайтесь! — крикнул Мерлин. Голос его звучал глухо из-за черного шарфа, прикрывавшего лицо.

Лакей схватил ближайшую лошадь под уздцы, кони вздыбились и остановились. Мерлин осадил Мунлайта и продемонстрировал лакею пистолеты.

Стекло в окне кареты опустилось, высунулся пассажир, пытаясь разглядеть источник суматохи.

— Какого черта? — прокаркал старческий голос.

Пассажир и в самом деле очень походил на загнанного в угол ворона. Руки его тонули в пене тонких дорогих кружев, сквозь них проглядывали искореженные временем пальцы с желтыми и толстыми ногтями.

«А дела-то идут на лад», — подумал Мерлин. Блэз вроде не собирался завладевать богатством своей жертвы, и если Мерлин заберет денежки, то нападение по крайней мере будет похоже на обычное дорожное ограбление.

— Я разбойник, — услужливо сообщил он продолжавшему разглядывать его пассажиру. Нынешним вечером он не собирался «на дело», и потому красный мундир с золотыми шнурками, треуголка с плюмажем и пурпурный шелковый шарф Безумного Мерлина остались лежать в сундуке надежного дома в Степни, но пистолеты могли убедить кого угодно.

— А я барон Уорлток. Поезжай, — ответил пассажир, постучав по крыше кареты тростью с золотым набалдашником.

— А я застрелю коренного, — тут же откликнулся Мерлин. Он скорее застрелил бы кучера, чем причинил вред лошади, если уж дойдет до перестрелки, но по своему опыту знал, что такая угроза обычно срабатывает.

Занятый разговором с пассажиром, он не заметил, как лакей украдкой сунул руку за пазуху.

Но его спутник это заметил.

Почти одновременно прозвучали два выстрела, и лакей с воплем рухнул наземь, обливаясь кровью.

Мерлин не сводил глаз с кучера. То, что Блэз только что сунул голову в петлю, порадовало его — это означало, что англичанин — настоящий джентльмен и в дальнейшем не выдаст своего сообщника.

— У меня есть еще четыре заряженных пистолета, — сообщил Мерлин. — А теперь прикажите своим людям выйти, милорд, или они тут в болоте и останутся!

Повисло долгое молчание. Из кустов донеслось лязганье перезаряжаемого пистолета. Лошади попятились и задрожали, напуганные запахом крови. Трое слуг — двое на козлах, один на запятках — застыли от страха.

Это было плохо. Мерлин никогда не встречал человека, который боялся бы другого человека больше, чем пули, но, кажется, сейчас наткнулся как раз на такого. Или сразу на четверых — истекающий кровью лакей отчаянно тянулся к пистолету, и, если он дотянется, Мерлину придется его пристрелить.

«Да сделай же что-нибудь»! — мысленно крикнул он остававшемуся в стороне напарнику.

К своему облегчению, он услышал, как Блэз спешился. Вот он вышел — по самые глаза замотанный темно-бордовым шарфом, так что в темноте ночи казалось, что у него вообще нет головы. В одной руке англичанина был пистолет, в другой — какой-то непонятный предмет. Мерлин не мог разглядеть, что это такое, пока Блэз быстрыми ударами не начал резать сбрую. Потом он ногой отшвырнул пистолет лакея в канаву и выстрелил в воздух.

Лошади оказались сообразительнее людей — они больше не предпринимали попыток к бегству, и карета застыла на месте.

Открылась дверца, и лакей, стоявший на запятках, спрыгнул, чтобы разложить складную лесенку и помочь хозяину спуститься.

— Я позабочусь, чтобы тебя за это четвертовали, — проворчал, выходя из кареты, Уорлток, — уж будь уверен!

Блэз тем временем приказал слугам, сидевшим на козлах, спуститься, уложил их лицом в грязь и связал им руки за спиной обрывками сбруи.

«Ему знакомы обычаи грабителей с большой дороги, — озадаченно подумал Мерлин. — А если так, я много бы отдал за то, чтобы узнать, на кой черт ему понадобилась моя помощь в этом маленьком представлении».

— А теперь, милорд, — обратился Мерлин к Уорлтоку, — не будете ли вы, ваше лордство, столь любезны передать мне ваши ценности — и вашу одежду тоже?

Пока Уорлток пытался испепелить Мерлина взглядом, Уэссекс у него за спиной влез в карету, забрав с собой фонарь. Он не сомневался, что с дряхлым бароном и перепуганным насмерть лакеем Мерлин справится, а если придется Уорлтока застрелить, это даже лучше. Уэссекс не станет плакать по старой гадюке, чьи козни терзали Англию еще до рождения отца герцога.

Внутри сильно воняло гашишем, и Уэссекс увидел высокую наргиле[20] на прикрепленном к полу столике эбенового дерева. За въедливым сладковатым ароматом гашиша ощущался горьковатый запах абсента.

Времени на исправление пороков барона у герцога не было, и, поставив фонарь на столик, он быстро начал обыскивать карету.

Под обоими сиденьями обнаружились потайные ящички. В первом был пистолет — к счастью, незаряженный, и горстка золотых монет. Уэссекс взял одну и поднес ее к свету. Золотой наполеондор нынешнего года чеканки. Он рассовал добычу по карманам, чтобы не нарушать игру, но мысли его неслись бешеным галопом. Как эти деньги попали к Уорлтоку? Ему заплатили или он собирался ими платить?

В другом ящичке лежал пакет, перетянутый фиолетовой лентой. Уэссекс принюхался на всякий случай и развязал его. Это оказались письма какой-то женщины, они тоже пошли в карман — для дальнейшего изучения.

— Я сказал — не шевелитесь, милорд! Голос Мерлина. Уэссекс быстро выскочил из кареты.

Картина оставалась прежней. Уорлток стоял неподвижно, злобно глядя на разбойника. Поскольку рядом с ним стоял кучер, Мерлин явно опасался подходить ближе.

— Можешь перестрелять моих слуг, если тебе так хочется. Но если ты застрелишь меня, то я тебе гарантирую — тебя ждет нечто похуже виселицы! — бесстрастно вещал Уорлток.

— А если вас не убьют, а сделают инвалидом? И вы будете оставлены на милость собственного сына?

Уэссекс, подойдя поближе, прошептал эти слова сильно измененным голосом прямо в ухо Уорлтоку, многозначительно прижав пистолет к ноге барона.

— Вы были в свое время известным дуэлянтом, милорд. Вы видели, как гниют раны, вы не раз обрекали людей влачить остаток дней в унижении, на попечении слуг. Вас считают последним в роду, милорд, но я-то лучше знаю. У вас есть сын. И я уверен, что он не оставит вас на милость чужих людей.

Тот факт, что у Уорлтока есть побочный сын, хранился в строжайшей тайне почти полвека, но «Белая Башня» владела многими тайнами. И если Уорлток окажется на попечении домочадцев Малхайта, месть будет весьма забавной.[21]

Когда до Уорлтока дошел смысл слов Уэссекса, старик вспыхнул такой яростью, что Уэссекс испугался, не хватил бы его прямо сейчас удар.

— Ты заплатишь за эту наглость! — прошипел барон, словно гадюка.

— В другой раз. — Уэссекс шагнул назад и толкнул слугу в спину. — Пошел отсюда.

Нервы лакея не выдержали. Он повернулся и пустился наутек в ту сторону, откуда приехала карета.

— Позвольте мне помочь вам, — предложил Уэссекс, протягивая руку к плащу Уорлтока.

В плаще ничего не нашлось, и Уэссекс швырнул его на землю. Потянулся было к сюртуку Уорлтока, когда вдруг заметил, как что-то сверкнуло в пене кружевного жабо лорда. Уэссекс быстрым движением сорвал с шеи барона длинную золотую цепь и отступил на шаг, со все возрастающим ужасом и отвращением глядя на то, что держал в руке.

Это был монокль, точно такой же, которым мог бы щеголять любой человек поколения Уорлтока… Но монокль особенный. И Уэссекс точно знал, что барону он не принадлежал.

Антиквар, который один раз видел его, предположил, что камень был отшлифован еще в Риме. Он представлял собой рубиновый диск дюйма в два в диаметре с серебристым изъяном в самом центре, благодаря очертаниям которого и получил свое название. Рубин носил имя Зеркальная Роза. Его несколько раз вставляли в разные оправы, и всегда он служил увеличительным стеклом. Рукоятку опоясывали пять металлических колец с выгравированными на них буквами еврейского, греческого и латинского алфавитов. Стоило повернуть кольца надлежащим образом, и монокль становился устройством для шифровки — или дешифровки — любого документа. Уникальная вещь.

Зеркальная Роза принадлежала сэру Джеффри Ханаперу, личному секретарю Эндимиона Чайл-дуолла, маркиза Ратледжа.

А Ратледж служил «Белой Башне».

— И откуда вы это взяли? — резко спросил Уэссекс.

Угрожающий тон, казалось, не подействовал на барона — на лице его не читалось никакого страха, разве что оно приобрело настороженное выражение.

— Я собираю антиквариат и недавно купил эту вещицу. А вы, сэр, уж очень странный грабитель.

Уэссексу было наплевать, узнает его Уорлток или нет. Ханапер, будь он жив, ни за что не отдал бы такую вещь, потому что с этим моноклем любой мог читать самую секретную английскую корреспонденцию.

Уэссекс взвел курок и прижал пистолет к бедру Уорлтока, готовясь выполнить свое обещание.

— Расскажите, как вам удалось украсть его у Джеффри Ханапера.

— Я не граблю покойников, — холодно ответил Уорлток.

— Почему я должен вам верить? — нахмурился Уэссекс.

— В самом деле, — согласился Уорлток. — Хорошо, сударь, позвольте мне предложить вам такую версию: бывший хозяин мистера Ханапера, Эндимион Чайлдуолл срочно уехал на континент, воспользовавшись суматохой во время королевского венчания. Возможно, из-за того, что его секретарь узнал то, чего не должен был знать. Но, скорее всего, он просто желал присоединиться к победителю. Вы сами знаете, что он не тот, за кого себя выдает.

Уэссекс молча отступил, подняв пистолет и сняв палец с курка. Слова Уорлтока были слишком чудовищны — но весьма похожи на истину. Если Ханапер убит, но его смерть скрыли… если Ратледж и есть тот самый предатель, который так тревожил «Белую Башню», и Ханапер это обнаружил…

Больше тут нечего было делать — разве что пристрелить Уорлтока. А это Уэссекс оставлял другим. Он пошел прочь, дав знак Мерлину следовать за ним.

— Желаю вам доброй ночи, ваша светлость герцог Уэссекский, — произнес ему вслед Уорлток, понизив голос так, чтобы его мог расслышать только Уэссекс.

Герцог не обернулся.

Уэссекс и Морган скакали до тех пор, пока не показались огни города. Вопрос о том, что знает — или думает, что знает, — Уорлток, можно пока оставить. Сейчас Уэссекс и не вспоминал об этом. Почти у самого города герцог натянул поводья и повернулся к своему спутнику. Оба по дороге привели себя в порядок, чтобы выглядеть поприличнее. Если им повезет, то Уорлток лишь через несколько часов сможет оповестить власти, что на него напали два грабителя. И для всех будет лучше, если Безумный Мерлин сумеет доказать, что он находился где угодно, только не на большой дороге, поскольку у Уорлтока длинные руки.

— На твоем месте, дружок, я попросил бы Малхайта услать тебя, безопасности ради, куда подальше — в Париж например, — слегка улыбаясь, сказал Уэссекс.

— Думаю, Коронадо[22] подойдет больше, — зло ответил Мерлин. — Лучше я буду жить под властью донов, чем меня порвет в клочья какой-то сушеный сморчок.

— Да уж, Коронадо — это достаточно далеко, — согласился Уэссекс. Он протянул Мерлину увесистый кошелек, набитый краденым золотом. Такой пройдоха, как Мерлин, найдет способ спустить наполеондоры, не привлекая к себе внимания. — Этот сморчок станет разыскивать тебя не только здесь. На твоем месте я уехал бы прямо сейчас.

Мерлин криво усмехнулся и отсалютовал, прикоснувшись двумя пальцами к шляпе.

— Так и сделаю. Спасибо вам за вечерок, повторить который мне не хотелось бы, мистер Блэз.

Он пришпорил коня и поскакал прочь. Уэссекс не стал тратить времени и тотчас же пустил Стрижа вскачь.

В такой час связаться с «Белой Башней» обычным способом было невозможно. Днем на явку попадали через галантерейный магазинчик на Бонд-стрит. Вместо этого Уэссекс потратил несколько драгоценных минут, разыскивая нужную гостиницу на Хай-Холборне. Во дворе «Глобуса и треугольника» он останавливаться не стал, а сразу проехал в конюшни.

Угрюмый конюх взглянул на него и потянулся за дубинкой, утяжеленной свинцом, с помощью которой наводил порядок в своей епархии.

— У Пугала есть дела в Англии, — сказал Уэссекс, и громила, успокоившись, ткнул большим пальцем куда-то себе за спину.

Герцог спешился — если бы он сделал это прежде, чем произнес условленную фразу, то был бы убит на месте — и повел Стрижа в конюшню. В «Глобусе и треугольнике», как обычно, царило оживление.

Второй конюх внимательно наблюдал, как Уэссекс ведет Стрижа в самое дальнее стойло — чистый закуток, устланный толстым слоем соломы. Герцог быстро подошел к яслям у задней стены и сдвинул их влево. Послышался громкий щелчок скрытого механизма, и вся стена отошла назад, словно створка двери, открывая длинный, узкий, уходящий вниз туннель, по которому едва мог проехать всадник.

Уэссекс провел Стрижа в проход, затем стал толкать дверь, пока снова не услышал щелчок.

Жеребец вопросительно ткнул его носом, и Руперт погладил животное, прежде чем снова сесть в седло.

В туннеле было тесно, сыро и пахло лошадьми. Шагов Стрижа почти не было слышно, поскольку пол покрывал толстый слой каучука. Проход вел от конюшни «Глобуса и треугольника» к подземельям здания на Бонд-стрит — приличное расстояние. Уэссекс только раз до того пользовался туннелем, но нынешней ночью выбора не было — невозможно было найти разумной причины для вызова портного ранним утром. И подойти к барону Мисберну на приеме он не мог, даже если бы и знал, где находится глава «Белой Башни».

Через четверть часа герцог добрался до конца туннеля. На первый взгляд, впереди виднелась только глухая стена, но Уэссекс знал ее секрет. Он спешился, привязал Стрижа к кольцу, вделанному в стену, и, осмотревшись, нашел нужную веревку. Потянул за нее, и полый блок с открытой стороной, который мгновение назад казался частью туннеля, начал подниматься, унося с собой Уэссекса.

Вот почему милорд Уэссекс, выйдя на поиски грабителя, оделся как бедняк — аристократ из сливок английского общества не смог бы задействовать этот механизм, не подвергая опасности свой безукоризненный костюм. Но свободный, простой плащ не мешал герцогу, и после нескольких минут стараний он поднялся в необычном лифте на нижний уровень подвалов дома на Бонд-стрит.

Дворецкий «Белой Башни» Чартериз, как всегда безупречно одетый, приветствовал его, ничем не показывая, что Уэссекс явился сюда в неурочный час.

— Добрый вечер, ваша светлость, — невозмутимо сказал он, принимая плащ и шляпу герцога.

Его светлость машинально дотронулся до сюртука — там, во внутреннем кармане, лежала Зеркальная Роза.

— Я должен увидеть лорда Мисберна. Дело не терпит отлагательства.

— Конечно, ваша светлость. Если вы изволите пройти за мной в Желтую приемную, я спрошу, дома ли господин. А пока пошлю слугу присмотреть за вашим конем.

Через несколько мгновений Уэссекс уже стоял в одной из четырех маленьких комнат на первом этаже дома. Комнаты различались только названиями — Красная, Желтая, Фиолетовая и Голубая — что говорило о цвете убранства и обивки мебели. Даже в такой час на полке над камином горели новые свечи, а из-за фиолетовых штор доносился отдаленный шум поздней вечеринки.

Ожидая, он думал, что Чартериз, наверное, сейчас будит Мисберна. Вряд ли лорд будет рад узнать новость, точно так же, как и Уэссекс. Если, конечно, все это правда.

Он достал из кармана Зеркальную Розу и внимательно рассмотрел ее. В свете свечей был ясно виден изъян в самой середине рубина, так похожий на серебряную розу. Владея этим рубином и его дубликатами, Британия получала идеальные возможности для передачи шифрованных сообщений своим политическим агентам в Лиссабоне и других местах. Без нее Британия оказалась бы как без рук. Плохо, что эта тайна вообще была кому-то известна. Еще хуже, что шифр мог быть разгадан.

Дверь в Желтую приемную отворилась.

— Милорд готов принять вас, — бесстрастно сообщил Чартериз.

Уэссекс сунул рубин в карман и последовал за слугой к началу спиральной лесенки на второй этаж городского дома, на фасаде которого красовалась вывеска галантерейного магазина. Дверей в коридоре не было, за исключением единственной в самом конце, обитой красной кожей. Как всегда, Чартериз распахнул ее и пропустил Уэссекса без доклада.

Опять же как всегда, в комнате стоял полумрак, поскольку Джонатан Майло Ариох де ла Форт, барон Мисберн был альбиносом. Сильный свет ранил его глаза, а от солнца он вообще слеп. Но в сопоставлении с невероятным интеллектом Мисберна эти недостатки казались просто пустяками. Благодаря своему мощному разуму он держался, как паук, в самом центре сети, которая сохраняла целостность Священного союза. Он был белым рыцарем, вышедшим на бой против Черного жреца и расползающейся по всему миру Французской Империи.

Уэссекс подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Комнату освещали лишь несколько скрытых фонарей. Пламя свеч отражалось от фляжек со спиртом, наполняя помещение теплым рассеянным светом цвета золотистого бренди. Наконец Уэссекс разглядел лорда Мисберна, сидящего за столом. Если Уэссекс и поднял барона с постели, этого не чувствовалось.

— Что привело вас в такой поздний час, ваша светлость? — спокойно спросил Мисберн.

— Вот это, — Уэссекс положил на стол Зеркальную Розу.

Мисберн не прикоснулся к ней.

— Откуда у вас эта вещь, ваша светлость?

— Я захватил карету барона Уорлтока, — сообщил, не вдаваясь в подробности, Уэссекс. — И нашел это, когда обыскивал его. Он дал мне понять, что Джеффри Ханапер мертв и Джорджа Ратледжа теперь найти невозможно.

— А Кристиан не знает, где его искать? — спросил Мисберн, назвав Уорлтока по имени. — Остальное, кстати, правда. Мистер Ханапер уже три дня как мертв. Мы сумели сохранить это в тайне — пока Лондон переполнен гостями, я счел это наиболее разумным. Да, большое несчастье.

— Лорд Уорлток предположил, что маркиз сбежал на континент, — сказал Уэссекс.

Мисберн вздохнул и потер глаза. Эндимион Чайлдуолл был для Мисберна почти другом, хотя он никого не подпускал к себе слишком близко, насколько знал Уэссекс. Много лет назад именно отец маркиза лично завербовал Мисберна для Игры Теней.

— Значит, мы его потеряли, — вздохнул Мисберн. — Нынешним утром он был в «Башне», но, несомненно, лишь ждал приказа Уорлтока бежать. Когда я смогу связаться с парижским центром, он уже затаится где-нибудь на континенте. Мы никогда не сможем накрыть его. Слава богу, мы не потеряли это, — он взял Зеркальную Розу. — Хотя я не вижу, какой в ней толк, если Эндимион выложит Талейрану все наши секреты.

Мисберн несколько мгновений смотрел на рубин, затем бросил его в ящик стола.

— Но я знаю, что вы сумеете найти во всем этом положительный момент. По крайней мере, мы нашли предателя. Это Ратледж.[23]

— Да? — поднял брови Уэссекс. — Что-то слишком много совпадений — самоубийство Ханапера, приезд Уорлтока, побег Ратледжа. Нас подталкивают к этой мысли — и все же, если маркиз предатель и получает деньги от французов, он вряд ли оставил бы такой ценный для сделки предмет, как Зеркальная Роза. Он уж точно забрал бы его с собой. А Уорлток — не французский агент. Он, если на то пошло, якобит и живет ради своего удовольствия. Я не могу найти ни единой причины для того, чтобы он сотрудничал с Черным жрецом ради чего бы то ни было. Нас явно дурачат. Позвольте мне последовать за лордом Ратледжем во Францию…

— Нет, — решительно ответил Мисберн. — Вас слишком хорошо знают во Франции, так что толку от вас там не будет. Парижский центр сделает, что сможет, чтобы перехватить Ратледжа… а мы — чтобы устранить тот ущерб, который он нам нанес.

— Вы, конечно, правы, — спокойно ответил Уэссекс. Он с бесстрастным лицом повернулся к Мисберну, но мысли в его голове неслись бешеным вихрем. Вполне вероятно, что Ратледж был предателем, но внутренний голос говорил Уэссексу, что маркиз не предавал… или даже если и предал, то не таким образом, как думает Мисберн. Предатель по-прежнему скрывался где-то в этих стенах. И герцог чувствовал, что обязан найти Ратледжа и оправдать его, чтобы доказать это.

— Если это все, милорд, тогда прошу извинить меня. Я намеревался сегодня вечером устроить раут, так что неплохо было бы все-таки там появиться.

Мисберн улыбался, как и подобало, но мысль о том, что Ратледж около двадцати лет был французским шпионом, сильно мучила его. Он кивнул, отпуская Уэссекса, но, когда герцог повернулся и почти уже подошел к дверям, лорд снова заговорил:

— Когда покончите с раутом, зайдите ко мне, ваша светлость. У меня есть для вас поручение.

— Какое? — не удержался Уэссекс.

— Исполнение приговора.

3 — ИГРА КОРОЛЕЙ (Париж, июнь 1807 года)

В ПАЛЕ ДЕ Л'ОМ помимо помещений общедоступных были и частные, и тайные. В одной из таких комнат, не существующих для непосвященных, беседовали двое.

Шарль Морис де Талейран-Перигор — мясник с лицом ангела и манерами самого Сатаны — родился в семье французских аристократов более полувека назад, и возраст угнетал его так же, как любого нищего крестьянина. Революция избавила его от обязанностей священнослужителя и дала шанс отомстить родителям, лишившим сына наследства из-за его хромоты.

Талейран поддерживал Наполеона еще в бытность корсиканца Первым консулом, и власть свою он считал более реальной, чем власть церкви или государства. Если даже случится нечто невообразимое и Наполеон падет, то Талейран все равно уцелеет. Втайне от своего хозяина он вел переговоры с Англией и Россией. Руки у него были длинные, а амбиции — огромные, и он ничего не боялся.

Даже человека, сидевшего перед ним.

— Ну, как я и обещал, император назначил вас губернатором Луизианы. Ему важно только то, чтобы из Нового Света шло золото, которое даст Великой Армии возможность воевать и которым он оплатит верность своих агентов в Испании. Вы должны любым способом снабжать его этим золотом — вплоть до того, чтобы перехватывать испанские корабли, если сумеете это сделать, не навлекая неприятностей на Францию. С колонистами можете поступать как вам заблагорассудится — это народ грубый и неблагодарный, столь же французский, сколь и испанский. А теперь, де Шарантон… что вы скажете о своем обещании?

Человек, сидевший напротив Талейрана, был лет на пятнадцать старше его. Он родился в знатной провансальской семье и успел послужить и в армии, и на гражданском поприще, прежде чем стали известны его, так сказать… дурные наклонности. Король отсрочил исполнение его смертного приговора, а Революция и вовсе освободила маркиза де Сада из Бастилии. Когда народ отверг святую церковь, те силы, которые церковь сдерживала, вырвались на свободу и разгулялись на приволье. В атмосфере разнузданного гуманизма, процветавшего до того, как Первый консул начал восхождение к власти, все было допустимо и ничто не запрещалось. Когда Наполеон счел, что ему будет полезно заключить мир с Римом, де Шарантон уже сделался необходимым для сумасшедшего еретика, решившего стать хозяином всей Европы.

— Уверяю вас, мсье Талейран, Святой Грааль находится в Новом Свете, и я его найду. Тот, кто владеет Граалем, повелевает миром. Если император завладеет Граалем, все остальные святыни очень скоро будут в его руках, и он станет воистину непобедим.

— И, получив в руки средоточие такой силы, вы сразу же отдадите его императору? — насмешливо спросил Талейран.

— Меня не интересуют земные блага и сокровища, — мрачно ответил де Шарантон. Он был тщеславен столь же, сколь и горд, и не выносил насмешек.

Хорошо, что этот человек — сумасшедший, подумал Талейран, поскольку, если бы де Шарантон был в своем разуме, Талейран даже не смог бы сделать вид, что верит ему. Конечно, де Шарантон хочет прибрать Грааль к рукам. Если человек, заполучивший Грааль, не попытается его прикарманить, он — полный дурак.

Талейран должен был подтолкнуть де Шарантона к поиску сокровища, а также удостовериться в том, что оно в конце концов попадет к тому, кому надо. Убежденный атеист, Талейран был уверен, что Грааль — чистейший вымысел, но за этот миф человек способен убить другого и умереть сам, и именно этот миф должен даровать Франции окончательное превосходство.

И потому Талейран внедрил в окружение де Шарантона своего агента, человека, который должен был проникнуть в самые тайные замыслы имперского наместника и пересылать донесения Талейрану и де Шарантону, даже если задумает предать их обоих. Максимально надежного человека, которого Талейран не раздумывая продаст, когда перестанет в нем нуждаться.

— Тогда нам нет смысла спорить, — спокойно проговорил Талейран. — Император жаждет править этим миром, а вы достойны править другим. А я существую только для того, чтобы исполнять пожелания вас обоих. Ну а теперь, — он заговорил внезапно резко, — я пошлю с вами столько кораблей и войск, сколько Франция сможет сразу отправить в Луизиану. Вам следует управлять колонией, подавлять мятежи и добиваться прекращения сотрудничества с Англией. Надеюсь, аборигены найдут в вас сурового управителя.

Де Шарантон улыбнулся и потер руки. Сверкнули кольца на пальцах.

— Вмешиваться никто не будет? — поинтересовался он.

Талейран пожал плечами.

— Луизиана далеко, вести из-за океана доходят не сразу… если вообще доходят. Зачем императору думать о мятежной колонии, если доход поступает без перерыва? Дайте ему испанские суда с золотом, увеличьте налоги — и поступайте с тамошним народом как вам заблагорассудится.

«Он меня дураком считает».

Де Шарантон искоса взглянул на своего давнего недруга, обратившегося в союзника. Талейран намерен прикарманить Грааль для собственных целей и воображает, что сможет отнять его у де Шарантона. Но герцог собирался сразу же, как получит его, сделать Грааль недосягаемым для любого человека. Он изобрел для этого такой способ, которого Талейран даже и представить себе не мог.

Верно говорит Талейран, Новый Свет далеко… земля без короля, который смог бы в случае нужды призвать на помощь силы земли и Древний народ. Но если там и найдется человек, знающий древний ритуал, кто может предугадать, какова будет плата и кто в случае необходимости сможет заплатить? Существует ли человек, который сможет бросить вызов не только императору, но и Силам, Которые Были?

— Тогда мне больше нечего сказать, мсье Талейран. Я сразу же отправляюсь в Новый Орлеан, — и герцог де Шарантон, поклонившись, направился к выходу.

Когда Уэссекс снова вывел Стрижа из дверей «Глобуса и треугольника», ему на мгновение страшно захотелось вернуться домой. К Саре. Он не надеялся, что она легко простит его за то, что он бросил ее сегодня вечером, но выбора у него не было. Сейчас Ратледж лишь на несколько часов опережал его, а до Парижа было три дня пути. Если Уэссекс перехватит его прежде, чем тот затаится, то еще можно будет хоть как-то исправить положение.

Если только он не будет медлить.

И если удача его не оставила.

Вздохнув, герцог повернул Стрижа на дуврскую дорогу.

Херриард-хаус сверкал огнями, и кареты, ожидавшие своей очереди, чтобы высадить пассажиров, растянулись на целую милю. Нынче вечером весь высший свет праздновал венчание принца, и если веселились не с искренним облегчением, то в кругах, близких к принцу, эту правду предпочитали держать при себе.

Сара отметила уход Уэссекса несколько часов назад с насмешливым, пусть и мрачноватым удивлением. Ей не по вкусу были эти публичные представления, но у нее не нашлось уважительных поводов, чтобы от них уклониться. К счастью, все ее нынешние гости охотно верили, что его светлость где-то тут в толпе, так что Саре не пришлось никому признаваться, что его нет. Всю ночь она улыбалась, танцевала, играла роль радушной хозяйки дома и считала часы до того момента, когда дом снова будет принадлежать ей одной.

Приятно было сознавать, что ее муж тоже человек с сильным чувством долга, и если он отсутствует, то, значит, обстоятельства действительно чрезвычайные. К несчастью, когда он вернется, у нее будут для него неприятные новости. Несмотря на все усилия, она не узнала ничего из того, что хотел выяснить Уэссекс, поскольку о бароне Уорлтоке никто не говорил.

Солнце появилось над крышами домов, и последняя карета отъехала от крыльца.

— Его светлость вернулись? — с надеждой спросила Сара Бакленда.

— Сожалею, ваша светлость, еще нет. — Даже грозный дворецкий Херриард-хауса после полных событий последних двадцати четырех часов выглядел усталым.

Сара понурилась. В какую переделку вляпался Уэссекс на сей раз? И чем она может ему помочь?

— Да наверняка он сейчас гуляет с простым людом и вернется, когда ему заблагорассудится, — принужденно улыбнулась Сара. — Скажи слугам, чтобы они пока не убирали, и передай Нойли, что сегодня ночью она мне не нужна. Думаю, все вы устали не меньше меня.

Сара поднялась по лестнице в свою спальню. Закрыв двери, она сорвала с волос перья и драгоценности и разбирала пряди до тех пор, пока светло-каштановые волосы не рассыпались по плечам. Тогда она с облегчением тряхнула головой, радуясь свободе, и начала раздеваться.

Черт бы побрал этого человека! Где опять носит ее мужа?

Уэссекс неуклонно настигал Ратледжа, однако по-прежнему не сомневался в том, что маркиз — не тот предатель, которого он должен найти.

Когда Стриж начал выдыхаться, Уэссекс остановился, чтобы взять свежего коня в одной из конюшен «Белой Башни», и приказал вернуть Стрижа в Дувр — поскольку если ему самому суждено будет вернуться вообще, то вернется он именно туда. Герцог торопливо нацарапал шифрованную записку Саре, долго смотрел на свое послание и в конце концов сунул его в камин в общем зале трактира. Слова — опасная штука, когда доверяешь бумаге то, что может попасть в чужие руки скорее, чем к адресату.

Передохнув совсем немного, Уэссекс снова пустился в путь по следу человека, который казался уже не существующим.

Поздним утром следующего дня Уэссекс добрался до Дувра и с облегчением узнал, что Ратледжа там нет. Ни одно английское судно в эти беспокойные времена не заходило открыто во французские порты, но Испания пока оставалась нейтральной, и Уэссекс не раз отправлялся во Францию через Испанию. Но Ратледж, похоже, не сделал этого — ни единый человек, покинувший Дувр за последние три дня, не подходил под описание его внешности.

Уэссекс со все возрастающим раздражением смотрел на оживленный порт.

«Он вообще мог погибнуть. В Лондоне, по дороге… да у человека есть тысяча возможностей расстаться с жизнью. Напрасно Уорлток так уверен, что Ратледж удрал на континент!»

Но что-то подсказывало Уэссексу, что Ратледж жив и умудрился опередить его, хотя герцог решительно не мог понять, почему этот человек бежал.

«Будь я лордом Ратледжем, что могло бы заставить меня бросить все и сбежать в ночи?»

Уэссекс рассмотрел такие причины, как деньги, положение и преданность революции, и отмел их все. С первым и вторым у Ратледжа все было в порядке настолько, насколько мог пожелать разумный человек. А что до третьей причины, то не такой уж Ратледж дурак. Богиня Революции уничтожала всех влюбленных в нее, а Франция не была дружелюбна к английским аристократам, даже тем, что перебежали на ее сторону. То, как Франция приняла печально известные послания лорда Байрона в «Газетт», лишь подтверждало это. Нет, Ратледж не столь глуп, чтобы верить в теплый прием во Франции.

И все же он бежал.

Оставался шантаж. Кто-то где-то нашел рычаг, с помощью которого заставил Ратледжа действовать именно так. Уэссекс подумал, что это также подтверждает — Ратледж не предатель, и уж конечно не он много лет назад погубил Эндрю, герцога Уэссекса. Вряд ли есть рычаги, которые могут действовать добрых двадцать лет.

Ратледж не был предателем. Герцог знал это.

Но ему были нужны доказательства.

Ему был нужен Ратледж.

* * *

Герцог Уэссекский сидел за столом в «Луне и фонаре», самом большом (и единственном) трактире в Тейлто, маленькой рыбацкой деревушке, похожей на сотни других, разбросанных по этому болотистому краю. Тейлто выделялась среди прочих тем, что была важнейшим местом, откуда «Белая Башня» переправляла агентов во Францию. Уэссекс знал это, и Ратледж, несомненно, тоже. И если маркиз собирался тайно и без промедления отбыть во Францию, то отплыл бы именно отсюда.

— Добрый вечер, капитан.

Седой старик — один из местных рыбаков — подсел к нему без приглашения. Уэссекс вяло махнул рукой трактирщику. Тот поспешил к ним с оловянной кружкой и поставил ее перед рыбаком. Ну конечно, все то же местное пойло — пиво, щедро сдобренное джином. Запах премерзкий.

— Слышал, вы хотите прогуляться по морю? — продолжил рыбак.

Так оно и было. Но сейчас у Уэссекса не было ни пароля, ни знаков, которые помогли бы ему на континенте воспользоваться помощью «Белой Башни». Придется импровизировать.

— Да. У меня важные дела на востоке. — Порывшись в кармане, Уэссекс положил на стол несколько золотых гиней.

У рыбака глаза на лоб полезли при виде золота, и Уэссекс прекрасно понял, о чем тот думает. Где есть несколько монет, найдется и побольше, а тело, сброшенное в воды Ла-Манша с хорошим камнем на шее, не скоро всплывет, чтобы дать показания перед местным мировым судьей.

— Кажется, я знаю, кто сможет тебе помочь, капитан.

— Буду весьма признателен, — сказал Уэссекс, пальцем пододвигая золото к старику. — И еще больше буду признателен, если ты дашь мне кое-какую информацию.

В Париже моросил мелкий дождь.

Илья Костюшко, стоя у окна казармы, мрачно уставился в серое небо. Ходили слухи, что гвардию отправят в Луизиану вместе с новым наместником. Илья сомневался, что Наполеон пошлет свой изнеженный парадный полк так далеко, но что-то и в самом деле затевалось. Гвардию три дня назад заперли в казармах и выпускали только на дежурства и смотры, и Илья никак не мог выяснить почему.

У него были важнейшие сведения для английской разведки, но передать их не удавалось. Он играл здесь роль солдата, и то, что он просто шпион, не спасет его, попадись он в гражданском, да еще если оставит пост. Если не запорют до смерти, то повесят.

Но дело было слишком срочным, тем более что несколько предыдущих попыток передать информацию сорвались. Потому Илья устроил себе громкий проигрыш в кости и пошел в уплату дежурить вместо Стефана в конюшнях.

Любой полк, который не ставит охраны у своих конюшен, быстро лишится всех лошадей, а скакуны польской гвардии славились повсюду, потому их всегда тщательно охраняли. Чуть-чуть опия во фляжке с бренди — и дело сделано: его напарник Яношик начал клевать носом и что-то бормотать. Костюшко втащил его внутрь и заботливо укрыл попоной. За сон на посту полагалась порка, и потому, даже если Яношик проснется до его возвращения, он не признается в своем проступке. Если же повезет, то Илья успеет слетать в парижский центр, передать сообщение и вернуться прежде, чем его хватятся.

Он быстро расстегнул мундир и вывернул его наизнанку. Освободился, насколько можно было, от обмундирования, а поверх оставшейся одежды набросил темный плащ. Час был поздний, погода мерзкая. И то и другое ему только на руку. Костюшко пошел быстро — но не побежал, чтобы не привлекать внимания. Эту премудрость он постиг давным-давно, еще в те времена, когда надеялся самолично добыть свободу своей стране.

«В одиночку человек мало чего может добиться в этом мире, если, конечно, он не безумец, подобный Наполеону. Свобода добывается в союзе с другими, а не с помощью мечей. Англии не надо земель на континенте, но ее очень беспокоит равновесие сил. Если Англия победит, то именно она будет очерчивать границы государств, и мой народ снова будет свободен.

Но если победит Корсиканское Чудовище, то в Европе останется место только для одной нации — французской…»

Через несколько минут Илья успокоился — теперь он был почти уверен, что его не перехватят по дороге к нужному месту, а если убьют потом, это уже не важно. Он пошел быстрее и через полчаса добрался до цели — шумного варьете на Монмартре под названием Мулен-Руж.

По-английски это название означало «Красная мельница», и когда-то здание, наверное, и служило мельницей, еще до того, как вокруг вырос город, — на фоне неба выделялись лопасти, слегка поскрипывающие под порывами ветра. Несмотря на дурную погоду, в варьете царило оживление, посетители поминутно входили и выходили. С уверенностью, которой он на самом деле не чувствовал, Костюшко присоединился к публике.

Внутри было жарко и дымно. Освещали зал масляные лампы, висевшие по стенам. Илья пробрался к помосту, где несколько полуодетых танцовщиц в костюмах, символизировавших времена года, умудрялись, танцуя, еще и обмениваться непристойными шуточками с толпой.

Илья проталкивался вперед, пока его не прижали прямо к помосту. Высвободив руку, он бросил монету девице, одетой в костюм Весны. Это была пухленькая кареглазая брюнетка с озорным выражением лица. Среди агентов женщин было мало, но все же они встречались, и в парижском центре была как раз такая женщина. Илья удивлялся, что могло привести ее в организацию.

Брюнетка ловко поймала монетку и бросила мимолетный взгляд в его сторону, ничем не выдав, что узнала посетителя.

Контакт был установлен. Теперь оставалось только ждать.

Рандеву прошло гладко — никого не удивило, что девица подцепила пьяного клиента и утащила его, чтобы ободрать как липку. Илья с некоторым облегчением поднялся по лесенке в ее жалкое жилище. Что бы с ним теперь ни случилось, информацию он уже, считай, передал.

— Твое имя? — спросила она.

— Орел, — он назвал только то имя, которое ей следовало знать.

— А меня зови Авриль,[24] — ответила она. «Авриль» — было кодовым названием парижского центра, так что любой, действовавший от его имени, мог именовать себя так.

Танцовщица поставила на стол свечу, закрыла дверь и заперла ее. Илья зажег лампу от лучинки, пока Авриль закрывала ставни и задергивала шторы. Когда-то это здание служило крупным отелем для знати Города Света, а теперь постарело и обветшало. Авриль не желала привлекать к себе внимания, живя не по средствам.

Илья стал вытаскивать из-за пазухи тонкие листочки зашифрованного письма. Если бы его выследили и схватили, вода тут же превратила бы бумагу в бесформенный комок. Парижский центр перенесет кодовую запись на более прочный материал перед тем, как отослать ее.

— Отправь в Лондон немедленно, — сказал он. — Золотой приоритет.

Это означало, что информация самая срочная. Авриль посмотрела на листочки и тихо вздохнула.

— Да, спать сегодня мне не придется. Тебе, кстати, тоже. Лондонский центр дал экстренное оповещение всем агентам; полагаю, оно и для тебя.

— О небо, — тихо проговорил Илья. Экстренное оповещение касалось всех агентов, даже тех, кто много месяцев создавал себе прикрытие. Требовалось немедленно бросить все дела и заняться чем-то неотложным. — Что, принцесса Стефания опять что-нибудь выкинула?

Авриль бросила на него убийственный взгляд, сгребла его бумаги и сунула в ящик стола.

— Нет. Один английский герцог спятил и сбежал сюда. Возможно, он очень опасен и к тому же может сойти за француза. Нужно перехватить его прежде, чем это сделает Черный жрец, и вернуть в Англию живым или мертвым. Вот описание.

Она положила перед Ильей листок бумаги, а также поставила рядом кружку красного вина. Костюшко отхлебнул, прежде чем взглянул на текст, и в результате захлебнулся и закашлялся, забрызгав и листок, и стол.

Человек, которого «Белая Башня» требовала найти живым или мертвым, был герцог Уэссекский.

Хорошо снова вернуться в Париж, думал Уэссекс, даже и с не разрешенной начальством миссией и с неподходящим спутником.

Он перехватил Ратледжа в Тейлто. Уэссекс оказался прав — дело было в шантаже, и шантажировал лорда Уорлток. Он передал Ратледжу письмо, в котором говорилось, что Мари-Селеста в опасности, но, если Ратледж явится в Париж и предложит себя в качестве заложника, ее можно будет спасти.

Уэссексу не хватило духу отговаривать Ратледжа от его решительного намерения спасти единственное свое дитя, так что перед ним был выбор — убить Ратледжа на месте или последовать за ним во Францию в надежде вытащить всех троих, включая себя.

— Мы обязаны добраться до монастыря! — настаивал Ратледж.

— Спокойно, друг мой, — бормотал Уэссекс, остерегающе кладя руку на плечо спутника. Случайному наблюдателю оба показались бы обычными прохожими, прогуливающимися по берегу Сены. — Сначала нам нужно нанести несколько светских визитов, а уж потом мы отправимся к сестрам в Сакре-Кер. Всему свое время.

Возможно, их аресту тоже. Ратледж не был опытным полевым агентом, а Уэссекс уже больше года не получал инструкций по внедрению. Один на континенте, без документов, без специального оборудования, без денег. Оба могли сразу же напороться на талейрановских соглядатаев, и тогда — все пропало. Имперская Франция просто помешалась на документах, постоянно меняя бумаги и паспорта, которые нужны были для въезда или проживания в Париже. Если у них потребуют пропуск — им конец.

К счастью, Ратледж говорил с парижским акцентом — наследие тех дней, когда он руководил парижским центром. Только это дало обоим возможность беспрепятственно добраться до Парижа. Но добраться до Парижа не значило добраться до монастыря Сакре-Кер, в двадцати милях от города. А дочь Ратледжа Мари держали в том самом монастыре.

Много лет назад Ратледж сбежал в Англию с важными документами парижского центра, но ярость Революции настигала всех внезапно. Получив приказ исчезнуть, Ратледж был вынужден оставить во Франции свою любовницу-танцовщицу и маленькую дочь. Его возлюбленную казнили как аристократку, но Ратледжу удалось переправить Мари-Селесту в монастырь Сакре-Кер, где девочка спокойно росла, не подозревая о своем все еще опасном английском родстве.

— Свое время? — гневно отозвался Ратледж. — У нас нет времени! Если Жаки сцапают Мари, ни Гренвиль, ни вся армия не смогут вырвать ее из лап Талейрана!

— Бога ради, тише! — прошипел Уэссекс. — Как мы можем что-то сделать, не зная, что нам грозит? Может, она уже мертва или под арестом, ведь уже четыре дня прошло с тех пор, как вы получили письмо. Пошевелите же мозгами!

Ратледж резко повернулся к Уэссексу.

— Когда я согласился, чтобы вы меня сопровождали, вы сказали мне, что у вас есть план спасения моей Мари. Если это не так, я обменяю свою жизнь на ее!

«А я должен убить вас, прежде чем вы попадете в лапы Талейрана. Он мигом вытрясет из вас все, что вы знаете».

Уэссекс подавил вздох.

— Мы должны добыть документы и информацию для дальнейших действий. Кажется, я знаю, где.

Это был, конечно же, полный блеф, но они с Ратледжем оба были хорошо одеты, а английская мода не сильно отличалась от французской, чтобы в них заподозрили чужаков.

Уэссекс направлялся в Лувр.

Величественное старинное здание, колыбель королей, напоминало сейчас накрашенную проститутку. Верхние этажи были увешаны разноцветными флагами, а императорские знамена — с литерой «N», увенчанной короной и стилизованными пчелами, — развевались от теплого воздуха, исходившего от горящих факелов. Гвардейцы в невообразимо разукрашенных униформах стояли навытяжку, сверкая обнаженными саблями.

— И как мы туда попадем? — уныло спросил Ратледж.

— Будем вести себя так, словно мы тут свои, — спокойно ответил Уэссекс. — В Париже в эти дни творится слишком много странного, и никто не может сказать, что допустимо, а что нет.

— Но…

— Что касается мсье Талейрана, то вряд ли он сейчас у себя. Это известный распутник, — ободрил лорда Уэссекс. — Пошли. Если нам повезет, то ночью мы будем на пути в монастырь.

Наглость помогла им пройти через ворота во дворец. Уэссекс рассчитывал только на то, что ему удастся остаться в караулке одному на несколько минут, пока гвардеец пойдет искать начальство. Но когда они с Ратледжем шли следом за солдатом по извилистым коридорам дворца, Уэссекс вдруг убедился, что удача его не покинула, причем проявилось это совершенно неожиданным образом.

— Эй, приятель? Куда ты их ведешь?

Это был гусар из Польской гвардии, судя по форме, при полном параде и очень злой. Рыжеватые усы грозно топорщились, а бакенбарды почти полностью закрывали лицо. Козырек кивера задиристо торчал вперед. Леопардовая шкура спадала с плеча, чтобы не мешать огромным золоченым крыльям, угрожавшим всему, что можно было уронить в ближайшем соседстве.

— Я… сударь, я… это касается национальной безопасности, — сказал гвардеец. — Гражданин Видок[25] и его помощник, гражданин Ле Карре заявили, что им необходимо видеть министра Талейрана. И у них нет документов.

— Что? — высокомерно воскликнул гусар. — Какое нахальство! Возвращайся на пост. Я сам с этим разберусь.

— Но… — начал было стражник.

— Ступай. Болван, это касается чести Франции!

Гвардеец бросил испуганный взгляд на Уэссекса, отсалютовал и почти бегом бросился исполнять приказание.

— Хорошо, что они всех нас считают чокнутыми, — спокойно промолвил Костюшко. — Слушай, какого черта ты тут делаешь? Ты знаешь, что у меня есть приказ доставить тебя в Лондон живым или мертвым?

— Интересно, — уклончиво протянул Уэссекс. Он знал, что Мисберн не хочет выпускать его, но не ожидал, что на него так ожесточенно будут охотиться его собственные люди. Он окинул взглядом опустевший коридор. Несомненно, Костюшко лихорадочно соображал, куда бы их отвести. Уэссекс и сам задавался таким же вопросом.

Поляк скривился.

— Это более чем интересно — это просто катастрофа! И что мне делать с тобой, милорд? А это, черт побери, кто это с тобой?

— Позволь мне представить тебе нашего лондонского коллегу, — усмехнулся Уэссекс.

Костюшко вытянулся во фрунт и щелкнул каблуками.

— Капитан Ежи Курагин[26] из Польской гвардии к вашим услугам! — он коротко кивнул и бросил на Уэссекса еще один недоуменный взгляд.

— Его выманили в Париж, угрожая жизни его дочери, — вкратце объяснил Уэссекс — Черный жрец совсем обленился на старости лет. Теперь он просит, чтобы жертвы сами шли к нему в пасть.

— Ну да, а ты приехал ему помочь. И теперь мне придется вытаскивать вас обоих. Ладно, мне все равно надоела армейская жизнь, — философски заметил Костюшко.

Избавившись от необходимости незаметно внедряться в придворные круги, Костюшко был готов к чему угодно — но и он, как и Уэссекс, пришел в ужас от одной мысли о том, что вторая по значимости персона из «Белой Башни» вольно гуляет по Франции.

— Это все работа Уорлтока, но я не знаю, насколько он осведомлен. Подозреваю, наш шпион знал, что я все ближе подбираюсь к нему, и подтолкнул Ратледжа к побегу, чтобы сбить меня со следа, — объяснил Уэссекс.

— Или сделать так, чтобы ты сам выглядел как вредитель. Не похоже, чтобы наш начальник набрал себе столь управляемых сотрудников.

Костюшко поведал о деталях экстренного приказа всем агентам, пришедшего в парижский центр. Уэссекс понимал, что ему придется расплачиваться за своеволие, но уже не впервые благодарил судьбу за то, что Костюшко — человек, не признающий законов. Вольнолюбивый поляк был способен проигнорировать приказы из Лондона, если не хотел исполнять их. И последний приказ явно был ему не по душе. Правда, Уэссекс знал, что теперь любой агент «Белой Башни» во Франции представляет для него опасность. Удача пока была на его стороне — необычайная удача, по правде говоря, — но теперь спасение полностью зависело от скорости.

— Надеюсь, что девушка в стенах монастыря находится в безопасности. Нам понадобится четыре документа — один для Мари-Селесты. Сестры Мари-Селесты из монастыря Сакре-Кер.

Костюшко воззрился на него.

— Уэссекс, я зря оставил тебя в живых. Ты хочешь сказать, что нам предстоит выкрасть монахиню?

Его напарник улыбнулся.

— Ты сумеешь. Подумай об Англии.

* * *

— Мисберн зуб бы отдал, чтобы это увидеть, — через четверть часа сказал Уэссекс.

— А, ну да. Осмелюсь предположить, что увидит он это на небесах, поскольку живьем мы отсюда не вырвемся и показать ему ничего не сможем.

Все трое стояли в святая святых — в апартаментах самого Черного жреца. Как и предсказывал Уэссекс, в этот час там никого не было, и пробраться туда оказалось довольно просто — императорская гвардия была уверена, что сунуться в подобное место без разрешения никто не осмелится. Учитывая то, что любому нарушителю за такое грозила смерть, Уэссекс надеялся, что вряд ли кто-нибудь еще заглянет сюда.

Но если они собираются добраться до монастыря Сакре-Кер, то им нужны документы, а единственным местом, где можно раздобыть нужные печати, был кабинет Талейрана.

Стол и сейф были, конечно же, заперты, но ловким пальцам Костюшко не мог противостоять никакой механизм. Польский гусар снял самые пышные детали своей формы и засунул их в шкаф. Это собьет со следа сыщиков, когда взлом обнаружат.

Теперь Костюшко старательно работал пером, а Уэссекс с Ратледжем обшаривали папки. Конечно, самые важные документы хранились где-то в другом месте, но даже то, что найдется здесь, станет неоценимым подарком для британской разведки.

— Ух ты! — удивился Уэссекс. — Тут говорится, что де Шарантон действительно назначен губернатором Луизианы! Зачем, как ты думаешь?

— При дворе говорят, для того, чтобы наказать аборигенов, — рассеянно ответил Костюшко. — Но похоже, что он скорее спровоцирует там открытое восстание и у нас появятся новые союзники.

— Де Шарантон никогда не был губернатором. Он куда ценнее Бонапарту в качестве колдуна, — нахмурился Уэссекс, передавая документ Ратледжу.

— Ходили кое-какие слухи насчет причины, по которой ему дали этот пост, но найти подтверждение… — медленно проговорил Ратледж. — Боже правый, я никогда не думал, что все может зайти так далеко!

То, как он это произнес, заставило оторваться от дела даже Костюшко.

— Думаю, вам лучше ничего больше не говорить, милорд.

Он не знал, кто такой Ратледж, но то, что он находился здесь в сопровождении Уэссекса, свидетельствовало о том, что лорд занимает высокое положение в мире тайной политики.

— Нет. Я прекрасно понимаю, что ваш долг — не дать мне попасть в руки французов. Но эта информация должна дойти до Лондона любой ценой, поэтому я открою вам даже больше, чем предписано. Много лет на континенте сохранялось нечто вроде перемирия на полях битвы. Великолепные генералы Бонапарта — всего лишь обычные смертные. Он никогда не пользовался в битвах искусством магии. Потому и мы воздерживались от этого, поскольку, если перенести нашу вражду в Мир Духов, последствия окажутся просто невообразимы. Но мы уверены, что теперь он намерен это сделать.

— Каким образом? — спросил Уэссекс. Он лишь поверхностно был знаком с искусством высокой магии и кое-что знал о Древнем народе, как и полагается члену высшего общества, вот и все. Но не сомневался, что магия — вещь неверная, готовая как подчиниться тому, кто ею пользуется, так и предать его, и что взывать к Великим Силам и повелевать ими — далеко не одно и то же.

— Есть некоторые… реликвии. Предметы, которые созданы не руками смертных или наполненные божественной силой. Хранить их — священный долг. Многие из них доныне строго охраняются в надежных местах далеко отсюда. Но самый древний, самый священный из них — Святой Грааль. Гуго де Пайен был направлен к нему в еще в тысяча сто восемьдесят восьмом году. Много лет он и его братья хранили его, пока Филипп Красивый, услышав об этом сокровище, не возжелал его для себя, поскольку легенда гласила, что Грааль дает своему владельцу победу на поле битвы. Чтобы спасти его, Жак де Моле отослал Грааль вместе с прочими сокровищами ордена в безопасную шотландскую гавань. Но корабли так и не добрались до берега. Они бесследно исчезли вместе с Граалем.

Когда был открыт Новый Свет, возникли предположения, что именно туда могли уплыть корабли тамплиеров, и Грааль стали искать в Новом Альбионе. Если Бонапарт послал своего дьяволопоклонника в Новый Свет, значит, он узнал, что Грааль находится там, и надеется его найти.

— А если он его ищет, стало быть, собирается им воспользоваться, — медленно проговорил Уэссекс. — А это значит, что если ему помешали идти в одном направлении, то он двинется в другом. И война, терзавшая Англию столько лет, того гляди превратится в нечто еще более жуткое.

— Ну, вот, готово, — Костюшко встал и подул на документы, чтобы высушить чернила. — Все чисто-гладко, лучше и в Англии бы не сделали. — Он протянул бумаги Уэссексу и только сейчас заметил выражение его лица. — Что случилось?

Через час три человека в темных плащах скакали на восток от Парижа. Лионская дорога была довольно оживленной, но паспорта всадников были подписаны самим Талейраном — по крайней мере, так показалось бы каждому, кроме разве что самого Черного жреца. И, словно этого было мало, они прихватили с собой кучу личных документов Талейрана. Лучше всего, как весьма разумно сказал Костюшко, сделать все так, чтобы их повесили сразу же, и избавить врагов от измышления подходяших обвинений. Уэссекс, привыкший к безумствам своего приятеля, не соблазнился на приманку.

Они добрались до монастыря сразу после рассвета.

«Странно, — размышлял Уэссекс, — что в императорской Франции еще остались религиозные учреждения…» Революция основывалась на уничтожении всех таких институтов — Церкви, государства, даже календаря, — и в начале своего восхождения Первый консул поклялся блюсти идеалы восемьдесят девятого года. Но корсиканский тиран был прежде всего прагматиком, а церковь могла стать для него грозным врагом, потому Наполеон сквозь пальцы смотрел на оставшиеся религиозные организации и тактично установил контакты с Римом. Франция была католический нацией еще с тех времен, как римские легионы покинули Запад. Французская нация могла стать атеистической, но протестантской — никогда.

Монастырь носил на себе следы антиклерикального вандализма — статуя Пресвятой Девы перед воротами была вся испещрена сколами и трещинами, высокие стены обожжены и заляпаны краской, однако толстые деревянные ворота оставались целыми.

— И как мы проникнем внутрь? — задумчиво пробормотал Костюшко. Он сбрил бакенбарды и усы, которые немедленно выдали бы в нем военного, и зачесал назад блестящие рыжеватые волосы. Теперь у него был вид заблудшего студента.

— Думаю, — откликнулся Уэссекс, — надо постучаться.

Оставив Илью присматривать за конями, Уэссекс с Ратледжем подошли к воротам. Из дырки в стене тянулась цепь с деревянной ручкой. Уэссекс тронул цепь и услышал за стеной далекий звон колокольчика.

Через несколько минут в двери открылся глазок. Оттуда на них посмотрел черный глаз.

— Меня зовут Руперт Дайер, — негромко сказал Уэссекс — Можно войти?

— Ее здесь нет, — спокойно сказала мать-настоятельница, невозмутимая женщина в голубовато-серых одеждах.

Привратница, сестра-мирянка, немедленно привела настоятельницу переговорить с этим странным и, возможно, опасным чужаком. Уэссекс прекрасно понимал, что с ней блефовать не стоит, поскольку она в любом случае лояльна скорее Риму, чем Франции. Он просто рассказал всю правду, по возможности не называя имен.

— Как? Куда они ее увезли? — У Ратледжа был вид смертельно раненного.

— Кто «они», мсье? — озадаченно посмотрела на него старая монахиня.

Уэссекс поднял руку, чтобы Ратледж не выболтал лишнего.

— Вы говорите, что сестры Мари-Селесты здесь нет. Куда и когда она уехала?

Мать-настоятельница печально посмотрела на него.

— Она исчезла из своей постели в страшную ночь накануне сочельника. И боюсь, ее постигла ужасная судьба.

Это был жестокий удар. Пять месяцев как она пропала, и следов уже не отыскать. Знал ли об этом Уорлток, когда менее недели назад выманил Ратледжа известием об угрозе жизни его дочери?

— Нет, я не верю! — Ратледж, шатаясь, встал на ноги. — Она не могла вот так просто исчезнуть.

— В ее постели уже спали с тех пор? — вдруг спросил Костюшко.

Мать-настоятельница нахмурилась, размышляя.

— Да. Думаю, да. Но самое странное, отчего мы так всполошились, — она ушла без туфель и рясы.

Уэссекс и Костюшко переглянулись, и каждый пришел в душе к одному и тому же выводу. Девушка мертва, хотя они вряд ли узнают, как она погибла. Делать нечего, остается только вернуться домой как можно скорее. Со стороны Уэссекса было большой глупостью заходить так далеко, рискуя самому попасться в лапы врагов и погубить Ратледжа. Оставаться здесь — хуже самоубийства. Это будет просто предательством.

— Благодарю вас за помощь, мадам, — сказал Уэссекс — Идемте, друзья мои. Путь долог.

4 — ЦАРИЦА НЕБЕСНАЯ (Уилтшир и Балтимор, 1807 год)

ДОМ, уютно угнездившийся среди пологих дюн Уилтшира, с незапамятных времен назывался Мункойном. Он носил это имя еще за много лет до того, как король Карл Третий подарил его первой маркизе Роксбари — более века назад. Это было самое любимое место Сары во всем мире, хотя минуло всего два года с тех пор, как она впервые его увидела.

«Кто была ты — и кто я? Из твоего ли я рода, или мне не пристало занимать твое место… но кто ты была? Похожа ли я на тебя? Руперт не расскажет мне этого».

Сара одиноко стояла в Длинной Галерее, глядя на портреты предков — по крайней мере, некоторые из этих людей были ее предками. Портрет последней маркизы — Сары — висел в конце ряда. Прекрасное творение кисти Ромни![27] Сара приказала переместить полотна из зала в это уединенное место, как только восстановила свои воспоминания. Незнакомка в золоченой раме не была ею, но ведь сам прекрасный лик на портрете — лишь подобие женщины, принесшей в жертву свои имя и жизнь, чтобы Сара смогла занять ее место в этом мире, наполовину схожем с тем, в котором жила до сих пор.

Но почему это произошло? Ответа на этот вопрос найти не удавалось.

Сара тяжело вздохнула и поплотнее закуталась в кашемировую шаль. Стояло лето, июнь близился к концу, но, когда солнце склонялось к закату, в Длинной Галерее все еще было холодно.

Она пришла сюда растравить свой разум старыми загадками в надежде отвлечься от тяжелых мыслей, поскольку прошла уже неделя, а о муже не было ни слуху, ни духу.

Когда Уэссекс не появился наутро после бала, Сара решила, что лучше всего будет продолжать выполнять тот план, который они вместе обсудили. Она переедет в деревню, пусть сейчас и самый разгар светского сезона, и будет изо всех сил делать вид, что Уэссекс с ней. Он знает, что найдет ее в Мункойне, когда сможет.

Если сможет. А вдруг он уже лежит мертвый в каком-нибудь лондонском переулке? Неужели его настигло то, что сам Руперт называл «Игрой Теней»?

«Ах, не будь дурой, Сара Канингхэм! Он уехал на Стриже, и я могу поспорить на что угодно, что этот конь найдет дорогу домой, если что-то стрясется, даже если Руперта на нем не будет! Я снова напишу в Лондон и узнаю, не появился ли он».

Вместо того чтобы возвращаться в Мункойн, Саре надо было бы переехать в Дайер-хаус, главную резиденцию герцога. Но два имения граничили — это, между прочим, отчасти способствовало помолвке Уэссекса и Роксбери, устроенной их родителями много лет назад. В душе Сара считала, что Дайер-хаус слишком холодный и официальный. Она предпочитала Мункойн с длинными хаотичными коридорами, облицованными известняком, и причудливыми сфинксами на крыше.

«И это дом, в котором выросла та, другая Сара. Если я хочу узнать, какой она была, это можно сделать именно здесь».

Сара долго смотрела на безжизненное лицо женщины, которая могла бы быть ее сестрой-близнецом — да и была в каком-то смысле близнецом, хотя их родство простиралось через расстояния более далекие, чем годы. Но портрет не выдавал своих тайн, и Саре не стало легче. К тому же она ни на йоту не приблизилась к разгадке исчезновения мужа и не обрела спокойствие, чтобы пережить это.

Сады Мункойна во времена последней маркизы были заново перепланированы художником не менее талантливым, чем сам Браун. Они ничем не напоминали о застывшем формализме предшествующих веков, радуя глаз своим романтизмом и естественным беспорядком.

Сара спустилась с террасы и пошла по длинному, полого спускающемуся газону. Перебравшись на другую сторону низины, она обошла слева самшитовую рощицу и вышла на аллею — длинную прямую дорогу для верховой езды, окаймленную двойным рядом высоких тисов. По этой аллее, тянущейся к берегу искусственного озера, приятно было мчаться галопом, но не для одного всадника скачка заканчивалась падением в жидкую грязь. По намекам, оброненным Нойли, Сара подозревала, что ее предшественница нашла смерть именно в Мунмере, поскольку горничная не раз повторяла, что Сара тяжело болела каждую весну, после того как на озере разыгрывали морские сражения.

За озером упорядоченный сад кончался. Сначала деревья были посажены так, чтобы изображать густые лесные заросли, но они быстро превратились в настоящую чащобу, которыми славилась Англия. Сара часто уходила в самые дебри, чтобы поразмыслить в одиночестве, но сегодня она не сменила свое домашнее платье на прогулочное, так что туфли и юбка явно не переживут нынешних приключений. Со вздохом остановилась она на берегу Мунмера и посмотрела вниз.

Ветерок едва-едва морщил поверхность воды, и Сара увидела свое отражение на фоне неба — обычная девушка с каштановыми волосами, в простом белом миткалевом платье.

«Кто же такая Сара? — думала она. — И кто я?»

Внезапно вокруг потемнело. Сара огляделась и увидела, что поверхность озера затянулась маревом. Клубы тумана поднимались от воды, образуя плотное облако, которое быстро приближалось к девушке. Она инстинктивно отступила, прежде чем поняла, что, даже если туман и таит какую-то опасность, он все равно движется слишком быстро, чтобы от него можно было убежать. И Сара решительно взяла себя в руки, чтобы встретиться лицом к лицу с чем бы то ни было.

Прохладная дымка ласково охватила ее. Туман окутал все вокруг, и она перестала что-либо видеть и обонять. Все вокруг стало серым. И тут Сара поняла, что происходит.

Это магия.

— Сара…

Голос шел отовсюду — и ниоткуда.

— Помоги нам… помоги мне… помоги себе…

Туман немного расступился, и Сара снова увидела окружающий мир, но теперь все вокруг невероятным образом изменилось. Подстриженная трава сверкала серебром, деревья за озером искрились, словно их густо посыпали сахаром. Вода у ее ног казалась отполированным до блеска серебром или сталью. Солнечный свет не играл на поверхности, не отражалось в ней и голубое небо.

«Ни солнца, ни луны».

— Где ты? Покажись! — крикнула Сара.

— Я здесь.

Он был точно таким же, каким она увидела его впервые — человечек ростом с ребенка, одетый в подобие тоги из оленьей шкуры. Кожу его испещряли темные разводы — явное подражание узорам лунного света, пробивающегося сквозь ветви деревьев. Длинные волосы были тщательно заплетены и украшены листьями, а шею охватывала гривна из чистого золота с прозрачными янтарями в форме желудей на концах. Человечек протянул руку девушке.

— Идем со мной, Сара.

Сара не раздумывая вложила свою руку ему в ладонь. Она уже встречала его или его сородича прежде. Он был из Древнего народа, расы, которая владела этими землями до появления первых людей. Соплеменники Сары до сих пор свободно бродили среди зеленых холмов лишь благодаря тому, что им позволяли это их прапредки. Она испытывала к ним дочернюю почтительность. Их гонец приходил к ней прежде, еще в другом мире… но зачем он явился сейчас?

Туман рассеялся, но Сара не увидела знакомого пейзажа окрестностей Мункойна. Они шли по дубовому лесу, меж стволами толщиной с трех человек, а туман свисал с ветвей, как венчальная фата.

— Такой была эта земля до того, как сюда с восхода пришли люди со своими кремнями, бронзой и сталью, — сказал Древний. — Когда-то она была нашей, потом пришли вы и отняли у нас ее.

— Зачем ты мне это показываешь? — спросила Сара. Она хотела вырвать свою руку, но, казалось, ее держит сама земля. Теперь спутник ее стал выше, кожаное одеяние сменилось бархатным, а лицо скрывала золотая маска с развесистыми оленьими рогами, усыпанными драгоценными камнями.

— В натуре людей — брать, точно так же, как в природе времени — приводить каждую расу к самым последним Серым Вратам. Но еще не время, Сара, не прогоняй нас!

— Я никогда не буду гнать вас, — сказала озадаченная Сара. — Мункойн останется вашим столько, сколько пожелаете, и я думаю — я слышала сама, как король подтвердил, — что ваши земли и ваши права будут незыблемы в Англии всегда.

— Благородны слова английского короля, но во Франции короля нет, — печально сказал Древний. — Великий Брак не был заключен там, и земля страдает. Ведь земля — это мы, Сара, поэтому с каждым днем мы слабеем и умираем!

— Но что я-то могу сделать? — растерянно спросила девушка.

— Идем.

Снова последовав за провожатым, она увидела, как огромные дубы постепенно уступают место мягким волнам холмов, на которых растут сосны и березы… удивительно знакомое место.

— Я же знаю эти леса! — воскликнула Сара, останавливаясь в изумлении.

Она бродила по этому лесу — или его близнецу — все свое детство. Американский штат или английская колония — пейзаж не меняется. Это были ее родные леса, и она часто видела их туманным балтиморским утром, и под ногами ее шуршали желтые листья, а в воздухе висел легкий привкус дымка. Ее глаза наполнились слезами — это был ее дом. Дом!

— Зачем ты привел меня сюда? — резко спросила она внезапно осипшим голосом. Ностальгия по тому, что она, сама того не желая, потеряла, отдалась тупой болью в сердце, разрушив столь тщательно выпестованное спокойствие. Никогда больше ей не бродить по этим лесам, не дышать этим воздухом…

Теперь волосы ее спутника, скрепленные известью, стояли на голове жестким гребнем, спускаясь вдоль спины. Глаза были обведены синим, и взгляд их напоминал совиный. Из одежды на Древнем остались набедренная повязка из козьей шкуры и ожерелье из костей и перьев на кожаном шнурке.

— На западе люди еще не отняли так много у своих старших братьев, там люди, звери и духи живут в гармонии. Не допусти, чтобы война, которая уничтожает нас здесь, погубила бы и наших тамошних родичей. Мы умоляем тебя об этом.

Он отпустил ее руку и отступил.

— Меня? — недоверчиво спросила Сара. — Но как я могу…

— Ты жила в мире, который настанет, но в этом мире еще не все так, как в том. Останови это, Сара, или все погибнет!

Произнося эти слова, человечек все отдалялся от девушки и теперь почти растаял в тумане. Белые волосы и набедренная повязка слились с белесой дымкой, превращая Древнего в призрак.

— Подожди! Не уходи! — Сара, спотыкаясь, сделала несколько шагов к исчезающему видению, прежде чем поняла, что это бесполезно. Когда Древние хотят скрыться, ни один из смертных не может проникнуть за завесу.

Когда туман рассеялся, Сара обнаружила, что каким-то образом перенеслась в лесок на другой стороне озера. Могло показаться, что последних нескольких мгновений просто не существовало, ей все почудилось, но Сара прекрасно понимала, что произошедшее не какая-то там греза. Древний пришел предупредить ее — или просить помощи.

«Ты жила в мире, который настанет…»

Он явно говорил о ее собственном мире, где колонисты добились независимости и создали новую, американскую нацию. Он хочет сказать, что и в этом мире грядет революция? И что она сможет сделать, если это действительно так? «Он хочет, чтобы я остановила Наполеона, — вдруг озарило ее. — Он хочет, чтобы я остановила войну, которую сам король не в силах прекратить! Да как я могу сделать то, что он просит?»

Сара задохнулась от полного бессилия.

— Я вполне могла гулять по такому лесу, — уныло сказала она себе. — Платье мое окончательно испорчено, да еще одна туфля потерялась.

Отшвырнув пинком уцелевшую изящную туфельку, предназначенную для деревянных и мраморных полов, а не для лесных прогулок, новоявленная герцогиня побрела назад к дому.

Когда она добралась до Мункойна, время чаепития уже прошло, но за весь долгий обратный путь Сара так и не смогла до конца осознать, что произошло у озера. Тоска по дому, которую пробудил в ней эльф, угнетала и злила ее одновременно, хотя на что именно — или на кого — она злилась, Сара сама не понимала.

— Так вот вы где, ваша светлость!

При звуке знакомого голоса Сара остановилась. Навстречу ей спешила Нойли. Увидев замаранное платье и растрепанные волосы хозяйки, горничная вытаращила глаза.

— Вы босиком, ваша светлость? — жалобно воскликнула она. — С вашим-то здоровьем! — И женщина набросила на Сару шаль, словно птицелов, набрасывающий сеть на добычу, и с той же самой целью. Нойли защищала Сару отважно, как наседка — единственного цыпленка, и была, наперекор всему, уверена, что госпожа ее очень слаба и болезненна.

Чтобы успокоить Нойли, Сара позволила ей напоить себя горячим чаем и уложить в горячую ванну. Воспоминания о странном происшествии на берегу озера понемногу истаивали в ее памяти, как утихали саднящие царапины, успокоенные теплой водой. Но лечь после ванны в постель Сара наотрез отказалась.

— Я уже пришла в себя, — твердо сказала она, надевая теплое платье из белой и голубой фланели. — И я еще не закончила письмо к вдовствующей герцогине, а ведь обещала послать ее милости полный отчет о королевской свадьбе. Прошла уже почти неделя, а я ничего не сделала! Я должна хотя бы начать, пока еще светло — терпеть не могу писать при свечах!

На самом деле Сара вообще терпеть не могла делать что бы то ни было при свечах. Чем больше был дом, тем мрачнее он казался после захода солнца. Весной она посещала лекции в Королевском обществе, в которых рассказывали, что в будущем улицы и дома станут освещаться горящим газом, но Саре резкое бело-голубое свечение и шипение горелки, которую демонстрировали на лекции, показались еще хуже пламени свечей. Ужасная перспектива!

Ей пришлось проявить больше твердости, чем хотелось бы, но в конце концов она сумела вырваться от Нойли и поспешила вниз по лестнице в свой личный кабинет.

Получив во владение дом своего двойника, она велела убрать тяжелую резную мебель, которую любила другая Сара, и снять тяжелые бархатные шторы. Сейчас просторная комната с высоким потолком и стенами бледно-желтого цвета была залита светом, а из мебели остались лишь письменный стол в стиле шинуазри,[28] изящный золоченый стул и длинный диванчик-рекамье, обитый коричневым бархатом, приглашающе расположившийся у камина.

Плотно закрыв дверь в свое убежище, Сара для надежности несколько раз повернула ключ. Полуденное солнце заливало комнату, и герцогиня с облегчением сделала несколько глубоких вдохов, чтобы расслабиться. Эти несносные требования этикета иногда так раздражают! Она была не изнеженной аристократкой, а американкой, свободной от корон и тронов…

«Но если это — клетка, то очень уютная. И я любима», — напомнила себе Сара. Она переживет разлуку с родиной — в конце концов, ее соотечественники тоже оставляли свои дома и строили себе новые в странной, чужой земле. Она тоже сможет.

Сара села за стол и, слегка нахмурившись, взглянула на стопку разноцветной бумаги, сложенную рядом с неоконченным письмом к бабке. Конечно, это слуги принесли почту. Переписка герцогини Уэссекской была весьма обширна — Сара любила писать письма почти так же, как и получать их. Сара просмотрела письма, надеясь найти весточку от мужа, но только два были с оплаченной доставкой, как полагалось у высшей английской знати, и ни одно из них не было написано рукой Руперта. Она отложила их, намереваясь прочесть позднее, и взялась за остальные. На трех письмах печати отсутствовали. Два оказались приглашениями от местных семей на праздник. Но третье — нет.

Оно было написано на грубой запятнанной бумаге, которую можно найти на придорожном постоялом дворе, дважды сложено, перевязано и запечатано желтым свечным воском. Но ровный почерк выглядел явно аристократическим.

Сара схватила перочинный ножичек и перерезала веревку. Выведенные на грубой бумаге плохими чернилами строчки шли ровно и читались без труда, словно автор не мог позволить себе, чтобы письмо оказалось неразборчивым. Судя по дате, его отослали два месяца назад и…

«Из Балтимора! Кто-то пишет мне из дому!»

«Дражайшая Сара», — так начиналось письмо.

«Как бы я хотела вернуться домой».

Стыдливо осознав, что ни любовь, ни долг не могут окончательно подавить такой неуместной сейчас тяги к дому, леди Мириэль задумчиво улыбнулась, прежде чем вернуться к письму. Если бы это оказалось ее единственной проблемой! Маленькая комнатка в мансарде была самым убогим помещением в доме, который и сам-то был отнюдь не лучшим из тех, которые можно было отыскать, но зато хозяйка не задавала вопросов молодому учителю и его жене, и Луи решил, что здесь они будут в большей безопасности, чем в более богатых апартаментах.

Почти два года Мириэль с мужем с величайшей осторожностью добирались сюда — из Франции в Англию, из Англии в Ирландию, из Ирландии в Португалию, чтобы сбить преследователей со следа. Затем в Хай-Бразил в Новом Свете и сюда, к северу от Балтимора. Деньги беглецов таяли все стремительнее.

В Балтиморе в апреле стояла почти тропическая жара,[29] и тонкое шерстяное платье Мириэль прилипало к коже, волосы выбились из гладкой прически, и непослушные пряди падали на лоб и шею. От высокой влажности бумага становилась рыхлой и сырой, и писать на ней было трудно. Несмотря на ненастный день, Мириэль открыла оба окна своей маленькой комнатки, и жаркий ветер принес ей запах моря, заставив вспомнить о доме. Но даже море здесь было не таким, как дома, в Корнуолле. В морской запах привносились ароматы дыма и речной тины.

Мириэль грустно осмотрелась. Она выросла в обстановке, приличествующей особе королевских кровей, большую часть жизни провела словно заложница, потому стала слишком изнеженной. Прежде чем тайно сбежать с Луи, она даже и не подозревала о существовании таких убогих комнатушек и никогда бы не поверила в то, что ей доведется в такой жить. Потолок мансардной комнатушки был резко покатым — и у окна даже Мириэль, отнюдь не великанша, не могла стоять в полный рост. Вместо этого ей приходилось, скорчившись, устраиваться за обшарпанным столиком. Свет проникал в комнату через два щелеобразных окошечка, затянутых промасленной бумагой. Хотя изгнание и приучило ее к осторожности, Мириэль порой пыталась вернуть свою беззаботность, поскольку постоянная осмотрительность была невыносима для нее, как и нищенское существование. Дома она не позволила бы жить так даже слугам.

«А ведь я и сама могу стать служанкой, а то и кем похуже. Кто знает, получит ли это письмо Сара? Она моя единственная надежда, но когда все сказано и сделано, надежды остается мало».

Воздух в комнате был влажным и спертым, а открытые окна, казалось, пропускали лишь зной, а не свежий воздух. Наверное, стоило сесть за письмо ночью, приносящей хоть какой-то намек на прохладу, но Мириэль не хотела тратить последние гроши на свечи, а плата за отправку этого письма в Англию и так съест половину оставшихся денег — все, что ей еще принадлежало в этом мире. Скоро придется самой зарабатывать на жизнь — ей, дочери титулованного графа, воспитанной лишь для того, чтобы стать украшением какого-нибудь высокородного мужа!

«Но я больше чем просто украшение — Луи научил меня этому. И Сара меня не бросит. Она поклялась мне в вечной дружбе, и она, и ее герцог, и я так боюсь, что те мерзавцы, которые захватили моего Луи, что-нибудь с ним сделают… Нет. Нельзя отчаиваться! Дева Пресвятая поможет мне, если я осталась без друзей. Я знаю, что она поможет мне».

Семья Мириэль, как и королевский род Франции, следовала Старой религии,[30] и население Мэриленда исповедовало преимущественно католицизм. Еще с мрачных времен протестантского правления Карла Третьего те приверженцы Старой религии, что были недовольны жизнью в Англии из-за ограничений, что наложил на их единоверцев Кромвель, нашли здесь новую родину, в которой им никто не мешал служить Богу так, как они хотели. Если бы обстоятельства ее нынешней жизни не зависели так сильно от политики, Мириэль уже давно пошла бы к приходскому священнику просить о помощи. Но она не осмеливалась. Любой из здешних жителей мог оказаться ее другом — или врагом — по самым возвышенным причинам.

— «Дражайшая Сара», — начала она и остановилась. Ей было трудно сообразить, о чем просить, поскольку она сама еще не знала всей силы удара, обрушившегося на ее голову, — просто сердце ныло.

Они с Луи добрались до Балтимора на корабле неделю назад. Денег, которые ждали их здесь по милости герцога Уэссекского, было достаточно, чтобы прилично устроиться в любом уголке Нового Альбиона, поскольку свободных земель в Новом Свете было немерено, и мало кто здесь, вдали от европейских дворов, мог догадаться о страшной тайне вновь прибывших.

«Но кто-то да догадается, ведь не только его милость знает тайну моего Луи! Если бы только Луи послушался меня, мы уехали бы в Коронадо,[31] это так далеко, никто в мире нас там не нашел бы. Я так его просила…»

Слезы снова набежали ей на глаза, и Мириэль резко отвернулась, чтобы не закапать бумагу. Через мгновение она взяла себя в руки и снова принялась за письмо. Нужно тщательно выбирать слова, поскольку Луи сказал ей, что давно уже подозревает слежку, а значит, и ее письма могут вскрыть.

«Не зря он опасался. Волки, что шли по нашему следу, настигли его. Бедный мой муж, он оказался в руках тех, кто воспользуется им как пешкой лишь потому, что он имел несчастье родиться тем, кем родился!»

Слезы потекли по щекам Мириэль. Три дня назад Луи отправился к Нассману, в Балтиморский банк, чтобы получить деньги. Наступил самый опасный момент во всем их путешествии, ведь в банке Луи должен был назвать имя, которое слишком многие знали. Супруги откладывали визит как могли, но жить без средств стало невозможно, и Луи пришлось пойти.

И он не вернулся.

«Сара, Сара, помоги мне! Он пешка в игре безумца! Может, его захватили, чтобы сделать из него короля-марионетку, или это Бонапарт стремится уничтожить королевский род до последнего человека?»

Пятнадцать лет назад нож гильотины опустился на голову Людовика Шестнадцатого, отца Луи-Шарля. А семилетний дофин, находившийся вместе с матерью и сестрами под арестом, с той минуты стал Людовиком Семнадцатым, королем Франции и ценной фигурой в игре как для роялистов, так и для революционеров. Но эта самая фигура каким-то образом умудрилась ускользнуть с шахматной доски и дожить до вполне зрелого возраста, скрываясь в доме аббата де Конде. Случай связал судьбы Луи и Мириэль, и случайная встреча дала начало любви. Воспитанный как обычный человек, Луи не желал принимать той роли, к которой его не подготовили, не желал править народом, который не любил его. Так что когда судьба подарила ему шанс избежать этой ноши и жениться на любимой женщине, он с готовностью им воспользовался.

«Какими глупцами мы были! Как могли мы вообразить, что нас оставят в покое!» — с горечью думала Мириэль. Луи был слишком ценным символом и для роялистов, и для императора, и даже для Англии. Захвативший истинного короля Франции держал меч у глотки империи Наполеона.

Мириэль решительно обмакнула перо в чернила.

«Дражайшая Сара, я молю тебя о помощи. Помоги мне и моему мужу. Он пропал, и я не знаю, где он. Я одна в чужой стране, у меня нет друзей, я боюсь за собственную жизнь…»

Мириэль проснулась на заре. Она до глубокой ночи засиделась над письмом к Саре, пытаясь как можно скорее закончить его при свете мерзкой сальной свечи, которую неохотно дал ей хозяин. Перевязав толстый пакет и запечатав все узлы крохотным огарком, она уже не могла заснуть. Бедняжка опустилась на колени на щербатый пол и много часов простояла так, перебирая четки и умоляя Пресвятую Деву спасти Луи и вернуть его или, если это не удастся, привести ее саму к супругу, чтобы она разделила с ним любую судьбу, которую приуготовил им Господь. Наконец усталость овладела несчастной, она упала на постель и заснула не раздеваясь и не выпуская из пальцев гагатовых четок.

На рассвете, очнувшись от неспокойного сна, Мириэль встала, тщательно оделась, зачесала длинные черные волосы назад, заплела их и, уложив короной вокруг головы, спрятала под шляпкой. Шляпка была старомодной, из набивного ситца, натянутого поверх плетеной соломки, но достаточно глубоко сидела, и к тому же к ней крепилась вуаль, которая скрывала лицо. Главное — выглядеть прилично, это единственное, что ей оставалось.

Приведя себя в порядок, Мириэль как могла изучила результат с помощью маленького ручного зеркальца. Она была в простом дорожном платье из нимского хлопка цвета индиго и в полушелковой темно-синей мантилье, окаймленной алым атласным кружевом. Изящные кисти рук были плотно охвачены светло-коричневыми перчатками — тщательно хранимым напоминанием о былой роскоши; они стоили больше, чем весь остальной туалет.

Мириэль взяла ридикюль[32] и на миг остановилась. Маленький мешочек слишком легко украсть, а она смертельно боялась потерять письмо или деньги. В конце концов, хорошенько подумав, она завернула золотые монеты — все ее оставшееся богатство — в один из платков Луи, чтобы не звенели, и сунула и их, и письмо в мешочек. Приподняв платье, она крепко привязала ридикюль к поясу нижней юбки, упрятав его в складках.

Тянуть дольше было нельзя. Мириэль отворила дверь и вышла из комнаты.

Она уже не была той робкой и наивной девушкой, которая удирала, спасаясь от коварных планов своего дядюшки. С уверенностью опытного человека она пошла в контору капитана порта и выяснила, где стоит самый быстрый корабль, отплывающий в Англию.

Через несколько минут она уже стояла у трапа корабля «Тысячелетний сокол»[33] и просила позвать капитана Пендрея. Фамилия выдавала корнуэльское происхождение капитана, и, когда он появился на палубе, Мириэль обратилась к нему на его родном языке:[34]

— Durdatha why! Fatla genough why?[35]

— Ea, ma Yehes genam,[36] — ответил Пендрей. — Так вы моя соотечественница!

Его зеленовато-карие глаза казались странно светлыми на сильно загоревшем лице. Он смотрел на незнакомку внимательно, но дружелюбно.

— Далеко вы от дома забрались, Madama wheg.[37] У вас что, беда стряслась?

Мириэль не желала говорить об этом при всех.

— Я могу подняться на борт? — спросила она в ответ.

Пендрей проводил ее в свою каюту и налил ей вина из графина, стоявшего в буфете. Притулившаяся под кормой каюта была хорошо обставлена и походила на гигантскую шкатулку для хранения драгоценностей какого-нибудь великана. Сквозь открытую дверь Мириэль слышала крики людей на палубе.

— Видать, вы доверчивая, — сказал капитан. — Спускаетесь в каюту с таким грубым моряком, как я.

Мириэль не смутилась.

— Я в отчаянном положении, — прямо начала она. — Начальник порта сказал, что ваш корабль регулярно ходит в Англию и что он самый быстрый.

— Быстрее не бывает, — гордо ответил Пендрей. — Сегодня с отливом мы отчалим и через пять недель будем в Бристоле. Но я не хочу, чтобы «Сокол» был замешан в каких-то темных делишках.

— Я только прошу вас отвезти в Англию мое письмо к герцогине Уэссекской. Я надписала на пакете адрес. Герцогиня живет в Уилтшире, она моя подруга.

Пендрей скептически посмотрел на девушку. Мириэль понимала его сомнения. Пусть и прилично одетая, она все же не походила на людей, с которыми водят дружбу герцогини.

— Очень важно, чтобы она побыстрее получила это письмо. Я заплачу вам за перевозку и еще сверх того, если вы наймете человека, чтобы он доставил его герцогине.

— А что удержит меня от того, чтобы взять ваши денежки и вышвырнуть письмо за борт, как только мы снимемся с якоря? — насмешливо спросил капитан.

— Ваша честь, — ответила Мириэль. — Onen hag Oll. Один за всех.

Это была корнуэльская поговорка, и, похоже, она возымела действие. Капитан Пендрей покраснел и быстро отвернулся, чтобы скрыть смущение.

— Ладно, мисс. Простите старика за то, что так резко говорил с корнуэлкой. Среди нас еще остались те, кто помнит, как сражались за Трелони.

— Знаю, — ответила Мириэль.

Даже века не смогли стереть памяти о том великом восстании, когда сорок тысяч корнуэлок выступили против монарха, чтобы спасти одного из своих собственных королей. Прирожденная доблесть бурлила у них в крови.

— Давайте письмо, и я доставлю его в целости и сохранности, — хрипло проговорил моряк.

— Отвернитесь, — Мириэль облегченно вздохнула и, порывшись в юбках, достала из ридикюля письмо.

— Я дам вам десять гиней, если…

— Нет уж! — резко ответил капитан. — Я сделаю это даром ради удовольствия снова услышать родной язык. Дайте две гинеи, чтобы уплатить человеку, который отвезет ваше письмо, когда мы пристанем к английскому берегу, и я клянусь — ваша герцогиня получит письмо не позже чем через шесть недель, начиная с нынешнего дня.

Хотя на самом деле в положении Мириэль ничего не изменилось, провожала она «Сокол» куда в лучшем настроении, чем была с тех пор, как пропал Луи. Она оказалась жертвой могущественных сил, справиться с которыми не могла, но пешкой в их руках ни за что не станет.

Сара вздохнула и еще раз перечитала письмо, напрягая глаза в полумраке комнаты — солнце уже садилось и его последние слабые лучи еле пробивались с запада сквозь ветви деревьев. Мириэль писала свое письмо много недель назад и за много миль отсюда. Что же случилось с ней за все эти долгие дни, пока письмо добиралось до Мункойна? Может, она уже мертва, или Луи погиб, или оба…

«Нет. Подумай как следует, Сара! Уэссекс смог бы, наверное, догадаться, что случилось в Балтиморе, но его тут нет, этого безответственного типа! А Мириэль ждать не может. Будь я прямо сейчас в Бристоле, я через шесть недель уже достигла бы Америки. И все равно пройдет целых три месяца с момента отправки письма…»

Сара встала и в тревоге закружила по комнате, пытаясь представить, что могло произойти. Луи слишком осторожен, чтобы стать жертвой разбойников или вербовщиков, которых пруд пруди в портовых городах, так что эту возможность она отбросила сразу. Значит, его схватили те, кто знал его настоящее имя, поскольку какой-то мистер Капет не был нужен никому.

Но кто его похитители?

Сара чуть не заплакала от отчаяния. Она может гадать до посинения и не приблизиться к истине ни на йоту. Отвернувшись от письменного стола, герцогиня долго стояла молча, перебирая в голове самые разные варианты, как вдруг ее осенило.

«Я ведь могу добраться до Мириэль с такой же скоростью, как и письмо. А в Балтиморе воля герцогини Уэссекской будет куда весомее, чем желания какой-то Сары Канингхэм».

Да. Она оставит Уэссексу письмо и отправится в Балтимор этой же ночью.

Не прошло и двух суток, а Сара стояла на палубе «Трискелиона» и смотрела, как исчезает вдали Бристоль. «Трискелион» перевозил королевскую почту, так что место на его борту досталось Саре недешево, но при попутном ветре она достигнет Бостона менее чем через четыре недели. В ее багаже был хороший запас монет и уйма туалетов, которые помогут ей, если надо будет кого-нибудь поразить видом настоящей английской герцогини во всем параде. Она отправилась в путь одна, поскольку предприятие ее было слишком опасным, чтобы впутывать в него ни в чем не повинных слуг, и надеялась, что эту странность отнесут на счет экстравагантности герцогини. Но Сара вовсе не была так безрассудна, как порой могло показаться со стороны, так что она везла с собой самое дорогое — винтовку Бэйкера, отобранную у одного из врагов Уэссекса при весьма запоминающихся обстоятельствах.

Сара научилась стрелять почти одновременно с тем, как научилась ходить. Как и многим ее американским друзьям детства, от милого папочки ей достался мушкет, та самая «смуглянка Бесс», с которыми воевали британские солдаты и до сих пор. Винтовка Бэйкера походила на мушкет точно так же, как скаковой жеребец на тяжеловоза: меткость стрельбы была в три раза выше, чем у стандартного английского мушкета, а опытный стрелок мог перезарядить его и выстрелить три раза в минуту. Сара была очень опытным стрелком и могла поклясться, что винтовка Бэйкера так же хорошо послужит ей, как и генералу Уэллесли.

Теперь ей оставалось только ждать и пытаться придумать, как можно найти мужа Мириэль.

Инстинктивно опасаясь слежки, Мириэль вернулась домой другим путем, и дорога привела ее к незнакомой церкви, сложенной из крепкого кирпича и выбеленной. Двери были отворены, и Мириэль ощутила знакомый аромат благовоний и увидела мерцающий свет неугасимых лампад.

Она нахмурилась. Это была не церковь Богородицы, в которой она провела столько мучительных часов, умоляя Царицу Небесную спасти ее мужа, однако это была, вне всякого сомнения, церковь Старой религии. Мириэль, охваченная любопытством, медленно переступила порог.

Внутри было холодно и пахло ладаном. Мозаичные стекла в окнах отбрасывали на скамьи и бледный каменный пол разноцветные блики. В конце центрального прохода она увидела алтарь, сверкавший в свете стоявших по его сторонам свечей. Церковь казалась пустой, но, возможно, священник принимал исповедь или был занят в ризнице. Мириэль подошла к алтарю и повернулась прямо к часовне Девы.

Дева в небесно-голубом одеянии протягивала к ней руку и ласково улыбалась. По подолу синего плаща шли золотые звезды, а одна босая нога покоилась на полумесяце, полускрытом складками тяжелого одеяния. По обе стороны от статуи горели свечи.

Мириэль преклонила колени, затем поднялась, чтобы зажечь одну из свечей. Бросила соверен в ящичек возле кучки незажженных свечей и, после короткого размышления, добавила еще шесть. Благодаря неожиданной щедрости капитана Пендрея у нее осталось денег больше, чем она рассчитывала, и она решила, что жадничать не следует. Есть люди, которым куда хуже, чем ей, даже в такой черный час ее жизни.

«Сохрани Луи, Матерь Пресвятая! Он Твой верный сын, который хранит Бога в сердце, даже когда все во Франции впали в безумие атеизма. Помоги же ему. Помоги мне».

Она опустилась на колени перед статуей. Мерцание свечей и умиротворяющая обстановка успокаивали ее чувства. Она достала из рукава четки и начала молиться, перебирая бусины затянутыми в перчатки пальцами. Панический страх за Луи, изматывающая неуверенность в собственной судьбе — все утихло при звуках древних слов вечного утешения.

Она дождалась момента, знакомого каждому молящемуся, когда мысли о Чуде открывают врата в Вечность, — и тут вдруг поняла, что сквозь ее закрытые веки пробивается свет.

Это не была яркая вспышка, свет усиливался постепенно, и Мириэль лишь через несколько минут осознала его присутствие. Открыв глаза, девушка лишь удивилась, но не испугалась.

— НЕ БОЙСЯ.

Сияющее существо стояло там, где только что была статуя Богоматери. Даже при слепящем свете Мириэль каким-то образом разглядела фигуру. Существо было босым, в белоснежных одеждах и в руках сжимало сверкающий меч, горевший ярче солнца. Тень огромных крыльев виднелась за спиной.

— НЕ БОЙСЯ, — снова повторил сияющий образ. Волны доброты исходили от ангела Господня вместе со светом, и Мириэль поняла, что стала свидетельницей потрясающего чуда. Слезы радости набежали на ее глаза.

— Ты… зачем вы пришли? — поправила она себя, запинаясь. Ангелы — посланники Бога, и она и жаждала, и боялась услышать принесенную им весть.

Ангел улыбнулся, и Мириэль ощутила окутывающую ее пелену ласки, словно любящие родители нежно обнимали ее.

— Не страшись за супруга. Те, у кого он в руках, будут его охранителями, хотя они пока сами этого не знают. Я пришел, чтобы кое о чем попросить тебя.

— Все, что угодно! — воскликнула Мириэль.

— Это будет нелегкое дело, — предостерег ее ангел. — Ты даже не представляешь себе всех трудностей твоего пути. Подумай как следует, прежде чем ответить.

— Я сделаю все, о чем вы просите, — ответила Мириэль. Сердце ее бешено заколотилось. Почему он предостерегает ее? Это же посланник Господень — как же может она отказаться?

Несколько мгновений ее раздирали сомнения. А что, если он медлит с поручением, поскольку знает, что она не сумеет его выполнить? А вдруг он попросит большего, чем она сможет сделать? Ангелы ведь куда могущественнее людей, но лишь один Бог всемогущ.

— Если вы просите моей помощи, я готова сделать все, что смогу, — сказала она дрожащим голосом.

Ангел улыбнулся.

— Успокойся, маленькая сестра. Я хочу от тебя самопожертвования, но не гибели. Смотри, что у меня в руках.

Мириэль посмотрела, и, хотя минутой раньше в руках у ангела ничего не было, теперь он держал большую чашу, вроде той, в которую священник во время мессы наливает вино и воду, но не золотую и не серебряную. Казалось, сосуд вырезан целиком из одного огромного кристалла изумруда. От кромки до основания по спирали шли золотые буквы, вспыхивая ярким звездным светом на зелени камня.

— Это же Грааль… — прошептала Мириэль.

— Те, кому давным-давно было поручено охранять его, более не могут выполнять свой долг. Теперь ты должна отыскать его, дабы он не попал в недобрые руки. Ищи на западе, за водой, и ты найдешь. Доброго пути тебе, дщерь Евы.

Пока он говорил, свет начал тихо угасать, а фигура — таять, хотя Мириэль не могла бы сказать, в какое мгновение она начала тускнеть и когда именно исчезла. В какой-то момент, словно очнувшись, Мириэль осознала, что стоит одна в часовне Пресвятой Девы и смотрит снизу вверх на раскрашенную статую Богоматери, широко открыв глаза, не смея поверить случившемуся.

«Подожди!» — хотела было воскликнуть она. Поручение это оказалось гораздо тяжелее, чем она могла себе вообразить. Непонятно даже, с чего начать.

Но все же подсказка была. Ей придется отправиться на запад, в неизведанные просторы Вирджинии, тянущиеся до Великих озер.[38]

А как же Луи? Она вспомнила, что ангел поклялся — с ним все будет хорошо, но вдруг это лишь отражение ее собственных надежд? Как она может прекратить поиски, когда ничего толком не знает, ни в чем не уверена?

«По эту сторону Небес ни в чем нельзя быть уверенным», — строго напомнила она себе и, взяв себя в руки, встала. Дел было много.

Выйдя из церкви, Мириэль поняла, что должна отправиться в путь как простой пилигрим. Она вернулась к себе, переоделась в старую одежду, взяла с собой только те пожитки, которые сумела увязать в шаль, и пошла в сторону заката. В возбуждении она совсем забыла о письме, которое отправила с «Соколом». А когда вспомнила, было уже слишком поздно, чтобы вернуть его.

Она не переставала тревожиться о Луи, к тому же теперь волновалась и о собственной безопасности. Но отказаться от поручения ангела означало отступиться от всего, во что она верила, и Мириэль пошла дальше, молясь о знамении, которое успокоило бы ее сердце. Когда солнце поднялось довольно высоко, она остановилась попить воды из ручья и закусить хлебом и сыром. Когда припасы кончатся, у нее не будет ничего, кроме того, что пошлет Бог.

Задержавшись на берегу ручья, Мириэль вдруг услышала ритмичное потрескивание в подлеске. Она замерла, представив себе волков, медведей, даже львов. Но из зарослей появился белый мул, на котором сидел человек в широкополой шляпе иезуитского священника.

— Добрый день, — спокойно и просто приветствовал ее святой отец. — Могу ли вам чем-нибудь помочь?

Мириэль вдруг разразилась рыданьями. Встреча с ангелом, поручение небесных сил — все это было чересчур для нее, и, как бы она ни старалась держать себя в руках, нервы просто не выдержали.

Священник спешился и выжидал, пока она выплачется.

— Скажите, чем я могу вам помочь? — снова настойчиво спросил он.

— Я не знаю! — воскликнула Мириэль. Она упала на колени, схватила его за руку и поцеловала кольцо, служившее символом его святого служения.

— Ты — верующая, дитя мое? — ласково спросил он. — Может, тебе нужно исповедаться?

— Да… нет… я не знаю, святой отец, — устало выговорила Мириэль. — Я едва могу верить самой себе, я не знаю, что должна сделать. Я знаю, что должна идти на запад, — и это все.

— А почему ты так решила?

— Ангел сказал мне, когда я молилась в церкви в Балтиморе.

Воцарилось молчание.

— Я — отец Мак-Донох, — представился священник и с сомнением добавил: — А ты уверена, что это был именно ангел?

— Я никогда прежде не видела ангелов, но он выглядел именно как ангел. Как я могла ослушаться? — беспомощно ответила Мириэль.

— Молись о знамении, — сказал отец Мак-Донох. — И ты должна подумать, кто может пострадать от твоих действий. Твои родители?

— Нет, — покачала головой Мириэль. — В Балтиморе не осталось никого, кому есть до меня дело. — Она развела руками. — Я должна идти на запад. Больше я ничего не знаю.

Отец Мак-Донох нахмурился.

— Ну ладно, некоторое время мы можем проехать вместе. Я направляюсь в земли индейцев, дабы нести Слово Господне туземцам. И собираюсь добраться до границ Луизианы, буде на то Воля Божья. Не хочешь поехать со мной?

— Если будет на то Воля Божья, — с облегчением ответила Мириэль.

Эту ночь они провели в незамысловатом убежище, устроенном под деревьями, и вместе помолились. Отец Мак-Донох подстрелил пару голубей и поджарил их на костре. Мул его был нагружен всяким добром для торговли, поскольку племенам туземцев он вез не только Слово Господне, и потому для Мириэль нашлось одеяло, спасшее ее от ночного холода. Когда костер прогорел, они улеглись спать. Устав от страхов и длинного дневного перехода, Мириэль заснула мгновенно.

Ее разбудили песня соловья и сильный запах роз. Она села и открыла глаза.

Над углями прогоревшего костра висела Чаша, пылая золотыми письменами. За лесом просматривались горы, и Мириэль чувствовала, как Чаша тянет ее, словно магнит, на юго-запад.

И тут девушка окончательно пробудилась.

Птицы на ветвях завели свои любовные песни. В предрассветном сумраке уже проступали силуэты деревьев на фоне неба — скоро встанет солнце. По другую сторону кострища спал отец Мак-Донох.

Мириэль села, вздрогнув от утреннего холода, когда одеяло соскользнуло с ее плеч. Она протерла глаза. Чаши уже не было, но она знала, что видела ее на самом деле. На западе — где-то на западе, — и ее поведут туда. Она уже не сомневалась. С облегченной душой Мириэль встала и начала разводить костер.

Первые несколько недель им еще встречались уединенные фермы, деревеньки и хутора. Все относились к ним дружелюбно, кормили их и пускали на ночлег в обмен на свежие новости из Балтимора. Мириэль окрепла, и, хотя все ее проблемы оставались по-прежнему насущными и нерешенными, она научилась не тревожиться. Каждую ночь во сне она видела Чашу, которая указывала ей путь на следующий день.

Однажды утром Мириэль проснулась и поняла, что сегодня — последний день ее совместного путешествия с добрым отцом Мак-Донохом, поскольку его путь лежал на север, в Огайо, а ее влекло на юг. Тот долгий путь, что она уже проделала, придал ей уверенности в том, что она справится и с дальнейшим переходом. Отец Мак-Донох по дороге научил ее различать съедобные и несъедобные растения. Была поздняя весна, и, хотя земля еще не расцвела изобилием лета, в лесу можно было найти птичьи яйца, коренья и травы, чтобы не голодать.

— Думаю, сегодня мы расстанемся, — сказала она за завтраком.

Отец Мак-Донох тревожно посмотрел на спутницу. Пока они шли вместе, он ни разу не пытался выспросить у нее что-нибудь сверх того, что она сама желала рассказать, но Мириэль сама понимала, что ее объяснения не удовлетворят его.

— Дитя мое, на эти земли еще не ступала нога европейца. Пока мы встречали племена мирных охотников и торговцев, но не все индейцы так миролюбивы. И одинокая женщина здесь подвергается такой опасности, что ты и представить себе не можешь.

— Но я должна идти туда, святой отец. Господь не подвергал бы меня таким испытаниям, не будь это Его замыслом, — ответила Мириэль.

— Возможно, твоя вера крепче моей, — с сомнением произнес отец Мак-Донох, — но ты подвергаешь себя большей опасности, чем можешь вообразить.

— Господь ведет меня туда, — спокойно ответила Мириэль, хотя его слова пробудили в ней былой страх и сердце ее колотилось все сильнее и сильнее. — Я не могу отвернуться от Него.

— А если это не Бог, а дьявол искушает тебя и завлекает туда из-за собственной твоей гордыни? — сказал наконец священник.

— Тогда я буду молить Бога, чтобы он простил меня за этот грех, — не отступала Мириэль. — Я знаю, что вы настолько боитесь за меня, святой отец, что целых четыре дня шли вместе со мной на юг, в сторону от собственного пути. Но сегодня мы должны расстаться.

Отец Мак-Донох лишь вздохнул, чувствуя свою беспомощность.

— Охрани меня Господь от уверенности юных, — пробормотал он, подняв руку для благословения. — И защити тебя Господь, ежели тобой движет безумие, а не вера.

Следующей ночью Мириэль, проглотив холодный ужин, свернулась комочком под деревом и попыталась заснуть, но вера не спасла ее от страха, и ей очень не хватало общества иезуита. Утром она продолжила путь через лес, который, казалось, стоял здесь с самых дней Творения. За три дня ей не встретилось ни единой живой души, лишь на четвертый она вдруг столкнулась с евреем-торговцем, который вел двух тяжело нагруженных мулов и тащил такой огромный тюк, каких Мириэль не видела никогда в жизни. Он сказал ей, что собирается скупать меха по берегам реки Огайо, а затем наймет судно до Нового Орлеана, чтобы продать там свой товар.

Торговец не задал девушке никаких вопросов, хотя она понимала, что после стольких дней пути по диким местам выглядит так, что в приличном обществе ее и на порог не пустят. Она потеряла счет дням, которые они провели, шагая по узким оленьим тропам в глубоких долинах. Вокруг вставали бесконечные горные хребты, и Мириэль подумала, что они так и тянутся вплоть до Тихого океана.

Но в конце концов, когда горы превратились в туманную синюю полоску на горизонте за спиной, она рассталась и с этим спутником. Мириэль весьма смутно представляла себе, сколько ей еще идти, и так долго поддерживавшая ее вера начала колебаться. Как Грааль мог оказаться среди этих необъятных диких просторов? И если он действительно здесь, то как она его отыщет? И если даже ее направят к нему, то что ей делать с ним?

Где-то уже решилась судьба Луи, а она, может, так и не узнает, что с ним произошло. Те, кто замешан в Игре Теней, наверняка могут устроить так, чтобы человек исчез бесследно.

«Не думать об этом! — жестко приказала она себе. — Ты обещала. Ты должна сделать все, что сможешь. Ты не бесполезное существо — неужели любовь Луи ничего не стоит, раз он полюбил ничего не стоящую женщину? Верь и крепись духом, и ты победишь».

Но как же нелегко было убедить себя! Припасы подошли к концу, растения вокруг были ей незнакомы. Труднее стало добывать воду, поскольку немногочисленные ручьи, мимо которых она шла, лежали на дне глубоких расселин, заросших колючими растениями, и добраться до воды было почти невозможно. Проходили дни, и ей начало казаться, что дикая природа одолеет ее.

5 — ГЕРЦОГИНЯ И ПРАОТЕЦ МЕДВЕДЬ (Англия и Новый Альбион, июль 1807 года)

ИЗ ДУВРА Уэссекс и Костюшко отправились каждый своим путем. Поляк повез лорда Ратледжа в Лондон, а Уэссекс отправился в свое загородное имение.

Ему следовало бы ехать прямиком в Лондон и получить заслуженную взбучку за свой безумный вояж. Тем, что ему все же удалось вернуться с Ратледжем и ценной информацией, он был обязан лишь своему невероятному везению, и Уэссекс понимал, что поездка к Саре — лишь временная отсрочка, от гнева Мисберна ему все равно не уйти. Хуже всего, что его просто могут отстранить от службы «Белой Башне». И он не знал, опечалит ли его это или обрадует.

Уэссекс понимал, что та опасная двойная жизнь, которую он сейчас ведет, не может длиться вечно. Но ему всегда казалось, что освободит его не отставка, а смерть. Шпионы умирают на посту. Отставной шпион, лишившийся покровительства своих хозяев, не проживет долго. Но, может, герцог сумеет уцелеть там, где не выжить простому смертному?

Над этим стоило подумать.

— Веселее, дружок, мы почти дома, — сказал он Стрижу.

Горделивые кирпичные башенки Дайер-хауса четко вырисовывались на фоне закатного солнца. Дом возвели во времена Карла Второго для самого первого герцога Уэссекса, и он стал олицетворением уюта и практичности, поскольку семейство Дайерсов славилось предусмотрительностью.

Сара должна была ждать его здесь. Пока он находился во Франции, а потом заметал следы и скрывался от собственных агентов, действующих по экстренному приказу, прошло несколько недель. Теплый июль был в разгаре, и Уэссекс размышлял о том, встретят ли его дома так же тепло, как встретила английская погода, или прием будет холоден, как его сомнения.

Но не произошло ни того ни другого.

— Ее светлость сегодня ужинают дома? — поинтересовался он у Миллза, старшего конюха, когда тот принял у него Стрижа и повел на конюшню.

— Нет, ее светлости тут нету, милорд. Она уж месяц как в Мункойн уехала. — Старому грубоватому конюху было неловко сообщать это своему хозяину.

— А, да, конечно, — быстро ответил Уэссекс. Значит, его жена предпочла кров своего старинного дома поместью мужа? Не стоит делать поспешных выводов о причинах такого поступка и не надо показывать слугам своего беспокойства. И ни к чему появляться перед супругой грязным с дороги. — Через час мне понадобится фаэтон с упряжкой.

Дом в имении его жены был построен во времена большей роскоши, чем Дайер-хаус, и перестраивался последующими поколениями Роксбери совершенно безалаберно. Всеми деталями, от покрывавшего стены белого известняка до резных сфинксов на крыше, Мункойн свидетельствовал об излишествах, порожденных чрезмерной свободой. Неумеренность Канингхэмов была известна во всем графстве и высшем свете.

Но нынешняя маркиза, его герцогиня, была сделана из совершенно другого теста, и Уэссекс понимал, что от нее нечего ждать самоуправства или вздорности. Ее поступки всегда были обдуманны и обоснованны, нравились они ему или нет. А ее упрямство нравилось ему гораздо больше, чем он ей показывал, поскольку понимал, что таким образом она защищается от него. Никто из тех, кто достаточно хорошо ее знал, не стал бы жалеть несчастную герцогиню Уэссекскую, страдающую под железной пятой мужа. Она сама была тверже, чем скала.

Где-то через час с четвертью после появления в Дайер-хаусе его светлость герцог Уэссекский, свежевыбритый, в чистом платье, прибыл в Мункойн. Почти совсем стемнело, когда он остановил экипаж перед портиком, но факелы не горели, и нигде не было видно флага, который свидетельствовал бы о том, что герцогиня дома. Однако слуги в Дайер-хаусе были уверены, что Сара после королевской свадьбы уехала из столицы именно туда, как оба они и планировали.

Выбежал конюх, принял поводья, и Уэссекс вышел из экипажа. Он медленно пошел к двери, которая уже была распахнута.

Бакленд встречал его в дверях. У Уэссекса отлегло от сердца. Если Бакленд здесь, то и ее светлость тоже. Но надежды его почти сразу же развеялись.

— Добрый вечер, ваша светлость.

— Добрый вечер, Бакленд. Ее светлость у себя?

— Нет, ваша светлость. Но ее светлость оставили вам письмо на случай, если вы приедете.

Бакленд проводил его в кабинет герцогини. Уэссексу пришлось подождать, пока дворецкий принесет ключ от сейфа, спрятанного под каминной полкой, и достанет письмо Сары и приложение к нему. Письмо было очень коротким — Сара никогда не любила околичностей. Его жена собралась в одночасье и уехала в Америку, чтобы снова впутаться в опасные дела скрывающегося французского короля.

Уэссекс не мог не оценить ее осторожности. Она не написала ничего такого, что могло бы дать посторонним людям какую-нибудь лишнюю информацию. Устроившись у камина, в котором весело трещал огонь, и подкрепившись виски с содовой, Уэссекс принялся читать письмо, которое заставило Сару так скоропалительно двинуться в путь.

Закончив чтение, Уэссекс даже застонал в отчаянии. Немудрено, что его дражайшая супруга сорвалась с места, не взяв с собой даже горничной! Письмо леди Мириэль казалось полубезумным — и не без причин, неохотно признал Уэссекс. То, что Луи пропал, было ужасно. А если учесть, что исчез он во время дела, которое слишком близко касалось его подлинной личности, это казалось уж совсем недобрым предзнаменованием.

Уэссекса не слишком огорчало исчезновение молодого короля с европейской политической арены — Луи уже двадцать лет как не участвовал в игре, и если он так и не появится, это не особенно изменит положение дел. Но герцог по-человечески привязался к юноше и очень хорошо понимал его желание держаться подальше от всех атрибутов власти и политических интриг. Правда, чтобы затеряться бесследно, нужны немалые деньги. На заре своей карьеры в «Белой Башне» Уэссекс провел некоторое время в Новом Свете, и после одного памятного приключения у него в руках в качестве выкупа осталось испанское золото, которое надо было куда-то пристроить. Он положил деньги в солидный банк на одно из своих вымышленных имен, мало задумываясь об этом в то время. Практически не пользуясь этими деньгами и решив отправить молодого короля подальше от корсиканского тирана и своих собственных английских хозяев, Уэссекс дал ему пароль, который позволил бы Луи получить в банке Нассмана золото дона Диего де ла Коронадо.

Только они с Луи знали об этих деньгах. Но имя дона Диего было известно — по крайней мере в «Башне» — как один из псевдонимов Уэссекса. И экстренный приказ взять его живым или мертвым оставался еще в силе. Кто же был целью неведомого похитителя? Луи… или Уэссекс?

В любом случае вот уже две недели как Сара отправилась навстречу опасностям. Уэссекс бросил оба письма в огонь и неотрывно глядел, как пламя пожирает их. Затем вызвал Бакленда и стал отдавать распоряжения. «Белая Башня», предатель, де Шарантон, новые амбиции Талейрана — все мигом вылетело у него из головы. Какая бы опасность ни ждала Сару, он должен разделить ее с женой.

До Ламмаса[39] оставалось всего несколько дней, когда Уэссекс наконец закончил приготовления. Ему было очень на руку то обстоятельство, что «Белая Башня» будет искать его где угодно — только не на родине. Даже если Костюшко с Ратледжем выдадут его местонахождение, Мисберну понадобится не один день, чтобы послать своих людей устроить герцогу ловушку, а к тому времени его яхта «Греза» будет готова к отплытию с командой и припасами на борту.

Уэссекс запасся большим количеством оружия и документов на все случаи жизни, а также попросил своего старшего слугу, Этелинга, отправиться вместе с ним, поскольку сейчас мог позволить себе роскошь путешествовать под собственным именем. Теперь герцогу не хватало лишь душевного спокойствия, поскольку если у него не было официального поручения во Франции, то уж указаний вмешиваться в дела Нового Альбиона ему тем более никто не давал. Мисберн говорил, что там что-то затевается и даже в такой дали от Европы найдутся те, кто знает его в лицо и сочтет вмешательство герцога Уэссекского в их дела жестоким оскорблением.

Но когда тебе к голове приставлен пистолет, особого выбора не остается. Если он опоздает и не сможет спасти свою герцогиню, то постарается успеть разделить с ней ее судьбу, поклялся себе Уэссекс.

Хотя был прилив, герцог не собирался ждать ни минуты. Ступив на борт, он тотчас отдал капитану Тарранту приказ, и яхта вышла в море.

«Греза» принадлежала еще его отцу. Шестидесятифутовый гоночный шлюп много раз тайно пересекал Ла-Манш в самый разгар революционного террора. Капитан Таррант полагал, что и до Балтимора она дойдет без проблем, а Уэссексу по душе были свобода и уединение, обретаемые им на борту «Грезы». Ни один секретный агент не будет чувствовать себя в безопасности, если у него нет в запасе потайного хода, через который в случае необходимости можно улизнуть. Яхта давала Уэссексу ощущение не простого потайного хода, а целой потайной улицы.

Заливные луга, еще окутанные густым утренним туманом, исчезали за кормой в мягкой сероватой морской дымке. Хлопали и раздувались, ловя ветер, паруса, и судно двинулось вперед с грацией рвущейся к цели скаковой лошади. Запах болотистого побережья, где еще недавно «Греза» спокойно стояла на якоре, медленно развеивался, сменяясь резким просоленным воздухом Ла-Манша. Палуба дрожала под ногами, из-под носа корабля в лицо Уэссексу летели мелкие соленые брызги, он словно ощущал кожей, как вода обтекает бока корабля.

Но все же что-то подсказывало герцогу: не все в порядке. Он обернулся было к капитану Тарранту, когда услышал крик одного из моряков.

— Эй, капитан! Да тут заяц!

Уэссекс машинально сунул руку в карман пальто, где в замшевой кобуре, пришитой изнутри кармана, хранился пистолет. Двое матросов вытащили из-под палубы какого-то растрепанного, отчаянно сопротивлявшегося человека.

Очень знакомого.

— Привет, Илья, — обреченно вздохнул Уэссекс.

Костюшко весело улыбнулся. Молодой гусар был на сей раз в грубой рыбацкой одежде, босой, в хлопковой робе — совершенно неотличимый от тысячи таких же рыбаков.

Уэссекс сделал знак морякам.

— Ничего страшного, это друг.

— Представляю, сколько сил ты потратил, успев доставить Ратледжа в Лондон и так быстро отыскать меня.

Оба сидели в каюте Уэссекса, где можно было поговорить с глазу на глаз. Костюшко вольготно раскинулся в кресле со стаканом французского бренди в руке. Уэссекс же не торопился усесться. Он скинул пальто, но оно — и пистолеты — было прямо под рукой. Костюшко, конечно, друг, но герцог никогда не заблуждался по поводу близости их целей.

— Ты и половины не знаешь, — весело начал Костюшко. — У Мисберна на тебя здоровенный зуб за то, что ты сбежал, хотя он очень даже доволен, что Ратледж вернулся. Наш приятель де Шарантон в последнее время уж слишком оживился — парижский центр сообщает, что много молодых знатных женщин исчезло в известном нам доме, и они подозревают, что мадемуазель Мари была одной из них. Я прежде думал, что он стремится добиться губернаторского поста, но теперь мне кажется, что у него есть и иная цель.

— Шарантон всегда вел двойную игру, — рассеянно заметил Уэссекс, блуждая мыслями где-то вдалеке. — Например, эта чушь насчет Грааля…

— А ты уверен, что это чушь? В любом случае, я едва успел отчитаться, прежде чем мне пришлось броситься на поиски тебя среди болот. Вчерашней ночью мне пришлось доплыть до твоего корабля — ну, скажу тебе, и работенка, да и замерз как собака. Подумал, что лучше затаюсь, пока не отплывем подальше. Не хотел отвлекать капитана Тарранта от дела. А тут — смотри-ка! Мы плывем в колонии! — Костюшко откинулся в кресле с весьма довольным видом, но, хотя говорил он весело и беззаботно, темно-карие глаза его внимательно рассматривали Уэссекса.

— Надеюсь, ты прихватил с собой что-нибудь для долгого путешествия, — сказал Уэссекс, нарочито избегая главной темы. — Илья, я знаю, зачем я здесь, но не собираюсь доверяться тебе. Интересно, а ты-то здесь зачем?

— Мы с тобой едем в Луизиану прикончить де Шарантона и поднять восстание, — радостно объявил Костюшко.

— Ты что, совсем сдурел? — после некоторого молчания не сдержался Уэссекс — Как же… о, да. Я понял.

Именно такую задачу ставил перед Уэссексом Мисберн. Политическое убийство в колонии, где ситуация до крайности неустойчива.

Тем, кто участвует в Игре Теней, известно, что убившему колдуна грозит страшная опасность. Убийца сам умирает в течение года. Бывает и хуже — если колдун особенно мстителен и злобен, его проклятие падает не только на убийцу, но и на всю землю, где тот живет… если только убийца не королевской крови. Уэссекс дважды уничтожал колдунов — в Париже и — весьма памятный случай — в Шотландии. Оба раза он шел на дело с благословения короля и Церкви, с серебряными пулями в пистолете и рунами на клинке рапиры, и оба его врага умерли спокойно, тихо и навсегда.

Насколько знал сам Уэссекс, он был единственным тайным агентом «Белой Башни», способным выполнять такие поручения. Хотя Костюшко и находился в близком родстве с королевским семейством Польши, магия крови и магия земли были там не связаны. Если Костюшко убьет де Шарантона, то он, скорее всего, погибнет и навлечет проклятие на Луизиану.

А это приведет к жестоким беспорядкам. Возможно, даже к революции. Что, вероятно, и является конечной целью Мисберна…

Костюшко отказался объяснить, каким образом он протащил на корабль свое имущество, но вещей оказалось предостаточно, в том числе толстенная книга о колонии Луизиана. Пока «Греза» шла к западу, они вдвоем тщательно изучали информацию. То, что их страна должна стать повитухой чужой революции, весьма беспокоило Уэссекса, но уж если лезть в осиное гнездо, то надо как следует его знать.

— Конечно, революция в Луизиане будет на руку Англии, — поддел его Костюшко.

Погода была хорошей, и оба тайных агента проводили большую часть дня на палубе в одних штанах и тельняшках. В Новом Альбионе жизнь по необходимости проходила на открытом воздухе, и ни тот ни другой не хотели, чтобы бледность кожи выдавала в них чужаков.

— Заставить Францию оттянуть войска из Европы, открыть западные рубежи, столкнуть Испанию с Францией напрямую, — нетерпеливо загибал пальцы Уэссекс. — Короче говоря — это означает войну в Новом Свете, какой там не было почти сотню лет.

Эта земля была мирной с тех пор, как Франция и Англия разделили свои сферы влияния. Английские колонии в первую очередь занимались торговлей и создавали рынки обмена с дружелюбным местным населением. Испания и Франция, однако, рассматривали коренных жителей Нового Света не как торговых партнеров, а скорее как рабов в шахтах и на полях обширной империи.

Через некоторое время туземцы Нового Света сравнялись бы в технологиях со своими европейскими братьями и стали бы уже отнюдь не легкой добычей для предприимчивых наций. Но должно пройти не меньше поколения, а то и больше, прежде чем ирокезы, чероки и мохавки обретут производственную базу для соревнования на равных с Востоком. Пока не будет закончен этот великий труд, они останутся уязвимыми… и британская власть обязана защищать их.

Возможно, даже от самой себя.

— Все мы воюем, — неожиданно серьезно произнес Костюшко. — Что милосерднее — притворяться, что защищаем наших младших братьев, или обращаться с ними по-человечески?

Он не требовал от Уэссекса немедленного подтверждения возложенной на него миссии. Возможно, Костюшко боялся того, что может сказать герцог. Но в душе у Уэссекса сомнений не было.

Во время долгого странствия на борту «Трискелиона» Саре пришлось заново развивать в себе те качества, которые были присущи ей в прежней жизни, — терпение и хитрость. Она направлялась в Америку охотиться, и именно охотничьи навыки ей и понадобятся.

Это путешествие через Атлантику совершенно не походило на то, первое. Она ехала за море как важная и богатая дама, а не как испуганная сирота. Она не стремилась к неизведанному будущему, а возвращалась к дому своего детства, и пусть внутренний голос говорил ей, что она чего-то не учитывает, она безжалостно закрывала для него свой слух.

Сара уже успела пожалеть, что второпях не взяла с собой Нойли. В этом мире знатные дамы не должны путешествовать без сопровождения, без слуг, а если дама ехала одна, это вызывало подозрения. Она сомневалась, что байка о заболевшей в последний момент горничной хоть кого-нибудь убедит, но ее самоуверенность и несомненное богатство затыкали рты, и никому не хватало храбрости обличить ее.

Ее спутники были по большей части альбионцами английского происхождения, приезжавшими в Англию по делам и теперь возвращавшимися домой, к своим плантациям и имениям. Несколько женщин плыли к своим мужьям — Сара узнала, что тропический климат Нового Света вреден для детей, и многие состоятельные люди отправляли своих отпрысков в Англию, чтобы те провели там первые годы жизни.

У Сары на языке вертелись язвительные тирады, так и хотелось назвать все это чушью, ведь ни одному американцу такого не взбредет в голову, однако она сочла за благо промолчать — безопаснее будет. Сара Канингхэм знала, что такое родиться и вырасти в свободном Новом Свете, но герцогиня Уэссекская об этом знать не могла.

Но носить маску — а ведь теперь вся ее жизнь была сплошным маскарадом — порой оказывалось невыносимо.

Единственным утешением было общение с одним из пассажиров, человеком, который Саре инстинктивно понравился, хотя она была уверена, что он совсем не тот, за кого себя выдает. Этот высокий джентльмен разбойничьего вида, темноволосый и сероглазый, явно больше привык к езде в седле, чем к морским путешествиям.

Морган, самозваный маркиз де Карабу,[40] ехал в сопровождении единственного слуги, худенького нервного мальчика, которого, как догадывалась Сара, нанял в ближайшем кабаке. Маркиз умел вести светскую беседу и обхаживать женщин. Несомненно, он был жулик и негодяй, но Саре в течение ближайшего месяца было не найти лучшего собеседника, и она поклялась себе, что выяснит все про этого человека еще до того, как они прибудут в Бостон.

— Этот тип такой же маркиз, как я, Питер Бронк, — сердито проговорил женский голос. Сара быстренько спряталась и без тени смущения навострила уши.

Доркас и ее супруг были меховщиками. Каждый год Питер Бронк отправлялся из своей конторы в Новом Амстердаме в форт Чингачгук у Великих озер, чтобы встретиться с поставщиками и закупить меха. Доркас подозрительнее всех отнеслась к заявлению Сары о герцогском титуле, поскольку они с мужем были из нарождавшегося среднего класса, из тех, кого высший свет называл «гражданами», и Доркас считала себя по меньшей мере выше королевы. Это было типично американское поведение, и осознание этого поразило Сару. Как же странно было видеть, насколько этот мир отличается от ее собственного! Неужто она уже так привыкла к подобострастию знакомых, которое когда-то лишь смешило ее?

— Дорри, — откликнулся мистер Бронк, — человек называет себя так, как ему хочется.

Жена его презрительно фыркнула.

— Пусть хоть испанским королем себя называет, пока не просит у меня денег! Но все равно, что бы мне ни говорили, этот тип не аристократ, и провались я на месте, если буду с обращаться ним как с благородным!

Сара улыбнулась сама себе. Любой обрывок информации может послужить ключом, благодаря которому она загонит его в ловушку. Но маркиз был типом скользким. За столом он вел себя безупречно, прямо как человек из высшего общества, так что не находилось никакого намека на его реальное происхождение. На поясе у него была подвешена сабля, так ведь ее носили многие мужчины. Интереснее всего оказалась информация о том, что он имел при себе четыре седельных пистолета и кобуры к ним. Возможно, он был бандитом с большой дороги и сейчас пытался удрать от конного патруля с Боу-стрит.

С достоверностью Саре удалось узнать о нем только то, что юность он провел в Уэльсе. Да и то она поняла это лишь потому, что оказалась поблизости в тот момент, когда он опрокинул на себя лампу и, облив свой бархатный камзол маслом, разразился таким потоком ругательств, какого Сара давно уже не слышала. Но даже и тогда милорд Карабу не дал затрещины своему слуге, который был виноват в этом прискорбном несчастье. Сара решила, что этот человек ей по нраву, кем бы он ни был. Брак с Уэссексом, похоже, привил ей вкус к обществу мерзавцев и жуликов.

— Капитан говорит, что через день — два мы войдем в Бостонскую гавань, — сообщила Сара Моргану вечером. Она взяла за обычай каждый вечер после ужина выходить вместе с таинственным маркизом на палубу подышать воздухом. Ее каюта, роскошная по меркам корабля, была на самом деле тесной, как тюремная камера, и так же угнетала Сару, так что герцогиня проводила вне ее столько времени, сколько могла.

— Думаю, там, как и в любом другом месте, можно найти корабль, идущий на юг, — откликнулся маркиз.

— Я тоже еду на юг, — заметила Сара.

Трудности с поиском Мириэль, которые ей виделись такими незначительными в Мункойне, теперь казались почти непреодолимыми.

— Вы предлагаете ехать вдвоем? — спросил Морган.

— Э… возможно, — согласилась Сара. — Мне нужно как можно скорее попасть в Балтимор. Я подумала было о челночном рейсе, но… — «Но я не уверена, что в этой Америке все так, как в той, которую я помню», — сказала она себе.

— Королевский почтовый корабль сможет идти и быстрее, если вы дадите денег, — усмехнулся лорд Карабу. — Или, если у вашей светлости есть собственность в Новом Свете, ваш управляющий мог бы выслать в ваше распоряжение один из ваших же кораблей.

Сара в испуге прикусила губу. Возможно, Уэссекс вел собственные земельные или коммерческие дела в этом мире во все еще британских колониях, но она никогда его не спрашивала, а теперь уже слишком поздно.

— Я уверена, что вы считаете меня наивной дурочкой, если не хуже, — сказала она.

— То есть такой же самозванкой, как и я сам? — невинно улыбнулся Морган, чтобы смягчить резкость своих слов. — Нет, я не сомневаюсь, что вы герцогиня до кончиков ногтей. Никто, кроме аристократов, не в состоянии так запутаться в собственных делах. Помню, когда мне пришлось помогать человеку из высшей знати — кстати, самому герцогу Уэссекскому, — ему как-то было все равно, узнает ли такой мерзавец, как я, его настоящий титул…

— Охотно верю, — вздохнула Сара, — поскольку мой муж имеет обыкновение водиться с такими подонками, что хуже и не придумаешь. И мне все равно, кто вы такой на самом деле и куда направляетесь. Но я должна добраться до Балтимора как можно быстрее!

Морган несколько мгновений молча смотрел ей в глаза, затем на его худощавом, обветренном лице медленно проступила улыбка.

— Ладно, я помогу вам, чем смогу, миледи Уэссекс.

Итак, меньше чем через неделю Сара готовилась сойти с трапа уже другого судна в оживленной гавани Балтимора. Ее сопровождали слуга и горничная, нанятые в Бостоне ее предприимчивым спутником. Морган сказал ей, что это необходимо, чтобы нести ее багаж и поддерживать статус важной персоны.

— Хорошо, лорд Карабу. Надеюсь, больше мы не встретимся.

— Если повезет — нет, — ухмыльнулся Морган, — я еду в Коронадо. Куплю себе там ранчо, найду хорошенькую жену, буду разводить племенной скот и закончу дни в собственном винограднике.

— Звучит неплохо, — мрачно ответила Сара. Она протянула руку, и Морган, помедлив, пожал ее. — Прощайте.

— Прощайте, герцогиня. Доброй вам охоты.

Он отвернулся, и Сара пошла следом за носильщиками вниз по трапу. Гавань казалась больше, чем она помнила, у причалов в ожидании погрузки стояло много британских и датских кораблей. К ее удивлению, она увидела много туземцев, работавших бок о бок с колонистами.

«Это не тот мир, который я покинула», — напомнила она себе. В Англии она принимала как подобающее все поклоны и вежливые приветствия, которыми встречали даму ее ранга, но здесь такое же отношение со стороны тех, кого она по-прежнему считала своими соотечественниками, равными ей во всем, ее раздражало. Это с новой силой напомнило ей, что той Америки, которую она подсознательно ожидала увидеть, здесь не существует.

По совету умудренного жизнью Моргана Сара отправила гелиографом сообщение о своем прибытии, и потому у подножия трапа ее ждала карета из «Королевского Балтимора», чтобы доставить в гостиницу, откуда она собиралась начать поиски Мириэль.

До сего момента она, при всем своем изумлении, сохраняла хотя бы внешнее спокойствие, но, когда за окнами кареты показались места, которые Сара так хорошо помнила по другой жизни, она не смогла удержаться от восклицаний — разница потрясла ее до глубины души. Вместо рядов беленых кирпичных или обшитых досками домиков в окружении садов и цветников она увидела Лондон в миниатюре. Важные английские торговцы и их жены расхаживали по улицам наравне с местными мужчинами и женщинами в одеяниях их племен — еще одно невероятное зрелище для Сары.

«Я словно сквозь зеркало шагнула», — растерянно подумала Сара. Она поняла, что подсознательно рассчитывала на то, что знакома с Балтимором и что это поможет ей спасти Мириэль, но этот мир был для нее совершенно чужим. Не было революции, разделившей Америку и Англию и посеявшей вражду между колонистами и туземцами… но какова же была эта Америка?

«Это не имеет значения, — сурово одернула себя Сара. — Значение имеет только спасение Мириэль… и Луи».

— Где она? — требовательно спросила герцогиня. Голос ее даже для собственных ушей звучал визгливо от еле скрываемого гнева.

— Не знаю, ваша светлость, — ответила женщина. Вела она себя более чем нагло, несмотря на то что Сара добрым английским золотом заплатила ей за время, потраченное на разговор.

— Но она же была здесь! — Теперь Сара не могла скрыть отчаяния. Она сразу же отправилась по тому адресу, что указала в своем письме Мириэль, и лишь теперь начала осознавать, как неуместно здесь, в этой жалкой каморке, даже ее скромное дорожное платье и берет с пером. Она никогда не боялась в том Балтиморе, который знала, ходить куда заблагорассудится, но и город, да и она сама уже не были прежними.

— Да четырех недель еще не прошло, как она уехала, — повторила женщина. — Может, вы хотите заплатить ее долг за жилье? А я за это отдам вам все ее пожитки.

Сара скривилась. Она сильно сомневалась, что Мириэль хоть что-то задолжала этой неряшливой бабе, но она хотела получить вещи Мириэль. Среди них мог отыскаться ключ к разгадке, почему исчезла подруга.

— И сколько она вам задолжала? — безропотно спросила Сара.

Прошло три дня, но Саре, несмотря на все усилия, так и не удалось выяснить, куда делась Мириэль. Герцогиня побывала во всех работных домах, тюрьмах, психиатрических лечебницах, госпиталях и не нашла ни единого следа Мириэль или Луи. Не будь у нее на руках их вещей — а вещи Луи были свалены в одну кучу вместе с вещами его супруги, — она начала бы сомневаться в том, что они вообще были в Балтиморе. Даже в дневнике Мириэль она не могла найти никакого намека на причину ее исчезновения. Он обрывался за пять недель до приезда Сары, как раз за день до той даты, когда Мириэль отправила ей письмо.

Сегодня она добилась аудиенции у генерал-губернатора, но, к ее разочарованию, он тоже был бессилен ей помочь.

Устало волоча ноги, Сара брела по улице к себе в гостиницу. Она решила прогуляться, а не ехать в тряском экипаже, но сейчас уже жалела о своем поспешном решении.

«Не могу поверить, что она пропала! И не могу вот так опустить руки и ничего не делать!» — горячо убеждала она себя. Какое-то мучительное мгновение она страстно желала, чтобы Уэссекс был рядом с ней. Он уж точно знал бы, что дальше делать!

«Кто-нибудь должен знать. Положись на это. Остается только расспрашивать, пока не нападешь на след».

Она почти слышала, как Уэссекс лениво тянет эти слова, и вдруг осознала, что ведь действительно есть человек, который может что-то знать. Сара пошла быстрее, воодушевленная новой целью. Нет, сдаваться рано.

То краткое время, которое она провела в Балтиморе, приучило ее к осторожности. Она больше не была мисс Сарой Канингхэм, «никто и звать никак», на которую ни один человек не обращал внимания. Теперь она герцогиня Уэссекская, все визиты которой становились значительным событием. Она отпустила служанку и подождала позднего часа, пока суматоха в гостинице не утихла — это был тот же самый постоялый двор, который остался в Балтиморе, покинутом целую жизнь назад, но этот «Королевский Балтимор» был куда больше, чем его американский двойник.

Ожидая нужного часа, Сара заплела волосы в две косы, оделась в облегающие молескиновые брюки и грубую домотканую рубаху, привезенные из Мункойна. Поверх рубахи она надела замшевый жилет, в который во время долгого морского путешествия зашила изрядную часть своего золота. Жилет весил как средневековая кольчуга, но зато деньги все время были под присмотром, а в случае необходимости монеты можно использовать в качестве пуль. Напоследок Сара достала из сундука с двойным дном свою любимую винтовку Бэйкера и закинула на плечо сумку с патронами.[41]

Она оглядела себя в зеркале и поморщилась. Ничего себе утонченная аристократка — грубая лешачиха, если таковые в этом мире водятся. Остается только лицо раскрасить, как требует охотничья магия, и вплести в косы перья чаек — и картина готова. Но такая Сара могла пойти туда, куда был заказан вход Саре-герцогине, и просить помощи у единственных людей, к которым ей оставалось обратиться.

Когда она уверилась в том, что за ней не будут следить и не помешают, Сара открыла окно и выбралась на крышу. Босыми ногами она нащупала водосточный желоб и через мгновение спустилась на землю и побежала через двор.

В другой реальности Сара была дочерью мисс Шарлотты Мэшем и мистера Алисдайра Канингхэма и выросла в маленьком домике на окраине Балтимора. Ее отец потерял все, кроме собственной жизни, при Куллодене.[42] Здоровье его было подорвано во время сражений за независимость Америки, так что именно Сара с самого детства занималась охотой, и их кладовая не пустовала. Она гораздо свободнее чувствовала себя в компании своих друзей по играм, детей туземцев, чем среди своих белых ровесников. Когда холера унесла ее родителей, она была вынуждена пойти в служанки, причем работать бесплатно, в доме своей кузины Мэшем. Появление мадам Алекто Кеннет с рассказом о невероятном наследстве заставило Сару отправиться в долгое путешествие, которое в конце концов вернуло ее к собственному давнему прошлому. Теперь она увидит, осталось ли в этом мире хоть что-то из того, что она помнила.

Она бесшумно шла по пустынным ночным улицам Балтимора этого мира — в этой реальности в городе существовал комендантский час. Без помех она добралась до окраины, луна освещала ей путь до тех пор, пока Сара не достигла леса. Она намеревалась спрятаться до рассвета, чтобы потом отыскать деревню, поскольку не была уверена, что найдет в этом мире своих детских друзей из народа кри. Мэриленд населяли племена коной, нантикок и шауни из Алгонкинской конфедерации. Алгонкины и ирокезы сохраняли шаткое перемирие по всему восточному побережью, хотя сила Пяти племен была основательно подорвана еще до рождения Сары. А пока она жила здесь, жадные до земли европейцы оттесняли на запад и ирокезов, и алгонкинов, в результате чего сохранились лишь отдельные поселения туземцев, такие как деревенька кри близ Балтимора.

Ийю Итчи — кри — не были аборигенами атлантического побережья. Основная часть этого народа жила далеко к северу, на земле, которую, как знала Сара, называли Канадой, но уже целое поколение назад некий предусмотрительный вождь отправил разведчиков к югу, чтобы создать факторию на окраине Балтимора, и именно он заключил дружбу с Алисдайром Канингхэмом, а потом и с его дочерью.

Сара поняла, что в этом мире туземцы и европейцы живут в куда большей гармонии, чем в ее собственном. Здесь никто не грабил мохавков и не сжигал их деревень, поскольку англичане ценили местных жителей как партнеров по торговле, покупателей европейских товаров, а не смотрели на них как на владельцев земель, которые хотелось бы забрать себе.

Но все равно Сара не думала, что эти две нации доверяют друг другу. Разведчики кри показали себя прекрасными лазутчиками во время американской революции, и она надеялась, что теперь сумеет воспользоваться их умениями.

Герцогиня так задумалась, что даже не смотрела, куда идет, — хотя Балтимор и изменился, земля оставалась той же самой, как она ее помнила. Лишь осознав, что стало светлее, она остановилась и осмотрелась.

И у нее дух перехватило от изумления. Весь лес переливался серебром, деревья казались сделанными из драгоценных камней. Каждый листик сверкал темным изумрудом, а сучья походили на самородное серебро. Она видела все невероятно четко — от коричневого завитка прошлогоднего листочка на земле до золотых спиралек мхов.

Сара покрепче стиснула винтовку.

«Что происходит?» — подумала она, и сердце ее забилось быстрее. Она понимала, что должна испугаться, но испытывала лишь удивление и возбуждение. Мир стал тем самым, который помнила она с самого детства, и теперь ее ошеломило именно это узнавание. Ощущение было такое, как будто то, на что она надеялась, в конце концов сбылось.

«Все люди этого мира принимают магию как нечто само собой разумеющееся и обыденное. Наверное, так и должно быть. Я стою на пороге Мира Духов, мира, который остался неизменным с самого Творения».

Если так, то и карты ей в руки. Туземцы считали весь мир священным и не запирали своих богов в стенах церквей, как поселенцы. Сара прислонила винтовку к ближайшему дереву и стала молиться.

«Дух земли, Дух Древнего народа, услышь свое дитя. Помоги мне найти то, что я ищу, чтобы я могла сдержать свое слово и помочь моей подруге, поскольку ты знаешь, что этот мир создало Слово, и обещание — священно».

Когда она открыла глаза, перед ней оказался медведь.

Он стоял на задних лапах на самом краю поляны, и прозрачный лунный свет серебрил его темно-коричневый мех. Праотец Медведь был почти в два раза выше человека, его длинные черные когти блестели, как стекло. Праотец Медведь был покровителем охотничьих союзов. Без его позволения ни в лесу, ни в небе, ни в реке не могла проводиться никакая охота, поэтому люди каждую зиму устраивали пляски в честь важнейшего из Старших Братьев, присматривавших за людьми и учивших их жить. Пока Мать Кукуруза не пришла с юга, колдовство Праотца Медведя было единственным средством для поддержания жизни людей. Но он не помогал лжецам, клятвопреступникам или охотникам, которые не делились со своими соплеменниками.

Сара сунула руку в карман и достала брусок прессованного табака. Среди туземцев он считался и жертвоприношением, и средством обмена, и она подумала, что он понадобится ей в качестве платы за информацию. Но теперь поняла, что слишком далеко разошлась со своими друзьями детства и забыла их обычаи.

Она вытянула руки, держа на раскрытых ладонях табак, и медленно приблизилась к Праотцу Медведю, и сейчас, вблизи, увидела ожерелье из бусин и раковин на его груди. Морда Медведя была испещрена цветными полосами охотничьих магических рисунков, плечи покрыты пестрыми пятнами. Сара затрепетала от внутреннего благоговения и, осторожно положив табак на землю перед собой, отступила на несколько шагов.

«Идем, дочь», — прозвучал у нее в голове низкий хриплый голос. Так, наверное, мог разговаривать камень. Медведь опустился на все четыре лапы, повернулся и побрел в лес. Там, где он прежде стоял, теперь вилась лесная тропинка, на которой мерцали в лунном свете белые раковины и блестящие камушки.

Облегченно вздохнув, Сара взяла винтовку и пошла за Праотцем.

6 — В СТРАНЕ ПАДШИХ (Луизиана, август 1807 года)

ГОРОД ВЫГОРЕЛ в 1794 году, в период губернаторства барона де Каронделе, и был отстроен за счет дона Андреса Альмонастера. Испанский город, поднявшийся на пепелище французской фактории, мог похвастаться государственной школой, больницей, монастырем капуцинов и большим собором Людовика Святого, возвышавшимся над всем городом. Здание суда по-прежнему называлось Кабильдо, хотя испанское владычество над городом окончилось семь лет назад. Колония уже семь лет назад была уступлена Франции, но Наполеон еще не посылал сюда губернатора, так как у него хватало дел и дома.

Потому Испания по-прежнему управляла своей бывшей колонией, хотя все более вяло. Этим воспользовались пираты, выслав из Картахены флот, чтобы сделать город своим оплотом на Большой Земле и совершать оттуда набеги на богатые суда в заливе, так что через несколько месяцев Новый Орлеан стал рассадником преступности. Когда местные воротилы узнали о том, что Франция наконец присылает генерал-губернатора, они восприняли это как приказ забрать все, что плохо лежит. Им противостояла гражданская гвардия, набранная из местных французов, креолов[43] и свободных негров, и на улицах постоянно происходили кровавые стычки.

Герцог де Шарантон появился в городе в июле, сопровождаемый тремя тяжеловооруженными кораблями и несколькими сотнями пехотинцев под началом генерала Виктора. Чтобы отвлечь пиратов, Виктор дал указания адмиралу Жерому Бонапарту высадить свои войска на побережье Мобель. Пока войско Виктора продвигалось по суше, обходя город с севера, младший брат императора, адмирал флота де Шарантона, прекрасно проявил себя, выгнав пиратов из их логова в устье Миссисипи и очистив порт для прибытия нового губернатора.

Оказавшись в городе, де Шарантон расположился в просторных апартаментах Кабильдо, с презрением отвергнув дом на углу улицы Тулуз и набережной, который, из-за близости к судебной палате и тюрьме, всегда занимали испанские губернаторы. Традиционные позорные столбы были заменены помостами для костров и виселиц, и новый губернатор начал свое правление с очищения тюрем и массовых казней пленников, захваченных его армией. Тому, кто был сожжен живьем, еще посчастливилось.

Поначалу город с радостью принял нового правителя. Герцог происходил из знатной французской семьи, да и жесткие меры были единственным способом спасти город от беззакония и анархии, которые терзали его уже несколько долгих лет. А герцог де Шарантон сделал для города немало хорошего. Его солдаты патрулировали улицы денно и нощно, так что любая женщина, креолка или француженка, могла без опаски ходить по городу. Торговцы без страха открывали свои лавки, и порт снова ожил, как в былые времена. Товары, что гнили в портовых складах, были погружены на корабли и отправлены в Европу, склады освободились для новых товаров.

Но больше всего аборигенов порадовало то, что губернатор обложил чудовищными пошлинами товары янки. Много лет товары из западных поселений Нового Альбиона отправлялись по Огайо и Миссисипи для погрузки на большие трансатлантические корабли, а плоскодонки с командами подонков-кэнтоков просто заполонили прибрежные районы города, куда стало опасно забредать женщинам, мужчинам и даже животным. Сейчас кэнтоки поняли, что они потеряют большую часть прибыли за привилегию разгружаться в Новом Орлеане — а уж таможенники об этом позаботятся. Половина всех английских грузов — мехов, кож, сала, табака, индиго, льна, меди — отправлялась во Францию, в то время как французские и испанские суда покидали порт пустыми.

Шли дни, и, как толстый белый паук в золотой паутине, де Шарантон копил силы.

Лет двадцать назад[44] отец Антонио де Седелья был назначен комиссаром инквизиции и отправлен в Новый Орлеан учредить там трибунал Святейшей Инквизиции. Миссия его успеха не имела, поскольку губернатор Миро, слишком хорошо знакомый с крайностями Святого Дела в собственной стране, выслал Седелью, как только узнал о его миссии. Но отец Антонио к тому моменту уже успел создать все условия для деятельности инквизиции, даже предусмотрел сеть тайных ходов от монастыря капуцинов до Кабильдо и самого собора Людовика Святого.[45]

Подземная комната была большой и, несмотря на летнюю жару, на удивление холодной. В лампах горело ароматическое масло, наполняя подвал тяжелым запахом горящих роз, увешанные тяжелыми коврами стены придавали помещению вид шатра какого-нибудь восточного владыки. На обтянутых красным бархатом спинках резных позолоченных кресел по-прежнему виднелся испанский герб, вышитый золотом и шелком, а на сиденье одного из них лежала раскрашенная детская кукла. Рядом с креслом стоял изящный столик с графином и чашками из золота и хрусталя.

«Хуже всего, что он таскает с собой эту малышку даже сюда», — подумал секретарь де Шарантона. Шарль Корде не мог понять, что пугает его больше — дряхлый высокородный выродок или его миниатюрная златокудрая протеже.

Со времени своего прибытия в Новый Орлеан де Шарантон полюбил окружать себя юными девицами из знатных семей города. Маленькая Дельфина Маккарти была обожаемой дочерью знатной новоорлеанской семьи.[46] Смешанная шотландско-креольская кровь сулила семилетней крошке в будущем стать невероятной красавицей. Большинство детей боялись тайных подвалов под городом, но малышка Дельфина была ими просто очарована, и де Шарантон постепенно познакомил ее с еще более пугающими развлечениями.

— Я слышал, что погода в Новом Орлеане летом не слишком приятна, но, смею вас заверить, мне так не показалось. На самом деле она восхитительна. А что вы скажете, мадам? — спросил де Шарантон. Дельфина тоненько хихикнула, словно мышка пискнула в когтях кошки.

Женщина, к которой обращался герцог, отвернулась и глухо застонала. Ее звали Саните Деде, и до последнего времени она торговала леденцами перед Кабильдо и Арсеналом. Корде не знал, как де Шарантону удалось выведать, что она местная королева вуду, но шпионы де Шарантона были повсюду, и, как только губернатор получил эту информацию, он приказал схватить Саните.

Сначала он предложил ей денег в обмен на секреты ее ремесла. Она рассмеялась ему в лицо, уверенная в своей силе.

Это было ошибкой.

Теперь широкие красные полосы отмечали на золотистом теле Саните те места, где мышцы под кожей порвались. Дельфина потянулась к колесу у стола, но де Шарантон шлепнул ее по руке, улыбаясь, словно добрый дядюшка.

Поначалу герцог испытывал трудности с использованием наследства отца Антонио, поскольку во влажном воздухе Луизианы металлические механизмы заржавели. Но француз привез с собой людей, которые знали, как их отремонтировать, к тому же под рукой было много преступников и мятежников, на которых можно было их испытывать, покуда все крючки, кривошипы и шкивы не стали двигаться гладко, как в часах. Колесо было точно уравновешено и двигалось от легкого прикосновения. Даже дряхлый старик вроде него самого мог его вращать, как только испытуемого привязывали к раме, а уж для этого у него хватало солдат.

— Мадам Деде? — повторил де Шарантон. — Неужели погода вам не нравится?

Почти ласково он потянулся к колесу с четырьмя спицами и тихонько повернул его. Задвигались противовесы, и железная цепь прокрустова ложа передвинулась на звено.

Женщина, привязанная к станку, запрокинула голову и закричала. Мадемуазель Маккарти захлопала в ладоши и просияла.

— Итак, мадам, у вас так и не появилось желания поговорить? — вполне искренне вопросил де Шарантон. — Вы помните тему нашего прошлого разговора?

Королева вуду слабо застонала. Свет ламп мерцал в ее глазах и отражался от вспотевшей кожи, а на щеках пошли трещинки от соленых дорожек слез.

— Мсье Корде? Может, вы освежите ее память? — Де Шарантон повернулся к секретарю. Герцог знал, что секретарь презирает его развлечения, и именно поэтому настаивал, чтобы Корде присутствовал при этом маленьком расследовании.

Шарль Корде, которого в другой, давней жизни называли «Гамбитом» за безрассудную храбрость, замялся. Ему вовсе не хотелось находиться здесь — и в этой камере, и в самом городе. Но он не смел ослушаться своего теперешнего хозяина или помешать ужасному занятию де Шарантона.

— Вы хотели узнать тайны вуду, ваша милость, — послушно ответил Корде. Он вынул из рукава шелковый платок и отер лоб. В подвале под Кабильдо было холодно и сыро, но рубашка Корде из тонкого французского льна уже насквозь промокла.

Де Шарантон посмотрел на него горящим лихорадочным взглядом, и секретарь внутренне содрогнулся. Люди часто называли де Шарантона безумцем, но Корде знал, что это не так. Безумец не управляет своими страстями, а де Шарантон сдерживал их, как кучер осаживает бешеных лошадей. Корде пользовался покровительством Талейрана, и пока это было так, личный секретарь де Шарантона мог не бояться капризов герцога… по крайней мере, пока его преданность не подвергается сомнению. «Гамбит» Корде не был ни французом, ни креолом. Он родился в Акадии — Новой Шотландии. Его соотечественники — потомки тех поселенцев, которых выселили из французской Акадии, когда та попала под власть Англии, мечтали вернуть себе родину и обрести страну, в которой не были бы обездоленными изгнанниками.

Луизиана могла стать им домом, если бы удалось разорвать ее связи с заморской империей, так что много лет Корде был слугой двух господ — Черного жреца с его собственными имперскими амбициями и своих товарищей из подполья Свободной Акадии, поскольку надеялся, что однажды настанет день, когда его соплеменники восстанут и сбросят имперские цепи.

Но уроки Французской Революции были слишком кровавыми. Аборигены не хотели сбрасывать ярмо силой, опасаясь волны кошмарных казней, которые могут последовать в ответ. То, что Талейран послал Гамбита в Новый Орлеан вместе с де Шарантоном, стало просто подарком судьбы.

Привычки де Шарантона имели дурную славу в кругах, близких к Талейрану, и Корде понимал, что правление де Шарантона как раз может подтолкнуть Луизиану к открытому восстанию. Так что хотя он в пути сто раз мог прикончить де Шарантона и сам занять его место, Корде сдержался. Но теперь он боялся, что сыграл на руку Дьяволу. Де Шарантон что-то разыскивал, и, что бы это ни было, ему явно потребовалась магия вуду. Может, сила де Шарантона и вправду была очень велика, раз он до сих пор не умер от чар докторов магии и королев вуду, чьих богов он оскорбил.

— Прекрасно, Корде! Дельфина, не правда ли, слуги лучше не сыщешь? Видите, мадам Деде, мсье Корде, как и я, жаждет продолжения нашей беседы. Умоляю вас, удовлетворите мое любопытство. Вы владеете магией вуду. Ваш дом обыскали и нашли предметы культа. Церковь осуждает это. Я — нет… — здесь герцог наклонился к женщине так близко, что почти коснулся щекой ее щеки. Корде с трудом проглотил комок в горле и отвернулся, чтобы только не слышать вкрадчивого голоса де Шарантона, смеха Дельфины и стонов их жертвы.

Что он искал, этот ужасный человек, здесь, в Новом Орлеане? Что может быть настолько ценным для де Шарантона, что он не боится навлечь на себя вечную ненависть магов вуду?

Может ли что-то этого стоить? Может ли этого стоить свобода?

Женщина закричала снова, но на сей раз Корде понял, что это агония, и чуть не упал в обморок от облегчения. Он сходил к доктору магии сразу же после того, как Саните Деде арестовали, и приобрел травки, которые заставляли сердце бешено колотиться и потом останавливали его. Он добавлял отвар в воду, которой поил Саните, однако не мог дать ей большую дозу, чтобы она не умерла слишком быстро, иначе де Шарантон заподозрил бы его, а в последние месяцы Корде старался не делать ничего такого, что могло бы привлечь внимание герцога. То, что происходило в подземельях, заставило его снова броситься в объятия матери-Церкви, и Корде мог бы поклясться, что ничто иное в мире не заставило бы его так поступить.

— Ты трясешься как баба, Корде, — насмешливо произнес де Шарантон. — Какая жалость. Мне говорили, что африканцы повыносливее, а эта тварь продержалась всего неделю. Она так ничего мне и не сказала.

— Попробуйте еще одну, cher oncle,[47] — стала упрашивать Дельфина. — Возьмите мою служанку, мою Летти! Она сильная, и…

— А может, ей нечего было рассказывать, — безнадежно предположил Корде, чтобы заглушить этот жуткий шепелявящий голосок.

— Нет. Что-то было. Я знаю это. А вы изучали магию, мсье?

Корде с трудом сдержался, чтобы не вцепиться в образок святого, висевший у него на груди. Как и многие его сверстники, Корде ненавидел магию как науку коварную и непредсказуемую и считал ее разновидностью мошенничества.

— Нет, ваша милость. У меня и времени-то на это не было никогда.

— У тебя такой варварский акцент, Корде! Прежде чем мы расстанемся, я научу тебя говорить по-французски как настоящего парижанина, правда, Дельфина? Но сначала я возмещу пробелы в твоем образовании.

Де Шарантон отошел от мертвой женщины и, взяв со столика графин, наполнил стакан красным вином и протянул его секретарю. Корде покачал головой, не смея заговорить. Де Шарантон сделал большой глоток, прежде чем продолжить.

— Считается, что маг призывает адские или божественные силы, дабы обрести власть над материальным миром. Но считать так — значит не принимать во внимание тот факт, что наш собственный мир — Гермес Трисмегист называл его Мезокосмом — наполнен собственными силами. Разве в варварскую эпоху монархии король во время коронации не заключал союза с силами своей земли, так что судьбы короля и земли оказывались связаны воедино?

Короля Людовика казнили, когда Корде был совсем мал. То, что сама Франция не встала на защиту своего повелителя, явилось одним из тех факторов, что привели Корсиканское Чудовище к победе. Корде неохотно кивнул. Де Шарантон удовлетворенно хмыкнул и налил себе еще вина.

— Ладно. Это новая земля. Каким обрядом мы свяжем себя с ней? Какие силы призовем?

Дельфина, заскучавшая от их разговора, забралась на красное мягкое кресло и стала качать свою куколку, ругая ее голоском, до жути напоминавшим голос де Шарантона.

Корде непонимающе уставился на хозяина, прежде чем осознал, какого ответа тот ждет.

— Но я думал… только король… кто-то королевской крови…

Де Шарантон неприятно рассмеялся.

— Но ведь это новый век, милый мой Корде, и мы должны забыть о предрассудках и в девятнадцатом веке наконец объявить магию наукой! Король — точно такой же смертный, как и остальные, и отсюда следует, что любой человек может воззвать к духам земли и стать их вассалом и повелителем. Эти невежественные дикари научились общаться с неведомыми силами, и я выведаю их секреты и использую их для того, чтобы приблизиться к этим духам и подчинить их своей воле. Не сейчас, так потом. Скоро. У меня есть не один способ добыть нужные мне сведения. Не забывайте, что я человек изобретательный, мсье Корде.

— Никогда не забуду, ваша милость.

«А для какой цели вы используете все, что узнаете, милорд герцог?» — подумал Корде. Все, что он услышал, было страшным — если де Шарантон решил управлять Новым Орлеаном при помощи магии, то ни пушки, ни клинки не вернут городу свободы.

Луи долго не мог понять, где он и кто он. Он очнулся во тьме и ощутил легкую качку корабля, но не представлял, сколько часов или дней провалялся без сознания и сколько уже плывет. Наконец его разум окончательно прояснился, и он вспомнил, что произошло.

В памяти всплыло, как он шел по улице Балтимора, потом перед глазами возникла арка у входа в банк Нассмана. Он не был уверен, но вроде бы помнил даже дородного и улыбчивого хозяина банка, запах кофе…

«Меня опоили», — вспыхнула в сознании мысль. Опоили и похитили.

Этого оказалось достаточно, чтобы окончательно очнуться. Луи застонал, перекатился на спину и с болезненным усилием открыл глаза.

Для визита в банк он надел хорошую льняную рубашку и бархатные брюки, они и сейчас были на нем, но треуголка с плюмажем, шелковые чулки, красивые часы, башмаки с серебряными пуговицами и шелковый сюртук — все это исчезло. Попал ли он в лапы воров или похитителей — все едино, и Луи возблагодарил свою привычку к осторожности: он никогда не брал с собой бумаг, по которым можно было бы узнать, кто таков их владелец. По его вещам похитители никогда не узнают, где он живет.

Корабль снова качнуло, и Луи услышал громкое, словно выстрелы, хлопанье парусов. Каждое движение корабля вызывало у него позыв тошноты, хотя он был неплохим моряком.

По крайней мере темнота была не кромешной. В заполненной водой безопасной лампе плавала свеча. Безопасная лампа висела на крюке на бимсе, и тусклый водянистый свет позволял Луи хоть что-то видеть вокруг.

Он лежал на соломенном тюфяке в трюме, где обычно перевозили лошадей. Тут и до сих пор сильно пахло лошадьми, конский запах смешивался с «ароматами» дегтя и рассола. На соломе у изголовья тюфяка стояли оловянная тарелка и кружка, и Луи смутно припомнил, что кто-то был с ним рядом и кормил его. Его явно чем-то подпаивали, чтобы с ним было легче управиться… но давно ли он здесь? И что это за корабль?

«И кто на сей раз решил, что ему для чего-то пригодится Луи Капет?» — мрачно подумал пленник. На миг его охватил страх за Мириэль. Что они сделали с женой?

Он с усилием заставил себя выбросить из головы эти мысли. Сейчас он ничем не мог помочь Мириэль, а то, что ее нет рядом с ним в этой тюрьме, свидетельствовало о том, что заговорщики вряд ли выследили и ее.

Во рту у него пересохло, и первым побуждением было найти воду. Но когда он попытался встать на ноги, то обнаружил, что его похитители отнюдь не так беспечны, как он поначалу полагал: ему сковали ноги кандалами с короткой цепью. Все-таки Луи умудрился встать, опираясь о стену. Как только он поднялся на ноги, корабль резко качнуло, и он снова рухнул на солому. Сверху, сквозь доски палубы доносились крики моряков.

«Наверное, сейчас ночь, — подумал он. — Иначе сквозь щели проглядывало бы солнце. Ни одно судно не выйдет в плаванье ночью, разве что оно удирает от шторма, но я не слышу ни ветра, ни шума волн. Может, мы убегаем от чего-то еще?»

Пираты нередко наведывались на побережья обеих Америк, и во время своих скитаний Луи с Мириэль несколько раз чуть им не попались. Если сейчас он именно у пиратов и они от кого-то удирают — а такое бегство может растянуться на несколько часов и даже дней, в зависимости от попутного ветра, — тогда понятно, почему ему сегодня не дали обычной дозы дурманного зелья.

Это также означало, что его не везут через океан во Францию или Англию. Разве только сейчас их преследуют корабли как раз одного из этих флотов.

Жажда сделалась невыносимой, и думать о чем-то еще не осталось сил. Снова поднявшись на ноги, Луи медленно, словно улитка, потащился в кандалах вдоль стены своей импровизированной темницы. На палубе по-прежнему кто-то кричал, но скрип досок мешал расслышать отдельные слова.

Луи, спотыкаясь, брел в темноте на ощупь, едва видя окружающее в смутном свете лампы. Моряк, оставивший ее без присмотра, заслуживал порки, но Луи был несказанно рад рассеянности этого человека. Случайно он наткнулся рукой на лестницу, а за ней нащупал прикованную к стене бочку с солоноватой водой. Рядом с бочкой на колышке висел деревянный черпак. Луи зачерпнул воды и стал жадно пить, держась за лестницу. Вода была щедро сдобрена уксусом, чтобы как можно дольше не протухала, но он почти не замечал этого и пил, пока желудок не наполнился, а в голове не прояснилось. Теперь нужно освободиться от кандалов, чтобы в случае чего не пойти ко дну вместе с кораблем.

Возможно, похитители как раз и готовили ему эту участь, мрачно подумал Луи. Им не выгодно оставлять в живых свидетелей, если их план провалится. Эта мысль так подхлестнула его, что он лихорадочно стал шарить вокруг в поисках хоть какого-нибудь инструмента, чтобы освободиться от оков.

Один знакомый моряк как-то сказал ему, что, если не следить все время за состоянием корабля, он может развалиться прямо на ходу, и вся команда пойдет на дно. И Луи понял, что корабельный плотник — самое важное лицо в команде и что инструменты его должны быть всегда под рукой. Кандалы тоже наверняка легко снимутся при помощи подходящих инструментов.

Несколько минут поисков под аккомпанемент все усиливавшихся криков наверху увенчались успехом. Он нашел киянку и зубило и несколькими умелыми ударами выбил заклепки. Будь они железными, а не свинцовыми, ему не удалось бы достичь цели, но мягкий металл поддавался легко.

Страшный треск сотряс все судно, обшивка застонала от удара. Лампа сорвалась с крюка и разбилась. Стало темно, но теперь с палубы пробивались отблески огня.

«Пираты», — подумал Луи. Стало быть, его догадка подтверждалась. Наверное, сейчас судно берут на абордаж.

И что теперь делать? Экипаж корабля никак нельзя было назвать дружелюбным, но те, кто захватывал судно сейчас, могут оказаться еще более опасными врагами. Луи без ложной скромности сознавал, что является сейчас одним из самых важных людей в этом мире.

Не потому, что он мог совершить что-то экстраординарное, а потому, что он был тем, кем был — последним королем Франции — не миропомазанным, не коронованным, изгнанным из страны — но все же королем. И многие готовы были использовать его в собственных целях.

Другой давно бы отчаялся, но Луи, последний отпрыск истребленной королевской семьи, привык к постоянным опасностям и лишениям и стал бойцом. Он покрепче ухватил киянку и решительно зашагал вверх по лестнице.

На палубе взору его предстала картина, каких он не видел даже в ночных кошмарах. Судно, в трюме которого его держали узником, при помощи абордажных крючьев было прицеплено к борту другого корабля, а палуба его — залита кровью. Оба судна были так ярко освещены, что, несмотря на ночную тьму, можно было рассмотреть мельчайшие подробности происходящего. Отовсюду слышался звон клинков, но сражение уже затухало. Пахло кровью и порохом, голубоватое облако едкого порохового дыма до сих пор стояло над кораблем.

Какие-то люди, подняв повыше факелы, оглядывали сцену бойни. Чужое судно — быстроходный черный шлюп — из-за ярко горевших фонарей напоминало праздничную лодочку. На носу его золотыми буквами было выведено: «Гордость Баратарии», над кораблем развевались два флага: красно-золотой, напоминавший флаг Испании, и еще какой-то, никогда прежде Луи не виденный, — на красном фоне серебряный череп и под ним две скрещенные сабли.

Со странным чувством облегчения Луи подумал, что хуже ему уже не будет.

— Эй! Тут еще один! — крикнул кто-то по-французски.

Прежде чем Луи успел опомниться, его схватили сзади и вырвали киянку. Сопротивлялся он слабо, поскольку его снова стало тошнить и голова закружилась, так что с ним легко справились и проволокли по залитой кровью палубе к человеку, который явно был у пиратов главным. Он, словно король, восседал в кресле, принесенном снизу из капитанской каюты.

— Он выполз из трюма, капитан, тут мы его и сцапали.

Пират толкнул Луи вперед, тот упал на колени, а потом поднял голову.

Капитан был высок, шести футов и нескольких дюймов ростом. Черты лица выдавали в нем гасконца. Он был чисто выбрит, лицо его обрамляли длинные кудрявые черные волосы, а в правом ухе сверкала золотая серьга. Был он бос, как простой моряк, но в одежде из тонкого белого миткаля и куртке из светло-коричневой оленьей кожи. В левой руке предводитель сжимал тяжелую абордажную саблю, уперев ее острием в палубу.

— На моряка не похож, — заметил капитан. — Тебе что, плохо, дурья башка? Я не потерплю хворых на борту.

Луи помотал головой, удерживаясь от того, чтобы стереть со лба пот. Повсюду вокруг валялись трупы, их скидывали за борт. Он попытался не обращать на это внимания.

— А ну-ка, поглядим, — капитан нагнулся и, схватив Луи за руку, критически осмотрел ее. — Да, точно, ты не моряк, — заключил он. — Ладно, я с тобой потом разберусь, а пока не болтайся под ногами. Мне нужно поговорить с вашим славным капитаном, а до тебя черед еще дойдет. Будь осторожен с ним, Роби, а то ты обычно не очень бережно обращаешься со своими игрушками.

Моряк, которого вожак назвал Роби, коротко хохотнул и рывком поднял Луи на ноги. Парень был на несколько лет моложе Луи, совсем мальчишка. У него были блекло-голубые глаза, светлые волосы заплетены в косички, свисавшие почти до пояса. В ухе посверкивал бриллиант величиной с вишневую косточку.

— Что, нравится? — насмешливо спросил Роби.

— Я никому ничего плохого не сделал, — попытался объяснить Луи.

— А плевать, — усмехнулся Роби. — Жану никакого дела нет, что ты там сделал или не сделал. Он просто скормит тебя рыбам еще до рассвета. Пошли.

Роби повел Луи на нос и усадил его на ящик. Юный пират носил шелковую сумку с пистолетом, из-за нее торчал кинжал, но Луи повиновался отнюдь не из страха перед оружием — он был просто слишком слаб.

— Послушайте, вы не могли бы ответить на один вопрос? — смиренно спросил он.

— Валяй, — проворчал Роби.

— Как называется этот корабль?

— Этот? Ну, ты, я вижу, наврешь Жану с три короба. Это «Торговая удача» из Балтимора. А мы, — он низко поклонился и снял изысканным жестом воображаемую шляпу, — мы — «Гордость Баратарии», каперы на службе Испании.

— Но вы не испанцы — по крайней мере ваш капитан, — заметил Луи. Кожа Роби, видневшаяся в вырезе рубашки, была даже светлее, чем у Луи. Парень был похож на голландца.

— Да не все ли равно, откуда мы родом, если Испания дает нам каперское свидетельство, а Англия оказывает нам честь быть нашим врагом? А если мы захватим корабль с золотом из Корчадо, то кто будет про это знать? Ну-ка посиди тихо, мне нужно понаблюдать.

С места, где он сидел, Луи видел, что происходит с командой «Удачи». Он заставил себя смотреть на все это с бесстрастным лицом. Сражение закончилось, пираты занимались грабежом, перетаскивая ящики, бочки и тюки из трюма захваченного корабля на свое судно. Матросы смывали с палубы кровь, выплескивая туда бочками воду и выбрасывая за борт трупы. Луи слышал, как рассекали воду плавники акул.

Сдавшихся моряков согнали вместе. Всех уцелевших по очереди подводили к капитану, сидевшему на троне, и отправляли либо к акулам, либо к пленникам на корме. Луи вздрагивал от воплей людей, терзаемых акулами. Впрочем, он знал, что в любом случае выброшенный за борт человек долго не протянет, поскольку большинство моряков плавать не умели.

«Но я-то умею, — подумал Луи. — Если бы мы были не слишком далеко от берега, я бы прыгнул за борт и испытал судьбу». Судя по словам Роби, они где-то поблизости от берегов Америки. Шанс у него все еще оставался.

Пираты перебили большинство офицеров и расхаживали по палубе в их мундирах и шляпах, но капитан «Удачи» был еще жив. Его подтащили к главарю, несмотря на сопротивление, и силой поставили на колени.

— Теперь будет весело, — сказал Роби. — Никакого стоящего груза, в сейфе ни монеты. Ребята недовольны, и Жан сейчас устроит им представление.

— Итак, мсье капитан…

Луи ясно слышал его слова — главарь нарочно возвысил голос, чтобы все на палубе могли его слышать.

— Жан Лафитт! Ты, кровавый ублюдок… — с яростью произнес капитан «Удачи».

Жестоким ударом капитан Лафитт заставил пленника замолчать.

— Нет, дорогой мой капитан. Жан Лафитт — патриот, который воюет за Францию. Спросите любого. Но, дорогой мой Albionnaise,[48] как же мне называть тебя, англичанина, который удирает под испанским флагом во французские воды? Иначе как приблудной собакой такую гадину не назовешь.

— Я… я… — начал заикаться похититель Луи, потом замолчал, осознав в конце концов нависшую над ним угрозу.

— Почему я должен оставлять тебя в живых, а?

— Я служу де Шарантону! — выкрикнул капитан. — И если с моей головы упадет хотя бы волосок, губернатор Луизианы сотрет вас с лица земли!

Лафитт нарочито зевнул.

— Как будто бы власти Нового Орлеана не пытались сделать этого раньше. Дорогой капитан Франклин, вам придется предложить за свою шкуру выкуп повесомее. Расскажите-ка мне, кто там у вас в трюме.

Луи напрягся, и Роби жестко стиснул его плечо. Но Франклин медлил.

— Я расскажу! — воскликнул один из матросов, из тех, чья участь еще не была решена. — Это король. Он похитил истинного короля Франции и везет его губернатору. Вон он стоит! — крикнул матрос, показывая на Луи.

Франклин попытался заставить матроса замолчать, но его сбили с ног.

— Тот придурок? — показал Лафитт на Луи. — Иди-ка сюда, дорогой, и открой мне свою тайну.

— И не глупи, — прошипел ему прямо в ухо Роби.

Луи снова стоял перед Жаном Лафиттом, которого, он знал, называли Ужасом Залива. Путешествие, которое они совершили вместе с Мириэль три недели назад, отправившись на север от Хай-Бразил, в немалой степени осложнилось из-за опасений стать жертвами пиратов, поскольку, хоть Роби и разливался соловьем о королевских лицензиях, всем было известно, что Лафитт соблюдает лишь свои собственные законы и берет то, что желает.

— Так ты король, маленький мой французик? — спросил Лафитт.

— Во Франции нет короля, — холодно ответил Луи. — Робеспьер со своей шайкой позаботился об этом много лет назад.

— Однако есть те, кто был бы рад увидеть на троне Луи Семнадцатого, — задумчиво произнес Лафитт. — Это те, кто говорит, что дофин вроде бы остался в живых и был укрыт сторонниками короля. Он был бы как раз твоих лет, мой храбрец… А ты похож на покойного короля, каким его изображали на монетах… Несомненно, тебе из-за этого немало пришлось пережить. Что до меня, так мне очень хотелось бы узнать, что это за пленник такой, что губернатор Луизианы отправил за ним целый корабль?

— Ничем не могу вам помочь, — спокойно ответил Луи. — Я никогда не встречался с губернатором Луизианы. К тому же его потребностей ни один мужчина удовлетворить не может.

Лафитт, запрокинув голову, расхохотался.

— Моська лает на слона? Ты отважен, как настоящий король, этого у тебя не отнимешь. Бросьте его на корм акулам.

На какое-то ужасное мгновение Луи подумал, что это относится к нему, но потом увидел, как пираты, державшие Франклина, двинулись вперед, волоча того к борту.

— Нет, нет, умоляю вас! Я все расскажу! — завопил капитан.

Лафитт поднял руку, и пираты отпустили пленника.

— Тогда говори, — искренне подбодрил главарь.

— Я… я… де Шарантон — колдун! Он запретил мне это говорить, он уничтожит меня, если я расскажу! — бормотал Франклин. Луи даже стало его жаль. Франклин явно не рассчитывал встретиться с дилеммой, которая сейчас встала перед ним.

— Не бойся ни Бога, ни черта, и всегда передергивай, — Лафитт снова поднял руку, и Франклин не выдержал.

— Нет! Ради всего святого, сэр! Я могу озолотить вас!

Лафитт с улыбкой покачал головой.

— Я много лет торговал с Францией… — Слова хлынули из Франклина неудержимым потоком. — В начале этого года мне было приказано прибыть в определенный час в определенное место и схватить этого человека, — он кивнул в сторону Луи. — Я был должен как можно скорее доставить его в Новый Орлеан так, чтобы не видела ни единая живая душа, и ночью переправить его в Кабильдо. Де Шарантон заплатит за него тысячу наполеондоров потому, что он — дофин Луи Капет…

Как только он произнес это имя, случилось страшное. Лицо капитана распухло и почернело, словно несчастного душили гарротой. Чернота расползлась по всему его телу, как чернила в стакане воды, и через несколько секунд он упал мертвым на палубу.

Воцарилось полное молчание.

— Позвольте поправить вас, капитан Франклин, — ласково обратился к покойнику Лафитт. — Старик Луи умер, так что дофина теперь нет. Есть король. Мы должны выражаться точно, дорогой мой капитан. Это отличает нас от животных. За борт его, — махнул он рукой, и после секундного замешательства пираты подхватили мгновенно начавшее разлагаться тело и одним движением бросили за борт.

— Хочешь отправиться за ним? — с ленивой усмешкой спросил Лафитт у Луи.

— Сами знаете, что нет, — ответил тот, стараясь не думать о неестественной смерти капитана. Де Шарантон… где он слышал это имя прежде? — Но я повторяю — во Франции нет короля. И любой, кто хочет назвать себя наследником Бурбонов, должен иметь за душой кое-что повесомее обыкновенного сходства. Корсиканец вряд ли откажется от власти по первому требованию.

— Верно, — согласился Лафитт. — Мы-то думали, что в Луизиане он оставит нас в покое, но, как видишь, подослал губернатора, чтобы тот кнутом вбил в нас верность империи. Сдается мне, что де Шарантону следует кое-что узнать о методах человека, которому он не нравится, но как это сделать — надо подумать. Ты побудешь моим гостем, пока я не пойму, что этому самому губернатору от тебя надо?

— Как я могу отказаться от столь вежливого предложения? — иронически ответил Луи, с нарочитой вежливостью поклонившись. Предательская слабость растеклась по телу от такого неожиданного, почти невероятного избавления. Но в душе его терзали сомнения столь же сильные, как и у Лафитта. Он не мог представить себе, зачем понадобился имперскому губернатору все еще лояльной Бурбонам провинции.

И он не был уверен, что ему хочется это узнать.

Исцарапанная, обожженная солнцем, истощенная Мириэль наконец добралась до берега огромной реки, шире которой в жизни не видела.

Густой утренний туман, по которому она реку и нашла, все еще висел над водой, растекаясь по окрестным лугам и превращая весь мир в серую пустоту. Казалось, река исходит паром. Она простиралась перед девушкой — гладкая и блестящая как озеро, но рябь посредине стремнины предупреждала, что переправляться не стоит. Мириэль упала на колени на илистом берегу рядом с грудой водорослей и стала черпать воду ладонями. Ей удалось утолить хотя бы жажду, хотя голод продолжал ее терзать.

Дичи вокруг водилось в изобилии, но Мириэль не умела охотиться. Она вообще не умела жить в лесу. Ей просто очень повезло, что она сумела забраться так далеко на запад.

«Наверное, теперь удача оставила меня», — обреченно подумала девушка. Она не отчаивалась — монахини еще в детстве внушили ей, что отчаяние — самый тяжкий из грехов, но сейчас совсем была сбита с толку и не считала это своей виной. Поначалу она не понимала, зачем ее ведут в эту глушь, но даже теперь, дойдя до конца пути — по крайней мере ей так казалось, — понимала не больше. Она шла по следу Грааля, но Грааля здесь не было.

Из кустов донесся шорох, и Мириэль взглянула в ту сторону — вдруг ей повезет и там окажется гнездо с птичьими яйцами.

Но из тумана появился человек, высокий, почти нагой, согласно обычаю здешних диких племен, с бронзовой от загара кожей. Волосы его были вымазаны глиной и торчали высоким гребнем, в который были воткнуты утиные перья.

Мириэль вскочила на ноги и попыталась было убежать, но запуталась в юбках, да к тому же она была голодна и у нее болели ноги. Дикарь схватил ее и повалил наземь.

Напрасно бедняжка старалась вырваться, перепуганная насмерть. Он что-то кричал ей на незнакомом языке, и наконец она закрыла глаза, приготовившись умереть.

Но оказывается, убивать ее дикарь не собирался. Он довольно осторожно поставил девушку на ноги и подтолкнул вперед, к берегу.

— Что ты от меня хочешь? — в полном отчаянии спросила Мириэль. — Кто ты?

Ответа не последовало, но, когда они прошли несколько ярдов — она впереди, он сзади, — Мириэль поняла, что он ведет ее к своей лодке. Раньше она уже видела такие длинные, узкие лодки, сделанные из бересты и оленьей шкуры, — каноэ. Дикарь жестом велел ей сесть в лодку.

Мириэль огляделась по сторонам, надеясь, что сможет хоть чем-нибудь себе помочь. Ведь, оказавшись в лодке, она будет полностью во власти дикаря, и даже прыгнуть в воду будет нельзя — тяжелые юбки утянут ее на дно. Но еще больше, чем утонуть, она боялась того, что может сделать с ней дикарь. Однако ей оставалось только повиноваться, потому Мириэль села в лодку и как могла скромно закутала юбками ноги. Когда дикарь столкнул каноэ в воду и забрался в него сам, она замерла.

«Какая же я была дура! Неужели отец Мак-Донох оказался прав? Неужто гордыня привела меня к такому концу?»

Она стиснула зубы, дрожа от усталости и страха. Каноэ отчаянно закачалось, и Мириэль судорожно вцепилась в борта. Сердце ее бешено колотилось. Быстрыми умелыми движениями дикарь повел свое суденышко на стремнину, вода подхватила лодку и понесла быстрее, чем это мог бы сделать любой человек. Они плыли молча, окутанные туманом, одни посреди реки.

Через некоторое время сквозь туман раннего утра стали пробиваться солнечные лучи, и Мириэль разглядела местность по обе стороны реки. Девственную голубизну неба кое-где нарушал дымок костра, на берега выходили к водопою животные и без страха смотрели на путников. Эта земля еще не знала человека.

Путешествие было бы даже приятным, если бы Мириэль могла отделаться от своих страхов, но угроза неведомого затмила ей все красоты. Конечно же, ангел знал, что все это случится, когда отправлял ее в дикие края. Но какой цели послужит ее смерть?

«Я не такая! Я не святая, я не гожусь! Почему именно я?»

Внезапно до нее дошла вся абсурдность этого вопроса. «Почему я?» — разве не все так спрашивают, даже если не оказываются беспомощными пленниками дикарей Нового Света и их не везут по неведомой реке? Ответ всегда один — это не твоего ума дело.

Ее четки уцелели в последнем приключении, и Мириэль, перебирая бусины, принялась молиться, находя утешение в знакомых словах.

Солнце уже начало склоняться к западу, а река стала еще шире, когда они добрались до цели. Мириэль уже давно чуяла слабый запах дыма, и теперь, за поворотом реки, увидела, откуда он поднимается. На острове посреди реки стоял город.

Отец Мак-Донох рассказывал ей, что туземцы не строят каменных домов, но этот город был воздвигнут из камня и огромен, как города Старой Европы. Четыре круглые башни, похожие на шахматные ладьи, возвышались по углам частокола из обструганных бревен. Ворота были открыты, и внутри Мириэль увидела другие здания, с крытыми тростником крышами. В реку врезался короткий каменный причал, к которому и подвел лодку дикарь. Он не стал привязывать каноэ — причал предназначался лишь для того, чтобы легкие суденышки не сносило течением, а втащил лодку на песчаный берег и сделал Мириэль знак следовать за ним.

Мышцы девушки затекли от долгих часов неподвижности, шла она медленно, что раздражало туземца. Он схватил ее за руку и потащил за собой, что-то выкрикивая на странном языке и время от времени заглядывая ей в лицо, словно выискивал хоть какой-то признак понимания. Сумев наконец как следует рассмотреть своего похитителя, Мириэль осознала, что он отличается от всех туземцев, которых она прежде встречала.

У него были голубые глаза.[49]

Осознав, что его не понимают, туземец разочарованно пожал плечами и знаком велел пленнице идти первой. Мириэль, спотыкаясь, пошла вперед. Любопытство, охватившее ее, помогло преодолеть страх. В своих странствиях она слышала легенды о затерянных колониях — может, это как раз одна из них? Форпост христианства в языческой глуши? Вид столь добротного поселения убеждал ее в этом. Город был полон народу. На улицах играли дети, смеясь и крича, как все дети во всем мире. Мужчины и женщины, одетые по обычаю индейцев, занимались своими делами и почти не обращали внимания на незнакомку. У многих были голубые глаза, а цвет волос варьировался от светло-каштанового до почти белого. Это были высокие и красивые люди, и, будь они одеты по-европейски и повстречайся ей на улице Балтимора, она даже внимания бы на них не обратила.

Посреди поселения возвышалась высокая ступенчатая пирамида, ее серую каменную поверхность покрывали незнакомые письмена, а местами встречались вкрапления цветного камня. Широкие ступени вели к темному проходу в вышине, перекрытому аркой с изображением какого-то крылатого существа.

У подножия лестницы стояли двое воинов с копьями. На головах у них были конические шлемы, по краю украшенные зубами зверей. У каждого из стражников на обнаженной груди красной охрой был нарисован крест в круге. Туземец заговорил с ними. Прислушавшись к разговору, Мириэль вдруг поняла — точнее, ей показалось, что она почти понимает их. Она прекрасно говорила по-английски и по-французски, могла общаться и на испанском, и этот язык, хотя и иной, все же казался ей знакомым.

Разговор закончился, и человек, который привел ее сюда, повернулся и пошел прочь. Он остановился, чтобы в последний раз посмотреть на пленницу, словно хотел мысленно передать ей то, чего не мог сказать словами. Но все внимание Мириэль сконцентрировалось на пирамиде. Девушка вглядывалась в изображение на арке. Нет, это не птица, как показалось сначала.

Это была Чаша. Чаша из зеленого камня, окруженная языками пламени.

Забыв об опасности, Мириэль бросилась вверх по ступеням. Стражники этого не ожидали и не успели преградить ей дорогу.

Слишком высокие ступени были сделаны явно для красоты, а не для того, чтобы ими пользоваться. Мириэль, уже на подходе к темному отверстию, стала задыхаться и замедлила шаг. Оглянувшись, она увидела, что стражники остановились несколькими ступенями ниже, словно не могли идти дальше.

Запыхавшись и тяжело дыша, девушка добралась до последней ступени. Тут не было никого — только изображение Чаши, за которой она так долго шла, дразнило ее, словно манящий указатель.

Мириэль нерешительно шагнула под арку, презирая себя за опрометчивость, но не смея остановиться.

Интерьером пирамидальный храм мог бы сравниться с великими соборами Европы. Тусклый свет дымных свечей, установленных в резных каменных нишах, слабо озарял покрытые росписью стены. Мириэль прошла в середину обширного зала, словно повинуясь неслышному зову, и тут увидела Ее.

Чаша стояла на невысоком алтаре из черного камня, освещенная лучами солнца, проникавшими сквозь отверстие в крыше. Это была не та Чаша, которая являлась Мириэль в видениях, и все же сомневаться не приходилось. Неглубокий сосуд, вырезанный из цельного куска полупрозрачного изумруда, источал ауру древности. Основание Чаши само по себе было шедевром мастерства неизвестного средневекового ювелира — сокол из чистого золота развернутыми крыльями охватывал стенки Чаши, сияя рубиновыми глазами в темноте комнаты. За долгие годы тело птицы было отшлифовано прикосновениями тысяч рук так, что изначально острые концы золотых перьев теперь мягко и плавно изгибались.

Да, это именно то сокровище, за которым отправил ее ангел. Мириэль шагнула вперед, очарованная, не отваживаясь даже коснуться столь священного предмета. По мере того как она вглядывалась в Чашу, золотой сокол, казалось, сиял все ярче и наконец вспыхнул таким ослепительным светом, что сама Чаша стала не видна.

— Kessae! — послышался возглас.

Мириэль вздрогнула. Из темноты возник седовласый старик. На голове у него была высокая коническая шапка из выкрашенных в красный цвет перьев, представлявшая собой странное смешение европейского и индейского стилей. Мириэль с удивлением увидела на груди у незнакомца железный крест.

— Вы христианин? — изумленно спросила она и дрожащими руками протянула ему четки.

Глаза человека широко раскрылись от удивления.

— Dona de relia geon allinerr? — с подозрением спросил он.

Мириэль беспомощно покачала головой и снова протянула четки, надеясь, что священный символ скажет все за нее.

— Я так долго шла, — тихо проговорила она.

Внезапно послышались гневные крики и топот. Появился еще один человек, много моложе первого, но одетый так же, а за ним ворвался целый взвод воинов в боевой раскраске. Один из них вырвал у Мириэль четки, а молодой вождь набросил на Чашу вышитый покров и гневно закричал на старика.

По приказу командира стража потащила девушку в глубь пирамиды. Ее затолкали в маленькую комнатушку, одну из множества одинаковых келий с толстой медной решеткой вместо дверей. Мириэль вырывалась и кричала, но все было напрасно. Ее швырнули внутрь так, что она ударилась о дальнюю стену своей темницы. Правда, тут же вскочила и бросилась к решетке. Говорят, что медь мягкий и податливый металл, но решетка показалась девушке тверже железа.

— Пожалуйста! — кричала она, простирая руки.

Молодой вождь взглянул на нее, но, даже если и понял мольбу пленницы, ничем этого не показал. Через мгновение он повернулся и пошел прочь.

«Неужели это — моя судьба? Я так долго шла, чтобы стать пленницей странного племени? Что ждет меня впереди?»

— НЕ СТРАШИСЬ.

Среди ночи ее снова пробудил Голос. Мириэль посмотрела на ангела полными слез глазами. Она прошла весь этот путь, чтобы защитить Грааль, — и попала в плен к дикарям, а Грааль охраняют так, как ей самой никогда не удастся.

«Все было напрасно», — в отчаянии думала она.

— ЭТО НЕ ТАК, СЕСТРА, — мягко упрекнул ее ангел. Светящееся существо простерло крылья, и в их ослепительном свете Мириэль узрела видение.

Она увидела, как в речной город приходят европейцы. Город казался куда меньше прежнего — на месте каменных строений вырисовывались лишь холмы, но люди были похожи на теперешних. Белые пришли с миром, они принесли с собой одеяла и ружья для обмена на меха.

Затем Мириэль увидела, как люди речного народа умирают в своих каменных домах, покрытые гнойными язвами. Оспа. Она увидела улицы города, заваленные трупами, увидела, как немногочисленные выжившие в ужасе бегут в леса и в городе ничего не остается, кроме призраков. Даже мертвецы исчезают, и их кости растаскивают хищники, и никто уже не сможет сказать, кто здесь жил и когда.

— НИЧТО НЕ ВЕЧНО, СЕСТРА, — сказал ей ангел. — УМРУТ СВЯЩЕННИКИ, РАССЕЕТСЯ НАРОД. КТО ЖЕ ОХРАНИТ ТОГДА ГРААЛЬ? СЕЙЧАС ТЫ ДОЛЖНА ОТНЕСТИ ЕГО ТУДА, КУДА Я УКАЖУ.

— Но как? — устало спросила Мириэль. Ответа не последовало. Сияющее существо исчезло, и она осталась в своей келье одна — еще более одинокая, чем прежде, и не выполнив свою миссию.

7 — ДИКОЕ ЗАКЛЯТИЕ (Балтимор, август 1807 года)

САРА СЛЕДОВАЛА за Праотцем Медведем по белым ракушкам. Она шла по лесу, в котором столько раз бродила ребенком, — или по такому же лесу. В ее мире эта тропа вела к поселению кри, ставшему ей в детстве вторым домом. Но почему Праотец Медведь ведет ее в так хорошо знакомое ей место?

Она припомнила слова посланца Древнего народа. Возможно, Праотец Медведь тоже ищет ее помощи в этом запутанном деле, так что цель путешествия может оказаться совсем в другом месте.

Однако вскоре тропа стала широкой и хорошо утоптанной, словно они приближались к деревне. Сара чувствовала запахи воды и дыма, ароматы готовящейся пищи. Оглядевшись по сторонам, она увидела, что Праотец Медведь исчез — совершенно непонятно, в какой момент.

Свет тоже изменился — настало робкое, бледное раннее утро.

«Я что, всю ночь шла?» — изумленно подумала Сара. Внезапно засомневавшись в гостеприимном приеме, она все же медленно двинулась вперед.

Едва завиднелись очертания крыш длинных домов, как деревенские собаки залаяли, учуяв чужака. Здесь явно обитало не менее сотни человек. За деревней тянулись сады и поля, были обустроены рыбные пруды и расставлены капканы. Колонисты подчас считали, что если земля не отмечена шрамами людского присутствия, то она просто ничейная, но местные жители думали иначе. Лес был вечно наполняющимся Граалем, и Народ не считал, что его надо переделывать по собственному разумению.

Понимая, что ее появление не осталось незамеченным, Сара быстро вышла на опушку. Народ говорил, что только охотники прячутся, а Сара пришла просить о помощи.

Когда она увидела деревню, на ее глаза внезапно навернулись слезы от ощущения вновь обретенного дома. Все было так, как она помнила, — три длинных дома, покрытые корой и шкурами, на растяжках сушились свежие шкуры, коптильня из зеленых сосновых ветвей источала аромат трав и пахучего дерева. До этого мгновения Сара не осознавала, насколько она привязана к дому — не к Америке, не к колониальному Балтимору, но к этой деревне.

Собаки рванулись к ней, и Сара протянула руки вперед в дружелюбном жесте. Вожак обнюхал ее пальцы и отпрыгнул в сторону, отчаянно лая. Наружу, привлеченные суматохой, высыпали люди. Сара увидела много знакомых лиц, мужских и женских, но были и новые обитатели — высокий мужчина с волосами песочного цвета, одетый по-европейски, и поразительной красоты женщина в длинном белом платье из оленьей кожи, раскрашенной и расшитой бусинами.

— Вахийя, — сказала женщина на наречии кри, но с незнакомым Саре акцентом. — Это ты, ради встречи с кем мы так долго шли?

— Я Сара Канингхэм, — удивленно ответила Сара по-английски.

— Тогда идем, нам с мужем много о чем надо с тобой поговорить.

Хотя эти двое были не из кри, Сара поняла, что хорошо знает их по рассказам, поскольку эти люди считались надеждой и кри, и их собственного племени криков. Александр Мак-Гилливрэй был сыном Лахлана Мак-Гилливрэя, который женился на девушке из клана Ветра. Теперь Александр, прозванный здесь Возлюбленным, правил всем народом криков как супруг Сахойи, Дочери Ветра. Американцы из мира Сары охотно торговали с Александром, которого называли королем, и обращались с людьми, которыми он правил, как с равными, совещались с ними и заключали обоюдовыгодные договоры.

Очевидно, Сахойю и Александра привело на восток важное дело, раз два племени заключили союз, хотя в прошлом не слишком часто контактировали. И супруги явно ждали появления Сары, поскольку добираться сюда из земель их племени нужно было несколько недель. Наверное, они тронулись в путь в то самое время, что и Сара, которая тогда еще и не подозревала, что будет разыскивать своих родичей.

Вскоре Сара уже сидела у костра совета в доме вождя. Александр Мак-Гилливрэй располагался по правую ее руку, Сахойя — по левую, а старейшины племени — перед ней. До того как начать говорить о любом деле, необходимо было выполнить все требования вежливости, и потому сначала состоялась церемониальная трапеза, включавшая в себя кукурузную кашу и оленину; запивали еду пивом из березовой коры. Хотя лицо Сары, как требовали приличия, оставалось бесстрастным, душа ее пела. Она дома. Дома!

Хотя это и не тот дом, в котором она провела детство. Деревня и люди были ей знакомы, но они не узнавали ее, как вскоре выяснилось.

— Приветствую тебя, брат, — обратилась Сара с обрядовыми словами к молодому воину, который протянул ей трубку в знак начала разговора. Встречающий Рассвет был ее приемным братом — они вместе выросли.

Но сидевший перед ней человек посмотрел на нее без всякого намека на узнавание. Сара, потрясенная до глубины души, безмолвно взяла трубку. Резкий табачный дым обжег ей рот, и она осторожно и медленно вдохнула его. Собственный брат не признал ее. Если ей нужно было какое-то доказательство того, что она далеко от земли, в которой родилась, то чего же больше? Она знала этих людей, но они ее не знали.

— Ты проделала долгий путь, чтобы добраться до нас, Сара Канингхэм, — сказала Дочь Ветра, когда наконец все формальности были соблюдены и церемонии окончены.

Сара повернулась и встретилась с ней взглядом. Сахойя была сахемом — шаманом криков, и Сара на мгновение задумалась — а какими силами владеет она в этом мире?

— Я не думала, что он окажется таким долгим, — наконец ответила Сара, стараясь не выдать разочарования. Она по-прежнему оставалась дочерью Народа, а среди Народа считалось верхом невоспитанности показывать свои чувства, вынуждая прочих волей-неволей разделять их.

Сахойя пристальнее вгляделась в гостью.

— Не поделишься ли ты с нами своей историей? С тех пор как Влюбленная Луна стала расти в небесах, духи начали говорить о тебе. Они сообщили мне, что ты идешь к нашим младшим братьям, людям кри. Духи сказали, что я должна помогать тебе ради всего живого в этой земле — не только Народа и англичан, но и наших старших братьев.

Кажется, Дочь Ветра посвящена в то же самое пророчество, которое Древние дали ей самой в Англии, догадалась Сара. Как жаль, что никто, видимо, и понятия не имеет, как ей совершить то, что от нее ждут!

— Я все расскажу тебе. Поведаю о том, чем прежде не делилась ни с одним мужчиной или женщиной. Многое в этой истории остается для меня тайной, и я смиренно молю тебя о помощи, — склонила голову Сара.

— Продолжай, — сказала Сахойя, и вождь кри согласно кивнул.

— В этом мире меня зовут Сара, герцогиня Уэссекская, хотя на самом деле я родилась в Балтиморе в мире, очень отличном от этого. В том мире Америка восстала против короля Георга, чтобы стать свободной и независимой нацией.

— Король Георг? — с сильным шотландским акцентом произнес Мак-Гилливрэй. — Что это за фрукт такой — король Георг?

Сара судорожно вспоминала обрывки английской истории, которые мать вбивала ей в голову во время уроков. Тогда ей казалось, что незачем ей тут, в Америке, засорять себе память историей страны, которой она никогда не увидит.

— Это немецкий король, который правит Англией потому, что английских королей уже не осталось. Из-за его безумия и тирании мои соотечественники восстали против него.

Мак-Гилливрэй в изумлении покачал головой.

— Англичане отвернулись от своего короля, как несчастные французишки? В это трудно поверить. Даже сассанахи[50] такого не заслуживают, — добавил он с легкой усмешкой.

Сара беспомощно развела руками.

— Это очень старая история, и я рассказываю ее лишь для того, чтобы показать, что есть другие миры и они близки, как страницы в книге. — Она сложила ладони вместе, чтобы показать, затем снова развела руки. — И вот я пришла из того мира в этот, и здесь со мной приключилось много странных вещей.

Сара рассказала о том, как мадам Алекто Кеннет и вдовствующая герцогиня Уэссекская наняли ее, чтобы она заменила в этом мире умирающего двойника, и как, несмотря на все их усилия, ее раскусили, и как она нашла в этом новом для нее мире свое собственное место. Она рассказала о своем муже, герцоге Уэссекском, и о том, как интриги одного амбициозного высокородного джентльмена связали ее с леди Мириэль Хайклер и Луи Французским.

— Дофин жив! — воскликнул Мак-Гилливрэй. — Неужели?

— Его много лет прятал в глуши близкий родственник, — объяснила Сара. — И англичане, и французы использовали бы его в своих целях, попади он в их руки, но Луи хотел лишь жить своей собственной жизнью и не опасаться каждую минуту смертельной угрозы.

— Да уж, я думаю, этот бедняга вряд ли после такого захочет сесть на трон, — сочувственно проговорил Мак-Гилливрэй.

— А английский герцог, твой муж, держал его в руках и отпустил? — спросила Сахойя. В голосе ее звучало недоверие. Люди Народа врядли упустили бы так просто столь завидную добычу.

— Уэссексы, — сухо заметила Сара, — давно уже поступают так, как считают нужным. И всем нам казалось, что принуждать Луи к чему-либо против его воли — дурное дело. Французы убили бы его, но у англичан он был бы узником.

Но сейчас она сама впервые засомневалась в этом. Луи хотел жить по своей воле — жениться на Мириэль и плюнуть на все короны и троны, но верно ли они поступали, помогая ему в этом? Стоит ли год свободы той ужасной судьбы, которая потом постигла его? А что с Мириэль? Неужели те злодеи, что похитили его, вернулись потом и схватили еще и его жену? Где она сейчас?

Сара тряхнула головой, отгоняя гнетущие мысли.

— Сейчас все в прошлом. Луи женился на Мириэль Хайклер, девушке из благородной католической семьи, и скрылся вместе с ней. Но, похоже, преследователи добрались до них даже в Новом Свете, поскольку три месяца назад Луи пропал в Балтиморе. Мириэль написала мне письмо с просьбой о помощи, но ко времени моего приезда исчезла и она. Я искала ее, но никто ничего о них не знает. — Сара изо всех сил пыталась не выдать своей беспомощности. — Я понимаю, что люди легко… исчезают, но я должна сделать все, чтобы их отыскать.

— А что же ваш герцог, ваша светлость? — спросил Мак-Гилливрэй. — Сдается мне, что человек его положения, достаточно близкий к королю Генри, мог бы многое сделать, чтобы все пошло как по маслу.

— Я оставила ему записку, потому что он отлучился по делам, когда пришло письмо от Мириэль, — уклончиво объяснила Сара. — Я надеюсь, что он последует за мной быстро, как сможет.

— А зачем ты пришла к нам? — спросила Сахойя. — И почему ты говоришь на языке наших братьев так, словно родилась среди них?

— Я и родилась среди них, — чуть резковато ответила Сара. — Я выросла в этой деревне, пусть и не в этом мире. Дом моего отца, Алисдайра Канингхэма, стоял вон на том холме. Он всегда был большим другом Народа. — Да, ее отец был другом и защитником туземцев. Город быстро разрастался, и, насколько Сара помнила, в городском совете все время говорили о том, что надо вытеснить местные племена на запад, чтобы забрать их земли под пашню.

Здесь она не видела признаков такого разрастания, и здешний Балтимор оказался меньше — хотя намного величественнее — того города, который она видела всего несколько лет назад. Казалось, британцы не разделяли аппетитов своих американских сородичей в том, чтобы засевать все, что только видишь.

«Но так будет».

Холодная дрожь предчувствия охватила ее. Этот мир развивается своим путем. Но рано или поздно британцы захотят превратить Новый Альбион в огромную сельскохозяйственную плантацию. Тогда и здесь, как и там, туземцев вытеснят с тех земель, которые они не захотели отдавать европейцам.

Может ли она остановить это? Может ли это вообще кто-нибудь остановить? Наверное, как раз об этом и просили ее Древние, но разве по силам такое одному человеку?

— Что с тобой? Ты словно призраков увидела, — сурово промолвила Сахойя.

— Я боюсь того, что может случиться… и боюсь за своих друзей. Ты поможешь мне отыскать их?

— Я поклялась, что не стану связывать будущее своего народа с судьбами бледнолицых. Мы сражались в войнах французов против англичан, и многие Ийи Истчи погибли. В конце концов англичане победили и сочли нас своими врагами. Я не позволю этому повториться, даже если Древние попросят меня помочь тебе.

Это было непростое решение, но принятое той, которая имела право говорить от всего народа. Сара кивнула, признавая справедливость этих слов.

— Я не стала бы просить тебя подвергать опасности твой народ, поскольку он и мой тоже, — сказала герцогиня. — Я не могу взывать к узам родства в этом мире, — неохотно призналась она, — но я по-прежнему прошу тебя помочь моим друзьям, поскольку больше обратиться мне не к кому, а в этих раздорах они не виноваты.

Сахойя долго смотрела на Сару своими темными бесстрастными глазами и наконец кивнула.

— Теперь отдохни и поспи. Я подумаю. Саре пришлось удовлетвориться этим.

За все надо платить. Ничто не дается даром. Эта философия лежала в основе всех поступков Народа в мире обычном или в Мире Духов, поэтому Сара не удивилась, когда обнаружила, что после путешествия через лес следом за Праотцем Медведем, пусть дорога и показалась ей недолгой, все мускулы ее ныли и почти не осталось сил. Она с удовольствием завернулась в одеяла в углу Дома Молодых Женщин и, засыпая, слушала доносившиеся снаружи знакомые звуки будничной жизни поселения.

Проснулась она на закате, в тот час, когда племя собиралось вместе, чтобы курить трубку, петь песни и рассказывать разные истории. Работа заканчивалась после захода солнца, и наступало время семьи.

Сара села, ощущая, что голова до сих пор кружится. Рядом с собой она обнаружила стоящую на коленях молоденькую девушку со скромно потупленной головой.

— Зимняя Лань! — не раздумывая воскликнула герцогиня.

Девушка уставилась на нее полными изумления глазами. Сара угадывала ее мысли. Таинственная странница, европейка, приведенная духами, говорившая на языке племени, как одна из них, и знавшая имена всех в этой деревне. Ну разве она может не быть волшебным и могущественным существом?

— Спасибо, что разбудила меня, — ласково сказала Сара.

— Дочь Ветра посылает тебе чистую одежду и просит тебя прийти в Дом Совета, когда ты приведешь себя в порядок.

Сара снова поблагодарила девушку как могла ласково, но ей было больно видеть, что Зимняя Лань хочет как можно скорее уйти. Оставшись одна, Сара рассмотрела принесенное ей платье.

Это был воистину царский дар — красные фланелевые облегающие штаны с серебряными пуговицами, крепкие, отлично сшитые мокасины, украшенные синими стеклянными бусинами. Рубаха из мягкой оленьей кожи, вышитая красной шерстяной нитью, и короткое пончо из темно-зеленой ткани завершали наряд. Одевшись, Сара ощутила, будто бы избавилась еще от одного иллюзорного покрова, приблизившись к своему собственному «я». Но ее снова посетила неприятная мысль — кто же ты такая на самом деле, Сара Канингхэм? Американка? Англичанка? Кри? Америки, в которой она родилась, больше не существовало, ее родное племя не узнало ее, и никогда она не ощущала себя англичанкой меньше, чем сейчас.

Сара вздохнула и начала заплетать волосы, расчесывая их гребешком, присланным Сахойей. Закончив, она встала и пошла искать свою приемную мать.

Взрослые собрались у огня, завершая вечернюю трапезу. Старшие дети ухаживали за малышами, младшие ловили светлячков и гонялись за щенками. На селение спускалась теплая ночь. Собаки старались незаметно подобраться к огню и еде, оставленной в буковых мисках на земле. Приятный запах табака смешивался с дымком костра и запахом жареного мяса. Сквозь деревья Сара видела вечернее небо цвета персика и нефрита, первые звезды поблескивали на нем, как алмазы на бархате в лавке ювелира.

«Если бы только все оставалось таким, как сейчас», — тоскливо подумала Сара, но даже произнося в уме эти слова, уже понимала, что не этого жаждет ее сердце. В этом мире не было места для герцога Уэссекского, а ведь Сара даже не помышляла расставаться с ним. Она любила своего вспыльчивого, скрытного мужа — их брак был наградой за все остальное в этом перевернутом вверх дном мире. Если бы ей обрести и настоящий дом, и мужа — все сразу!

Сахойя увидела ее и подняла руку. Сара опустилась на колени на мягкую медвежью шкуру. Дочь Ветра сама подносила ей пищу — жареную оленину, кукурузную кашу, маленькие терпкие яблочки. Сара с благодарностью принимала пищу: она проголодалась после своего путешествия по Миру Духов.

— Некоторые хотели бы узнать, какой помощи ты ждешь от Народа, — согласно правилам вежливости спросила Дочь Ветра, когда Сара закончила трапезу. — Они говорят, что ты много рассказала о себе, но мало о том, что привело тебя к нашим кострам.

В обычае племени было подходить к трудным вопросам неторопливо и осторожно, но сейчас Сару эти манеры страшно раздражали. Все же она вынуждена была тщательно подбирать слова.

— Я пришла сюда в надежде, что Народ поможет мне отыскать мою подругу Мириэль, поскольку мне ведомо, что глаза Народа видят то, что недоступно глазам других, а их слух улавливает то, чего не слышат другие.

— А что сделала бы ты, если бы узнала, где она? — настаивала Сахойя.

— Это зависит от того, где она находится, — сдержанно ответила Сара и услышала тихий смех, донесшийся от костра, вокруг которого сидели люди.

— Хорошо! — внезапно сказала Сахойя. — В этом мы можем тебе помочь. Что до остального — там посмотрим.

Как почти ожидала Сара, Дочь Ветра намеревалась воспользоваться магией, чтобы отыскать Мириэль. Сара принесла с собой дневник подруги, зная, что многие виды магии основываются на вещественной связи с разыскиваемым человеком.

Три дня спустя, когда луна стала полной, Сара стояла вместе с молодой чародейкой на лесной полянке далеко от деревни. Они отправились сюда вдвоем, поскольку Дочь Ветра опасалась показывать своим людям, какими силами может повелевать.

И она, и Сара постились со вчерашнего утра и большую часть дня провели, очищая себя сильными отварами трав, от которых Сара чувствовала себя нездоровой и едва держалась на ногах — так кружилась голова. Разве что-то поймешь в таком состоянии! Но она знала, что магия, которую она сегодня увидит, — не иллюзия, а столь же реальна, как все в этом мире.

Эта мысль пугала. Впечатление было такое, словно мир увеличился вдвое и теперь включал в себя столько разного, что она и представить себе не могла. Знакомое становилось чуждым, и легкость, с которой Сара перемещалась из мира в мир, исчезла. Этот новый мир был безупречной игрой света и теней, и Саре показалось, что она снова стала ребенком.

Вместе с Сахойей Сара принесла жертвы и пропела молитвы, обратившись на восемь сторон света и призывая стражей каждого направления — оленя и медведя, зайца и ястреба, черепаху и сову, лисицу и волка… И когда каждый из представителей Древнего народа выходил и занимал свое место в кругу, Сара ощущала прилив сил. Каждый дух был облачен в раскрашенную шкуру и стилизованную маску, словно вселился в призываемого зверя, но это значило и нечто большее. Приготовления заняли немало времени, и Сара охрипла от пения молитв, но вот наконец круг был завершен.

Сахойя протянула спутнице бутыль из тыквы-горлянки с темной густой жидкостью, приправленной отваром листьев остролиста, табака и других трав. Сара трижды отпила из бутыли и трижды выплюнула жидкость в костер тонкой струйкой. От углей поднялся голубоватый едкий дымок, а рот и губы онемели.

Затем она следом за Сахойей обошла вокруг костра. Сахойя брызгала жидкость на землю, и Саре казалось, что земля дымится от горячей влаги. Горький запах заполнил ноздри, голова закружилась. Когда тыква опустела, Сахойя швырнула ее в костер, поскольку такие вещи никогда дважды не использовались. Горлянка несколько мгновений дымилась, затем вспыхнула зеленовато-белым пламенем.

Теперь онемение растеклось по лицу и шее Сары, и она почувствовала, как сердце начало биться с перебоями. Колокольчики из оленьих копыт на штанах Сахойи ритмично позвякивали, когда чародейка шла в медленном танце вокруг костра, и, несмотря на все усилия, Сара шла все медленнее, пока совсем не остановилась и не уставилась неподвижно в пламя костра.

Когда Сахойя увидела, что Сара оцепенела, она посмотрела прямо ей в глаза. Пламя сверкнуло алыми искорками в ее зрачках, и чародейка победно усмехнулась.

В это мгновение Сару охватил ужас. Ее предали! Она изо всех сил пыталась не потерять сознание, оставаться на ногах, но ощутила, что падает.

Сара видела сон. Она была ястребом и летела над лесом, парила в небесах, взмывала вверх с ветром. Ее острый взгляд проникал на много миль, она видела все — даже крошечную мышку, шныряющую в полях.

Но земля внизу вдруг начала меняться. Сначала исчезли деревья, на месте покатых холмов выросли фермы. Затем исчезли и фермы, на холмах уже возвышались здания — поначалу маленькие деревянные домики, затем большие кирпичные, затем сверкающие башни из стекла, связанные дорогами, блестящими словно камень, по которым ездили экипажи, напоминавшие гигантских светящихся насекомых.

Реки высохли, воздух стал грязным и тяжелым, Сара поняла, что все животные исчезли, остались только немногочисленные лисы и еноты, рыскавшие по закоулкам этого нового мира людей в поисках пищи. Закованная в сталь и камень, безразличная к перемене времен года, земля изнывала и стонала под тяжестью такого количества людей. Но они все плодились и плодились с каждым годом.

«Но где Народ? Где моя семья?»

Напрасно ястреб-Сара искала их, летя на север и запад. Она видела только слезы и кровь. Алгонкины, ирокезы, кри — все были изгнаны с родных земель, загнаны в горы и пустыни, затравлены до полного уничтожения теми, кто был слишком труслив и жаден, чтобы делиться сокровищами, им не принадлежащими. В конце концов лишь немногие из Детей Земли остались в живых, загнанные в резервации, мало чем отличавшиеся от тюрем. Там они скрывались в страхе и безнадежности, а болезни и нищета травили их, как голодные волки.

Плодородной земли почти не осталось — только маленькие ее островки сиротливо обозначались среди моря отравленного камня. Но вот и европейские захватчики стали страдать, как и их жертвы, умирая вместе с землей.

И это будущее, о котором люди говорили с такой надеждой? Будущее, в котором нет ни вражды, ни болезней, в котором все люди будут жить в мире и братской любви, в котором будут раскрыты все тайны природы?

Все внутри у Сары сжалось от ужаса. Как же люди могли дойти до такого? Даже легионы Наполеона, даже ненавистный Ганноверский дом не могут быть такими варварами…

«Так будет в твоем мире, — заговорил голос у нее в мозгу. — Когда люди поймут, что натворили, окажется уже слишком поздно для многих… для слишком многих».

— Кто ты? — спросила Сара.

Ответ был неясен — словно тысячи голосов заговорили разом.

«Так будет в твоем мире», — повторил хор голосов, и Сару охватило чувство потери и горя, словно это ее собственное будущее было уничтожено. Контраст между почерневшей пустыней в ее видении и девственной Аркадией, по которой она шла еще этим утром, был столь душераздирающим, что она едва могла это вынести.

Сара пыталась закрыть глаза, изгнать из разума все увиденное, но магия немилосердно струилась в ней, показывая ей все — и даже больше. Казалось, словно она проникает во внутренний смысл видения, и она узрела войну, а потом мор, который последовал за ней, и вот зараженные города стали обрушиваться, как распадаются поленья в чересчур жарком и быстро прогорающем костре.

«Слишком поздно для того мира, слишком давно ушла из него магия. Без знания Сокровенной Мудрости люди впали в безумие, исцеление от которого будет слишком долгим и болезненным. Они утратили все, что могли бы иметь».

— Но еще не поздно для этого мира! — отчаянно воскликнула Сара. Она увидела то, что должна была увидеть, и теперь обязана предупредить жителей этого мира — им нужно остановиться прежде, чем будет слишком поздно.

Но что может сделать какая-то женщина?

«Если ты примешь силу, ты обретешь ее. Из силы проистекает равновесие, дающее свободу всем вещам…»

Когда последние слова прозвучали в голове ястреба-Сары, она ощутила приступ слабости, пугающее видение поблекло и исчезло окончательно.

Яркое полуденное солнце, светившее Саре прямо в лицо, наконец пробудило ее. Тело все еще ныло от усталости, каждое движение требовало огромных усилий. Открыв глаза, долгое время она была способна только на то, чтобы беспомощно озираться по сторонам.

Она по-прежнему находилась на лужайке, лежала на одеяле, брошенном поверх сосновых ветвей, и сверху была укрыта одеялом. Все следы магического обряда исчезли еще до конца ночи. Над маленьким костерком, разведенным на песке, висел кожаный котелок. Перед ним на коленях стояла Сахойя и чистила рыбу, словно простая женщина.

При виде чародейки Сару охватила целая буря эмоций, столь перемешанных, что она не знала, как назвать свои чувства. Чары Поиска подействовали не так, как она ожидала. Видение ушло и оставило в душе лишь ощущение потери, но Сара понимала, что, несмотря на все события этой ночи, она по-прежнему не имела понятия о том, где находится Мириэль.

Увидев, что гостья проснулась, Сахойя грациозным движением встала, подошла к женщине и села рядом с ней. В руках она держала горлянку с водой и, намочив тряпочку, отерла лицо Сары.

— Слабость пройдет, — сказала она. — Твоя душа проделала долгий путь и устала.

— Что… что ты сделала со мной? — хрипло прошептала Сара.

— Прости, Сара, но, если бы я рассказала тебе, что собираюсь сделать, твоя воля воспротивилась бы моей магии. Я послала тебя на Перекресток Миров, в страну, откуда пришла твоя душа. Мне самой гораздо труднее отправиться туда, чем тебе вернуться, потому я послала тебя туда узнать то, что мне было нужно. Я получила недобрые вести, Сара из Балтимора.

— Знаю, — прошептала Сара, прикрывая наполнившиеся слезами глаза.

— Но ты будешь говорить от нашего имени перед английским королем, который стал верховным правителем этих земель. — Это звучало не как просьба.

— Сделаю, что смогу, — пообещала Сара. — Но как же Мириэль? Я и ей обязана помочь.

Сахойя смущенно потупила взгляд.

— Клянусь тебе, я искала твою подругу до того, как луна опустилась за Западные Холмы, но все, что я обнаружила, — это изображение чаши, зеленой, как весенняя листва, и золотой, как листва осенняя, и пылающей, как цветок зимой. Твою подругу окружает магия сильнее моей. К добру это или к несчастью — не могу сказать. Знаю только то, что тот, кого ищет ее сердце, до сих пор в этой земле, а не за морем, как ты опасалась.

— Луи, — догадалась Сара. — Наверное, Мириэль узнала, где он, и пошла по следу. — Внезапно она замолчала. Где же еще может быть Луи в Новом Свете, если не в Балтиморе?

— Луизиана, — тут же вырвалось у нее. Хотя, казалось, это было целую тысячу лет назад, слухи о непокорной французской провинции ходили в Лондоне уже за несколько месяцев до королевской свадьбы, так что Сара знала, что мятежная колония была на грани того, чтобы отделиться от наполеоновской Империи, — и кто же может возглавить это восстание, как не истинный король Франции?

Луи.

Это было предчувствие, безумная догадка, основанная скорее на надежде, чем на фактах, но чем дольше Сара об этом думала, тем сильнее становилась уверенность в том, что именно так и есть. Если Луи похитили и не отвезли в Европу, то логично было предположить, что он в Луизиане.

— Думаю, я знаю, где искать обоих, — сказала Сара.

Она попыталась сесть, но оказалась слишком слаба. Сахойя помогла ей и еще раз поднесла к ее губам горлянку с водой. Герцогиня отпила и почувствовала, что силы возвращаются к ней.

— Если ты попадешь в земли французов, тебе понадобится помощь. Ты не похожа на женщину из Народа, а с англичанами французы воюют, — сказала Сахойя.

Сара об этом не подумала, поскольку привыкла считать Америку одной большой страной, но Сахойя была права. Даже если она и доберется до Нового Орлеана, герцогиню Уэссекскую не ждет теплый прием. Однако ей необходимо туда попасть. Единственный способ — по суше, пешком, как туземке. Даже если она и найдет в балтиморской гавани корабль, который согласится отвезти ее в Новый Орлеан, герцогиня Уэссекская не может приплыть в страну, народ которой воюет с ее нацией. Но в сопровождении Сахойи она сумеет добраться туда быстро и безопасно.

— Ты мне поможешь? — спросила Сара.

— Да. Думаю, всем нам лучше научиться помогать друг другу в преддверии грядущего.

Когда Сара достаточно окрепла, чтобы идти, Сахойя повела ее назад к деревне кри. Сара не знала, рассказала ли чародейка кому-нибудь о том, что ей открылось.

На сборы ушло три дня. Европеец отправляется в путь, навьючив на нескольких мулов целую кучу тюков с припасами, а Сара и Дочь Ветра, кроме той одежды, что была на них, взяли лишь одеяла, кремень, кресало и трут, да еще запас соли и провианта на несколько дней. С винтовкой Бэйкера, что была у Сары, они не умрут с голоду и сумеют настрелять достаточно дичи, чтобы обменивать ее в попавшихся по дороге селениях на то, чего им не будет доставать.

Их провожали большим пиром. Сара получила много подарков — трутницу, хороший стальной нож, чехол для винтовки из оленьей шкуры, украшенный бусинами и бахромой и промасленный, чтобы механизм винтовки не отсырел. В ответ она раздала все, что у нее было, включая золотые соверены, которые племя ценило за их красоту не меньше, чем за стоимость. Герцогиня написала длинное письмо Уэссексу, рассказав обо всем, что ей удалось выяснить, и о том, куда направляется, и отдала его старику по имени Белый Барсук, чтобы тот отнес его в гостиницу и ожидал там приезда ее мужа.

Сара проснулась еще до рассвета и стала собираться в путь. Вокруг нее в Доме Молодых Женщин спали незамужние девушки-кри, и Саре показалось, что последних нескольких лет попросту не было, что ее родители еще живы и здоровы и она никогда не уплывала за океан в Англию, которая оказалась куда удивительнее, чем она могла вообразить.

Герцогиня отодвинула полог, закрывавший вход, и огляделась по сторонам. Дочь Ветра уже ждала ее, но рядом с ней был еще один человек. Подойдя поближе, Сара увидела, что это Встречающий Рассвет, сын сахема кри.

— Я прошу позволения сопровождать тебя, — сказал он.

Сара заставила себя ничем не выдать своих чувств.

— Это не твой путь, — мягко ответила она.

— Ты говоришь на нашем языке. Ты идешь нашими путями. Я хочу, чтобы ты сказала белому королю, когда снова будешь с ним говорить, что кри помогли тебе.

— Пусть будет так, — нетерпеливо бросила Сахойя. — Идем, Сара. Путь долог.

— Надеюсь, ты не передумал? — вкрадчиво поинтересовался Костюшко.

Они оба стояли на палубе, вдыхая знойный воздух сентября и наблюдая за суматохой на пристани. «Греза» вошла в гавань Балтимора на рассвете. Хотя город был гораздо меньше, чем Бостон или Нью-Йорк, порт процветал. Уэссекс всем сердцем надеялся, что Сара будет ждать его на пристани, но сначала ему нужно было уладить еще одно дело. Что бы там Костюшко ни говорил, у них в Новом Альбионе были разные задачи.

Он даже не был до конца уверен в том, что миссия Костюшко была именно такой, как рассказывал поляк, — после стольких лет участия в Игре Теней Уэссекс никому не доверял до конца. Прикрыв глаза, он исподтишка рассматривал своего временного напарника.

— Наши пути расходятся, — наконец проговорил Уэссекс. — Не хотелось бы мне, чтобы ты ехал в Луизиану, Илья, — закончил он, удивляясь самому себе.

— Но там красивые женщины и, как я слышал, прекрасная кухня. И, как ты сам понимаешь, с моей стороны было бы крайне невежливо не возобновить знакомство с достойнейшим герцогом де Шарантоном, особенно после того, как он дал нам такую замечательную подсказку насчет принцессы Стефании и ее яхты! — усмехнулся Костюшко.

Именно колдовство де Шарантона когда-то привело яхту датской принцессы, «Королеву Кристину», во французские воды, где негодяй попытался захватить Стефанию до свадьбы. Де Шарантон мог в случае необходимости призвать чудовищные, неестественные силы.

Уэссекс лишь мрачно покачал головой.

— Ты отказываешься от поручения? Раньше ты никогда не делал этого, — добавил Костюшко совсем другим тоном.

— Во-первых, я никогда и не принимал этого поручения. Но даже если мы и начали бы игру в наемных убийц, то чем она закончится? Король со своими министрами будет вынужден сидеть в четырех стенах, как в тюрьме, чтобы избежать пули наемного убийцы. Что, будем принимать в свои ряды висельников и всякую сволочь в целях дальнейшего развития дипломатии? Ну и будущее ты рисуешь для нас, друг мой.

Одно дело быть тайным агентом, которому порой приходится убивать ради исполнения своего долга, но стать наемным убийцей — совсем другое.

— Лучше, когда есть хоть какое-то будущее, — так же мрачно ответил Костюшко. — Если Наполеон будет продолжать действовать безнаказанно, он проглотит твою страну так же, как и мою, и останется одна только Франция, во главе которой будут стоять корсиканский тиран и Черный жрец.

Уэссекс вздохнул. Они редко затрагивали эту тему, потому что ответов на мучавшие их вопросы просто не существовало.

— Скажи Мисберну — если увидишь его раньше, чем я, — что мне пришлось не по вкусу последнее приключение, так что я решил поразвлечься в другом месте.

Костюшко печально покачал головой. Разбитной морячок, спрятавшийся на борту «Грезы», исчез бесследно. Илья снова выглядел элегантным щеголем, как и прежде.

— Надеюсь, что в следующий раз мы встретимся при не менее благоприятных обстоятельствах, чем сейчас.

— А я надеюсь только, что еще увижу тебя, — мрачно ответил Уэссекс.

— Увидишь-увидишь, — рассмеялся Костюшко. — Мне суждено быть повешенным, а у де Шарантона вкусы другие. Так что в этом смысле я в безопасности. Собираюсь сначала в целости и сохранности доставить на берег свое бренное тело, а потом мне кое-кого нужно найти в этом городе. Этого джентльмена зовут Фултон, «Белая Башня» одно время ему платила. Пойду посмотрю, будет ли от него польза.

Уэссекс помахал приятелю рукой. Костюшко всегда был фанатиком новых изобретений, от двигателя Бэбиджа[51] до последних теорий механики, разработанных учеными Королевского общества. Идеи и механизмы иногда оказывались действенными и работающими, хотя чаще — совершенно бесполезными.

Однако планы Костюшко не имели ничего общего с намерениями Уэссекса.

Герцог всю дорогу обдумывал предстоящее ему. Если Костюшко знал только то, что Уэссекс направляется в Новый Альбион, то сам Уэссекс знал лишь немногим больше. Поступок Сары оставил ему мало выбора. Когда Руперт отплыл на яхте, он сделал это для себя, уступив чему-то неведомому в себе. Только как герцог Уэссекс он мог получить информацию о герцогине Уэссскской, так что под своим именем ему будет легче ее найти.

Когда он увидел, как Костюшко, обвешанный чемоданами, растворяется в толпе, Уэссекс вернулся в каюту и позволил Этелингу завершить свой туалет согласно четким понятиям камердинера о том, как должен выглядеть настоящий герцог. Через несколько минут после наступления полудня он спустился по трапу — олицетворение праздного, надменного английского герцога. Капитан Таррант уже отправлял матроса в контору начальника порта, но там не было писем ни для «Грезы», ни для герцога Уэссекса.

Руперт решил пройтись до банка.

* * *

Подойдя к дверям почтенного банка Нассмана, герцог увидел вывешенный на самом приметном месте венок, достаточно свежий, дабы посетитель мог удостовериться в том, что директор банка всего несколько месяцев назад скончался.

— Мистер Нассман всегда был несдержан в смысле выпивки и еды, — сообщил мистер Фридмен с мрачным удовольствием. Временный директор банка был настолько же тощим, насколько тучным — мистер Нассман. Он принял герцога в бывшем кабинете Нассмана, где окна были так плотно закрыты жалюзи, бархатными шторами и кружевными занавесками, что пробиться сквозь завесы мог только очень отважный и решительный солнечный луч.

— Стало быть, умер он неожиданно? — спросил Уэссекс. Внешне герцог проявлял лишь вежливый интерес, хотя все его охотничьи инстинкты обострились до предела. Может, Нассмана убрали, чтобы он не смог ничего рассказать ему о встрече с Луи?

Через несколько мгновений пустого разговора он понял, что мистер Нассман умер после того, как Луи, по его предположениям, мог обратиться в банк. Мистер Фридмен приписывал кончину директора невоздержанности в пище, но, когда он описал последние часы мистера Нассмана, Уэссекс понял, что речь скорее всего идет о яде.

— Я, как вы сами понимаете, поместил сюда довольно значительную сумму и рад увериться в том, что банк до сих пор в надежных руках…

Кстати, ее светлость еще не обращались за деньгами? — как бы невзначай спросил Уэссекс.

Нет, герцогиня не обращалась. И добрый знакомый герцога, дон Диего де Коронадо тоже не появлялся. Уэссекс ушел из банка по-прежнему озадаченный и недовольный.

Наверное, за эти несколько часов Этелинг уже успел вымуштровать прислугу в балтиморском доме, так что теперь Уэссекс мог спокойно лечь и отдохнуть после морского путешествия. В свое время он не стал вмешивать Луи в интриги британского правительства, но это все равно не обеспечило свободы юному изгнанному королю. Луи пропал в апреле, попав неизвестно в чьи руки. Пять месяцев спустя должны появиться хоть какие-то известия об этом, стало быть, первым делом в поисках герцогини необходимо раздобыть эти новости.

В «Голове турка» он выпил чашечку кофе — горьковатый бодрящий напиток был здесь весьма популярен, поскольку пошлины взимались гораздо меньшие, чем в Англии, — и стал расспрашивать о новостях. Он услышал много бесполезных сведений об урожае и погоде, о разорительном бремени нового Билля о запрете работорговли, который впервые был зачитан в мае, и о намерении Короны основать Комитет Фридмана, для того чтобы возместить убытки.

Многие из только что освобожденных рабов намеревались отправиться в Африку, чтобы вернуться к семьям или основать колонии в родной стране, о которой едва знали. Но не меньшее их количество было крепко привязано к Новому Альбиону. Эти люди собирались превратить свою былую тюрьму в родной дом. К счастью, лорд-протектор Монтичелло уже много лет как не пользовался трудом черных рабов, а брал негров в качестве вольнонаемных работников, так что протесты плантаторов отметались изначально.

— И эти лягушатники черномазые мутят воду прям дальше некуда, — продолжал собеседник, — все так и норовят слинять за Фридом-ривер в Вирджинию или Трансильванию. Они там с голоду околевать будут, но хотят околеть свободными. Я слышал, что французский губернатор на неделе их по тысяче вешает.

— Если так, кто на полях-то работать будет? Кто их будет поставлять в Каролину, до тебя доходит? Кури, пока можешь, дружок, скоро табачок покажется тебе чересчур дорогим, — ответил другой.

При этих словах все расхохотались, и разговор вернулся к разорительным пошлинам, которые недавно ввели в порту Нового Орлеана. Собеседники не особенно жалели о потерянном добре фермеров и охотников, поскольку если Новый Орлеан будет закрыт для английских кораблей, то атлантические порты вроде Балтимора сразу начнут процветать. Осознав, что больше ничего интересного тут не услышит, Уэссекс вышел из таверны.

В «Королевском Монмуте» разговоры больше велись о войне с Францией, поскольку недавно тут побывал сержант, набиравший рекрутов для пополнения полков вроде Королевского Американского. Уэссекс наслушался жалоб на банды вербовщиков, которые охотятся у доков на простофиль, сетований на необходимость отправлять молодежь в Англию, когда надо собственные границы защищать от испанцев и французов и даже от недружелюбных индейских племен, подкупленных врагами. Военные новости были либо старыми, либо недостоверными, и Уэссекс отправился дальше.

В «Делаверском копье» клиентов мало занимали великие дела. Уэссекс выпил пинту неплохого пива и послушал о таинственных огнях в порту, о поветрии мелких краж в пригородах — поскольку железо и серебро не трогали, местные винили в этом домовых, — и еще все хором ругали туземцев за то, что те не желают связывать свои Силы с землей, как англичане.

— Я лучше впущу в дом какого-нибудь подлеца, чем туземку. Еще неизвестно, какая чертовщина перейдет с ней вместе через освященный порог, — сварливо заявила какая-то толстая баба.

— Ну, меня беспокоит не то, что через порог заходит, а то, что на дороге можно встретить, — откликнулся кто-то.

Последовал короткий разговор о разбойнике, который перехватил месяц назад королевскую почту и которого не брала пуля. Мнения разделились — одни считали, что он неуязвим из-за того, что носит под одеждой кольчугу, а другие говорили, что это был призрак.

Потерпев поражение на всех фронтах, Уэссекс сдался и пошел домой, к той самой гостинице, в которой остановился. Похоже, в Балтиморе ничего не происходило. О Луи или Саре он не услышал ни словечка, ни намека. Мисберн никогда не укорял Уэссекса за то, что тот оставил без присмотра такую важную фигуру, что лишь убеждало герцога в том, что Мисберн и все разведки Европы не знали о существовании Луи.

«Вот смешно-то будет, если он просто погиб от рук разбойников и лежит теперь где-нибудь в могиле на кладбище для бродяг, никем не узнанный!»

Но тогда Мириэль должна была бы по-прежнему ждать возвращения мужа, и Сара просто забрала бы ее и вернулась домой. Уэссекс слишком высоко ценил жену и полагал, что в таком случае она оставила бы ему письмо.

Но вестей не было. И где же она, черт побери, в конце концов?!

Он еще не успел далеко отойти от гостиницы, когда услышал очень знакомый звук взводимого курка и замер.

— А вы осторожны. Чуть-чуть побольше бы вам этой самой осторожности, и вы, ваша светлость, дожили бы до той поры, когда могли бы качать внуков на колене…

Словоохотливый убийца совершил фатальную ошибку — он слишком долго болтал, и Уэссекс понял, где тот стоит. Герцог, не глядя, нанес удар ногой назад и, мгновенно повернувшись, прыгнул на обескураженного убийцу.

В темноте мелькнула вспышка, послышался выстрел — второй из убийц, стрелок, неосторожно щелкнувший курком так, что Уэссекс его засек, выстрелил, но из-за поспешности промахнулся. Тем временем Руперт уже боролся с первым из нападавших.

Вшитая в его рукав полоса клееного холста и кожи помогла отразить удар противника, и кинжал, выпав из руки убийцы, покатился по плотно утоптанной земле переулка.

Незнакомец сражался куда искуснее, чем простой наемник. Он прекрасно понимал, с кем имеет дело, и был достаточно отважен, чтобы напасть среди бела дня. Явно профессионал.

Уэссекс заехал ему в лицо кулаком, чувствуя, как герцогский перстень с печаткой рассекает кожу противника. В уме он считал секунды до того, как второй убийца успеет перезарядить пистолет и выстрелить.

— Назад, или пристрелишь своего напарника! — рявкнул он, вскочил на ноги и бросился в переулок, прочь от обоих убийц.

Карманный пистолет и гаррота сейчас бесполезны, а тонкий механизм метательного кинжала был поврежден в схватке. Рапира против пистолета и даже тяжелой трости в таком узком переулке не поможет. В сапоге у него был еще один нож, но, чтобы достать его, потребуются драгоценные секунды, а их-то как раз и нет. Он увидел, как из темноты к нему несется огромная фигура с длинным ружьем в руке, а первый убийца тем временем напал на него сзади.

Драка затянулась надолго, как всегда бывает с такими стычками — почти на две минуты, — но исход ее был предрешен. Уэссекс намеревался убить обоих, если не будет другого выхода. А после первых двух ударов понял, что они не собираются его ранить — хотят только обездвижить. Он вырвал ружье у того, кто был впереди, и, орудуя им как дубинкой, свалил стрелка, в то время как второй убийца пытался его душить. Несмотря на хрупкое сложение, герцог Уэссекский был невероятно силен. Он шмякнул второго нападавшего головой о кирпичную стену, вывернулся и подсек его под колени.

— Кто тебя послал? — рявкнул он, склонившись над убийцей и держа его за глотку. Одет тот был как местный фермер. Явно альбионец или умело прикидывается таковым.

— Вас хотят вернуть домой, — задыхаясь, проговорил поверженный. Он сильно пострадал в драке — у него была рассечена губа, а вокруг глаза расплывался черный синяк.

Уэссекс безжалостно обыскал свою жертву, не ослабляя хватки, чтобы тот не вздумал дергаться. Он нашел то, что и ожидал, — деньги, документы на имя Томаса Рена и жетон с серебряной башней на кроваво-красном фоне — знак «Белой Башни».

— Тебя послал Мисберн?

— Нет! — У Рена от страха глаза на лоб полезли. — Нас послал лорд Кью… о Господи, неужто вы убили Барни? Это мой брат, и мамаша мне всыплет, если узнает, что я повел его на дело и не уберег!

Уэссекс поднялся, испытывая одновременно отвращение и желание расхохотаться. Лорд Кью, сын сэра Джона Адамса, был главой бостонского центра и де-факто руководил деятельностью «Белой Башни» в Новом Альбионе. Рен и его братец Барни оказались полевыми агентами низшего ранга, стрелочниками, от которых так сильно зависела успешная работа вершителей высокой политики. Парню не могло быть больше двадцати двух лет, и Уэссекс вдруг ощутил себя тысячелетним старцем.

— А теперь слушай меня, малыш Томас. Забирай своего братца, и валите отсюда оба. Передайте лорду Кью, чтобы занимался своими делами. Скажите, что следующему человеку, которого он пошлет по мою душу, может не так повезти, как вам двоим. Объясните ему, что, если меня слишком разозлить, я могу начать убивать. Скажешь ему, что понятия не имеешь о том, что я делаю в Балтиморе, но что уверен — я не хочу, чтобы мне мешали. И еще скажи, что я не собираюсь отказываться от своего имущества и, стало быть, вернусь в Лондон, когда мне будет нужно. Понял?

— Д-да, милорд. Да, я понял! — парень был так бледен, что даже веснушки на его лице стали яркими, как солнечные пятна, а вся бравада растаяла как прошлогодний снег.

Уэссекс подавил порыв сочувствия. Парень остался в живых, а нынешний испуг, возможно, спасет ему жизнь в будущем. Кроме того, его собственный костюм был окончательно испорчен, и он уже с раздражением предугадывал, что ему на это скажет Этелинг. Он встал и небрежно швырнул на грудь Томасу Рену его жетон.

— А теперь проваливай, — и Уэссекс, повернувшись спиной к парням, пошел прочь. В голове его промелькнула мысль, что Новый Альбион, на его счастье, следует английским, а не французским традициям. Случись такая уличная потасовка во Франции, всех уже схватили бы люди из тайной полиции, и сидели бы они уже в каком-нибудь подвале. Но англичане по-прежнему полагались на мировых судей и ночных дозорных, и никто не желал вмешиваться в уличные разборки.

Маленький беспризорник, с интересом наблюдавший за всей сценой от двери гостиницы, подбежал к Уэссексу.

— Эй, это вы герцог? — без обиняков спросил он.

— Да, — рявкнул Уэссекс, одергивая сюртук и безуспешно пытаясь стереть с рукава грязь.

— Ваш камердинер послал меня найти вас и передать, что ваш корабль горит.

Когда Уэссекс прибежал в гавань, «Греза» сгорела уже до ватерлинии и, жалкая, почерневшая, наполовину погрузилась в воду, слабо дымясь. Над гаванью висел резкий запах горелого дегтя и просмоленных канатов.

— Мне очень жаль, ваша светлость, — печально проговорил капитан Таррант. Он стоял на пристани и смотрел, как догорает его корабль. Зеваки разошлись, когда самая яркая часть зрелища уже кончилась, но Таррант ждал Уэссекса, чтобы дать ему полный отчет.

— Вспыхнула, как олимпийский факел. За какую-то секунду весь корабль охватил пожар. Сгорела как щепка. Я никогда ничего подобного не видел.

«Зато я видел».

— Никто из команды не пострадал?

Рука Тарранта висела на перевязи, но вроде бы никаких других ран у него не было. По крайней мере, выглядел капитан получше, чем юный Томас Рен.

— Несколько человек получили легкие ожоги. Большинство матросов были на берегу, ведь вы, ваша светлость, были так добры, что дали им увольнительную.

Уэссекс достал кошелек и, не открывая, протянул его Тарранту.

— Присмотрите, чтобы с ними не приключилось никаких неприятностей. Чтобы их не заграбастали в Королевский Флот. А что до корабля… — он посмотрел на останки отцовской яхты.

— Не думаю, чтобы ее можно было восстановить, — вздохнул Таррант.

— Ну что ж, тогда позаботьтесь, чтобы обломки убрали, как только она догорит. Не хочу, чтобы начальник порта устроил мне выволочку за беспорядок, — криво усмехнулся Уэссекс. Он сомневался, чтобы у какого-то портового служащего хватило отваги устроить разнос герцогу Уэссекскому.

— Да, ваша милость. Будут еще приказы? — спросил капитан.

— Да. Купите мне новый корабль, — просто сказал Уэссекс.

Руперт был уверен, что «Греза» вспыхнула не сама собой. Такие внезапные пожары, как правило, готовят задолго, используя механизм из стеклянных пузырьков и медного купороса, чтобы пожар вспыхнул через несколько часов после того, как устройство оставляют в нужном месте. Или как будто случайно бросают недогоревшую спичку, что вызывает многочисленные вспышки пороха, и корабль мгновенно занимается… или не пороха, а смоченных в фосфорной кислоте и подсушенных тряпок. Существуют сотни способов устроить такой пожар, и высокородный шпион знал их множество.

Единственный вопрос — кто поджег? Почему подожгли, было понятно — кто бы это ни сделал, он хотел, чтобы герцог задержался в Балтиморе, занятый расследованием поджога, а если повезет, сел бы в тюрьму по обвинению в этом самом поджоге.

Итак, оставался последний вопрос — кому все это выгодно? «Белой Башне», талейрановским агентам или какому-то пока остающемуся вне подозрения противнику?

Даже если это дело рук «Башни», Мисберн может об этом и не знать. Уэссекс не забывал, что его первоначальной задачей было отыскать предателя, который уже два поколения как подтачивал организацию. Мисберн считал, что дело улажено, раз никто больше не шантажирует маркиза Ратледжа жизнью дочери, но Уэссекс подозревал, что Иуда до сих пор жив и здоров и теперь наверняка попытается убрать своего преследователя.

Уэссекс вернулся в «Королевский Балтимор» на закате, и на сей раз ему никто не помешал. Усталый, помятый, грязный, герцог мечтал принять ванну.

Этелинг наверняка поджидал его у окна, поскольку безупречный дворецкий уже стоял в дверях, дабы проводить Уэссекса в его временные апартаменты. Руперту хватило одного взгляда на бесстрастное лицо слуги, чтобы понять, что Сары здесь нет, равно как и в других местах, которые Этелинг успел обследовать за последние несколько часов.

— У вас были неприятности, ваша светлость? — спросил Этелинг, как только они поднялись в комнаты герцога.

— Да какая-то нечистая сила прямо одолела, — пожаловался Уэссекс, стаскивая сюртук и швыряя его через всю комнату. Он немного помедлил, пытаясь привести в порядок механизм метательного ножа — тонкий металл ножен, благодаря которому нож сам выскакивал в руку хозяина, погнулся. Герцог снял их и бросил на кушетку. — Я хочу принять ванну, а ты расскажешь мне новости. Кстати, корабля у нас больше нет.

Он сел и начал стаскивать сапоги. Через мгновение Этелинг бросился ему помогать.

— Значит, кое-кому дали понять, — пробормотал слуга. — Ваша милость приглашены завтра вечером на ужин к губернатору. В конюшне вас ждут лошади, но если вам ни одна не понравится, то у мистера Белфорда есть прекрасный гунтер,[52] Фертер, которого он с радостью вам продаст. Мистер Белфорд недавно сильно проигрался в карты. Мистер Эшли привезет чемоданы ее светлости в ваши апартаменты, как только найдет ключ от кладовой, и…

— Что ты сказал? — вскочил Уэссекс, отнимая у Этелинга сапог. — Она здесь?

— Нет, ваша светлость. Но она здесь была и, увы, уехала не заплатив, как осмелился сообщить мне мистер Эшли. Ее уже три ночи как нет, и он не знает, куда она могла подеваться.

— Черт бы его побрал! — взорвался Уэссекс. Слуга бесстрастно смотрел на него, пока герцог не сел снова и не позволил снять с себя второй сапог.

— Предполагается, что ее светлость сопровождала в эти апартаменты некая молодая особа из Бостона. Я прилагаю все усилия, дабы разыскать оную персону, чтобы ваша светлость могли расспросить ее.

— Скажите мистеру Эшли, что, если он тотчас же не вернет мне имущество моей супруги, я лично разнесу замок его чертовой кладовой! — прорычал Уэссекс.

— Как желаете, ваша светлость. Смею ли принести вам соболезнования по поводу того, что один из ваших чемоданов все еще оставался на борту во время пожара?

Даже не глядя на Этелинга, Уэссекс мог представить себе самодовольный вид, с которым слуга изрекал свою выспреннюю тираду. Он позволил камердинеру сменить тему.

— А что, пропало что-то важное?

— Похоже, охотничье снаряжение, ваша светлость.

— Черт, — не сдержался Уэссекс. Этелинг всегда был уверен в том, что специальное вооружение, которое невозможно было спрятать, когда оно попадалось ему на глаза, следует называть охотничьим снаряжением. Немудрено, что корабль вмиг заполыхал, если подобное оставалось на борту, — Уэссекс знал, что там находилось. Слава Богу, что хоть пристань не разнесло.

— Мне очень жаль, ваша светлость, — сказал Этелинг, стаскивая с господина второй сапог и выпрямляясь. Он с сожалением посмотрел на то, что сталось с обувью, и покачал головой. Уэссекс засомневался, найдется ли у него теперь хоть что-то приличное для ужина у губернатора.

— Тут уж ничего не поделаешь. Или ты сам поджег корабль? — усмехнулся Уэссекс.

— Я посмотрю, не готова ли ванна, ваша светлость, — словно не слыша, проговорил Этелинг. — Вы найдете халат в соседней комнате вместе с чаном горячей воды.

Герцог поднялся и пошел посмотреть остальные свои апартаменты. Они оказались довольно-таки убогими, обставлены громоздкой местной мебелью, но беленые стены комнат были чистыми. Сквозь маленькие круглые стеклышки в переплетах окон он видел легкие отблески уличных фонарей. Со вздохом Руперт начал раздеваться, смыл с себя грязь, затем набросил халат. К счастью, стычка с юным Томом Реном не оставила отметин на лице, иначе трудно было бы объяснять губернатору, откуда на физиономии у него синяки.

Если Сара была здесь, то почему она уехала? И куда? И если она вернулась в Англию, то почему уехала без багажа?

«Сара, любовь моя, где же ты? Как ты могла исчезнуть и не оставить мне никакой подсказки, чтобы я мог отыскать тебя?»

Когда Уэссекс выбрался из ванной, двое гостиничных слуг затаскивали под неусыпным взглядом Этелинга в комнату те самые чемоданы, о которых шла речь. В коридоре торчал еще какой-то мужчина, и Уэссекс подумал, что это и есть тот самый мистер Эшли. Наверное, надеется, что герцог таки не станет ничего разносить.

У Уэссекса сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда он увидел чемоданы, обтянутые зеленой кожей с золотыми тиснеными гербами Роксбери. Они свидетельствовали о том, что Сара на самом деле была здесь.

— Больше ничего? Может, письмо? — спросил Уэссекс более резко, чем намеревался.

— Ваша милость, — мистер Эшли воспользовался возможностью встрять в разговор. — Это ужасное недоразумение. Если бы мы знали, что эта дама на самом деле герцогиня Уэссекская…

— А вы не знали? — перебил его Уэссекс — Извините. Я думал, она представилась.

— Да, конечно… Но…

— Вы ей не поверили, — безжалостно перебил его Уэссекс — Я поговорю с вами утром, мистер Эшли. Доброй ночи.

Хозяин в замешательстве ретировался.

— Трудная загадка, ваша светлость, — мягко заметил Этелинг, когда они остались наедине.

— Ну и тварь, — охваченный внезапным гневом, побелевшими губами произнес Уэссекс и отвернулся, чтобы взять себя в руки. Кто смеет обсуждать герцогиню Уэссекскую, как бы она ни представилась? Уэссекс, аристократ до мозга костей, был убежден, что благородное происхождение, как и жена Цезаря, не просто выше упреков, но и выше подозрений. Одна мысль о том, что Саре пришлось терпеть презрение черни, доводила его до бешенства.

Но Саре было все равно, вскоре подумал он. Наверное, она даже не замечала этого. Он покачал головой при мысли о своей жене, урожденной республиканке. Нет, людям нужны короли, как телу нужен разум.

Он вздохнул и, не оборачиваясь, проговорил:

— Принеси отмычки, Этелинг. Посмотрим, что она нам оставила.

Мистер Эшли принес не только багаж Сары, но еще два незнакомых Уэссексу чемодана. Пока герцог не стал заниматься ими. Если Сара оставила ему письмо, то оно должно быть в ее вещах.

Через несколько минут он открыл замок, хорошо защищающий от случайного воровства, но слишком простой для опытного взломщика. Уэссекс поднял крышку, и в нос ему ударил сильный запах лаванды и роз, запах Сары.

Он отчаянно рылся в содержимом чемодана, но не нашел ничего, что заинтересовало бы его. Добротная дорожная одежда, атласное платье, немного не самых дорогих украшений в маленькой шкатулке, пистолет, который он подарил жене на годовщину свадьбы с хорошим запасом пороха и пуль, — но ни письма, ни документа, ни какого-нибудь послания. Вещи из ее комнаты, как он догадался, были просто свалены в чемодан, поскольку он обнаружил французское мыло, флакон туалетной воды, шпильки, гребни — все вперемешку. Значительно больше мелочей, как он догадывался, растащили слуги, но «Королевский Балтимор» заслужил свою добрую репутацию не потому, что персонал обворовывал ее постояльцев, так что большая часть вещей Сары была на месте.

Он отодвинул задвижку и открыл второе дно чемодана. Там было пусто — но все отделение выложено толстым слоем непряденой шерсти. Руперт взял один клок и принюхался.

— Порох, — вслух произнес он. Наверное, в этом отделении она везла свою бэйкеровскую винтовку. Такая неподобающая для герцогини вещь, хотя уж не ему судить, подумал Уэссекс.

Во втором чемодане было почти то же самое, да еще небольшой ларчик с лекарствами и бинтами, а в потайном отделении лежал запас золотых монет и умело подделанный королевский приказ передать заключенного в руки подателя.

— Это сжечь, — сказал Уэссекс, передавая документ Этелингу.

Сидя на корточках перед чемоданом, он задумался. Сара явно подготовилась ко всем возможным неприятностям. Она собиралась вырвать какого-то узника из рук королевской юстиции, лечить раненого, подкупить кого угодно и даже вступить в схватку. Но где же она?

Он встал и пошел к незнакомым чемоданам.

В первом была мужская одежда — совсем немного, да и то не слишком высокого качества. В душе Уэссекса зашевелились подозрения. Слишком безликая одежда, слишком… обычная, что ли, чтобы принадлежать человеку, которому нечего бояться. Он снова перебрал все, на сей раз более тщательно, и отыскал место, где была подпорота и снова пришита подкладка. Руперт распорол шов и нашел маленькую кожаную папочку, в которой лежал дневник и несколько писем. Все на французском. Он быстро просмотрел дневник. Тот, кто писал его, был столь же осторожен в своих записях, как и в одежде, но этого по крайней мере уже достаточно для предположений.

— И это тоже в огонь, — сказал Уэссекс, протягивая дневник Этелингу. Не стоит оставлять свидетельств существования Луи там, где их с легкостью могут обнаружить. Из письма Мириэль к Саре он знал, что они с Луи добрались до Балтимора, а теперь выяснил, что Сара до какого-то момента шла по их следу и забрала их вещи.

Уэссекс тщательно перечитал письма, но ни в одном из них не было даже намека на то, что их авторы знали о том, кто такой на самом деле Луи. Письма были адресованы разным людям, и Уэссекс запомнил имена прежде, чем отдать письма Этелингу для сожжения. Луи и Мириэль часто путешествовали под именем мадам и мсье Луи Капет, эмигрантов, бежавших из наполеоновской Франции в поисках относительного спокойствия и безопасности в Новом Свете, и именно на это имя были оставлены для них деньги в банке Нассмана. Но Уэссексу пришлось сделать вывод, что Луи не получил денег, а через несколько дней после его приезда в Балтимор мистер Нассман скончался, и сам Луи тоже исчез.

Герцог занялся вторым чемоданом. Там была женская одежда, несомненно принадлежавшая Мириэль, но дневника, который он надеялся найти, не оказалось.

— Вот загадка, — сказал он вслух. Где Мириэль и Сара? Если мерзавец, похитивший Луи, схватил и Мириэль, то почему она так долго тянула и не писала, не просила о помощи? Почему Луи оставил свои вещи, чтобы их нашла Сара? А если Сара нашла вещи, но не их владельцев, то что она обнаружила потом такое, что заставило ее тоже исчезнуть?

— Слишком много вопросов и слишком мало ответов, — снова произнес он вслух, со вздохом поднимаясь на ноги. — Этелинг, раздай эти вещи бедным и пристрой куда-нибудь чемоданы. Мы сохраним вещи ее светлости до ее приезда.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Первое: Сара побывала в Балтиморе за эти шесть недель, но прожила здесь не более трех дней.

Второе: она отыскала дом, где проживала Мириэль, но вряд ли нашла саму Мириэль.

Третье: потом она исчезла сама — вместе с Мириэль или без нее, но точно без Луи.

Куда? И главное, почему?

8 — ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРИШЕЛ НА ОБЕД (Балтимор, сентябрь 1807 года)

НА СЛЕДУЮЩИЙ ВЕЧЕР в восемь часов его светлость изволили явиться в губернаторский дворец. День был полон больших и малых разочарований.

В первую очередь Уэссексу понадобилось средство передвижения более быстрое, чем обычная карета. Герцог не смог взять с собой в долгое морское путешествие любимого Стрижа, поэтому пришлось обратиться в местную конюшню и нанять одну из лошадей, чтобы нанести визит мистеру Белфорду с целью купить его гунтера. Гунтер по кличке Фертер оказался здоровенным гнедым жеребцом с упрямым и непокорным нравом, но это было очень хорошо сложенное животное, чья развитая грудная клетка и мощные ноги говорили о значительной выносливости. Уэссекс купил его сразу же, заплатив чуть больше настоящей цены, и отправился на нем назад в конюшни, ведя наемную лошадь в поводу.

Сев в седло, герцог отправился в порт, чтобы довести до конца дело по разборке обломков «Грезы». Расследование так и не установило причины пожара, что вовсе не удивило Руперта. Он также сумел выяснить, что Сара — или, по крайней мере, женщина, выдававшая себя за герцогиню Уэссекскую, — прибыла в Балтимор около месяца назад на почтовом судне из Бостона, в сопровождении высокого темноволосого джентльмена. Джентльмен отплыл на голландском корабле в испанскую Флориду, а леди отправилась в город и не вернулась.

Был уже почти полдень, и Уэссекс отправился пообедать в ближайшую таверну с таинственным названием «Ружье и подвал». Ему еще не успели подать заказ, когда за его стол без всякого приглашения сел какой-то моряк.

Уэссекс насторожился, опасаясь очередного столкновения с агентом «Белой Башни». У моряка была грубая, чуть ли не пиратская рожа, светло-карие глаза и глубокий шрам на подбородке.

— Меня зовут Пендрей. А корабль мой — «Тысячелетний сокол». В порту говорят, что вы ищете герцогиню Уэссекскую.

Пендрей быстро изложил свою историю. Собственно, о герцогине он ничего не знал и мог сказать только то, что весной к нему пришла некая женщина и попросила передать для ее светлости письмо.

— Я взял его, да, и отправил. Это самое малое, что я мог сделать для соотечественницы. — Данное им описание полностью подходило под внешность Мириэль, и Уэссекс вспомнил, что Хайклеры имели земли в Корнуолле и что Мириэль там выросла.

— А герцогиня-то что, приехала? Девчушка думала, что приедет, — сказал Пендрей.

— Приехала. Но вот что случилось потом… — Уэссекс осекся.

— Это ваша посудина сгорела вчера в порту, да? Огонь был виден на море аж на две мили. Да, девчушка выглядела так, словно за ней призраки гнались. Однако характер у нее стальной, — задумчиво сказал Пендрей.

— Кто бы за ней ни гнался, скоро я его самого гонять буду, — тихо произнес Уэссекс.

— Тогда удачи вам, милорд, — сказал Пендрей, вставая из-за стола. — Я сделал то, ради чего пришел.

Уэссекс уладил еще кое-какие дела, прежде чем, мрачный и раздраженный, вернулся домой, чтобы переодеться к ужину. Этелинг еще не нашел ту девушку, которая прислуживала Саре, но гостиничные слуги были рады поделиться слухами, поэтому дворецкий герцога вскоре узнал, что ее светлость герцогиня Уэссекская исчезла между закатом и рассветом и что ее комната была заперта изнутри.

— Ты уверен? — спросил Уэссекс.

— Это вернее, чем сама истина, — заверил его Этелинг. — Дальше этого мои предположения не идут, ваша светлость. Но я сам обследовал комнаты, в которых жили ее светлость, и замок действительно меняли не позже чем месяц назад, что, осмелюсь предположить, согласуется с утверждением, что дверь взламывали.

Взломанный замок был, конечно же, несложным — всего лишь задвижка, как в комнате самого герцога. Дверь нельзя запереть, если постояльца дома нет, но когда путешественник имеет слуг, этот недостаток несуществен.

Уэссекс от всего сердца желал, чтобы в этом деле ему помогал Костюшко. У его напарника было много странных увлечений, среди них — магия. Он хотя бы мог исключить вероятность того, что Сару похитили из ее комнаты сверхъестественные силы.

— Ну и загадка, — проворчал Руперт.

Дворец губернатора представлял собой маленький кусочек Англии, перевезенный в чужую страну. Хотя построен он был менее ста лет назад, неизвестный мастер постарался придать камню и дереву, стеклу и штукатурке такой вид, чтобы здание олицетворяло всю силу и мощь самой Короны.

Прибытие Уэссекса дало повод устроить большой прием, и герцогу пришлось смириться и присутствовать на утомительном общественном собрании как раз того рода, которые он терпеть не мог. Была, правда, скрашивавшая предстоящий вечер слабая вероятность того, что виновные в поджоге «Грезы» попытаются убить его или что лорд Кью снова пошлет агентов устроить ему очередное развлечение. Хотя Уэссекс понимал, что это полнейшее мальчишество, он все же надеялся, что обе или одна из этих вероятностей реализуется. Иначе ему предстояло ужасно тупое времяпрепровождение вместо поисков жены.

* * *

Нынешним губернатором Мэриленда был Калеб Мандрагор, лорд Чизапик. Граф родился в Новом Альбионе и получил образование в Окефорде. Он был назначен на этот пост благодаря своей флегматичности, отсутствию воображения и непоколебимой верности Короне. Король Генрих однажды в конфиденциальной беседе сообщил Уэссексу, что ценность графа в том, что его поведение в любой ситуации всегда возможно предсказать. Если такие люди, как Бэрр или Уилкинсон, думали о новой структуре власти в Новом Альбионе, Чизапик насмерть стоял за интересы Короны, невзирая на собственные выгоды, которые мог бы получить в результате ослабления связей с родиной. Ему и в голову не приходило поднять мятеж или хотя бы выказать простую непокорность.

Уэссекс прибыл в Мандрагор-хаус незадолго до назначенного часа. В гостиной уже было полно народу — сливки местного общества, но, как он и ожидал, его проводили на второй этаж в библиотеку Чизапика.

— Силы небесные! Неужели в Лондоне сейчас носят такое? — воскликнул Чизапик, как только они обменялись обычными любезностями. Граф вставил в глаз монокль и критическим взглядом окинул туалет Уэссекса.

Оба они были в шелковых чулках, коротких брюках до колена и вечерних фраках модного покроя, но объемистое тело Чизапика было затянуто в бледно-голубой атлас и парчу, а на голове его был соответствующий случаю парик. Уэссекс был без парика, в безукоризненно строгом фраке из тонкого сукна с шелковой отделкой. Ослепительно белый шейный платок, заколотый жемчужной булавкой, был столь же безупречен, как и жилет из гладкого атласа жемчужно-серого цвета. Столь же простыми были и пуговицы фрака. Уэссекс не надел никаких украшений, кроме своей герцогского перстня с печаткой, если не считать жемчужной булавки и элегантного брелока для часов.

— Не все, — согласился Уэссекс — Принц Джейми — один из первых, кто начал так одеваться. Хотя многие полагают, что настоящий основатель подобного стиля — его камердинер Бруммель.[53]

— Хм… Ну что ж, могу я предложить вашей милости стакан шерри перед обедом? Это последняя бутылка из той партии испанских вин, что я закупил в прошлом году, и Бог весть, когда я сумею достать еще. Черт бы побрал эту проклятую войну, из-за нее жизнь становится просто невыносимой!

— Понимаю, — с сочувствием пробормотал Уэссекс и покорно принял стакан шерри — даже он был вынужден согласиться с тем, что вино более чем приличное. Теперь, когда Испания признала Наполеона — и, что еще важнее, когда де Шарантон взял за глотку порт Нового Орлеана, — нелегальная торговля между Луизианой и Новым Альбионом, на которую король Генрих и его министры смотрели сквозь пальцы, прекратится.

Уэссекс заставил себя поддерживать пустой разговор, пока губернатор не приблизился наконец к предмету их приватной беседы.

— Знаете, ваша милость, люди вашего ранга редко приплывают в Новый Свет ради удовольствия. Жаль, что письмо о вашем прибытии до нас не дошло и мы плохо подготовились к встрече столь высокопоставленного гостя. Мне также жаль, что ваш визит был оплачен столь высокой ценой.

— Я уверен, что легко приобрету другой корабль, милорд. Но, боюсь, мой визит в вашу прекрасную страну вызван не только желанием попутешествовать. На самом деле я приехал в некоторой спешке.

— О да. Вы о той молодой даме, что нанесла мне визит не более трех недель назад?

— О моей жене, — сказал Уэссекс тоном, не допускавшим никаких дальнейших дискуссий на эту тему.

— Я, конечно же, сделал все, чтобы ей помочь, — сказал граф, слегка меняя направление «прощупывания» гостя. — Мне было бы очень неприятно, если бы о Балтиморе говорили как о городе, в котором люди вот так запросто… исчезают.

— Не могли бы вы рассказать мне, что именно она искала? — спросил Уэссекс. Тон его снова стал дружелюбным, и лорд Чизапик с радостью откликнулся:

— Она искала сведения о молодой женщине, которая недавно проживала в одной из самых непрезентабельных гостиниц нашего чудесного города. Она не могла назвать нам имени, но сделала весьма хороший набросок.

Граф достал листок пергамента из чайной коробки, стоявшей рядом с ним на столике, и протянул его Уэссексу. Герцог посмотрел на рисунок. Девушка, изображенная Сарой, была действительно очень похожа на Мириэль Хайклер-Капет.

— Я ее знаю. Это дочь графа Рипона, подруга ее светлости. Мы боялись, что леди Мириэль стала жертвой некоего… беспринципного авантюриста. — Уэссекс немного смущался, характеризуя таким образом Луи, поскольку он считал весьма вероятным, что юного короля уже нет в живых. Если за четыре месяца со дня его исчезновения не появилось никаких слухов о нем, то вряд ли можно прийти к другому выводу.

— Мне очень жаль, что я не смог оказать ей подобающей помощи. Но такой человек не попадал в поле зрения властей Балтимора или прилегающих областей, и не было обнаружено неопознанных трупов, подходящих под данное описание. Я предложил ее светлости послать запрос в Бостон и Нью-Йорк, но ее светлость были уверены, что леди Мириэль в Балтиморе.

— Я тоже был в этом уверен. Но возможно, она уехала, — небрежно предположил Уэссекс, чтобы не открывать степени своей заинтересованности в этом деле.

— Если бы она отправилась морем, то была бы запись.

«Если бы она путешествовала под собственным именем или по собственной воле», — мрачно подумал Уэссекс.

— А она могла уехать по суше?

— Женщина? Одна? — граф вздернул брови. — Дорогой мой герцог, вокруг города нет дорог, о которых стоит говорить. Кроме того, город окружен местными племенами, которые ведут тут себя как дома! Она могла уехать только морским путем. Если только не отправилась к индейцам, уж поверьте мне.

— Думаю, вы правы, — неохотно согласился Уэссекс. Казалось, следы Мириэль затерялись так же, как и следы ее супруга.

— А ее светлость присоединится к нашему обществу сегодня вечером? — осведомился граф.

Уэссекс немного помедлил, злясь в душе, что так легко попался.

— Да, я уверен, что присоединится. Знать бы только, где она. Но мне кажется, что она последовала за леди Мириэль. Как жаль, дорогой мой Чизапик, что вы так опрометчиво лишили нас общества нескольких юных леди. На вашем месте я постарался бы не упустить шанс, — сказал Уэссекс, искусно превратив любезность в колкость.

На торжественном обеде помимо балтиморской знати присутствовали и несколько представителей местной аристократии, носивших шелк и перья белой цапли столь же непринужденно, как их европейские собратья — свои наряды.

Уэссекс рассказывал английские новости, краем глаза наблюдая за своими соседями за столом. Граф сказал, что никто не может покинуть Балтимор по суше без помощи местных племен, а Сара, как помнил Уэссекс, говорила о том, что у нее есть связи с каким-то местным народом. Может быть, исчерпав все обычные способы поиска своей подруги, она обратилась к туземцам?

В то же время его разум изощренного политика подхватывал все осколки информации и складывал их в более или менее связную мозаику. Жестокое правление де Шарантона создаст еще больше беспорядков на границе с Луизианой, и этим воспользуются самые радикальные политические фракции в Новом Альбионе.

Но пока Сара не нашлась, ему не было до этого дела. Уэссекс с каким-то смутным удивлением понял, что готов послать к чертям собачьим всю сложную расстановку сил на политической шахматной доске Нового Света, если это гарантирует безопасность его жены.

Эта мрачная мысль, впрочем, не удержала его от попыток переговорить за обедом с сидевшим напротив джентльменом из племени кри.

По окончании трапезы леди Чизапик увела всех дам в маленькую гостиную, предоставив мужчинам возможность услаждать себя портвейном, зеленым сыром и грецкими орехами. Разговор сразу стал свободнее и перешел на мрачные перспективы, связанные с ситуацией в Новом Орлеане.

Этот порт всегда был местом средоточения самой нечистой магии, а репутация де Шарантона бежала впереди него. Собравшиеся опасались чего-то большего, чем мятеж местных племен или восстание освобожденных рабов. Они страшились тех самых черных сил, с помощью которых Тюдоры свергли Плантагенетов с английского престола несколько столетий назад.

Уэссекс принимал в беседе лишь внешнее участие, стараясь подсесть к купцу-кри, которого он заметил еще за обедом.

Сэр Белый Барсук по обычаю местных племен носил длинные волосы, но во всем остальном походил на образованного английского джентльмена, даже говорил по-английски без намека на туземный акцент. Из разговоров за столом Уэссекс понял, что Белый Барсук занимался торговлей и его дворянское звание было признанием его значительных доходов.

— Могу ли я поговорить с вами, сэр Белый Барсук?

— Честно говоря, ваша милость, я тоже этого хотел бы. Но, боюсь, здесь не место. Знаете деревню кри к западу от города, вдоль по реке?

— Найду, — коротко ответил Уэссекс.

— Тогда приезжайте сегодня вечером после обеда, — сказал Белый Барсук. — Сдается, у меня есть для вас новости. Письмо.

Часы на башне суда пробили половину второго, когда Уэссекс покинул Мандрагор-хаус.

Если это ловушка, то слишком уж легко он в нее идет, он сам это понимал. Но пока он не замечал никаких признаков опасности; таким образом, оставалось только гадать, что будет впереди. Местные племена мало что интересовало за пределами их земель. Вряд ли Белый Барсук — французский агент, а тем более английский.

Нет, подумал Уэссекс. Самое худшее, что может его ждать, так это засада, устроенная приятелями Томаса Рена.

Он на минуту заскочил в «Королевский Балтимор» чтобы переодеться в костюм для верховой езды и вооружиться различными хитроумными приспособлениями на случай неприятностей. Когда он оделся, Этелинг привел из конюшни Фертера, и в два часа Уэссекс уже скакал в деревню кри. Его вторая, тайная жизнь приучила его не удивляться встречам, назначенным в темное время суток.

Дорога в деревню шла по опушке леса — широкая, отмеченная побеленными известью камнями, с нее было трудно сбиться даже ночью. Это радовало, потому что здоровенный гнедой явно выражал свое недовольство тем, что его среди ночи погнали неведомо куда по какому-то дурацкому делу. Уэссексу пришлось постараться, чтобы удержать коня на дороге и заставить идти ровно. К своему неудовольствию, ему пришлось постоянно пускать в дело хлыст и шпоры, а гунтер в ответ косился и храпел.

Ночь была спокойной, ее прохлада приятно освежала после жаркого дня, и лишь далекий собачий лай нарушал тишину. Когда дорога свернула в лес, Фертер замедлил шаг, тщательно выбирая путь в темноте. Здесь Уэссекс уже не осмеливался его подгонять, потому как не знал дороги. Он уже решился было двигаться черепашьим ходом, но тут увидел впереди свет. Через несколько мгновений выяснилось, что это фонарь, висевший на крюке перед входом в маленький домик на окраине деревни кри.

Когда они с Костюшко были в Новом Свете в первый раз и путешествовали вместе с жителями Нового Альбиона, Уэссекс познакомился с деревнями туземцев, их планировкой и архитектурой, являвшей собой смесь традиционного и европейского стилей. Он легко нашел дом Белого Барсука, спешился и привязал Фертера к ограде. Достал из седельной сумки пистолет и сунул его в карман сюртука, прежде чем подняться на крыльцо. Внутри небольшого домика горели свечи, дверь была открыта.

— Заходите, ваша светлость, — сказал Белый Барсук.

Интерьер дома, в отличие от его внешнего вида, оказался совершенно в традициях кри. Стены были увешаны раскрашенными щитами, вдоль стен стояли сундуки и лежали различные свертки. Хозяин дома восседал на волчьей шкуре лицом к двери. Его вечерний костюм очень контрастировал со всей обстановкой. Уэссекс сел так, чтобы и дверь, и окна дома оставались в поле зрения.

— Не думаю, чтобы вам понравился черный напиток моего народа, но я готов предложить вам вино или бренди, ваша светлость, — сказал джентльмен кри.

— Вы очень любезны, — ответил Уэссекс — Стаканчик бренди был бы очень кстати.

Хозяин достал знакомую широкую бутылку зеленого стекла и щедро налил бренди в два серебряных стаканчика, позолоченных внутри. Оба молча выпили.

— Вы ищете герцогиню Уэссекскую, — наконец проговорил Белый Барсук.

— Да. Я подумал, что она могла прийти к вам.

— Точнее, мы пришли за ней, поскольку с Дымящихся Гор прибыли наши старшие братья, следуя за видением, посланным их предводительнице духами. Дочь Ветра сказала, что вскоре появится некая англичанка и подтвердит правоту ее слов.

Белый Барсук пристально смотрел в лицо Уэссексу, выискивая хотя бы намек на недоверие, но Уэссекс привык к обычаю местных уроженцев следовать за знамениями, которые являлись им во сне, и ничего не сказал. Его тревожило другое. Сахойя была духовным вождем союза племен, жившего в нескольких сотнях миль к западу от Балтимора. Какое же дело могло у нее быть к Саре?

— Сахойя сказала, что женщина, которая одновременно кри и не кри, будет направлена к нам Праотцем Медведем и что мы должны ей помочь, если хотим помочь себе. И такая женщина действительно пришла.

— Сара, — сказал Уэссекс.

— Так она называла себя. Сахойя сказала правду, поскольку ее милость была знакома с нашими обычаями. Она искала пропавших друзей, и Сахойя тоже искала их с помощью могущественного колдовства. Чего им удалось достичь вместе, я не могу сказать, но они и Встречающий Рассвет, сын нашего вождя, в прошлое полнолуние отправились отсюда на юг. Она оставила письмо, но вождь боялся того, что смогут в нем прочесть англичане, и потому приказал сжечь его, не распечатывая.

На миг отчаяние овладело Уэссексом, так, что он почти забыл обо всем, что успел узнать, но приобретенная за долгие годы дисциплина заставила его взять себя в руки. Луна была почти полной. Где бы ни находилась Сара, он отстал от нее почти на месяц.

— Мне нужно отыскать их! — в волнении воскликнул Уэссекс.

Белый Барсук красноречиво пожал плечами и развел руками.

— Если вы не собираетесь рассказать мне, где она, то зачем вообще что-то рассказывали? — спросил герцог, с трудом сдерживая свой буйный нрав.

— По той же причине, по которой вождь сжег письмо. Так что оставьте это дело как есть. Ее светлость — женщина знатная, и если вы обратитесь к губернатору с просьбой найти ее среди Народа, губернатор по вашей просьбе пошлет сюда солдат. Народ испугается, что войска посланы, чтобы выгнать нас с наших земель, как было в старину после прихода ваших кораблей. Я надеялся, что, узнав о том, что ее светлость действует по собственной воле, вы прекратите поиски.

Уэссекс знал, что существует хрупкое равновесие между интересами европейцев и туземцев Нового Альбиона. Но если Британия рассматривала колонии как рынок сбыта европейских товаров в обмен на сырье этих богатых и плодородных земель, то другие считали эту страну своей родиной… родиной, из которой нужно выгнать оккупантов.

— И вы действительно думаете, что я оставлю все как есть? Если вы не знаете, куда увезла ее Сахойя, то другие должны знать, — решительно заявил Уэссекс.

— А вы станете вмешиваться в дела Народа? Белый Вождь за великой водой сказал своим людям, чтобы те оставили нас в покое, — ответил Белый Барсук.

— Но это не касается моей жены, — Уэссекс вздохнул. — Скажите мне, куда она отправилась, и я последую за ней. Не ставя в известность губернатора лорда Чизапика. Я обещаю. Если вы мне откажете, то станете для меня врагами. А если исчезну и я, то неприятностей у вас будет больше, чем вы способны себе представить, — добавил он, уловив чутким слухом шорох крадущихся шагов за стенами дома.

— Такого не случится, если ты отправишься в Новый Орлеан вместе со мной, — послышался сзади голос Костюшко. — Будь хорошим мальчиком, Уэссекс, и держи руки на виду, чтобы мы с Реном могли их видеть.

Уэссекс оглянулся и увидел, что Костюшко нацелил на него пистолет.

— Понимаете, тут есть задняя дверь, — вежливо сказал напарник Уэссекса. — Заходите, мистер Рен. Вы пугаете лошадей.

Томас Рен вошел в переднюю дверь. Лицо его по-прежнему носило следы вчерашней схватки с Уэссексом. Он был собран и даже побледнел от напряжения. Уэссекс мог только надеяться, что парень со страху не выстрелит из винтовки.

— Я думал, ты уже уехал, — удивился герцог.

— Ненавижу путешествовать в одиночестве, — ответил Костюшко, — поэтому я шел по твоему следу. Если леди Уэссекс пропала, то я подумал, что ты этот факт учтешь. Я готов помочь тебе найти ее.

— Тогда уходи отсюда, — посоветовал ему Уэссекс.

— Увы, — покачал головой Костюшко с непривычно суровым видом. — Тут ее нет, Руперт. Я уже поговорил с сахемом и Мак-Гилливрэем. Никто не знает, куда они ушли. Знают только то, что Сахойя взяла с собой достаточно припасов для долгого пути. Мак-Гилливрэй считает, что они направляются в Луизиану.

— Тогда я иду за ними, — упрямо ответил Уэссекс. — Она лишь на месяц опережает нас. Я перехвачу ее прежде, чем она доберется до города, и…

— Леди Уэссекс сама о себе позаботится, — заявил Костюшко. — Я скажу даже больше, дорогой мой друг. Ты никогда не сможешь передвигаться по этой земле так быстро, как индейцы. Но я в любом случае туда еду. Поезжай со мной в Новый Орлеан, и мы добьемся признания от де Шарантона. Он может что-то знать. И возможно, мы найдем там Сару, прежде чем начнется заваруха.

Уэссекс лишь покачал головой.

— Хотелось бы мне, чтобы ты не упрямился, — печально сказал Костюшко. — Но мы были уверены, что ты все же откажешься.

Уэссекс ощутил укол тревоги и потянулся к пистолету. Никто из этих агентов «Белой Башни» не пытался стрелять и даже не скрывался. Почему?

Он неловко схватил пистолет, затем вдруг уронил его. Оружие упало на пол, порох высыпался серебристой струйкой.

— Вы меня опоили… — заплетающимся языком пробормотал Уэссекс. Все поплыло у него перед глазами.

— Для твоей же безопасности. Уверен, что в другой обстановке ты согласишься, — услышал он голос Костюшко.

Уэссекс попытался встать на ноги — и упал, теряя сознание и смеясь над собственной глупостью.

Он очнулся со смутным воспоминанием о тряской поездке в седле. Воздух пропах керосином и спиртом. Правда, голова болела не от этого. Откуда-то постоянно доносился глухой ритмичный гул, но Уэссекс никак не мог понять, что это шумит. Пол под ним вибрировал.

Он вздохнул и сел. Как и следовало ожидать, он был скован по рукам и ногам. Светало. Над головой трепетал от ветра навес, установленный на палубе корабля. На одном из чемоданов сидел Костюшко и бесстрастно наблюдал за ним.

Но Уэссекс забыл все, что собирался высказать своему напарнику, как только получше огляделся вокруг, поскольку прямо перед собой увидел одно из удивительнейших зрелищ, какие только встречал в жизни.

Он находился на юте небольшого открытого судна. Посредине палубы возвышалась какая-то будка, и через открытую ее дверь Уэссекс заметил огонь топки. Что-то монотонно клацало без остановки. Труба изрыгала черный угольный дым, осыпая воду позади судна сажей и угольной пылью. За обоими бортами вращались водяные колеса высотой больше человеческого роста, толкая корабль вперед.

— Неужто ты поставил на корабль паровой двигатель? — недоверчиво произнес Уэссекс. Паровые двигатели были известны еще с семидесятых годов,[54] и первая попытка приспособить их для нужд мореплавания была осуществлена несколько лет назад,[55] но он и понятия не имел, что техника так сильно продвинулась.

— Да это всё наши умники, — скромно потупился Костюшко. — А сейчас будет первая настоящая проверка. Подумай только — мы доберемся до Нового Орлеана менее чем через две недели. Проведем «Короля Генриха» вниз по Миссисипи и поставим на прикол выше города. Когда настанет время удирать, тот, кто станет нас преследовать, будет вынужден бороться с течением, а мы с помощью нашего парового двигателя полетим, словно на орлиных крыльях!

— Что-то ты запутался в метафорах, — невинно заметил Уэссекс — Наверное, ты хотел сказать — словно на спине дельфина? — Голос его осип после долгого сна, но новости, которые поведал ему Костюшко, подняли настроение. Если они прибудут в Новый Орлеан через пару недель, то вполне вероятно, что перехватят Сару, если, конечно, она туда направляется. — Надо бы надавать тебе как следует за твое шулерство.

— Да ладно, мне уж надоело прятать карты в рукаве, — отмахнулся Костюшко. — Хочешь кофейку? — Он достал большую флягу, обтянутую кожей.

— На сей раз без подвоха, надеюсь? — с подозрением спросил Уэссекс.

— Да что ты, разве я посмею? Через несколько миль и кандалы, кстати, снимем. Конечно, я даже не буду просить тебя дать слово.

— Да уж, — осклабился Уэссекс. Фляга была теплой и согревала руки, и он с удовольствием отпил несколько глотков. Затем снова лег и стал из-под полуопущенных век смотреть на реку, обдумывая свои планы.

Сара, Дочь Ветра и Встречающий Рассвет шли на юго-запад по прекрасной девственной земле, которой едва коснулась рука европейских завоевателей. Здешнее раздолье манило ее так, как никогда не привлекали ухоженные сады Англии. Это было то наследие, ради которого она родилась.

Почему она не отправилась к своим родичам кри, когда потеряла родителей, вместо того чтобы идти в бесплатные служанки к своей кузине Мешэм? Племя нашло бы ей место в своем обществе, и она сейчас могла бы уже баюкать своего первенца, а не скитаться в дикой глуши ради какого-то безнадежного дела. Она могла быть счастлива с Встречающим Рассвет.

Эта мысль не принесла Саре успокоения, а лишь пробудила мучительное чувство неудовлетворенности. То, что у нее с мужем не было детей, глубоко тревожило Сару, хотя они с Уэссексом никогда не разговаривали на эту тему. Казалось, ему все равно, что его титулы и звания перейдут к кому-то другому, ладно, пусть так, ей тоже было наплевать, но она хотела ребенка, просто ребенка, не наследника герцогского титула. Брак без детей — несчастливый брак, как бы супруги ни любили друг друга.

А она в самом деле любила Уэссекса, хотя часто ей это казалось совершенно невозможным. Хотя ей и грустно было признать, что все, что могло бы быть между ней и Встречающим Рассвет, утрачено, все это оставалось лишь теоретическими рассуждениями. Она не собиралась заводить роман, хотя молодой воин-кри ясно дал ей знать, что она ему небезразлична. И что вообще делает она здесь, в глуши?

«Все правильно, я должна», — решительно сказала себе Сара.

— Мы входим в земли нумакики, — сказала как-то утром Дочь Ветра. — Нам надо быть осторожнее, поскольку знамения убедительны, хотя их трудно истолковать.

— А кто такие нумакики? — спросила Сара, занимаясь обычными утренними обязанностями. Сначала надо разжечь костер, сварить утреннюю похлебку и положить угли в горшок, чтобы взять их с собой в дорогу, — простая работа, с которой справится любой охотник, и Сара делала все, даже не задумываясь.

— Это странный народ, который давным-давно пришел с юга. Их сказители говорят, будто бы они пришли из страны восхода и что они были изгнаны из-за великого зла, содеянного их предками. Когда мы впервые столкнулись с ними, нам показалось, что они поражены либо болезнью, либо проклятием, поскольку их волосы, кожа и глаза были бесцветными. — Сахойя криво усмехнулась. — Прямо как у тебя, Сара, или у других англичан.

— Нумакики — англичане? — спросила Сара, совсем запутавшись.

— Нет, — ответила Дочь Ветра. — Нумакики — это нумакики. Сиу называют их на своем языке майданами, что означает «люди». Он поклоняются незримому ветру, который заглядывает в души людей, дабы наградить их или покарать, так они говорят, и свои тайны они сурово охраняют, хотя все же ведут торговлю с сиу Арикары и еще некоторыми племенами на юге, такими как чоктавы или натчезы. Нам повезет, если мы сумеем незаметно пересечь их земли.

Однако везло им в это день не слишком. Прежде чем солнце поднялось достаточно высоко, у Сары возникло ощущение, что за ними следят.

Тропа привела путников к берегу широкой реки. Сахойя сказала, что вдоль нее они могут идти и идти много миль. Сара знала, что здесь, в диких местах, реки все равно что дороги, так и эта река — естественный путь, связывавший поселения и фактории. Но ей не было известно, забираются ли торговцы так далеко на запад, поскольку Новый Альбион казался страной, которая по большей части оставалась пока в руках ее прежних владельцев.

— За нами идут, — очень тихо сказал Встречающий Рассвет, чтобы слышала только она одна. Его зоркие обсидиановые глаза сверкнули, и он метнул взгляд вправо, показывая, где скрываются их преследователи. Дочь Ветра шагала вперед с невозмутимой уверенностью в том, что какая бы опасность там ни таилась, ее она не коснется. Хотя Сара и восхищалась чародейкой криков, она была вынуждена признаться самой себе в том, что Сахойя не очень-то ей нравилась.

— Знаю, — прошептала Сара в ответ. — Может, просто наблюдают. Когда увидят, что мы не опасны, оставят в покое.

— Может быть, — мрачно произнес Встречающий Рассвет.

Они несколько часов шли на юг, не выпуская из виду великой реки.

— Это неправильно. — Сахойя вдруг остановилась и показала на горизонт.

— Что там такое? — спросила Сара и тут поняла все сама. Запах дыма. — Где-то неподалеку жилье, — медленно проговорила она.

— Тут не должно быть поселений, разве что я ошиблась дорогой, — ответила Сахойя. — Боюсь, что это город нумакики. Я хотела вывести вас к реке на несколько миль ниже города, но, боюсь, нас гонят прямо к его воротам. Как охотник загоняет дичь в ловушку.

— Но мы же не сделали ничего дурного, — удивилась Сара. — Нам всего-то надо спокойно пройти через их земли.

— Возможно, нам это разрешат. Я верю духам, которые ведут нас, — сказала Сахойя с некоторым смятением, — и они привели нас сюда.

— Англичане говорят — все к лучшему, — попыталась успокоить ее Сара. — Может, мы должны встретиться с нумакики и что-то узнать от них?

Сахойя отвернулась и пошла вперед, всем своим видом выражая сомнение.

Очень скоро Сара поняла причину молчания Сахойи. Перед ними на низком острове посреди быстрой реки стоял город, какого Сара не могла себе даже представить. Он был больше любого индейского поселения, о каких она слышала. В его стенах могли жить сотни, даже тысячи людей. Впечатление было такое, что египетский храм, или средневековый город, либо некая безумная смесь одного с другим каким-то образом была перенесена в сердце этой даже не нанесенной на карту земли.

— Что это? — остановившись, спросила Сара. — Кто это?

— Колдуны… сумасшедшие… не знаю. Но без их согласия дальше нам не пройти, — ответила Сахойя.

Даже отсюда маленький отряд увидел часового, стоявшего на высокой каменной стене на одной из каменных башен, окаймлявших город, и, что еще важнее, часовой тоже наверняка заметил их. Сара прищурилась, заметив серию ярких вспышек на ближайшей башне.

— У них гелиограф! — воскликнула она.

— Он подают знаки воинам, преследующим нас, — недовольно ответила Сахойя.

Через несколько мгновений люди, следовавшие по пятам за Сарой и ее спутниками, появились перед ними. Их было двенадцать, высоких мужчин, вооруженных круглыми, покрытыми корой щитами и длинными копьями. У многих были светлые волосы и глаза. На голове вождя красовалась странная круглая шапочка из раскрашенной кожи, кусок такой же кожи сзади прикрывал ему плечи. Вождь выступил вперед и развел руки дружеским жестом, чуть поклонился и заговорил на непонятном путникам языке.

Сахойя повторила его жест и заговорила сначала на родном языке, затем на языке кри, наконец по-английски, но было очевидно, что он понимает ее не больше, чем она его. Сара заговорила с ним по-французски — с тем же успехом.

Воины — не то почетная свита, не то конвой — окружили путешественников и повели их к реке. Сара и ее спутники не имели выбора и потому последовали за провожатыми. Скоро они увидели, куда их ведут.

На берегу лежал плот из неошкурепных бревен, покрытых гладкими досками. Два кожаных каната тянулись от двух крепких столбов частокола к двум таким же столбам, глубоко вбитым в глинистый берег, образуя поручни без моста. У плота стоял еще один воин-нумакики, и, к удивлению Сары, на поясе у него был меч. Не рапира, которую обычно носил Уэссекс, а широкий плоский меч, как у рыцарей из волшебных сказок. Когда воин их увидел, он начал готовить своеобразный паром к отплытию, перебрасывая деревянные крючья через канаты и вставляя шесты толстыми концами в проделанные для этого отверстия в бревнах.

Когда все пассажиры взошли на борт, паромщик оттолкнулся от берега длинным березовым шестом. Два воина по обе стороны плота схватились за канаты, и таким образом плот двинулся. Быструю реку они пересекли безопасно.

На берегу их встретила другая группа нумакики с мечами. Вблизи каменные башни впечатляли еще больше, чем издали. Огромные гранитные блоки были отполированы до гладкости, как речная галька, и плотно прилегали друг к другу, почти без щелей.

— Как думаешь, что им от нас надо? — спросила Сара. Дочь Ветра покачала головой. Она была в таком же замешательстве, как и герцогиня.

Их повели по дороге к воротам в частоколе. Когда ворота при помощи хитроумного механизма, состоявшего из веревок и воротов, плавно открылись, перед глазами путешественников предстала изумительная перспектива — обширный средневековый город, полностью из камня. Сара видела, что Сахойя и Встречающий Рассвет поражены не меньше, чем она, — ведь никто из них никогда ничего подобного не видел. Даже Лондон, в котором было множество впечатляющих зданий, по сравнению с этим гигантским городом казался просто грудой развалин.

Город концентрировался вокруг открытой центральной площади, и, когда их повели в ту сторону, Сара увидела, что в середине ее возвышается огромная пирамида с плоской вершиной. Наверху стояла хрупкая фигурка в длинном белом платье. Сара нахмурилась — она просто не могла в это поверить. Но в этой фигурке было что-то такое знакомое…

— Сара! — воскликнула Мириэль. Она помчалась вниз по ступеням, черные волосы ее развевались по ветру. Девушка бросилась к Саре в объятия. — Ну и вид у тебя! Я поначалу приняла тебя за индианку в этом костюме, но это все же ты!

Удивленная и обрадованная встречей с подругой, Сара прижала ее к себе.

— Мириэль! Что… как…

Мириэль высвободилась из ее рук и, оживленно жестикулируя, заговорила с окружавшими их воинами — нумакики на их языке. Сара с изумлением рассматривала подругу. Мириэль была в длинном белом безрукавном платье из домотканого полотна, поверх него на плечи ее был наброшен алый кожаный плащ. Волосы охватывал тонкий золотой обруч, а на шее висел грубый золотой крест.

— Они не причинят вам зла, — через мгновение успокоила она Сару. — Я сказала им, что у тебя есть Библия. Но кто твои друзья?

— Ты можешь разговаривать с ними? — изумленно спросила Сара. Мириэль совсем не походила на робкого серого мышонка, какой Сара знала ее два года назад. Перед ней стояла не прежняя изнеженная девица из знатной семьи, не имевшая воли, чтобы сбежать от амбициозных и далеко идущих планов ее дядюшки.

— Конечно, — казалось, Мириэль забавляло изумление Сары. — Они же говорят на латыни.

— Поначалу я испугалась до смерти, пока не поняла, на каком языке они говорят, — рассказывала им Мириэль позже. — Я знаю, что многие, кому довелось случайно набрести на их город, были убиты. Такая же участь могла постичь и меня, если бы я не осознала, что понимаю их язык, — призналась девушка.

Путешественников поместили в каменном доме для гостей неподалеку от большой пирамиды, и старик, которого Мириэль называла «пресвитер» или вождь, щедро угостил их. Мириэль стала их переводчиком, так что теперь к ним относились куда дружелюбнее, хотя оружие и имущество отобрали. Сара очень горевала по своей бэйкеровской винтовке.

С ними обходились как с почетными гостями — уж Сара-то знала разницу между таким приемом и той враждебностью, которую она ожидала встретить в любом поселении индейцев.

— Но как ты сюда попала? — спросила она Мириэль. — Я приехала в Балтимор, чтобы отыскать тебя, а когда ты исчезла, я подумала, что ты отправилась в Новый Орлеан искать Луи, и последовала за тобой. Или думала, что последовала.

«А почему же ты иначе уехала, если не на поиски мужа?»

— О нем есть вести? — быстро спросила Мириэль, и Сара увидела в глазах молодой женщины то затравленное выражение, которое оставляют долгие мрачные ночи без сна, полные тревоги. Она печально покачала головой и увидела, как во взгляде подруги тает надежда.

— Стало быть, он в руках Господних, — тихо проговорила Мириэль. — А я… я здесь по иной причине. Но я должна добраться до Нового Орлеана, как только смогу уехать. У меня… у меня тут долг.

— Ты должна все нам рассказать, леди Мириэль, — вежливо сказала Дочь Ветра.

— Расскажу, что смогу, — осторожно обещала Мириэль.

* * *

Латынь этого народа за многие годы, даже столетия изоляции так исказилась, что Мириэль лишь через несколько недель поняла, на каком языке говорят эти люди. Поначалу захватившие ее дикари понимали ее сбивчивую церковную латынь не лучше, чем она их странный смешанный язык, но вскоре ее ухо привыкло к их речи. На второй день ее заключения пресвитер вернул ей четки и остался послушать ее молитвы. Это и вернуло ей свободу, поскольку позже она узнала, что четки были среди сокровищ, которые нумакики охраняли, хотя давно уже забыли их предназначение.

Именно пресвитер, Сверкающее Копье, показал ей сокровищницы их народа, полные золота и драгоценных камней европейского происхождения, которых хватило бы, чтобы выкупить сотни королей. Что за поворот судьбы занес сюда королевские сокровища, Мириэль не ведала, но она рассказала Сверкающему Копью все, что знала о тех предметах, которые он охранял столь же истово, как и его праотцы, а также о странах, откуда родом были эти сокровища. Хотя она и спрашивала, никто среди жрецов не мог ей ничего рассказать о том, где нумакики жили до того, как поселились здесь, и о том, каким образом эти сокровища попали к ним в руки.

С помощью пресвитера Мириэль довольно сносно устроилась в городе нумакики. После освобождения она была служанкой в храме вместе с благородными девушками. Вместе с ними она как-то раз прислуживала на церемонии, которой дряхлый пресвитер встречал каждую зарю, и с печалью и ужасом узнала в ней искаженную святую мессу, в течение веков превратившуюся для этих людей в полную абракадабру. Не в силах молчать, Мириэль заговорила со старым священником об истинной вере, туманным отзвуком которой был его обряд, но она не была церковнослужителем и не могла обучить пресвитера великим таинствам, хотя и нашла в нем друга, умного и любознательного, который был рад всякому новому знанию.

Наконец, проникнувшись к нему высоким доверием, она даже поделилась с ним своим видением — о том, как ангел призвал ее к служению, как он привел ее в эту глушь, чтобы она нашла Грааль и забрала его у прежних хранителей.

Но хотя Сверкающее Копье не сомневался в словах Мириэль, Первый Меч — младший из двух священников, которых она встретила, попав в город, — не поверил. Первый Меч не желал даже слышать о том, чтобы отдать Грааль в чужие руки, и заявлял, что все эти видения — только уловка, чтобы отнять у нумакики их сокровища. В конце концов спор решили с позиции силы — Первый Меч не отдаст сокровище, а Мириэль проведет остаток дней своих служанкой нумакики.

Она обратилась к Богу с мольбой указать ей путь, и, когда появилась Сара, Мириэль показалось, что на ее молитвы ответили. Но после первого взрыва радости от встречи с друзьями Мириэль была вынуждена признать, что в ее положении мало что изменилось. Она по-прежнему оставалась пленницей, ее дело не было завершено.

В рассказе друзьям она много о чем умолчала. Она ничего не сказала им об ангелах, которые направили ее в эти дебри. И ни словом не обмолвилась о Граале.

Они проговорили допоздна. Мириэль нарочно тянула до той поры, пока над городом не поплыл вечерний звон. Одной из причин, по которой ей разрешили пойти к друзьям, было то, что после она должна была все рассказать Первому Мечу. Младший жрец нумакики хотел выглядеть всесильным, и на сей раз его тщеславие и надменность сослужили ей службу. Но она добилась лишь краткой отсрочки и очень опасалась, что поутру Первый Меч решит, что Сара, гордая женщина-вождь криков, и воин-кри угрожают его власти. Тогда их головы будут вывешены рядом с головами других врагов у ворот города.

Она должна каким-то образом предотвратить это. И отобрать у него Чашу прежде, чем ей придется объяснять Саре, что она не может уйти без Грааля.

Как всегда, вернувшись в храм, Мириэль пошла прямиком к Чаше.

Грааль по-прежнему сиял в лучах закатного солнца. За право обладания им сражались и умирали люди, из-за него возникали и рушились империи, но золото, в которое люди оправили его, лишь подчеркивало его предельную простоту, красоту веши, созданной для того, чтобы послужить той цели, для которой она была предназначена.

— Ты ее не получишь, Зеленый Камень. Мириэль даже подскочила от неожиданности, услышав, как Первый Меч называет ее тем именем, под которым она была известна среди нумакики. Она повернулась к жрецу.

Первый Меч стоял в густой тени. Тусклый отблеск свечей падал на его медную кожу, а глаза его были не видны во мраке.

— Я не для себя ее прошу, для Бога, — напомнила ему Мириэль.

— Твой бог! Кто он такой, чтобы требовать наше сокровище? Когда оно уйдет от Народа, Народ тоже исчезнет, так говорит нам древняя мудрость. Ты хочешь нам отомстить?

— Я никому не собираюсь мстить, — устало ответила Мириэль. Она очень хотела спросить, что случилось со Сверкающим Копьем, поскольку знала, что старый священник обычно бодрствует над Чашей на рассвете и закате, но она не хотела доставить Первому Мечу такое удовольствие.

— Ты хочешь украсть Чашу, — повторил он.

— Я исполняю веление Господа, — твердо ответила Мириэль.

— А твои друзья? Эти соглядатаи, которых ты навела на нас? Можешь не рассказывать мне, что они сегодня тебе наговорили, — я все равно не поверю.

— Если ты тронешь их, Первый Меч, ты обретешь могущественных врагов среди граждан Нового Альбиона, — отчаявшись, пригрозила Мириэль.

Первый Меч рассмеялся.

— А никто не узнает. Иди к ним и насладись их обществом — и нашим тоже, — Зеленый Камень. Ибо время истекает.

Сейчас храм освещался лишь лампадами. Первый Меч повернулся и пошел прочь. «Он не станет слушать».

Мириэль чуть не топнула ногой от беспомощности, но Стража Красного Креста по-прежнему наблюдала за Граалем. Воины неподвижно стояли в нишах, словно высеченные из камня. Наконец она вздохнула и пошла прочь. Ее худшие опасения подтверждались. Прибытие ее друзей станет тем предлогом, который нужен Первому Мечу для уничтожения того, что он всегда считал угрозой своей власти, — чужой женщины, сведшей странную дружбу со Сверкающим Копьем.

Хотя в это время Мириэль следовало быть в спальне Молодых Женщин, вместо этого она направилась к жилищу Сверкающего Копья, обеспокоенная его отсутствием у Чаши. Из-под двери пробивался яркий свет, и Мириэль услышала шедшее изнутри бормотание женских голосов.

Стража привыкла к ее посещениям, так что ее пропустили свободно. Мириэль отворила дверь и вошла.

Сверкающее Копье лежал в кровати, над ним склонились две его дочери. Мириэль коротко вскрикнула от ужаса, и старик открыл глаза. Он протянул к ней руку.

— Подойди, Зеленый Камень, и скажи этим дурехам, что я вполне могу осуществить свое бдение.

Мириэль бросилась к нему и упала на колени у кровати.

— Несомненно, у тебя вполне хватит для этого сил, отец, но время бдения уже прошло.

— Первый Меч сделал то, что должно? — спросил старик.

— Да, — ответила Мириэль. Она сказала бы так, даже если бы это не было правдой, поскольку кожа старика приобрела сероватый оттенок и дышал он тяжело.

Сверкающее Копье был старейшим из всех нумакики, которых знала Мириэль, и она не сомневалась, что старик прожил так долго именно потому, что Первый Меч слишком жаждал стать пресвитером. Старик нарочно злил его. Но даже самая сильная воля должна отступить перед концом, который рано или поздно постигнет плоть. В прошлом месяце — вчера — нынешним утром — Сверкающее Копье был просто дряхлым стариком. Вечером он стал умирающим.

Мириэль стиснула его руку, холодную и сухую.

— Оставь его, чужая женщина! — Золоторукая схватила ее за плечо и попыталась отшвырнуть назад, а Белый Нож подняла старика и поднесла к его губам маленькую деревянную чашу с каким-то напитком. Мириэль уловила запах трав, которые нумакики использовали как очищающее средство, и засомневалась, что пресвитеру сейчас поможет какое-либо лекарство. Однако на щеки старика вернулся румянец, и Сверкающее Копье даже сумел подняться в постели и отослать своих дочерей прочь из комнаты. Они вышли, бросая злобные взгляды на Мириэль.

— Ну что ж, Зеленый Камень. Похоже, скоро я увижу своими глазами, правда ли то, о чем ты мне рассказала.

— Надеюсь, — ответила Мириэль. На глаза ее навернулись слезы. — А может, это лишь преходящая слабость, и ты проживешь еще много лет. — Она порылась в складках платья и достала единственное свое сокровище, которое нумакики у нее не отняли, — ее драгоценные четки. Она сжала распятие в ладони, чтобы молитвенные бусины шли вокруг запястья. — Но я должна сказать тебе, что скоро покину вас. Сегодня сюда пришли мои друзья, которые меня искали, так что…

— Ты не умеешь врать, Зеленый Камень, — сурово сказал ей старик. — Первый Меч жаден и горд. Он не выпустит ничего, что попало в его руки. Во время перемен он будет стоять как столетний дуб, который не сгибается под ветром. Если он падет, с ним падут многие.

— Я знаю, — прошептала Мириэль, опуская голову.

— Ты должна бежать, — сказал Сверкающее Копье. — Ты и твои друзья. Это можно устроить. Моя стража предана мне, а не Первому Мечу. Сегодня ночью они проводят вас вниз по реке…

— Я не могу уйти без Грааля, — печально промолвила Мириэль. — Не могу.

Она дрожала от страха перед грядущей смертью, но не могла отречься от своего обещания Господу.

Старик в отчаянии закрыл глаза.

— Тогда — да хранит тебя Великий Дух, Зеленый камень, поскольку я уже ничем не могу тебе помочь. Позови моих дочерей. Я хочу спать.

Взошла луна, подарив ночи свое бледное сияние. В воздухе плясали светлячки, шумела река, квакали лягушки, кричали совы и прочие ночные хищники. Когда лунный свет заглянул в спальню, Мириэль лежала с открытыми глазами. Она и прежде сталкивалась с неразрешимыми проблемами, вот и сейчас перед ней стояла одна из таких — проблема неумолимой нехватки времени. Как только Сверкающее Копье умрет, и вне зависимости от всех ее ободряющих слов это будет скоро, пресвитером станет Первый Меч. Мириэль не сомневалась, что он казнит всех четверых. Из того, что сказала Сахойя, было понятно, что война неотвратима, но Первому Мечу было наплевать — его не назовешь миролюбивым человеком.

Мириэль изо всех сил пыталась найти хоть какое-нибудь решение, которое помогло бы ей обрести Грааль и дало возможность бежать им всем. За все время жизни в этих краях ей ни разу не удалось даже коснуться священной Чаши. Не было никакой возможности забрать ее из святилища и незаметно покинуть город.

«Почему Ты лгал мне? Если Ты хотел, чтобы я погибла здесь, я все равно пришла бы, — но Ты сам привел меня сюда, а за мной последовала Сара, и все напрасно!»

Но не было ей ответа.

— Значит, нумакики — это белые, которые приплыли сюда давным-давно, — констатировала Дочь Ветра, когда Мириэль покинула их.

Священники-стражи тоже ушли, заперев дверь снаружи. Окно было забрано крепкой решеткой, что сразу же отсекало все возможности побега, потому как если кто-нибудь попытался бы пролезть через окно, на шум сразу сбежалась бы стража. Чародейка криков нахмурилась было, обдумывая происходящее.

— Это многое объясняет, включая и их сумасшествие. Но мне кажется, Сара, что твоя подруга тоже не совсем в своем уме, поскольку она все стремится в Новый Орлеан, хотя ты ее и отыскала.

— Думаю, она считает, что ее муж там, — медленно проговорила Сара. Действительно, многое в поведении Мириэль озадачивало и ее саму. Мириэль подробно рассказала о своих приключениях, но почти ничего не говорила о причине, вызвавшей ее бегство, так что Сара не могла понять, зачем Мириэль покинула Балтимор, поскольку было ясно, что это не связано с поисками Луи.

— Оттуда идут очень дурные вести, — сказала Сахойя, вспомнив собранные в пути от встречных новости и слухи. — Новый губернатор, присланный французским императором, — дурной человек. Говорят, из-за него реки текут кровью, и духи земли бегут от его тени. Он вызывает демонов, чтобы те его сопровождали.

— Чушь собачья! — резко ответила Сара, раздраженная этим жутким отражением ее непонятных снов.

— Я так не думаю, Сара. Луизиана никогда не ладила с Народом. Ее жители, когда могли, всегда обращали нас в рабство. Луизиана собирает людей со всего света, чтобы они трудились и умирали ради нее. Думаю, французский губернатор и демонов сделал бы своими рабами, если бы мог. Да так он и сделал, — возмущенно продолжала Дочь Ветра.

— Все это пустая болтовня, — нахмурилась Сара. — А я подожду, пока сама не попаду туда и не сделаю выводов.

— Значит, ты все же хочешь идти на юг? — поинтересовалась Сахойя.

— Если… когда мы отсюда выберемся, — нерешительно ответила Сара.

— У тебя есть план? — тихо спросил Встречающий Рассвет.

— Пока нет, — созналась Сара. — Я хотела бы, чтобы Мириэль рассказала мне все. Она что-то утаивает, я это чувствую.

— Может, она думает — как и я, — что байки про выкуп — это утешительные сказочки для детей, — сказал Встречающий Рассвет, бросив на Сахойю гневный взгляд. Чародейка холодно посмотрела на него, по-прежнему уверенная в том, что ее положение защитит ее и что она сумеет послать весть своим людям через торговых партнеров нумакики.

— Тут какая-то бессмыслица, — настаивала Сара. — Если Мириэль пришла сюда не в поисках мужа, то что она искала на самом деле? И я очень хотела бы узнать, почему нумакики говорят на латыни, а не на языке Народа!

— Латынь — язык чернорясников, которые приходят к нам от французов и несут веру в белого Христа, — пожал плечами Встречающий Рассвет, столь же озадаченный, как и Сара. — Но нумакики не торгуют с французами.

Но размышления ни к чему не привели, и возможности убежать из того места, где их содержали, не было никакой. Поэтому Сара и ее спутники наконец заснули… чтобы пробудиться перед рассветом от грохота и ощутить, как сотрясаются стены их темницы.

Мириэль вскочила на ноги при первом же содрогании земли. Она поняла, что это землетрясение, вроде того, что ей довелось пережить в Испании, но это было куда более сильным.[56] Мириэль уже вскочила на ноги и бросилась к дверям по прыгающему у нее под ногами полу. Остальные девушки начали кричать.

«Это мой шанс». Мысль была ее собственной, хотя слова эти вроде бы произнес кто-то извне, словно они исходили от ангела. Это был шанс, который вовсе не был шансом, но другого не представится. Если больше ничего не удастся сделать, то она хотя бы успеет предупредить Сару и остальных о том, что случится после смерти Сверкающего Копья.

Она добежала до двери лишь на мгновение раньше остальных. Полированное дерево подалось под ее рукой, поскольку дверь не запирали, чтобы Золоторукая и Белый Нож могли свободно входить и выходить. Стражей Красного Креста поблизости не было, неугасимые лампады валялись на полу, разлившийся жир дымно горел. Еще один толчок, более сильный, чуть не сбил Мириэль с ног. Она закашлялась, поняла, что воздух полон пыли, и дыма стало куда больше, чем могло бы быть от пролитого из лампад жира. Пол под ее ногами снова содрогнулся, словно палуба кренящегося корабля. Послышался скрежет камней — плиты стен терлись друг о друга, как зубы гиганта. Коридор был забит людьми, бегущими прочь в поисках спасения. Кто-то налетел на нее сзади, и она упала, быстро откатившись к стене в поисках прикрытия. Потом, опираясь на стену, осторожно поднялась на ноги. Вдалеке над рекой завывали боевые рога.

Мириэль помедлила. Она понимала, что случилась какая-то страшная беда. Но у нее появилась возможность спастись вместе с Граалем и своими друзьями. Черноволосая, загорелая, Мириэль может легко сойти за одну из индейских женщин, и среди этой суматохи никто не заметит ее. Но она не могла оставить Сверкающее Копье, не узнав, что с ним случилось.

Мужская половина была темной, хотя индиговое предрассветное небо виднелось сквозь щели в стенах. Мириэль нашла корзину с факелами и зажгла один от разлитого горевшего масла. Факел вспыхнул дымным белым пламенем.

Перед дверями старика не было стражников, и, когда Мириэль вошла, поначалу она решила, что комната пуста, и лишь затем увидела на постели Сверкающее Копье. Она вставила факел в держатель на стене и опустилась на колени рядом со стариком и только тогда заметила, что его грудь медленно поднимается и опускается, а сквозь мех его одеяла струится зеленоватое свечение. С трудом веря своим глазам, Мириэль отвернула угол одеяла.

Там был Грааль.

— Говорят… что Чаша дает жизнь вечную, если знать ее тайну. Золоторукая принесла ее мне, но ее магия не слишком сильна, — дрожащим голосом проговорил Сверкающее Копье.

— Мне жаль, — сказала Мириэль. — Но я ничего не могу сделать. Грааль несет исцеление не для смертной плоти, а для души.

С усилием Сверкающее Копье протянул руку и схватил Мириэль за запястье. Подтянув ее руку к себе поближе, он опустил ее на Грааль.

Она всегда думала, что от прикосновения к Граалю ее охватит ощущение святости, божественного прозрения, как при видении в Балтиморе. Но сейчас ощутила лишь тепло камня.

— Забери… забери Чашу, Зеленый Камень. Исполни свое предназначение. Я пока еще пресвитер. Пока я живу, мое слово — закон, и я сказал свое слово. Возьми ее.

Рыдая, Мириэль перекрестилась и поцеловала старика в лоб. Затем встала и завернула Грааль в свое одеяло. Когда она снова посмотрела на Сверкающее Копье, тот лежал с закрытыми глазами, а на лице его было умиротворение смерти. Осторожно прижав к себе сокровище, Мириэль поспешила из комнаты.

Она не помнила, как долго пробиралась к выходу, поскольку многие коридоры были завалены всяким мусором, а в некоторых потолки и стены опасно провисли, готовые в любой момент обрушиться. Снаружи у дверей храма она услышала крики людей, но то, что предстало ее глазам, было просто ошеломляющим. Она не была готова к такому зрелищу.

Город нумакики был просто сметен с лица земли, как будто твердь, на которой он стоял, была одеялом, которое смял капризный ребенок. Две башни обрушились, потянув за собой длинный частокол, а половина острова просто исчезла, и большая часть города затонула. Наверное, сотни людей погибли в одночасье, а выжившие столпились у храма, взывая о помощи.

«Они мертвы. Сара и остальные мертвы», — горестно подумала Мириэль. Путь побега из города для нее самой был отрезан — она собиралась угнать каноэ или даже поплыть просто так, но река сейчас была вся в водоворотах, бешеная как никогда, бурая, покрытая пеной.

Первый Меч уцелел. Он стоял на несколько ступеней выше основания лестницы и пытался успокоить людей.

«Скоро он заявит, что Великий Дух наслал землетрясение потому, что его разгневало то, что среди Народа находятся чужаки. Словно если нас убьют, что-то изменится!»

Она крепко сжала узел с Граалем. Священники, наставлявшие ее, говорили, что с Богом не торгуются, он не небесный купец, но она не могла ничего поделать со своими мыслями: «Я сделаю все, что смогу, но Ты должен мне помочь».

Выход был.

Мириэль неохотно повернулась и пошла назад, в лабиринты святилища.

Сара резко проснулась от того, что Встречающий Рассвет тряс ее за плечо. Она не понимала, что случилось, — солнце еще не встало, в городе нумакики все было тихо. Даже собаки молчали.

Увидев, что она проснулась, Встречающий Рассвет принялся за Сахойю, но прежде, чем ему удалось ее разбудить, земля начала трястись, словно лошадь, что пытается согнать с себя мошкару. Сара изумленно вскрикнула. Она с трудом поднялась на колени, стала испуганно озираться по сторонам, но в полумраке мало что разглядела. Земля под ее ногами раскачивалась, как палуба корабля, и предрассветную тишину разорвали вопли очнувшихся среди сумасшедшего хаоса жителей города.

Наконец толчки прекратились. Дочь Ветра подбежала к дверям, но они были заложены снаружи. Сара бросила взгляд на окно. Совместными усилиями можно было бы выломать решетку, в нынешней суматохе никто этого не заметит. Она перелезла через постели и начала изо всех сил толкать переплетенные ивовые прутья, но те не поддавались.

Встречающий Рассвет присоединился к ней. Послышался громкий треск, и решетка разлетелась.

Воин-кри первым выбрался наружу, за ним быстро скользнула Сара, за ней следом — Сахойя. Так называемый Гостевой Дом задней стеной выходил в узкий переулок, сейчас совершенно безлюдный. В воздухе висел слабый запах дыма.

— Что случилось? — спросила Дочь Ветра, выбираясь из окна. Сара помогла ей спуститься на землю.

— Думаю, это землетрясение, — ответила Сара. — Я слышала, что они порой бывают чудовищно сильными.

— Значит, земляной народ на нашей стороне, — медленно проговорил Встречающий Рассвет. — Это хорошо. Не хотел бы я иметь их среди своих врагов.

Мысли бешено неслись в голове Сары. Мириэль говорила, что спит в святилище в самом центре города. Удастся ли добраться туда, найти Мириэль и бежать среди всеобщего смятения?

— Идите! Выбирайтесь с острова! Я найду вас! — отчаянно крикнула Сара. — Если мы уже не свидимся, то спасибо вам за то, что помогли мне!

— Я иду с тобой, — сказал было Встречающий Рассвет, но Сахойя остановила его:

— Один идет быстрее, чем двое, а мне понадобятся твои сильные руки.

Сара бежала по лабиринту переулков среди обвалившихся домов. Улицы были затоплены, и разрушения вокруг нее оказались куда страшнее, чем те, что предстали ей в видениях. Та часть города, что еще оставалась над водой, была охвачена пожаром, и небо почернело от дыма.

Она хорошо ориентировалась, потому и не заблудилась окончательно, хотя обнаружила, что двигается кругами, пытаясь найти свободный проход к своей цели. По количеству народа на улицах Сара поняла, что многие бегут из города, и подумала, что ее решение найти Мириэль было глупостью. Что, если Мириэль уже погибла? Или тоже разыскивает ее? Они могут бесконечно долго искать друг друга в городе, пока их обеих не схватят снова.

Когда солнце поднялось выше, Саре удалось отыскать одну незаваленную улицу. Но сейчас она была очень далеко от центра города и поняла, что вряд ли сможет найти Мириэль, даже если ее подруга все же осталась в святилище. В голове ее промелькнула мрачная шуточка насчет того, что она отправилась из Англии во всем цвете власти, которую дает титул герцогини Уэссекской, лишь для того, чтобы оказаться в положении, в котором этот блестящий титул ничего не стоит.

Сара понимала, что времени у нее остается все меньше и меньше. Она должна спастись, пока это еще возможно, но ее упрямый нрав восставал против такой осторожности. Она пришла сюда в поисках Мириэль и не оставит ее в беде. Если она больше ничего не сможет сделать, то хотя бы найдет остальных и убедит их спасаться без нее, спрячется где-нибудь поблизости и подождет другого случая спасти подругу.

По мере того как люди начали приходить в себя, необходимость спрятаться, чтобы снова не быть схваченной, становилась все более острой. К своему великому разочарованию, Сара обнаружила, что опять свернула в направлении своей темницы у городских ворот. Она нырнула в какой-то дверной проем, когда увидела шестерых храмовых стражников в коротких набедренных повязках, с нарисованными на груди красной охрой крестами в круге. Их присутствие было знаком того, что в город возвращается порядок. Она слишком долго мешкала.

И тут в переулке по другую сторону улицы она увидела зеленую вспышку, яркую, как свет полуденного солнца. Хотя Сара внимательно вглядывалась, она так и не поняла, что это такое могло быть, но стоило ей отвести взгляд, вспышка повторилась. Решив все же посмотреть на источник сияния, Сара подождала, когда улица снова опустеет, затем быстро перебежала ее и влетела в переулок.

Там ничего не было.

Но вот снова сверкнуло, на сей раз с крыши в нескольких сотнях ярдов от нее, и снова Сара метнулась в ту сторону. То и дело она порывалась оставить это бесполезное занятие, но в ней почему-то росла уверенность в том, что зеленый свет был неким знамением, предназначенным для нее одной, и что он вел ее — но куда?

Наконец она очутилась на пятачке между двумя строениями — сейчас почти совсем обвалившимися, — выходившими на остатки частокола, окружавшего город. Древние строители понимали необходимость защиты, поскольку между последним зданием и стеной — или тем местом, где прежде была стена, оставалось большое открытое пространство.

Землетрясение, разрушившее город, выворотило крепкие сосновые бревна, как зубочистки, оставив лишь беспорядочный ряд пней, который теперь отделял Сару от реки. А у самой кромки воды она снова увидела зеленую вспышку.

Когда Сверкающее Копье несколько недель назад показал Мириэль сокровищницу нумакики, никто из них не предполагал, что ей пригодится тайна этой сокровищницы — туннель, который вел из города к потайной бухточке на берегу реки.

Бежать этим путем было невозможно, поскольку река была слишком широкой, чтобы ее переплыть, и слишком быстрой даже для очень сильного пловца, но здесь можно было спрятаться, и Мириэль воспользовалась этой возможностью.

Ей повезло — в сокровищнице нашелся фонарь, трофей неизвестной, но недавней встречи европейцев и нумакики, а в нем сверток со шведскими спичками.[57] Она без труда зажгла светильник. Потолок в туннеле был настолько низким, что пришлось сгорбиться, а подпиравшие его бревна почернели от времени и сырости. Нащупывать ногой опору было опасно, поскольку пол прогнил и был покрыт пометом и мусором, который натащили сюда поселившиеся здесь мелкие животные. По стенам во многих местах гроздьями висели летучие мыши, похожие на странные листья, и Мириэль вздрагивала и закрывала глаза, надеясь, что свет не потревожит этих тварей.

Вскоре она увидела впереди дневной свет и остановилась задуть фонарь. Проход все сужался, а потолок снижался, и в конце концов Мириэль пришлось окончательно расстаться с фонарем и ползти вперед на четвереньках, неуклюже прижимая драгоценную ношу к животу и не обращая внимания на высоко задравшееся белое платье.

Наконец она добралась до выхода и выглянула сквозь кустарник наружу. Туннель выходил к подобию небольшой пещеры, над ней нависал обрывистый берег, так что надо было иметь уж очень острое зрение, чтобы увидеть внизу, в голубой глине берега, туннель.

Поблизости никого не было видно, лишь река полнилась обломками. Нумакики имели обыкновение отдавать реке все ненужное, а нынешним утром она сама многое у них забрала. Свобода — другой берег — была мучительно близка, но добраться туда не представлялось возможным.

Хотя ей этого очень не хотелось, Мириэль понимала, что придется ждать тут до наступления ночи, прежде чем она осмелится выбраться наружу и найти какой-нибудь способ бежать. Она снова заползла в туннель и села, обхватив колени руками, пытаясь не думать о том, что ей предстоит.

Наконец она задремала, но тут же внезапно проснулась — ей показалось, что ее зовут. Она нерешительно посмотрела в сторону реки и вдруг уловила какое-то движение у кромки воды. Несколько мгновений она просто смотрела, не смея поверить глазам своим.

— Сара?!

Сара услышала хриплый шепот у себя за спиной как раз в тот момент, когда уже была готова вернуться в город в поисках места, где можно было бы укрыться. Она несколько мгновений стояла молча. Затем снова услышала голос. Она бросилась Вперед, туда, где последний раз видела зеленую искру.

Откуда-то, словно из-под земли, выползла Мириэль, вся в грязи. Она бешено махала руками.

Сара бросилась к ней напролом через заросли кустарника и обнаружила, что находится в чем-то вроде норы, образовавшейся прямо в береговом откосе. Молодые женщины со слезами на глазах обнялись.

— Я уж думала, что ты погибла…

— А я тебя искала, а тебя не было…

— Я была уверена, что ты погибла, но все же надеялась…

Они быстро, шепотом поведали друг другу свои истории. Мириэль рассказала Саре о смерти Сверкающего Копья и о намерении Первого Меча казнить чужаков.

— Остается надеяться, что Встречающий Рассвет и Сахойя сумели безопасно бежать отсюда, — мрачно сказала Сара.

Все было так нелепо — они одни в неведомой глуши, прячутся от туземцев, которые обязательно казнят их, если обнаружат убежище, — но Сара ощутила внезапный прилив оптимизма. Если они спасутся от нумакики, то до Балтимора будут идти по землям дружественных племен.

— Ночью найдем способ перебраться через реку. А потом вернемся домой. Я уверена, что Уэссекс уже в Балтиморе, а он наверняка сможет…

— Нет, Сара, — тихо ответила Мириэль. — Я должна идти в Новый Орлеан. Я уже говорила тебе.

— Если оставить в стороне вопрос о том, как мы туда доберемся, — едко заметила Сара, — то не могла бы ты поведать мне, зачем тебе это надо? До Нового Орлеана несколько сотен миль. По дороге можем напороться на волков, пиратов — если, конечно, спасемся от нумакики, и…

— Я должна, — с несчастным видом ответила Мириэль. — Я должна отнести туда вот это.

Она показала на лежавший у нее на коленях узел, на который Сара прежде не обратила внимания. Мириэль отогнула угол ткани так бережно, что Сара не удивилась бы, если бы там оказался ребенок. Но вместо этого увидела совершенно сказочную чашу, основанием которой служил золотой сокол, осыпанный самоцветами, а сама чаша была вырезана из нефрита или изумруда…

— Господи Боже мой, — ничего не понимая выпалила она. — И ты должна вот это тащить в Новый Орлеан? Нам очень повезет, если нас не ограбят прежде, чем мы пройдем десять шагов.

— Ты поможешь мне, Сара? — умоляюще спросила Мириэль.

— Думаю, придется, — безнадежно ответила Сара. Если чаша была источником того самого света, который привел ее к Мириэль, то она, должно быть, магическая. А Сара уже поняла, что к магии надо относиться уважительно. — Сейчас мне кажется, что лучше уж пойти в Новый Орлеан и быть там расстрелянной как шпионке, чем возвращаться в Балтимор и объясняться с Уэссексом по поводу того, что я тут делаю и почему я не дождалась его приезда. Хотя, должна тебе признаться, если ты потащишь с собой эту штуку, то тебя должен охранять сам дьявол!

Как бы то ни было, пока им везло. В сумерках долгого тяжелого дня Сара и Мириэль выбрались к воде. Река немного успокоилась. Нужно было попытаться перебраться через нее, несмотря на оставшиеся еще кое-где водовороты, — выбора не оставалось. Течение унесет их на несколько миль вниз, но, если повезет, они доберутся до берега. Если даже на острове и остались какие-нибудь каноэ или плоты, нечего было и думать украсть один из них. Либо бежать, либо сдаваться Первому Мечу. А уходить надо, пока еще света достаточно, чтобы видеть, где выбраться на сушу.

«В крайнем случае, поплывем, — с надеждой подумала Сара. — И будем надеяться, что у нумакики сейчас и других дел хватает. Если повезет, нас сочтут погибшими».

— Пошли, — прошептала Мириэль. Пригибаясь, по-прежнему сжимая в руках завернутую в одеяло Чашу, она протиснулась между деревцами и быстро побежала к воде. Сара увидела, как ее губы шевелятся в беззвучной молитве.

Когда Мириэль добралась до воды и помахала подруге рукой, Сара вдруг застыла в изумлении. От Мириэль распространялось нечто, что Сара не могла назвать иначе, чем волны спокойствия. Умолк шум реки — сначала она просто не замечала его, потому что привыкла, но теперь он совсем исчез. Это было чудо, другим словом не назовешь.

Сара выбралась из пещеры следом за подругой, совершенно не остерегаясь, захваченная изумлением и любопытством. Насколько она могла видеть, вверх и вниз по течению река была спокойна, как запруда у мельницы где-нибудь в Англии.

Нумакики тоже это увидели, поскольку с развалин стены донеслись крики, и Сара услышала, как в реку упал камень. От этого звука она очнулась и быстро побежала к воде следом за Мириэль. Крики сзади стали громче, потом кто-то бросился в воду следом за беглянками. Сара не видела у нумакики луков, но хорошо брошенное копье способно убить с не меньшим успехом.

Сара хорошо плавала, руки у нее сейчас были свободны, а река спокойна. Все замечательно, если только не учитывать температуру воды. Она была холодной даже в это время года. Время от времени женщина пыталась нащупать дно кончиками пальцев и, спустя целую вечность, наконец ощутила под ногами песок.

— Дай руку! — прошептала, задыхаясь, Мириэль. С трудом держась на воде, она, однако, не осмеливалась приблизиться к берегу, поджидая Сару. — Возьми меня за руку! Мы должны выйти из реки вместе, или я не знаю, что произойдет!

Сара оглянулась. Прореха в частоколе вся сверкала факелами, из-за мыса на острове вынырнул хищный силуэт каноэ, за ним — второй. Через несколько минут лодки будут здесь. Она схватила Мириэль за руку и вытащила подругу на сушу.

На мелководье Мириэль оступилась и упала на колени. Чаша вырвалась из ее рук и упала на берег. Мириэль вскрикнула.

И, словно эхо ее крика, послышался низкий гул, а за ним такой рев, какого Сара никогда прежде не слышала. В мгновение ока река закипела, призрачно забелела в сумерках. Вся ярость, сдерживаемая во время их переправы, выплеснулась наружу. Возник страшный водоворот, который мгновенно поглотил каноэ и поволок их к порогам.

— Господь всемогущий, — прошептала Сара, застыв на месте при виде происшедшего.

Мириэль встала и подобрала Чашу. Выжав, насколько смогла, промокшее одеяло, она снова завернула в него свое сокровище.

— Пошли, — сказала она. И Сара услышала в ее голосе слезы. — Не думаю, что теперь они будут нас преследовать.

9 — ЖИЗНЬ НА МИССИСИПИ (Новый Орлеан, Октябрь 1807 года)

ЕСЛИ НЕ СЧИТАТЬ короткого перехода до реки Огайо, весь путь до Луизианы они проделали при помощи замечательного изобретения Роберта Фултона, причем так быстро, как и обещал Илья Костюшко. Тайным это плаванье можно было назвать только при наличии буйной фантазии, поскольку и Огайо, и Миссисипи были весьма оживленными реками даже в эти времена французского эмбарго, и «Короля Генриха» провожали оживленным свистом и донимали глупыми вопросами со всех встречных плоскодонок. К счастью, корабль был вооружен пушками, щетинившимися вдоль бортов, а его невероятная скорость позволила им уйти от нескольких банд речных пиратов.

Хотя все восемь членов экипажа были наняты «Белой Башней», сами они были уверены, что работают на некую непонятную организацию под названием «Королевское общество развития научных идей» или «Клуб путешественников». В любом случае они обращались с Уэссексом как с обычным человеком. В другой ситуации Уэссекс воспользовался бы такой беспечностью для побега, но сейчас он честно признавал правоту Костюшко. Сары в Балтиморе нет, а то немногое, что он знал, оставляло Уэссексу ровно столько же шансов найти ее в Балтиморе, сколько и в любом другом месте.

По крайней мере, пока его не принуждали к убийству герцога де Шарантона. Он не стал снова делиться с Костюшко своими сомнениями насчет политических убийств, но размышлял об этом очень много. Убийство человека — в особенности известного, хорошо охраняемого сатаниста вроде де Шарантона (которого, по мнению Костюшко, следовало бы давным-давно прирезать) — требовало тщательной подготовки и деликатного подхода, а не одной только королевской крови в жилах. В представлении Уэссекса выполнение подобного поручения не подразумевало торжественного прибытия на весьма заметном, невероятно уникальном и чрезвычайно шумном речном судне с паровым двигателем.

Слухи о странной речной диковине бежали впереди них, и когда они достигли верхней дельты, то уже успели привыкнуть к тому, что «Короля Генриха» провожают взглядами любопытные зрители. Местные жители толпились на прибрежных насыпях, дававших плантациям слабую защиту от постоянных разливов старушки Миссисипи. Вокруг возвышались поросшие мхом дубы, а за деревьями просматривалась заболоченная местность, обиталище призраков, где рептилии вырастали больше человека, а также таились другие, не столь естественные создания, готовые схватить зазевавшегося.

— Надеюсь, вы не думаете, что войдете в порт незаметно? — как-то раз спросил своего напарника Уэссекс. Вряд ли можно полагать, что де Шарантон, как и люди, живущие по берегам реки, уже не извещен о приближении парового судна и не поджидает его с интересом. Они были сейчас всего в нескольких днях пути от города.

— О, «Король Генрих» причалит к берегу и исчезнет прежде, чем мы достигнем города, — беззаботно промолвил Костюшко. — Капитан и команда разберут корабль на части за полдня.

— Если он раньше не взорвется, — напомнил ему Уэссекс. Паровой двигатель был штукой опасной. Котел мог взорваться в любую минуту с начала их путешествия.

— Ну да, исчезнет так или иначе, — с улыбкой согласился Костюшко. — От места нашей последней стоянки всего несколько часов ходу до одного дома на плантации, хозяин которой если и не пламенный сторонник Свободной Акадии, то уж точно не сторонник имперской Франции.

— А что это за чертовщина такая, — раздраженно поинтересовался Уэссекс, — Свободная Акадия?

— Давненько не заглядывал ты в инструкции, — пожурил его напарник. — Фронт освобождения Свободной Акадии — организация, которая призвана избавить Луизиану от имперского правления. Они хотят, чтобы ими управлял парламент с премьер-министром, но не король. Сыновья Солнца, с другой Стороны, мечтают о короле и не желают парламента, хотя и те и другие против Наполеона. Партия Свободных Креолов хочет вернуть Луизиану под власть Испании и выгнать и французов, и акадийцев, о чем и помыслить нелепо, поскольку Испания подписала договор с Наполеоном и ее трон теперь у него под задницей. Франко-Альбионский Альянс желает видеть Луизиану частью Нового Альбиона, сохранив ее автономию, и я уверяю тебя, что понятия не имею, как они будут управлять этим союзом льда и огня. Уэссекс поднял бровь, но ничего не сказал.

— Имеются и другие партии. Например, мсье Лафитт полагает, что управлять заливом должен именно он. Он хочет создать там этакое анархо-пиратское королевство. А мистер Бэрр думает, что они с мистером Джексоном поделят управление между собой. Его величество, конечно же, насчет последнего имеет противоположное мнение, но что до прочего, — Костюшко красноречиво пожал плечами, выражая полнейшее равнодушие, — я думаю, что если дойдет до революции, то наплевать, какая она будет.

— Лучше никакой революции, чем какая попало, — мрачно ответил Уэссекс — Революция — кровавая штука. За нее платят тысячами жизней.

— Ты хотел бы, чтобы залив контролировала Франция? — напрямик спросил Костюшко.

— Долго этот контроль не продержится, если де Шарантон будет продолжать в том же духе, даже если Англия ничего не будет предпринимать, — рассудительно проговорил Уэссекс. — Так что я не понимаю, почему нам надо вмешиваться.

— Потому, что французы — нация рабов, а англичане — нет, — ответил Костюшко. — И в конце концов подобная ситуация разрешится войной, если только никто этого не предотвратит. И если — как это не раз случалось в прошлом — де Шарантон призовет могучие потусторонние силы себе на помощь, вдруг он сможет удержать Луизиану в повиновении, невзирая на все обоснованные ожидания?

— Потому, — терпеливо сказал Уэссекс, — что де Шарантон на короткой ноге с самим дьяволом. Он объединит все партии Луизианы против себя, если этого уже не произошло.

— А если истинный король Франции у него в руках? — спокойно спросил Костюшко.

Уэссекс снова задумался — а, собственно, как много знает Костюшко о том деле, что привело его в Новый Свет, — об исчезновении Луи и Мириэль? Выяснить это возможности не было, и потому герцог отвернулся и стал молча смотреть на реку.

Весь день «Король Генрих» шел вдоль берега, подыскивая пригодный для прохода приток. Наконец такой обнаружился, и корабль двинулся по нему. Постоянное пыхтение его двигателя среди деревьев вдруг стало как будто громче. Почти сразу же они оказались в тенистой полутьме, и, посмотрев за корму, Уэссекс едва смог увидеть блестящую поверхность реки между деревьями.

На носу один из членов команды шестом промерял глубину протоки, выкрикивая что-то на своем речном жаргоне. Цапли неуклюже разлетались у них из-под носа, аллигаторы — родственники крокодилов Старого Света, — злобно разевая пасти, соскальзывали в воду у них за кормой. Воздух стал очень влажным и пах тиной и гнилью.

Наконец протока стала чересчур мелкой, чтобы продвигаться вперед. Механик снизил давление в котле. Двигатель остановился, и во внезапной тишине стало слышно, как сквозь заросли ломятся какие-то крупные животные, стараясь убраться подальше от шумного парохода.

«Король Генрих» засел в иле.

— И что теперь? — с сомнением в голосе спросил Уэссекс, глядя на окружавшее их болото. Если они не ошиблись, то, пройдя в любом направлении, через полмили наткнутся на одну из плантаций, что лежат вдоль реки. Но если они свернули не туда, то завязнут в этом болоте навсегда.

— Пойдем назад тем же путем, что и пришли, — легкомысленно решил Костюшко. — В этом суть всей жизни, друг мой.

Уже за полдень команда сняла с борта ялик и уложила туда груз обоих тайных агентов. Один из моряков отправился вместе с ними в качестве штурмана и проводника, а Уэссекс и Костюшко при помощи шестов вывели ялик на речное мелководье. Здесь даже в октябре стояла тропическая жара, и Уэссекс пожалел о своей залихватской треуголке с перьями a la militaire.[58] Его сюртук лежал поверх багажа, как и сюртук его напарника, поскольку покрой их слишком стеснял движения при физической работе.

Они старались не выходить на стремнину — теперь, на лодке без механического двигателя, Уэссекс понял, насколько опасной может быть река. Через несколько минут течение подхватило их и понесло вниз, к цели.

И вот перед ними возник грузовой причал, которых Уэссекс уже много видел по берегам реки, — строение, к которому могли причалить плоскодонки для погрузки. На краю причала сидел негритенок и болтал в воде ивовым прутиком. В годы юности Руперта было принято держать маленьких мальчиков в качестве пажей, одевать их в фантастические ливреи с тюрбанами и драгоценностями, чтобы они напоминали индийских раджей. В отличие от них, этот мальчуган был бос, а одет лишь в короткие рваные штаны с махрами на коленях.

Увидев прибывших, негритенок живо вскочил на ноги.

— Это вас надо отвести к хозяину? — заговорил он на местном диалекте с таким акцентом, что Уэссекс едва разобрал его слова.

Штурман бросил ему линь, и мальчик быстро закрепил его, пока Уэссекс и Костюшко гребли, чтобы удержать лодку на месте. Их багаж быстро перетащили на причал, и едва они успели ступить на доски, как штурман повел лодку назад, вверх по течению. Герцог сразу надел свой сюртук табачного цвета и шляпу. Костюшко, с непокрытой головой, дольше провозился со своим щегольским нарядом.[59]

— Я провожу вас в большой дом, — с важным видом заявил мальчик. — Хозяин Бароннер вас ждет. — И негритенок танцующей походкой пошел прочь, нетерпеливо поглядывая на гостей.

— И этот наряд, надо полагать, должен здесь сойти за хорошее прикрытие? — процедил сквозь зубы Уэссекс.

— Не имеет значения, что человек видит. Имеет значение то, что он думает, что видит, — философски отозвался Костюшко.

Мужчины выбрались по высоким ступеням на широкую тропу, над которой нависали плакучие ивы, и Уэссекс уже пожалел, что надел сюртук. За обрывом простиралась, уходя чуть вверх, идеально ухоженная изумрудная лужайка, а выше по пологому склону стоял большой трехэтажный дом, построенный в роскошном стиле колониальной аристократии. Архитектура напоминала карибский стиль открытыми галереями с узорчатыми решетками, что тянулись вдоль каждого этажа, чтобы уловить даже легкий ветерок. Кружевные решетки из белого металла на фоне голубой штукатурки придавали зданию барочный вид, а несколько выкрашенных в различные пастельные тона пристроек, типичных для южных плантаций, лишь усиливали эффект.

— Один только вид этого дома стоит путешествия, — с восторгом прошептал Уэссекс.

— Не думал, что ты такой мещанин, — отозвался напарник.

Их юный провожатый тем временем пустился бежать вперед, криками оповещая о прибытии гостей. Уэссекс и Костюшко неторопливо последовали за ним. Когда они подошли к веранде, навстречу им вышел человек — наверное, хозяин. Он был одет безупречно, в ярком креольском стиле прирожденного орлеанца, а гладкая смуглая кожа говорила об африканских предках. На мгновение Уэссекс даже застыл от удивления, затем вспомнил, что тот институт рабства, который практикуется в Луизиане, не только признает существование свободных цветных, но даже позволяет им самим держать рабов.

— Добро пожаловать в «Облака». Я Реттлер Бароннер, хозяин. Надеюсь, путешествие по реке было приятным? — Он говорил как настоящий парижанин, только чуть растягивал слова, что выдавало в нем уроженца Нового Света. Без видимой спешки Бароннер проводил гостей в дом, подальше от любопытных глаз прислуги.

«Облака» походили на пышный восточный дворец. Интерьер представлял собой странную смесь уступки тропическому климату и приверженности к требованиям европейской элегантности. Полы с паркетом из кипарисового дерева были покрыты яркими восточными коврами, а серванты заставлены серебром и сверкающим хрусталем.

Бароннер провел их в миленькую комнатку на втором этаже. Французские окна по обеим сторонам выходили на веранду. Вдали за деревьями виднелась река. Красивый столик в стиле шинуазри стоял в самом центре комнаты, весь покрытый позолотой и лаком, а в одном углу комнаты красовалась большая расписная ширма.

— Прошу вас, джентльмены, чувствуйте себя как дома. Ваши комнаты скоро будут готовы. Кстати, не желаете ли освежиться?

Не дожидаясь ответа, Бароннер сильно потянул за шнур звонка возле двери. Вскоре вошла молодая негритянка с серебряным подносом, на котором стояли вазочка со льдом, вазочка со свежей мятой, графинчик с виски и лежали несколько головок белого сахара. Служанка поставила поднос на стол и удалилась. Бароннер тщательно смешал ингредиенты и, разлив в серебряные чашечки, подал напиток гостям.

— Это называется джулеп. Местный напиток Говорят, лечит все — от люмбаго до желтой лихорадки, но я подумал, что раз вы с севера, то он несколько скрасит вам здешнюю жару.

Уэссекс осторожно пригубил гремучую смесь, но она оказалась на удивление приятной. Костюшко, как он понял, пришел к такому же заключению, только быстрее. Но поляк был знаменит своей склонностью к выпивке.

— У вас прекрасный дом, — как бы между прочим начал Уэссекс.

— Благодарю вас, — улыбнулся Бароннер, усаживаясь напротив гостей. — Я профессиональный игрок. Выиграл «Облака» в карты и решил оставить поместье себе — атмосфера в Новом Орлеане в эти дни стала определенно нездоровой, и все, кто может, уезжают в деревню или еще куда-нибудь.

— Что вы можете рассказать о де Шарантоне? — спросил Костюшко, наклоняясь вперед.

Бароннер поднял руки, не желая говорить на эту тему.

— Я человек мирный. Я не встаю ни на чью сторону и не лезу в дела других. Время от времени я принимаю гостей, которые считают это место удобным для встреч, чтобы никто их не заметил, но не больше.

Уэссекс промолчал. С той минуты, как хозяин принял их и не спросил имен, стало понятно, что он держит «Облака» как дом встреч… но тогда ради встречи с кем явился сюда Костюшко, если не с самим Бароннером?

— Понимаю, — беспечно откликнулся Костюшко. — Но что сейчас происходит в городе?

Бароннер пожал плечами. Лицо его внезапно сделалось усталым.

— Солдаты генерала Виктора патрулируют улицы, он постоянно муштрует городское ополчение и рекрутов. Корабли адмирала Бонапарта патрулируют залив и устье реки, гоняются за призраками и кораблями Лаффита. Но никто не может, быть одновременно повсюду. — Он, совсем как истинный француз, пожал плечами. — В городе очень… спокойно. Люди постоянно исчезают. Внезапно исчезают. — Бароннер замялся, готовый что-то добавить, но затем передумал. — Что ожидать от людей, которые немногим лучше янки и кэнтоков?

Он обаятельно улыбнулся.

— Кэнтоки? — спросил Уэссекс, никогда не слышавший этого слова.

— Речные дикари… по крайней мере, становятся таковыми, когда альбионские грузы проходят через порт. Они забирают у них плату на пристани, а затем пьют и гуляют по всему городу, пока не пропивают все. Но губернатор де Шарантон закрыл Болота — так называется район, где они гнездятся, — и сжег их хибары дотла.

Уэссекс посмотрел на своего напарника. Он слишком хорошо знал Костюшко, чтобы понять, что слова Бароннера не понравились бывшему гусару.

— Очевидно, спокойствие не продержится долго, — вежливо предположил Костюшко.

На миг им показалось, что Бароннер сейчас перекрестится. Но вместо того он встал.

— Джентльмены, должен с сожалением сообщить, что дела вынуждают меня покинуть вас на время. Пожалуйста, звоните, если вам что-то понадобится, мы здесь живем как цивилизованные люди — обед будет в половину девятого.

Он поклонился — коротко, как все жители континента, — и вышел из комнаты.

— «В Новом Орлеане очень спокойно», — насмешливо повторил по-английски Уэссекс. — В этом случае нам лучше отправиться домой.

— Точно, — кисло откликнулся Костюшко, глядя вдаль с неожиданно мрачным видом.

— Кстати, не хочу быть чересчур назойливым, но, милый мой друг, кем вы будете на этой неделе?

И кто я? Не думаю, чтобы здесь с распростертыми объятиями приняли герцога Уэссекского. Он англичанин — так я слышал, — добавил по-французски Уэссекс.

— Несомненно. Самый что ни на есть английский англичанин, — ответил Костюшко, столь же легко переходя на французский. — Имею честь представиться — граф Ежи Курагин, специальный атташе царя, нахожусь здесь по очень важному поручению.

— Россия еще не союзник Франции, что бы там ни говорил Талейран, но ведет себя крайне осторожно, и ее очень обхаживают, особенно после датского альянса, — подвел черту Уэссекс. — И, полагаю, я сейчас опять шевалье де Рейнар, не то чтобы республиканец, не то чтобы роялист, но уж никак не англичанин.

— Как и сама Луизиана, — добавил Костюшко. — И хотя в Париже уже давно знают, кто такой шевалье де Рейнар, здесь это не имеет значения. Неплохой выбор. Но сейчас я тебя тоже покину. Мне надо пройтись. Надеюсь, ты не сделаешь ничего такого, что могло бы повредить нашему хозяину?

— Ни в коем случае, — ответил Уэссекс и встал из-за стола, чтобы добавить себе в чашку виски. Он вспомнил процедуру приготовления джулепа и даже передернулся. Нет уж, пусть французы сами пьют свой жутко холодный напиток. — Я буду прямо-таки образцом добродетели.

Но как только Костюшко удалился — Уэссекс не сомневался, что тот отправился на секретную и давно подготовленную встречу, — герцог подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Как он и ожидал, через несколько мгновений появился Костюшко, успевший прихватить с собой блестящий цилиндр и привычную трость, и зашагал по лужайке, даже не обернувшись, — этакий щеголеватый бездельник. Уэссекс подождал, пока поляк не исчезнет за деревьями, и посмотрел на часы.

Было начало шестого, и, несмотря на их милый разговор всего несколько минут назад, он не собирался даже бездействием потворствовать планам приятеля. Значит, надо уходить тотчас же, прежде чем Костюшко окончательно вовлечет его в свои махинации. На реке он уже сориентировался, так что до Нового Орлеана доберется без труда.

Но надо действовать быстро. Он приоткрыл дверь и прислушался. Все было тихо. Он медленно отворил дверь и вышел в коридор. Быстро осмотрел комнаты на этаже и отыскал свой багаж. Уэссекс даже рискнул немного задержаться, чтобы экипироваться так, как если бы он был здесь по официальному поручению.

Деньги в виде золотых наполеондоров отправились в пустые каблуки его сапог и в кошелек. Ножи и пистолеты он рассовал по привычным местам в сюртуке. Оглядев рапиру и трость со спрятанным внутри клинком, Уэссекс помедлил, затем все же взял рапиру как более тяжелое и чуть более надежное оружие. Документов у него не было, но вряд ли они понадобятся в таком огромном порту, как Новый Орлеан, и в любом случае их будет легко раздобыть.

Но что он будет делать, когда доберется до города, Уэссекс понятия не имел.

* * *

Выбраться тайком из чужого сельского дома ранним вечером — задача гораздо более трудная, чем может показаться. Но его светлость герцог Уэссекский так поднаторел в сем непростом деле, что добрался до лестницы беспрепятственно. К чести мсье Бароннера, он старался не замечать прихода и ухода своих гостей, так что Уэссекс не особенно опасался столкнуться с хозяином. Хотя Костюшко и пошел в совершенно другом направлении, Руперт не обольщался насчет его отсутствия, так что надо было поторапливаться.

Широкая длинная аллея вела от передней двери до чугунных ворот. Около мили будет, прикинул Уэссекс. За воротами он увидел дорогу, которая вскоре, но не прямо сейчас станет его целью. Он завернул за угол дома и пошел быстро, но не бегом.

Плантации Нового Света очень похожи на огромные поместья Света Старого — это как маленькие деревеньки: в центре особняк или замок, а вокруг разбросаны надворные строения. Уэссекс без спешки нашел нужную ему постройку, открыл дверь и вошел.

Не у всех плантаторов есть ледник. Но Бароннер подал им джулеп со льдом, так что не приходилось сомневаться — здесь ледник есть. Зимой лед собирают с мелких прудов и даже с реки и хранят, перемежая слоями мешковины и опилок, для дальнейшего использования. Уэссекс сел на полку, тянущуюся вдоль трех стен дома, и ощутил сквозь брюки холод, как если бы опустился на холодную мраморную плиту. После душной жары прохлада ледника была приятной, хотя лучше все же не оставаться тут надолго.

Необходимо было где-то спрятаться, чтобы не попасться на глаза сразу, — Костюшко не сможет признаться хозяину, что исчезновение Уэссекса не запланировано и что не все идет как надо. Такое признание, несомненно, заставит и без того несмелого Бароннера отказать ему в помощи. Уэссексу нужно было только выждать до полной темноты и под ее прикрытием выйти на дорогу. Он наймет или даже украдет лошадь на первой же попавшейся плантации.

И что потом?

В Новом Орлеане к его услугам будут все преимущества, которые только может дать большой город. Уэссекс постарается скрыть свое прибытие и отбытие от местного отделения «Белой Башни», если понадобится. Он сумеет отыскать Сару, Луи и даже Мириэль, если они здесь, и составить свой план в соответствии с обстановкой. А что касается де Шарантона, на время герцог собирался оставить его в покое — пока их пути не пересекутся. Де Шарантон — это проблема Франции. Пусть Франция ее и расхлебывает.

А вот Бонапартовы поручения насчет святых реликвий… ладно, представим даже, что таковые существуют (в чем Уэссекс сомневался), и если корсиканец сумеет ими овладеть, то кто скажет, что он не достоин лавров победителя?

Такая идея не приходила в голову Уэссексу пять лет назад, даже пару лет назад, но сейчас его все чаще и чаще посещала мысль, что ему следует выйти из Игры Теней. Похоже, у него появилось весьма неуместное и губительное для шпиона чувство этики. Уэссекс вдруг осознал, что будет рад оставить шахматную доску Европы другим игрокам и вернуться к обычной жизни.

Если только ему позволят.

Если только Сара жива.

Не в первый раз видение, терзавшее его с момента возвращения в Англию, становилось главной его мыслью. Сара может быть уже мертва. Шесть недель прошло с тех пор, как те, с кем Уэссекс разговаривал, последний раз видели ее в живых. Сети, в которые так легко угодил Луи, могли захлестнуть и ее.

Если так…

«Господи, не допусти! — неуклюже и отчаянно воззвал Уэссекс к Силе, к которой не обращался с тех пор, как его отец бесследно сгинул во Франции. — Господи, не допусти…»

Поскольку если так, то Уэссексу больше незачем стараться дожить до старости.

* * *

Илья Костюшко шагал, быстро, но без спешки, к баракам рабов. В Балтиморе ему сказали, чтобы он выкроил время для получения инструкций от представителя местного центра, который будет ждать его в «Облаках». Он сам его найдет, а если нет, то Илья должен в течение трех дней попытаться установить контакт, выходя в одно и то же время каждый вечер, после чего может дальше выбираться сам, как сумеет.

«Убить или вернуть в Лондон».

Приказ Парижского центра насчет его напарника был все еще в силе, как бы Илье ни хотелось послать все это подальше. Когда он доставил в Лондон Ратледжа, ему — поскольку Уэссекс сбежал — дали указания насчет де Шарантона, но он был отправлен оценить ситуацию в Луизиане, и никаких указаний насчет каких-либо действий ему дано не было. Лондон до сих пор хотел, чтобы курок спустил именно Уэссекс, поскольку у герцога был опыт в уничтожении колдунов, причем успешный. То, что Уэссекс мог отправиться в Новый Альбион по собственным делам, а не затаиться где-то в норе, или что Илья пренебрежет приказом и последует за герцогом, а потом похитит его, в голову Мисберну, вероятно, не приходило.

«Вероятно — не значит действительно», — напомнил себе Илья. Вполне возможно, что Уэссекс до сих пор исполняет тайный приказ, а поиск пропавшей герцогини — всего лишь прикрытие. В Игре Теней случались вещи и куда более странные, но Илья почему-то сомневался, что сейчас именно такой случай. Он давно знал Уэссекса, но того хладнокровного, невозмутимого и безразличного ко всему тайного агента больше не существовало. Этот человек исчез, как утренний иней под лучами солнца по имени Роксбери, и нынешний Уэссекс слишком горячо заботился о слишком многих вещах. Англичане, рассудительно убеждал себя Илья, не созданы для страсти, и теперь он опасался того, что может случиться с его другом из-за этого пагубного чувства.

Он надеялся уговорить Уэссекса вернуться в Игру, привезя его в Новый Орлеан. Если это не удастся, то он сумеет хотя бы уберечь его от других агентов «Белой Башни». Если бы не Уэссекс, сам Илья давным-давно уже был бы мертв, и ему не терпелось вернуть долг.

И все же, если бы они работали вдвоем, как в старые добрые времена, все было бы куда легче. Не то чтобы Илья не был полностью уверен в исчезновении Сары, хотя полубезумное состояние Уэссекса все же склоняло его поверить в это; но он совершенно не мог представить себе, что все же заставило ее уехать в Новый Свет — если, конечно, она действительно уехала. Вероятно, Уэссекс знал причину, но не доверял Илье.

Костюшко с сожалением покачал головой. Упрямее англичанина может быть лишь влюбленный англичанин, и, похоже, у Уэссекса налицо симптомы этой болезни.

Илья прошел через лужайку, мимо аккуратных построек, сквозь посадки молодых кипарисов и попал в совершенно иной мир.

Здесь в несколько рядов теснились низкие бараки из некрашеного дерева. Рядом с некоторыми были разбиты маленькие садики, перед другими — лишь выметенные пыльные луизианские дворики. В белесой пыли возились детишки, слишком маленькие для работы на плантациях. Они играли в какие-то замысловатые игры с палочками и камешками вместо игрушек. Работники, мужчины и женщины, в одинаковых бесформенных холщовых балахонах, медленно тянулись под жарким послеполуденным солнцем к общей кухне, где для них готовили ужин. Некоторые с любопытством смотрели на незнакомца, но большинство либо не поднимали глаз, либо отворачивались.

Это был барракон, поселок рабов, место обитания человеческой собственности, которая была разрешена недоброй славы Черным Кодексом[60] Луизианы.

Илье было трудно постичь смысл рабовладения и психологию рабов. Солдаты любой армии в мире кормились и одевались хуже рабов луизианских плантаций, но они все же были свободны. Слуги в любом богатом доме, даже крепостные его родины, пусть нищие и безжалостно эксплуатируемые, все же обладали хоть какой-то свободой, которой у этих людей не было. Это — он с трудом нашел сравнение — как суп без соли. Хотя очевидной разницы между такой свободой и несвободой не улавливалось, она все же существовала.

— Господин… это правда?

Илья остановился. Перед ним в дверях одного из бараков стояла женщина, которая прислуживала им в библиотеке Бароннера. Собственно, дверей в похожем на сарай сооружении не было, их заменял выцветший полотняный полог, который женщина отодвинула в сторону, готовая в любой момент снова отступить под защиту жалкого укрытия.

Илья шагнул к ней.

— Что — правда? — спросил он так же тихо, как и она.

— Вы приехали издалека, — вся фраза слилась в одно слово, словно женщина очень торопилась, — и мы слышали… англичане говорят, что у них теперь есть закон, по которому никто не может владеть людьми. Это правда?

Глаза ее казались огромными от страха и надежды. Она очень рисковала, всего лишь заговорив с ним. Если это ему не понравится, то ей конец. По закону ее жизнь не стоила ничего, кроме символической суммы денег. По закону он мог ее убить — но для него это было так же немыслимо, как убить просто так птицу или рыбу.

— Да, — тихо отозвался Илья. — Это правда. Ни один англичанин не имеет права владеть рабами, и любой раб, ступивший на английскую землю, становится свободным.

— Свободным… — прошелестела женщина.

— Это так называемый Освободительный Билль Уилберфорса. Он вступил в силу начиная с марта этого года и стал законом в Новом Альбионе и на Земле Принца Руперта. Если сумеешь добраться до севера — ты свободна, — сказал ей Илья.

— Меня убьют, если я сбегу, — прямо сказала женщина, и кровь внезапно отхлынула от ее лица. Она быстро опустила полог и скрылась в доме.

Он тряхнул головой, вдруг разозлившись на себя. Какое право он имел забивать этой девочке голову несбыточными мечтами? Добра он ей этим не принес. Илья отвернулся и пошел прочь.

Наконец он достиг края поселения рабов и теперь стоял на границе девственных зарослей. Даже в такое время года природа была роскошной, как сны курильщика опиума, — целый лабиринт деревьев, лиан со вкраплениями маленьких прудов с черной водой.

— Итак, англичанин, ты таки явился на рандеву? — послышался странно глухой голос, говоривший по-английски с жутким акцентом.

— Я не англичанин, — ответил Илья на том же языке и медленно повернулся к говорившему.

Перед ним стоял человек, одетый по моде орлеанских мелких дворянчиков, но лицо его скрывала маска из золоченой расписной кожи и цветных перьев, вроде тех, что носят на карнавале. Илья узнал ее — это была маска Мома, греческого божества насмешек и анархии,[61] ставшего покровителем разнузданного веселья, которым отмечали грядущее наступление Великого Поста. Маска искажала голос до неузнаваемости, но у Ильи вдруг возникло ощущение, что скрывающийся под личиной человек знает его, поскольку тот отступил назад и поднял руку, словно защищаясь от удара.

— Нет, — сказал он. — Вы не англичанин, это правда. Но мне сказали, что придет англичанин.

— Планы изменились. Вы — Мом?

— Если вы Янус, то я — лунный старец. — Это был пароль, о котором ему сказали еще в Лондоне.

— Луна насылает безумие, — дал он условленный отзыв.

— Мы живем в безумном мире, n'est-ce pas?[62] Пароль, отзыв и подтверждение. Можно было продолжать.

— Что вы должны мне сказать? — спросил Илья. Он знал, что Мом — один из хорошо замаскированных местных агентов, который передавал лорду Кью информацию о де Шарантоне в течение многих месяцев. Илья надеялся, что сейчас он сообщит ему новости о местной ситуации.

— Новости неприятные, cher. Губернатор Шарантон — сущий дьявол. Он поклоняется черным силам в подземелье под собором Людовика Святого. Он хочет стать королем в Новом Свете и обрести власть короля миропомазанного, как древние короли Старого Света.

Миропомазанник? Власть короля земли, исходящая из священного брака с ней? Такой брак заключал Генрих, такой брак заключит в свой черед принц Джейми. Отец Ильи давал обеты земле, поскольку он был благородного происхождения. Это был доступ к силе, которую утратил Наполеон, казнив старого короля, поскольку Революция уничтожила всех, кто мог восстановить древний ритуал, а земля никогда не примет цареубийцу.

— Де Шарантон хочет стать королем? — переспросил Илья. — Этой страны? — Но какую связь это могло иметь с тем поручением, ради выполнения которого Талейран послал сюда герцога?

— Я знаю, я говорил ему, что это не поможет. Но он говорит, этот дьябль, что у него есть маг вуду, который будет говорить с духами земли, и что он устроит жертвоприношение, которое точно сработает.

— Когда должно состояться жертвоприношение?

— В День Всех Душ. Но у Жана есть миленькое убежище в Grand Terre, на Большой Земле. Шарантон хочет прикончить его. Он предложил ему сделку, что, мол, заплатит за Жана выкуп и отпустит его пиратов, но Жан сам хочет править Луизианой и думает, что лучше сам прирежет Шарантона, так что они сцепились как два аллигатора.

Замысловатая схема была изложена на таком заковыристом местном наречии, что у Ильи заболела голова от напряжения, с которым он пытался ее понять. Но одну вещь он уяснил четко. Де Шарантон хочет принести в жертву человека, чтобы получить власть над землей. И единственная жертва, которая могла ему или кому-либо еще в этом помочь, — Луи.

Исчезнувший дофин, ныне король в изгнании.

Внезапно все действия Уэссекса стали для Ильи абсолютно понятными. Во время последней миссии во Франции Уэссекс отпустил короля Луи. Дядя Луи, аббат де Конде повенчал юного короля с леди Мириэль, перед тем как они оба исчезли, явно направляясь в единственную часть мира, где будут в безопасности, — в Новый Свет. Шарантон каким-то образом выследил его. Он хотел получить пост губернатора Луизианы, чтобы основать себе твердыню, из которой мог бы начать действовать. Разговоры о святынях, коими он соблазнил Талейрана, скорее всего, лишь дымовая завеса для истинных намерений де Шарантона.

Но каким-то образом юные влюбленные сумели передать весточку герцогине Уэссекской. Герцогиня отправилась в Новый Свет, чтобы помочь им, а Уэссекс был непонятно где и потому он отправился следом за супругой. Понятно, почему он искал Сару в Балтиморе так отчаянно, если знал, что она вовлечена в дела де Шарантона!

— Это, — сказал Илья вслух, — очень плохо.

— Я должен идти, — ответил Мом, делая шаг назад.

— Стойте! — сказал Илья. — Вы должны мне рассказать…

Но тот уже исчез. Прямо на глазах у Ильи растворился в сумерках болот, словно сам был лишь порождением тумана.

Шарль Корде бежал по зыбкой почве к дороге, шедшей вдоль реки, туда, где его ждал с лошадью Реми Тибодо. Корде сжимал в руке маску Мома и без конца проклинал свое невезение.

Этот, будь он трижды неладен, англичанин послал на встречу с ним одного из тех двоих, кто знал Гамбита в лицо. А раз здесь бешеный гусар, значит и этот холодный как лед англичанин поблизости! Если они поймут, кто скрывался под маской, они усомнятся в его честности, а Гамбит никогда в своей жизни не бывал настолько искренним, как сейчас.

Де Шарантон и Лафитт — его любимую Луизиану раздирали на части сатана и морской дьявол. Каждый хочет править в ней, как король, и они разорвут la belle Louisianne[63] в клочья, а остальное пожрут английские псы, которые снова сгонят народ Гамбита с его земли. И в своей грызне они уничтожат единственного человека, который может править этой несчастной землей с согласия всего ее населения.

Он выбрался на дорогу. Тибодо стоял, держа лошадь, а в другой руке сжимая фонарь. Вокруг него вились, словно легкий дымок, мошки. Корде вздохнул: придется скакать всю ночь, чтобы вовремя быть при Шарантоне и никто не узнал про его ночную поездку. Кроме того, ему нужно было посетить еще одно мероприятие вне города, которое он не смел пропустить, — коронацию наследницы Саните Деде как преемницы la Reine de Vodoun.

— Все путем? — спросил Тибодо, помогая Корде сесть в седло.

Акадиец-убийца только хмыкнул.

— Не могло быть хуже, даже если бы мы очень постарались.

* * *

Если бы Костюшко знал, о чем думает Корде, он бы от всей души присоединился к нему. Илья стоял в дверях одной из комнат второго этажа «Облаков» и растерянно озирался. Он обыскал уже все комнаты на этом этаже, но предметы, пропавшие из багажа Уэссекса, красноречиво рассказывали о том, что произошло, так что Илье даже не надо было искать.

Проклятый невозмутимый англичанин сбежал.

«И как раз когда я получил информацию, которая окончательно сводила наши интересы воедино», — думал Илья, садясь на кровать. Шляпа сползла ему на нос, он сорвал ее и со злости запустил через всю комнату. Легче ему от этого не стало.

Уэссекс втихую сбежал. Сейчас он может находиться где угодно, и если начать орать и звать его, то Бароннер до смерти перепугается, что лишит Илью важной базы для операции.

Нет, пусть Уэссекс уходит, может, сумеет сберечь свою шкуру. А ему самому пока надо выяснить, где эта Большая Земля, найти какие-нибудь более или менее верные карты и потом попытаться туда проникнуть. Лучше всего, если это удастся сделать в течение двух следующих дней. Как только он сумеет спасти Луи — и тех, кто еще сидит в плену у Лаффита, — можно попытаться сорвать и остальные планы де Шарантона.

Если, конечно, он сумеет понять, почему де Шарантон собирается совершить обряд именно в День Всех Душ.

Но прежде чем приняться за дело, надо переодеться к обеду и придумать правдоподобное объяснение отсутствию Уэссекса. Тихонько ругаясь про себя по-французски — хороший язык для сильных выражений! — Илья стянул перчатки и начал развязывать галстук.

Ночь была в разгаре — полная соловьиных трелей, кваканья лягушек и совиного уханья. Уэссекс осторожно выбрался из своего укрытия. Вся усадьба светилась, окна, за которыми в изобилии горели свечи, отбрасывали на темную зелень лужайки светло-зеленые квадраты. Слуги либо были у себя в хижинах, либо прислуживали в доме. Его никто не увидит.

Уэссекс шел быстро и тихо, радуясь, что дорога гладкая и широкая — результат того же рабского труда, которому так обязана своей элегантностью Луизиана. Даже в потемках — поскольку луна убывала и через несколько дней ночи станут совсем темными — идти по ровной дороге было легко. На протяжении мили или около того от парадного входа в «Облака» дорога была посыпана белым песком, привезенным из невообразимой дали. Потом песок сменяла красная глина Луизианы, но путь явно был оживленным и куда лучшего качества, чем могла бы похвастаться Англия.

«Сохранится все это после того, как в Луизиане не станет рабов?» — подумал Уэссекс. Он не видел никаких признаков беспорядков, которые, по предсказаниям Мисберна, непременно должны были возникнуть после того, как распространятся известия о Билле об отмене рабства. Но возможно, он не там искал. Невозможно себе представить, что люди будут терпеть рабство, когда свобода так близка, и что местные плантаторы, которые смотрят на своих рабов как на имущество, будут спокойно стоять и смотреть, как те разбегаются.

Его раздумья резко оборвались, когда он увидел вдалеке впереди мерцание света. Уэссекс пошел на свет, стараясь не сбиться с дороги. В темноте расстояние как следует не оценишь, а он не хотел всю ночь гоняться за блуждающими огнями.

Но свет оказался более призрачным, чем показалось сначала, и герцог был готов вообще оставить поиски его источника, когда вдруг услышал грохот барабанов.

Звук приглушали деревья — именно потому он и не услышал его раньше и поначалу подумал, что у него слуховые галлюцинации, но, когда подошел поближе, звук стал отчетливее. Два или три барабана выстукивали сложный ритм. Пока он слушал, звук стал громче, словно бы его слух настроился на зов барабанов, и в диком ритме Уэссексу чудилась та же бешеная, кровожадная ярость, что двигала толпами в дни Террора.

Он не понимал, что это такое, но предпочитал посмотреть, а не оставлять у себя за спиной нераскрытую тайну. Добравшись до того места, откуда шел неверный свет, Руперт свернул с дороги.

* * *

Подойдя поближе, он увидел, что источник света был не один, — два больших костра горели на болоте. Они были разнесены на расстояние около сорока футов или около того, а между ними была плотно утоптанная, лишенная растительности земля. Впечатление было такое, будто тут часто танцевали. Между кострами плясали около шестидесяти человек — женщины в тюрбанах из белого полотна,[64] мужчины с повязанными на головах белыми шарфами. Одежда их была очень пестрой — от лохмотьев рабов до элегантных французских платьев печально известных содержанок, «женщин-змей» Нового Орлеана.[65] Уэссекс продолжал смотреть и вскоре понял, что те, кого он поначалу принимал за мулатов, на самом деле были креолами или французами.

Грохот исходил из лежавшего на боку огромного барабана. На нем сидел молодой негр и колотил двумя палочками по разрисованной овечьей коже. На каждой стороне огромного цилиндра сидели мужчина и женщина, колотя по деревянным ободьям барабана чем-то вроде большой берцовой кости крупного животного.

На дальнем конце поляны, прямо напротив затаившегося Уэссекса стоял длинный стол. На одном его конце сидел черный кот, на другом — белый. Между ними стоял маленький горшок, из которого торчало нечто вроде маленького дерева или кустика, пара калебас[66] и какая-то статуя в три фута высотой, наподобие статуй католических святых, но в ярких одеяниях, расшитых тайными знаками, — а лицо ее и руки были черны как уголь. На шее статуи висело замысловатое ожерелье из костей и зубов животных.

Уэссекс не сразу понял, что коты — просто чучела, а пока он рассматривал их, барабаны внезапно замолкли.

Воцарилась абсолютная тишина. Барабанщик пошел к столу, потянулся к кукле, и — тут Уэссекс не смог рассмотреть как следует, костры давали мало света — вокруг его руки вдруг обвилась змея. Когда он взмахнул змеей, из толпы вышла молодая женщина, креолка или мулатка — разглядеть не удалось, и начала танцевать с молодым человеком и змеей в полной и неестественной тишине.

Уэссекс вовсе не был уверен в значении того, что сейчас видел. Это зрелище не носило отметин сатанизма, как у Шарантона, поскольку здесь не оскверняли христианских символов. Это было родственно английскому ведьмовству — ничего удивительного, поскольку, хотя сама Луизиана была страной католической, Черный Кодекс запрещал учить рабов христианству, равно как запрещал им отправлять их собственные культы.

В любом случае, то, что сейчас происходило на поляне, ничего не говорило Уэссексу по той простой причине, что он не знал, какую пользу может из этого извлечь. Подождет, пока снова не забьют барабаны, а затем сбежит.

Но пока приходится ждать и смотреть.

Теперь мужчина передавал змею из рук в руки над головами поклонявшихся, а женщина кружилась сама по себе в странном чувственном танце. В одной руке у нее была калебаса с временного алтаря, и Уэссекс увидел, как в отсвете костра заблестели прозрачные капли, когда она кропила из калебасы себя и остальных. Ожидание давило почти ощутимо, и вдруг бешеные вопли предвкушения разорвали тишину.

Зря он остался. Лучше убраться подальше, пусть и рискуя быть замеченным, и не ждать, пока появится тот, кого они сюда призывают. Уэссекс с трудом отвел взгляд и оглянулся. Ночь была теперь куда более темной, и он зажмурился, пытаясь адаптироваться после яркого света. У него было чувство, что он слишком долго смотрел ритуал и подпал под его чары.

Когда он наконец двинулся прочь, за ним последовала некая тень.

Уэссекс остановился, ощутив опасность, а затем бросился к дороге, пытаясь опередить преследователя, кем бы тот ни был. За спиной у него с удвоенной силой застучали барабаны. Несколько мгновений герцог бежал через заросли, пока наконец не выбежал на место, откуда начал искать свой путь через болото. Тогда он решительно повернулся лицом к противнику.

Перед ним не было никого.

Поначалу Уэссекс подумал, что это всего лишь игра света и нервы. Но нет — наблюдатель был, хотя сейчас, похоже, сбежал. Или явился какой-то дух, охраняющий это место. Герцог помедлил немного, чтобы сориентироваться, а затем снова осторожно и быстро пошел к дороге.

Но несмотря на все свои старания, он так и не дошел до нее.

10 — АХ, КАК СЛАВНО БЫТЬ ПИРАТСКИМ КОРОЛЕМ! (Новый Орлеан и Баратария, октябрь 1807 года)

ЕСЛИ БЫ НЕ ТРЕВОГА, которая доводила его почти до безумия, Луи мог бы считать свою жизнь вполне приятной.

Лето он провел личным пленником Жана Лафитта, прозванного Ужасом Залива. Большая Земля — или, как ее часто называли, Баратария — находилась в шестидесяти милях от Нового Орлеана и располагалась на островах Большая Земля и Большой Остров. Ни один лоцман, не знавший местных вод, не мог бы провести судно по проливу к пиратскому городу. Здесь уже почти целую сотню лет находилась постоянная база контрабандистов и пиратов. Некогда тут укрывался сам Черная Борода.

До того как здешние места прибрал к рукам Лафитт, в Баратарии, гнезде подонков и всякой мрази, царил полный беспредел. Под железной пятой Лафитта тут появился относительный порядок.

«Наверное, я должен быть благодарен ему», — мрачно раздумывал Луи. Его положение было куда лучше, чем пребывание в трюме «Удачи».

Он ел на китайском фарфоре и пил из хрустальных бокалов, спал на шелковом и льняном белье. К его услугам были библиотека и музыкальная комната огромного поместья Шанделер, а когда «Гордость Баратарии» стояла в порту, он часто имел удовольствие играть в шахматы с самим хозяином поместья. Лафитт был игроком умелым и безжалостным, и после его жестких уроков Луи приобрел немалое мастерство.

Но такая беспечная и приятная жизнь продлится только до тех пор, пока Лафитт не найдет на пленника покупателя, — ведь Луи стоит дороже всех сундуков, набитых награбленным добром, или тайком вывезенных с Сахарных островов африканцев — контрабандная торговля живым товаром составляла немалую долю деятельности Лафитта.

Луи считал, что ему очень повезло, раз Лафитт не наметил в качестве предполагаемых покупателей Англию или Францию, поскольку в таком случае истинный король уже был бы выдан одной из сторон, и ему грозило бы провести всю жизнь — короткую или долгую — под замком. Император Наполеон казнил бы его. Король Генрих использовал бы его как кнут для подстегивания Священного союза. В любом случае это было бы ничуть не лучше, чем та жизнь, от которой он сбежал из Франции, — вечный страх, постоянная необходимость скрываться.

Однако — и чем ближе было это время, тем менее философски Луи относился к подобной перспективе, — мысль о том, что его выдадут кровавому безумцу де Шарантону, была даже менее привлекательна, чем казнь по полному обряду[67] под милостивым покровительством имперской Франции. В Баратарии народ был обо всем прекрасно осведомлен, и Лафитт не видел причины скрывать от своего пленника, во что превратился Новый Орлеан. Так что Луи прекрасно знал, что де Шарантон страстно жаждет заполучить его, а Лафитт готов его выдать — или просто хочет, чтобы де Шарантон в это поверил. Последние несколько месяцев по этому поводу шли весьма деликатные переговоры между пиратским королем и имперским губернатором, хотя Лафитт не торопился доводить их до завершения. Лафитт хотел большего, чем мимолетная и неверная признательность имперского губернатора. Лафитт желал править Луизианой вместо де Шарантона, и де Шарантон это знал. Только полная недоступность Большой Земли защищала его до сих пор.

Луи угрюмо смотрел в окно библиотеки. За проливом, отделявшим Большую Землю от материка, возвышалась кипарисовая роща. Мох свисал с ветвей, и деревья напоминали молчаливых друидов. Какая-то белая птица выпорхнула из зарослей. Косые лучи послеполуденного осеннего солнца окрашивали все вокруг в медовые оттенки.

За окном было все, о чем Луи некогда мечтал, — тайна и романтика Нового Света, изящество и культура королевской Франции — лучшее смешалось здесь и ожидало его.

С таким же успехом он мог пожелать себе луну. Лафитт позволил Луи свободно ходить по всему поместью не потому, что доверял ему… а потому, что короля очень хорошо стерегли. Он встал и пошел к застекленной створчатой двери. Взялся за ручку.

— Нет, — послышался от камина голос Роби.

Датчанин был одет так же, как и тогда, на борту «Гордости Баратарии», вплоть до голубого шелкового пистолетного чехла. Единственное отличие состояло в том, что молескиновые штаны и полотняная рубаха на сей раз были чистыми, а не пропитанными солью и маслом, а длинная светлая коса перевязана яркой алой лентой.

— И что? Ты меня застрелишь? — спросил Луи не оборачиваясь. Как нелепо бояться мальчишки, который на столько лет его моложе! Но датчанин был безжалостен.

— Нет, — устало ответил Роби. — У меня есть нож, француз. Я просто пришпилю твою руку к дверям.

— Капитану Лафитту не понравится, если я перемажу кровью его драгоценную резьбу, — ответил Луи, стараясь казаться беспечным. Парнишка пугал его прежде всего тем, что, казалось, не боялся ничего на свете.

— Не впервой, — бесстрастно ответил молодой пират. — Отскребем да еще раз лаком покроем.

Потерпев поражение — даже в этой маленькой битве за последнее слово, — Луи обернулся.

Роби стоял, прислонившись к камину из розового мрамора, на котором были вырезаны нимфы и Тритон. Бог весть откуда привез эту роскошь Лафитт. Роби чуть прикрыл блекло-голубые глаза, лицо его было угрюмым — за все недели, проведенные здесь, Луи ни разу не видел на его лице улыбки. Парню не нравилось торчать здесь, вдалеке от «Гордости Баратарии», и винил он в этом Луи. От этого он стал весьма суровым тюремщиком.

— Не хочешь пройтись? — наконец спросил Луи. Ему позволялось также бродить не только по дому, но и по поместью. Ни один человек в здравом уме не осмелился бы выйти в Баратарию без отряда охраны, и вряд ли эта попытка стоила бы свеч. В Баратарии его просто убил бы любой первый встречный, не зная, кто он такой.

— Не сегодня, — ответил Роби. — «Гордость» вернулась нынче утром, и у хозяина будут гости.

«Хозяин» — так называли Лафитта его преступные подданные.

— Какие гости? — спросил Луи.

Роби только пожал плечами. Парня мало что интересовало, как уже успел понять Луи. Ни чтение, ни музыка, ни, конечно, ответы на вопросы Луи.

Но сейчас Луи больше нечего было делать, кроме как задавать ему вопросы.

— Капитан Лафитт пригласит их к обеду? Роби пожал плечами.

— Он будет обедать дома? То же самое.

— Ты знаешь, что у тебя волосы загорелись? Роби мрачно фыркнул.

— Ты меня достал, француз. Боюсь, с тобой что-нибудь случится. Слишком уж беспечным стал.

— Вот ты меня от этого и приставлен беречь, — раздраженно отозвался Луи. Библиотека уже надоела ему, и он вышел из комнаты.

Роби тут же двинулся за ним. Он бесшумно ступал по кипарисовому паркету босыми ногами. Луи даже не надо было оборачиваться, чтобы знать, что Роби следует за ним. Тот всегда был рядом, словно тень. Луи бесцельно слонялся по комнатам, не переставая изумляться тому, что здесь вся обстановка, вся утварь от свечей до крынок — пиратская добыча. Лафитт мог хвастаться каперскими лицензиями от кого угодно — от испанской Картахены до цыганской королевы, — но был он все же обыкновенным пиратом.

Но пиратом очень удачливым.

Это, напомнил себе Луи, все потому, что он не только умен, но и безжалостен. И раз ты хочешь убежать от него и снова увидеть Мириэль, ты тоже должен вести себя умно, если уж не можешь быть безжалостным.

Начался и закончился обед, а Лафитт так и не появился. У Роби настроение упало еще больше, поэтому он был даже молчаливее, чем обычно. Луи решил воспользоваться этим как предлогом, чтобы уйти, и поднялся к себе в комнату. Роби не последовал за ним внутрь. Не было необходимости. Окна были забраны узорной, но весьма прочной решеткой, и каждое утро комнату обыскивали в поисках чего-нибудь такого, что Луи мог тайком туда пронести.

Не в первый раз Луи захотелось, чтобы рядом была Сара Канингхэм, поскольку эта находчивая леди уже помогла ему сбежать из ловушки куда более опасной, чем эта. Но он позволял себе надеяться только на то, что Мириэль попросила ее о помощи и Сара теперь с ней. Если так, то жена Луи в безопасности. Но он не мог рассчитывать, что и ему помогут.

Совершенно подавленный, король бросился на кровать — и услышал хруст пергамента. Ошибки быть не могло. Порывшись в кровати, он нашел под покрывалом послание.

«Не бойтесь», — прочел он. Письмо было написано на хорошей церковной латыни. Вряд ли даже те пираты, которые умеют читать, понимают этот язык. Маленькие буковки теснились в середине большого коричневатого листа. «Помощь близка».

Конечно, подписи не было, но тут ничего странного. Луи смял листок в кулаке и при этом ощутил слабый лимонный запах. Он нахмурился и принюхался. Запах усилился.

Луи вырос среди конспираторов и с ранних лет видел тайные письмена, проступавшие, когда письмо грели над пламенем свечи. Запах пробудил старые воспоминания, и он стал искать в комнате свечи и спички. Поскольку единственное, что он мог сделать с их помощью, это поджечь комнату, то их ему оставили.

Он без особого труда зажег свечу и поднес пергамент к язычку пламени. Как он и надеялся, проявились другие буквы, бледно-коричневые. Это тоже была латынь. Письмо написали с помощью лимонного сока, темневшего при нагревании.

«Сегодня ночью, когда часы на лестнице пробьют полночь, выходите из комнаты. Дверь будет не заперта. Вы должны выйти из дома и пойти к маленькой лодке, стоящей на приколе у северного берега Большой Земли, возле складов. Никто не должен вас увидеть. Я приду и отвезу вас в безопасное место. Не бойтесь, это не предательство — вы узнаете меня сразу же и без всяких сомнений поймете, что я друг. Сожгите письмо».

Луи тут же сделал это, швырнув листок в камин и затем переворошив угли. Вне всякого сомнения, кто-нибудь догадается, что тут что-то жгли, но это будет лишь завтра утром. К тому времени, если анонимный отправитель не врал, он будет уже далеко отсюда.

Он покачал головой. По привычке он везде подозревал подвох и уже не смел поверить в удачу. Это может оказаться ловушкой — но зачем Лафитту втягивать его во что бы там ни было? Он и так уже полностью во власти пиратского вождя, и тому не нужен предлог, чтобы убить пленника. Он может делать что пожелает.

Вопрос был в двери. Если она все же заперта, то все вопросы тут и закончатся.

Но если она открыта…

Если открыта и если все это обернется сложной игрой, то даже в этом случае ему не будет хуже, чем если Лафитт использует его как приманку, чтобы заманить в ловушку де Шарантона. Он слишком долго был пешкой в чужих руках и привык относиться к своей жизни с некоторой отстраненностью.

Когда затих последний удар часов, Луи встал, уже полностью одетый, и на цыпочках подошел к двери, держа башмаки в руках. Попробовал замок. Ручка повернулась беспрепятственно. Он тихонько отворил дверь.

Лестничная площадка была пуста. Никаких следов Роби. Луи вышел в коридор. По-прежнему никого. Он воспрянул духом. Возможно, на сей раз ему все же повезет.

Луи осторожно спустился по лестнице, держась поближе к стене, чтобы ступеньки не скрипели. Прокрался по широкому мраморному фойе к входной двери, осторожно скрываясь в тени. Входная дверь тоже была открыта. Луи приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы выскользнуть наружу, и снова закрыл ее.

Глазам, привыкшим к темноте внутри, полночь показалась яркой. Он остановился, надел у ворот башмаки и быстро пошел к северным докам.

Это была самая опасная часть его побега, поскольку он шел по окраинам пиратского города, самой Баратарии. Хотя Лафитт, благодаря личному мистическому влиянию, сумел привести драконовскими мерами к покою и порядку город и Шанделер, Баратария все же оставалась рассадником беззакония и анархии, ее харчевни, бордели и игровые дома никогда не закрывались. Если Луи тут накроют, то даже имя Лафитта не спасет его от жестокой пиратской прихоти.

Когда Луи приблизился к городу, он услышал вдалеке музыку и звук разбитого стекла. Мощный приторный запах забойного местного пойла висел в воздухе вместе с запахом дымка. Несмотря на то что все окна в домах должны были быть занавешены, город светился огнями, и беглец легко находил дорогу. Он пробирался в тени, сколько мог, а пару раз прятался в кустах, чтобы не напороться на компанию гуляк.

Люди живут здесь странной и какой-то дурацкой жизнью, подумал юный король. Они пиратствуют ради добычи, но сразу же спускают награбленное. И их добытое кровью золото попадает в кошельки хозяев харчевен и борделей, скупщиков краденого. И пиратам не остается иного выбора, как снова взяться за свое небезопасное ремесло.

Вскоре он добрался до складов. Ночью их запирали на замок, но охраны не ставили — несмотря на всю кровожадность, пираты имели своеобразный кодекс чести. Теперь Луи пошел еще осторожнее, прячась в темноте, и лишь свет луны помогал ему найти дорогу. У последних доков на крюке висел одинокий фонарь, и в его свете Луи увидел фигуру в плаще, стоявшую неподвижно и жутко, как сама Смерть.

Так этому человеку он должен доверять? Луи в замешательстве остановился.

Пока он стоял в нерешительности, человек откинул капюшон и поднял фонарь, чтобы свет полностью озарил его лицо.

Луи несколько мгновений смотрел на него, пока не вспомнил, кто это — напарник герцога Уэссекского, польский гусар, который был с ним при побеге из замка. Луи понимал, что Костюшко он доверять может. Он пошел вперед, протянув руку для приветствия.

Костюшко повернулся, чтобы снова повесить фонарь на крючок.

Внезапно внутри склада послышался грохот, дверь распахнулась. Немилосердно яркий свет осветил и Луи, и Костюшко, и маленькую лодку, которая явно была предназначена для их отплытия.

Луи обернулся и зажмурился от яркого света.

— Привет, — сказал Роби, поднимая пистолет. — Забыл про меня?

За ним стоял Лафитт, небрежно опустив руку на рукоять сабли, а за его спиной виднелись четверо громил. Король пиратов был одет в безупречный вечерний костюм в светло-коричневых и индигово-синих тонах. Мощную грудь пересекала ярко-красная орденская лента, которую он, вероятно, не имел права носить. Густые темные волосы были стянуты сзади синей бархатной лентой, в ушах сверкали тяжелые золотые серьги. Он был весь в бриллиантах — от булавки для галстука до пряжек на башмаках, и казался столь же нарядным, сколь и опасным.

Ловушка? Глянув в лицо Костюшко, Луи понял, что тот честно пытался помочь ему.

— Я хозяин в Баратарии, — сказал, опасно улыбаясь, Лафитт. — А теперь я и ваш хозяин.

— Если государю моему будет угодно, — сказал Костюшко звонким и твердым голосом без малейшего признака испуга, — то я готов начать переговоры о моей жизни и свободе.

Лафитт умел ценить дерзкую отвагу — это Луи испытал на собственном опыте. Костюшко вел игру совершенно правильно.

— Прикончить их, — с надеждой предложил Роби.

Лафитт положил руку на плечо своего протеже.

— Милый мой мальчик, когда ты научишься предаваться удовольствиям как должно? Сначала мы позволим нашему непоседливому другу очаровать нас своими глупостями, а вот затем уже убьем. Всему свое время, ты же знаешь.

— Ну, я не настолько глуп, — заявил Костюшко, становясь рядом с Луи. — В конце концов, у меня есть полномочия вести с вами переговоры от имени короля Генриха Английского. И если вы не застрелите меня сразу, я покажу вам бумаги.

— Подделка, — с подозрением сказал Роби.

— Возможно, — ответил Лафитт. — Но как капер я верю в свободную рыночную торговлю. Мы позволим мсье… или мистеру…

— На самом деле ни то и ни другое, — ответил Костюшко. — Я граф Ежи Ильич Костюшко из Королевского гусарского полка его величества, — он коротко поклонился, щелкнув каблуками, — и, думаю, вы сами увидите, что наши интересы к обоюдной нашей выгоде совпадают.

Часом позже Лафитт и его старшие капитаны, Рене Белюш и Доминик Ю — оба дезертиры из Великой Армии — сидели напротив Луи и Костюшко за длинным столом красного дерева в личном кабинете Лафитта.

Прежде Луи видел эту комнату только один раз. Здесь не было окон, а стены затянуты красным шелком и увешаны зеркалами. Пол представлял собой сложную мозаику из черных и белых плиток, расположенных по спирали, а потолок — головоломку из зеркал, отражавших свет от витых бронзовых и хрустальных канделябров и настенных бра.

Это была комната, в которой очень трудно таить секреты, поскольку зеркала были установлены так, что человек оказывался виден со всех сторон, а отсутствие окон и вентиляционных отверстий делало невозможным подслушивание. В этой комнате не было ни дня, ни ночи, ни зимы, ни лета.

— Ты меня достал, — прошептал на ухо Луи Роби.

В зеркале за спиной Лафитта Луи видел свое отражение и отражение молодого пирата, склонившегося над ним. Роби притащил стул от двери, но сам не сел, предпочитая расхаживать по комнате, как пантера, у которой зубы болят.

— Мне и самому тут не нравится, — тихо ответил Луи. Роби раздраженно хмыкнул и отошел.

— Итак, мсье граф. Вы утверждаете, что ведете со мной переговоры от лица Англии. Вы даже показали мне бумаги, — здесь Лафитт кивнул на документы, беспорядочной грудой сваленные на столе. — И бумаги эти говорят, что вы действительно являетесь тайным послом английского короля с правом договариваться об условиях от его имени. Но мне пришло в голову спросить вас о том, какие условия, вы считаете, могут меня заинтересовать?

— Вы хотите основать здесь собственное королевство, капитан Лафитт. Но сейчас вашим замыслам угрожает де Шарантон, и, сдается мне, угроза будет усиливаться с каждым годом. Альбионцы угрожают вам с севера и востока, и, хотя сейчас Испания находится в союзе с Луизианой благодаря своим связям с Францией, это тоже может измениться, и вы окажетесь в окружении врагов. А как вы знаете, Англия воюет с Францией — таким образом, и с вами.

— Я это слышал, — с внушительной величавостью ответил Лафитт. — И вы предлагаете покончить с этой войной?

— Англия намеревается покончить с этой войной, выиграв ее и протащив этого тирана Наполеона в цепях по улицам его же столицы, — ответил Костюшко, и впервые в его голосе Луи услышал какой-то намек на чувство. — Кроме того, Англия хочет восстановить экономическую стабильность в Новом Свете, лишив Францию доступа к источникам богатства.

— Короче, вы предлагаете сделать Луизиану новой английской провинцией, — ляпнул Белюш.

— Король Генрих предлагает сделать Луизиану независимым государством, союзным Англии, — деликатно поправил его Костюшко. — Остается только один вопрос — кто будет ею править?

— Это не единственный вопрос, — ответил Лафитт с деланным безразличием. Но Костюшко сумел его заинтересовать, и Луи это видел.

— Да. У короля Генриха есть два незначительных условия для его нового союзника. Конечно же, необременительных.

— Да уж, пожалуйста, — осклабился Лафитт.

— Король Генрих желает, чтобы товары Альбиона проходили через порт с такими же пошлинами, что и французские или испанские. И конечно, он хочет, чтобы новый правитель подписал билль Уилберфорса.

— И как же плантаторы будут жить без рабов? — спросил Лафитт.

— Будут им платить, как альбионские плантаторы. Английские фабрики примут весь хлопок, который вы сможете поставить, равно как и кофе, лен и индиго, по честной рыночной цене. Когда война окончится, континентальные рынки тоже будут открыты, а порт Нового Орлеана расположен выгодно и для речной, и для морской торговли. Ваши люди голодать не будут.

— Вы расписываете наше будущее прямо-таки в радужных тонах, мсье. Но сделать то, что вы просите, означает восстать против могущественной империи. Зачем нам свергать хозяина Европы? Почему бы Луизиане просто не остаться лояльной Франции и ее новому хозяину?

— Потому, что если корсиканец или его черный пес Талейран обещали вам Луизиану в обмен на верность, то должен вам сказать, что Наполеон обещаний не держит. Моя страна[68] испытала это на своей шкуре, капитан. Так что учитесь на наших ошибках. Судя по донесениям, вы человек неглупый. Даже слишком умный, чтобы этот выскочка-император мог обвести вас вокруг пальца. Если Луизиана сама станет распоряжаться своим будущим, вам даже не надо будет слишком полагаться и на английского короля. Вы сможете найти собственный путь, как богатая страна, которая живет в дружбе с соседями и имеет могущественных друзей в Европе.

— Мой опыт свидетельствует, мсье граф, что мятежники быстро остаются без союзников и друзей вообще, — Лафитт явно считал дискуссию законченной, но Костюшко не собирался мириться с поражением.

— В случае, если Луизиана окажется истинной преемницей бурбонской Франции, этого не случится, — сказал Костюшко, с виноватым видом бросая косой взгляд на Луи. — Простите, Луи. Другого пути нет.

«Ну вот. В конце концов дошло и до этого».

Страшная усталость навалилась на Луи. Он до конца пытался перебороть свою судьбу, но, похоже, в конце концов она одержала победу.

— Значит, этот бедняга именно тот, кем считают его псы де Шарантона? Король? — Странно, но в голосе Лафитта послышалась нотка надежды, а два его военачальника подались вперед, ошеломленно глядя на Луи. Совершенно очевидно, что этой новостью Лафитт с ними не поделился.

Костюшко посмотрел на Луи.

— Я сын своего отца, — просто сказал тот. — Я Луи-Шарль Французский из Дома Бурбонов.

— Ни фига себе! — отозвался от двери Роби.

— Доказательства? — почти неохотно проговорил Лафитт.

— А вам они и вправду нужны? — пожал плечами Костюшко.

— Они есть. Бумаги, показания, драгоценности, — сказал Луи. — Аббат Конде, мой дядя, спрятал их в надежном месте. Он думал, что когда-нибудь я вдруг захочу вернуть свой престол. Если понадобится, я могу за ними послать. Но Костюшко прав. Доказательства вам не нужны. Вам нужна убедительная пешка, — не сдержался он.

— Значит, маленький король не желает править? — коварно спросил Лафитт.

— Мою семью уничтожили, — Луи смотрел прямо в глаза пирату. — Убили мою мать, отца, сестру. Всех, кого я знал. Добрых, ни в чем не повинных людей перерезали, как скот на бойне. И за что? За идею. Нет, не нужна мне ваша проклятая кровавая корона. Я поклялся, что скорее увижу весь народ Франции в аду, чем снова приму ее корону.

— Ах, ваше величество, но ведь корона Луизианы совсем не то что корона Франции. В Новом Свете мы можем основать новую нацию, соединив лучшее, что досталось нам от Старого Света, и лучшее из наших сердец. Это будет не нация французов или испанцев, а нация свободных людей, которыми правит лучший среди них.

— Меритократии[69] король не нужен, — мрачно ответил Луи Лафитту.

— Но королю нужны советники и министры. И если какой-либо человек желает направлять короля, то не должен ли король быть лучшим из лучших?

Луи невольно усмехнулся, подпав под обаяние Лафитта.

— В королевстве, где все равны и нет рабов?

— Если так должно быть, — промолвил Лафитт, всем видом показывая капитуляцию по тому пункту, где, как он должен был понимать, он теряет все. — На борту капера рабов нет, и я считаю, что закон океана должен распространяться и на сушу. Но я сожалею… — он помолчал, не сводя с обоих пленников горящего взгляда черных глаз, и закончил: — что не могу в одностороннем порядке согласиться на ваше щедрое предложение. У меня есть союзники, которые придут в ужас, если я не посоветуюсь с ними. И я еще должен посмотреть, какое участие примет Англия в этой великой революции. Пришлет ли она корабли? Войска?

— Если переворот будет осуществляться силой, то я не хочу иметь с ним ничего общего, — быстро сказал Луи. — Если вы хотите взять Луизиану силой, то ищите себе марионеточного короля где-нибудь еще.

— Понятно, что вы не представляете себе истинного положения вещей в городе, мой друг, если считаете, что вас сочтут кем угодно, только не спасителем. Мсье граф, настало время для, как говорят англичане, серьезной политической сделки. Когда я во всех подробностях буду знать, что вы можете предложить, я посоветуюсь со своими союзниками.

Уэссекс пришел в сознание чуть ли не с неохотой. Придя в себя, он продолжал притворяться лежащим без чувств. Сначала надо понять, где он.

Стоял день. Он ощущал на лице солнечные лучи, ветерок шевелил его волосы, что означало, что он на открытом воздухе. Руки его обхватывали ствол дерева и были связаны за спиной. Уэссекс напряг мускулы и понял, что связали его на совесть. Затылок немилосердно болел, свидетельствуя о столкновении с каким-то твердым предметом в темноте на болотах. Ноги герцога были босыми.

«Никогда не пользуйся магией там, где можно обойтись дубинкой», — говорил некогда один из его наставников, и похоже, эта поговорка была универсальной. Очевидно, те, кто захватил его, не забывали этих слов, кем бы они ни были.

Сбежать легко и просто не получится. Его попытки высвободиться будут замечены задолго до того, как он сумеет это сделать. Изображать обморок больше не было смысла, и Уэссекс открыл глаза.

Он сидел на земле у дерева где-то глубоко в зарослях к западу от озера Понтшартрэн, на одной из естественных дамб, которых тут было великое множество. Его сюртук, жилет, шляпа, рапира и сапоги исчезли, а с ними — и оружие. Слева он видел гладь воды, спокойной, словно зеркало. Прямо из озера поднимались огромные деревья, словно подпирая небо. Отсюда не удерешь без лодки. Или карты.

По мере того как ощущения возвращались к нему, он начинал слышать звуки у себя за спиной — обычный шум небольшого лагеря человек на двадцать. Уэссекс несколько мгновений надеялся, что стал добычей обычной шайки разбойников или контрабандистов. Если так, то он сумеет их уболтать и выпутаться из заварушки живым. Но, с другой стороны, если эти люди связаны с теми ночными танцорами…

— Привет, белый малыш, — прогудел у него над ухом голос. Обладатель его находился вне поля зрения Уэссекса, и когда он передвинулся так, что герцог его увидел, Уэссекс еле удержался от изумленного возгласа.

Это была женщина — черная, как головешка, ростом около семи футов, с виду сильная, как бычок. Кожа ее и вправду была чернильно-черной, кожа чистокровной африканки. Ее белый тюрбан украшали пучочки красных индюшачьих перьев. На ней были мужская фланелевая рубашка красного цвета, ожерелье из янтарных бус длиной до самого пояса и широкая синяя поплиновая юбка, подоткнутая почти до колен. Огромные ноги женщины были босы. На запястьях ее сверкали золотые браслеты, в ушах висели громадные золотые кольца, а улыбка обнажала белые, крепкие как у волка зубы.

— Я Анни Крисмас,[70] истинная дочь бури и грозы. Я могу одолеть, перепить и опередить в работе любого мужика на реке, и все мои дети — короли и королевы. Я могу видеть корни под землей и знаю, где по ночам растет мандрагора. Аллигатор боится меня, медноголовая змея боится меня, и ты будешь меня бояться, белая малявка, потому что я сверну тебе башку как цыпленку и суну тебя в котел, если мне не понравятся твои слова.

Уэссекс спокойно смотрел на нее снизу вверх.

— Добрый день, миссис Крисмас. Я герцог Уэссекский. Может, вы будете столь любезны развязать меня, чтобы мы могли поговорить как приличные люди?

Здоровенная негритянка закинула голову и расхохоталась.

— Я Анни Крисмас, а никакая не миссис! И все на реке меня знают. Разве что кроме тебя. Но ты меня узнаешь, белая малявка, прежде чем встретишься с Иисусом.

Громадная амазонка скрестила руки на груди и посмотрела на Уэссекса из-под тяжелых век. Наверное, так тигрица, превратись она в женщину, стала бы рассматривать свою жертву.

— Что ты делал в лесу, белый? — спросила она. — Зачем подсматривал за нами?

Уэссекс никогда не бывал в таком неприятном положении. Женщина явно хотела вызнать у него все. Уэссекс понятия не имел, сколько она уже успела узнать и что ей вообще надо. У него не было другого выхода, кроме как изображать полную невинность.

— Я гостил в одном из здешних поместий. Вышел вечером прогуляться и сбился с пути. Затем услышал барабаны. Поверьте мне, я не собирался нарушать ваш… праздник.

— Пусть об этом судит главный вуду. Он зовет тебя, и мы наденем на тебя амулетик, которым украшаем своих врагов. Эй, Цезарь, Реми! Идите-ка сюда!

На крик Анни выбежали двое крепких парней разбойного вида, один черный, другой белый. Уэссекс с ужасом увидел, что у одного из них в руках длинный моток веревки.

— Реми, ты закинь веревку на сук. Мы малость растянем его, а потом прирежем.

Реми осклабился, но Цезарь был встревожен.

— Это просто чокнутый белый, Анни. Может, в городе нам заплатят за него. Когда Ша… то есть Мом, вернется, мы сможем его зарезать.

— Может быть, может быть! А может, он лазутчик той черной змеи из города! Я поймала его, и я его убью! И тогда он ничего никому не расскажет!

Цезарь зашел за дерево и разрезал путы, а Реми отвернулся, держа в руках веревку.

Если посмотреть на происходящее со стороны, то Уэссекс должен был признать, что Анни Крисмас действовала весьма осторожно и предусмотрительно. Как только его руки оказались свободны, он вскочил на ноги, не думая ни о чем, стараясь использовать любой шанс бежать. К его удивлению, ни Цезарь, ни Реми не попытались его остановить. Реми просто оглянулся через плечо, увидел, что Уэссекс свободен, и снова стал забрасывать веревку на крепкий сук, в то время как Анни Крисмас, полуприсев, как борец, пошла навстречу к пленнику, разведя огромные ручищи.

— Давай, герцог, — прорычала она. — Потанцуй с Анни.

В этот момент герцогу перспектива состязаться в плавании с аллигаторами казалась более привлекательной, чем борьба с черной амазонкой, но выбор был не за ним. С быстротой молнии Анни бросилась вперед.

Уэссекс ударил первым. Такой удар оглушил бы мужчину и убил на месте обычную женщину. Анни же только хмыкнула, затем схватила его за руку и потянула к себе. Уэссекс пнул ее ногой в отчаянной попытке вырваться из железной хватки, но Анни Крисмас отмахивалась от него, как от ребенка. Она снова стиснула его в чудовищных объятиях.

— Не хотелось мне помять тебя, малыш. Анни хочет, чтобы ты целехоньким в петле подергался.

Уэссекс не мог вздохнуть. Мир вокруг выцвел, и медленно, теряя сознание, герцог прекратил борьбу. Мир отдалился и вдруг сделался ему безразличен. Анни повернула его, прижала к себе, вывернув ему руки за спину, и пошла назад. Он не касался ногами земли.

— Пошевеливайся, Реми, ленивый урод! А ты, Цезарь, держи веревку за конец.

Уэссекс почувствовал, как шею захлестнула веревка, но прежде, чем он успел что-либо предпринять, поднялся в воздух. Он вцепился в петлю — Анни не удосужилась связать ему руки — и попытался ослабить давление на горло, но петля была не такая, как сделал бы профессиональный палач, а со скользящим узлом. И чем больше он пытался ее ослабить, тем сильнее она его душила. Когда Анни взялась за веревку, Уэссекс был уже в двенадцати футах над землей, все еще пытаясь просунуть пальцы под петлю.

— Анни Крисмас! Что ты тут делаешь, девочка?

Смутно, сквозь бешеный шум крови в ушах Уэссекс услышал злобное рычание. Внезапно веревка ослабла, и он рухнул наземь. Полузадушенный герцог с трудом поднялся на колени и, быстро сняв петлю, забросил веревку подальше. Несколько мгновений он только судорожно дышал, вбирая воздух в горящие легкие.

— О да, дело идет все лучше и лучше, — послышался над ним знакомый сочувственный голос.

Уэссекс поднял глаза и встретил взгляд Гамбита Корде.

Непоседливый акадиец, уже раз спасший ему жизнь, выглядел лет на двадцать старше прежнего, хотя не виделись они всего два года. Шарль Корде, французский наемный убийца, был тогда одет как подмастерье крысолова, а сейчас наряжен по последней моде — от бутылочно-зеленого приталенного сюртука до шелкового полосатого жилета и сапог для верховой езды с высокими каблуками и с белой окантовкой поверху.

— Так что вы тут делаете, милейший? — спросил Корде.

— Дышу, — хрипло ответил Уэссекс, закашлявшись при попытке заговорить.

Корде протянул ему руку и помог встать.

— А ты что скажешь, девочка? — обратился Корде к Анни. Ее недавних помощников нигде не было видно, а сам Корде, казалось, вовсе не боится великанши.

— Мы нашли его на обряде вуду, и нам он не понравился, — сказала Анни. — Тогда я решила малость придушить его.

Корде переводил взгляд с Уэссекса на Анни и обратно, явно не зная, плакать ему или смеяться.

— Ладно, малышка, это была хорошая мысль. Но я этого человека знаю, и он не станет говорить ни с кем, кто попытается приставать к нему. Так что я его заберу и узнаю, что у него на уме, ладно?

Обняв Уэссекса за плечи — как ради поддержки, так и для того, чтобы показать свою благосклонность, — Корде повернул его, и они вместе пошли к лагерю, о существовании которого Уэссекс только догадывался. Он представлял собой любопытное зрелище — кучку палаток и хижин, старательно замаскированных, чтобы никто не мог их издали увидеть. Палатка, в которую повел его Корде, внутри оказалась неожиданно хорошо обставленной. Она невероятно напоминала штаб полевого командира, даже подробная карта была пришпилена в центре стола. Уэссекс глянул на нее — это оказалась карта Нового Орлеана и прилегавших к нему плантаций. Вся поверхность ее была утыкана разноцветными булавками и флажками.

— Вот, выпейте, — Корде сунул в руки Уэссекса стакан виски. Герцог с благодарностью выпил, на сей раз лишь чуть-чуть закашлявшись. Он отдал стакан Корде и сел на стул.

— Удивляюсь, что ваш напарник вас не выручил. Хотя я не думаю, что пуля могла бы повредить Анни. Она крепкая тетка.

Корде заговорил по-английски гораздо лучше, когда немного успокоился, но мимолетное упоминание о Костюшко мало утешило Уэссекса.

— Похоже, после нашей последней встречи с деньгами у вас стало получше, — заметил Уэссекс, кивая на сюртук Корде.

— А, это… — с отвращением сказал тот. — Я возвысился в этом мире с тех пор, как мы в последний раз встречались с вами, ваша светлость. Я теперь личный секретарь губернатора Нового Орлеана.

— Вы? — Уэссекс не сумел скрыть изумления. Корде скривился и отбросил с глаз непослушные рыжеватые пряди.

— Черный жрец заставил. То есть это он так думает. Шарантон, чтобы дьявол его в пекло уволок, думает, что я, — Корде развел руками, не сумев подобрать нужного слова, — пустое место. Так что он использует меня в своих планах и ведет со мной доверительные разговоры. Думаю, моя душа никогда больше не будет чиста.

— Ну, уж от вас-то разговоров о чистой душе я никак не ожидал, Корде, — насмешливо проговорил Уэссекс. — Скольких вы убили?

— Да не намного больше, чем вы, ваша светлость. — Гамбит с небрежным изяществом опустился в кресло, щедро налил себе виски и пододвинул бутыль гостю. — Итак, вы хотите меня спросить о планах этого паука. Потому и шли за мной от «Облаков»? Но вы очень сглупили, пойдя на грохот барабанов, милейший, и это истинная правда.

Корде явно был уверен в том, что они с Костюшко работают в паре и что он пал жертвой какого-то их хитроумного плана. Уэссекс не намеревался выводить его из заблуждения.

— Значит, вы теперь работаете на «Белую Башню», Корде? Опасно вести двойную игру, — сказал Уэссекс. Сочувствие в его голосе было неискренним, но он действительно жалел Корде как человека, который столько месяцев работал рядом с де Шарантоном.

— Нет, не на «Белую Башню», ваша светлость. Я служу прекрасной Луизиане. — Корде прикончил виски одним глотком, словно это была простая вода. Казалось, после этого ему стало легче дышать.

— Вы удивляетесь, почему Бонапарт послал сюда Шарантона, но нам интересно, зачем де Шарантон так стремился сюда. Что здесь есть такого, чего он так страстно желает? Затем мы подумали, что он ищет короля — настоящего короля. Только это не так. Или не совсем так.

— Луи, — сказал Уэссекс. Но Корде, похоже, не слышал его.

— Тогда я поехал с ним. Талейран решил, что я еду, чтобы свести старые счеты. Ха! Но у меня старые счеты только в Англии и Франции. Прекрасная Луизиана должна быть свободна, и мы должны быть свободны вместе с ней.

— Акадийцы, значит, — внезапно понял Уэссекс. — Вы служите Свободной Акадии.

— А вы думаете, я при Шарантоне ради того, чтобы целее быть, что ли? — резко спросил Корде. — Нет. Все это время мы никак не могли прийти к согласию, но если у нас будет истинный король, мы объединимся и свергнем тирана. Кайенцы, французы, баратарийцы — земли хватит на всех.

Почти век назад Акадия, французская колония на берегу Земли Принца Руперта, перешла в руки англичан. Французское население было ограблено шотландскими поселенцами и вытеснено с их земель на юг, во французскую Луизиану. Уэссекс знал, что акадийцы до сих пор оплакивают свою былую родину. Эта утрата еще меньше вызывала у них желание быть разоренными еще раз. Уэссекс еле заметно улыбнулся. Прямо-таки пир информации, хотя Корде явно дорого стоило ее собрать. И все же Уэссекс готов был поспорить, что Корде рассказал все, что знает, и что он имеет в виду именно Луи Капета — но никак не Грааль.

— Это правда. Если вы сумеете найти Луи и если Луизиана встанет за него. Но революция — дело тонкое. Французы это испытали на собственной шкуре.

Корде застонал, обхватив голову руками и опершись локтями о стол.

— Все разваливается, ваша светлость. Шарантон хочет заполучить истинного короля и уничтожить его — ему взбрела в башку сумасшедшая мысль, что он сам может стать тут королем и править этой страной. И ведь есть еще что-то, чего он мне не рассказывает, ведь так? Что-то такое, что он планирует на канун Дня Всех Душ.

— Это 31 октября? — сообразил Уэссекс.

Канун Дня Всех Душ считался одной из двух ночей Силы в году. Но действуют ли здесь законы магии Старого Света?

— Он задумал что-то особенное, что-то такое, с чем, по его мнению, даже я не смирился бы. Я! — с горечью проговорил Корде.

Уэссекс бросил на Гамбита оценивающий взгляд. Он всегда считал акадийца холодным, бесстрастным убийцей, специалистом своего дела и человеком, не вовлеченным в политику, но надежным. В течение многих лет Корде устранял врагов имперской Франции так же бесстрастно, как опытный садовник пропалывает свой сад; он совершал убийства и исчезал, словно дым. То, что его два года назад накрыли в Мункойне, было просто чрезвычайным везением для Англии, а не ошибкой Корде. На допросе с пристрастием в «Белой Башне» Корде не выдал ничего, и, видимо, его на кого-то обменяли, потому что в следующий раз Уэссекс встретил его уже в Дании.

Но в Дании Корде уже служил не Франции, а, как понял теперь Уэссекс, Луизиане.

— Значит, вы все делали именно для этого, да? — негромко сказал Уэссекс. — Все ради этого.

Корде замотал головой.

— Он все знал, Черный жрец. Мы заигрывали с обеими сторонами, чтобы оставаться ни при чем. Он хотел, чтобы Луизиана восстала и свергла тирана, а у него в случае победы Священного союза оставалась нора, где он мог бы затаиться. Но если так случится, то что будет с акадийцами? Теперь это наша родина, и мы никуда отсюда не уйдем, милейший. — Корде налил себе еще виски. Это был уже третий стакан, но акадиец даже и не начал пьянеть, только теперь у него руки перестали дрожать.

— Значит, в Луизиану вас направил Талейран, понимая, что вы сделаете все, чтобы сбросить де Шарантона, и избавите самого Талейрана от лишних хлопот, поскольку Луизиана нужна вам самим. Но он не знал, что вы не в одиночку работаете, — сказал Уэссекс, и все кусочки мозаики у него в голове встали на место.

— Нет-нет. Сначала я служил Акадии. Кому какое дело, если я убью какого-то англичанина? Но потом мы услышали, что король Луи жив.

— И вы понадеялись, что он сместит Наполеона и снова объединит Луизиану и Францию короной Бурбонов?

— Но он снова исчез, — грустно улыбнулся Корде. — И корсиканец отдал нас во власть де Шарантона.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — заявил Уэссекс — Он объединит тех, кто больше всего на свете желает Луизиане свободы и независимости.

— Но у нас нет лидера. Нет никого, кто согласился бы возглавить нас, кроме наследника Бурбонов, а он у Тритона. Мы едины — но это нам не поможет, если Шарантон всех нас перережет раньше. А теперь, ваша светлость, рассказывайте, какие виды у «Белой Башни» на прекрасную Луизиану и чего от нас ждут взамен. Если вы привезли чародея, который сможет потягаться с де Шарантоном, то я его что-то пока не вижу.

Значит, Луи мертв. Упомянув о Тритоне, Корде явно намекал на то, что бедный юноша утонул. Уэссекс пока отмел эту мысль. Он не хотел об этом думать, пока не найдет более надежного убежища. А сейчас он размышлял о том, что Корде вроде бы готов оставаться его союзником. Неожиданная lagniappe, как сказали бы акадийцы.

— Боюсь, вам придется спросить о подробностях у Костюшко, почтеннейший Корде, — вежливо соврал Уэссекс. — Я здесь не из-за этого. У меня срочное дело в Новом Орлеане.

Воцарилось молчание. Корде раздумывал над словами герцога. Но в конце концов принял все как есть, поскольку, нравилось это Уэссексу или нет, Корде возился с ним именно потому, что Уэссекс никогда не помышлял о том, чтобы сделать Луизиану частью Нового Альбиона. Корде пошел бы на что угодно, лишь бы его народ не был снова изгнан со своей родины, и Уэссекс испытывал даже невольное уважение к самоотверженности акадийца, хотя методы его были для герцога неприемлемы.

— Я вернусь завтра в полдень, — сказал Корде, и горькие складки в углах его рта обозначились четче. — Буду вам весьма благодарен, если вы не попадетесь снова на глаза Анни, ладно? Шарантон думает, что у меня на одной из плантаций есть любовница.

— Видимо, в «Облаках»? — спросил Уэссекс.

Корде кивнул. Мифическая пассия была хорошим прикрытием для частых отлучек Корде, а загадочный Реттлер Бароннер, несомненно, мог подтвердить любое алиби, если в том будет нужда.

— Но пока, ваша милость, мы вас приоденем, ладно? — сказал Корде, и на его лице промелькнула тень недавней веселой беспечности. — Если вы пойдете в город в таком виде, всех дам распугаете.

Корде сдержал слово. Уэссексу принесли обед, предоставили постель и новую одежду и даже вернули некоторые личные вещи, так что герцог с радостью обулся в собственные сапоги — пока никто еще не успел раскрыть их секрет и выпотрошить из них золотые дублоны, — а также прихватил с собой рапиру.

Но все прочее — ножи, пистолеты, компас, гаррота и прочие его сокровища исчезли. Такое уже случалось, и Уэссекс не слишком огорчался на этот счет. Пока довольно и того, что он выбрит и одет и кровожадная великанша Анни Крисмас далеко.

Хорошие манеры не позволяли сверх необходимости беспокоить хозяев, так что Уэссекс остался в палатке. Корде сам принес ему еду — щедро приправленное специями местное жаркое, которое называли джамбалайя.[71] Уэссексу показалось, что основными ингредиентами этого блюда были колбаса и огонь. Сам Корде есть не стал. Он прикончил первую бутылку виски и почти ополовинил вторую, причем без малейших признаков опьянения.

— Так плохо? — спросил наконец Уэссекс. Им двигало сочувствие — отстраненное сочувствие ремесленника к своему инструменту. Корде был его пропуском на выход отсюда и важным связующим звеном с мятежниками. Невозможно сейчас все это разрушить.

— Я видел зло, — Корде заговорил на местном французском наречии, которое знал, наверное, с детства, но говорил он так тихо, что Уэссекс едва его слышал. Корде не смотрел герцогу в глаза, а уставился в никуда, словно перед ним было видение. — Я видел чудовищ и сам был таким. Я убивал невинных людей. Но я не играл с ними! — Последние слова он произнес сдавленным шепотом, словно наконец нашел в себе мужество сказать о том, о чем и помыслить было страшно. — Шарантон забавляется смертью. Это все ради развлечения, ради забавы. Они умирают, чтобы позабавить его, а он… он пытается сделать других людей такими же, как он сам. Детей. Мадемуазель Дельфина… — Корде осекся, издал какой-то странный звук, похожий на сдавленное рыданье. После долгой паузы он снова заговорил: — Если бы я мог, я бы лично убил его. Но не стану рисковать теми, кто идет за мной. Я не отдам ему никого ни в этой жизни, ни в другой.

Это была самая сложная дилемма глубоко законспирированного агента. Как можно спасти душу, со спокойным лицом глядя на ужас? Уэссекс знал мужчин и женщин, которые, вынужденные служить высшему альтруизму, делали такие вещи, против которых восставала их душа, так же как Корде протестовал против того, чтобы быть доверенным собеседником де Шарантона. Это уничтожало их прежде, чем они успевали выйти из своей двойной игры.

— Конечно, — сказал Уэссекс. — Не отдадите. — Он принял решение — и никогда еще решение не вставало перед ним с такой неизбежной четкостью. Де Шарантон знает ответы на нужные Уэссексу вопросы, стало быть, Уэссекс должен найти его, чтобы узнать, где Сара и Мириэль. Убить его — благое дело. — Не бойтесь, Гамбит. Его смерть — моя забота.

Сильнее, чем прежде, Уэссекс был уверен в том, что это его последний ход на шахматной доске Игры Теней.

11 — КРАТЧАЙШИЙ ПУТЬ В АИД (Новый Орлеан и окрестности, октябрь 1807 года)

ПЕРЕГОВОРЫ В ШАНДЕЛЕРЕ продолжались еще пару часов, но теперь совещались только Лафитт и капитаны пиратов. Илья и Луи были предоставлены самим себе — хотя и под присмотром Роби.

— И все же вы сделали из меня короля, — сказал Луи. Он очень старался говорить непринужденно, но не мог скрыть язвительной горечи. Пусть Лафитт выдает все это за великое событие, но вся его лесть не могла скрыть того факта, что Луи по-прежнему остается в золотых цепях, от которых так старался всю жизнь избавиться.

— Мне жаль, но ведь дело того стоит, — отозвался Илья. — Весь этот месяц только и заставляю людей делать то, чего они не хотят. Но другого пути не вижу. А вы? Вы — тот, кто может объединить все фракции. Вы — истинный король.

— Король должен уметь быть королем. Он… он должен знать свою страну и ее народ. Я же в этом совершеннейший профан, — подчеркнул Луи. Действительно, он не ведал другой жизни, кроме как быть пешкой в чужих руках или скрываться — не самые лучшие занятия для будущего короля.

— Не думаю, что это имеет хоть какое-то значение для такого человека, как Лафитт, — рассеянно ответил Костюшко. — Важно другое — вы способны убить человека?

Луи ошеломленно уставился на поляка. За его спиной насмешливо фыркнул Роби.

— Вы… вы хотите, чтобы я убил Лафитта? Костюшко быстро замотал головой.

— Нет, что вы. Понимаете, кто-то должен убить имперского губернатора, а тот человек, который был послан для этого, не сумел выполнить поручение. Очень неудобно спрашивать, но не могли бы это сделать вы? Де Шарантон — колдун, так что…

— Так что убить его безнаказанно сможет лишь кардинал или аристократ, — закончил Луи. — Понятно. В общем-то, я же собирался принять духовный сан, так что, полагаю…

— Человека шлепнуть нетрудно, — презрительно усмехнулся Роби. — Половина мужчин и две трети женщин в Баратарии сделают это за десять долларов и бутылку рома, и им даже наплевать будет, если они сами при этом лягут в могилу.

— Если бы дело было только в убийстве… — вздохнул Костюшко. — Но тут замешана магия, в том числе черная, сила которой не исчезает вместе с его носителем. Она наносит удар по убийце или его пособникам, но, увы, и на этом дело не кончается. Она… ладно, она начинает жить сама по себе.

— Злой дух! — прошептал Роби, и впервые Луи увидел в его глазах неподдельный страх. Моряки были известны своей суеверностью и боялись всемирной войны духов куда больше, чем их сухопутные собратья.

— Да, если вам угодно. Это больше похоже на потустороннее начало, нечто вроде искусственно созданного демона. И если он родился в душе де Шарантона, я не хотел бы выпускать его на свободу, даже если между нами проляжет океан. Так что избавителем нас от Шарантона должен быть не просто человек, а больше чем человек — тот, в чьих жилах течет королевская кровь.

Луи сглотнул. Ему не раз приходилось помогать при обрядах экзорцизма, когда он жил в доме своего дяди, так что он понимал — Костюшко прав. Но хотя всю жизнь его преследовали, словно дичь, ему самому ни разу не приходилось убивать. И он не был уверен, что сможет.

Наверное, на его лице отразились эти смятенные мысли, потому что Роби с отвращением отвернулся от него.

— А вы? Вы же сами могли бы это сделать. Или опять улизнете? — подозрительно посмотрел на Костюшко Роби.

— Мы в Польше избираем короля. Наши отношения с духами земли придают королевской власти… несколько не те свойства, что на Западе, так что вряд ли я смогу убить его как подобает, — сказал Костюшко без тени смущения. — А ставки, как мне кажется, слишком высоки, чтобы вот так экспериментировать.

— Я сделаю то, о чем вы меня просите, — словно через силу проговорил Луи, — если смогу.

Он вспомнил — не в первый раз — о Мириэль и подумал: а вдруг Костюшко что-нибудь знает о ней? Неизвестность терзала его постоянной, тупой болью, но он не хотел выдавать этих страданий ни перед Роби, ни перед другими пиратами. Он подождет с вопросом до тех пор, пока они не окажутся наедине.

Когда небо начало светлеть, пришел слуга и пригласил всех к завтраку. Они проследовали за ним в столовую. Буфет был уставлен роскошными серебряными, начищенными до блеска блюдами — очень знакомыми Луи. Он не понял, для чего весь этот парад — они же всего втроем будут завтракать.

— Последний ужин приговоренного? — предположил Костюшко, показывая на стол.

— Думаю, надо поесть, пока есть возможность, — ответил Луи.

А Роби уже наложил себе еды в тарелку, не дожидаясь остальных.

Лафитт вошел, когда они уже заканчивали завтракать.

— Теперь, когда все предварительные условия оговорены, пришло время созвать моих собратьев ради великого дела. Мне очень жаль, что я не могу вовлечь в это дело вас, мой бедный малыш, но для всех нас будет лучше, если вы останетесь целым и невредимым в моей маленькой уютной комнатке.

— Значит, я возвращаюсь в свою конуру? — спросил Луи с такой язвительностью, какой Костюшко никогда прежде от него не слышал.

— Пока я вас не позову, — ответил Лафитт. Взгляды их встретились — и столкнулись две воли, короля правящего и того, кому еще только предстояло стать королем. Илья даже дыхание затаил. Но Луи, как и должно было случиться, капитулировал.

— Тогда я пойду к себе подремать. Пошли, Роби. Ты же не хочешь, чтобы я снова сбежал, — Луи резко встал и быстро вышел из комнаты. Роби, что-то дожевывая, отшвырнул вилку и поспешно бросился следом.

— Надеюсь, однажды вы мне расскажете, как вам удалось справиться с моим молодым сторожевым псом и запереть его в подвале, — сказал Лафитт Илье, когда они остались одни.

— Ну разве если нужно будет скоротать долгий унылый вечер, — со значительным видом проговорил Илья. — Можно спросить, куда мы собираемся? — после короткой паузы добавил он.

— Повидать кое-кого из моих знакомых, кто лучше меня знает положение в Новом Орлеане. И передать ему щедрые предложения короля Генриха, чтобы он доложил их кому надо.

— После чего мы с Луи будем свободны? — спросил Илья.

— После чего мы решим, когда нанести удар, — мягко поправил его Лафитт. — А когда Луи будет коронован, а Луизиана — свободна, тогда увидим.

Есть поговорка насчет того, что не надо совать голову в пасть льву, и хотя Илья не помнил, как она точно звучит, он понимал, что если проделать нечто подобное, то вряд ли потом будешь жить долго и счастливо. К несчастью, выбора не было. Он вынужден предложить помощь Лафитту, а не Мому, и должен смириться с тем, что будет.

И надеяться, что сумеет вынуть голову из пасти льва.

Первую часть пути они проделали на борту «Гордости Баратарии», которая сегодня шла под имперскими флагами и выискивала суда флота Бонапарта. Хотя маленький флот не может быть сразу повсюду, патрули адмирала Бонапарта весьма ощутимо урезали каперскую деятельность в заливе — по крайней мере это Илья понял из разговоров моряков на палубе. После часа хода под парусами «Гордость» вошла в закрытую бухту, и Илья, Лафитт и четверо моряков дальше отправились на ялике к берегу.

Было неестественно тихо, поскольку в маленькой бухточке огромные кипарисы, обросшие бородами мха, стали приглушать звуки. Расстояния здесь были обманчивы. Илья мог бы побиться об заклад, что они сейчас не более чем в десяти милях от «Облаков», хотя пейзаж вокруг был совершенно другим, словно они попали в иной мир.

— Если Мома тут не окажется, мы пошлем за ним. Другого пути добраться до него я не знаю. Если я ему нужен, то он идет в один магазинчик на Королевской улице и оставляет для меня послание. Если он нужен мне, я приезжаю в рыбачий лагерь на дамбе, что служит многим людям убежищем от имперского правосудия. Это как детская игра. Он — Мом. Я — Тритон. Забавно, к тому же это безопаснее, чем если бы наши имена были на слуху и дошли до ушей Шарантона.

— А вы знаете, кто на самом деле этот человек, под маской Мома? — Илья не в силах был скрыть потрясения.

— Да нет, конечно же. Он тоже в маске приходит, как и я, — Лафитт говорил с Костюшко как с туповатым ребенком. — Думаю, вы с ним встречались. Да?

Илья не ответил.

Новый день отодвинул события и тревоги прошедшего дня. Уэссекс проснулся рано, оделся, побрился еще раз бритвой Корде. Молоденькая мулатка принесла ему крепкий кофе с цикорием и блюдо горячих ароматных пончиков.

Завтракая, он вдруг услышал какой-то шум в лагере. На внезапное нападение похоже не было — иначе Уэссекс воспользовался бы шансом и попытался сбежать. Создалось впечатление, что всех взбудоражили какие-то внезапные вести. Мгновением позже вошел Корде и подтвердил догадки Уэссекса.

— Дурные вести, ваша светлость. Мы задержимся. Тритон прислал весточку — хочет со мной встретиться, а он не стал бы этого делать без важной причины. Придется подождать, пока он приедет.

«Наследник Бурбона у Тритона». Когда Корде произнес эту фразу прошлой ночью, Уэссекс подумал, будто Корде намекает на то, что Луи мертв. Но если Тритон — всего лишь прозвище…

— Тритон — это имя реального человека? Вы хотите сказать, что король Людовик жив? — недоверчиво спросил Уэссекс.

Корде воззрился на него с некоторым удивлением. Он явно считал, что Уэссексу это давно известно.

— Конечно. Его держат заложником в Баратарии с самой весны, вашего молодого короля. Но Лафитт так запросто его не отпустит, и я не могу забрать его оттуда. Утешаюсь только тем, что если уж я его забрать не могу, то Шарантон и подавно. Оба уже месяц торгуются, и пока это будет продолжаться, молодой король в безопасности.

— Если де Шарантон отправит депешу во Францию, то Наполеон пошлет флот, с которым не справится даже Ужас Залива.

— Он не пошлет депешу. Он хочет сам заполучить молодого короля. Черный жрец, узнай он об этом, вряд ли был бы доволен, — сказал Корде с оттенком прежней беспечности. — Но кто ему об этом расскажет? Уж точно не я.

Итак, один из кинжалов Талейрана наконец обратился против него самого и вонзается в руку хозяина. Уэссекс не сумел скрыть улыбку при этой мысли. Корде более не служит Талейрану. Он, в конце концов, удрал из-под руки своего хозяина и играет в собственную игру. Уэссекс даже удивился, насколько он сейчас завидует Гамбиту.

— Отлично. Подождем. Никогда еще не встречался с морским божеством.

Часом позже Тритон во главе отряда своих людей прибыл в лагерь.

Для этой встречи, как ни странно, Корде надел маску из золоченой кожи, полностью скрывающую его лицо и придающую голосу призрачное звучание. Он и Уэссексу предложил маску из черного шелка.

— В такой маске вас даже близкий друг не узнает, ваша светлость, — сказал он, и Уэссекс нацепил личину, завязав шнурки на затылке. Маскарад, конечно, жалкий. Лучшая маска — это неожиданность.

Уэссекс вышел из палатки следом за Корде. Остальные люди Тритона были уже на суше — их предводитель, видимо тот самый Тритон, был в зеленой маске, наполовину закрывавшей его лицо. Глазницы маски были обшиты золотой нитью, остальной костюм тоже как будто предназначался для маскарада — изящный, щегольской, пышно разукрашенный. Уэссекс решил, что это один из заместителей Лафитта. А рядом с Тритоном — внезапно Уэссекс обрадовался, что на нем маска, — стоял Илья Костюшко.

Сюрприз неприятный, причем не только для Уэссекса, судя по тому, как напрягся Корде.

— Прошу прощения, что одет неподобающе, но мне не пришло в голову, что маска может понадобиться еще до Великого Поста,[72] — сказал Костюшко, увидев Корде и Уэссекса. — Рад вас снова видеть, мсье Мом.

«Значит, Костюшко уже встречался с Момом?» — пронеслось в голове у герцога. Интересно. Это подтверждает молчаливые намеки Корде на то, что он является лидером Свободных Акадийцев.

— Зачем вы явились? — бесцеремонно спросил Корде-Мом у Тритона.

— Мне приятно ваше общество, — ответил Тритон и отвесил насмешливый поклон. — И я полагаю, вам известно, что я хочу переговорить с вами с глазу на глаз.

Корде огляделся. С полдюжины его людей наблюдали за происходящим с откровенным интересом. Еще больше народа собиралось вокруг, стараясь подсмотреть незаметно.

— Тогда идемте, — сказал он, показывая на палатку.

— Возвращайтесь на борт и ждите, — велел Тритон своим людям. — И если по возвращении найду кого пьяным, тот отправится домой вплавь.

Даже не оглянувшись, Тритон направился в палатку Корде. Корде последовал за ним, а Уэссекс немного приотстал, чтобы идти рядом с Костюшко. Он понимал, что ни маска, ни чужая одежда не смогут долго обманывать его напарника, и не видел смысла продолжать маскарад.

— Как видишь, я решил навестить старых друзей, — тихо сказал он.

— Как мило. Мом — это Корде, — сравнял счет Костюшко.

— А Тритон кто?

— Лафитт.

— Луи у него?

— Да. И… — Но Костюшко больше ничего не успел сказать, потому что они подошли к палатке.

Мом и Тритон сидели друг напротив друга за длинным столом, на котором лежала карта Нового Орлеана. Реальность подтверждала их прозвища. Лафитт мог держать под контролем залив. Корде мог возродить город. Но в одиночку удержать Луизиану не мог ни один из них.

Корде откинулся на спинку стула и предложил Лафитту выпить. На столе стояли бутыли с ромом, виски и бренди — последнее попало сюда прямиком из французских погребов.

— У меня мало времени, Тритон, — сказал Корде. — Я должен быть в городе в полдень.

— Я пришел сделать вам предложение, — спокойно ответил Лафитт. — Мы сбрасываем французское ярмо, освобождаем рабов, как англичане, и открываем порт для английских торговых судов.

Корде несколько мгновений смотрел на него в упор, затем расхохотался. Блестящая маска искажала его голос.

— Ох, дражайший, вы так добры, приехав сообщить мне все это, — выговорил он наконец. — А теперь — зачем вы явились на самом деле?

— Недавно мне посчастливилось встретиться с эмиссаром английского короля Генриха, — ответил Лафитт.

Корде глянул было на Уэссекса, но тут же перевел взгляд на Костюшко, сидевшего с бесстрастным лицом.

— И?

— Граф Костюшко предлагает нам следующую сделку. Король Генрих гарантирует Луизиане независимость, если мы освободим рабов и откроем порт. Как член Священного союза, он сможет призвать на помощь Англии остальных его участников, если императору это не понравится.

— Люди будут драться, — предупредил Корде.

— За Шарантона? Вы меня удивляете. Мы слышали в Баратарии, что дела совсем плохи. Реальность наверняка еще хуже.

— А кто возглавит Луизиану? Позволит ли Лафитт, чтобы ее королем стал Людовик? — уперся Корде. — Дети Солнца хотят короля, акадийцы примут короля, если он не будет абсолютным монархом. Креолы, думаю, тоже с этим согласятся, если им будет позволено иметь голос.

— А Лафитт? — вкрадчиво спросил Тритон. — Как вы думаете, что он должен получить за то, что отдаст такую ценную добычу?

Сидя рядом с Корде, Уэссекс внезапно осознал, что тот прекрасно знает, кто скрывается под маской Тритона. Эти прозвища и маски были лишь игрой, не более.

— Он получит прощение для себя и своих людей, патент на ведение войны против Франции и пост первого министра — если представит короля живым. Мои люди на это согласятся.

— Долго же вам пришлось учиться быть рассудительным, — заметил Тритон.

— Я видел кое-что и похуже пиратов, дражайший. И мне плевать, кто будет править в Луизиане, покуда Акадия остается в ее составе. Да. Я сделаю так, что остальные дадут свое согласие.

— Вы думаете, что получится? — спросил Лафитт, и внезапно вся наигранность, все притворство исчезли из его голоса. Он перегнулся через стол и вонзился взглядом в глаза собеседника.

Корде снял маску и положил на стол.

— Да, Жан. Думаю получится. Дай мне послать весть к другим группировкам и созвать общее собрание. Покажем им короля, пусть он говорит с ними. Но это нужно сделать быстро, до тридцать первого числа. Шарантон должен умереть прежде, чем сделает то, что задумал, а Людовик должен быть готов занять его место.

Лафитт рассеянно снял маску и выпрямился. Черные глаза его сверкали.

— Рассказывай.

Если объяснения Корде и не были слишком вразумительными, то одно стало понятно совершенно четко — после того как де Шарантон совершит свой черный ритуал, его будет невозможно убить.

— А как мы сможем убить его сейчас? — спросил Лафитт. — Это всегда было трудно. Лично я не надеялся на большее, чем просто посадить его под замок.

— Об этом позабочусь я, — сказал Уэссекс, снимая маску. — Я герцог Уэссекский. По крови я родственник английских королей, и потому я смогу убить этого колдуна, как уже убил нескольких раньше. Также ручаюсь от имени короля Генриха за выполнение этих условий. Захотите вы участвовать в Священном союзе или останетесь нейтральными — ваше дело, но в обмен на независимую Луизиану — ликвидация рабства и открытый порт.

— Хорошо, — сказал Костюшко, — рад видеть вас снова в форме, Уэссекс. Луи будет приятно об этом услышать.

— Потом поговорим, — многозначительно ответил Уэссекс.

— Я могу доставить их в город, — сказал Лафитт, показывая на двух агентов. — Привезу на встречу их и короля. Мы можем устроить это у Деде…

— Она мертва. Шарантон пытался пытками вырвать у всех жрецов вуду тайны их магии.

— Зачем это ему? — озадаченно спросил Костюшко. — Де Шарантон сатанист, а не колдун.

— Ему нужна сила самой земли, чтобы стать таким королем, какие правили в прежние времена. Так он говорит, — ответил Корде. Костюшко только покачал головой.

— Значит, собираемся на кирпичном заводе на площади Конго, — решил Лафитт. — Скажи им. Кирпичный завод, через три дня.

— Надеюсь, ваше дело в Новом Орлеане не столь неотложное, ваша милость, — сказал Корде, обаятельно улыбаясь герцогу и вставая из-за стола. Казалось, с его плеч упало тяжкое бремя, когда он узнал, что Лафитт поддержит восстание, и впервые Уэссекс увидел в нем прежнего Гамбита.

— Дело подождет, — кивнул Уэссекс. Революция, за спиной которой стоят личный секретарь губернатора и хозяин залива, наверняка будет краткой и бескровной, и он уже решил в душе, что убьет де Шарантона.

Положение было отчаянным, поскольку они были одни и шли пешком по дикой глуши, не имея при себе ничего, кроме одежды. Она до сих пор не знала, что случилось со Встречающим Рассвет и с Дочерью Ветра — успели они спастись из разрушенного города или погибли под его руинами. Сара все изумлялась, как Мириэль смогла пройти пешком весь путь от Балтимора в таких условиях и остаться в живых, но сама Сара не могла полагаться на такую удачу.

Первую ночь после побега из города нумакики они провели, зарывшись ради тепла в опавшие листья, потом позавтракали сырой рыбой, пойманной в реке. Хотя Сара и могла бы поставить ловушку из плетеной травы на зайца, у нее не было ножа, чтобы освежевать тушку, а без кремня и трута им было не разжечь костер, чтобы испечь мясо.

Если добывать огонь трением, потребуется много часов тяжелой и нудной работы, даже если бы Сара в точности знала, как это делать.

Но утром второго дня, проснувшись на заре, Сара увидела Встречающего Рассвет. Он шел к ней навстречу, раскинув руки в приветственном жесте.

На боку у него висел большой мешок, за плечом — винтовка в расшитом бисером чехле с бахромой. Он явно сумел кое-чем поживиться в городе прежде, чем покинуть его.

— Мириэль, смотри! — воскликнула Сара, поднимая свою спутницу.

Та села, пригладила спутанные волосы и инстинктивно потянулась к Чаше. Сара уже знала, что это магическая вещь, но что еще в ней есть, Мириэль не говорила — или не могла сказать.

— Вахийя, — сказал Встречающий Рассвет.

— Вахийя, — торжественно ответила Сара. Встречающий Рассвет посмотрел на Мириэль, и Саре показалось, что в его взгляде промелькнуло что-то новое.

— Когда воды улеглись, мы с Дочерью Ветра покинули город в каноэ. Когда вода снова взволновалась, нас отнесло к дальнему берегу, и только сейчас нам удалось пересечь реку и найти вас.

— Я благодарна вам за это, — с чувством ответила Сара. — Сахойя с тобой?

— Если остановимся на день для отдыха, я приведу ее. Затем все вместе решим, что делать. Ты нашла подругу и вызволила ее из плена, но я чувствую, что ты еще не нашла того, что ищешь.

— Отдохнуть — неплохая мысль, — призналась Сара.

Юноша снял с плеча мешок и положил его к ногам Сары, затем исчез так же внезапно и бесшумно, как и появился. Сара смотрела ему вслед, а практичная Мириэль бросилась к мешку и стала рыться в нем.

— Ой, Сара, смотри! Гребень! Хлеб! Наверное, это из города. И соль, и ножи, и кремень с кресалом! Да тут все!

Сара усмехнулась про себя. Как же быстро у человека меняются понятия о роскоши!

— Если тут есть кремень и кресало, то надо собрать дров и развести костер — у нас к завтраку будут гости.

Пока Мириэль собирала дрова, Сара сложила очаг из речных камней и нашла немного дикого лука. Затем она занялась волосами, помогла и Мириэль заплести косы. Через час вернулся Встречающий Рассвет вместе с Сахойей, они принесли связку речной рыбы. Этот завтрак был совершенно не похож на вчерашний. Согревшаяся, сытая, да еще и с хорошим стальным ножом, Сара чувствовала себя куда в большем согласии с миром. Если бы только удалось уговорить Мириэль отказаться от плана проникнуть в Луизиану, так и желать больше нечего.

— Теперь, когда ты нашла свою подругу, куда мы пойдем дальше? — спросила Сахойя, когда они доели рыбу.

— Я иду в Новый Орлеан, — заявила Мириэль, словно ее решение не зависело от того, что скажут остальные.

Сара беспомощно воззрилась на подругу.

— Тогда и я туда иду, — запинаясь, сказала она.

— Англичан там не любят, — подчеркнул очевидное Встречающий Рассвет.

Сара пожала плечами. Она все никак не могла привыкнуть, что в этом мире ее считают англичанкой, когда сама она привыкла считать себя американкой.

— Ты несешь французам магию, — сказала Сахойя, указывая на узелок, который даже сейчас лежал рядом с Мириэль.

— Не французам, — ответила Мириэль. — Я несу это в Новый Орлеан потому, что таков мой долг.

— Но почему? — почти выкрикнула Сара, не в силах сдерживаться. — А Луи? Что тебе делать в Новом Орлеане? И что это за… штука? — запнувшись, закончила она.

Мириэль прижала к себе узелок.

— Это то, за чем меня послали из Балтимора к нумакики, — просто ответила она. — А теперь я должна отнести это в Новый Орлеан. Надеюсь, Луи там, — добавила она, и Сара увидела, как в зеленых глазах подруги блеснули слезы. — Но судьба его в руках Божьих. Как и моя.

Одна из любимых поговорок герцога гласила: глупо спорить с идеалистом, и Сара решила, что Мириэль как раз подпадает под это определение. И если Сара не собирается стукнуть ее по голове и тащить в Балтимор силой, то другого выхода нет, кроме как идти с ней, поскольку герцогиня была слишком честной женщиной, чтобы хладнокровно бросить подругу на произвол судьбы. Ведь она и так слишком далеко забралась в ее поисках.

Сахойя посмотрела на Встречающего Рассвет. Лицо ее было непроницаемым.

— И что будет с тобой, когда ты отнесешь эту магическую вещь в Новый Орлеан? — спросила она Мириэль.

— Не знаю, — просто ответила та.

Со стремительностью охотящейся ласки Сахойя схватила узелок. Но едва развернула Чашу, как отпрянула с криком, и Чаша упала на землю.

Это был совершенно обычный, пусть и очень дорогой предмет, но в то же время он казался более настоящим, чем даже окружавший их лес. Пальцы Сахойи покраснели, словно она схватилась за раскаленное железо. Сара осторожно потянулась было к чаше, но Мириэль успела раньше.

Чаша не обожгла Сару, но внезапно ее охватило ощущение, что она от этого сосуда ничего не хочет. Каким-то образом она понимала, что, открыв свой внутренний слух песне Чаши, она совершенно изменится внутренне. Однако Мириэль держала Чашу совершенно спокойно, причем с явным удовольствием.

— Эта вещь недружелюбна Народу, — прямо сказала Дочь Ветра, словно изрекая окончательный приговор. — Если ты сделаешь так, как эта вещь хочет, то будущее, которое ты предстало тебе в видении, еще быстрее настанет в этой стране.

Мириэль взглянула на Сару с озадаченным видом, снова заворачивая Чашу в оленью кожу.

— Я сделаю все, чтобы этого не допустить, — пообещала Сара, видя перед собой ужасные металлические города грядущего. — Но и Мириэль должна сделать то, что подсказывает ей сердце. Она моя подруга, и я ей помогу.

— Тогда наши пути расходятся, — нахмурилась Сахойя. — Я помогла тебе чем могла. Мы вместе дойдем до какой-нибудь деревни, и оттуда двинемся уже порознь.

— Так будет лучше, — неохотно сказала Сара. По крайней мере, это было честно. — Мы идем навстречу опасности, и я не хочу втягивать Народ в соперничество французов и англичан.

— Мудрые слова, — проворчала Сахойя. — И я желаю тебе доброго пути — и сейчас, и после нашего расставания. Я позабочусь о том, чтобы у вас с собой всего было вдоволь.

«Да, она и в самом деле высоко себя ценит!» — раздраженно подумала Сара. Но на лице ее не отразилось ничего, когда она благодарила чародейку криков за доброту, поскольку Сахойя по-своему была весьма щедра — она ведь и помощь оказала, и предложила защиту. Но верно было и то, что никто из племени добровольно не станет вмешиваться в распрю между великими и могучими европейскими нациями, которые сошлись в схватке за земли и богатство.

— Если мы должны расстаться, я преподнесу Саре последний подарок нумакики, — сказал Встречающий Рассвет, протягивая Саре винтовку, лежавшую на земле рядом с ним. — Она идет опасной дорогой, и я не оставлю сестру нашего Народа без поддержки братьев.

Сара с интересом осмотрела оружие. Винтовка заряжалась не с дула, а с казенной части, как те, с которыми Сара[73] встречалась прежде.

Кто-то потерял этот трофей, а Встречающий Рассвет его нашел. Порох и патроны, лежавшие в протянутой ей сумке, были почти такими же, как для ее «бэйкера», и она не сомневалась, что эта винтовка будет стрелять ничуть не хуже.

— Прекрасный подарок, — сказала Сара. — Я в долгу перед тобой.

Она понимала, что побудило Встречающего Рассвет так поступить. По обычаю племени было принято, чтобы мужчина, ухаживая за девушкой, дарил ей ценные подарки. Хотя он и не надеялся увидеть Сару снова, он ухаживал за ней так, словно бы она была свободна.

Свободна! Этого она жаждала всю свою жизнь, но только сейчас поняла, что вся эта свобода — химера, иллюзия. Нет свободы, есть только долг. Никто из тех, кто живет, дышит и думает, не может быть свободен от обязанности судить и выбирать, на чью сторону встать.

Она всегда думала о Мириэль как о скромной маленькой мышке, но, оказывается, подруга была готова подвергнуть себя величайшей опасности и даже умереть ради своей веры. Сара долго думала: а за что она сама могла бы умереть, и в конце концов пришла к выводу — за то, за что сражались ее отец и муж.

За справедливость, выражением которой является милосердное конституционное правление истинного короля. Без справедливости нет закона, а без закона и справедливости остается только хаос, в котором верховодят жестокая сила и прихоти. И чтобы не допустить этого, герцогиня готова была отдать жизнь.

Итак, несмотря на то, что поверила предостережениям Сахойи, Сара решила, что поможет Мириэль доставить ее ношу в Новый Орлеан.

Теперь они шли быстро, и незримые помощники торили им путь. Четыре для они двигались вдоль реки и наконец увидели деревню дружественных натчезов, где Сахойя попросила снабдить их всем необходимым для раздельного путешествия. Сахойя и Встречающий Рассвет направились на северо-восток, в принадлежавшую англичанам Трансильванию, а Сара и Мириэль поплыли вниз по реке на пассажирской барже, палуба которой была почти такой же широкой, как на том корабле, который привез Сару из Англии.

Никто не узнал бы в них англичанок — обе были одеты как индейцы. Сара выдавала себя за молодого охотника. Ее одеяло было свернуто и переброшено через плечо, а сумка с порохом и патронами висела у бедра. Волосы ее были намазаны жиром, туго заплетены и почти на всю длину перевязаны полосками оленьей кожи.

Мириэль была одета скромнее — в рубаху чуть ниже колена и высокие мокасины. Сейчас она была в красном плаще нумакики, а ее драгоценная ноша лежала в крепкой плетеной корзине, прикрепленной за спиной. Волосы ее, как и у Сары, были смазаны жиром и заплетены, а на шее висел вырезанный из кости крест на замысловато сплетенном шнурке, поскольку многие натчезы были крещены и она получила у них символ своей веры. С расстояния они казались молодой индейской парой, сплавляющейся по реке по своим делам.

Вскоре они достигнут Нового Орлеана… и что тогда?

На этот вопрос могла ответить только Мириэль.

«Скоро все кончится».

Эта мысль была сейчас главной в голове Мириэль, поскольку как только они с Сарой снова пустились в путь, ее опять начали посещать видения. Только на сей раз они были не о Граале, а о месте, куда она должна его отнести. В снах она видела высокое здание в готическом стиле, возвышавшееся над деревянными и кирпичными домами вокруг него, — собор Людовика Святого в Новом Орлеане. На его высокий алтарь она должна была поставить свою ношу.

Почему именно ей выпала миссия спасти Святой Грааль из города нумакики и почему она должна теперь отнести его в Новый Орлеан? Мириэль молила об ответе, но ответа не было. Ей оставалось только полное повиновение. Но этого было недостаточно.

Конь, как всегда, ждал его в конюшне «Облаков». Корде возвращался в город в странном смятении ума. Маскарад, в который превратилась его жизнь, подходил к концу. Ему полагалось бы ощущать радость и облегчение, особенно после стольких напряженных месяцев службы в качестве личного секретаря де Шарантона, когда он в то же самое время занимался объединением всех группировок, боровшихся за освобождение Луизианы, но сейчас он чувствовал только нечто сродни тупому отчаянию.

«Это все нервы. Этот английский герцог сказал — де Шарантон и ангела в ужас приведет».

К счастью, дряхлый стервятник вряд ли заметил отсутствие Корде. В эти последние недели он все больше занимался своими мерзкими ритуалами и проводил долгие часы в застенках Кабильдо и собора вместе с Дельфиной Маккарти, истязая все более юных и невинных жертв.

«Но если он только заподозрит…»

Корде решительно отбросил эту мысль. Нельзя так думать, иначе можно навлечь беду. Он слишком много знает — тайные явки, пароли, места встреч, имена слишком многих, чтобы разрушить всю сеть. Он был самым слабым звеном, потеря которого может погубить всех, но другого пути не было. Именно он связал всех воедино, используя данные, полученные из секретных папок Талейрана, так что он просто не мог не знать всего.

Корде не верил до конца в то, что Черный жрец не выдаст его де Шарантону. Но Новый Орлеан, согласно плану, должен был стать убежищем для Талейрана в случае неудачи его хозяина, и Корде не думал, что Талейран пойдет на компромисс, не получив взамен что-нибудь более ценное.

Корде верил в то, что герцог Уэссекский обладает почти сверхъестественными способностями. Много лет Корде и Уэссекс оба были пешками на одной и той же огромной шахматной доске, и Корде делал все, что в его силах, чтобы не привлекать внимания Уэссекса. Поскольку их пути неизбежно должны были пересечься, Корде обнаружил, что его противник, пусть и англичанин, оказался человеком великодушным и честным — а эти качества совсем не подходили для Игры Теней, бесконечного шпионажа между нациями.

Так что же получит взамен Уэссекс, если он рискует всем дорогим для него, занимаясь своим, презираемым всеми, делом? Корде понимал, что может никогда не найти ответа на этот вопрос, но все же любопытство продолжало терзать его. Может, герцог ждет того дня, когда оставит маскарад и снова будет открыто ходить под лучами солнца? Или он тоже, как и Корде, считает, что такой день никогда не настанет?

Вблизи города Гамбита остановил патруль солдат генерала Виктора. Корде без всякого удивления предъявил документы — патрули, как и вечерний комендантский час, были частью нового режима — и после краткой проверки въехал в город. Корде видел наполеоновский Париж и другие столицы Европы. Он видел даже Лондон, который местные жители называли Великим Дымом. По сравнению с ними Новый Орлеан был всего лишь пограничным городом с деревянными белеными домами и немощеными улицами, испанским городом на высоком берегу Миссисипи. Но для Корде он был родным домом и казался прекраснее всех блистательных столиц.

В Кабильдо он прибыл в полдень. Он опоздал, но де Шарантон простит его, если у него будет достаточно бледный вид. Де Шарантон прощает слабости плоти, считая их священными, но все ритуалы должны выполняться точно, так что Корде не стал медлить по прибытии и, даже не стряхнув с себя дорожную пыль, явился к дверям личного кабинета губернатора.

— Шарль Корде, к его светлости императорскому губернатору.

Дверь охраняли солдаты в роскошных ливреях личной гвардии губернатора, один из стражников отворил дверь, и Корде ступил внутрь. Де Шарантон поджидал его, как паук в глубине своей паутины. Он встал из-за стола навстречу вошедшему.

— Добрый день, Шарль. Нам надо поговорить. И в это мгновение Корде понял, что совершил страшную, непростительную ошибку.

Возвращение на борт «Гордости Баратарии» прошло в неловком молчании. Лафитт вроде бы совершенно спокойно воспринял знакомство с двумя английскими шпионами — причем Уэссекс был еще и герцогом, — и Руперт прекрасно понимал, что пиратскому главарю ни в коем случае нельзя показывать, что они с Костюшко действуют не заодно. Лафитт прежде хотел стать правителем Луизианы, а теперь хочет стать в ней по крайней мере вторым. Нужно присмотреться к нему повнимательнее, поскольку, как хорошо понимал Уэссекс, Лафитт на самом деле ведет куда более запутанную игру, не брезгуя шантажом и предательством.

Поэтому Уэссекс оставил Костюшко продолжать пустой светский разговор и сделал вид, что его мысли заняты собственной его ролью в грядущей революции — убийством де Шарантона.

Когда они добрались до корабля, Лафитт, к счастью, решил на какое-то время предоставить гостей самим себе. Найдя укромный уголок, Уэссекс приступил к вопросам.

— Ты мог бы и поделиться со мной информацией, знаешь ли, — насмешливо-виноватым тоном сказал Костюшко. — В смысле, что у тебя секретный приказ.

— Между прочим, ты тоже мог бы поделиться со мной причиной, ради которой тебя послали в Луизиану, — парировал Уэссекс. — Мирные переговоры? Правда, Илья, ты мог бы и не скрывать.

— Это был миг божественного озарения, вот и все, — ответил Костюшко. — Сначала я просто хотел выкрасть Луи у Лафитта и спрятать в «Облаках».

— Бароннер был бы в восторге. И что потом?

— Потом я хотел узнать, что расскажет наш местный агент — как оказалось, это наш старый приятель Корде — о положении в стране. Мне хотелось узнать, зачем на самом деле приехал сюда де Шарантон.

— Я сам бы хотел знать ответ на этот вопрос, — задумчиво заметил Уэссекс. — Талейран послал его за Граалем — по крайней мере, мы так думаем, — но Талейран не знал, что Луи здесь, готов жизнью поклясться! Похоже, что де Шарантон ни слова не сказал своему личному секретарю о Граале. Кстати, как ты собирался уничтожить де Шарантона, если бы я тебе не подвернулся?

— Любимым своим способом — отвез бы его в Англию, а там уж о нем позаботились бы. Но ты считаешь, что леди Уэссекс может быть в Новом Орлеане? В Баратарии ее точно нет, — извиняющимся тоном сказал Костюшко.

— Если Луи здесь, почему бы и другим не быть? Луизиана ничем не лучше и не хуже прочих мест.

— Ты можешь не найти ее здесь, — деликатно намекнул Костюшко. — Ни в Новом Орлеане, ни где-либо еще.

Уэссекс повернулся к другу и посмотрел ему прямо в лицо.

— Нет. Это невозможно. Где бы Сара ни была, я ее найду.

12 — НАПАДЕНИЕ НА КОРОЛЕВУ

ЛУИ С НЕТЕРПЕНИЕМ ожидал возвращения Лафитта и Костюшко, однако его охранника снедало еще большее нетерпение. Роби просто не мог усидеть на месте. Весь долгий день до самого вечера он ходил туда-сюда, садился лишь для того, чтобы сразу же снова вскочить, переставлял с места на место всякие мелочи в библиотеке и гостиной, пока у Луи не кончилось терпение.

— Ты когда-нибудь прекратишь или нет? — сказал он наконец, пересек комнату, вырвал из рук Роби пресс-папье и снова со стуком опустил его на стол.

Роби злобно уставился на него широко раскрытыми бледно-голубыми глазами.

— О да, ваше величество. Как скажете, ваше величество. Еще чего-нибудь желаете, ваше величество?

— Заткнись. Я не король, — устало ответил Луи.

— Ну, вы же родились королем, — сказал Роби так, словно обвинял Луи в каком-то преступлении.

— Я родился принцем и видел, как все, кого я любил, были истреблены канальями еще до того, как мне исполнилось девять лет. Если этого достаточно, чтобы стать королем, тогда я король, но пока я не заметил, чтобы была хоть какая-то разница. И в конце концов, я тут под стражей. Ты мой тюремщик.

— Вы в плену у Жана, а не у меня. Я бы вас акулам скормил сразу. От вас одни хлопоты. Вы заставили его… заставили мечтать о слишком многом.

Значит, Роби бесится от страха за своего хозяина.

— Все мечтают, — негромко сказал Луи. — С ним будет все в порядке. Костюшко — хороший человек.

— Хороший англичанин. Или если не англичанин, так работает на Англию. Как думаешь, чьи корабли мы потрошим в заливе? Английский король повесит Жана, если схватит его! — яростно выкрикнул Роби.

— Но он его не схватит, Роби. Ты слышал, что сказал Костюшко. Лафитт будет первым министром Луизианы и верным союзником Англии. И он будет мне нужен. Несомненно, он куда лучше, чем я, знает, как управлять страной.

— Жан Лафитт — великий человек! Вы ему не нужны!

— Прямо уж! — огрызнулся Луи, окончательно выведенный из себя. — Я здесь король, и я имею право покрывать его темное прошлое, чтобы он выглядел человеком респектабельным. То же самое может сделать раскрашенная статуя, но я нужен ему для успеха, будь уверен.

Оба готовы были уже вцепиться друг другу в глотку, но тут как раз появился Лафитт.

— Спокойно, mes enfants![74] — весело сказал он. — Роби, малыш, ты не держишь себя в руках. Слишком давно никого не убивал? Ничего, скоро придется драться — причем убивать мы будем во имя справедливости, конечно же, — добавил он, быстро оглядываясь на своих спутников.

Луи посмотрел на двоих пришедших с Лафиттом. Одним из них, как он с облегчением увидел, был Костюшко. Вторым — герцог Уэссекский. Поначалу Луи обрадовался было, что ему не придется убивать де Шарантона, поскольку это наверняка сделает Уэссекс. Затем он подумал, что Уэссекс, скорее всего, получил письмо Мириэль, поскольку его супруга и герцогиня были близкими подругами и Мириэль могла после исчезновения Луи обратиться к леди Уэссекс за помощью.

— Ваша светлость, мне нужно поговорить с вами, — сказал Луи, подходя к герцогу.

— Простите, Луи, я не знаю, где она, — тихо ответил Уэссекс.

Говорят, что если все сказать сразу, то будет не так тяжело, но все равно слышать эти слова было крайне больно. Луи потупил голову и постарался взять себя в руки.

— Женщина? — Хотя Лафитт вроде и был занят разговором с Роби, но ухо держал востро.

— Моя жена, капитан, — ровным тоном ответил Луи. — Она была со мной в Балтиморе, когда меня похитили, и я не знаю, что с ней.

Лафитт посмотрел на Уэссекса.

— После того как леди Мириэль поняла, что вы исчезли, она послала леди Уэссекс письмо с просьбой о помощи. Конечно же, ее светлость приехала быстро, как смогла. Но к тому времени, когда я добрался сюда вслед за ней, обеих уже след простыл.

— Сара тоже пропала? — ошеломленно произнес Луи. Он не мог себе представить, чтобы кто-то мог вот так легко справиться с блистательной леди Уэссекс. Лицо герцога Уэссекского было бесстрастным, хотя глаза горели жестокой решительностью.

— Нам очень помогло бы, если бы мы знали, как вы попали сюда, — сказал Костюшко.

Луи пожал плечами.

— Капитан Лафитт был столь любезен, что освободил меня от некоего джентльмена, общество которого стало мне надоедать. Некто капитан Франклин с корабля «Торговая удача». Больше о нем ничего не знаю. Думаю, меня в Балтиморе чем-то напоили, и я проснулся уже тогда, когда «Удачу» брали на абордаж.

Уэссекс посмотрел на Лафитта. Пиратский король очень быстро понял, о чем хочет спросить его герцог.

— По мне, день был обычный. Корабль шел под голландским флагом, но — eh been — если мы не воюем сейчас с Голландией, то уж когда-нибудь точно будем воевать, так что осторожный человек постарается обезопасить себя, когда подвернется возможность. Покойный капитан Франклин сказал, что действует по указанию де Шарантона, но, возможно, он просто хотел произвести на меня впечатление. — Хотя Лафитт говорил вполне серьезно, в глазах его плясали искорки самодовольства.

— Значит, агенты де Шарантона похитили Луи из Балтимора, но его жену не тронули. Леди Мириэль и ее светлость исчезли из Балтимора позже, порознь или вместе, — сказал Костюшко, подводя итог.

— Вероятно, надо спросить об этом де Шарантона, — произнес Уэссекс как бы между прочим, но Луи внутренне содрогнулся. Герцог и пират — слишком опасные люди. Люди, которые способны убивать.

— А у вас наверняка будет возможность задать ему этот вопрос, — заметил Лафитт, — но прежде вы просто обязаны воспользоваться скромным гостеприимством моего Шанделера. Мы вас обоих превратим во французов, так что вы спокойно сможете ходить по улицам Нового Орлеана. И для уверенности я пошлю малыша Роби в город за свежими новостями. Видишь, мой дорогой? — добавил он, обращаясь к Роби. — Никакое заточение не длится вечно.

— Ну, наконец-то я свободен, — выдохнул Роби. — Отправлюсь вечерком. Не затевайте ничего веселого без меня! — Юный пират почти выбежал из комнаты. Светлая коса подпрыгнула у него за спиной.

— О времена, о нравы! — возопил Костюшко.

— Он молод, — снисходительно улыбнулся Лафитт. — И он не любит большие дома. Даже мой. У него с ними связаны дурные воспоминания. Однако идемте. Мы ныне товарищи в великом приключении, и нам многое надо обсудить прежде, чем занавес последнего акта поднимется.

Роби задержался в Баратарии ровно настолько, чтобы поесть и найти способ переправиться на материк. Большая Земля была в двух часах езды в карете от Нового Орлеана, так что пешком идти слишком долго. Он мог бы взять одну из лошадей Жана, но моряк, появившийся в городе на взмыленной лошади, привлечет внимание. Если ему придется срочно бежать из города, он просто возьмет одну из лошадей из кузницы на улице Филиппа Святого, поскольку и кузница, и все, что в ней было, служило лишь прикрытием бизнеса, который вел в Новом Орлеане Лафитт.[75]

***

Роби не опасался ходить по городу ночью. Он беззаботно помахивал фонариком. Наряду с ножами и пистолетами у него под рубахой был еще и сильный гри-гри, так что он не боялся ни призраков, ни магии вуду. На пантеру у него найдется пистолет, а если держаться подальше от стоячей воды, то нечего бояться и Господина Бревно — так местные звали аллигатора.

Он знал, какие сведения нужны Жану, поскольку собирал такую информацию во многих городах залива и Карибского моря с первого дня их с Лафиттом совместной работы. Но как только добрался до города, он понял, что это путешествие не будет похоже на прочие.

Вставало солнце, разгоняя туман, и Город-Полумесяц — так его называли, поскольку он изгибался полумесяцем между рекой и озером, — начал пробуждаться. Когда Роби миновал таможню, солдаты охраны показались ему раскрашенными игрушками — так неподвижно они стояли. Какая-то немая тоска окутывала этот самый яркий на свете город. У Роби волосы на затылке встали дыбом. Что-то было не так, что-то гораздо более страшное витало в воздухе, чем просто недовольство города своим новым хозяином. Но первые настоящие новости он получил на французском рынке.

Хозяйка кофейни Дюлана не захотела разрешить Роби сидеть просто так как завсегдатаю, но женщина она была добрая и подала парню чашечку дымящегося кофе — черного, как ад, и горячего, как любовь, по словам местных жителей, — и позволила ему постоять у стойки, пока он пил. Ему пришлось пустить в ход все свое обаяние, которое он сумел перенять у Жана, чтобы добиться даже этого, поскольку Дюлан обслуживала свободных цветных, а Роби даже отдаленно не мог сойти хотя бы за мулата. Но в белых заведениях ему и этого не позволили бы, поскольку в Новом Орлеане положение в обществе играло даже большую роль, чем цвет, а Роби не принадлежал ни к одному миру, бедных или богатых, будь они цветными или белыми.

Будь погода получше, завсегдатаи кофейни сидели бы на улице, но сейчас подходил к концу октябрь, и жалюзи, закрывавшие фасад кофейни, были опущены и заперты изнутри, так что посетители кофейни Дюлана сидели внутри. Роби это было даже на руку. Так легче подслушивать. Хотя за столами в этот час сидело мало народу, зато многие пришли сюда именно перекинуться словом за чашечкой кофе или бутылкой.

— Говорят, герцог хочет его сжечь. Жаль. Такой красавчик!

Внимание Роби привлекли обрывки разговора между хозяйкой и красивой молоденькой негритянкой в нарядном зеленом платье и замысловатом тюрбане, которая пришла сюда с корзиночкой и бутылкой. Несмотря на роскошь ее одеяния, Роби знал, что это не женщина-змея. Такие сейчас еще нежатся в постелях после ночных утех и до полудня не поднимутся. Эта красавица была в лучшем случае служанкой, одетой в старое платье госпожи и посланная купить что-нибудь к завтраку. «Забавно, разве можно отличить рабыню от свободной по внешнему виду? — Он усмехнулся про себя. — Если бы я не знал — никогда бы не отличил».

— Хуже всего, что он хочет, чтобы мы пришли и смотрели на все это, — говорила мадам Дюлан. — Это переходит всяческие рамки понимания! И если бы я узнала о таком скандале у себя дома, я бы не стала выносить грязное белье на обозрение всего города! Ни в коем разе!

— Он хочет, чтобы все мы знали, что он очень бдительный. Наверное, потому так и делает, — ответила служаночка. — Но бедняжка мсье Корде! Какая ужасная смерть! — И красотка в зеленом удалилась, покачивая юбками.

— Ну, ты закончил, разбойник? — сурово вопросила Роби мадам Дюлан.

— Да, мэм, — смиренно протянул парень и отдал ей пустую чашку. — А правда, что секретаря Корде сожгут? — спросил он, как любой жадный до слухов бездельник.

— Завтра вечером, — мадам готова была уже рассказать побольше, но тут в кофейню вошел один из французских солдат, патрулировавших город. Роби и мадам Дюлан замерли с выражением тревоги на лице.

— Доброе утро, мадам.

Снаружи послышались удары молотка.

— Доброе утро, капитан. Что-то вы рановато сегодня.

— У меня плохие вести, мадам. Всякая торговля в городе закрывается впредь до особого распоряжения его превосходительства. Люди должны оставаться дома.

Роби заморгал, стараясь скрыть ужас. Неслыханный приказ, такого прежде не бывало.

— Но почему? Я же от голода умру! А мои посетители…

— Идите домой, мадам Дюлан. — Капитан произнес эти слова так, что стало понятно — всякие пререкания бесполезны. — Все должны идти по домам. Таков приказ губернатора.

Он повернулся было к Роби, но у того был большой опыт ухода от прямого столкновения с властями. Он оказался за дверьми прежде, чем капитан шагнул к нему.

По всей улице Декатура Роби видел солдат, закрывавших магазины. Обстановка накалялась, поскольку солдаты требовали, чтобы торговцы оставили без присмотра свои магазины и конюшни — а с ними и все добро. Внезапно Роби увидел армейский фургон, стоявший на улице в окружении весьма настороженных солдат.

Фургон был набит бочонками с порохом и бухтами запального шнура. Этого хватило бы, чтобы поднять на воздух всю улицу. Роби огляделся вокруг и быстро пошел, почти потрусил вверх по улице. Если тут будет взрыв, то простой воронкой не обойдется. Все строения поблизости были деревянными.

А дерево, как знал Роби, горит.

Поскольку известия были важными — по крайней мере он знал, что Жан сочтет их таковыми, — Роби быстро обежал город, чтобы посмотреть, везде ли творится нечто подобное. Улицы были полны солдат, зачитывавших приказ губернатора потрясенным горожанам. На центральных улицах стояли такие же фургоны, хотя здесь они были покрыты брезентом и Роби не мог видеть, что в них.

Но он догадывался. «Жану это не понравится».

— Эй! Парень! — окликнул его солдат, и Роби замер. Он-то думал, что его никто не заметит, но слишком замешкался.

— Да, сэр? — робко ответил он и незаметно сунул руку в карман, ощупывая сквозь разрез в подкладке нож, прикрепленный к бедру. Если придется, то он сумеет перерезать солдату глотку и удрать.

— Ты уже должен дома сидеть. Если, конечно, у тебя есть дом. А если нет, то губернатор его тебе предоставит.

— Нет, сэр. Есть, сэр. То есть спасибо, сэр, но не надо. У меня есть дом, — быстро пробормотал Роби. Помятый вид, который в прежние времена служил ему прекрасным прикрытием, теперь работал против него. У него был вид бездомного бродяги.

— Да неужто? — подозрительно прищурился солдат.

— Да, сэр. Спасибо, сэр. Я живу на улице Филиппа Святого, — тараторил Роби, всеми силами стараясь выдать себя за перепуганного насмерть городского парнишку.

— Тогда вали домой, — пробурчал солдат, намереваясь поддать ему. Роби не раздумывая увильнул и пустился бежать.

«Они хотят завтра вечером сжечь Корде. Худо дело. А что они город закрывают — еще хуже. И зачем весь этот порох, хотелось бы мне знать. Что бы тут ни затевалось, лучше мне быть подальше отсюда, когда все случится…»

Лафитт устроил великолепный стол, а после трапезы пестрая компания заговорщиков долго сидела за портвейном, наслаждаясь последней передышкой перед решающими событиями.

«Революция…»

Для герцога Уэссекского это слово всю его сознательную жизнь означало жестокость, предательство и смерть. Французская Революция унесла его отца, швырнула его самого в кошмар Игры Теней. Она была единственной на свете вещью, которую он хотел бы уничтожить. А теперь, против всех ожиданий, он сам стал революционером, снова поклялся убить человека — на сей раз ради этой кровожадной, всепожирающей богини. Но это в последний раз.

Жан Лафитт сидел во главе стола, полуприкрыв глаза, как дремлющий кот. Уэссекс смотрел на молодого человека, которому предстояло стать королем новой независимой нации, если их заговор удастся, и не мог избавиться от мысли, что Луи совершенно не подготовлен для этого.

— Где она? — в отчаянии спрашивал Луи. Его мучительный вопрос отвлек Уэссекса от размышлений.

— Не знаю, — честно ответил герцог. — Но где бы она ни была, Сара рядом с ней. — И это тоже было правдой, к добру ли, к худу.

— Де Шарантон захватил ее, — сказал Луи, слишком погруженный в свои страхи, чтобы что-то слышать. Хрупкий хрустальный бокал задрожал в его руке, и он отставил его, словно в нем было горькое лекарство.

— Нет, — ответил Уэссекс. В этом он был уверен. — Корде его личный секретарь и, насколько я понимаю, весьма доверенное лицо. Если ваша — или моя — жена оказалась бы в руках де Шарантона, Корде обязательно сообщил бы об этом.

— И никто из Братства их не захватывал, — сказал Лафитт, кладя руку на плечо Луи каким-то доверительным жестом, который показался Уэссексу на диво убедительным. Мало на свете есть людей, которые могут так убедительно разыгрывать сострадание, если хотят побольнее кольнуть человека. — Я бы услышал об этом, уж поверьте мне, mon pauvre petit.[76] Но я все равно проведу расследование. Мы найдем вашу королеву. А сейчас мне надо идти. Нужно еще много сделать до отплытия моего флота.

Король Баратарии встал и откланялся.

От трудов Лафитта зависел успех всего предприятия. Если капитаны его буйного флота не смогут задержать корабли адмирала Бонапарта и дадут им подойти к городу, восстание захлебнется.

— Королева, — Луи вздрогнул от этого слова, словно даже и не думал сейчас о том, что ему предстоит стать королем. Помотал головой. — Она должна быть в безопасности. Нельзя было разрешать ей следовать за мной. Какой же я дурак…

«Если ты дурак, Луи, то и я тоже», — сказал себе Уэссекс.

Казалось, Уэссекс только-только заснул, как стук в дверь разбудил его. Он мгновенно сел на постели. Часы на камине показывали десять — слишком рано для отправления. Он вскочил, схватил рапиру и подбежал к двери.

— Уэссекс! — послышался голос Костюшко. Герцог отодвинул задвижку. Его напарник, такой же растрепанный и полуодетый, как и он сам, стоял в дверях босиком, кутаясь в роскошный халат.

— В чем дело? — спросил Уэссекс. Снизу доносился какой-то шум, но по нему нельзя было понять, почему Костюшко так взбудоражен.

— Роби вернулся. Корде арестован. Вот тебе и хорошие новости.

— Город минируют.

Роби лежал на кушетке в гостиной. Лицо его посерело от боли и усталости. Луи и Жан Лафитт стояли над ним, Лафитт разрезал синий кафтан Роби. Когда его сняли, показалась кровь.

— Да перестань ты, — раздраженно проговорил Роби. — Это все пустяки.

— Ты можешь отправиться на тот свет прежде, чем успеешь нам все рассказать, — ласково ответил Лафитт. — Выпей-ка немножко бренди.

— Я, видать, загнал кобылу. Прости, Жан. Но надо было добраться как можно скорее. Дело худо. Очень худо. — Роби взял кружку здоровой рукой и отхлебнул.

— Что случилось? — Уэссекс успел кое-как привести себя в порядок и надеть сапоги. Он влетел в комнату с рапирой в ножнах. Костюшко тем временем пошел взглянуть, нельзя ли помочь лошади, на которой Роби вернулся. Как парень и сказал, она была на последнем издыхании. — Кто в тебя стрелял?

— Солдаты у ворот. Они закрыли город. Еще можно пробраться туда через кладбище, но военные ворота закрыты, и на эспланаде тоже.

Лафитт дал раненому еще воды и бренди, и снова Роби стал жадно пить, пытаясь возместить потерю крови.

— Ты говоришь, Корде арестован? — это была худшая новость, какую только можно было себе представить. Де Шарантон способен заставить даже статую святого богохульствовать, а Корде и так его боялся. Если он сумеет выдержать хотя бы день, им очень повезет, но этого слишком мало.

— Пусти… Ради Бога, прекрати, Жан! — взвыл Роби. Лафитт разрезал рукав камзола и рубаху, и стало видно рану. Пуля прошла под лопаткой. Дурная рана. То, что парень проскакал после этого еще тридцать миль, было просто чудом.

— Боюсь, мне это не под силу. Придется лекаря звать, — Лафитт нахмурился. Баратария не то место, где можно было отыскать членов медицинского Королевского общества.

— Если бы нашлись инструменты, я бы мог попробовать, — внезапно вмешался Луи. — Аббат кое-чему научил меня. Надеюсь, моих знаний хватит. — Луи был бледен, но решителен. Ему придется прощупать рану зондом, чтобы найти и извлечь пулю, а от этой процедуры умирали не реже, чем от самой пули.

— Хорошо, что я тебя не прирезал, когда случай подвернулся, — с трудом улыбаясь, проговорил Роби. — Дай сначала рассказать все до конца, а потом делай что хочешь.

Слабым голосом Роби поведал обо всем, что увидел в Новом Орлеане этим утром, — как закрывали магазины и лавки, как горожан загоняли в их дома, как он услышал вести об аресте Корде и о том, что его сожгут завтра вечером.

— Я всегда говорил ему, что он кончит плохо, — бесстрастно сказал Лафитт.

— Солдаты всюду ходят с бочонками пороха. Думаю… думаю, они минируют город. Хотят его взорвать? Меня чуть не сцапали, но я взял лошадь в конюшне на Филиппа Святого. В кузнице не было никого — я первый пришел… — последние слова он пробормотал уже заплетающимся языком. Голова его упала, и он потерял сознание.

Лафитт посмотрел в глаза Уэссексу.

— Вот как. Выбора нет. Придется ставить все на карту, mon ami. Не такого сражения я хотел бы, но ведь все равно — сражение, не так ли?

— Де Шарантон хочет уничтожить весь город. Сжечь вместе с жителями, — не смея поверить собственным словам, произнес Уэссекс.

— Весь город? — переспросил, входя с террасы, Костюшко. На руках его виднелась кровь. И вид у поляка был мрачный. Уэссекс решил не спрашивать о судьбе лошади, на которой прискакал Роби.

— Похоже, это как раз тот самый черный ритуал, о котором говорил Корде, — предположил Уэссекс.

— Чушь какая, — сердито ответил Костюшко. — Корде сказал, что де Шарантон хочет устроить себе бракосочетание с землей, чтобы подчинить ее себе. Но он не может сделать это, перебив всех в городе, — магическое Искусство не подействует.

— Люди-то все равно погибнут, — мрачно высказался Лафитт. — И тогда ты будешь королем без народа, Луи.

— Нет, если мы сумеем остановить его, — сказал Луи, посмотрев на Уэссекса.

— Мы с Ильей тотчас же отправляемся в Новый Орлеан. Может, сумеем отыскать Корде и выручить его. Думаю, что и де Шарантона я найду, — угрюмо добавил герцог.

— Солдаты на улице пристрелят вас, — предупредил Лафитт.

— У меня есть кое-какой опыт передвижения по городу в условиях военного положения, — заявил герцог.

— Я пошлю весть людям Мома. Корде то есть, — решил Лафитт. — Подниму флот и встречу адмирала Бонапарта в устье реки. Он придет, когда увидит, что город горит, если, конечно, не получил уже приказа прибыть. Но прежде, дорогой мой, я найду инструменты, которые вам нужны, чтобы вы могли спасти моего юного друга.

Лафитт вышел, чтобы отдать распоряжения, а Луи уселся рядом с Роби, предоставив Уэссексу и Костюшко заниматься приготовлениями к вылазке в Новый Орлеан.

Уэссекс был обязан уничтожить колдуна де Шарантона, но на сей раз у него не было с собой ни благословленных серебряных пуль, ни клинка с рунами. Что ж, его собственного титула и королевской крови хватит, чтобы защитить его от смертоносного действия крови сатаниста.

Он тщательно выбрал себе одежду из предоставленного хозяином гардероба — серый сюртук и брюки, зеленый, шитый серебром льняной жилет и касторовую шляпу с пером. Он смазал и наточил свою рапиру до бритвенной остроты. Оставалось лишь нанести смертельный удар любым способом. А потом пусть другие отрежут де Шарантону голову, пусть другие зароют его тело в неосвященной земле, пусть другие вынут из его груди сердце и сожгут его перед церковным алтарем.

Пистолеты, которые дал ему Лафитт, были великолепны, дула украшены узором в виде цветов померанца, выложенных зеленым и красным золотом, рукояти из слоновой кости усыпаны сапфирами и изумрудами. Прямо-таки королевское оружие. Пират добыл их в качестве трофеев на одном из испанских кораблей, перевозивших сокровища. Уэссекс протер их, подумал и решил зарядить прежде, чем доберется до города. Прямо перед въездом, поскольку порох во время скачки обязательно просыплется с полки. Лучше всего, конечно, заряжать их непосредственно перед выстрелом, но у него может просто не оказаться времени, и пусть лучше будет хоть какой-то шанс, что они выстрелят.

Сапоги для верховой езды были отполированы одним из слуг до зеркального блеска. Пока он одевался, другой слуга принес документы, которые при случае помогли бы ему с Костюшко свободно войти в Новый Орлеан. Сейчас они могли оказаться недействительными, но опять же — лучше хоть какой-то шанс, чем ничего.

Герцог обернул вокруг талии длинный кушак из бледно-зеленого шелка, засунул за пояс пистолеты так, чтобы из-под сюртука не было видно. Затем прицепил рапиру. Эмаль и золото ее рукояти сверкнули красным на бледно-зеленом фоне. Это было старинное оружие, скорее его собственное, чем просто изделие мастеров «Белой Башни». Он слишком много раз пользовался им. И надеялся, что оно и сейчас послужит ему так же, как и его деду.

В дверь постучали. Открыв ее, Уэссекс увидел своего напарника.

Костюшко был одет как священник — в длинную черную сутану, почти до самой земли.

— Изображаешь святого отца? Думаешь, это разумно? — улыбнулся Уэссекс.

— Это может дать нам маленькое преимущество, — смиренно ответил Костюшко, приподнимая плоскую широкополую шляпу. Уэссекс увидел под ней пистолеты. — Всегда приятно делать людям сюрпризы.

— Если учесть, какой сюрприз преподнес нам де Шарантон, мы просто должны вернуть ему долг, — кивнул герцог. — Знаешь, а ведь он мог отдать приказ перерезать всех священников.

— Не думаю, что он осмелится на это прежде, чем окончательно захлопнет ловушку, — ответил Костюшко. — Думаю, он держит свои жертвы в подвале монастыря капуцинов. Если все пойдет так, как я надеюсь, я смогу их освободить и с их помощью подниму население против де Шарантона.

— Если все пойдет как надо, — отозвался Уэссекс. Ему не надо было больше ничего говорить. Положение в Новом Орлеане было слишком неустойчивым для того, чтобы строить какие бы то ни было планы. — По крайней мере, у нас есть два дня — сегодня и завтра. Он сожжет Корде завтра вечером, затем ночью исполнит свой ритуал, каким бы он ни был. Если, конечно, доживет.

— Будем надеяться, что нет, — ответил Костюшко.

Они добрались до Нового Орлеана после полудня, сделав большой крюк, чтобы въехать в город с северо-запада. Их путь лежал в пустой дом, в котором их гостеприимный хозяин часто хранил товары для городских купцов. Там они могли оставить лошадей и узнать свежие новости, поскольку Бастионная улица, как следовало из ее названия, была самой северной окраиной города.

Но когда Уэссекс спешился и постучал в дверь убежища Лафитта, никто не ответил.

— Странно, — сказал он и посмотрел на Костюшко, который был озадачен точно так же.

— Может, от солдат прячутся?

— Наверное, — согласился Уэссекс и повел коня на задний двор. Там они обнаружили конюшню с лошадьми и каретами, курицу с несколькими цыплятами — и все. Они попытались залезть в дом — кухонная дверь не была заперта — и увидели, что дом пуст. В столовой явно только что обедали,[77] на тарелках лежала недоеденная пища. Уэссекс потрогал стенку супницы, стоявшей на буфете.

— Еще теплая, — сказал он.

— Может, их забрали солдаты? — спросил Костюшко.

— Но почему? — удивился Уэссекс. — Думаю, поздновато мне сожалеть о том, что я предпочел классическое образование в университете искусству магии.

Жизнь шпиона всегда непредсказуема, но сейчас ставки были слишком высоки, хотя он привык ставить на карту жизнь. На сей раз он не мог утешаться тем, что, если погибнет, его место на шахматной доске Ночи займет другой агент. Если он проиграет здесь, то потери будут невосполнимы. На сей раз он, герцог Уэссекс, один стоял между Цивилизацией и Долгой Ночью невообразимого варварства.

Костюшко пожал плечами.

— Если де Шарантон спятил, то он все равно может не следовать известной магической системе. Но если армия хватает людей по приказу де Шарантона, это означает, что армия пока поддерживает его, а это плохо.

— Все равно лошадей придется оставить здесь, — решил Уэссекс. — Они будут привлекать слишком много внимания. Нужно добраться до дома на улице Филиппа Святого, и лучше бы не попасться.

Первые известия о том, что в городе что-то не так, они услышали еще на борту баржи, когда их окликнул какой-то человек с берега реки.

— Если вы в город, то вам не повезло! Доки закрыты!

— Закрыты? — крикнул в ответ капитан. — Да ты что?

— Причаливайте! Дураками будете, если туда поплывете!

Отчаянно ругаясь, капитан приказал идти к пристани. Где-то с час они провозились, маневрируя при помощи длинных весел и вырубая тесаками кустарник,[78] чтобы подвести стофутовую баржу к берегу. Когда она встала, человек, который окликнул их с берега, спрыгнул на борт. Подкрепившись черпачком «нонгелы»,[79] он рассказал свою историю.

— Позавчера на улицу Чопитула пришли солдаты и начали отвязывать баржи и спускать их по реке. Команды пытались их остановить, но синие мундиры стали стрелять. Перестреляли пару десятков человек, но мы держались, пока они не прикатили пушку. Мне не улыбалось получить в морду цепь,[80] так что я сделал ноги. Но я слышал, что город закрыли крепче, чем бордель в воскресенье.

— Чума, что ли? — озадаченно спросил капитан. — Вроде не сезон для заразы…

Незнакомец пожал плечами.

— Могу сказать только, что если вы в город, то можете поворачивать домой. Хоть не всех перестреляют.

— Простите, сэр? Что-то случилось? — спросила Сара. Она прислушивалась к разговору со все большим интересом, поскольку таинственное дело Мириэль вело их как раз в Новый Орлеан. Она старалась говорить смиренно, поскольку речники всегда готовы были затеять перепалку с индейцами, а скрывать свой пол ей было достаточно трудно.

Но капитан был слишком занят собственными делами, так что почти не обращал на нее внимания.

— Ты оглох, парень? В городе неприятности. Я не пойду дальше, пока не выясню, что там такое творится.

— Я могу вам помочь, — осторожно предложила Сара. — Мои сородичи ждут меня. Возможно, они что-то слышали.

Теперь капитан посмотрел на нее оценивающим взглядом, долго и пристально изучая ее лицо, словно пытался прочесть, что там у нее в душе.

— Сделаешь — доллар[81] получишь, — сказал он наконец, показывая ей монету и возвращая ее себе в карман.

— Спасибо, сэр, — ответила Сара, стараясь подражать говору своего кучера. Она повернулась и быстро подошла к Мириэль.

— Мы должны уходить. В городе тревога.

— Да, — ответила Мириэль каким-то далеким голосом. Сара готова была уже встряхнуть подругу, но не осмелилась, пока они были среди грубых чужаков.

— Тогда пошли, — сказала она. Женщины спрыгнули в воду и по колено в воде побрели к берегу. Там пролегала широкая и хорошо утоптанная пешеходная дорога. До города оставалось около двенадцати миль. Утренний воздух был весьма прохладным, но по дороге они быстро согреются. Сара пустилась трусцой, Мириэль следом за ней.

Как только они оказались достаточно далеко от баржи, чтобы скрыться из виду команды, Сара перешла на шаг. Это был оживленный район, и речники, «злые кэнтоки», которыми мамаши пугали непослушных детей, — не та публика, с которой приятно повстречаться. Вскоре она отыскала узкую тропинку, почти незаметную, которая увела их от дороги.

— Куда мы идем? — наконец спросила Мириэль, словно очнувшись.

— Надеюсь, в Новый Орлеан, — ответила Сара и остановилась, чтобы сориентироваться по солнцу. — Похоже, там какая-то заваруха.

— Да… — медленно проговорила Мириэль. — Великое зло пытается возродиться там…

— Мириэль, если бы ты внятно рассказала мне все, что знаешь, и объяснила, зачем мы идем в Новый Орлеан и что ты там собираешься делать, это очень бы помогло нам обеим, — сказала Сара с плохо скрываемым раздражением.

Повисло молчание. Затем Мириэль заговорила, и Сара снова почувствовала, как напряженно та размышляет, насколько можно довериться подруге. Сейчас Саре хотелось взять спутницу за шкирку и тряхнуть так, чтобы аж зубы клацнули. К чему все эти тайны!

— Нам надо попасть в собор Людовика Святого, — медленно проговорила Мириэль. — Как только войдем в город, я найду дорогу. Это все, что я могу тебе рассказать, Сара. Пожалуйста, не спрашивай меня больше.

— Значит, в собор, — вздохнула Сара. — Ладно. Возможно, святые отцы дадут нам убежище, когда мы туда доберемся. Сдается мне, что нам оно понадобится. Ладно, пошли. Нам почти день придется топать пешком. — Стараясь не показывать своего раздражения, Сара повернулась и снова пошла к городу.

Все тело его болело. Он был еще жив, хотя сомневался, что выдал хоть что-нибудь. Слабое, но реальное утешение для человека, висящего на цепях в нише в одной из темных катакомб под городом.

Шарль Корде до сих пор не знал, что случилось и почему он здесь. Возможно, его арестовали без всякой на то причины. Наверное, это просто еще один признак растущего безумия де Шарантона. Он помнил, что пришел к губернатору, помнил солдат — затем он очнулся, полуобнаженный и прикованный к одной из пыточных машин под Кабильдо.

Де Шарантон сидел рядом, а вместе с ним — чудовищное дитя, из которого сатанист сделал подобие любимого домашнего животного. Он обвинил Корде в предательстве, в каких-то тайных преступлениях — этих обвинений тот просто не понял. Он обвинял его в работе на Талейрана — что было наполовину правдой, — но затем вдруг начал кричать на него и говорить, что Корде украл у него сокровище, ради которого де Шарантон прибыл в Новый Свет.

Корде упорно твердил, что не виноват, но затем де Шарантон повернул колесо, и ему оставалось только кричать. Пока он лежал на станке, де Шарантон забавлялся с ним, словно с живой игрушкой, резал его бритвой, наслаждаясь видом текущей крови.

Корде думал, что, наверное, стал бы просить пощады, если бы там не было мадемуазель Маккарти. Радостное предвкушение в ее ясных глазах вызывало у него тошнотворное отвращение, а то, как она опускала пальчики в кровь, как в краску, и потом облизывала их, чуть ли не лишало его чувств.

Потом он все же умолял — когда к его ступням стали прикладывать раскаленное железо. Комната словно наполнилась тенями, туманными фигурами в плащах с капюшонами, закрывавшими лицо. Они стояли за спиной де Шарантона и ждали. Он умолял их сделать так, чтобы де Шарантон ему поверил, он клялся, что ничего не украл у своего кровожадного хозяина. Он даже признался, что работал на Талейрана, но уверял, что с тех пор, как он прибыл в Новый Орлеан, он ничего — ничего! — не передавал Черному жрецу. И это было правдой.

Но слова не помогли ему. Де Шарантон продолжал свои забавы, пока темные фигуры не подошли совсем близко и не окутали Корде своими плащами. Потом он ничего не помнил. И пришел в себя уже здесь. Боль вернула ему сознание.

«Я боюсь, — со стыдом думал он. — Я не выдержу, если он снова начнет». Но жертвы де Шарантона жили долгие дни, даже недели, и мучитель обязательно придет снова. Корде, наверное, заплакал бы, но слез не было, только глаза горели. «Пресвятая Дева, у тебя есть милость в сердце даже к таким грешникам, как я. Матерь Пресвятая, избавь меня от страха…»

Послышался звук шагов. Корде всхлипнул, сердце бешено забилось у него в груди. Он отчаянно пытался успокоить себя тем, что, судя по шагам — тяжелым солдатским шагам, — сюда явился не один человек, а де Шарантон никогда не приводил с собой солдат, когда хотел поразвлечься с жертвой. Пленник смутно видел свет факелов — один глаз почему-то не видел, а другой слезился от яркого света. Но Корде все же понял, что де Шарантона среди пришедших нет. От облегчения он чуть не потерял сознание, хотя по приглушенной ругани солдат при виде его он понял, что сейчас даже зеркало пришло бы в ужас от его отражения. Некоторые крестились, а один даже отвернулся.

— Ты мужик или баба? — рявкнул на того сержант. Зазвенев ключами, он подошел к Корде и освободил его от кандалов.

Это было просто благословенным избавлением, но когда его обожженные ноги коснулись пола, он не удержался — слабый хриплый крик вырвался из пересохшего горла и разбитого рта.

— Вставай, — сержант с удовольствием пнул его сапогом в ребра. — Смерть Господня, как тут холодно, — заметил он про себя. — Ничего. Скоро согреешься.

Корде с трудом открыл уцелевший глаз.

— Где… — с трудом выдавил он.

— Там, куда попадают все еретики и предатели. В геенне огненной. Ведите его. Не сможет идти — волоките.

Они выволокли его на площадь Кабильдо. На место казней. Какое-то мгновение он почти радовался, что больше ему не придется встречаться с де Шарантоном, но потом, осознав, что ему предстоит, похолодел от ужаса.

Он будет сожжен живьем.

Уэссекс и Костюшко вошли в город за час до заката. В домах, которые они проходили, окна были по большей части забиты досками по приказу губернатора. Уэссекс узнал об этом, когда они наконец добрались до Мэзон Лафитт на улице Филиппа Святого. Дверь им отворил молодой человек, представившийся как Пьер Лафитт.[82] Он быстро впустил их внутрь.

— Я брат Жана. Хотя мы не слишком-то похожи, да? А вы, наверное, те люди, о которых он меня предупредил. Только вот про священника он ничего не говорил, — с сомнением закончил Пьер, глянув на Костюшко.

— Не берите в голову, — сказал Уэссекс — Лучше расскажите, что сейчас творится в городе.

Пьер мало что мог поведать — разве только о том, что с раннего утра солдаты стали загонять горожан в дома. Даже рабам не разрешалось выходить. По приказу де Шарантона в городе ввели комендантский час, и для патрулирования была набрана специальная милиция. Район бедняков сожгли, а баржи у причала на улице Чопитула спустили по течению. Тех, кто пытался сопротивляться или выходил из дома, взяли под стражу и содержат в Арсенале рядом с Кабильдо. Он слышал, что подожгли монастырь, что тех, кто не желает подчиняться указам губернатора, расстреливают на месте без суда и следствия и что милиция и отряд набранных на скорую руку громил из кэнтоков грабят город, загоняют жителей в дома и убивают всех, кто попадается на улице…

— Но в общем все это только слухи, друзья мои, — сказал Пьер, наливая в бокалы гостей вино. — Только что мы узнали, что милиция отправилась в рейд по городу несколько часов назад и что многих забрали, но ведь не могут же они толпу народу сжечь на площади? Это может объясняться только тем, что губернатору нужны зрители. Он большой любитель эффектного, наш герцог де Шарантон.

Пьер проводил гостей в столовую, где окна были завешены тяжелыми черными занавесями, чтобы свет не проникал наружу и никакие соглядатаи из сада не могли его увидеть. Брат Жана Лафитта явно привык к тайным визитам. Вино оказалось весьма приличным, и Уэссекс почувствовал, как успокаиваются его нервы. Тихий, опустевший, измученный город был совершенно не похож ни на один из городов, в которых ему приходилось бывать за время участия в Игре Теней.

— Он не может держать людей в заточении слишком долго, — заявил Костюшко. — Они не вытерпят. Скоро у них кончится еда — если уже не кончилась, — и тогда начнется бунт.

— А может, де Шарантону наплевать? — Уэссекс покачал головой. Действия сумасшедшего не подчиняются логике, и, несмотря на мнение Корде, Уэссекс был уверен в том, что де Шарантон сумасшедший и ни алчность, ни самосохранение уже не движут им.

— Возможно, когда процедура казни закончится, он снова позволит людям выходить, — предположил Пьер. Отблеск свечей играл у него на лице, так что трудно было уловить его выражение, но в голосе звучала надежда.

— Вы не слышали, кто должен быть казнен сегодня вечером? — спросил Уэссекс.

Пьер беспомощно пожал плечами.

— Я не знаю, кого сожгут вместе с беднягой Корде, но губернатор никогда не казнит меньше десятка разом. Конечно, прежде город был просто рассадником преступности, и люди принимали за благо все меры, помогающие с этим покончить. Но сейчас… Все зашло слишком далеко.

Уэссекс кинул взор на своего напарника. Костюшко выглядел непривычно суровым.

— Пьер, мне нужно добраться до Кабильдо и увидеть губернатора, — сказал Уэссекс — Какой путь самый короткий?

— Вряд ли получится, — ответил Пьер, но Уэссекс настаивал, и брат Лафитта в конце концов достал карту города, очень подробную, на которой было указано расположение каждого дома и сада, и показал Уэссексу, как ему добраться до нужного места.

— Держитесь подальше от улиц, друзья мои, — посоветовал Пьер. — Если пойдете задними дворами и садами и не попадетесь, то, с Божьей помощью, доберетесь туда, куда вам надо.

Уэссекс допил вино и поставил бокал на полированную столешницу красного дерева. Потом решительно встал, взял плащ и шляпу, проверил пистолеты. Больше нечего было тянуть время. Пора идти, и будь что будет.

Костюшко тоже встал.

— Я пойду с тобой до собора и попробую освободить святых отцов. Если мне удастся устроить там какую-нибудь отвлекающую заваруху, то тебе будет легче добраться до де Шарантона.

Удачный отвлекающий маневр может стоить Костюшко жизни, но оба даже не думали об этом. Такова была их работа. Они привыкли к жертвам и относились к этому как к чему-то обыденному. Уэссекс подумал, что однажды наступит день, когда потери станут просто невозможны.

«Но это будет потом. Не сегодня. Сегодня я сделаю то, ради чего пришел сюда. Чего бы это мне ни стоило, я справлюсь».

Пьер погасил все свечи, кроме одной, и провел двоих агентов на кухню, а там задул последний огонек. В темноте они выскользнули наружу, на задний двор, нырнули в сад. Луна была тусклой, так что они не боялись, что ее свет выдаст их… а кроме луны, город ничто не освещало.

13 — ЦАРИЦА НЕБЕС, ЦАРИЦА АДА (Новый орлеан, 29 октября 1807 года)

ГЕРЦОГ ДЕ ШАРАНТОН пробежал пальцами с длинными, черными от запекшейся крови ногтями по замысловатому гороскопу, лежавшему у него на столе. На составление его он потратил целый месяц и работал над ним только в те ночи, когда луна находилась между Домами Зодиака, не принадлежа ни к одному из них. Он чертил знаки кровью некрещеных младенцев и был полностью уверен в том, что сулил ему гороскоп.

Ночь жертвоприношения наступала сегодня. Прольется кровь, вопли обреченных поднимутся к небу, и среди криков и потоков крови свершится ритуал, который явит Грааль и передаст его в руки де Шарантона. Это он обещал своему Хозяину, и время для выполнения обещанного истекало.

Грааль в обмен на жизнь. Грааль в обмен на освобождение от адских мучений, на силу и власть вечную. Он призовет к себе Чашу, пролив королевскую кровь, и осквернит ее кровью невинных.

Смертью их он обеспечит себе то, что много лет назад обещал ему Хозяин.

Он намеревался поначалу принести в жертву Луи Французского, поскольку кровь юного короля была самой сильной. Лафитт помешал ему, но у де Шарантона были запасные ходы. К одному из столбов был прикован Жером Бонапарт, брат императора, а у соседнего столба стоял архиепископ Нового Орлеана — кардинал. И еще Шарль Корде, хозяин в своей земле и представитель власти Франции. Сила Старого и Нового Света, Святой Церкви — конечно, этого будет достаточно, чтобы заменить кровь Луи. Разве не так?

Если пролить достаточно крови, то все сработает. А де Шарантон был готов принести в жертву весь город. Как только будут зажжены дрова под тремя кострами, сразу же вспыхнут запальные шнуры по всему городу. Начнутся взрывы, пожар пожрет весь город и всех, кто будет в нем, и Новый Орлеан превратится в огромное всесожжение ради вящей славы Хозяина.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Площадь была окружена баррикадами, чтобы толпа, которую согнали сюда солдаты, не разбежалась. Все станут свидетелями жертвоприношения — вся аристократия, все, кто выступал против де Шарантона. Сила крови больше, чем их пустое благочестие, и их развращенность лишь придаст силы тому, что он собирается здесь совершить.

Кровь…

Из окна де Шарантону был виден окруженный стенами загон, в котором находились молодые женщины-рабыни, собранные из всех домов города. Он хотел использовать для жертвоприношения девственниц из аристократических семей, поскольку происхождение и воспитание были для этого очень важны, но осторожность подсказывала, чтобы он начал с чего-нибудь попроще. Люди, конечно, будут протестовать против того, что у них отнимают собственность, но стерпят это под соусом новых французских налогов.

Но смерть негритянок — только начало. Площадь зальют реки красной крови, станет жарко от Силы, которую освободит кровопролитие, и вот тогда настанет время для всесожжения, и в дыму ароматных курений ему явится его награда. От этой мысли де Шарантон ощутил теплый прилив удовольствия. Столько крови. Столько ужаса — юные девушки будут видеть смерть своих подруг и знать, что вскоре настанет и их очередь. Конечно, Владыке Отчаяния будет приятна такая жертва.

Он отвернулся от окна и посмотрел в зеркало. Как и подобает аристократу, герцог был одет соответственно случаю в официальное облачение из черного бархата, с обшлагами и лацканами, расшитыми золотом и рубинами. Поверх он надел распашную накидку без рукавов из красного шелка, на которой волосами девственниц были вышиты каббалистические знаки. Магия манила его, и массовое жертвоприношение было столь же мило его сердцу, как и сердцу его Хозяина.

Отвернувшись от зеркала, де Шарантон сверился со стоявшими в углу часами и еще раз посмотрел на гороскоп.

Час пробил.

Пора начинать.

После того как Корде приковали к столбу, сержант дал ему воды с настоем листьев коки. Корде знал, что это отнюдь не из жалости, а для того, чтобы он оставался в сознании до самой смерти. Лицо его горело от глубокой, изводящей боли, и он догадывался, что правый глаз его уже никогда не будет видеть, хотя это уже мало что значило. Дрова под его кровоточащими ступнями были сухими, что обещало долгую, мучительную смерть.

Площадь между Кабильдо и собором была украшена как для церковного праздника — баррикады увешаны цветными тканями, вокруг горящие факелы. На высоком помосте сидели самые почтенные граждане Нового Орлеана, а остальные горожане — гордые креолы, богатые французы, дюжие кэнтоки, надменные свободные цветные — были согнаны сюда, к баррикадам, словно овцы в загон, а сзади солдаты присматривали, чтобы они вели себя смирно. Это было не все население города, но толпа заполняла всю площадь, за исключением небольшого пространства между собором и столбами.

К столбам по обе стороны от Корде были привязаны люди. Головы их были закрыты черными мешками, хотя самому Шарлю лицо оставили открытым. Один из несчастных был в незнакомой форме — этот человек все время пытался вырваться и что-то кричал, но мешок заглушал его крики, и слов было не разобрать.

Другой был в облачении кардинала. Он стоял спокойно, хотя Корде слышал четкий ритм его молитв. Даже сейчас, истерзанный, перед лицом мучительной смерти, он ощутил глубокую жалость.

Что бы ни случилось с ним, это можно назвать воздаянием за все те жизни, которые он отнял, будучи наемным убийцей. Но сожжение епископа Святой Церкви — не свидетельство ли это того, что самоуверенность де Шарантона основывалась на куда более ужасных договорах и гнусностях, чем можно себе представить?

На ступенях за спиной Корде разместился военный оркестр, музыканты настраивали свои инструменты. Из временного загона справа от него послышались крики и мольбы. Женские голоса. Новые жертвы бесконечной кровожадности де Шарантона. Даже зная о том, какая предстоит ему смерть, Корде внезапно страстно захотел, чтобы это началось прямо сейчас. Он не хотел видеть того, что сейчас произойдет.

Он даже не мог молиться, чувствуя, что утратил право на молитву. Он мог только думать, что все это чудовищное извращение, что такого не должно быть. Ему предстояла смерть и, возможно, вечные муки, и все мысли приговоренного сводились к тому, что в жизни ему следовало быть добрее и проще…

Внезапно вспыхнули факелы, и из Кабильдо вышел де Шарантон в сопровождении шести личных телохранителей в черно-красной форме и с мушкетами. За ним горделиво выступала мисс Маккарти в белых кружевах и с венком на голове. В руках она держала Библию — как на конфирмации.

Одеяние де Шарантона было пародией на церковное облачение, и на мгновение в сердце Корде снова вспыхнула надежда. Зрители не в состоянии этого вынести, они просто обязаны возмутиться! Солдаты не могут убить всех сразу! В их силах спасти невинных, которым предстоит сегодня умереть, и тем спасти самих себя!

Но никто не пошевелился.

«Да что же с ними случилось?» — в отчаянии думал Корде. Они что, не видят, что творится? Им все равно, что ли?

Он попытался крикнуть, призвать к восстанию — но голос его был слишком слаб, к тому же, заглушая его, оркестр заиграл «Марсельезу», гимн революционной Франции. Некоторые из зрителей приветствовали музыку криками, и, ужаснувшись, Корде ощутил призрачное дыхание толпы. А толпа — не что иное, как кровожадный зверь, и де Шарантон сделал все, чтобы вселить звериный дух в перепуганных, сбитых с толку людей.

Музыка стихла, и де Шарантон обратился к зрителям. Серебристая шевелюра придавала ему вид доброго старого священника. За его спиной один из солдат подвел мадемуазель Маккарти к почетному креслу на помосте для знати, чтобы ребенок мог получше видеть все ужасы, которым предстояло здесь свершиться.

— Народ Нового Орлеана! — громким голосом воззвал де Шарантон. — Ныне вы будете свидетелями благословенного возрождения. Ныне Новый Орлеан восстанет из пепла подозрительности и сомнений и обратится в сияющий рай, чистый и непорочный!

Он поднял руку, и Корде услышал грохот барабанов вуду, они призывали богов Могущества, которые живут и в мире, и в душе человека одновременно. Корде ощутил жалость к музыкантам, которые были настолько сломлены, что согласились ради де Шарантона осквернить свое искусство, но винить их он не мог. Он не обвинял никого из жертв де Шарантона, кроме себя самого. Как он мог рисковать столькими жизнями, зная то, что знал?

Двери загона отворились, и вывели первую жертву — девочку лет пятнадцати с белыми от ужаса глазами. Де Шарантон протянул руку, и капитан его гвардии вложил в нее кинжал.

Лезвие сверкнуло серебром в свете факелов. Корде вскрикнул, но даже не смог услышать себя. Он закрыл здоровый глаз. Во мраке он услышал вопль толпы, но в нем ощущались не только ужас и гнев, но и сладострастное ожидание.

* * *

— Что-то не так, — прошептал Костюшко, застыв на месте. Мгновением позже послышался грохот барабанов.

Уэссекс сразу узнал ту же мелодию, которую слышал в зарослях, когда внезапно наткнулся на церемонию вуду, после чего получил по голове от Анни Крисмас.

— Обрядовые барабаны. Корде говорил, что де Шарантон экспериментирует с местным колдовством, — сказал Уэссекс.

Вместо ответа Костюшко указал вперед.

Между домами впереди виднелся слабый отблеск света.

Факелы на площади Кабильдо.

А сквозь грохот барабанов донеслись вопли.

Рев толпы сопровождал грохот барабанов, мешаясь с ним и усиливая его. От звука отдаленных радостных криков у Уэссекса свело челюсти, и он понял почему. Так когда-то приветствовала толпа кровавую работу мадам Гильотины.

К чертям осторожность. Толпа не будет видеть ничего, кроме кровопролития, что разворачивается сейчас у нее перед глазами. Уэссекс побежал к площади. Костюшко бросился следом и успел поймать его за руку перед театром, что был прямо за Арсеналом.

— Нет! — рявкнул Илья, рванув герцога назад, в тень.

Уэссекс заморгал, замотал головой, пытаясь стряхнуть воспоминания, вызванные грохотом барабанов и радостными воплями толпы. Идиот, как он сможет помешать казни в одиночку? Как всегда — он позволит невинным умереть, чтобы спастись самому.

— Сдается мне, — едва сдерживая гнев, проговорил он, — что де Шарантон малость поторопился. Лучше убить его прямо сейчас.

— Ты не сумеешь подойти к нему, — ответил Костюшко. Он сбросил сутану — больше не было смысла прятаться — и остался в темной вязаной фуфайке и брюках.

— А я думаю, что сумею, — ответил Уэссекс, оглядываясь. Он улыбнулся с жестоким торжеством, поняв, как можно подобраться к врагу. — Пусть представление продолжается, не так ли?

Сара и Мириэль добрались до города как раз с наступлением темноты. Луны сегодня не будет, и Сара надеялась на фонари, но город был погружен во тьму. Только на горизонте виднелся отсвет, как от пламени большого костра. Вокруг было неестественно тихо — ни лая собак, ни крика совы.

— Это конец нашего мира, Дочь Королей. Сара обернулась, схватив ружье. Мириэль нигде не было. Небо светилось серебристым лунным сиянием, до невозможности ярко, и мир вокруг был еще тише и спокойнее, чем мгновением прежде. Перед ней стоял Древний, тот, кто приходил к ней на берегу Мунмера. Прежде она всегда четко видела его, но сейчас ей не удавалось поймать его взглядом, он ускользал, оставаясь лишь силуэтом где-то на грани видимости.

— Прости, — сказала Сара. — Я сделала, что могла. И сделаю, что смогу.

— После нынешней ночи откроется путь Того, Что Должно Быть. Больше эта земля не сможет служить убежищем для нашего народа. Нам придется уйти из городов людей, и не останется нам здесь ни пяди земли. Но ты не отчаивайся, Дочь Королей. Мы и прежде уходили из миров, и, когда настанет время отправиться за горы, уйдем в новую землю. Но мы никогда не оставим тебя, как суть земли не покидает ее самой. И прими наш последний дар.

Он коснулся ее лба между глазами. Сара сжалась в испуге и еще раз ощутила порыв ветра и далекий голос реки. Все вокруг нее стало таким ясным и четким, словно на свету, хотя по-прежнему город был погружен во тьму. Мириэль по-прежнему смотрела вдаль, словно бы ничего не произошло.

«Возможно, для нее и вправду ничего не произошло, — подумала Сара. — Возможно, магия Чаши защищает ее от магии Древних. Может, это он и имел в виду? Чаша изгоняет его народ из этого мира?»

Она не знала. Она даже не понимала, что за великодушный порыв подвигнул его подарить ей зрение Древних, которое превращает ночь в день и позволит ей легче передвигаться по городу. Она не верила в то, чего не могла понять.

— Подождем до утра, — решила она наконец. — Мне все это не нравится.

— Нет, — ответила Мириэль. Она скинула плащ и стала выпутываться из лямок, удерживавших на ее плечах корзинку. — Мы должны идти сейчас. Мы и так уже почти опоздали.

— Опоздали куда? — устало спросила Сара, но слова застряли у нее в горле.

Чаша пылала.

Мириэль благоговейно взяла ее в ладони. Чаша освещала все вокруг мягким золотистым светом, словно бы он шел изнутри ее; золото Чаши стало прозрачным, как стекло, как будто взявшийся откуда-то солнечный свет освещал только ее.

«Какой яркий свет — даже тени отбрасывает», — ошеломленно подумала Сара, глядя на землю.

— Мы должны идти, — повторила Мириэль. — Пожалуйста, Сара, помоги мне! Поверь мне!

«Все хотят, чтобы я им верила, но никто ничего не желает объяснять!» — зло подумала Сара, но Мириэль уже пошла вперед, к городу, не ожидая ответа. Чашу она несла перед собой, словно фонарь.

Сара тряхнула головой. Безумство, отчаянное безрассудство! Но все же закинула ружье за плечо, проверила, все ли под рукой, и пошла следом за Мириэль.

Казалось, что они идут по городу призраков. Если представить себе город живым существом, то сейчас перед ними был труп. Все здания, мимо которых они проходили, были пусты. Некоторые стояли с заколоченными дверями, у других, наоборот, двери были распахнуты настежь, а окна выбиты, но отовсюду исходило жуткое ощущение отсутствия, словно бездушное дерево и камень способны переживать утрату.

Сара с удовольствием убралась бы восвояси, если бы удалось увести с собой Мириэль. Этот город был похож на города ее видений, и она не хотела здесь оставаться. Но Мириэль шла вперед, не глядя по сторонам, и Сара следовала за ней, опасаясь каждого шага. По обе стороны улицы тянулись дома, освещенные светом далекого костра где-то впереди, и Сара уже начала было думать, что все люди каким-то образом исчезли, но тут подруги завернули за угол и увидели двух французских солдат, патрулировавших улицы. Один шел с фонарем, второй держал ружье на изготовку.

Солдаты, не веря глазам своим, уставились на женщин, и Сара подумала, что, по крайней мере, им сейчас расскажут, что тут творится, но тот, что держал фонарь, тихонько толкнул своего спутника, и тот поднял ружье.

«Они даже не пытаются нас арестовать!» — возмутилась было Сара. Она не задумываясь подняла винтовку и выстрелила. Солдат с ружьем рухнул навзничь, повалился на своего спутника, и фонарь упал на землю. Разлившееся масло на мгновение вспыхнуло, затем погасло.

Сара быстро опустилась на колено, чтобы перезарядить винтовку. Она проворно насыпала порох сбоку и перезарядила ружье, мысленно молясь, чтобы Мириэль отошла в сторону и не стояла так близко со светом в руках. Другой солдат слишком хорошо ее видел.

Но он не стрелял. Он выполз из-под тела убитого напарника и пустился бежать.

Сара смотрела ему вслед, пока топот не затих вдали, затем озадаченно взглянула на Мириэль. Но никакого объяснения не получила.

— По крайней мере, будем держаться подальше от огня, — сказала она, чтобы нарушить молчание. — После такого приема я не хочу знать, что они там жгут.

— Извини, Сара, — виновато прошептала Мириэль, — но собор именно там. И я должна туда попасть.

Чем ближе они подходили, тем ярче разгоралась Чаша в руках Мириэль, пока над ними не образовался купол золотого света. Волны чудовищного океана ночи будто разбивались о хрупкую стену света, и Сара вдруг поняла, что без этой защиты их ночное путешествие могло бы оказаться куда более страшным.

Свет, на который они шли, был совсем иным — алым, как кровь; кровавыми казались и шпили собора на фоне черного неба. Подобравшись поближе к собору Людовика Святого, женщины услышали рев толпы — страшный звук, похожий скорее на лай своры собак, и Сара невольно сжалась. Почему-то она была уверена, что ей совершенно не захочется увидеть тех, кто сейчас ревет там, на площади.

— Мириэль! — настойчиво зашептала она. — Мы не можем идти туда! Это же прямо к огням, а там полно народу, и все настроены как те солдаты, я и представить боюсь, что они там творят. — Она думала попросить Мириэль спрятать пылающую Чашу, но почему-то никак не могла решиться. Ей не хотелось оказаться без защиты этого света.

Мириэль остановилась и долгим взглядом посмотрела на Сару, как будто первый раз ее увидела.

— Мы должны. Я должна, — просто ответила она.

— Но разве обязательно входить через парадные двери? — умоляюще спросила Сара. Хотя она никогда не видела даже изображения огромного собора, возвышавшегося в самом центре Нового Орлеана, наверняка он построен так же, как и знакомые ей соборы Англии. Возле алтаря обычно есть боковая дверь, через которую входят прихожане, а также задняя дверь в ризницу. Если они смогут найти другой вход, то сумеют пробраться в собор незаметно для тех, кто собрался на площади перед ним.

— Я должна поставить Чашу на алтарь, — медленно произнесла Мириэль, словно только сейчас задумалась над тем, как это сделать. Она улыбнулась, и из-под личины тревоги, решительности и слишком огромного для человека знания на миг выглянула прежняя Мириэль. — Но, думаю, Богу все равно, как я войду в церковь.

Сара усмехнулась, но времени было слишком мало, чтобы насладиться этим минутным облегчением. Сквозь рев толпы она услышала грохот сапог. Сюда бежали солдаты.

— Вперед! — Сара схватила Мириэль за руку, и обе помчались.

Прочь от собора.

Театр был пуст, хотя носил на себе отметины разнузданного вандализма. Внутри его стен не так слышны были рев и грохот барабанов, и Уэссекс смог немного поразмыслить.

Сейчас слишком поздно выжимать из де Шарантона сведения о Саре. Слишком поздно для слишком многого, возможно, даже слишком поздно спасать Корде. И если бы Уэссекс прямо сейчас убил де Шарантона, кто знает, какие приказы тот отдал солдатам и когда будут взорваны заложенные под дома заряды? Луи снова может оказаться коронованным королем без земли, даже если де Шарантон нынче ночью подохнет.

Они подошли к задней двери театра. Она была заперта на цепь, но нескольких ударов сломанной кувалды хватило для того, чтобы сорвать замок. Костюшко чуть приоткрыл дверь, затем, покачав головой, снова закрыл.

— Тут нам не пройти, — сказал он, осмотрелся по сторонам, потом задрал голову. Высоко от земли в стенах были прорезаны окна, а дотянуться до них можно было с железных лесенок, шедших к лесам над сценой. Театр, так поспешно покинутый, был полон приспособлений, годных для целей Костюшко.

— Посмотри — багры, веревки, мешки с песком. Если сумеем выбраться на крышу, то сможем перебраться на следующую. И никто даже не сообразит посмотреть вверх, — добавил Илья.

Запасшись веревками, приятели подобрались по спиральной лесенке к окну футах в шестидесяти над землей. Костюшко вылез первым, Уэссекс задержался, чтобы снять сюртук, и, проклиная себя за то, что надел белую рубашку, полез следом. Освободившись от узкого сюртука, он с большей легкостью мог поспевать за напарником. Как он и предполагал, все заранее заготовленные планы — ради которых он и оделся так элегантно — полетели к чертям после первых же неожиданностей. Придется работать с тем, что посылает ему фортуна.

Они выбрались на крышу, но площадь по-прежнему не просматривалась из-за здания Арсенала. Видны были лишь шпили собора, ярко сверкавшие от пламени факелов, зажженных внизу. Между театром и Арсеналом шла улица, узкая для пешеходов, но слишком широкая, чтобы перепрыгнуть с крыши на крышу.

Уэссекс подошел к краю крыши и посмотрел вниз. На площади могло собраться более двух тысяч народу, и, похоже, там сейчас столько и было. И хотя они оба могли незамеченными смотреть на толпу, шансов приблизиться к де Шарантону, похоже, не было.

— И что теперь? Полетим, что ли? — спросил Уэссекс. Он начал привязывать груз к концу веревки, понимая, что все это бесполезно. Вероятно, он сможет закинуть веревку на соседнюю крышу и, если повезет, зацепиться за одну из горгулий на крыше Арсенала, но вряд ли ломкий камень выдержит его вес.

— Вроде того, — загадочно ответил Костюшко. — Я видел такой трюк в венецианском цирке. И мне всегда хотелось его повторить.

Поляк попробовал прочность принесенного из театра багра — двенадцатифутовой ясеневой жерди с крюком на конце. Его использовали для подъема противовесов, опускавших занавес.

— Ты мне не рассказывал, — удивился Уэссекс. Костюшко хмыкнул и направился к дальнему углу здания, неся на плече тщательно уравновешенный шест. Уэссекс отошел в сторону, готовый ко всему.

Костюшко разбежался, причем бежал он как-то странно, боком, держа шест на плече. Он достиг края крыши, и Уэссекс уже готов был схватить его и оттащить назад от неминуемой смерти. Но в последнее мгновение Костюшко опустил шест и оттолкнулся им от края крыши. Другой конец, распрямившись, бросил Илью вверх и вперед.

Мгновение шест стоял прямо, а Костюшко взлетел в воздух и отпустил его. Шест упал на крышу. Уэссекс быстро подхватил его прежде, чем он упал вниз.

Подняв взгляд, он сначала не увидел напарника. Где же Илья? Уэссекс в тревоге осматривал крышу соседнего дома, и вдруг заметил какое-то движение: это Костюшко поднялся на ноги и махал ему рукой, показывая, что с ним все в порядке. Шест помог ему преодолеть расстояние между двумя домами.

— Ну, и нахватался же ты всякого по циркам! — пробормотал Уэссекс. Он взял веревку и, уверившись, что она разматывается свободно, шагнул вперед и метнул конец с грузом как мог далеко.

Бросать пришлось дважды, но вот Костюшко поймал конец и привязал к одной из каменных горгулий, украшавших крышу Арсенала, затем натянул веревку получше.

Теперь была очередь Уэссекса прыгать. Он взялся за конец веревки — слава Богу, надел перчатки — и шагнул вниз.

Несколько мгновений герцог камнем летел вниз, затем веревка начала тянуть его вверх. Едва коснувшись ногами стены, он тотчас начал взбираться по веревке вверх, как можно быстрее перебирая ногами по кирпичной стене.

Последние несколько футов Костюшко протащил его, затем свернул веревку.

— Думаю, ты будешь рад услышать, что тут есть люк, который ведет вниз, — сказал он. Уэссекс перевел дыхание. — Но лучше посмотри-ка на площадь.

Голос Костюшко звучал глухо, несмотря на легкомысленность его слов, и Уэссекс приготовился увидеть нечто жуткое. Но то, что предстало его глазам, превосходило худшие предположения.

В неверном свете факелов он разглядел вход в собор. На виселицах, установленных на ступенях, висели трупы. Под повешенными сидели трое человек с барабанами, черная их кожа блестела от пота. В центре площади стояли три железных столба. К центральному был прикован Шарль Корде. Все тело его представляло сплошную рану, лицо изуродовано, но он был еще жив.

Перед Корде стоял де Шарантон в алых ризах Сатаны, а вокруг него лежали трупы молодых женщин с перерезанными, как у свиней, глотками. Толпу, заполнившую всю площадь, исключая небольшой участок перед столбами, окружали солдаты. Вот стражники подвели к де Шарантону очередную жертву. Ее вопли заглушил голодный рев толпы — словно смерть доставляла им не меньшее наслаждение, чем сатанисту. Солдаты поставили женщину на колени.

Уэссекс чуть не упал в обморок. Ему страстно захотелось отвернуться, чтобы не видеть этого ужаса. Затем он взял себя в руки. Потянулся было за пистолетом, но передумал. Слишком далеко, не удастся точно прицелиться, да еще в неверном свете факелов.

— Мне надо подойти поближе, — неохотно сказал Уэссекс. Опять раздался рев толпы. Герцог посмотрел на своего напарника. Костюшко отвернулся. Лицо его было бледным, но бесстрастным.

— Пошли.

Люк был закрыт снизу на цепь, но она оказалась достаточно длинной, чтобы приоткрыть его и сунуть в щель дуло пистолета. Уэссекс выстрелил, цепь со звоном разлетелась, и он откинул железную крышку. Он не боялся, что их услышат среди адской какофонии внизу на площади.

Лестница была пуста. Спустившись, они увидели в отблесках факелов, пробивавшихся снаружи сквозь окна, что весь запас пороха и оружия, который должен был здесь храниться, исчез. Оба посмотрели на лестницу, ведущую к выходу на площадь.

— Дай мне пять минут, — сказал Костюшко. — Я найду окно, из которого можно стрелять. Это отвлечет их внимание.

— Быстрее, — сказал Уэссекс. Каждое мгновение стоило кому-то жизни.

Костюшко отвернулся, а Уэссекс еще мгновение постоял в темноте среди отблесков факелов, затем достал оставшийся пистолет. Лучше бы, конечно, зарядить оба, но было слишком темно, чтобы перезарядить первый. С пистолетом в левой руке и рапирой в правой герцог снова стал спускаться.

Арсенал был весьма впечатляющим строением. Его соорудили во времена расцвета власти испанских донов. От основания лестницы до огромных, окованных железом дверей было не менее тридцати футов. Уэссекс осторожно пересек это пространство, пытаясь уловить какие-нибудь звуки, кроме грохота барабанов и рева толпы, но ничего другого слышно не было. Де Шарантон стянул все свои силы к площади Кабильдо.

Руперт осторожно потянул одну из дверных створок. В воздухе висел тяжелый запах крови, и он еле справился с позывом рвоты.

Де Шарантон стоял справа от него, между Кабильдо и собором. Руки его были по локоть в крови — казалось, что он в красных перчатках. Даже алые его одежды были забрызганы кровью, засыхающей ржавыми пятнами на красном шелке. Уэссекс навел было пистолет, но из-за окружавших де Шарантона солдат прицелиться было невозможно. Нужно попасть с одного выстрела: времени на перезарядку пистолета не будет. Но если Костюшко начнет стрелять, солдаты разбегутся, и Уэссекс сумеет поразить свою жертву. Секунды шли, а из окна наверху никто не стрелял.

Почему Костюшко медлит?

Мгновением позже Уэссекс понял.

Грохот барабанов вдруг резко оборвался, и из толпы появилась Анни Крисмас. Люди толкались, пытаясь уйти с дороги чернокожей великанши, и даже солдаты пятились при ее приближении. Она была в белом хлопковом платье, с белым тюрбаном на голове. Руки и шею женщины обвивали живые змеи, на груди висело ожерелье из зубов и черепов аллигаторов. Объемистые бедра стягивал красный пояс, украшенный скальпами и какими-то лоскутами высохшей кожи. В зубах она держала огромную черную сигару, и дым от нее окутывал лицо негритянки и размывал его черты.

— И куда же это жалкие беленькие человечки утащили моего Чарли? — проревела она басом. — Я Анни Крисмас, истинная дочь бури и молнии.

В правой руке моей благословение, а в левой — проклятие. Я могу поднимать мертвых и убивать живых, и не боюсь ни мужчин, ни женщин. И сейчас я поражу колдовством своим те руки, что забрали моего мальчика!

Как ни удивительно, толпа пропустила ее — но если Уэссекс что-то успел понять в нравах жителей Нового Орлеана, ее пропустили потому, что горожане боялись вуду куда больше, чем Церкви и государства. Он понял, почему Костюшко не стреляет. Анни Крисмас может уничтожить де Шарантона и в то же время привлечь к себе симпатии толпы.

— Отдай то, что ты украл у меня! — взревела Анни.

Змеи поползли по ее рукам и шее, но она не обращала на это внимания.

— На колени предо мной — и будешь жить, — ответил де Шарантон. Рядом с полной жизни Анни престарелый сатанист казался еще более дряхлым стариком, который держался благодаря одной лишь злобе. Он поднял распухшую белую руку и указал на землю перед собой.

Поначалу это не возымело никакого действия.

Анни размотала огромную змею, обернувшуюся вокруг ее шеи, и швырнула ее в де Шарантона. Змея должна была упасть на него, но не долетела, несколько мгновений извивалась на окровавленных камнях, потом уползла, словно неудача болезненно ранила ее. Уэссекс стоял достаточно близко, чтобы увидеть бисеринки пота на коже Анни и как лицо ее дернулось, словно женщину пронзила боль. Она размотала вторую змею, но на сей раз змея набросилась на нее самое и глубоко вонзила зубы ей в руку.

Она вскрикнула от неожиданности и боли и сбросила всех змей, словно волшебный плащ. Уэссекс услышал крики в толпе — люди пытались спастись от расползающихся гадов. Ему все не удавалось прицелиться как следует.

Анни закашлялась, и вдруг из ее рта хлынула кровь. Она замотала головой, как бык, которого одолела стая мошек, шагнула вперед, протянув руки, явно намереваясь задушить де Шарантона.

Она так и не добралась до него. На следующем шаге колени ее подогнулись, и она упала. Ее рвало кровью. Она посмотрела на де Шарантона, и Уэссекс увидел, что ее полные ярости глаза подернулись дымкой смерти. Даже умирая, она пыталась дотянуться до врага.

— Ну, кто еще хочет испытать мою силу? — ликующе воскликнул де Шарантон. Толпа в страхе зароптала. Де Шарантон склонился над Анни, чтобы поцеловать ее в окровавленный рот.

— Боюсь, даме это не понравится. Даже если она мертва, — произнес в тишине Уэссекс, распахивая двери Арсенала. Солдаты, окружавшие герцога, были настолько ошарашены неестественной смертью Анни Крисмас, что даже не попытались остановить его. Костюшко все не стрелял. Но другого шанса у Уэссекса не будет.

Де Шарантон вздрогнул от звука знакомого голоса. Глаза его расширились — он узнал Уэссекса. Однако быстро взял себя в руки, встал на ноги и поклонился.

— Мсье английский герцог! Какая неожиданная встреча! Но как кстати! Вы должны понимать, что я собираюсь сделать, поскольку смерть всегда была вашим оружием.

Стража де Шарантона смотрела на Уэссекса в замешательстве, не понимая — друг это или враг. Они нерешительно переминались с ноги на ногу, но если бы он направил пистолет на их хозяина, они сразу бы все поняли. Уэссекс опустил пистолет и шагнул вперед.

— Не собираюсь слушать твой бред, — холодно ответил он. — Я пришел тебя убить, и если ты так могуч, как говоришь, то солдаты тебе не нужны. Если нет — то твоей силы не хватит и на то, чтобы их защитить.

Это была опасная, расчетливая игра — оскорбление, направленное на то, чтобы уязвить тщеславие де Шарантона и заставить его приспешников опасаться за себя. Но де Шарантон поднял руку, и стража, сдвинув ряды, повернулась к Уэссексу.

— Бросьте пистолет, мсье герцог д'Уэссекс, — сказал он из-за спин стражи. — Пуля — это так грубо, вам не кажется? Оружие аристократа — клинок. Бросай пистолет, английский шпион, и, возможно, я дам тебе попробовать убить меня перед тем, как ты умрешь! Бросай! Если нет — я прикажу им стрелять.

Из окна сверху по-прежнему не донеслось ни выстрела, и Уэссекс испугался, что Костюшко столкнулся с каким-то врагом там, в темноте. Неохотно герцог выполнил требование, вытряхнув из пистолета порох и лишь потом бросив его на камни. Де Шарантон подозвал его жестом к себе, глаза сатаниста горели безумием. Солдаты попятились.

Уэссекс вышел на площадь. Его сапоги скользили на залитой кровью брусчатке. Он подошел к де Шарантону и встал в боевую стойку, готовый всадить клинок в его сердце. Он не понимал, на что надеется де Шарантон, зачем ему все это фиглярство? Даже если он выпустит против Уэссекса ту Силу, что убила Анни Крисмас, Уэссекс успеет сделать выпад, прежде чем умрет.

Медленно воздух начал темнеть, как будто на краю видимости Уэссекса заплясало темное пламя, постепенно пожирая поле его зрения. Он понимал, что нельзя отводить взгляда от лица де Шарантона, но даже факелы за спиной колдуна потускнели. Правда, почему-то это казалось герцогу вещью совершенно предсказуемой и незначительной. Он по-прежнему оставался в боевой стойке, медленно приближаясь на расстояние удара.

Но металл странно жег ему пальцы, и руки внезапно онемели. Уэссекс остановился и тряхнул головой, но де Шарантон не воспользовался этим замешательством для мгновенного ответного удара. Ободренный удачей, Уэссекс снова шагнул вперед, не понимая, почему он никак не может подойти к колдуну на нужное расстояние.

Ему стало холодно.

И внезапно он ощутил нечто неестественное, и это вывело его из того мутного состояния, в котором он сейчас находился. Он взмахнул рапирой, огляделся по сторонам, но не увидел ничего. Только черные тени и белое лицо де Шарантона, похожее на колдовскую луну. Тот улыбался, вызывающе издевался над ним, приглашая подойти поближе, и Уэссекс понял, что угодил в магическую ловушку, более страшную, чем та, что погубила Анни Крисмас. Он сделал выпад, вкладывая все в последнюю атаку.

Руперт бросился вперед, рубя направо и налево, словно перед ним было множество врагов. Он понимал, что должен оставаться в позиции, но выпад почему-то не достиг де Шарантона, хотя тот и не двигался. Он обязан достать врага — достать именно сейчас, но де Шарантон стоял, целый и невредимый, и руки Уэссекса задрожали от смертельной усталости.

— Видите, мсье герцог? — нравоучительным тоном произнес де Шарантон, словно они были студентами, сошедшимися в бескровном научном споре. — Моя Сила больше вашей, как Магия сильнее Науки. Бледный день Разума миновал, и я открываю эру Вечной Ночи.

«Почему Костюшко не стреляет?» — в отчаянии подумал Уэссекс. Он ведь должен был видеть площадь, должен был видеть, что напарник попал в беду!

Разве что Илья Костюшко уже сам погиб…

— Мне отчасти даже жаль, что так получилось. Вы могли бы быть куда более подходящим противником для меня, чем сами решили. Но ограничились механическими трюками, отвергая магию вашей благородной крови. Вы стояли на берегу бескрайнего моря познания, но ни разу не осмелились поплескаться в волнах.

Голос де Шарантона стал громче. Уэссекс начал слепнуть, а пальцы уже настолько онемели, что он даже не мог сказать, сжимает ли он еще рукоять рапиры или нет, потому что чувства его стали тускнеть, а голос де Шарантона, напротив, стал обретать плоть, цвет и форму, пока каждое слово не стало отдельным существом, и Уэссекс стоял, окруженный ими как врагами.

«Я проиграл», — промелькнула в его мозгу последняя ясная мысль, и он проклял свою самонадеянность, поскольку хотя он и видел, что де Шарантон сделал с Новым Орлеаном, но приписывал все эти пытки и казни лишь дьявольской игре безумия, не видел их истинной сути…

Илья Костюшко стоял в темноте у окна, ожидая того момента, когда Уэссекс появится на площади. Он не видел, как погибла Анни Крисмас, не видел, как его напарник вышел из укрытия. Он смотрел на площадь и не видел ничего, потому что все перед его взором свилось в жуткую паутину того, что может быть, все застыло на пределе свершения, но момент свершения все никак не приближался…

И он ждал.

Их путь к собору превратился в жуткое подобие игры в кошки-мышки. Сара и Мириэль пробирались садами и боковыми переулками, прислушиваясь к топоту сапог. Каждый раз, как им казалось, что они ушли от патрулей, и они снова поворачивали к собору, сразу же слышался тот же самый топот, и снова приходилось прятаться. Если бы не зрение, дарованное Саре Древним, благодаря которому она видела, куда можно нырнуть, их уже давно бы схватили и убили.

На щеках Мириэль пролегли дорожки слез, и по мере того, как минуты растягивались в часы, в душе Сары закипал гнев, пока наконец он не стал прибоем биться в ее груди с каждым ударом сердца. Они снова выбрались на улицу, в каких-то шести сотнях ярдов от цели, и снова впереди Сара услышала топот сапог.

Мириэль спряталась у крыльца опустевшего креольского особняка. Лицо ее было серым от усталости и страдания.

«Я не позволю этому продолжаться, — медленно проступили слова откуда-то из самой глубины сознания Сары. — Этого не должно быть».

Такое впечатление, словно единственным ее орудием была воля — ее меч и щит против тьмы.

— Мириэль, — тихо сказала она, — ты можешь выполнить одну мою просьбу?

— Конечно, если получится, — прошептала в ответ ее подруга.

— Когда солдаты появятся — беги. Беги мимо них, беги к собору быстро, как только сможешь, — попросила Сара. — Меня не жди.

— Но… но что будет с тобой? — спросила Мириэль. Чаша дрожала в ее руках. Бедняжка была слишком вымотана долгими часами бега.

— Я останусь здесь, — сказала Сара, жутковато усмехаясь. — А теперь отойди-ка в переулок, чтобы они тебя не увидели.

Мириэль кивнула, и Сара опустилась на колено за кирпичными ступенями крыльца ближайшего дома. Как только свет Чаши скрылся в переулке, Сара ощутила приступ тошнотворного страха и отчаяния. Солдаты начнут стрелять сразу же, как увидят ее. Она велела Мириэль бежать прямо на пули! Ничего не получится. Все напрасно. Она проиграла. Они обе погибнут впустую. «Нет».

Этот ответ лежал за пределами разума, за пределами чувств, он пришел оттуда, где таятся древние инстинкты выживания. Но Сара тревожилась не за себя. Она сражалась за победу света над тьмой, это был инстинкт столь же непреодолимый, как тот, что заставляет мать защищать свое дитя. За это умирали люди под мечами и на виселицах, и теперь Сара была среди их воинства. Она сбросила с плеча подсумок, передернула затвор и стала ждать. Все ее существо сосредоточилось в маленьком, но яростном язычке пламени неукротимой воли. Она победит, пусть и погибнет.

Будь что будет, она не побежит.

Появились солдаты. Их было двенадцать вместе с сержантом; своим магическим зрением она четко видела их лица. И Саре показалось вдруг, что в их внешности вырисовывается что-то странное, зверское — не такое, как у духа Праотца Медведя, а как будто бы души этих людей перенесли страшную муку и были искалечены, а шрамы проступили на лице. Сержант указал на Сару, и красный отблеск выстрела сверкнул на его клинке.

Сара выстрелила с колена, пригнулась, перезарядила винтовку и снова выстрелила.

Солдат его величества Генриха мог сделать из бэйкеровской винтовки три выстрела в минуту, но нужно было засыпать порох с дула, затем заложить пулю и все это протолкнуть шомполом внутрь. Ее «Фарленд» заряжался с казенной части, и шомпола не требовал. Она могла стрелять каждые пятнадцать секунд, то есть четыре раза в минуту. Причем в темноте она била точно, как человек, который слеп от рождения и стреляет на звук. Сара выстрелила снова. Ей даже не надо было вставать с колена, чтобы перезарядить винтовку, — стало быть, она не попадала под выстрел врага. Она стреляла и стреляла, постоянно и безжалостно, как часы, а ответные выстрелы выбивали осколки из кирпича, осыпая ее каменной крошкой и наполняя ночь облаками порохового дыма.

Она не услышала, когда Мириэль рванулась к собору, и, ослепленная вспышками выстрелов, не видела, как исчез свет Грааля. Дым заполнял всю улицу, и Сара понимала, что солдаты скоро обойдут ее и накроют перекрестным огнем, тогда все будет кончено.

Нет, Мириэль должна выжить и сделать то, что враг любым путем не хочет дать ей совершить. Сара должна одержать победу, ради которой сейчас сражается.

Еще одна пуля попала в кирпич, но на сей раз выстрел был сзади. Сара обернулась и выстрелила на вспышку. Послышался вопль. Она снова пригнулась, чтобы перезарядить винтовку.

Только бы успеть…

«Спеши, Мириэль!»

Она думала, что никогда не сможет броситься навстречу выстрелам, как велела Сара, но когда началась стрельба, Мириэль вдруг обнаружила, что бежит вперед, причем момента, когда она рванулась к собору, не помнила сама. Впереди была черная громада собора, и впервые путь ей не преграждали солдаты.

И вот она уже коснулась свободной рукой камней здания. Слепо ощупывая стену, задыхаясь от бега, трепеща от ударов собственного сердца, она искала дверь. И вот ручка двери у нее под ладонью.

Мириэль потянула, но дверь в ризницу не отворилась. Изнутри она услышала звяканье цепочки. Заперта. Она запаниковала и торопливо стала высматривать в свете Чаши другую дверь.

Но и боковая дверь была тоже заперта. Несколько мгновений Мириэль дергала ее, не смея поверить в то, что удача отвернулась от нее сейчас, когда цель так близка, и что она пришла сюда, лишь чтобы проиграть. Теперь прямая дорога вела ее к площади, и дверь перед ней была освещена и светом Грааля, и факелами в руках солдат, но на площадь она смотреть не хотела. Она не желала видеть того, что там творится.

— Я прошла весь путь, — прошептала она Чаше. — Я сделала все, как Ты просил. Сара сделала все, как я просила. И теперь — это? За что? Ты ведь сумел успокоить воды — так отвори же дверь!

Ответа не было.

Она знала, что должна сделать, хотя ей не хотелось даже думать об этом. Была еще одна дверь, но, чтобы воспользоваться ею, придется пройти сквозь владения темной силы, захватившей город. Слезы хлынули из глаз Мириэль, она заплакала от осознания того, как все это нечестно, неправильно, она молила о другом пути. Но ответа не было, и девушка смиренно повернулась к огням. Она пошла вперед осторожно, словно по глубокой воде, не отводя взгляда от Чаши, наполняя свой взгляд ее сиянием, не желая видеть более ничего, даже если это ее погубит. Медленно, упрямо, мелкими шажками она шла вдоль собора к площади.

Под ногами ее хрустели кости животных, мешался какой-то мусор. Наспех сколоченная виселица торчала прямо перед входом, а на ней, покачиваясь на веревках, словно странные плоды, висели шесть трупов священников в черно-белых одеяниях. Чтобы войти в собор, Мириэль придется пройти прямо между мертвыми телами.

Она хотела было осенить себя крестом, но свободная рука ее слишком сильно дрожала. Она хотела помолиться, но слова, что сейчас возникали у нее в голове, были похожи на жалобу обиженного ребенка:

— Ты обещал мне… Ты обещал мне… Ты обещал!

Риза повешенного скользнула по ее лицу. Ткань пахла ладаном и льном, святыми и добрыми запахами праздников ее детства, ставшими ныне запахами предательски обманутой любви и утраченного сознания вечного спасения.

Огромные дубовые двери собора были закрыты. Вид последней преграды чуть было не заставил Мириэль разрыдаться. Закрыты и заперты, как и прочие, и все, что она сделала, впустую. Все прах.

Но Сара шла рядом с ней, не имея даже веры, которая направляла бы ее. И Мириэль была обязана ради Сары хотя бы попытаться, если уж больше ничего не оставалось. Она подошла к двери, закрытая от глаз стражи телами повешенных, и взялась за железную ручку.

Дверь отворилась.

Охваченная ужасом и надеждой одновременно, Мириэль, спотыкаясь, переступила порог собора. Дверь за спиной ее закрылась, и, ведомая светом Чаши, девушка увидела внутреннюю часть собора.

Раскрашенные статуи святых были сброшены с постаментов, белые стены заляпаны кровью, алтарь завален внутренностями животных и гниющим, почерневшим мясом, над которым роились мухи. У нее перехватило горло, но она взяла себя в руки.

«Я не остановлюсь», — сказала себе Мириэль. Все это показалось почти обычным по сравнению с теми ужасами, которые рисовало ее воображение, и теми смертями, которые она уже видела. Она шла к алтарю между рядами сидений, скользя на пропитанном кровью ковре. Но, миновав загородку перед алтарем, она поняла, что дальше идти не может. Запах разложения, жужжание мух, поблескивание кишок — все это заставляло ее съеживаться от ужаса. Она не могла даже подумать о том, что ей придется прикоснуться к внутренностям, и если ей от одной этой мысли становится плохо, то что же будет, когда ей придется ставить Грааль, этот символ чистоты, на оскверненный алтарь?

Может, не надо этого делать? Когда ангел велел ей принести Грааль сюда, он наверняка не знал, как выглядит — и пахнет! — это место, как ужасно все это будет. Ангелы не стали бы ее просить, если бы знали.

Она прислушалась, ожидая совета. Но вокруг царила тишина. Свет Чаши в ее руках, такой прежде яркий, вдруг начал меркнуть. Через несколько мгновений она окажется в полной темноте.

«Я сделаю то, что поклялась сделать».

И прежде, чем сама успела остановить себя, Мириэль стиснула Грааль обеими руками и опустила Чашу в клубок внутренностей. Они мерзко захлюпали от прикосновения, но она давила и давила, пока основание Чаши не коснулось алтаря.

Послышалось шипение, словно сосульку сунули в кипящий жир, и внезапно вспыхнул ослепительный свет. Мириэль закричала, сжалась и отступила в страхе, но поскользнулась на крови и упала навзничь с трех ступенек алтаря.

Потом был только свет.

«Ты никогда особенно не доверял магии, — подумал Уэссекс — Вот потому и попал в беду». Любопытная идея.

Нужно было что-то делать, а не праздно размышлять о собственных просчетах, но разум Уэссекса почему-то не желал прекращать эти размышления, вовлеченный во внутренний спор с самим собой — спор, к которому герцог столько раз в своей жизни возвращался. Если магия действительно имеет силу, неужто старый король погиб бы? Смог бы тогда атеист Наполеон править вместо него?

Магия. Это была признанная часть повседневной жизни, особенно в среде аристократии, но для Уэссекса Art Magie всегда казалась не частью науки, а больше игрой, предназначенной для того, чтобы заманить в ловушку и обмануть своего приверженца. Он был скорее заинтригован, чем воодушевлен старинной церемонией Обета — как же это было давно! — когда принимал титул и обязанности герцога Уэссекского. Он совершил возлияние, поцеловал Камень, оставил дар и снова вернулся в мир солнечного света и закона, к которому принадлежал, и больше не вспоминал об этом. Но проходили годы, и ему стало казаться, что все его беды, все конфликты его жизни происходят именно оттуда, где он встретился с тем, чего так и не принял. Он старался забыть об этом, но теперь, казалось, все возвращается на круги своя.

Ночь, площадь, де Шарантон, вечная Тьма — все исчезло. Он снова стоял среди холмов Сассекса перед Камнем Обета, босой, в льняной рубахе и льняных штанах. Ему было четырнадцать лет.

Камень представлял собой внушительную, грубо вытесанную колонну, стоявшую между полем и небольшой рощей. Деревенские жители украшали его и плясали вокруг него, несмотря на то что были добрыми христианами, и деревенский священник смотрел сквозь пальцы на древний обряд поклонения Силам, старым уже в те времена, когда его вера еще не родилась.

Все было как тогда, но на сей раз вместо отцовского привратника, старика, которому в день Обета было так же неуютно, как и молодому герцогу, у камня стояла женщина.

Она была высокой, выше любого смертного, выше Камня. Она была прекрасна, как день. На ней был плащ из волчьей шкуры, в руках копье и щит. Глаза ее были яркого пронзительно-голубого цвета, а губы — алее крови.

— Я Бригантия. Я Англия. Как ты будешь служить мне, Руперт, герцог Уэссекский?

Вопрос был почти тот же, что в тот давний день, который вдруг стал нынешним днем.

«Как ты будешь служить стране?»

Он знал верный ответ, но на сей раз эти слова несли в себе тяжкий груз смысла, были священнее клятвы, они свяжут его крепче, чем слова любого обета. Он был Уэссекс, и род его считался в Англии древним еще задолго до той поры, когда в стране стали править чужеземные короли.[83]

— В этот час, который вне времени, в этом месте, которое нигде, говорю: всем своим сердцем, всей силой своей, всей волей буду служить Тебе. Телом и душой буду служить Тебе, и когда я умру, позволь мне лечь в Твоей земле, чтобы продолжать служить Тебе.

Гигантская богиня улыбнулась, и Уэссекс понял, что отныне во всех женщинах будет искать Ее черты.

— Да, Руперт, и так будут служить мне все твои дети. Таково мое слово к тебе. Твой род будет служить стране, доколе сама страна не исчезнет.

Бригантия простерла руку и легко прикоснулась к его груди напротив сердца.

Ощущение было такое, словно в сердце его ударил тяжкий молот. Сельская местность вокруг исчезла, словно во вспышке летней молнии, и Уэссекс осознал, что лежит, тяжело дыша, поперек мертвого тела де Шарантона.

Потом был только свет.

На какое-то мгновение Саре показалось, что солнце уже взошло, но свет, заливавший улицу, был не солнечным, а белым, и такой белизны она никогда еще не видела. Свет наполнял собор, как бурный поток, и извергался сквозь двери и окна, сквозь все щели, наполняя собою и небо, и улицы, сметая облака дыма, словно действительно был потоком чистой силы.

Когда свет коснулся солдат, они вдруг закричали, хотя Сара не чувствовала ничего. Они побросали оружие, стали хвататься за лицо, завывая, словно свет обжигал их. Сара хотела было вскочить и побежать к собору, но ее ногу пронзила жгучая боль, и, когда она провела рукой по правому бедру, на ладони увидела кровь. Герцогиня осталась где была, а свет превращал ночь в день. И враги ее бежали прочь от него, спотыкались, уползали, будто горели заживо.

Потом был только свет.

Потом был только свет. Он разорвал ткань Места, которое он создал, ослабил броню магии, которую он выковал. И сквозь разрывы во Тьме герцог де Шарантон ощутил приближение Тьмы еще более непроглядной, существовавшей с самого начала времен, Тьмы, которая ныне явилась забрать его.

— Нет! Ты сказал мне, что Грааль здесь! Я искал его везде и не нашел. Ты сказал, что он будет моим!

Он стоял перед Тьмой, понимая, что все ее обещания — пусты, и остается только Тьма.

— Ты лгал! — взвизгнул де Шарантон.

— Я СКАЗАЛ, ЧТО ОН БУДЕТ ЗДЕСЬ, И ОН ЗДЕСЬ, — поправил его далекий нечеловеческий голос — Я НЕ ЛГУ, ХОТЯ ВАШЕ ПЛЕМЯ И СЧИТАЕТ МЕНЯ ОБМАНЩИКОМ. НО ТЫ НЕ ПРИНЕС ЕГО МНЕ, ДАБЫ ОСКВЕРНИТЬ ЕГО НА МОЕМ АЛТАРЕ. ПРИШЛО ВРЕМЯ РАСПЛАТЫ.

Потом была только тьма.

Костюшко заморгал и сжался, ослепленный вспышкой света. Он посмотрел вниз. Где же Уэссекс? Однако не увидел ничего, кроме света, похожего на застывшую вспышку молнии. Он выругался, вскочил на ноги и, шатаясь, побежал вниз по лестнице.

Распахнув двери, Илья выскочил на площадь Кабильдо. Напротив него сияли витражи собора, словно освещенные изнутри тысячами тысяч свечей.

Уэссекс стоял на коленях среди трупов. Перед ним лежал мертвый де Шарантон. Уэссекс по-прежнему сжимал в руке окровавленную рапиру. Костюшко рухнул на колени рядом с другом, но тот уже пытался встать.

— Ему конец? — с надеждой спросил герцога Костюшко.

— Да. Думаю… — начал было Уэссекс. Но что бы он там ни собирался сказать, слова его потонули в реве взбунтовавшейся толпы, что набросилась на окружавших ее солдат. Человеческий прилив, подобно чудовищной волне, смел помост, стремясь уничтожить приспешников своего угнетателя.

Мало кто из последователей де Шарантона пережил эту ночь. И никто в Новом Орлеане больше никогда не видел мадемуазель Дельфину Маккарти.

Герцог Уэссекский потом не мог в точности припомнить все детали восстания, не мог понять, как они с напарником не погибли. Но как только они с Костюшко прорвались к столбам и освободили обреченных, епископ и адмирал сразу же призвали своих сторонников и восстановили подобие порядка в ближайшей округе. Даже Корде, которого поначалу Уэссекс принял за мертвого, сумел поднять местную милицию, прежде чем потерял сознание.

Во время последовавшей передышки Уэссекс быстро взял в свои руки бразды правления растерянными орлеанцами. Оставалось сделать еще одно дело, иначе все, что было до того, окажется бесполезным.

* * *

Солнце уже несколько часов как взошло, когда последний гражданский патруль сообщил, что их район чист. Уэссекс устроил свой командный пункт в Арсенале, не рискуя входить в Кабильдо, и оттуда наблюдал за разминированием города.

Никто не подвергал сомнению его право командовать, но все это лишь на время. Кризис скоро кончится. Генерал Виктор был мертв — судя по отчетам, его убили вчера утром. Орлеанцы убивали всех солдат де Шарантона, которые попадались им в руки. Большинство из бывших воинов посрывали форму и где-то попрятались.

Несколько часов назад флагман Жерома Бонапарта причалил в створе улицы Тулуз, и рота моряков под началом офицеров отправилась на поиски своего адмирала. Они тоже помогли восстановить порядок во взбудораженном городе. Даже если имперский флот и столкнулся с кораблями Баратарии, никто не счел нужным об этом упомянуть.

На улицах еще встречались группки пьяных мародеров, но их набеги были не страшнее обычного безобразия, что случается в день Марди-Гра (так сказал Корде, лежавший во временном госпитале в Арсенале). Слухи о том, что он жив, быстро распространились, и уцелевшие лидеры предполагаемой революции потянулись к нему. Корде был провозглашен губернатором, но и это тоже вскоре изменится.

— Надеюсь, теперь мы можем раствориться в тумане, а? — с надеждой спросил Костюшко.

— Думаю, да, — ответил Уэссеке. — Давай посмотрим, уцелел ли дом Пьера Лафитта. Де Шарантон мертв, а я слишком устал, чтобы думать о чем-нибудь, кроме сна.

Но, спускаясь по ступеням Арсенала, оба посмотрели на собор напротив. Уэссекс хотел было спросить Костюшко о том, что же на самом деле видел его напарник прошлой ночью, но передумал, осознав, что почему-то не жаждет услышать ответ. Но им показалось весьма уместным в ближайшем христианском храме поблагодарить Господа за спасение, за это чудо, которое с каждым мгновением казалось чем-то все более обычным. Двери собора были открыты. Тела священников сняли с виселицы, чтобы потом похоронить в катакомбах кладбища Людовика Святого вместе с остальными жертвами, и добровольцы взялись помогать епископу в очищении собора от скверны.

Сильный запах щелока и ладана встретил Уэссекса на пороге. Собор выглядел так, словно со стен его сорвали все украшения. Пятна крови, хотя уже выцветшие, все еще виднелись повсюду. Часть собора была превращена во временный полевой госпиталь, но скамьи заполняли жители Нового Орлеана, возносившие благодарственные молитвы за свое избавление.

Костюшко уверенно пошел вперед — он был католиком, в конце концов, — но Уэссекс помедлил на пороге, не уверенный в том, что ищет здесь, в священном месте чужой веры. Прошлой ночью он послужил и королю, и «Белой Башне», и возможно, и Господу заодно. Он был благодарен за это, но не был уверен, что именно здесь ему умеетно выразить свою благодарность — и кому, в конце концов. Неприятная мысль.

— Руперт! — послышался сзади хорошо знакомый, дорогой голос, перекрывая молитвенное бормотание. Уэссекс резко обернулся и увидел молодого индейца, хромавшего к нему, опираясь на самодельный костыль. И тут он узнал Сару. Через мгновение Руперт уже обнимал ее.

— Уэссекс! Что ты здесь делаешь? — негодующе спросила его жена. От нее пахло кровью и дымом, нога туго перевязана, но Сара была живой и здоровой. — Мириэль здесь, и я…

— Плевать я хотел, — ответил он, впиваясь в ее губы.

14 — ЛЕОПАРД ТОРЖЕСТВУЮЩИЙ (25 Декабря 1807 года)

КОРОЛЬ ЛУИЗИАНЫ был официально коронован в день Рождества.

Два месяца, минувшие после смерти де Шарантона, были полны дел. Адмирал Жером Бонапарт отплыл из порта Нового Орлеана 14 ноября, увозя с собой для императора, своего брата, Декларацию Независимости Луизианы. В отличие от большинства вестников, приносящих недобрые вести, Жером Бонапарт был совершенно уверен в том, что останется в живых.

Были отправлены послы к лорду-наместнику Нового Альбиона и королю Англии, поскольку Луизиана намеревалась установить добрососедские отношения с братскими странами. Не прошло и двух недель после принятия Луи своего нового трона — он должен был стать главой конституционного государства, хотя Конституция еще и не была написана, — и в порт снова потянулись корабли, поскольку стало известно о снятии драконовских пошлин, установленных в последние несколько месяцев.

Другие проблемы оказалось не так легко уладить. Хотя торговля рабами была тотчас же запрещена, как и положения Черного Кодекса, но до полного освобождения рабов пройдет еще много долгих месяцев, поскольку более половины жителей Луизианы были собственностью другой половины, и без их труда вся Луизиана обречена была на голод. Они еще должны научиться быть свободными. Крупным землевладельцам было приказано позаботиться о воспитании бывших рабов как людей независимых и подготовить их к тому, что теперь их труд будет не подневольным, а оплачиваемым, как любой товар.

Но это было делом политиков и государственных мужей, и Уэссекс подумал, что новые руководители Луизианы несомненно сумеют что-нибудь придумать. Его и так никогда не интересовала каждодневная работа правительства, а теперь и подавно. Последние два месяца герцог и герцогиня Уэссекские жили в наемном доме на Бастионной улице вместе с Этелингом (который приплыл на новой яхте герцога через несколько дней после того, как до Балтимора дошли известия о революции в Новом Орлеане). Здесь часто бывали гостями Костюшко и, как ни странно, молодой пират Роби, приятель Лафитта. Сейчас он уже совершенно выздоровел и горько сетовал на то, что дни приключений миновали навсегда.

Выдалась странно приятная передышка. Уэссекс намеревался вернуться в Англию, когда начнется период весенней навигации, но прошение его о выходе из рядов «Белой Башни» намного опередило его появление на родине. Он еще не знал, что сулит ему будущее, но понимал, что уже не сможет больше разрываться между верностью стране и «Белой Башне». Он — герцог Уэссекский, человек короля, и он больше не сможет участвовать в Игре Теней.

Муж рассказал ей о своих приключениях все до мелочей. Сара сложила вместе все осколки событий той жуткой ночи со слов, оброненных мсье Корде, и слухов, подхваченных на ярмарке. Луи еще кое-что рассказал, когда она наконец сумела вырвать его из объятий Мириэль. Но сама Мириэль ничего ей не рассказала. Чаша, которую она принесла с берегов Огайо, пройдя сквозь такие беды и лишения, снова исчезла, и для Мириэль это было окончанием всех ее тревог.

Теперь подруги говорили о будущем. Мириэль предстояло стать королевой-супругой в этой новой стране, которая казалась Саре странным отражением ее собственных утраченных навеки Соединенных Штатов. Самой Саре предстояло вернуться в Англию, оставшись навек герцогиней Уэссекской. По крайней мере, Уэссекс сейчас вроде бы был в мире с самим собой. Она еще никогда не видела супруга таким. Казалось, что за те месяцы, пока они были разлучены, он прошел сквозь испытание мужества и, победив, вернулся в ее объятия, наконец успокоившись.

Сара тоже обрела мир в душе. С первого дня своего появления в этом мире она боролась с его необычностью и страстно желала вернуться, но теперь это окончилось. Если перенесенные ею испытания и научили ее чему-нибудь, то привело это к тому, что больше она не желала возвращения к своей прежней жизни, даже если бы появилась такая возможность. Она больше не была молоденькой девушкой из колоний, которая, раскрыв глаза, в благоговейном страхе смотрела на бристольскую пристань. Теперь Сара принадлежала Англии… и Уэссексу. Они вместе будут служить Англии, так чтобы ужасное видение Сары никогда не стало явью.

Коронация была подтверждением тому, что жители Нового Орлеана окончательно избавились от памяти о де Шарантоне. Собор Людовика Святого был полон высокопоставленных представителей Священного союза. Томас Джефферсон, лорд-наместник Нового Альбиона, явился вместе со своей супругой, губернаторы Мэриленда и Вирджинии тоже приехали. Вожди племен, которые вместе с европейцами жили в Луизиане, прислали по такому случаю своих посланников и дары, пусть и не столь роскошные, как от европейских собратьев, но не менее блестящие. Такого Новый Орлеан еще не видел.

В девять утра перед домом на Королевской улице, в котором жили молодой король и его супруга, остановился открытый экипаж. Молодая чета поднялась нынче утром пораньше, чтобы прослушать мессу в своей часовне, а затем супруги разделились, чтобы облачиться для церемонии коронации.

Луи был одет в великолепный парадный наряд из белого бархата, с атласным жилетом, и обут в атласные же туфли. Он весь сверкал алмазами — многие из них были взяты на время, — поскольку гордые орлеанцы считали, что их король должен блеском превзойти своих собратьев из Старого Света. Жан Лафитт, новый первый министр, лично доставил и ткани, и золото, и кое-что из драгоценностей для коронации. Пиратская империя Баратария была официально признана — к разочарованию многих из ее обитателей — и теперь находилась под крылом закона Луизианы и Конституции, над которой еще предстояло поработать.

Мириэль выглядела ослепительной в платье с коротким шлейфом из белого атласа. Нижнее платье было расшито пайетками из белого золота, узорами в виде лоз и цветов, а распашная юбка верхнего платья была обшита серебряным кружевом. На шее ее красовалось старинное ожерелье из алмазов и жемчуга, голову покрывала вуаль из старинных кружев. Она напоминала скорее невесту, чем замужнюю женщину, но сегодня она станет королевой.

«Жизнь — такая странная штука, — думала Мириэль, последний раз оглядывая себя в зеркале. — Джеффри[84] строил интриги, чтобы сделать меня королевой. А теперь я становлюсь королевой, хотя и не в том королевстве, какое он себе представлял».

— Волнуешься? — спросил Луи, входя в комнату. Он был бледен, но собран, его светлые волосы были забраны назад и напомажены до блеска.

— Немного, — ответила Мириэль. — Но я знаю свою роль. И, поверь, это будет не так уж и сильно отличаться от того, что мы до сих пор делали, любовь моя. Это просто еще один маскарад, и все.

Луи казался скорее решительным, чем восторженным в предвкушении того, что им предстояло. Но Мириэль знала, что в конце концов он привыкнет. В жилах Луи текла королевская кровь, и с этим ничего не поделаешь.

— Когда я думал, что потерял тебя, то понял, каким дураком был, подвергая тебя такой опасности. Если ты рядом, то даже этот маскарад можно будет вытерпеть. — Он взял ее за руку.

— Карета подана!

Роби влетел в комнату без всяких церемоний. Луи одно время был у него под надзором, и даже сейчас, когда парень стал личным королевским пажом — Жан думал, что такой пост даст ему возможность пообтесаться, — он не видел причины относиться к своему новому хозяину по-другому. Изменился только его наряд, сейчас бывший пират был в красно-голубом камзоле королевского дома Луизианы.

— Давай-давай, Луи, опоздаешь! — торопил Роби.

— Все могут подумать, что ты прямо-таки не дождешься, когда я стану королем, — улыбнулся Луи. — Тогда уж и веди себя соответственно. Теперь уже ты не сможешь пристрелить меня за здорово живешь.

Молодой паж-пират философски пожал плечами.

— Да ладно. Думаю, у меня найдется кого пристрелить. — И пошел впереди них к карете.

Улица была полна людей, с рассвета ждавших возможности увидеть королевскую чету хотя бы одним глазком. Когда Луи и Мириэль появились в дверях, толпа разразилась приветственными криками. Расставленная вдоль улицы гражданская милиция вместе с почетной стражей сдерживали толпу.

Мириэль спустилась по лестнице, словно проплыла, высоко подняв голову, как и подобает королеве. Ее супруг, глядя на нее, понял, что она куда больше знает обычаи королей, чем он сам. «Ничего, — подумал Луи, — со временем научусь. Что все мы — Лафитт, Корде, Бароннер, любой из нас — знаем о том, каково быть королем, герцогом, министром, правителем? Это новая страна, и всем нам придется научиться новым для нас вещам».

Карета медленно поехала по забитым народом улицам к площади Кабильдо. Зимний воздух был холодным и бодрящим, но снег в этих краях был редкостью, и Луи с Мириэль в открытом экипаже хватило плащей.

Сейчас все следы бесчинств де Шарантона как на площади, так и в соборе были уничтожены, и все встало на свои места. Инженеры исследовали сеть подземелий под городом и сейчас решали проблему, как замуровать их навсегда.

От ступеней дворца Кабильдо до дверей собора был расстелен красный ковер, поскольку Луи сначала должен был дать гражданскую присягу перед Советом, перед тем как епископ коронует его. Те, кому не хватило мест в соборе, толпились вокруг площади Кабильдо и в близлежащих улицах, ожидая первого появления нового короля.

Когда карета остановилась и Луи вышел из нее, толпа разразилась приветственными криками.

— Встретимся в соборе, — сказал Луи своей жене. — Ты ведь знаешь, что делать?

— Да присмотрю я за ней, — нетерпеливо сказал Роби. — Теперь давай, иди. Я хочу поскорее со всем этим покончить и пойти на банкет.

Луи смиренно позволил ему командовать собой, и карета медленно двинулась прочь. Он в одиночестве поднялся по ступеням дворца Кабильдо.

Корде ждал его внутри. Черная повязка, прикрывавшая изуродованный де Шарантоном глаз, придавала ему бандитский вид. Со времени ужасных пыток прошло уже немало недель, и он выздоровел телом, но незримые шрамы той кошмарной ночи останутся в его душе навсегда. Луи горячо пожал ему руку.

— Остальные ждут внутри, ваше величество, — произнес Корде с резковатым кайенским акцентом.

— Только не надо, пожалуйста, называть меня так! — взмолился Луи. — Пускай другие, я знаю, многим так нравится, Лафитту, к примеру, — но только не вы!

— Хорошо, — ответил Корде, криво усмехаясь. — Но хотя бы иногда, в присутствии других-то можно? Хотя бы чтобы они вас уважали.

Вдвоем они вошли в зал судебных заседаний.

Флаги Франции и императора были сняты. На их месте теперь горделиво висел новый флаг Луизианы — серебряные лилии Франции на синем фоне, четверть флага занимала золотая башня Кастилии на красном фоне, и поверх них геральдический пеликан, кормящий птенца собственной кровью. Вокруг шел девиз: Pieté, Justice, Liberté.[85]

В зале собрались главные министры и генералы Луи — глава его молодой армии, капитан гражданской милиции, адмирал его флота (по совместительству первый министр), министр по делам Акадии, по делам цветных, его представитель в Совете Племен — все в лучших нарядах, при нововведенных знаках отличия, сверкавших золотом и эмалью. Перед возвышением стоял верховный судья в алой мантии и напудренном парике, готовый принять гражданскую клятву, которая после этого обретет силу закона.

Луи остановился перед ним. Судья подал ему Библию. Молодой король поцеловал святую книгу, затем положил на нее руку и произнес клятву.

— Я, Луи-Шарль-Филипп Капет де Бурбон, принимая тронное имя Людовика Первого из Орлеанского Дома, ныне клянусь перед ликом нашего Всемогущего Господа Иисуса Христа, что буду чтить Конституцию Луизианы, править именем Закона, подчиняясь требованиям обоих как любой из моих подданных, клянусь править справедливо, как подобает христианскому владыке свободной, терпимой христианской нации, и клянусь отказаться от короны, когда почувствую, что уже не способен править так, как подобает.

Произнеся эти слова, он вдруг ощутил, что напряженность в душе его ослабла. То, что будет сказано в соборе, — лишь торжественная церемония, позолота, которая ляжет на уже данную клятву.

Когда король шагнул назад, Лафитт крепко обнял его и расцеловал в обе щеки.

— Я понял, что ты будешь королем, как только тебя увидел. И это я привел тебя к власти! — возбужденно говорил пират.

— Я этого не забуду, Жан, — ответил, улыбаясь, Луи. Он пожимал руки свидетелям — друзьям и просто союзникам, которым королевская власть была столь же непривычна, как и ему.

— Ну, вперед, осталось еще одно путешествие, — позвал его Корде.

Теперь он шел через площадь. Красный ковер, проложенный от ступеней Кабильдо до собора, смягчал звук шагов. Луи шел один — наверное, последний раз, — а за ним в отдалении следовали его министры.

Двери собора Людовика Святого распахнулись, и перед ним открылось внутреннее убранство собора, очищенного, благословленного, позолоченного. Собор был полон людей, пришедших посмотреть на коронацию. Твердым шагом, не глядя по сторонам, Луи шел по проходу.

— Похоже, у меня судьба такая — все время ждать в соборе чьей-нибудь коронации, — прошептала мужу герцогиня Уэссекская. — Где же Мириэль?

— Ну, последний раз это было полгода назад, когда Стефанию увенчали короной принцессы Уэльской, — так же тихо ответил Уэссекс, — так что не надо мне рассказывать сказочки насчет постоянных коронаций, женушка моя дорогая. Вскоре ты насмотришься на Мириэль вдоволь, поскольку как только коронуют Луи, настанет ее очередь.

Всего шесть месяцев!

За такое короткое время на Сару обрушилось столько событий! Она уехала из Лондона в Уилтшир, затем в Балтимор, оттуда отправилась в путешествие, которое увело ее в иной мир и вернуло обратно, она прошла через невероятные опасности, пока все испытания не кончились здесь.

Луи подошел к алтарю и остановился перед епископом. Он повернулся лицом к собравшимся, а епископ стал у него за спиной.

— По вашей ли воле и согласию короную я сего человека, Луи-Шарля де Бурбона, королем суверенной нации Луизианы? — спросил епископ.

— Да! — единым голосом отозвался собор, и мгновением позже, когда этот вопрос был задан тем, кто стоял вне его стен, оттуда послышались согласные крики.

Луи преклонил колени на маленькой пурпурной подушечке с золотыми кисточками и произнес перед епископом ту же клятву, что и перед судьей.

— Я, Людовик Первый, клянусь перед лицом Всемогущего Господа нашего Иисуса Христа быть истинным королем и верным супругом Луизианы, править своими подданными с любовью и уважением и оберегать их как собственных моих детей, править ими согласно Конституции и Закону и поддерживать силу Церкви. Клянусь в том, что Луизиана будет государством под властью Божьей, единым в целях и идеалах своих, уверенным в том, что правосудие превыше всего.

Луи встал, и хор запел «Misericordia». Луи сел в коронационное кресло. Принесли освященное миро, и епископ помазал им голову Луи.

Пэры нового королевства принесли златотканое одеяние и алую мантию, отороченную горностаем, и вся белизна одежд Луи до последнего дюйма была скрыта под этим великолепием, как будто он из живого человека превратился в позолоченную статую. Хор пел, епископ поднес монарху меч, символизировавший его мощь и справедливость, и Библию в золотом окладе, осыпанном драгоценными камнями, как символ его мудрости и милосердия. Каждый предмет внесли на богато расшитой подушечке. Несли их люди, которые всего четыре месяца назад были простыми гражданами, а теперь они будут членами правительства только благодаря своей доброй воле и честности.

Затем своды храма огласил «Те Deum», и епископ взял корону. Это был простой золотой обруч, поскольку у ювелиров просто не хватило времени на что-нибудь более изысканное, но эта импровизированная корона была благословлена и освящена, являясь олицетворением всего, что произойдет сегодня. Он поднял корону высоко над головой Луи, показывая ее прихожанам, прежде чем опустить на голову юного короля.

В этот момент, согласно церемонии, в храм вошла Мириэль. Роби нес ее шлейф. Она остановилась перед мужем и сюзереном, опустилась перед ним на колени, как первая из подданных, принося ему клятву верности. Она произнесла ее чистым твердым голосом, и зеленые ее глаза, которых она не сводила с Луи, сияли. Епископ водрузил на ее чело жемчужную диадему и укрыл плечи бархатной, отороченной горностаем мантией, а затем поднял королеву, и она встала рядом с мужем. Свершилось.

Колокола собора Людовика Святого зазвенели, и к голосу их стали один за другим присоединяться колокола других церквей по всему городу. За этим радостным звуком послышались выстрелы из пушек на речном берегу, и хор запел радостные строки последнего песнопения службы.

Конечно, потом были пиры, публичные и частные банкеты, танцы, фейерверки, скачки — но главное, у новой нации появились свои король и королева. Луи повел Мириэль по проходу между скамьями к дверям собора, и оба они встали на ступенях в лучах бледного зимнего солнца под приветственные крики толпы.

— Прямо как сказка наяву! — сказала Сара, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть юную королевскую чету Луизианы. — Надеюсь, что и дальше все будет таким же чудесным, как сейчас.

— Думаю, — сказал герцог Уэссекский, глядя на свою любимую жену, — что это лучшее из всех возможных начал.

Примечания

1

* Исторический факт.

n_1

2

* Высокая магия (фр.). — Прим. перев.

n_2

3

* В сей чаше кровь моя (лат.). — Прим. перев.

n_3

4

** Это плоть моя (лат.).

n_4

5

*** Козел вверху, Козел внизу!

n_5

6

* Шотландский Новый год.

n_6

7

* Чарлз Джеймс Фокс в феврале 1806 года попытался завязать переговоры с Талейраном, но во что бы они ни могли вылиться, все закончилось со смертью Фокса в следующем месяце. Талейран имел дурную славу из-за обычая вести тайные переговоры о мире с различными членами Священного союза.

n_7

8

* Перелетные, или «партия перелетных», — словечко того времени, поскольку только землевладельцы имели право голоса, в то время как «партия перелетных» — рабочие и горожане — по большей части не имела голоса в политике.

n_8

9

* White — белый (англ.). — Прим. перев.

n_9

10

* Или Новый Орлеан после 1805 года.

n_10

11

* Это является фактом для обеих исторических реальностей. Билль Уилберфорса стал законом в марте 1807 года. Одним из наименее ожидаемых его результатов оказалось то, что каперы стали контрабандой доставлять в Новый Орлеан рабов с Гаити и островов Карибского моря. Приятно ли вам это узнать?

n_11

12

* Palais de l'Homme — «дворец Человека». — Прим. перев.

n_12

13

* Шарль Персье (1764–1838), французский архитектор, один из создателей стиля ампир. — Прим. перев.

n_13

14

* Польская гвардия. — Прим. перев.

n_14

15

** К тому времени крылатые гусары уже более ста лет как перестали существовать. — Прим. перев.

n_15

16

* Безумный Мерлин (фр.). — Прим. перев.

n_16

17

** Боу-стрит — улица, на которой находится главный уголовный суд Лондона. — Прим. перев.

n_17

18

* Имеется в виду высылка в английские каторжные колонии, такие, как в Австралии.

n_18

19

* Да, лакей, бегущий впереди кареты с фонарем, — это скорее восемнадцатый век, чем девятнадцатый. Но и сам барон тоже персонаж восемнадцатого века.

n_19

20

* Курительный прибор, сходный с кальяном. — Прим. перев.

n_20

21

* Подробности о жизни семьи лорда Уорлтока, о его заговорах можно прочитать в книге Розмари Эдхилл «Мимолетный каприз».

n_21

22

* Город в Южной Калифорнии. — Прим. перев.

n_22

23

* Эндимиона Чайлдуолла, маркиза Ратледжа в разговоре, конечно же, называют лорд Ратледж или Ратледж. Ну не прелесть ли эти английские титулы?

n_23

24

* Avril — апрель (фр.). — Прим. перев.

n_24

25

* Франсуа Видок, основатель французской Бригады Безопасности в 1812 году. Джон Ле Карре — английский автор популярных шпионских романов. — Прим. перев.

n_25

26

* У авторов невероятно глубокие познания в области польских имен и фамилий. — Прим. перев.

n_26

27

* Ромни, Джордж (1734–1802), английский портретист, писавший также картины на историческую тему. — Прим. перев.

n_27

28

* Шинуазри — китайский стиль, распространенный в Европе в конце XVIII века. — Прим. перев.

n_28

29

* То есть от 16 до 22 °C при высокой влажности.

n_29

30

* Так называли католицизм со времен Тюдоров.

n_30

31

* В этом мире подвластные Испании территории простирались от Рио-Гранде до Тихого океана и на юг до Мексики. С севера они граничили с Орегоном, который тянулся от северной Калифорнии нашего мира до берегов Аляски и на восток до Айдахо. В 1807 году Орегон был спорной территорией, на которую претендовали Англия, Россия, Франция и Испания.

n_31

32

* Ридикюль или ретикуль — предшественница нынешней дамской сумочки. Она изготавливалась из круглого куска ткани, по краям которой продергивался шнурок. Когда его затягивали, получался маленький мешочек. Внутри делался кармашек, который использовался в качестве муфты, но в Балтиморе в апреле слишком тепло, чтобы носить муфту.

n_32

33

** Точно так же называется корабль Хана Соло в «Звездных войнах». — Прим. перев.

n_33

34

* Это диалект гэльского. Последний человек, который разговаривал на этом языке, умер в конце XIX века.

n_34

35

** Доброе утро! Как поживаете?

n_35

36

*** Хорошо.

n_36

37

**** Милая дамочка.

n_37

38

* В Новом Альбионе графство Вирджиния охватывает большинство здешних штатов, а именно Вирджинию, Западную Вирджинию, Огайо, Индиану, Иллинойс, Висконсин и Миннесоту.

n_38

39

* Праздник урожая, 1 августа.

n_39

40

* В нашем мире известна авантюристка XVIII века, называвшая себя принцессой Карабу. — Прим. перев.

n_40

41

* Это не те патроны для винтовки, которые мы знаем, а бумажные пакеты с порохом и пулей. Сам пакет служит пыжом. Для того чтобы зарядить винтовку, нужно открыть пакет, засыпать порох в ствол, засунуть туда пыж с пулей — свинцовым шариком, размером с детский мраморный шарик. Заряд проталкивается внутрь шомполом, затем поджигается искрой от кремневого затвора.

n_41

42

* Сражение при Куллодене 16 апреля 1746 года положило конец попыткам Стюартов вернуть себе английский престол. Семь тысяч шотландцев встретились с девятитысячной английской армией под предводительством герцога Кумберлендского и были расстреляны пушками, оставив на поле битвы более тысячи убитых и раненых, которых потом перерезали королевские драгуны. После битвы началось методичное «очищение» — истребление сражавшихся на стороне Стюартов шотландских кланов, что вызвало массовую эмиграцию шотландцев в Америку. — Прим. перев.

n_42

43

* Термин «креол» в истории Нового Орлеана имел много разных значений. Для удобства, хотя это исторически неправильно, я использую его для названия поселенцев испанского происхождения.

n_43

44

* 6 декабря 1788 года.

n_44

45

** Предание о инквизиторе-капуцине и его адских лабиринтах можно найти во «Французском квартале» Герберта Эсбери. Как сказала бы Энн Рассел, «я не выдумываю, вы же знаете».

n_45

46

* Дельфина Лалори, урожденная Маккарти, — реальное лицо, вокруг которого разгорелся один из самых больших скандалов Нового Орлеана. В 1834 году было обнаружено, что она виновна в систематических убийствах и пытках нескольких десятков своих рабов. Она едва избежала расправы толпы (белой), требовавшей ее крови, и после этого она исчезает со страниц истории, возможно, скрывшись в Европе. Дом на Ройял-стрит, сохранившийся до нынешнего дня, по слухам, до сих пор посещают призраки замученных там детей.

n_46

47

* Милый дядя (фр.).

n_47

48

* Альбионец (фр.).

n_48

49

* Майданы, обитавшие в долине рек Миссисипи и Огайо, судя по свидетельствам, были голубоглазыми и светловолосыми и строили каменные дома. Остались лишь отрывочные свидетельства об этом племени, поскольку во время эпидемии оспы в 1843 году оно полностью вымерло и исчезло с исторической арены. Исчез и их островной город. Кто они были? Случайно попавшие в Америку викинги? Тамплиеры? Теперь уже никто и никогда этого не узнает…

n_49

50

* Сассанах (гэльск.) — англичанин. — Прим. перев.

n_50

51

* Изобретение Чарлза Бэбиджа, работу над которым британское правительство спонсировало вплоть до смерти изобретателя, осталось, увы, до сих пор нереализованным.

n_51

52

* Охотничья лошадь. — Прим. перев.

n_52

53

* Бруммель, Джордж Брайан (1778–1840) — английский денди. Приятель принца-регента (будущего Георга Четвертого). Ввел в моду простые темные сюртуки, длинные брюки и сложные галстуки. — Прим. перев.

n_53

54

* 1774 год.

n_54

55

** 1802 год.

n_55

56

* Землетрясение в Новом Мадриде, имевшее место 16 декабря 1811 года в 2 часа 30 минут пополудни, было первым в череде трех ужасающих землетрясений силой более 8 баллов по шкале Рихтера, что потрясли район разлома близ Нового Мадрида менее чем в течение трех месяцев. От Ново-Мадридского землетрясения зазвенели колокола даже в Бостоне, Миссисипи повернула вспять, был затронут район от Канзаса до Западной Вирджинии, от Мичигана до Луизианы. 23 января и 13 февраля толчки такой же силы сотрясли уже и так пострадавшие районы. Хотя описываемое в романе землетрясение и не зарегистрировано исторически, оно вполне могло быть. Интересно, что вождь шауни Текумсе, судя по рассказам, предсказал за несколько лет землетрясение в Новом Мадриде, причем с точностью до дня.

n_56

57

* Самый ранний тип спичек, позже названных шведскими, чтобы отличить их от так называемых «самозажигающихся» (аналогичных обычным современным спичкам).

n_57

58

* В военном стиле (фр.). — Прим. перев.

n_58

59

* Этот стиль был увековечен в песенке «Янки-дудль». Так одевались те, кому были тесны рамки моды. Слишком широкие отвороты сюртуков, слишком высоко повязанные шейные платки и, конечно же, шляпы с перьями!

n_59

60

* Code Noir, или Черный Кодекс, был издан Верховным советом Нового Орлеана в 1724 году для регулирования поведения чернокожих в Луизиане. Он позволяет давать рабам вольную, но предусмотренные им наказания — самые жестокие в Новом Свете.

n_60

61

* По крайней мере, так утверждает Гесиод. Мом, сын Нюкты, богини ночи, был богом насмешки и презрения, но еще и покровителем поэтов и писателей. Он был единственным богом, навсегда изгнанным с Олимпа.

n_61

62

* Не так ли? (фр.)

n_62

63

* Прекрасная Луизиана (фр.).

n_63

64

* Одним из положений Черного Кодекса было требование, чтобы цветные женщины, особенно содержанки, постоянно носили головные покрывала, сначала предназначенные для того, чтобы сделать «женщин-змей» менее привлекательными. Это привело к созданию сложных ярких головных уборов, которые стали носить все женщины-негритянки, свободные и рабыни.

n_64

65

* Свободные цветные женщины, матери вторых семей некоторых наиболее уважаемых представителей аристократии Нового Орлеана были известны как «женщины-змеи» — так их называли озлобленные жены их любовников. Некоторые говорили, что так их называли потому, что они возводили свой род к Мелюзине, фее со змеиным хвостом, родоначальнице анжуйских королей.

n_65

66

** Тыква, в высушенном виде используется для хранения круп или в качестве чаши или погремушки.

n_66

67

* Повешение — человека душили петлей не до смерти; потрошение — внутренности выпускались через разрез под пупком и сжигались на глазах у жертвы; четвертование — жертву привязывали за руки и ноги к хвостам четырех лошадей, которых подгоняли плетьми. (Обычно от этого кости выходили из суставов, так что четвертование производилось при помощи топора или пилы.) Последняя казнь по полному обряду за измену имела место 9 апреля 1747 года, но это наказание не было отменено в Англии вплоть до 1821 года.

n_67

68

* Польша была разделена между Россией, Пруссией и Австрией в 1795 году и перестала, таким образом, существовать как самостоятельное государство. Большинство поляков сражались на стороне Наполеона в тщетной надежде на то, что он выполнит свое обещание и восстановит независимость их страны. Конечно же, Наполеон никогда не намеревался всерьез исполнить это обещание.

n_68

69

* Меритократия — общественная система, при которой высшие должности занимают наиболее талантливые люди. — Прим. перев.

n_69

70

* Анни Крисмас — вымышленный персонаж, хотя образ этот вдохновлен реальным человеком. Любопытно, что она появляется в сказках как чернокожих, так и белых. В одних это женщина-лодочница, которая способна перепить, опередить в работе и одолеть любого мужчину на реке. Черное ее воплощение куда более сказочный персонаж — у нее двенадцать чернокожих сыновей, рожденных вместе, а хоронят ее в черном гробу, который везет черная лошадь на черном катафалке, и черная баржа уносит ее в море. В этой книге я объединила в образе Анни Крисмас двух персонажей.

n_70

71

* Поскольку ни одна книга о Новом Орлеане не может обойтись без упоминания о еде, я должна заметить, что рецептов джамбалайи (кузины испанской пазльи) существует ровно столько же, сколько жителей в Новом Орлеане. Хорошую подборку можно найти на сайте http://www.gnmbopages.com/food/jambalaya.html. Приятного аппетита!

n_71

72

Илья, несомненно, ссылается на Марди-Гра, или Карнавал, или «прощание с плотью», — праздник необузданного сибаритства (и масок), отмечающий начало сорока дней великопостного воздержания у католиков.

n_72

73

* Казеннозарядная винтовка Фарленда, изобретенная англичанином Джеймсом Фарлендом, использовалась во время восстания в Колониях (или в Войне за независимость, это зависит от того, по какую сторону Атлантики вы живете). Она была более точной и удобной, чем винтовка Бэйкера, которая была стандартным (для ее времени) заряжающимся с дула ружьем. Перезаряжать ее можно было как лежа, так и из другого положения. Если бы ее изобретатель не скончался в 1776 году, винтовки 95 Стрелкового полка были бы наверняка фарлендовскими, а не бэйкеровскими.

n_73

74

* Дети мои (фр.).

n_74

75

* Это чистая правда. Начиная с 1813 года Лафитт поставлял в Новый Орлеан товары, полученные как путем контрабанды, так и пиратством, и обрел в городе большую власть в смысле коммерции.

n_75

76

* Бедный мой малыш (фр.).

n_76

77

В XVIII и XIX вв. обедали в середине дня.

n_77

78

* Чтобы подвести килевую шлюпку против течения к берегу, нужно было привязать линь к дереву и подтянуть лодку вручную.

n_78

79

На борту всегда держали бочонок виски для подкрепления сил команды. Виски повсюду называли «нонгела» по названию марки — «Старый Мононгахельский виски».

n_79

80

Иногда пушки заряжали мелкой железной стружкой и короткими цепями. В результате во все стороны разлеталась смертоносная шрапнель, страшная при попадании.

n_80

81

* Доллар в данном случае — испанская монета, которая имела свободное хождение в Новом Свете наряду с другими монетами вплоть до середины XIX века.

n_81

82

* Брат Жана Лафитта — иногда считается, что сводный, — был его основным бизнес-агентом в городе. Он жил в роскошном доме на углу улиц Бурбон и Филиппа Святого. Кузница, служившая пунктом распространения контрабандных товаров, располагалась дальше по той же улице.

n_82

83

* Чужеземные короли, о которых здесь думает Уэссекс, — это норманны, вторгнувшиеся в Англию в 1066 году.

n_83

84

* Джеффри, граф Хайклер, хотел выдать свою племянницу замуж за принца Джейми, чтобы оказывать влияние на короля, а потом и уничтожить власть протестантизма в Англии.

n_84

85

* Благочестие, Справедливость, Свобода (фр.).

n_85