Лауро Мартинес

Лоредана

Моему агенту Кэй Маккоули

И снова – Джулии О'Фаолейн

* * *

Пусть верхние улицы будут в распоряжении знати, нижние же предназначены для повозок, вьючных животных и простых людей… Город надо строить на берегу моря или большой реки, чтобы нечистоты вымывались прочь.

Леонардо да Винчи. Записные книжки (О новом городе)

Всякий город, сколь он ни мал, является в действительности двумя городами: одним для бедняков и другим для богачей.

Платон. Государство

Предисловие

Сохранилась лишь одна рукопись, повествующая об этой истории из XVI века, в которой переплелись любовь и политика. Пока невозможно сказать, как она была вывезена из Италии, потому что это скорее всего произошло тайно. Итальянские законы запрещают вывозить национальные литературные и исторические памятники без одобрения министерства культуры. Настоящий том явно не получил бы разрешения на вывоз: в нем содержатся бумаги, изъятые в 1690-х годах из правительственных архивов Венеции. Вскоре это собрание перешло к одной высокопоставленной семье и хранилось в частной библиотеке в течение трех веков, вплоть до прошлого года, когда обедневшие потомки тайно продали и вывезли из страны все свои архивы.

Форма этой повести необычна. Она дошла до нас в виде сборника документов, составленного около 1700 года священником и архивариусом братом Бенедиктом Лореданом. Отпрыск того же рода, что и сама Лоредана, он, должно быть, слышал старинное предание и решил восстановить истинные события, изучив семейные и архивные записи. В процессе своих изысканий он избрал неожиданный способ повествования: предоставлять право голоса самим героям. Отыскивая необходимые свидетельства, он порой опускался до воровства и без колебаний орудовал ножницами и клеем при работе с источниками. Заботясь больше о форме повествования, составитель нарушал хронологический порядок свидетельств, меняя их местами и разбивая на части так, как ему казалось подходящим. Благодаря своему сану и работе в архивах он, вероятно, пользовался свободным доступом ко всем документам.

Я предполагаю, что кража государственных документов была продиктована его принадлежностью к роду, оказавшемуся в самом сердце повести. Возможно, он верил, что таким образом лишь восстанавливает фамильную честь и собственность. А чтобы лучше скрыть свой поступок, замести следы, он просто связал источники вместе, подшивая их в. один текст.

Однако этот свод – если можно его так назвать – требует нескольких предварительных слов. Соединяя его отдельные части, брат Бенедикт был так увлечен событийной стороной, что не обращал внимания на богатый исторический фон. К тому же он был еще слишком близок к той эпохе, поэтому книга производит странное впечатление. Современные читатели скорее всего будут обескуражены, когда узнают, что Венеция в эпоху своего расцвета была двухъярусным поселением: город солнца возвышался над мрачным и темным нижним городом. В случае необходимости Венецианская Республика, la Serenissima, превращалась в полицейское государство. Пытки считались обычным явлением, как, впрочем, и во всей Европе. Смертная казнь представляла собой зрелище, повод для грандиозного поучительного спектакля. Большинство людей не имели фамилии. И я мог бы упомянуть еще о многих особенностях – например, о повседневной значимости языка колоколов, труб городских глашатаев и гербов, – чтобы приготовить читателя этой повести к вступлению в этот не похожий на наш мир.

Естественно, возникает вопрос, можно ли доверять документам, собранным нашим священником. Все в них выглядит достоверным: бумага и водяные знаки, химический состав чернил, рукописный шрифт XVI века, имена и даты, не говоря уже об описаниях официальных процедур и основных исторических фактов. Венецианцы были очень аккуратны в своих записях: из-за обширной заморской торговли они привыкли ежедневно браться за перо.

Любая письменная история – всего лишь мозаика. Тщательно изучив множество источников, историк пишет рассказ с началом, серединой и концом. В нем можно найти описания, утверждения, догадки и преувеличения, неизбежные при научном анализе. Однако итоговая картина должна быть воссоздана в воображении читателя, когда он движется по тексту страница за страницей. В этом смысле каждый читающий историю является историком.

Составляя текст «Лореданы» (хотя и оставив его без названия), от себя брат Бенедикт добавлял только названия архивных источников или год события, заключая их в квадратные скобки. В повествовании его голоса нет. Вместо этого нам предлагается мозаика, набор необработанных свидетельств. Каждый документ – часть целой повести, и они переплетаются столь тесно, что создается впечатление, будто нас провели по улицам города и всем слоям общества.

Любопытно, что, словно желая склеить осколки разбитой вазы, Бенедикт Лоредан пронумеровал документы в том порядке, в котором подшивал их в свой свод, таким образом задав определенный порядок течению событий. Скорее всего, только в этом поступке и проявляется его авторский подход.

Я предпринял попытку перевести и издать повесть, поскольку был поражен силой характера Лореданы и стойкостью молодого Орсо, ее возлюбленного. Однако, работая над сборником, я постепенно странным образом стал восхищаться и Бенедиктом.

Так называемый «миф о Венеции» рисует нам картину мудрой, стабильной и спокойной республики, где царили справедливость и умеренность, изящные церемонии и красота. Этот миф развенчивается повестью о Лоредане и Орсо – вернее, работой ее компилятора. И все же после прочтения я не перестал любить Венецию. Хоть это и звучит странно, эта история научила меня смирению перед нашим жребием. И посему за ее спасение от небытия брат Бенедикт – я свято в это верю – заслуживает нашей благодарности.

В поисках сияющих ценностей мы часто превращаем Венецию и Флоренцию эпохи Возрождения в пышные декорации истории – в вымышленный мир, где легче найти оправдание этому животному – человеку. Конечно, мы отчаянно нуждаемся в таком мире, но все же он – побег от реальности. Я считаю, что мы должны набраться духу и прекратить обращаться взором от непривлекательного настоящего к далекому золотому веку. Куда лучше смело принять вызов нашего бесславного мира.

Лауро Мартинес

Архивы повести

Италия 1520-х годов.

Возрождение в расцвете, но по-прежнему высоки знамена темных сил. Немецкие, испанские, французские и швейцарские солдаты занимают отдельные участки полуострова. Беспокойство и меланхолия омрачают жизнь итальянских властителей и аристократов и сквозят в их письмах. Церковь уже долго находится под властью Пап, которые продают ее милости и саны, осыпают титулами родственников и друзей, назначают на высшие посты фаворитов из знати и политической элиты. В Германии Мартин Лютер и его коронованные сторонники без особых проблем разрушают единство Католической Церкви, и протестантская ересь уже просочилась на Апеннинский полуостров.

Аристократическая республика Венеция – самое значительное итальянское государство. В Тоскане последняя Флорентийская Республика, поощряя открытые политические дебаты, отчаянно борется против возвращения деспотии дома Медичи. Дальше к югу папское государство захватывает центральную Италию, а Рим – город Папы Климента VII. На севере за могущественное герцогство Миланское борются король Франции и император Карл V Габсбург, который уже правит Неаполитанским королевством далеко на юге.

Одним словом, большинство территорий Италии превратилось в поля сражений для армий интервентов. Тем не менее повседневная жизнь, похоже, не особенно изменилась. Эпохальные вопросы остаются уделом правителей.

Вендрамин, автор следующего дневника, родился в одной из наиболее влиятельных венецианских семей.

1. [Пьетро Вендрамин. Отрывок из дневника:]

XII сентября [1529] …Все состоялось вчера в шесть часов. По приказу Совета Десяти [Венецианская тайная политическая полиция] парфюмера и фальшивомонетчика Сардеско привезли в Риальто. Огромная толпа ожидала его. Был солнечный день. Первыми появились глашатаи и начали трубить. Когда на площадь в полной тишине прибыли помощники палача, ювелир расплавил поддельные дукаты. Уложив Сардеско на землю, стражники открыли ему рот щипцами. Палач начал тонкой струйкой лить туда расплавленный свинец. Боже мой! Его ноги дергались и бились в конвульсиях. Люди отпрянули. Кто-то закричал: «Смотрите!» Руки фальшивомонетчика, словно клещи, резко сжались. Глаза были широко открыты. Никто – в том числе и я – не мог оторвать взгляда. Он не издал ни звука, даже не поперхнулся. Его тело выпрямилось и застыло: он умер прямо там, лежа на спине.

Я обращаюсь к Господу, да поможет Он нам выучить этот урок. Аминь. Аминь.

После казни надо было выпить по стакану вина. Я был с Якопо [Лореданом]. Еще нам хотелось послушать последние сплетни. Итак, мы направились в «Золотой Ястреб» с несколькими приезжими купцами. Один рассказал нам, что месяцев двадцать назад в Милане в подобном преступлении был уличен священник, только тот подделывал серебро. Он заплатил за свое злодеяние сполна. Из высоких окон палаццо правительства была спущена клетка. Мошенник был подвешен внутри вверх ногами. Только через два дня он перестал двигаться. На третий умер. Однако один миланский купец, сидевший неподалеку от нас, услышал рассказ нашего спутника. «Нет, господин, – вмешался он, – все было не совсем так. Дело обстояло хуже: тот священник запятнал себя убийством. Он помог одной благородной даме – она была его прихожанкой и любовницей – убить ее мужа. Они воспользовались ядом. Избавившись от супруга, они могли чаще превращаться в животное о двух спинах, а оба они горели таким желанием. Но все-таки не догорели. Он отправился в клетку, а она потеряла голову под топором».

Второе из приведенных ниже писем было зашифровано, вместо букв использовались цифры, а вместо некоторых слов – заглавные буквы. Шифр часто использовался в Италии эпохи Возрождения, особенно в дипломатии и переписке политических изгнанников.

2. [Бернардо Лоредан. Письмо:]

Дорогой Пандольфо, умоляю вас, ответьте незамедлительно. Правда ли, что монах в наших местах? Во имя Господа, как он выглядит? Мне нужно точное описание. Да пребудет с вами Христос. Венеция, XVIII сентября [1529]. Бернардо

3. [Пандольфо, фамилия неизвестна. Письмо, зашифровано:]

Бернардо Лоредану в Венецию.

Высокочтимый Бернардо, случилось худшее. Объявился новый Иуда и уже приготовил свой поцелуй. У меня есть доказательства. Будьте осторожны. Нет времени на подробности. Я молюсь, чтобы мое предупреждение дошло до вас раньше, чем вы услышите в Совете. Во имя Христа. Виченца. XIX сентября. 1529. Пандольфо.

В следующем отрывке, духовной исповеди, появляется главная героиня повести. Покаянные исповеди, конечно, произносились прямо перед священником, но в исключительных случаях они могли быть записаны.

Поскольку исповедь Лореданы довольно длинная, а знаками препинания она пользовалась нечасто, мы разбили текст на абзацы и слегка разнообразили пунктуацию. Однако ее запятую вместо точки мы сохранили.

4. [Лоредана Лоредан Контарини. Исповедь:]

Достопочтенный отец Клеменс, прошу вас, благословите меня, ибо я согрешила.

Вы не знакомы со мной, вы даже меня никогда не видели, потому что мне нужен исповедник, который меня не знает, а потому, прошу вас, читайте дальше и простите меня за то, что я обращаюсь к вам так, без предупреждения, но вы знаете брата Орсо, он сказал мне об этом. Эта исповедь вместе с его исповедью будет передана вам моей кузиной и дорогим другом Полиссеной Джустиниани, а после того, как вы прочтете ее, прошу вас поговорить со мной и молю, передайте сестре Полиссене, когда я могу увидеть вас.

С самого начала я должна сказать – надеюсь, вы сможете отпустить мои тяжкие грехи. Женщина, которую брат Орсо в своей исповеди называет мадонной Икс, – это я, и моя исповедь должна быть прочитана вместе с его тем же слугой Христовым, и вы увидите почему. От всего сердца благодарю вас.

Орсо отдал мне свою исповедь перед тем, как начал скрываться, он хотел, чтобы я прочитала ее прежде, чем отдать вам, но не желал, чтобы я называла себя, только я решила, что будет неправильно, если вы не узнаете, ведь я погрязла в том же грехе, что и он, мы почти одно целое, и вы должны знать и об этом, чтобы понять, что же случилось на самом деле. Исповедь брата Орсо придала мне храбрости записать мою ужасающую историю и дать отчет, как выражаются проповедники, и признаться во всем, что я сделала, во всех постыдных и греховных поступках, не исключая никаких грубых и мерзких слов. Жизнь моя отягощена грехом. Перо дрожит у меня в руках, когда вспоминаю некоторые вещи, о которых мне предстоит рассказать вам, Боже мой. Во многих из них я никогда не исповедовалась, и вы поймете почему, но теперь вы должны все узнать, чтобы спасти меня и помочь спасти Орсо, если это возможно. Я думаю, женщины никогда не пишут больше нескольких слов или страницы за раз, может быть только религиозные женщины, но я сейчас записываю свою исповедь, ведь я не отважилась бы произнести или написать ее перед вами или перед кем бы то ни было. Слишком много постыдных и низких поступков выплывет наружу, и я не смогла бы даже находиться рядом с тем, кто будет читать подобное и смотреть на меня – только не это! Но теперь, когда я решилась, я даже не знаю, с чего начать, ведь мне придется рассказать вам обо всей моей жизни, как брат Орсо рассказал о своей. Это будет правильно, это расставит все по своим местам, поэтому я сначала назову все имена, а затем расскажу о своей семье.

Я Лоредана Лоредан из верхнего города, вдова Марко ди Доменико Контарини и дочь Антонио ди Франческо Лоредана – эти имена могут рассказать целую историю. Я не буду ничего говорить о своем детстве – не могу припомнить в нем ничего греховного, потому что я постоянно была под присмотром, рядом всегда были моя нянька и горничная, другие женщины и моя матушка, и мы ходили в церковь по крайней мере раз в неделю. Все свое свободное время я посвящала вышиванию, а это весьма безобидное занятие. Оба моих брата умерли, когда были совсем маленькими, затем смерть забрала мою любящую матушку, когда мне было одиннадцать, – ужасное событие! – после чего я осталась дома с моей сестрой Квириной, которая была почти на два года старше и умерла прошлой весной. Наш отец сир Антонио не женился снова, поскольку у него было много дел во Дворце и он слишком их любил, вы ведь представляете себе все эти важные занятия. Ах да, мы еще слышали, Бог знает откуда, что у него была любовница в нижнем городе.

Перейду к важным событиям. Мою сестру Квирину в шестнадцать лет выдали замуж за благородного господина из рода Мочениго, но затем обнаружилось, что у нее есть дефект – так они это называли, – который можно было только ощутить, но не увидеть. Я хочу сказать, что этот дефект был в ее органах, предназначенных для деторождения, и ее осмотрел врач, который подтвердил это, поэтому было решено считать, что бедняжка вообще не выходила замуж, и ей пришлось вернуться к нам домой. Так она и жила, и замужем, и не замужем, снова просто Квирина. Что за горький стыд для нашей семьи, какой мерзкий скандал разразился вокруг ее дефекта! Над нами смеялись, мы потеряли уважение во Дворце, поэтому мы молчали о своем позоре, безуспешно пытаясь сохранить его в тайне. Но, Боже мой, как это возможно, если скандал связан с такими именами, как Мочениго и Лоредан? С таким же успехом можно было бы отрицать существование звезд. Все в городе знали и болтали об этом, наши враги торжествовали, они шептали стишки и распевали куплеты, люди смеялись у нас за спиной, и это было мне как нож в сердце, ведь мне тоже предстояло выйти замуж. Не забывайте, что мне в то время было четырнадцать лет, и я безумно нервничала, боялась и сердилась, не могла уснуть по ночам, меня мучили кошмары, а с кем я могла поговорить? Моя мать умерла, а мои тетки – я не могла рассчитывать на своих теток, у них были свои дочери и свои заботы. Кроме того, они тоже стыдились, определенно стыдились, а мой отец не говорил об этом, он был слишком зол, ведь он знал о насмешках. В общем, он дал за мной большое приданое – правда, он всегда собирался это сделать, святые небеса! это было естественно, – но, хотя я считалась красивой и любезной и была совершенно здорова, а наш род был знатен и занимал высочайшие должности, я не вышла замуж, пока мне почти не исполнилось девятнадцать! – что для такой семьи, как моя, слишком поздно и позорно, но отчасти, по правде говоря, я думаю, отец хотел подержать меня дома. Он немножко баловал меня, Квирина была для него слишком набожной и разочаровала его, она не хотела идти в монастырь, хоть он и говорил, что может отправить ее туда насильно. После нашего жуткого позора и непрекращающегося скандала она постоянно молилась и все время говорила о святой Урсуле и святой Варваре, и мы боялись, что она выбросится из окна верхнего этажа, чтобы доказать свою невинность, как пятнадцатилетняя девственница святая Маргарита Антиохская.

Прежде чем рассказать вам о моем браке с Марко из семьи Контарини, да упокоит Бог его растерзанную душу, я хочу упомянуть кое о чем, что случилось раньше. Моя юность – словно чистая страница, меня, как и всех девушек из верхнего города, учили хранить честь и добродетель, хранить чистыми, как снег, те места, где у Квирины был дефект. Я не могу не говорить об этом, если хочу быть искренней. Родственники твердят о чести, священники – о добродетели и праведных поступках, но для девушек суть всех этих слов сводится к одному: нельзя позволять ни одному мужчине, кроме мужа, коснуться этих мест, сокровища нашего тела. Мы готовы беспрекословно слушаться и внимательно беречь нашу добродетель, и позже вы увидите, почему я так сержусь из-за этого. Как вы думаете, отчего незамужние девушки в Венеции ходят по улицам такими укутанными, что приезжие немцы и другие иностранцы не могут понять, как это мы вообще видим землю, по которой ступаем? Что ж, вы, конечно, знаете ответ лучше меня, но все же придется об этом сказать. Мы, словно сокровищницу Сан-Марко, укутываем наше целомудрие, и поэтому мои первые заботы были связаны исключительно с определенными частями тела, остальное пришло потом: мессы по воскресеньям, пожертвования в церкви, помощь разорившимся благородным семьям или даже беднякам из нижнего города, кстати, знаете ли вы, что только женщины постарше ходят туда без сопровождения, но не молодые и незамужние?

Наш отец приглашал монахинь, которые учили нас с Квириной читать и писать, а одна наша тетушка, которая обожала числа, прекрасно показала нам, как вести счета. Это было очень интересно, я с радостью занималась этим, но что до книг, мы читали по большей части религиозные сочинения, такие как «Цветок Добродетели», «Зеркало Креста» и еще что-то о хорошем поведении, а потом какие-то безвредные повести и стихи. Я говорю вам обо всем этом, чтобы показать, как мое представление о добродетели, словно математическая задачка, постепенно свелось у нас к той простой мысли, что мы должны блюсти наши скрытые сокровища. Уже тогда я спрашивала себя: неужели это все, что они имеют в виду, когда говорят о добродетели и целомудрии? Я знаю, эти мои слова о срамных местах вульгарны, но мне все еще горько, ибо позже, после моего ужасного замужества и после того, как я начала думать по-настоящему, я стала понемногу понимать, что девушек держат в неведении, что они совершенно невинны и ничего не умеют, разве только шить и наряжаться, сплетничать и командовать прислугой, да делать то, что им говорят. Зачем с нами так поступают? Девушкам тоже надо кое-что понимать. В юности я знала слишком мало, чтобы чувствовать недовольство, и я слишком боялась отца, была слишком почтительной (что, в общем, одно и то же), чтобы задавать вопросы. Но вот сейчас я подумала, вы ведь можете решить, что мне все это внушил брат Орсо. Нет, мы никогда не говорили о таких вещах, никогда. У нас было так мало времени, Боже мой, что хочется рыдать. Мне придется ненадолго прерваться.

Теперь я собираюсь написать о постыдном случае из моей жизни, который объяснит вам в точности, что я имею в виду, когда говорю о том, что мы невинны и неопытны, а ведь из невинности может родиться и грех. Мы с Квириной обычно ходили к исповеди по субботам каждые шесть-семь недель; до того, как умерла матушка, мы ходили с ней и с горничной, затем с нашим отцом сиром Антонио, а потом просто с двумя служанками, потому что отец стал очень занят. Я думаю, священник только и ждал, чтобы мы пришли к нему только со служанками, потому что однажды в субботу, примерно через год после того, как у Квирины обнаружили дефект (да, должно быть, прошел год или чуть больше), пришла моя очередь исповедоваться, а вы знаете, что обычно говорят на исповеди девушки в этом возрасте – всякие пустяки о том, как они на кого-то рассердились или обиделись. Итак, закутанная почти до самых глаз, во всех покрывалах и головных уборах, как и положено девушке моего положения, я прошла на обычное место, преклонила колени и начала говорить. Был тихий день, и в той части церкви никого не было, кроме Квирины и двух наших горничных, которые стояли позади на некотором расстоянии. И вот что произошло. Я исповедовалась священнику уже не помню в чем, как вдруг, не произнеся ни слова, не издав ни звука, отец Людовико – так его звали – сунул мне в лицо некий предмет, какого я раньше не видела. Он был прямой и торчал прямо в мою сторону. Я была так напугана, что мое горло сжалось, как кулак. Я пыталась что-то сказать, думаю, я хотела закричать: «Нет», – но не смогла, я стояла на коленях, а он, проворно, словно ящерица, сунул эту штуку мне в руки, которые были сложены для молитвы, и из нее что-то брызнуло мне на руки и на грудь. Я не поняла, как это произошло, хотя эта штука была прямо перед глазами, так что я видела ниточки сосудов, и складки, и маленький глазок посередине. Затем он прорычал: «Теперь иди, хе-хе, но если ты скажешь хоть кому-нибудь, будет скандал, а ты ведь не хочешь новых скандалов в своей семье?» Он уже прятал свой предмет под рясой, между волосатых ног, кусая губы и хмурясь, словно ругал кого-то. Мне будто дали пощечину, я поднялась смущенная и сердитая, нет, это мне сейчас так кажется. Тогда все случилось так быстро, что у меня не было времени сердиться. Я была потрясена и испугана, и я поплотнее закуталась в накидку, чтобы спрятать его дьявольскую жидкость, и поспешила домой, а Квирина и служанки плелись позади. Мне пришлось смывать эту клейкую массу с ладоней и с накидки, и мне казалось, что мои руки в грязи, и я потом ненавидела эту накидку, потому что она вызывала во мне стыд, и до сих пор я вижу, как оттираю в холодной воде эти гнусные пятна.

Благочестивая Квирина и служанки так никогда и не узнали, что случилось, я никому ничего не сказала, но заявила Квирине, что не пойду больше на исповедь к этому животному, отцу Людовико. Я не назвала его животным, просто сказала, что мне не нравится, как он со мной обращается, что от него дурно пахнет (это было правдой) и что я хочу найти другого исповедника. Она обвинила меня в том, что я слишком привязана к земному миру (какое значение имеет запах?), но в конце концов отвела меня в другую церковь неподалеку, но не сомневайтесь, с тех нор я остерегалась священников, я очень долго думала о низком поступке того человека, о том, что я должна была бы сделать, но все же молчала, меня слишком пугала мысль о скандале. В пятнадцать лет я должна была думать о браке и своем будущем, какой у меня был выбор? За кого меня выдадут замуж – и когда, о Боже, когда? – вот все, о чем я думала, так меня воспитали, не могла же я пойти к моему отцу с отвратительным рассказом о священнике, сунувшем свой член мне в лицо, да и что он мог сделать, лишить этого человека прихода или выгнать его из города? А как об этом молчать? Послушайте, грех свершился, поступок отца Людовико наполнил меня страхом и тайным стыдом. Я рассказала об этом своей кузине Полиссене – вы с ней уже познакомились, – которая к тому времени уже была в монастыре Сан-Дзаккария, и она была потрясена, но посоветовала мне молчать. История с Квириной еще была у всех на устах. Этот отец Людовико, конечно, знал, как проделать свое дело, и Полиссена сочла, что рассказ об этом не принесет мне и нашей семье ничего хорошего, что бывают вещи и похуже, как, например, совокупления священников с мальчиками. Мне пришлось спросить у нее, что это значит, и ее ответ удивил меня, почему-то она всегда знала больше, чем я, о том, что происходит в мире, хоть и была монахиней.

Этот поступок отца Людовико, в котором я, естественно, никогда не исповедовалась (как я могла рассказать такие вещи одному священнику о другом?), научил меня держать язык за зубами. Ты просто живешь, словно ничего не произошло, иначе ты сделаешь хуже себе и своей семье, но позже, увы, слишком поздно, я поняла, что это было началом моего падения, потому что научило меня хранить в себе неисповеданный грех, а такой грех может превратиться в страх или стыд, который становится интересным, который привлекает тебя. Вы понимаете, о чем я? Если бы я разоблачила отца Людовико (но как же скандал? Стал бы он сам молчать? Он, конечно же, все бы переврал), я бы, возможно, забыла об этом низком поступке навсегда, но вместо этого я размышляла о нем, и мысли мои нет-нет да и возвращались к тому предмету с проступающими венами.

Но, слава Богу, у меня было много других мыслей, я стала больше читать и встречаться с людьми. На вечерах у моих кузенов мужчины смотрели на меня, мы танцевали и иногда потихоньку пожимали руки, особенно с привлекательными молодыми людьми, которые на это отваживались, но говорили мы мало, потому что мой отец и тетки всегда были неподалеку, а подобные разговоры – не дело, когда твой отец подыскивает тебе мужа и ты еще не знаешь, кто им станет. Но все же я жалела, что вижу некоторых юношей лишь дважды в год, и мне было стыдно за те глупости, которые я произносила, когда удавалось обменяться парой слов. Это были детские разговоры, но ведь я и была ребенком, как и все девушки, которых я знала, кроме Полиссены, которая была в монастыре и на три года старше меня.

Конечно, случилось несколько историй, не очень важных, иначе я написала бы о них, но я расскажу вам только об одной, чтобы вы представили себе все остальные. Один рыжеволосый молодой господин, очень дерзкий, наш дальний родственник, четырежды пытался передать мне письмо, причем один раз в церкви, когда я уходила с Квириной и служанками. Но я и не притронулась к письму и всегда отворачивалась от этого господина. Я слышала, что он хороший человек, может так оно и было, но с его стороны было нечестно передавать мне письма, я знала это, потому что нас часто предупреждали об этой уловке. Никогда не принимайте писем. Письмо может содержать только опасность или бесчестие для молодой женщины, поэтому нам запрещено принимать послания, это ловушка для нашего целомудрия. Позже я слышала, что тот рыжеволосый господин хотел на мне жениться и что его семья через другую семью просила об этом моего отца, но сир Антонио не хотел иметь с ними ничего общего: они были не в чести во Дворце, и он никогда мне не говорил ни слова, я услышала об этом только через год от Полиссены, и я знаю, что другие семьи тоже были заинтересованы в браке, но ведь это было не мое дело, так ведь? Подумайте, как мало я знала в то время, так что же я могла сказать о такой важной вещи, как замужество?

Послушайте, отец Клеменс, теперь я готова рассказать о своем браке и о покойном муже Марко ди Доменико Контарини, который утонул более пятнадцати лет назад. Это была странная смерть, но сначала я расскажу об обстоятельствах, которые к ней привели. Поскольку Контарини и Лореданы считаются одними из самых знатных домов в Венеции, брак между ними не мог остаться незамеченным. Мне восемнадцать, уже почти девятнадцать лет от роду, огромное приданое, не только деньгами, домами и торговыми местами, но еще и фермами и лесами, притом миловидна, с самой обворожительной улыбкой в Венеции (так все говорили), и мой отец наконец находит мне подходящую партию. Поскольку почти все девушки выходят замуж в пятнадцать или шестнадцать лет, я думала, что мое время уже давно наступило, мне было неловко, особенно принимая во внимание скандал с дефектом. Честно говоря, я до того никогда не видела Марко, но он выглядел так, словно сошел с полотна Джорджоне, он был так прекрасен, небесное видение, и все, кто видел нас вместе, говорили, что мы словно спустились из рая, и по сравнению с нами все остальные казались скучными и простыми. Все колокола Венеции звонили, и вы можете представить себе свадебные процессии, толпы родных и друзей и груды свадебных подарков, но не беспокойтесь, я не собираюсь все это описывать, вы и так знаете, что происходит в дни бракосочетаний между такими семьями, как наши. И кроме того, наш грех (мой и Марко) был не в этом.

5. [Вендрамин. Дневник:]

XXII сентября [1529]. Это случилось сегодня на рассвете. Я должен это осмыслить. Ночной караул схватил трех человек в нижнем городе. Один скрылся. Через несколько минут оставшиеся двое были мертвы. Тайна. Известие пришло ко мне от знакомого во Дворце. Был созван Совет Десяти, и сегодня днем они издали тайный и странный указ. Все стражники должны строго соблюдать его. Любого человека, впредь арестованного в нижней Венеции, надлежит немедленно схватить за горло. Схватить, плотно сжать руки и не дать ему сглотнуть – потом разжать ему рот и залезть туда пальцами, чтобы найти спрятанный яд.

Как можно спрятать яд во рту?

XXIII [сентября]. Ходят слухи о секте заговорщиков. Они ненавидят знать. Венеция не знала ничего подобного уже сто лет. Совет Десяти хранит молчание. Кузен Альберто говорит, что Дворец подобен улью: совещания, поспешные прибытия и отъезды. Патрули прочесывают Большой канал. Завтра еще один отряд солдат прибывает в верхний город.

На рассвете ходил рыбачить. Восхитительные цвета. Поймал четыре отменные кефали. Ни разу не промахнулся [из арбалета].

XXIV [сентября]. Ночной патруль арестовал некоего Николо Барона, человека, ускользнувшего два дня назад. Он скрывался под главным алтарем церкви в нижнем городе. Полагают, что его выдали. Трое стражников подкрались к нему. Возможно, Барон спал. Захватив его врасплох, они схватили его за горло. У него не было возможности сглотнуть. Когда они раскрыли ему рот, то обнаружили перевязанный кусок овечьей кишки. Это только начало. Внутри было странное вещество. Барона без промедления доставили в Совет Десяти. Вещество оказалось ядом. Не проглотив его, он упустил последнюю возможность ускользнуть. По крайней мере, так говорят.

Нас кормят безумными слухами. Совет Десяти не раскрывает никаких фактов. Такова их политика. Они говорят, что слухи лишь взволнуют невинных, но испугают и озадачат виновных.

Придя домой три часа назад, я заметил волнение на Большом канале. Стражники останавливали лодки. Проверяли документы и внимательно всматривались в лица. Некоторые гондольеры казались обеспокоенными. Интересно, не начались ли проблемы с еретиками. Может, с немцами?

Здесь начинается исповедь монаха Орсо, и вновь мы получаем подробный ответ на вопрос о том, почему он исповедуется письменно.

6. [Брат Орсо Венето. Исповедь:]

Во имя Господа и всех хоров небесных.

Дорогой отец Клеменс, прошу, благословите меня, ибо я согрешил. Я верю в чудеса Божьи, и вот доказательство тому.

Переправляясь через реку во Флоренции однажды утром много лет назад, когда мне было двенадцать лет, я обернулся, привлеченный громкими криками. Внезапно на меня налетел человек, наверно выброшенный из лавки, и я упал на мостовую прямо под колеса повозки. Многие видели это. Я лежал на земле, а одно из колес повозки, груженной строительным камнем, проехало по моему лицу. И вот чудо: я почувствовал удар, поднялся на ноги, и через час щека моя посинела. Но спустя четыре дня синяк прошел. И посему, отец Клеменс, свершите чудо: освободите меня от цепей дьявола.

У меня есть два дня, чтобы записать свою исповедь. Это удивит вас, и еще больше вы удивитесь, когда узнаете, что мои слова сперва предназначены даме, которую я назову здесь мадонна Икс, и будут переданы вам через третьих лиц. Причины этого станут вам известны. Чтобы наилучшим образом обезопасить ее, я воздержусь называть ее имя, и, зная вас, я уверен, что вы поймете меня. У нее есть право исповедаться в своих грехах в свое время.

Теперь мне надо поторопиться. Вы должны бы, конечно, выслушать все это из моих уст, но я не могу до вас добраться. Все выходы закрыты, а дороги и реки полны стражников. И на верхнем, и на нижнем ярусе город превратился в вооруженный лагерь, впрочем вы, возможно, об этом уже слышали.

Послушайте, отец Клеменс, раз мне предстоит покаяться в своих дурных делах, а вам – дать мне отпущение и благословение, узнав полную правду, я должен вновь пройти через все свое прошлое, всматриваясь в каждую свою страсть и тайну, в поисках того, что сделало меня таким, каков я есть. Я слишком подробен? Это флорентийская черта, а я, как вы знаете, вырос во Флоренции. Потому здесь и сейчас я попытаюсь снова прожить свою жизнь, какой знаю и помню ее, останавливаясь на самых важных фактах. Совет Десяти выдал мандат на мой арест. Почему они ищут меня – об этом будет моя исповедь. Вы прочтете то, чего никогда от меня не слышали.

Начну с рассказа об одной девушке, с события невыразимо печального – именно оно приходит мне сейчас на память из моих лет в Болонье. С него начнется эта исповедь. Это воспоминание послужит мне святой иконой против Совета Десяти и тирании верхнего города, эта память о девушке, которая приняла смерть от огня в Болонье, сожженная живьем за детоубийство, за две недели до моего первого визита в Венецию. Ее лицо словно отпечаталось на моих веках.

Монах, которого назначили выслушать исповедь приговоренной девушки, не смог утешить это измученное создание. Я явился к нему и так тепло высказал свою просьбу, что он с радостью передал мне свои полномочия. Затем мы отправились в тюрьму, чтобы увидеть преступницу. Это была тощая девушка, у которой, как и у большинства ей подобных, не было фамилии. Ее звали просто Бетта, а отец ее, живший в горах, был Нуччио, и потому она была Бетта ди Нуччио. В камере мы застали ее в мучительном возбуждении. Ее тело содрогалось, а глаза ничего не видели – она невнятно бормотала, плакала и кулаками била воздух. Огонь и смерть приводили ее в ужас – это было очевидно. Во рту ее недоставало зубов, жидкие светлые волосы спутались колтуном, и от нее невыносимо воняло. Я попросил стражников принести в камеру лохань горячей воды и снять с Бетты лохмотья и изодранные сандалии. Она не понимала, что происходит. С помощью двух стражников мы запихнули ее в лохань. Затем я твердо взял обеими руками ее лицо и, молясь, безотрывно смотрел ей в глаза, пока не принудил ее замолчать. В конце концов она начала успокаиваться, хотя я продолжал держать ее голову и не отводил взгляда. Я полностью забыл себя, как впоследствии отрешусь от себя в пустыне, и каким-то образом мне удалось пробудить сознание несчастной девушки. Мы обернули ее теплым одеялом, и через два или три часа она смогла рассказать свою историю.

В тринадцать лет, чтобы спастись от жестокого отца (мать ее умерла), Бетта убежала из своей горной хижины с проезжим мужчиной, который привез ее в Болонью, где они сожительствовали несколько месяцев. Когда она забеременела, он изругал, избил ее и выгнал на улицу. Ей некуда было идти, и она вернулась в горы, и там, несмотря на постоянные побои своего отца Нуччио, произвела на свет мальчика. По наущению отца, желая заслужить его одобрение, она задушила младенца, однако Нуччио внезапно передумал и донес на дочь. Бетту арестовали, привезли в Болонью, допросили и признали виновной. Во время допроса она поведала о своем страхе перед отцом и о том, что задушила ребенка по его принуждению, но никто ей не поверил, в конце концов именно отец ее и обвинял.

Что за лицо у нее было, когда она говорила, о Боже мой! – картина боли, страха и стыда. Бетта хотела понять жестокость своего отца, но не знала, как высказать свое желание. Она жаждала прощения, но не умела попросить его. Она мечтала, чтобы ее поняли, но не понимала, как выразить это словами. Она хотела помолиться Господу и призвать Его на помощь, но не могла сделать и этого – настолько примитивным было ее религиозное и моральное чувство.

Лгала ли Бетта малодушно, пытаясь с помощью обвинений в адрес отца избежать пламени? У нее не было ни сообразительности, ни самообладания, чтобы сделать нечто подобное. Я смотрел на это детское лицо добрых пять часов. Ей было только тринадцать, хотя судья объявил, что ей пятнадцать, чтобы его приговор не казался чересчур суровым. Я оставался рядом с ней, я внимательно наблюдал, и когда она вышла из лохани, я почти обонял правду, исходившую от нее. Если Бетта была лгуньей, тогда каждый из нас лжец сто тысяч раз. Нет, она говорила правду. Но поскольку ничего нельзя было сделать, чтобы спасти ее от смерти на костре, я мог только остаться рядом с ней до кровавого конца. Когда ее везли по Болонье, выставленную на всеобщее обозрение, с трупом ее ребенка на шее, я шел рядом с повозкой, а ей вслед выкрикивали оскорбления и бросали гнилые фрукты. Но среди тысяч зрителей, как мне сказали, большинство казались сдержанными или напуганными. Пока длилась эта пытка, глаза Бетты были прикованы ко мне. Она исповедалась, она раскаялась самым сокрушенным образом, я отпустил ей грехи и заставил ее поверить, что она увидит Бога. Я также внушил ей, что, задохнувшись в самом начале от дыма, она почти не почувствует боли от огня. Но здесь, увы, я жестоко ошибался. Палач позаботился о том, чтобы пламя охватило ее всю. Ее крики пробивались сквозь отвратительный треск языков пламени. Я увидел, как загорелись ее волосы, кожа поалела, побурела, почернела, а маленький труп на ее груди превратился в тлеющие угли.

Скажите мне, отец Клеменс, разве мы живем по старому закону евреев: око за око? Я думал, что Иисус пришел к нам с вестью о любви и сострадании. Разве могли крики Бетты оживить ее младенца? Все верхние города, все правительства и важные особы ответственны за то, что Болонья сделала с этой тринадцатилетней детоубийцей, которую вырастили почти как животное, в полном незнании мира и без всякого понятия о добре и зле. Этого достаточно, чтобы проклясть все власти мира сего.

Рассказав историю Бетты в начале этой исповеди, я могу вернуться к своим истокам, однако я должен поторопиться.

У меня есть основания полагать, что я родился в Венеции в 1501 году и был сыном… Но нет, забудем о первых годах. Главное – найти те узловые моменты, за которые цепляется моя память, и настоящим началом была Флоренция. Мне было семь, и я прибыл из далеких земель, а потому разве могу я забыть, как впервые увидел гигантские стены Флоренции? Я сидел верхом за спиной незнакомца, держась за его ремень, мы спустились в долину реки с северных холмов, и я увидел стены и огромный парящий купол посередине. Вода серебряной нитью разрезала город. Оказавшись внутри стен, мы сразу же окунулись в месиво людей, мулов, повозок, криков, колоколов, иноземных костюмов и голосов и незнакомых запахов. Мы пересекли реку и подошли к большому зданию, где меня поселили в доме мессира Андреа ди Дзаноби де Барди, главы старой семьи. Им требовались деньги, а мое проживание там должно было приносить им ежегодно хороший доход, и поэтому они приняли меня под видом дальнего родственника. С ними я провел шесть лет: с отцом, мессиром Андреа, его матерью монной Лукрецией, его женой монной Алессандрой, их старшими сыновьями Пьетро и Дзаноби и маленькими дочерьми Ванной и Примаверой. Я был самым младшим.

Позвольте мне упомянуть эти детали, отец Клеменс. Я откликаюсь на зов прошлого.

Мне приходится тщательно подбирать слова, чтобы выразить свои ранние впечатления. Каковы были мои первые чувства во Флоренции? Я был напуган. Я был смущен. Я был осторожен. По коже бегали мурашки. Я с трудом понимал Барди, а каждый раз, когда сам открывал рот, чтобы заговорить, хотя бы сказать «да», «нет» или «пожалуйста», все потешались над моим смешным выговором. Я не понимал, в чем дело. Сначала я думал, что у меня неправильный рот, и иногда потихоньку засовывал туда пальцы и ощупывал язык.

Мессир Андреа сказал, что со мной будут обходиться так же, как и с другими детьми. Моими единственными обязанностями было учить уроки и молча и быстро исполнять все, что мне скажут. Занятия проходили недалеко от дома, у нотариуса, сира Уго ди сир Биндо Бинди, который учил мальчиков группами по три-четыре человека грамматике и арифметике.

Дом сира Уго и оживленная улица за его дверью стали моей Флоренцией – болтливым, хитрым, жестоким городом. Вот где я научился защищаться от мальчишек из семей Содерини, Каппони и Гуиччиардини. Особенно двое из них казались рослыми, крепкими и драчливыми. Это Флоренция, и попасть туда – все равно что окунуться в ледяную воду. Если дома мой непривычный выговор вызывал только смех, то дома у сира Уго меня презирали, называя паршивым иностранцем, животным, деревенщиной с ослиным голосом. В результате моя речь изменилась, как мне сказали, с невероятной быстротой, и я стал говорить, как флорентийцы. Новые звуки вскоре стали вылетать у меня изо рта с той же легкостью, с какой в нос залетали запахи Флоренции – мокрого камня, хлеба, кожи, укропа и медовых сладостей, ладана, мутной Арно и странный лиственный запах тяжелой шерстяной одежды. В небе стоял незнакомый величественный звон колоколов, звук, которого я не слышал в деревне рядом с Венецией.

Перебирая в памяти годы, проведенные мной в доме Барди, я ищу события, повлиявшие на меня. Это были не патриотические представления, столь любимые флорентийцами, – празднества в день покровителя города святого Иоанна, когда все торговцы выставляют на улицах свои лучшие товары, а рыцари и чиновники в пышных одеждах устраивают парад по Флоренции. Нет, меня потрясло нечто другое, и, должно быть, впервые я увидел это, когда мне было около девяти. С двумя мальчиками постарше мы пошли через реку в главную часть города и вдруг услышали трубы и увидели медленную процессию. Мы внезапно стали свидетелями публичной порки и истязания бедняги, которого вели на виселицу. Его измученные крики хлестали меня, как удары. Это было кровавое зрелище, заставившее меня содрогнуться. Разрываясь от жалости к этому человеку, я поспешил через Старый мост и вернулся домой в слезах.

Будучи послушным ребенком, я заслужил порку мессира Андреа лишь три или четыре раза – очень мало по сравнению с тем, что получали другие мальчики во Флоренции. Я часто замечал синяки на их руках и щеках. По субботам, в первый год моей жизни у Барди, меня купали с сестрами, Примаверой и Ванной, наши волосы мыли и сушили особыми полотенцами. Но даже после того, как нас перестали купать вместе, они продолжали называть меня своим милым медвежонком, il bel Orsino, целовали и часто наряжали в свои платья и накидки. Они защищали меня – как я любил их! – и смягчали ту злобу, что творилась вокруг дома сира Уго. Когда мне было около одиннадцати, в этом доме случилось чрезвычайно неприятное происшествие. Я предупреждал всех Барди, особенно монну Алессандру, которую я очень любил, что сынок Содерини, прыщавый Ветторио, был для меня настоящим мучением, постоянно пытался больно пнуть меня, отпихнуть локтем, плевался и обзывался. (Она отвечала, что я должен всячески избегать его и сдерживаться, что бы ни случилось. Его отец был большим человеком в правительстве, и так, мол, устроена жизнь.) Поэтому Барди не удивились, хотя и ужаснулись, когда однажды я пришел домой весь в крови. У дома сира Уго Ветторио подошел ко мне, когда я, сидя на коленях, подтягивал чулок, и пукнул прямо мне в лицо, за что я обозвал его свиньей. Я думал, что на этом все закончится, как он вдруг снял туфлю и ударил меня по лицу. Из носа пошла кровь, и в следующие несколько секунд в голове моей все помутилось от ярости. Я бросился на него, мы упали и покатились по земле, а я все бил и бил его по лицу изо всех сил. Должно быть, позвали сира Уго, потому что он внезапно появился и растащил нас, и теперь из носа Ветторио тоже лилась кровь.

Этой дракой я заслужил порку от мессира Андреа, которому пришлось еще и извиниться перед отцом Ветторио, а впоследствии какое-то время меня провожали на уроки латыни. С тех пор Ветторио и я избегали друг друга. Примерно в то же время я случайно увидел монну Алессандру, хозяйку дома, раздетой. Поднявшись наверх, я проходил мимо полуоткрытой двери спальни; я толкнул дверь и заглянул в комнату. В этот момент монна Алессандра как раз вставала из ванной, совершенно нагая, а Нельда, наша служанка, подавала ей полотенце. На какой-то миг я увидел покачивание полных грудей монны Алессандры и густой пучок темных волос внизу живота. Я мгновенно отпрянул, прокрался вниз и спрятался за большим сундуком. С тех пор я не хотел ее видеть, не хотел видеть и дочь ее Примаверу, образ которой упорно приходил мне на ум. К тому времени я уже вдоволь наслушался от старших мальчишек шуток о разбитных женщинах и вдовах, об их постоянном зуде и вечной жажде, о неуправляемой плоти, о том, что шерсть их всегда была готова к взбитию, а земля к вспашке. Я не понимал, как плоть может быть неуправляемой.

Память моя возвращается к событию, произошедшему незадолго до того, как я покинул дом мессира Андреа. Мне было почти тринадцать, а Примавере четырнадцать. Все в ней нравилось мне, и я, бывало, украдкой поглядывал на нее, а она, как мне кажется, с удовольствием отвечала на мои взгляды. Однажды мы вместе гостили в деревне и в последний день нашего пребывания там увидели, как блестящий черный жеребец взбирается на кобылу. На следующий день, уже во Флоренции, после ужина мы на минуту оказались одни наверху темной лестницы, и она взяла мою левую руку и запустила себе под юбку, между ног. Моя рука погрузилась в настойчиво манящую мягкость, горячую от волос и пота, а потом Примавера вытащила ее, на мгновение поднесла к своему носу, затем к моему, чтобы я мог ощутить запах, и убежала. В изумлении я все прижимал пальцы к носу, охваченный удовольствием, страхом и стыдом. Я хотел последовать за ней, чтобы вдохнуть запах всего ее тела, но испуг сковывал меня.

С того дня девушка переменилась. Она сторонилась меня, вела себя, словно ничего не случилось, и больше не отвечала на мои взгляды. Может быть, все это мне приснилось? Мне казалось, что меня холодно отвергли. Она вдруг перенесла меня в другой мир, и теперь я остался там один. Воспоминание о ее мягком упругом лоне долго преследовало меня, и лишь спустя много лет я смог в этом исповедоваться. Это было слишком постыдно и одновременно слишком приятно. Мне не хотелось от этого отказываться. По ночам моя преступная рука словно светилась, источая сладостные обещания и запах счастья. Примавера будто передала мне и моей руке часть своей прелести.

Отец Клеменс, мои речи, должно быть, поражают вас своей непристойностью, но позже я смогу оправдаться, распутывая клубок своих мыслей. И если поток моих слов, изливающийся на бумагу под угрозой Совета Десяти, кажется слишком спокойным, объяснение сему кроется в днях моего пребывания в Сирийской пустыне, где я познал тайну самообладания. Я расскажу вам об этом.

Следующий документ был украден из архивов Венецианской тайной полиции, наводящего ужас Совета Десяти. Обладая достаточной властью, чтобы приостановить дебаты в Сенате, арестовать дворянина и казнить главу государства, дожа, члены Совета Десяти занимали свою должность в течение года и обычно избирались из правящего круга аристократов.

7. [Совет Десяти. Протокол заседания:]

24 сентября. Год 1529-й от Рождества Господа Нашего. Примечание: члены Совета заседали в масках.

Обвиняемый: Николо Барон. Торговец сукном, пятидесяти двух лет от роду, венецианец, житель нижнего города, района Канареджио, прихожанин церкви Сан Джоббе.

Показания… [опущено]

Совет: Господин торговец сукном, теперь мы желаем спросить тебя о маленькой колбаске с ядом, которую ты держал за щекой – или под языком? – откуда она у тебя?

Барон: Господа, я получил ее от нашего покойного собрата, аптекаря Ясоне Бионди.

Совет: Да, но разве это был обычный яд? Ведь не сам Бионди изготовил его?

Барон: Нет, господа, он сказал, что получил его с Востока.

Совет: С Востока? Когда и как?

Барон: Однажды я слышал, как он говорил, что яд был доставлен через пустыню, с берегов Черного моря.

Совет: Кто привез его в Венецию и у кого Бионди купил его?

Барон: Господа, я не знаю, простите меня. Аптекарь был не из тех, кто говорит о подобных вещах.

Совет: Хочешь сказать, что ты и твои товарищи клали в рот себе смертельный яд, не имея представления, откуда он взялся?

Барон: Мы знали, что он смертельный, господа, – мы верили в это, и этого было достаточно. И… и поскольку надо было лишь прокусить тонкую оболочку, проглотить его и умереть, зачем нам знать еще что-то?

Совет: Берегись, пленник, здесь мы задаем вопросы… Итак, как мы поняли из твоих путаных ответов, тебе кажется правильным и справедливым, что некие люди тайно привозят в Венецию партии ядов и засовывают их себе в глотку?

Барон: Господа, я не знаю, как ответить… И речи не было о партиях. Мы не продавали его. Каждый из нас имел при себе лишь… лишь необходимое количество.

Совет: Послушай, Николо Барон. Ты, староста церкви в нижнем городе, выдавал себя за хорошего человека и при этом никогда не задумывался о том зле, которое может принести тайный ввоз смертельных веществ в Венецию, не говоря уже об опасности лично для тебя?

Барон: Господа, я думаю, у каждого аптекаря в Венеции хранятся яды.

Совет: Вовсе нет! Это разрешено только отдельным дипломированным фармацевтам, и то под контролем магистрата по внешней торговле. Итак, давайте-ка поглядим: попытка самоубийства, контрабанда, яды. Только за это каждого из вас можно назвать преступником, не так ли?

Барон: Да, господа… Но это все делалось для высшего блага.

Совет: Для высшего блага? Что ж, так вот он, ваш заговор, ваши козни! Ты и другие члены вашего секретного общества поставили себя выше Венеции и презрели власти. Вы создали свое тайное общество, а затем… затем решили говорить от имени совести и от имени всех нас, всей Венеции. Но делали вы это за пределами города, во мраке вынашивая заговоры. И тебе не кажется это преступным?

Барон: Нет, господа…

Совет: Вот почему мы собираемся приговорить тебя к смерти.

Барон: Но, господа, помимо бесед и попыток связаться и поговорить с вами, со знатью, мы не видели иных путей исцелить недуг, которым охвачен нижний город.

Совет: Исцелить, ты сказал? Недугом были поражены вы, ты и твои сообщники, и мы вам не врачи.

[Опущено… Позже в тот же день]

Состояние заключенного, Николо Барона: Испытывает боли в запястьях. В остальном спокоен и готов разговаривать.

Совет: Пленник, твои сломанные запястья – плата за отказ признать то, что нам уже известно. Нам известно и многое другое, так что берегись. Итак, спрашиваем тебя в третий раз: сколько вас было в этой вашей секте?

Барон: Господа… я знал только четырех человек из моей секты, как вы ее называете. Всего нас было пятеро. Других я не видел, не представлял также, сколько еще существовало таких кружков, или групп по пять человек… Если я скажу, что шесть или семь, значит, всего было тридцать или тридцать пять человек, но я не знаю точно.

Совет: Послушай-ка, синьор торговец сукном. Старуха с косой стоит у тебя за спиной, можно сказать, ты у нее в руках. К чему делать свое положение еще более страшным? У нас нет ни малейшего желания пытать тебя снова, но некоторые вещи мы должны знать. Ты понимаешь? Ты назвал нам имена четырех человек. Двое наложили на себя руки, двое других исчезли. Значит, мы знаем имена только двоих живых. Подумай об этом. Или ты назовешь других людей, или мы перейдем к отчаянным мерам. Мы можем выжечь тебе глаза.

Барон: Умоляю вас поверить мне, господа! Вспомните, как мы использовали яд, подумайте об этом. Мы боялись, что нас предадут. Во всем соблюдалась секретность. Каждый из нас знал только членов своего кружка, и никого более. Благодаря этому ни один из нас не мог предать более пяти человек, включая себя. Ущерб, который мы при этом понесли бы, этим ограничивался.

Совет: Тогда как же вы связывались с другими пятерками? Вы должны были поддерживать с ними отношения. Должны были передавать сообщения, инструкции, вопросы, пояснения. Твоя ложь очевидна. В конце концов, у вас был один заговор или десяток?

Барон: Господа… полагаю, один.

Совет: Ты полагаешь! Это значит, что вам приходилось общаться с другими группами, а значит, ты знал и другие имена.

Барон: Нет, господа. Я не могу поведать вам того, чего не знаю. Но, возможно, один из нас знал больше. Я хочу сказать, один из нашей группы. Гаспаро? Но он мертв, он принял яд.

[Опущено… 25 сентября. Барону выжгли глаза, он слеп]

Совет: Каковы были истинные цели вашей секты – как вы ее называли? – вашего Третьего Города?

Барон: Повторяю, господа, мы были религиозным братством, мы вместе молились, размышляли, беседовали о нижнем городе.

Совет: Всего лишь маленькое общество для молитвы и бесед, да? Так вот отчего вы ходили с ядом в глотках?

Барон: Мы… мы говорили об обновлении.

Совет: Расскажи нам все подробности того темного замысла, ради которого вы все были готовы умереть.

Барон: Мы говорили об обновлении разделенной Венеции.

Совет: Каком обновлении? Подробности! Выкладывай все!

Барон: Мы желали… мы желали лучшей Венеции.

Совет: Господи, пошли нам терпения! Руки твои словно вывихнутые крылья цыпленка, а твои глаза – разве они недостаточно страдали? Неужели нам придется добраться и до других частей твоего тела? Какая такая лучшая Венеция? Чтобы по Большому каналу текло вино? Венеция для таких, как Мартин Лютер и смердящие анабаптисты? Говори, открой нам ваши планы!

Барон [тут заключенный неожиданно возвышает голос]: Вредно и страшно жить во мраке. Мы желали больше солнца для темных и промозглых улиц нижнего города. Больше Божьего света и тепла.

[Беспорядок воцаряется среди членов Совета Десяти и наблюдателей]

Совет: Молчи, мерзавец! Не сбивай нас с толку! Господь не имеет ничего общего с вашим заговором, разве что мы призовем Его проклятие на ваши головы. Начинай заново. Расскажи нам все. Вы хотите больше солнца для нижнего города. И как вы намеревались получить его?

Барон: Заставив вас… [кашляет] заставив дворянство согласиться соединить два яруса нашего города в один.

Совет: Поразительно! Давайте-ка разберемся. Вы всего лишь собирались уговорить нас перестроить оба города. Мы должны были изменить освещенность, внеся некоторые изменения в план застройки. Разве такова была ваша цель? Нет, синьор. Нет, нет и нет. Не это было вашим стремлением. Ваш план состоял в том, чтобы снести верхний город, разрушить его камень за камнем, ограбить и убить дворян.

Барон: Нет, мои повелители…

Совет: Да, господин торговец, и в ваших планах не было места Богу и религии. В них был только огонь и меч, смерть, предательство и мятеж, и, именем Христа, вы все заплатите за ваши кровавые идеи.

8. [Лоредана. Исповедь:]

Мои тетки и кузины постарше, особенно тетя Марина Вендрамин, рассказали мне, что должно случиться под покровом тьмы в ночь после моего бракосочетания и в последующие ночи. Тетя Марина много раз говорила мне и о том, что мне не следует бояться, что Марко любит книги и что у него прекрасные манеры – ведь он жил при дворах в Милане и Мантуе. Я не хотела бы пускаться в сплетни и затягивать мою исповедь, но мне придется записать все, что может свидетельствовать против меня.

Мы поженились, и ничего не случилось ни в первую ночь, ни во вторую, ни в следующие. Марко читал книги и принимал посетителей, играл на лютне и навещал друзей, а по ночам быстро раздевался, ложился в постель, при этом всегда на свою половину, и спокойно засыпал. Через неделю я, следуя обычаю, поехала на несколько дней в отцовский дом, и тетушка Вендрамин не спрашивала меня ни о первой ночи, ни о последующих, ведь она считала – это было написано у нее на лице, – что все происходило как надо, да и я старалась не подавать виду. Я ничего не сказала и даже почувствовала какое-то облегчение: мне было нечего бояться, неделя – слишком малый срок, чтобы это могло кого-то заинтересовать, к тому же я не хотела никого беспокоить, потому что это могло привести к сплетням и домыслам, а моя жизнь и так уже была запятнана скандалом.

Теперь вы должны узнать, почему проходили дни и недели, а я так и не познала ничего из того, что происходит в брачную ночь. У Марко был собственный палаццо, его отец умер и завещал ему самый просторный, а у двух его братьев тоже были большие дома, но они жили вместе. Марко был старшим сыном, и хотя женился поздно, он унаследовал от деда большую виллу за городом, в Асоло, а поскольку мы поженились в июне, в июле он отправил меня туда, оставил и, можно сказать, запер. А поскольку с самого детства мне внушали, что я должна подчиняться мужу душой и телом, я подчинилась телом и изо всех сил старалась подчиниться душой. Мой отец и особенно тетя Марина и другие тетки без устали повторяли мне: «Твой муж – все равно что твой Бог на земле, будь с ним внимательна и заботлива, слушайся каждого его слова, не делай ничего, что может вызвать его неудовольствие, храни верность, не говори о нем дурного слова, ибо и на тебя падает отражение его славы или позора. Если он ведет себя скверно или причиняет тебе беспокойство, молись за него и за себя, но прежде всего слушайся и подчиняйся!» Вот я и слушалась. Я не собираюсь осуждать послушание, я верю в него всей душой, но только иногда оно может плохо обернуться, как вы увидите, – вот и все.

Вообще-то надо описать еще кое-что. У Марко, разумеется, были свои слуги, муж и жена, которые жили с нами и в Венеции, и за городом, а мне не разрешено было взять с собой своих горничных, и эти двое его слуг стали мне почти тюремщиками – не совсем, конечно, но они никогда не упускали возможности в чем-нибудь меня упрекнуть, и у меня было чувство, что они за мной следят. Слуги были преданы только Марко, мы все были преданы Марко; я пытаюсь сказать только одно: меня разлучили с людьми, которых я знала с рождения. Вот как Марко устраивал нашу жизнь, вот почему он держал нас за городом в Асоло все первое лето; кроме того, он и впоследствии высказывал недовольство, если кто-то приходил в наш дом в Венеции, – и я говорю не о мужчинах, потому что он постоянно приводил своих друзей. Вспомните также, что у меня не было братьев, которые навещали бы меня, что я даже не могла поделиться своими секретами и страхами с сестрой, богобоязненной Квириной, и хотя порой я видела своего отца, сира Антонио, он никогда не оставался дольше получаса, у него ведь было так много дел и встреч во Дворце, и когда мы встречались, он делился своими заботами. Более того, когда кто-то из моих родственников навещал нас, Марко всегда был рядом словно пришитый, так как же я могла сказать хоть что-то против него? Если женщина послушна, как была я, то не может же она пожаловаться отцу на своего красавца мужа, которого он сам же для нее выбрал и которого она должна почитать почти как божество. Что я пытаюсь сказать? Только то, что Марко не делал ничего в отношении своих супружеских обязанностей, как это называют, ничего, чтобы продолжить свой род, и я сказала себе: «Подождем и посмотрим, что будет дальше».

Отец Клеменс, мне больно держать перо, так что я на время прервусь.

Страх перед скандалом и боязнь сказать что-то не то постоянно угнетали меня, однако вскоре у меня появился повод для еще больших волнений. Вы ведь понимаете, я рассказываю вам все это, словно выставляю кушанья на стол, чтобы вам проще было уловить, что случилось впоследствии, и чтобы вы смогли отпустить мне грехи, о чем я молю Иисуса и Деву Марию, ибо впоследствии случилось слишком многое. Я отягощена стыдом за то, что сделала, почувствовала и сказала, за то, чего не сделала и не сказала в свое время. Если бы только в самом начале я могла исповедаться или рассказать своим теткам обо всем, что происходило (и чего не происходило)! Но прежде чем я успела осознать, успела сама хоть что-то понять, было уже слишком поздно, потому что с самого начала Марко делал то, что не положено делать молодому супругу, и делал это постоянно: он стал в любое время приводить в дом своих приятелей, они устраивали пиры, играли в шахматы, музицировали, беседовали, читали стихи и все в таком роде. После обеда я всегда удалялась в нашу спальню. В нашу? Это даже смешно, ведь он обычно спал в другой комнате, своей любимой, увешанной картинами и драпировками, а если и приходил в нашу постель – вернее, в мою постель, – то никогда не притрагивался ко мне, не касался даже руки или пряди волос. Если он проводил со мной ночь, то ложился подальше и отворачивался, словно боялся, что я придвинусь к нему, или словно ему неприятно было смотреть на мое обнаженное тело, хотя, уверяю вас, я тщательно накрывалась.

Тем первым летом за городом самым близким другом Марко (они всегда были вместе, и я назову вам его имя, поскольку он тоже умер) был Агостино Барбариго, мужчина с большими руками и грубым, словно бы незаконченным, но тем не менее не отталкивающим лицом. Одно его имя скажет вам, что он принадлежал к знатному роду, был одним из нас. Он был старше Марко – ему было около сорока. Напомню, что мне не было и девятнадцати, а Марко – двадцать семь. Очень мило со стороны моего отца было выдать меня за молодого человека, и для меня это стало еще одним поводом не хныкать и не жаловаться. Итак, Агостино Барбариго очень любил Марко, я бы сказала, он был предан ему – по-настоящему предан. Знаете, однажды сквозь открытое окно до меня долетели их голоса, – это было в Асоло, они не знали, что я сидела поблизости, – и я услышала, как Агостино обратился к моему мужу, словно читая стихи: «Ты, с дивными власами и ликом ангела». Может, мне даже стоит записать это, как стихи:

Ты, с дивными власами

И ликом ангела.

Как же хорошо я запомнила эти слова, казавшиеся началом опасной молитвы, ибо они заставили меня вздрогнуть и показались странными и неуместными; неудивительно, что Агостино вечно не сводил с Марко глаз, а Марко нравилось, что на него смотрит Агостино Большие Руки, он расцветал под этим восхищенным взглядом. Это было видно за столом, они ничего не скрывали, они были словно двое возлюбленных из вымышленной истории, одной из «Новеллино». Много раз я пыталась принять участие в их разговорах, но не могла, как ни старалась, потому что они говорили о поэтах, имен которых я никогда не слышала, например о Кавальканти или Овидии, и конечно, куда мне было без знания латыни? Они обходились со мной мило, очень мило, не могу пожаловаться, но мне были недоступны их беседы, и я завела привычку часто оставлять их наедине.

9. [Орсо. Исповедь:]

Прежде чем закончить рассказ о семействе Барди, я хочу заметить, что уже к двенадцати годам знал, что Флоренция представляет собой два города. Задуматься об этом меня заставили предупреждения – мальчиков часто об этом предупреждали – не ходить к высоким стенам в полные опасностей кварталы рабочих и бедняков, поскольку нас там могут избить или ограбить. В моем сознании бедные люди были связаны со стыдом, уродством и темными делами, а также с мрачными звуками труб городских геральдов, возвещавших о начале кровавых представлений нечеловеческого страдания.

А затем все перевернулось, словно во время землетрясения. Не успело мне исполниться тринадцать, как меня забрали из семьи Барди и поместили в монастырь Санта-Мария-Новелла. Теперь вместо мальчиков и женщин меня окружали мужчины, вместо девушек – бородатые люди; из дружелюбной обстановки я попал во враждебную, от сладких ароматов – в затхлость и зловоние, из тепла в холод, от смеха к молитвам, из мягких тканей в грубую шерстяную одежду, к обильной, тяжелой, комковатой, тепловатой монастырской пище.

Годами ранее, когда меня забирали с фермы в окрестностях Венеции, я плакал не переставая – настоящий плакса! Но на этот раз слез не было, если не считать момент прощания с Примаверой и Ванной. И хотя я обнял их с нежностью, я испытал безутешное чувство, что все кончено. Не было рыданий или объятий и с монной Алессандрой, хотя я отчаянно этого желал. Мессир Андреа призвал меня и все объяснил. Мои опекуны из Венеции решили, что, преуспев в латыни, я должен в назначенный срок стать священником, монахом Доминиканского ордена и посвятить себя Кресту и молитвам об их спасении и о спасении других. Там обо мне позаботятся. Я должен быть благодарен. На мое образование и личные расходы прислали хорошие деньги, венецианские дукаты. Я должен возблагодарить Бога за столь удачный жребий.

Молиться об их спасении? Но кто были эти они? Мужчины или женщины? Когда они явят свои лица? Когда обретут имена? Как я могу молиться о незнакомцах? Или я должен этому научиться?

Из-за потрясения, с которым я вступил в монастырь Санта-Мария-Новелла, мои первые впечатления о нем нечетки. Страх – ощущение маслянистой, грызущей физической пустоты в желудке – скрутил мои внутренности. Я сжался, как животное, пытаясь защититься. Повсюду холодный камень, изображения коленопреклоненного Святого Доминика, сцен мученичества и распятий, фигуры в рясах, распространяющие вокруг себя резкий запах, длинные коридоры, в которых раздавался стук ботинок или шарканье сандалий, застарелый запах мочи, большой монастырь, шумные трапезы в сводчатом зале – все это да предрассветные часы молитвы остались в моей памяти от той жизни. Что мне оставалось делать, кроме как молиться, учиться и плакать, пока я не засыпал в своей келье, расположеной рядом с кельей настоятеля, Ланфредино дели Адимари, utriusque iuris doctor [1]. Этот добрый, но требовательный человек (интересно, позаботились ли об этом заранее мои опекуны) сразу взял меня под крыло, подробно разъяснил мне все законы жизни братии, а также мои обязанности, расписание молитв и занятий, правила поведения и предупредил, чтобы я избегал тесной дружбы любого рода. Мне запрещалось входить в чужие кельи и впускать кого-либо в свою. Я догадывался, что речь вновь шла о неуправляемой плоти, на этот раз о плоти мужей, одетых в рясы святых орденов. На самом деле среди запахов и неряшливых бород, на которых коркой застыли остатки трапез, сырой шерсти и мрачной обстановки одно упоминание о плоти вызывало во мне отвращение. Я жаждал быть чистым духом.

Во время нашей второй или третьей беседы мессир Ланфредино особо предостерег меня в отношении двух монахов. Хорошо зная их, он сказал, что они будут льстить мне и ласково со мной разговаривать, но истинной их целью будут поцелуи и прикосновения. Я был изумлен. Но со временем, как он и говорил, один из них, брат Бенедетто, краснолицый человек со складкой жира вокруг шеи, шепнул мне, что хочет покачать меня на коленях. Я стал избегать его с куда большей изобретательностью, чем когда-то избегал Ветторио. Однако более настойчивый брат Тимотео, старое женоподобное существо с пухлыми губами и бегающими глазами, называл меня il bel Orsino. Вообразите себе мое удивление. Снова и снова он пытался предложить мне деньги, сладости, комплименты или советы. Несколько раз он хватал меня, но я отталкивал его и поднимал такой шум, что он исчезал. В конце концов Тимотео и Бенедетто были приговорены к двум месяцам на хлебе и воде в запертых кельях монастыря. И хотя я сожалел о содеянном, при случае я бы возобновил свои жалобы.

Просматривая то, что я только что написал, я понимаю, что был горд и самодоволен. Не забывайте, однако, что мне было всего тринадцать лет, и я чувствовал себя одиноким, ужасно одиноким. Моей жизнью распоряжались самым таинственным образом. А в монастырях, как вы знаете, наши эмоции часто не находят пищи. Что было бы естественнее для меня в то время, чем найти другого мальчика или искать нежности у взрослого человека? Временами я, вероятно, желал этого, но был слишком зол, слишком испуган и слишком верен своим воспоминаниям о сестрах Барди. О, эта сладость! Они являлись, подобно свету – свету во всех его формах: солнцем, звездами, кострами, свечами – в моих снах. Они были нужны мне, а не старый вонючий мужлан или лукавый женоподобный монах.

Под вездесущим взглядом настоятеля, мессира Ланфредино, я постиг смысл религиозного пути, и этот путь был связан для меня с вопросом о том, кто я, откуда пришел, кем стану, со стыдом перед моим незаконным рождением. Найти Бога значило для меня обрести свою истинную и высшую сущность. О том, что я родился вне брака, я узнал поздно – когда подписывал документы. Поскольку я собирался стать священником, мое рождение должно было быть узаконено, и необходимые бумаги, как уверил меня настоятель, уже готовились в Риме. Очень хорошо, но какие люди окажутся в таком случае моими родителями? Мессир Ланфредино не открыл мне этого, а когда я стал настаивать, поднес палец к губам и сказал, что если мне суждено когда-нибудь об этом узнать, я узнаю, но в любом случае Орсо Венето останется моим именем. Долгое время я хотел назваться Орсо Овенето, именем, окруженным четырьмя «О». О! О! О! О! Но «О!» мы произносим как в радости, так и в горе.

В пятнадцать лет я порой изыскивал возможность провести пару часов за пределами обители. Зрелище публичных истязаний и казней, совершаемых на улицах Флоренции, никогда не переставало волновать меня. Воспользовавшись дружескими связями мессира Ланфредино, я присоединился к Братству Милости Святой Марии, располагавшемуся рядом с главной правительственной площадью. Теперь я соприкоснулся с теми, кому вскоре предстояло умереть. Служба братства состояла в том, чтобы возносить молитвы и приносить утешение всем заключенным, мужчинам и женщинам, перед казнью. Мы шли во главе кровавой процессии, вознося молитвы о спасении души приговоренного, который был обычно охвачен таким безумным ужасом, что поначалу все наши усилия уходили на то, чтобы привлечь внимание бедного существа.

Мы разворачивали изображения Мадонны и окровавленного Христа перед глазами осужденных, дабы напомнить им, как страдал сам Сын Божий, и пообещать утешение Марии, а их в то время тащили по лестнице к эшафоту. Почти всегда эта процедура была невыносима для меня, и, не дожидаясь страшного момента убийства, я обычно спешил прочь, слишком потрясенный и испуганный, чтобы смотреть на то, как жертвы захлебываются кровью, извергают экскременты и мочу, как от удушья искажаются их лица.

В худших случаях никаких жидкостей не проливалось, только повсюду разливался запах горелой плоти, как в случае с моей первой Беттой. Одна из жертв была темноволосая флорентийка. Как и несчастную девушку из Болоньи, ее принудили повесить на шею в знак позора и горькой доли тело ее мертвого младенца – это зрелище могло бы и камни заставить плакать. Исполнилось ли ей хотя бы четырнадцать? В горячке и ужасе следил я за тем, как девушку бросили в небольшую соломенную хижину, сооруженную специально для нее. Затем палач поджег солому. Молитвы пронеслись сквозь притихшую удрученную толпу, которая, казалось, трепетала и извивалась вместе с языками пламени. Зрители ничего не имели против преступницы. Удивительно, но иной раз крепкие мужчины, приговоренные к повешению, захлебывались на помосте детскими рыданиями, тогда как даже на виселице маленькие женщины со строгими лицами сосредоточенно смотрели вперед и, казалось, ничего не чувствовали, словно уже покинули свои тела. В толчее собравшихся зевали дети, пока старшие выкрикивали проклятья, стонали, смеялись, толкали друг друга, тыкали пальцами в воздух.

Я продолжал изучать религию – Писание, Отцы Церкви, проповеди, Святой Фома, Цицерон, Тацит и Аристотель. Данте я читал для собственного удовольствия. Мессир Ланфредино, опытный в священных книгах, был не только настоятелем, но и лучшим учителем в монастыре. Его примеры были ясными, сравнения конкретными, а объяснения – прозрачными, как родниковая вода. Он все больше нравился мне, и однажды по глупости я спросил, много ли значит для него происхождение из семьи Адимари, достопочтенного старого флорентийского рода. С изумлением посмотрев на меня, он ответил, что мой вопрос настолько глуп и пуст, что я заслуживаю порки. Затем он покинул меня. На следующий день я получил объяснения.

За три года пребывания в Санта-Мария-Новелла я ничему не научился, так он сказал. Старая кровь ничем не лучше старого навоза, она нисколько не благороднее его, ибо из навоза еще могут вырасти новые цветы и фрукты. Старые же семьи Венеции и Флоренции состоят теперь сплошь из подхалимов и стяжателей, лижущих задницы власть имущим. Они продают и покупают Христа и превращают Храм в рынок. Не Бога почитают они, но положение и знатность, о чем свидетельствуют их повседневные занятия. Это ложный путь. Надо превратить себя в дух, а дух есть сострадание, добро, скромность и учтивость. Христос – вот наш образец, но прийти к Нему не так сложно: достаточно иметь сердце, открытое для других, доброе сердце. Все остальное – прах и тлен. Города потеряли свои души. Я, Орсо, должен отбросить все мирские мысли. И настоятель закончил цитатой стиха, призвав меня провести год в размышлениях о нем:

Богатство, чин, мирская слава —

Всего лишь сон, что снится грешным.

Обличительная речь мессира Ланфредино, направленная против старого дворянства, заставила меня вспомнить о семье Барди и о последнем проведенном с ними годе. Теперь наконец я стал понимать их. Весь тот год у них только и было разговоров, что о браке: о подходящей паре сперва для Ванны, а затем для Примаверы. Старшим братьям было около двадцати, им предстояло жениться лет через десять. Таков обычай мужчин. Но обе девушки должны были выйти замуж в ближайшие два-три года, и во время семейных бесед имя каждого почтенного семейства во Флоренции называлось тысячу раз. Меня это раздражало. Целый год я провел в сплошных сплетнях о приданом, белье, платьях, драгоценностях, подходящих женихах, чинах, положении, репутации, чести, внешности, государственных должностях, скандальных слухах, плохом или хорошем здоровье возможных кандидатов и так далее. Этому не было конца. Сестры слушали в молчании, их не замечали, и, когда они осмеливались заговорить, их тут же прерывали, если только речь не шла о постельном белье и содержимом своих будущих свадебных сундуков. Они никогда не видели мужчин, называвшихся их возможными супругами. Выслушав мессира Ланфредино и поразмышляв о доме Барди, я внезапно понял, что стал препятствием в их матримониальных делах. Кто был этот мальчик, двенадцати лет от роду, живший среди них? Иноземный кузен, сирота, слуга, приемный сын, чей-то незаконный ребенок, странный гость, друг, кто?

Не будучи их братом, я начал представлять угрозу чести и девственности двух сестер. Само мое присутствие в доме стало щекотливым. Посему я должен был быть удален, и мои опекуны удалили меня. Еще я понял, почему мне вряд ли суждено еще когда-нибудь увидеть девушек, разве что я разузнаю, где их новая приходская церковь, и стану тайком ходить на мессы по воскресеньям, чтобы на них посмотреть. В конце концов, что они могут сказать обо мне своим новым родственникам и мужьям? Кто я им? Когда однажды утром я в своей рясе отправился навестить Барди, уже после того как Примавера и Ванна вышли замуж, мессир Андреа и монна Алессандра приняли меня чрезвычайно любезно. Они, конечно, говорили о девочках, но ничем не показали, что я могу их посетить. Разве Иисус не учил нас отказываться от слишком тесных семейных уз?

Я узнал, что теперь сестры слушали мессы в Санто Спирито. Примавера носила ребенка, а Ванна уже родила мальчика. Их выдали замуж за людей ниже по положению – Примаверу за богатого виноторговца, а Ванну – за торговца сукном. Так было выгодно их старшим братьям, которые уже готовились прибрать к рукам все семейное состояние, ведь девочки, носившие благородную фамилию Барди, вышли замуж со скромным приданым.

Простите меня, святой отец, что я так долго останавливаюсь на этих пустяках, но они привели меня к сотрудничеству с Третьим Городом. Я хочу дойти до корней моего греха.

10. [Письмо от флорентийца, некоего Зенобио, другу во Флоренцию:]

Венеция.

…Говорю тебе, я чуть не написал relazione [2] на этих мерзавцев рыботорговцев. Они ведь живут морем, не так ли? И все же в этом вопросе [телесных наказаний и смертных приговоров] они правы. В конце концов, разве наказание не есть лекарство от греха? На прошлой неделе я слышал здесь проповедника, он провозгласил, что казнь – не что иное, как ежедневная справедливость, которая вершится на телах преступников, и лучше всего свершать ее публично и с фанфарами. Это единственный способ, сказал он, вдолбить людям законопослушание и гражданственность.

В любом случае, как я уже начал рассказывать тебе, приговоренный не мог идти, и они отвезли его на телеге на окраину верхнего города, к тому месту, где нижние улицы, улицы старого города, выступают на целых… [полмили]. И там, наверху, на специальном приспособлении, расположенном на краю площади, парню завязали глаза и крепко держали, пока он поручал душу свою Богу в последней молитве. Мне он показался обезумевшим от ужаса. Палачи – два великана с другой стороны Адриатического моря – подняли его и бросили в нижний город, на прямоугольную площадку, утыканную кольями. Так поступают здесь с предателями. Наконечники кольев были начищены, и их острия блестели на солнце. Как рассказать тебе о том, что было дальше? Как только его сбросили, несчастный сжался в комок, пытаясь защититься. Он упал на колья… Я не мог не перекреститься. Неописуемо. Голова свесилась и показалась сзади между ног. Кровь брызнула тонкими струями. Послушай, Пьеро… впрочем, не важно. Невдалеке от прямоугольника с окровавленными кольями стояла толпа… 6 июня 1509. Vale. Зенобиус.

11. [Вендрамин. Дневник:]

IV марта [1516]. Флорентийцы часто похваляются своим городом. Черт бы побрал этих хвастунов! Флоренция то, Флоренция се. Мы все наслушались их россказней о Соборе, о банкирах и виллах, об их Данте и Боккаччо, об их Лоренцо Великолепном, об их остроумии и прочих талантах. Даже воздух над Флоренцией – лучший, мол, воздух на земле. Неудивительно, что их болтливость вошла в поговорку.

Но Венеция? Это совершенно другое дело. Мы, венецианцы, создали целую империю. От берегов Константинополя до портов Апулии [далеко на юго-востоке Италии], – вся эта огромная территория была нашей. Шелк и восточные пряности доставлялись в Европу через нас. Мы отправляли за моря армии крестоносцев сражаться с неверными. Наше государство – самое богатое в Италии – свободная республика, не знающая тиранов. У нас издают больше книг, чем в любом другом месте. И где в целом мире есть город, что мог бы сравниться с нашим? С нашим верхним городом, огромным многоцветным ковром из башен и палаццо? Пусть же флорентийские купцы хвастаются. Мы знаем, кем мы были и остаемся…

12. [Совет Десяти. Протокол заседания:]

26 сентября. Год 1529-й от Рождества Господа Нашего.

Николо Барон. Третий Город. Показания.

Совет: Николо Барон, житель нижнего города, твои темные дела ужаснули нас. План вашего тайного общества состоял в уничтожении дворянства. Отсюда и исход нашего голосования. Ты будешь сброшен на ложе, уставленное кольями. Приговор будет приведен в исполнение на рассвете. Нам сообщили, что ты хочешь что-то сказать.

Барон: Да… Но я слишком слаб, чтобы говорить громко.

Совет: Секретарь, запиши слова этого человека со всей точностью. Затем зачитай их нам.

Заявление: Господа, когда меня арестовали, я знал, что двое из моих собратьев уже мертвы, а еще двоим удалось убежать, поэтому я решил рассказать вам о Третьем Городе все, что знаю, и сделал это. Зачем вы ломали мои руки и выжигали глаза, если знали, что посадите меня на кол? Ответ на этот вопрос отлично известен в нижней Венеции. Мы слишком хорошо его знаем. Вы хотели преподнести мне урок. Вы отобрали у меня свет, чтобы показать, что я нахожусь в темноте и неведении. Вы сломали мне руки, чтобы показать, что можете остановить любого, кто хочет бороться со злом, творящимся в Венеции. Уяснить уроки вашей жестокости очень легко…

Совет: Секретарь, опусти оскорбления.

Заявление:…господа, не более трех или четырех лет назад Третий Город стал намечать план действий. До того времени мы предпочитали духовные пути обновления: молитвы и размышления. Мы жаждали повлиять на других, изменив самих себя. Мы хотели подать пример, спокойно рассуждая о высшем городе, и мы говорили без гнева и негодования. В наши лучшие мгновения, поднявшись над всеми страстями и достигнув вершины сосредоточения, мы видели город, которого желали. Мы действительно видели его – единый третий город, а не два нынешних яруса, один взгромоздившийся на другой, словно в непристойном акте прелюбодеяния. Мы видели наш Третий Город во плоти, поднявшимся над огромной лагуной. Его омывал свет. Горя не было. Улицы были широкими. Дул нежный ветер. Люди выглядели приветливыми. У каждого была работа. Жители свободно перемещались по всем районам города. Воздух был чистым и свежим. И ужасы смертной казни не представлялись публике, словно веселый маскарад…

Совет: Стража, уведите отсюда этого словоохотливого преступника. Он недостоин нашего внимания.

[Опущено…]

Пьетро Мочениго: Господа, мы в тысяче лиг от того, чтобы проникнуть в сердце этого заговора, и признаюсь вам, я напуган. Особенно я встревожен участием в нем некоторых священников. Нам всем стоит бояться. Вследствие этого я предлагаю провести тщательный обыск всех приходских церквей нижнего города, и позвольте в особенности выделить церковь Святой Марии на болотах. Я считаю это место подозрительным. Обещаю вам – клянусь! – что мы вырежем эту опухоль.

Андреа Дандоло: Господа, я хочу сразу же поддержать предложение Мочениго. Нет нужды подчеркивать опасность. Мы столкнулись с весьма странной и безжалостной сектой. Однако в который раз я настаиваю, чтобы мы не забывали о причинах этого заговора – о зловонных и темных уголках нижнего города. Я хочу заметить, что в ходе нашей борьбы с преступниками мы должны выработать предложения Сенату о состоянии улиц, света, водоснабжения, воздуха, пешеходного движения и гражданского порядка в нижней Венеции. Иными словами, мы должны начать думать, как навеки уничтожить почву для подобных тайных обществ.

13. [Лоредана. Исповедь:]

Матерь Божия, помоги мне. Настало время рассказать все о Марко и Агостино, но, отец Клеменс, это не то, что вы думаете, поначалу было не то, хотя впоследствии было и это. Как мне раскрыть вам карты этой истории? Я думаю, лучше всего сделать это прямо.

Примерно месяца через три после свадьбы, теплым сентябрьским днем мы были за городом, и я так и оставалась девственницей, а Марко и Агостино проводили много времени вместе, катаясь верхом по окрестностям или сидя в тени большого ореха, перерывая кипы книг, разговаривая и попивая из маленьких кувшинов холодное белое вино. Мне было видно их из окна комнаты наверху. Наши слуги Джованни и Дария уехали в Асоло на повозке с мулом, чтобы раздобыть бочек и упряжь для лошадей. Они должны были вернуться только на следующее утро, да и то не слишком рано, а три местные служанки ушли домой, прибравшись, приготовив еду и накрыв на стол. Я, Марко и Агостино были на вилле одни. За час до заката, когда все стихает и даже лист на дереве не шелохнется, Марко зашел в дом и пригласил меня прогуляться по лесу, и я удивилась, потому что раньше он ничего подобного не делал. Я заметила, что он немного пьян, хотя Агостино был трезв, как я потом узнала.

Что ж, я собралась, и Агостино, конечно же, пошел с нами, и они разговаривали друг с другом, а я молчала, – разговор шел об их друге, который носил парик, рукава, отороченные мехом, вышитый камзол, и у него была сотня чулок и различные пудры и притирки для лица. Мы гуляли около часа, и это была приятная прогулка. Агостино захотел немного вздремнуть перед обедом и вернулся на виллу раньше нас, и я не помню, о чем говорила с Марко, но когда мы вернулись, я сразу прошла в спальню и увидела на своей кровати не кого иного, как Агостино. Я застыла от удивления. Я спросила, что он там делает, он сказал, что хотел поговорить со мной, и я ответила, что спальня – неподходящее место для беседы, и попросила его немедленно уйти. Когда он отказался, я позвала Марко, но не получила ответа, а когда попыталась выйти сама и найти мужа, Агостино вскочил с кровати и преградил мне путь. Я испугалась, а он заговорил со мной и сказал, что, дескать, я замужняя женщина и все еще девственница. Меня бросило в жар от стыда, и целую минуту я не могла произнести ни слова. Боже милостивый, что происходит, или мне все это снится? Нехорошо жене оставаться девушкой, сказал он мне (кому еще приходилось слышать подобное?), это постыдно и даже некрасиво, и он заявил, что собирается это исправить и что Марко передал ему право первой ночи, так он в точности и сказал: право первой ночи, – и стал приближаться ко мне.

Как только я смогла говорить, я сказала ему, отступив за кровать, что его слова гнусны и противоестественны, что Марко не мог одобрить такого поступка и в любом случае не имел права так делать, а Агостино со смехом повторял: «Где же твой муж, где он?» Действительно, где? Я снова стала кричать и звать Марко, пока Большие Руки не схватил меня и не бросил на кровать лицом вниз, затем, придавив меня коленом, связал мне руки чулком, который сдернул с меня. Он сильно ударил меня по спине, чтобы я перестала извиваться, и все время просил меня замолчать: он-де окажет мне большую услугу и не обидит меня. Я к этому времени так охрипла, что перестала кричать и только плакала, надтреснутым голосом, говоря ему, что он совершает преступление, что, когда мой отец и семья узнают об этом, он поплатится головой. Я говорила еще что-то, но ничто не могло его остановить, я его не видела, а он лег на меня, раздвинул мне ноги и, несмотря на мои проклятия и крики боли, вошел в меня.

Но это было еще не все. Когда он закончил и мои ноги и юбки были в крови, а я всхлипывала, как дитя, мне показалось, что я слышу, что Марко приказывает мне замолчать. Я подняла взгляд и увидела его – он стоял в дверях, он стоял там все это время и все видел, а теперь он улыбался Большому Агостино, который твердил: «Перестаньте, мадонна Лоредана, перестаньте плакать, у вас ведь была брачная ночь, мы отведали ваших сладких ягод, а вы стали замужней женщиной, по-настоящему замужней, гордитесь этим, и однажды, возможно, вы станете матерью благородного семейства».

Это в точности его слова, они врезались мне в память, и чем дольше он говорил, тем больше усмехался Марко, он даже хохотал. Вы можете в это поверить? А что же я, что я чувствовала, как вы думаете? Я скажу вам. Сперва – ужасный стыд, я сжимала зубы, я хотела заползти в большой сундук и умереть там, но в следующий момент, и этот момент наступил быстро, я почувствовала смертельный гнев и ярость. Марко одобрил все, что случилось, он этого хотел, он хотел этого, а я хотела увидеть его лицо изрезанным бритвой, его красоту изрубленной на моих глазах, ту красоту, что так обожал Большие Руки, и я хотела, чтобы этому человеку отрезали его гордый член.

Боже, даже сейчас, спустя двадцать лет после того, как это случилось, я начинаю плакать и не могу писать дальше.

Мой собственный муж, мой спутник в течение трех месяцев, каждому желанию которого я всегда подчинялась и к каждому совету которого прислушивалась, ни одного резкого слова не было сказано между нами за все это время, святая Мария Матерь Божия, как называется то, что он сделал? Подстрекатель. Вот как. Мой собственный муж был подстрекателем этого темного дела.

Вам ведь не каждый день рассказывают на исповеди такие истории, отец Клеменс? Так слушайте далее. Через какое-то время (а что случилось в это время, вы еще увидите), когда между этими двумя началась ссора и Большие Руки рассердился на Марко, он сказал мне, что они с Марко заключили соглашение в тот самый день, когда он напал на меня. Он будет спать в одной постели с моим мужем, если он лишит меня девственности, но Агостино согласился на это только при условии, что Марко поможет ему держать меня или будет стоять рядом и смотреть, что Марко с радостью и сделал, а поскольку я была глупа и невинна, как агнец на заклании, мне потребовались месяцы, чтобы это понять. Мой муж отдал меня Агостино, чтобы тот лишил меня девственности, и когда это произошло, Марко не о чем было больше беспокоиться и нечего стыдиться, но труды Агостино были платой за позволение возлечь с прекрасным Марко. Я была Венецианским каналом, водным путем к Марко. И это мой муж, ангелоподобный Марко, названный в честь покровителя нашего города!

Итак, в ту ночь, мою ужасную первую ночь, я мучительно размышляла, что делать на следующее утро, и придумала вот что – собрать вещи и уйти с виллы, из Асоло, поспешить в Венецию и рассказать все отцу. Поступить так подсказывали мне добродетель, стыд и честь, но сделать это было нелегко. Я заперлась в комнате и не стала спускаться к ужину, меня тошнило от стыда и отвращения. Наутро я не вышла к завтраку, чтобы мне не пришлось больше бороться и кричать или делать что-то еще, что они придумали, я ведь знала, что мы одни на вилле, потому что Джованни и Дария должны были вернуться позже. Я хотела покинуть этот дом, ибо один их вид вызывал во мне желание разорвать их голыми руками, но порой я чувствовала себя сломленной и причитала, как ребенок. Меня опозорили, обидели и посмеялись надо мной, надругались над моей женской сущностью на глазах у моего довольного мужа, и меня раздирала ненависть, сама не знаю, откуда взялась во мне такая ярость, но в то же время я чувствовала себя беспомощной, и вы поймете почему, когда услышите, что эти двое сказали на следующее утро.

Вот их слова: «Только скажи своему отцу, и мы объявим, что тебе требуется помощь врачей и священников, что твое сознание помутилось, что ты грязно лжешь, ты ведь ничего не говорила три месяца, ха-ха! На нашей стороне будут слуги, и оба брата Марко, и семья Агостино, и через пару дней о твоем позоре узнает вся Венеция, ты не можешь допустить такого скандала, дурочка. Кто может себе такое позволить, а тебе – после истории с непристойным недугом твоей сестры – не стоит об этом и думать. Мы не остановимся, пока ты не будешь полностью опозорена и не отправишься коротать свои скорбные дни в монастырь, ха-ха-ха. Мы знаем, что у твоего отца повсюду друзья, и в Совете Десяти, и в Сенате, и у дожа – что ж, прекрасно, bene, кто этого не знает, но неужели, мартышкины мозги, ты думаешь, что у нас нет друзей? Ты когда-нибудь слышала о домах Контарини и Барбариго? Ты не успеешь нанести нам ни малейшего вреда, как мы разрушим всю твою жизнь».

Я снова должна отдохнуть, мои пальцы болят, так сильно я сжимаю перо.

Вот что они сказали, отец Клеменс, и на этот раз они не шутили и не были пьяны, они злились, а лица у них были темные и ожесточенные. Я проводила целые дни, запершись в комнате, меня мутило, и я не знала, что делать; Дария приносила мне воды и что-нибудь поесть, и я скорее доверилась бы дьяволу, чем сказала что-нибудь ей, этой притворщице с ее показной заботой и беспокойством. Она и ее муж были пленниками Марко, потому что он знал о них что-то ужасное и преступное, не знаю, что именно, но я часто слышала намеки от Марко, вот они и были полностью в его распоряжении, а ведь я дожила только до четвертого месяца этого проклятого брака. Не знаю, как мне все это выразить, ведь вы видите, что я не умею писать много, мне никогда не приходилось так много писать, разве что когда занималась своим любимым делом – переписывала для отца счета с фермы и документы по аренде, да ведь в них только цифры и слова одни и те же. Но вернемся ко времени сделки моего мужа с Агостино Большие Руки, да, сделки, а как еще это назвать?

Хоть я и была разъяренной и злой, Марко и Агостино до смерти запугали меня своими разговорами о скандале, о котором узнает весь мир. Я уже видела лица моего отца и теток, и всех Лореданов, совсем уж дурой я не была, но меня загнали в ловушку. Оглядываясь назад, после почти двадцати лет, я понимаю, что бы случилось, если бы я все рассказала тогда своему отцу. После долгих сплетен и возмущения, я имею в виду сплетни о содомии двух мужчин, три семьи нашли бы какой-то способ спасти свою репутацию и как-нибудь извернулись бы, объявив, что брака не было, а следом мой отец нашел бы мне другого мужа из старого, но бедного рода, на хорошем счету во Дворце, и мое приданое принесло бы им состояние, хотя они знали бы, что я уже лишена невинности и познана мужчиной. О небеса! Но в девятнадцать лет я понятия не имела о подобных тайных сделках.

Вернусь к тому, что они со мной сделали. Клянусь девственной кровью, пролитой Агостино Барбариго, что я не знала, что предпринять. Я была напугана и сбита с толку, жила как в тумане. Я бездействовала, а тем временем проходили недели, и я узнала об их преступных и темных делах, я имею в виду их поцелуи и то, что они делили постель. Когда мы вернулись в Венецию, я наблюдала за ними, проделав дырку в полу над спальней Марко. Но то, что я видела там, отец Клеменс, касается их греха, а не моего, поэтому я не должна упоминать его здесь, хоть это и объясняет кое-что, не так ли?

В любом случае, говорю, я не знала, что делать, но порой что-то на меня находило, и я решалась все рассказать отцу, потому что в иные дни меня не пугала перспектива быть навеки заключенной в монастырь, если это могло навредить Марко и Агостино Большие Руки, хотя бы ценой моего позора. Потом настроение менялось, и я страшилась скандала и беспокоилась о добром имени моей семьи, впадала в ужасный страх, но даже несмотря на это, запомните, я пыталась поговорить с сиром Антонио, моим отцом, хотя это было почти невозможно, мне не удавалось остаться с ним наедине, Марко всегда был рядом и наблюдал за нами. Но однажды, через два месяца после той ужасной ночи, он слег в постель с простудой, и как раз тогда отец нанес мне один из своих недолгих визитов, и когда он уходил, я призналась ему, путаясь в словах – они просто случайно вырвались, – что мой брак был ошибкой, что муж мой со мной не спит, что он любит мужчин, что у нас не будет семьи, не будет детей. Я как раз собиралась рассказать ему о том, как они лишили меня девственности, когда выражение моего лица стало ему невыносимо. Отшатнувшись, он глядел на меня с недоумением и поначалу действительно ничего не понимал, потому что начал говорить что-то о своем браке с моей матерью и что-то о женщине из нижнего города, которая едва не погубила его, а затем он крепко зажмурился – несмотря на свой испуг, я отчетливо это видела – и внезапно изменился, как-то одеревенел, и, все еще отстраняясь от меня, сказал, что ничто не совершенно в этой жизни, и ни один брак не совершенен, и мы должны стараться сносить все наши неприятности. Молитвы и твердое сердце – вот верный способ, волнение мне не поможет. «Пожалуйста, Дана, – сказал он (так он меня называл), – будь женщиной, вырасти уже и научись управлять событиями, отцы не боги, мы делаем то, что можем, а я как раз сейчас столкнулся с адскими неприятностями во Дворце». Его слова прозвенели, как предупреждающий колокол, как упрек, и прежде чем я пришла в себя, он ушел.

Вот так, отец Клеменс, и когда я в следующий раз увидела отца, дней через десять-двенадцать, Марко был тут как тут и следил за нами, и хотя был еще нездоров, но лип к нам как пиявка. Я вызывала в отце дрожь, он видел странное выражение моих глаз, он не желал мне горя, но не желал проблем и себе, он хотел видеть меня взрослой женщиной, не девочкой, и лицо его говорило: «Во имя Небес, перестань! Не надо больше позора и скандалов!» Так как же я могла сказать ему? Я подумывала написать ему письмо, хоть никогда не писала писем, и передать его прямо в руки, когда Марко не будет смотреть, но именно этого отец и испугался бы и не одобрил, я видела это по его манерам – с тех пор он всегда был немного более приветлив с Марко.

14. [Орсо. Исповедь:]

Отец Клеменс, я прерываю свою исповедь, чтобы сказать, что я с трудом могу удержать дрожь в руке. Теперь, читая это, вы уже знаете причину. Через пару минут я соберусь. Я вспоминаю всю свою жизнь, словно просеивая ее через сито.

На чем я остановился? Мне было почти шестнадцать, и мои дни в Санта-Мария-Новелла подходили к концу. Следуя совету мессира Ланфредино, мои опекуны решили, что со следующего года я должен приступить к занятиям на степень в теологии и философии и посему мне нужно отправиться в Болонью, в этот город ученых, дивных маленьких лавочек, круглых площадей и колоннад. Мне еще предстояло полюбить его искусно вырезанный серый камень, его изящные повороты и возносящиеся в воздух башни. И хотя я продолжал жить с доминиканцами в монастыре Сан-Доменико, Болонья дала мне первый пьянящий вкус самостоятельной жизни. Я мог бродить по улицам, проскальзывать в отдаленные уголки, порой обедать в тавернах и поближе рассмотреть жизнь смертных, живущих своим трудом. У них даже запах был другой, чем у нас, духовенства.

В течение последнего года во Флоренции в жизни моей появилась странная связь с Болоньей и двухъярусной Венецией: это был Лука дели Альбицци, который однажды приехал в монастырь. Ему было семнадцать, в монастыре он провел всего год, а потом, как и я, отправился в Болонью, с той, однако, разницей, что он собирался изучать гражданское и каноническое право. Широкоскулый, розовощекий, крепкий и излучавший физическую силу, он являл собой образец телесного здоровья. Его кулаки были как молоты, плечи подобны крепости, а рыжеватые волосы часто прилипали к потному лбу. И в то же время он был умен, сообразителен и лучше меня знал латынь. За час он с легкостью осваивал то, над чем я бился два. В Болонье я также узнал, что он был обжорой, любителем вина, приятелем проституток, гением притворной дружбы и ничто: ни вино, ни удары – не могло свалить это духовное лицо с ног. Лука мне сразу же понравился, но я не мог подружиться с ним во Флоренции из-за монастырских правил. А теперь я перехожу к рассказу о годах в Болонье.

Благодаря своей энергии Лука дели Альбицци казался мне природной стихией, горой, и в Болонье мы смогли стать друзьями, часто встречаясь в студенческом квартале. В первый год мы обожали бродить по огромной соборной площади. Его жизненная сила привлекала всеобщее внимание, и я почти влюбился в него. На самом деле, я обожал его и мог бы полюбить его и в плотском смысле, но такая любовь есть мерзкий грех, подлежащий наказанию кастрацией, как вы знаете, а в некоторых городах и сожжением. Однако не только убеждение в греховности подобных отношений останавливало меня, но и какое-то телесное понимание того, что есть правильно. Мужские тела не казались мне – расе Plato (при всем уважении к Платону) – подходящими друг для друга. И посему я молился, иногда постился и держался подальше от Луки. Прощаясь, мы с ним иногда обнимались, но больше никогда не дотрагивались друг до друга и никогда не говорили о наших чувствах. Однако разговор сейчас не об этом. Если я и согрешил с ним, то только в сердце моем, и этот грех давно исповедован и искуплен. Великий урок и тайна наших с ним отношений заключались не в этом.

Лука происходил из старинного флорентийского рода, почти уничтоженного политическими противниками около ста лет назад. Впоследствии все планы этой семьи: попытки заключить выгодные браки, получить должности, отсудить имущество – расстраивались. Видя блестящие способности Луки, его отец и другие родственники решили, что он должен восстановить состояние дома Альбицци, избрав церковную службу, добившись успехов и заняв, наконец, пост епископа. В своих мечтах они даже видели его кардиналом.

Достаточно было провести с Лукой час, чтобы понять, что этот человек не был рожден для Церкви. На занятиях, на диспутах, в области логики его убедительные рассуждения пробивали бреши в моих аргументах или обходили их, но не рассудок управлял им. Он был взрывным, нетерпеливым, напористым, всегда готовым подчиниться собственным причудам. Я восхищался его легкостью и бесстрашием. Но, зная его великодушие, родственники использовали и мучили его. Много раз говорил он им, что не желает жизни священника, что тоскует по мирской рутине, и каждый раз получал один и тот же ответ: ему следует перестать быть эгоистичным животным. Он должен служить своей семье и стать доминиканцем, чтобы помочь восстановить былое величие Альбицци во Флоренции.

Лука, как и я, уже носил тонзуру, но посвящение в сан должно было состояться позже. В течение двух лет я пытался помочь ему почувствовать религиозное призвание, а он высмеивал меня. Сам того не понимая, я просто потворствовал слепым законам авторитета. Я хотел, чтобы он стал послушным. И в то же время я верил, что выступаю на стороне Господа и доминиканцев. Разве одаренность Луки не была Божьим благословением? Так пусть же он служит высшему из всех благ, Господу. И хотя в стремлениях его семьи сквозили хитрость и цинизм, и я это полностью признавал, мне казалось, что он мог бы подняться над их мольбами, заставить их узреть истину и примириться со своей божественной миссией.

Да простится мне это лицемерие! Я был полностью захвачен своей работой в бедных приходах и хотел, чтобы Лука тоже принимал в ней участие. Через несколько недель после прибытия в Болонью я присоединился к одной из монашеских групп, Братству Мертвых Святой Марии. Я посещал больных в беднейших кварталах и собирал милостыню для приюта Святого Иосифа. Лука восхищался моими трудами, но не испытывал желания разделить их, и порой по целым неделям мы не видели друг друга.

Однажды утром, в конце второго года нашей учебы, Лука пригласил меня на завтрак, чтобы познакомить со своим дорогим другом. Мы отправились на постоялый двор около городских стен, как раз внутри Миланских ворот. В пути он велел мне приготовиться к сюрпризу. Да, его другом оказалась Джисмонда, иначе Джисмондо. Когда мы встретились, она была одета в мужские панталоны и камзол, но стоило ей снять громоздкую шляпу и высвободить каскад золотых волос, как присутствие женщины осветило комнату. Она была как солнце. Глядя, как они касаются друг друга взглядами и пальцами, я понял, что они любовники, а я должен был завтракать с ними, стать их свидетелем и соучастником. Что мне было делать, уйти или остаться? Оставшись, я одобрил бы вопиющее нарушение доминиканских правил, которое Лука позволял себе, хотя мы и были только младшими послушниками. Я посмотрел на него: это был Лука, превосходивший меня жизненной силой и талантом. Как мог я устанавливать для него законы? В каждом деле, кроме одного – религиозного рвения, – он был сильнее, но ведь он никогда не просил об этой миссии. Сидя и глядя на этих двоих за завтраком, я видел, что они следовали своей природе, и я был бы ослом, если бы стал с жаром рассуждать перед ними о своей преданности Кресту. В смятении был я, а не они. Но затем выяснилось худшее, гораздо худшее. Джисмонда была флорентийской проституткой, и они были любовниками уже два года. Будучи не в состоянии пережить долгую разлуку, они придумали план, согласно которому она выдала себя за мужчину, поверенного их семьи, и ездила из Флоренции в Болонью и обратно. На этот раз она прибыла, чтобы провести с Лукой остаток года, и собиралась поселиться у одного из его знакомых. У него повсюду были друзья.

Их доброта и дружеское расположение не оставляли мне ни малейшей возможности осуждать то, что они делали. Джисмонда была сама обходительность и приветливость. Душа моя разделилась надвое. Они погрязли во грехе, да, но ведь и я не был Савонаролой. Совесть моя не позволяла мне выкрикнуть им в лицо слова ужаса и отвращения, и я знал, что не смогу одержать верх над Лукой в споре об этом. Зима прошла, и чем чаще я их видел, тем истовей трудился в бедных приходах и среди тех, кому предстояло умереть. Я меньше спал и больше молился, хотя многие мои дни теперь посвящались специальному исследованию природы чувственного восприятия по святому Фоме и понятию абсолютных единств у запрещенного Вильяма Оккама. Из всех тем я выбрал чувственное восприятие. Что за ирония! В подходящий момент Лука и Джисмонда познакомили меня с Пиччиной, болонской проституткой, и довольно скоро я оказался с ней в постели. И теперь во мне жило два человека, ведущих две разные жизни, и один из них часто горячо молился о другом и о троих его приятелях.

Надо ли говорить, что я получил отпущение грехов за связь с Пиччиной и завтраки с двумя любовниками много лет назад? Но я не просто повторяю старые речи. В последнее время я начал смотреть на годы в Болонье по-другому. Моя религиозная жизнь тогда была делом дисциплины и привычки, механическим занятием. Моя вера была глубока, но не прошла испытаний. Я следовал готовым формулам. Разве я видел – думаю, что нет, – что Иисус смотрел на продажных женщин с большей добротой, чем мы? Истинное зло гораздо страшнее и зловоннее крадущих бедняков, женщин, продающих свое тело, или бедняжек, пятнающих себя детоубийством. Пиччину на улицу отправила ее мать, на руках у которой была собственная мать и еще шесть ртов, которые надо было кормить. На кого здесь обратить обличающий перст – на мать или на всех, включая мертвого отца, случай, судьбу и потребности плоти (то есть природы)? Но история Луки и Джисмонды навсегда проникла в мою плоть и кровь.

Известие о тайной жизни Луки в Болонье достигло Флоренции, хотя даже доминиканцы, ослепленные, как я думаю, его блестящей учебой, ничего не знали о его делах. Воспользовавшись своими флорентийскими связями, родственники Луки организовали арест Джисмонды в Болонье по решению церковного суда. Ее отвезли во Флоренцию, постоянно насилуя в пути. Стражники от души хохотали, развлекая себя веселым вопросом о том, можно ли изнасиловать проститутку. Луку задержали в Болонье на пять дней, но когда его освободили, он поспешил во Флоренцию на помощь своей любимой – но напрасно. Ему не разрешили ни увидеть ее, ни дать показания. После допроса в светском суде ее обвинили в чародействе и использовании низменной плоти для совращения студента-священника из хорошей семьи. Наказание? Ее провели по улицам Флоренции с обнаженной спиной, высекли до крови, прижгли губы каленым железом, чтобы поставить крест на ее юной красоте, и посадили в тюрьму на два года. Самого Луку, которому тогда не исполнилось и двадцати, отправили в Болонью продолжать учебу. У него не было профессии, доходов или недвижимости – ничего, кроме денег, выплачиваемых его семьей, и скромного доминиканского жалованья. Я видел его в тот день, когда он вернулся. Он побледнел, плечи опустились, мне показалось, что он хромает, смотрел он в землю, но когда наши глаза встречались, его взгляд казался совершенно отсутствующим. Он сухо изложил мне подробности дела, с горечью добавив, что они поставили бы клеймо и на ее половые органы, но передумали, поскольку так ее позора не было бы видно.

Спустя пять или шесть недель Лука испарился. Ни Церковь, ни семья не могли найти его. Через три года, когда я уже получал степень, старый хозяин постоялого двора у Миланских ворот передал мне письмо от него. Используя местные связи, Лука нашел способ вступить в войска империи, сперва простым пехотинцем, затем попал в конницу и дослужился до командира батальона. Никому не приходило в голову искать его среди орд наемных солдат, которых набирали в Испании и Германии. Теперь он мертв. Упокой Господи его душу. Через [Доминиканский] Орден я получил известия о том, что разграбление Рима два года назад началось с его смерти. Его убили вторым при нападении имперских войск на Священный Город. Ходили слухи, что он ненавидел Церковь и стал еретиком, лютеранином. Даже сейчас из-за него мне хочется проклинать звезды. Господи, позволь мне это.

В восемнадцать лет как еще я мог справиться с тем, о чем только что поведал, кроме как уйти в молитвы и дела милосердия? Лука и Джисмонда были моими лучшими друзьями, моими единственными друзьями. Никогда я не знал такой любви и доверия, и одиночество мое усугублялось тем, что я не мог заставить себя сделать ничего – в частном порядке, – чтобы оказать честь главе Доминиканского ордена в Болонье, мессиру Гульелмо Пепполи. Мои чувства восставали, и это мое упрямство сказалось на моих отношениях с местным Орденом, потому что Пепполи был известен как мягкий, снисходительный к себе человек и был всего лишь глиной в руках нашего истинного хозяина, мессира Джанфранко Савелли, помощника епископа и почетного профессора канонического права.

То был настоящий шакал, прикрывшийся золотым сиянием льва. Этот Савелли – но вы, должно быть, слышали о нем – стонал от удовольствия под потоком денег от дарителей, рассеянных по всей Петровой Пастве [папские государства], но жажда его была ненасытна. Приходилось платить только за то, чтобы взглянуть на него, этого римского аристократа, который в Болонье чувствовал себя хорошо лишь в богатых домах и на пирах городской аристократии. Это был маленький, смуглый, привлекательный мужчина с грациозными движениями, ястребиным взглядом и страстью к мехам, шелкам, молодым священникам и изысканным кушаньям – а обедал он всегда с большой помпой. Согласно юридическим взглядам этого выдающегося каноника, Церковь не могла сделать ничего незаконного, однако он определял Церковь как духовенство во всем великолепии его доходов и привилегий. Он утверждал, что религиозные службы заслуживают вознаграждения, что труды на благо Церкви можно рассматривать как инвестицию и посему законно продавать и покупать и что законники за свою героическую службу в защиту Церкви должны входить в группу самых высокооплачиваемых чиновников.

Савелли неоднократно продемонстрировал мне свое расположение. Я так и слышу его слова, произнесенные соблазнительным тоном: «Молодой человек, не будьте таким мрачным. Расслабьтесь. Однажды может оказаться, что я вам нужен, и ваша привлекательность, уверяю вас, отнюдь не станет помехой. Кроме того, мне говорили, что вы хороший ученый».

Савелли также говорил: «Заботьтесь о своей душе, безусловно, но думайте и о земной жизни. Рай не является вознаграждением за уродства и лишения. Эта мысль – большое заблуждение! Мир не может существовать без князей, без богатых, без боли, без повелений и послушания. Таков естественный порядок вещей. Ведь если мы будем следовать примитивной концепции милости и благотворительности, придется признать, что все богатые и могущественные, каждый из них, подлежат вечному проклятию. Но Церковь никогда этому не учила, да и как это возможно? Церковь смотрит на вещи реалистически. Иначе как, по-вашему, ей удается выживать?»

Он добавлял: «Приходите навестить меня, приходите разделить со мной приятную трапезу, когда пожелаете. Мы могли бы помочь вам… вы должны это знать. Мы не тронем вашего гордого сердца. Все, чего мы хотим, – это научить вас цивилизованности. Разве вы не видите? Мы хотим показать вам привычки и обычаи тех, кто знает, как жить в этом мире, – жизнь при дворе, прекрасные дома и изящные манеры». Почти смеясь, он говорил все это мягким, дразнящим, медовым, растекающимся голосом. Но я не мог ответить этому человеку и не принимал его приглашений.

Я помню нашу последнюю встречу. Призванный однажды для беседы со своим религиозным наставником, я обнаружил там и Савелли, он сидел рядом с Пепполи. Они хотели, чтобы я меньше времени проводил в бедных приходах, и господин из Рима особенно настаивал, что наши услуги должны быть оплачиваемы, когда только это возможно. Он потребовал, чтобы я соблюдал обычаи и не обесценивал наши труды чрезмерным рвением, поскольку мой пример отнимает хлеб у других членов святых орденов. Как получатель щедрой стипендии я более других должен быть экономным в своих пожертвованиях, не предусмотренных службой в бедных приходах города. Эти указания, отец Клеменс, могут изумить вас, но от меня требовали именно этого. На словах я согласился последовать их рекомендациям, но не стал принимать их в расчет и впредь просто занимался своим делом с большей секретностью.

Савелли знал все. Его память была бухгалтерской книгой с бесчисленным количеством записей, и он повсюду имел связи. Поэтому вполне возможно, что именно он, прознав о тайной жизни Луки, передал все детали Альбицци во Флоренцию. В любом случае и я и Лука презирали этот надушенный призрак в священническом облачении, и вы понимаете почему. Я не мог забыть слова моего прежнего учителя:

Богатство, чин, мирская слава —

Всего лишь сон, что снится грешным.

И все же Савелли был человеком, о котором мои братья-доминиканцы больше всего говорили, которым восхищались, которому подражали и с которым были обходительны. И не только они, но и другие – августинианцы, главы белого духовенства и большинство францисканцев – все относились к нему с почтением. Он ездил верхом и охотился, содержал целую свиту прислужников, а на свадьбах и торжественных пирах в честь послов и иноземных сановников бывал гораздо чаще, чем дома.

Я слишком много рассказываю об этом господине, но лишь затем, чтобы показать, как одинок я был в Болонье. Это объясняет и мою исключительную привязанность к Луке и Джисмонде. И все же меня преследовало чувство вины за связь с ними. Это было настолько мучительно, что я начал заикаться. Слова застревали у меня во рту, как в клетке. Так что после ареста Джисмонды и бегства Луки, хоть я и терзался яростью и отчаянием, мое состояние граничило, к стыду моему, с облегчением, потому что мне не приходилось больше ежедневно заставлять себя разделяться на двух человек. Через несколько месяцев я снова обрел единство, но заикаться продолжал еще долго.

Я сожалею о грехе, который присутствовал в моих отношениях с Лукой, Джисмондой и Пиччиной. Еще один долг мне так и не удалось исполнить. Мне не удалось спасти Пиччину от позора, потому что она не желала бросать на произвол судьбы шесть голодных ртов. «Прекрасно, – закричала она на меня однажды утром. – Я оставлю свое ремесло, это позорное занятие, я оставлю его! А ты обещаешь приносить каждый день еду и каждый год платить за жилье? Благотворительность, вот что ты мне скажешь, положись на благотворительность! Черт бы побрал твою благотворительность! Ее не хватит на жизнь, и ты это знаешь. Мы умрем с голоду. Так что шел бы ты к дьяволу со своими речами, отец Орсо, пока не сможешь приносить нам хлеб насущный. А пока не мешай мне зарабатывать».

Что я мог ответить, отец Клеменс? Что я буду молиться?

За весь тот гнев, что до сих пор оживает во мне, как только я вспоминаю о судьбе этих двух любовников, я прошу прощения. Проще очистить тело, чем душу. И все же я должен сказать, что те, кто поступил так с Джисмондой и Лукой, тоже нуждаются в прощении, ибо они задушили две светлые жизни в полном расцвете, какими бы грешными те ни казались. Их красота бросала свет счастья на земной лик.

Когда Джисмонда отбывала свой второй год в тюрьме, я наконец смог выбраться во Флоренцию, чтобы навестить ее, и хотя я прибавил бесстыдную взятку к своим честным уверениям, что хочу принести ей душевное успокоение, в свидании мне было отказано: мне сказали, что в тюрьме есть монах, который заботится о ее душе. Возможно, это и к лучшему: мне так и не пришлось увидеть ее выжженные губы. Я написал ей письмо, передавая свои молитвы и благословения, а чтобы помочь ей с питанием, оставил то немногое, что у меня было: четыре или пять флоринов, – в больнице Санта-Мария-Нуова.

В 1522 году, на двадцать первый год моей жизни, я закончил работу о чувственном восприятии и получил степень. В тот же год я был посвящен в духовный сан, но когда мессир Лоренцо Кампеджио, епископ Болонский, возложил руки на мою голову, я не испытал ни малейшего волнения. Я чувствовал себя так же, как если бы жевал черствый хлеб. Внутри меня царил холод. В своей извечной черно-белой рясе я уже полностью стал доминиканцем и не видел, что могло бы изменить мою жизнь. Преподавание и работа среди бедных – вот были мои первейшие задачи, и служение месс к ним не относилось. Дело в том, – я должен это признать, – что мне нелегко было понять таинство претворения хлеба в плоть и вина в кровь. И хотя сердцем я верил в него, умом я его не понимал. Я был склонен обращаться к голому рассудку там, где ему нечего было делать, и порой спрашивал себя тайно: «Если откинуть сомнительные слова и построения философов, о Христос, как Ты превращаешься в хлеб и вино?» Неужели это чудо абсолютно недоступно чувственному восприятию? Конечно нет, но упрощенное представление о чувствах предательски преследовало меня. Такие минуты слабости неизменно заканчивались исповедью и отпущением.

Однажды доминиканец из Венеции остановился в Болонье по пути в Рим. Проведя несколько дней в нашем монастыре, он разыскал меня и попросил рассказать о том, что я делал в Братстве Мертвых Святой Марии, и о моей благотворительной работе в дальних [находившихся у городских стен] приходах. Некоторые мои истории показались ему любопытными. Я сказал ему, что если много времени проводишь со старыми женщинами и бедным людом, если берешь их за руки и помогаешь добрым словом и молитвами, они порой могут терпеть невыносимую боль. Позже я понял, что разговор с этим доминиканцем был моей первой встречей с Третьим Городом.

В свое второе посещение он рассказал мне о группе благочестивых людей, живших в Венеции и ее окрестностях. К моему удивлению, он сообщил, что я попал в поле их внимания. Они навели обо мне справки. Они даже знали, что я родился в Венеции, несмотря на мое флорентийское произношение, и монах привел этому доказательства – например, тот факт, что мое младенчество прошло в деревне около Венеции, однако он воздержался от упоминания каких-либо фамилий. Он дал мне понять, что если я решу присоединиться к ним – хотя в этом случае наш разговор нужно сохранить в секрете, как если бы я был связан тайной исповеди, – они смогут перевести меня в Венецию. Он подчеркнул, что их внимание было направлено на простых людей, живущих в итальянских городах, но Венеция, этот двухъярусный город, стояла во главе их списка. Они рассматривали ее как основной объект для изучения и приложения сил, хотя бы потому, что два уровня этого высокого города резко разделяли бедных и богатых, благородных и простолюдинов, высокие общественные дела и низкий мир мелкой торговли и физического труда.

Он продолжил. Во всех городах, вне всякого сомнения, существует подобное разделение. На ум сразу же приходила Флоренция. Да и Болонья со своими унылыми окраинными приходами была не многим лучше. Он указал на то, что города, расположенные на холмах, такие как Бергамо и Перуджа, увенчаны прекрасными историческими центрами, но мрачные обитатели бродят по улицам нижних районов. В Генуе покинуть величественные кварталы, выходящие на море, значило отправиться в переулки стыда, минуя скопища лачуг и покосившихся домов. Милан? Там та же печаль витала в окраинных приходах, вдалеке от дворцов, площадей и широких улиц, огибающих собор и цитадель. Разве нельзя изменить обычаи и лица христианских городов?

Его слова были для меня потоком света. Внезапно открылась новая миссия, и без дальнейших раздумий я заверил его в своем интересе. Всю жизнь я постоянно слышал и узнавал что-то о Венеции. В мечтах, размышляя о своем происхождении, я часто представлял себя венецианцем. Лагуна и двухъярусный город, эта старая республика, Serenissima, чудесным образом встающая из моря, – я мечтал увидеть ее. Целые леса по берегам Адриатического моря были вырублены, чтобы превратиться в сваи, подводное основание венецианских ярусов, одетых в резной камень, и создать ее странствующий по морям флот, который четыре века назад увозил тысячи крестоносцев в Святую Землю. Мгновенно предав Флоренцию и Болонью, я приготовился отправиться в Венецию. Быть может, я слишком легко поддался мирской славе?

В то время как я пишу эти строки, у меня сосет под ложечкой. Это страх, чувство, которое я вновь узнал в последние две недели. Но он пройдет, он пройдет, или я ничему не научился в пустыне. Я могу потерять мадонну Икс, и Совет Десяти может дотянуться до меня своими когтистыми лапами – эти опасности приходят мне на ум одновременно: потеря того, кто для меня вся жизнь, и это собрание людей в масках. Вы знаете, отец Клеменс, что Десять надевают маски, когда проводят свои самые суровые допросы? Это все началось с шутки: во время карнавала несколько лет назад некоторые из них взяли привычку приходить на дневные заседания в костюмах, чтобы сразу отправиться на гулянье. Эта шутка навела такой ужас на заключенных, что ответы потекли рекой, и маски быстро стали нормой. Представьте себе эту сцену. Каждый из Десяти прячется за отвратительной личиной. Они смотрят на обвиняемого с высоких скамей. На заднем плане проглядывают бледные лица других членов Совета, а представители Десяти, собравшись вокруг заключенного, накидываются на него с вопросами. Вы думаете, им хоть когда-нибудь не удавалось услышать то, что они хотят? Маски и орудия пыток, похоже, помогают друг другу, и известно, что обвиняемые под конец сходят с ума.

Я признаю, что боюсь. Вот почему я представляю себе эту сцену, чтобы закрепить ее в сознании и привыкнуть к ней. Я хочу повторить и запомнить все детали сейчас, на случай, если когда-нибудь окажусь перед Советом лицом к лицу, лицом к маске. Да будут детали моей литанией. Я смогу заглянуть за маски этих людей, представить, как они важно идут по верхнему городу, и я буду помнить, что они – это Контарини, Мочениго, Лоредан, Тревизан, Барбариго, Вениер, Вендрамин, Гримани. Я буду знать, что они состоят из плоти, костей и мускулов, что их тела тоже способны ощутить холодное прикосновение страха, что их снедает забота о семьях, деньгах, арендаторах, слугах, что они подвластны обычным страстям и что каждый из них – ибо властью обладают в основном старцы – боится смерти. Да, они боятся смерти. Некоторые страшатся умереть, потому что несут в себе жуткий груз грехов, другие не видят лика Божьего и бесцельно бродят по прошедшим дням, потерянные, преследуемые видениями одиночества и потустороннего мира, а некоторые – те, что чувствуют уже недомогание в своем немощном теле, – боятся, потому что отождествляют смерть с невыразимым ужасом и болью. Словно бы они никогда не видели Его, распятого Христа, который в тот момент был всего лишь человеком!

Все это я буду помнить, если когда-нибудь предстану перед Советом Десяти и они будут возвышаться надо мной в своих кровавых масках. Господи, прости их, но все же пусть они боятся больше, чем я.

15. [Бернардо Лоредан. Письмо Пандольфо, зашифровано. На оборотной стороне этого послания надпись другим почерком: Для Пандольфо, аптека под вывеской с драконом, в Виченцу:]

Достопочтенный Пандольфо. Что об агнцах? Волки рыщут по высокой земле. Это мое третье письмо за два дня, утраивающее опасность, и все еще нет ответа. Во имя небес, что с вами стряслось? Или вы лишились языка, как наш бедный Маффей? Он не может произнести ни слова, губы и руки у него обездвижены, и я ничего не могу прочитать в его широко раскрытых глазах. Кажется, он пытается мне что-то сказать. Вчера его прошиб пот. Вы посылали ему что-нибудь прошлой зимой?

Здесь идет розыск. Тысячи взволнованных глаз разыскивают жаждущих поцелуя смерти. Вы меня понимаете. Когда я удалился из лавки [из Третьего Города], мы договорились, что я не буду больше знать никаких деталей и процедур. Но это… Умоляю вас. Я просто обязан знать сейчас, находится ли монах в наших местах или нет. Некий голос произнес его имя, сообщая, что он в Венеции, живет здесь, работает, управляет лавкой. Управляет? Разве это возможно? Если так, то кто принял это решение, как, когда и где? Но во имя Господа, не пишите ничего открыто. Используйте числа. Мой слуга Верингаццио передаст вам это письмо в тюках неаполитанского белья и заберет ваш ответ.

Повторю, я должен получить от вас известия немедленно, чтобы решить, как поступить. Я все еще могу кое-что сделать (главный секретарь – мой человек), но теперь все движется так быстро, что каждый час отнимает у меня возможности, и вскоре я буду остриженным Самсоном. Я молю Господа, чтобы вы сказали мне, что донесение было ложным, что монах не здесь. Скажите, что оно ложно! Если через два дня я не получу от вас ответа, вы останетесь одни.

Да охранит вас Христос от зла.

Ваш в Венеции. XXI сентября MDXXIX. Бернардо.

16. [Вендрамин. Дневник:]

XXIV сентября [1529]. Пьера говорит, что я слишком мрачен. Это, дескать, мешает детям. Что ж, и они мешают мне. Я еще не избран в Совет Десяти. А до тех пор пока не пройдешь испытательный срок, невозможно попасть на заседания верховной группы. Но Антонио [Лоредан] уверяет меня, что мой день скоро настанет.

Прошлой ночью мне рассказали, как проходил Совет. Альберто [Джустиниани] был расположен поговорить. Он сказал, что они производили впечатление людей обеспокоенных, отчаянно жестикулировали и говорили срывающимися голосами. Но раздавался и смех. Двое из них устроили представление в своих масках. Совет собрался вокруг преступника. За ними, наверху, расположились советники дожа, затем внешняя группа (zonta) менее значимых чиновников. Альберто сидел среди них.

Заключенный стоял то ли на ногах, то ли на коленях. Рядом с ним было четыре стражника, на их одежде остались следы после пыток. Пыточные инструменты находятся в соседней комнате. Заключенный говорит только тогда, когда ему задают вопросы. Свет падает из-за спины Совета, ярко освещая его лицо. Два писаря ведут подробный протокол. Другие члены Совета имеют право вставлять комментарии или вопросы. Если они не соглашаются между собой, проходит голосование. Шесть из десятерых решают. Если голоса делятся поровну, голосуют советники дожа.

Альберто поразило сочетание ужаса и комизма, царящее на этом суде. Выглядит странно, но работает хорошо, как он сказал. Смешные моменты необходимы. В противном случае процедура выходит из-под контроля. Заключенные срываются. Члены Совета огрызаются друг на друга. Или ужас превращает людей в идиотов. Маски очень причудливы. Альберто сам был почти на пределе.

[Опущено: частные дела, крещение и жестокая ссора двух дворян. Далее: ]

Вот какие слухи распространяются по городу:

Что конспираторов ровно сто, некоторые из них живут на материке.

Что они разделены на маленькие группы, а среди тайных руководителей (capi) много священников. Священников, которые ненавидят Церковь.

Что они хотят снести верхнюю Венецию.

Что они оккультные лютеране.

Что они мистики-магометане, а не лютеране.

Что секту основали испанские евреи.

Что у них общие жены.

Что они молятся только на воде, в лодках, и только о причудливых видениях.

Я заключаю, что слухи эти в основном ерунда, и Альберто со мной соглашается.

[Опущено…]

I октября. Францисканец, брат Дольфин Фальер, был казнен. Мы проснулись сегодня утром и увидели тело на кольях. Один из кольев прошел сквозь скулу. Он лежал изящно изогнувшись, словно расположился с удовольствием. Незадолго до казни Фальер не выдержал и разрыдался. Он утверждал, что знает некоего брата Орсо, утверждал, что тот мошенник, позер, будущий святой, ищущий великой славы.

В эту осень, полную слухов и ядов, с неба не сходит великолепное солнце. Надеюсь, не слишком поздно для наших виноградников.

Следующий источник ранее не цитировался. Жанр семейной хроники более распространен во Флоренции, чем в Венеции. Подобные повествования обычно основывались на семейных бумагах, устных фамильных преданиях или даже на материалах, выброшенных из государственных архивов. Их часто используют историки.

17. [Альвизе Фальер. Секретная семейная хроника:]

Я представляю краткий отчет о роде Лореданов, их тайных и нечестивых деяниях. Их добрые поступки, ежели таковые были, я оставляю им и их подхалимам: они сами знают, как восславить свои добродетели. Посему ничего не скажу я о благочестивом святом Бернардо Лоредане, который так же походил на всех остальных, как святой Франциск на Тамерлана.

С самого начала надобно объяснить, почему отпрыску Фальеров приходится записывать хронику Лореданов. Я желаю, чтобы читатель знал, с какой целью я составил этот отчет.

Лореданы разорили и опозорили мой дом в четырнадцатом веке, и с тех пор мы, одна из старейших и благороднейших семей Венеции, оказались на отшибе общественной жизни города: бедные, презираемые, изгнанные с высоких должностей, почти без шансов породниться с другими известными семьями. Единственное, чего они не смогли нас лишить, – это благородство и древность происхождения, о которых свидетельствуют открытые источники, и кроме того, мы сохранили свое место в Большом Совете, а также мелкие должности, занимаемые ныне нашими патрициями, и даже некоторую собственность в нижнем городе.

Без колебаний я заявляю, что сия хроника есть обвинительный акт, но акт справедливый, как покажет мое повествование. Даже сидя в своем кабинете, перечитывая и исправляя написанное, я чувствую страх. Найдут ли меня? У Лореданов длинные руки. Вместе с другими могущественными домами, носящими имена Дандоло, Мочениго, Веньер, Контарини, Вендрамин и Барбариго, они держат в своих руках бразды правления в Венецианском государстве и могли бы с легкостью положить конец и моей карьере, и жизни. Ибо, являясь главным архивариусом и историком нашей Спокойнейшей Республики, я полностью зависим от правящих семей. Вот почему я принужден писать втайне, держать свою хронику под замком и скрывать ее существование даже от ближайших членов семьи – жены и сыновей.

Следующая апострофа поможет рассказать обо мне и объяснить замысел настоящей хроники. Мой образец – Секретная история Прокопия, а мы знаем, какие ужасы он описывал.

Я являюсь прямым потомком дожа Мартина Фальера, варварски обезглавленного в 1355 году. Он был дедом моего прадеда, Паоло. Как старший архивариус, я работаю за кулисами жизни Венеции и должен благодарить за это своего отца. Хотя ему пришлось снабдить приданым двух дочерей, он собрал достаточно денег, чтобы дать мне достойное образование, и я получил степень в гуманитарных науках в университете Падуи. Проработав педагогом несколько лет, я вернулся в Венецию, где мои литературные таланты не остались незамеченными, и я получил должность архивариуса. Это дает мне доступ к бумагам, уходящим в прошлое на сотни лет: официальным копиям завещаний, актам и контрактам, а также доверенностям и другим имущественным договорам. Я изучил эти бумаги под предлогом составления генеалогии и истории собственного дома, Фальеров, но моей единственной целью было зафиксировать хронологию злодеяний Лореданов. С мыслью об этом я также изучил записи о крещениях и их старые канцелярские книги. Другими словами, следуя практике самых уважаемых римских историков, я основываю отчет свой исключительно на документах из официальных записей, и когда отступаю от фактов, чтобы высказать предположение или передать слухи, я честно это признаю. Мне не нужно ничего выдумывать: истинные преступления Лореданов обличают их.

Если вы не уроженец верхней Венеции, вам не понять боль и стыд положения, когда потомку одного из великих родов этого города приходится жить, ползая у ног бесчестных семей вроде Лореданов и Мочениго. С момента убийства Мартина Фальера все мои предки-мужчины вынуждены были жить в стыде и безвестности, все, я уверен, жаждали отмщения, этого сладчайшего напитка, и мне предстоит приготовить его. Мои предки будут плакать от радости в своих могилах, когда после моей смерти сию правдивую хронику напечатают и отправят в книжные лавки Рима, Флоренции и Милана.

18. [Орсо. Исповедь:]

В мои дни в Болонье там жил один проповедник, один из моих собратьев-доминиканцев и любимец Савелли. Он произносил пламенные речи о справедливости публичных порок, казней и увечий. Отсечь вору правую руку и привязать ее вокруг шеи перед улюлюкающей толпой казалось ему утверждением истины, Божьей воли, королевским уроком, торжеством власти, осуществляющей свой священный долг. Вы знаете подобных людей. Он был старше меня. Но когда я решил обратиться к нему с частной беседой, оспорить его взгляды и вовлечь его в диспут, монах разразился бранью. Он кричал, что проповедует здоровую доктрину, в то время как я, враг наказания, жалкий отступник, служу дьяволу. Мои воззрения не призыв к милосердию, а побуждение к преступлению и восстанию. Я заслуживаю заточения в папских темницах. С такими, как я, невозможно вступать в дискуссию.

Простите, я отклонился от своего рассказа.

Третий Город – хотя тогда еще я не знал его под этим именем – был тихой группой, желавшей остаться в тени. Я понял это с самого начала. Их планы требовали секретности, если когда-нибудь их собирались осуществить.

Через несколько недель после разговора с доминиканским послом я получил от него письмо. Его передали, когда я выходил из Сан-Петронио, где только что провел часть утра, читая лекцию об Альберте Великом и тираноубийстве. Весь тот день хранится в моей памяти. Письмо содержало предложение: если я всерьез хочу приняться за работу, которая ожидает меня в Венеции, мне нужно новое оружие. Я должен закалить себя против зла и достичь высшей ступени сосредоточенности, что станет новой ступенью моей веры в Крест. Для этого требовалось паломничество в Святую Землю, а затем – отшельничество и духовные упражнения в пустыне. Примером мне послужат Отцы Церкви. Готов ли я отправиться?

Это приглашение взволновало меня. Разве нас не приучили видеть, что жизнь – это паломничество, путешествие путем проб и ошибок? Мои чувства уже не связывали меня ни с университетом, где правил мой благородный господин Джанфранко Савелли, ни с городом, где доктора права щеголяли в мехах и каждый модный адвокат читал Петрарку и писал возвышенные любовные сонеты. Я был готов отправляться на следующий же день и ответил немедленно. Через четырнадцать недель прибыли документы. Мои доминиканские братья сердечно простились со мной, но ничего не знали о предстоящих мне поездках, кроме того, что меня внезапно вызвали в двухъярусный город. В этом не было ничего особенного. «Венецианец с флорентийским языком» – таково было мое прозвище – отправлялся домой. Мне предстояло прибыть в Венецию на пять дней, чтобы познакомиться с двумя ее душами, верхним и нижним городами, и встретиться с членами Третьего Города, после чего я должен был сесть на галеру до Александрии и оттуда отправиться сушей в Иерусалим.

Теперь я уже не смогу передать свои первые впечатления от родного города, потому что они смешались с позднейшими, а Венеция и так скоро займет свое место в этой исповеди. Отмечу лишь, что из всех описаний, которые я до того читал или слышал, ни одно не подготовило меня к тому, что я увидел, когда подъехал к двум городам над водами со стороны Кьоджи. Венеция, казалось, плыла, парила над огромной водной чашей. Башни и трубы, шпили и статуи разрезали небо. Карнизы, колоннады, огромные симметричные окна разбегались в разные стороны. Отчетливо проступали два яруса, две гигантские массы бледного камня. Мне хотелось, чтобы это первое впечатление длилось вечно. Мне льстило сознание того, что я рожден в Венеции, что я вышел из этой соленой воды, песка, кораблей, огромных свай, вбитых в морское дно, туманных небес, огромных каменных глыб и запахов моря. Как будто место, место на грешной земле, может коснуться души! Хотя почему бы и нет? Ведь благодаря нам вечное и временное соприкасаются друг с другом, если мы не пытаемся отрезать себя от всего земного. Если же отрежем себя от всего земного, то как сможем тогда испытать и познать себя? Душа проверяется на земле.

Я расположился в монастыре Сан-Доменико-ди-Кастелло и стал готовиться к длительному отъезду, предписанному моими духовными руководителями. Я познакомился лишь с двумя соратниками моего доминиканского наставника, венецианским дворянином и врачом из нижнего города. Три дня мы истово разговаривали о Третьем Городе и моей предстоящей миссии в пустыне и в Иерусалиме. Поскольку они оба побывали в Святой Земле, мы обсудили и ожидавшие меня опасности: обжигающие песок, камень и солнце, черствый хлеб и бобовые пасты, изнуряющие болезни и нападения бандитов, а также тяжелые испытания веры. Они составили мне компанию и показали нижний город. Тусклый свет и редкие солнечные лучи, едва пробивавшиеся сквозь верхний ярус, привели меня в ужас. Мои новые друзья привели меня на угрюмую пьяцетту и показали колья, вбитые в невысокую платформу: место расправы с государственными изменниками. Но у нас было мало времени, мне надлежало спешить. Я ехал в Иерусалим инкогнито, не как священник, поэтому – да простит меня за это Бог – мне чисто выбрили голову, а следующие два дня я почти полностью потратил на покупку одежды, белья, головных уборов, обуви, лекарств, посуды и матраса. Я должен был выйти в море на двухпалубном судне «Контарина». Третий Город покрывал все расходы; кроме того, я получил кошелек с венецианскими дукатами и рекомендательные письма в Иерусалим и Дамаск.

Настал день моего отъезда. Около ста семидесяти паломников поднялись на борт галеры, среди них тридцать женщин и двое отшельников с осунувшимися лицами. Большинство путешественников прибыли из Германии, Франции и Италии. Женщины были закутаны с головы до ног, включая большую часть лица, как девушки из верхней Венеции. Итальянцы были в основном ростовщики и купцы, некоторые из них очень боялись за свою душу. В то самое мгновение, когда мы пустились в плавание – это было в начале августа, – на меня снизошел покой, какого я раньше не знал, и это чувство сохранялось в течение нескольких недель, даже когда судно жестоко качало и мои товарищи молились и плакали, думая, что пришел их последний час. Иногда присоединялся к общей молитве, но исключительно как светское лицо. Путешествие до Александрии заняло двадцать четыре дня, и мы лишь однажды пристали к одному из греческих островов.

Я пропускаю описание Александрии и Каира, последний из которых, как и Дамаск, превосходит по размерам даже самые крупные города нашей страны. Но, как и в Италии, бедняки здесь обитают в ульях зловонной грязи и нищеты. Однако мне не следует отклоняться от цели своей исповеди.

На встречах в Венеции мне сказали, что назначением моего путешествия была подготовка к работе в Третьем Городе – тайном обществе, которое ставило своей целью уничтожение верхнего яруса Венеции, для того чтобы богатые и бедные, слабые и сильные могли сблизиться, как это происходит, хоть и не без трудностей, в других городах. Меня предупредили, что из-за этого Совет Десяти становился нашим заклятым врагом, ибо Третий Город со своими уравнительными целями не мог не восприниматься как угроза для всей венецианской знати. Значит, Совет Десяти не преминет воспользоваться всей полнотой своей власти, чтобы в зародыше пресечь любое из наших предприятий. Поэтому каждому из нас следовало быть готовым к смерти. Это требовало сосредоточенности, умения выйти за пределы своего тела, подняться над болью. Преобразование двухъярусного города, кроме того, нуждалось в тщательном планировании. Для этого опять же необходима была строжайшая внутренняя дисциплина. Вот для чего задумывалось мое паломничество.

В Каире мы наняли мулов, ослов и погонщиков и направились на восток, в пустыню, к горе Синай. Самые тяжелые вещи – шатры, вода и пища – были навьючены на спины верблюдов, очень сильных животных, а сами мы ехали на мулах и ослах. Чужеземцам здесь запрещается ездить на лошадях, а кроме того, лошадь – слишком слабое для пустыни животное. Мы питались печеньем, пастами, соленым сыром, миндалем, изюмом и черносливом. Поначалу у нас была свежая вода, но после длительного хранения в козлиных мехах она приобрела прогорклый привкус жирной кожи и наполнилась множеством козлиных шерстинок. Представьте себе это удовольствие. Те паломники, которые еще не начали поститься, теперь это сделали.

Поскольку мне предстояло пробыть вдали от родины два года, и большую часть этого времени в одиночестве, я начал отдаляться от других путешественников, чьим привычным выражением для обозначения сарацин было «эти собаки».

Перед отбытием из Венеции я решил, что не буду смотреть на мощи святых – кости, волосы, зубы, клочки одежды, дерево и тому подобное, – чтобы сосредоточиться для медитаций. Не всем дано услышать зов Креста именно таким способом. Вместо этого я стремился достичь наибольшей интенсивности переживания. Поэтому, пока мы пересекали Синай, я созерцал в прозрачном свете восхода совсем другие вещи. Мягкие, косо расставленные ноги верблюдов. Белизна развевающихся на ветру миткалевых одежд погонщиков. Пустынная голубизна неба – там были синие одеяния Мадонны и Христа, – у нас в Италии ничто не может сравниться с этим цветом. Бесконечные пространства светящегося песка. Даже долгие века и человеческие способности, которые потребовались на то, чтобы отыскать в пустыне подходящую пищу.

Достопримечательности Иерусалима и Вифлеема, маленьких пустынных городков, внушили мне гораздо меньший трепет, чем тот простой факт, что я нахожусь под небесами, что покрывали когда-то Иисуса, смотрю на ту же запеченную землю, вдыхаю тот же запах пряностей и чувствую дуновение того же жаркого ветра. Мир есть чудо. Я настолько углубился в себя, что уши мои закрылись и я впал в оцепенение. Всякая определенность улетучивалась, по мере того как я терял связь с другими паломниками. Я едва отвечал на их вопросы. По ночам, когда мы садились за легкий ужин, их голоса иногда достигали меня, особенно когда они злились на «этих собак» – так они называли нашего толмача-сарацина и погонщиков. Они утверждали, что эти люди предали нас бандитам, рыщущим по пустыне, или что они помогают мелким чиновникам брать с нас побольше пошлин, сборов и пожертвований.

Я не провел в Иерусалиме и недели, как меня потянуло обратно в пустыню. Святость здесь была слишком обыденной: мысль о том, что я действительно был там, на горячих улицах, по которым ходил Он, под тем же солнцем, на тех же склонах, в той же тени, давалась здесь слишком легко. Все христиане испытывают подобное яркое чувство в Иерусалиме, на его охровой земле и камнях. Реагируя на эти чисто материальные свидетельства, наша вера приобретает пылкость и живость, ибо чувственное воздействие и есть наша подлинная реальность. Но в какой-то момент я восстал. Я уловил запах язычества: меня соблазняла поверхность, простые материальные вещи. Иерусалим превратился для меня в земной город, в развращенную Венецию. Кроме того, в течение пяти дней я страдал от жестокой горячки, вызванной, по-видимому, укусом какого-то насекомого. Я бился в судорогах и едва не умер. Поэтому я без сожалений покинул Иерусалим и Гроб Господень и отправился в Дамаск.

По пути и в течение многих недель после того одно было моей литанией: я здесь, чтобы преодолеть страх. Я пришел во имя Креста и нижнего города. Моя задача – собрать силы для предстоящей работы, и для Совета Десяти я должен стать ножами и камнем.

Посему я жаждал отправиться в пустыню и пройти свои испытания. По возвращении в Италию я должен буду собраться и увидеть – действительно увидеть – Третий Город, новый Иерусалим, белизна которого маячит где-то там, за величественной лагуной, на песчаных насыпях, выступающих в открытое море.

Дамаск – огромный торговый улей, в три раза превосходящий Флоренцию по размеру и опоясанный двумя большими стенами. В нем живет много христиан, и кое-где попадаются церкви, где нам позволено вести богослужения. Жители Дамаска – красивый народ. Они плавно ступают по улицам в своих длинных одеждах с широкими рукавами. Я видел там сахар, белый как снег и твердый как камень, и, поддавшись искушению, съел гранат, сок которого был сладок, как сахар, и ал, словно кровь.

В Дамаске я сразу же подружился с Ибрагимом Хурейрой, старым христианином из Дамаска, который когда-то жил в Конье, где изучал историю магометанской ереси. Я привез для него письмо, написанное по-арабски, от моего доминиканца из Венеции, принадлежащего к делу Третьего Города. Мы беседовали с помощью умного и находчивого толмача, бывшего торговца перцем, и сморщенные пальцы Ибрагима все это время перебирали четки. В течение трех месяцев он обучал меня основам размышлений о Боге. Я брал какой-нибудь предмет, апельсин или кувшин, и внимательно смотрел на него. Цель? Заставить его исчезнуть посредством длительного сосредоточения. Он либо растворялся, среди того, что меня окружало, и я впадал в состояние напряженной умственной деятельности, либо сжимался в точку, обладающую такой трудноуловимой утонченностью, что она казалась средоточием всего творения. Объект созерцания сливался с Единым посредством созерцателя, и становилось понятно, что Бог всегда столь же близок к нам, как наши собственные глаза.

Я мог бы рассказывать об этом часами, отец Клеменс, но я должен описать все в нескольких строчках, чтобы придерживаться основной линии этой исповеди – той всплывшей теперь на поверхность последовательности поступков, которая поставила мое спасение под угрозу.

В Дамаске я снимал комнату возле церкви Святого Анания, в доме, принадлежавшем христианский семье. Иногда я просил подаяния, но, конечно, за пределами наших христианских церквей, а в конце дня относил то, что мне удалось собрать, в одну из них и порой давал несколько монет нищим, стоявшим около мечетей. Я постился, чтобы приобрести твердость мысли. Чем меньше тело занято пищей, тем больше сил остается для сосредоточенного размышления – так линза в очках утончается в точке фокуса.

В течение долгого времени после прибытия в Дамаск мне казалось, что тяжелейшим испытанием для меня является удаление от людского общества, особенно когда я заходил в сводчатые базары, столь богатые чувственными соблазнами. Одиночество и толпа – вот две крайности в испытании духа. На некотором этапе мы должны их пройти, и наступило мое время – или оно только приближалось – погрузиться в уединение и молчание. Я немного изучил арабский, но все это время, даже в самый разгар беседы с Ибрагимом, я думал о том, чтобы провести пятнадцать месяцев в пустыне. Я должен был вернуться в Венецию к Рождеству 1525 года.

Два воспоминания о тех днях встают у меня перед глазами: невыразимая глубина зеленых глаз Ибрагима и глаза нищего, который сидел у входа в мечеть Омейядов. Глаза этого человека, казалось, проповедовали, и когда бы я ни встречал его, весь остаток дня я не мог забыть их выражение. Я начал считать его отправной точкой для размышлений. Я подходил к этому нищему, кивал и улыбался, а затем смотрел ему в глаза. Мне казалось, что я вижу образ боли – боли, которая есть во всех нас. Затем он протягивал руку, я клал в нее монету, не отводя взгляда, в то время как он строго смотрел на меня; в какой-то момент я забывал себя и терял всякую связь с окружающим – не знаю, как и когда, но я уходил прочь от него и обнаруживал, что сижу в тени, каждый раз в новом месте, прислонившись к стене и выходя из оцепенения.

Однажды сразу после заката, пробуждаясь от одной из таких созерцательных дрем, я услышал разговор. Речь была итальянской, если быть точным – венецианской, один голос говорил другому: «Завтра будет удачный день. Сегодня прибыл большой караван». Я напрягся, чтобы расслышать каждое слово, и тут понял, что разговор мне не снится, потому что, повернувшись на бок и посмотрев вверх, увидел двух увлеченно беседующих человек. Один был одет в черный шелк на венецианский манер, другой, сарацин, был в белом балахоне, но я отметил, что он безупречно говорит по-итальянски. Не обращая внимания на меня, сидящего рядом нищего, они продолжили говорить о партии рабов, в основном женщин, плененных во время набегов на побережье Черного моря и Каспия. Человек в белом говорил, что таких прекрасных рабов не привозили уже два года и что покупателями станут генуэзские, неаполитанские, флорентийские, греческие и североафриканские купцы. Самый ценный лот будет приобретен каким-нибудь богатым купцом или атаманом из пустыни. Это мать в возрасте тридцати одного года и три ее дочери – шестнадцати, пятнадцати и четырнадцати лет. Он видел их, когда караван только прибыл. Кто знает, что случилось с отцом. Все четыре – красавицы, и их оценят очень высоко, предлагая всех вместе одному покупателю. У венецианца, однако, были более скромные намерения. Ему нужны были всего лишь три здоровые девушки относительно привлекательной внешности, и человек в белом, тоже венецианец, как я к этому моменту понял, собирался вести торг от его имени.

На следующий день рано утром я надел чистое белое платье и хороший головной убор и отправился на продажу рабов, которая проходила как раз к северу от мечети Омейядов на маленькой площади. Там я и расположился рядом с двумя венецианцами. Я наблюдал за продажей восьмидесяти пяти или девяноста рабов, около семидесяти из которых были женщинами и девушками, в основном светлолицыми, но иногда попадались девушки с желтоватой или оливковой кожей. Всех, очевидно, вымыли. Не было слышно ни стенаний, ни скрежета зубов. Продавцы запугали их и принудили к молчанию и покорности. Некоторые держались за руки. Другие стояли в одиночестве и тихо плакали. Иные с потерянным видом теребили одежду. Страдания и насилие, пережитые в плену, застыли у них в глазах. Чтобы поднять цену, их хорошо кормили и, я полагаю, даже заставляли есть во время всего их долгого плавания и перехода через пустыню. Перед тем как совершить сделку, каждую рабыню, выставляемую на продажу, минуту-две водили обнаженной по возвышению, на котором шли торги, и заставляли медленно повернуться с поднятыми руками. Всякий раз, когда это происходило, в толпе купцов наступала мгновенная тишина, а когда на пленницу снова надевали платье, все принимались громко обсуждать особенности ее телосложения. Таким же образом показали и несколько мальчиков, из чего можно было заключить, что они предназначались для содомии. Насколько я мог судить, большинство из них – как юноши, так и девушки – становились рабами для плотских услад и домашних трудов.

Я увидел мать и трех ее дочерей. Их вывели вперед и с гордостью выставили напоказ. Работорговец клялся, что все дочери были девственницами. Их уже осмотрела мудрая женщина. Четырнадцатилетняя была самой высокой. Ее светлые волосы доходили до локтей. Она стояла прямо, но в ее глазах поблескивали слезы, как бы подчеркивая блеск ее телесной красоты, которая открылась всем, когда ее поворачивали; и хотя ее рот был плотно сжат, она не смогла удержаться от плача. Мать, когда ее резко повернули, запнулась, но ее подняли и заставили несколько раз грациозно пройтись по площадке, чтобы показать, что она здорова. У нее были каштановые волосы, и она тоже была весьма и весьма привлекательна. Должен сказать, что красота всех четырех была настолько волнующей, что детали врезались в мою память не только потому, что смотреть на их плененную прелесть было горестно, но и потому, что красота их плоти подчеркивала разврат, жестокость, язычество, подлость и убийственное варварство работорговли. И в то же время покупатели – христиане, евреи, магометане – смеялись и болтали, расположившись со всем удобством и поглощая пищу; они выглядели довольными и не выказывали ни малейших признаков душевного разлада. Они приняли мир таким, какой он есть. Они безоговорочно и с радостью принимали все происходящее, и в этом, отец Клеменс, был ад.

Что мне было делать, превратиться в рыцаря Христова? Ворваться в их толпу протестующим безумцем, чтобы меня разорвали на части? Мне хотелось наброситься на них с клинком или острым камнем. Все до единого заслуживали страшной смерти. Мог ли я подойти хотя бы к тем двум венецианцам и плюнуть им в лица? Мне казалось, что у меня вены лопнут от ярости. Если я ничего не сделаю, я тоже буду достоин смерти. И я преисполнился презрением к своим духовным упражнениям и стремлению удалиться от мира. Пока детей и их матерей продавали, как ножны для мужских членов, я занимался совершенствованием духа и стремился достичь высшей ступени созерцания. Не было ли это беспечным потворством себе, корни которого – в аду? Где, во имя небес, мое самоотречение?

Мне понадобилось несколько дней, чтобы преодолеть этот приступ сомнения и ненависти к себе. Миссия Третьего Города связана с освобождением рабов.

19. [Лоредана. Исповедь:]

После того первого лета в Асоло мы вернулись в Венецию, и через три или четыре месяца Марко и Агостино стали ссориться и устраивать склоки. Я не знала тогда, каким образом их ссоры были связаны с тем, что случилось потом, но связаны они были. Однажды воскресным утром, вернувшись с мессы с двумя нашими слугами, я отпустила их на целый день, как это было у нас заведено, и они ушли. Марко и Агостино прятались в моей спальне, и как только я вошла, Марко набросился на меня из-за двери и завязал мне рот чулком, а Агостино держал мои ноги, чтобы я не могла их пнуть. Я все равно сопротивлялась, царапаясь, я обломала себе ногти, я искусала губы, пытаясь освободить рот от чулка, чтобы укусить Марко, и говорю вам, если бы зубы мои дотянулись хоть до какой-то части его тела, я бы откусила кусок – так ослепил меня гнев. Но они были гораздо сильнее меня, они порвали мои четки, рассыпали жемчуг, сорвали повязку с головы, стащили с меня корсаж, нижнее белье и даже чулки. Марко держал меня, а Агостино вошел в меня во второй раз. На этот раз между ног у меня выступило совсем немного крови, и было уже не так больно, хотя Агостино действовал так же грубо, как и в первый раз. Вся моя боль сосредоточилась теперь глубоко внутри, свернулась в комок стыда и гнева; оставалась ли у меня хоть капля чести? Только семья могла еще сохранить ее, при условии, что я буду держать язык за зубами. Да и как я могла рассказать обо всем теперь? Как, когда прошло уже так много времени после моей свадьбы? К тому же наши слуги, судя по всему, должны были о чем-то догадываться, они видели мои синяки, они должны были знать об Агостино и Марко, и я не сомневалась, что они выступят против меня, солгут и сделают все, чтобы угодить моему мужу. Я и сейчас вижу себя, жену благородного Марко Контарини и шлюху его любовника, благородного Агостино Барбариго. И все же это было не совсем так, происходило нечто странное, потому что через несколько недель у Агостино хватило совести явиться ко мне и пожаловаться, что он теряет Марко. В те дни я едва говорила с ними и обедала по большей части в одиночестве, я ненавидела их, но Марко я ненавидела в сто раз больше. Он ведь считался моим мужем, и эти постыдные нападения были его идеей, потому что Большие Руки любил его до безумия и мог пойти на все, на любую жестокость и разврат, лишь бы удержать его при себе. Поэтому я пошла на хитрость и стала позволять Агостино разговаривать со мной. Мне надо было знать, что происходит, я имею в виду их секреты, однако мы могли поговорить, только когда Марко не было поблизости, то есть нам все время приходилось торопиться, чтобы воспользоваться теми несколькими минутами, когда, например, мы стояли посередине комнаты и видели, что вокруг нет никого, даже слуг.

Загнав всю эту грязь в себя, где она все больше разрасталась и запутывалась, я дала своим чувствам против Марко превратиться в животную жажду мести. И она стала управлять моей жизнью, я полностью отдалась ей, она заставляла меня пристальнее приглядываться к нему, снова начать разговаривать с ним и подгадывать время, чтобы нанести ответный удар. Я думаю, во мне говорила кровь Лореданов, я хотела отомстить ему за себя самым ужасным образом, не важно как, главное, чтобы ужасно, однако я не собиралась убивать или отравлять его, потому что тогда и мне пришлось бы умереть, а с какой стати? Нет-нет, я хотела, чтобы он почувствовал все ожесточение моей мести и чувствовал бы его долго, я хотела, чтобы он страдал так же, как заставлял страдать меня, хотела, чтобы его избили и унизили. Он заслуживал этого, потому что он был так умен и скрытен, он знал, как пробудить в людях самые низменные чувства, но при этом сам всегда казался таким вежливым, добрым и таким красивым, словно бы мед был недостаточно сладок для его прелестного рта. Жабы и яд были бы слишком мягким наказанием для него! Он действительно был странным, этот Марко. Слушайте, отец Клеменс, я прямо расскажу обо всем. Он был настолько порочен, что получал удовольствие, видя, как Большие Руки вводил в меня свой член, – именно поэтому они напали на меня во второй раз, и Большие Руки пошел на это, потому что это возбуждало Марко и рождало в нем желание к Агостино. Он-то мне все это и рассказал. Что ж, теперь свет забрезжил в моей тупой голове, и я стала понимать, как могу отомстить Марко, хотя даже когда я пишу это, – если вы вдруг думаете, что я забыла, – я знаю, что грешна перед Богом, я знаю это, и я никогда не переставала молиться Мадонне. Я была грешна и в своих собственных глазах, я каждый день жила в страхе, иногда от страха все мое тело покрывалось потом, но когда я молилась, сжимая кулаки и преклоняя колени перед большим изображением Мадонны в своей спальне, я чувствовала, будто ее милосердное покрывало прячет меня среди своих складок.

Здесь придется прервать исповедь, потому что мне нужен отдых, я записываю мысли свои так, как они приходят мне в голову, а это происходит быстро. Я не могу терять времени, потому что, возможно, мне придется уйти искать Орсо.

Сейчас я поведаю вам свои планы мести Марко, планы почти двадцатилетней давности, вот они, я никогда в них не исповедовалась. Ему нравится смотреть, как Агостино входит в его жену, входит в нее, как животное, хотя он и знал, что от отвращения я готова была зарезать или избить его, и, вполне возможно, это его тоже возбуждало, я не знаю. Что ж – решила я, – я изменюсь, я ИЗМЕНЮСЬ, я перестану чувствовать то, чего он ждет, я заставлю себя принять насилие, я заставлю себя получать от него удовольствие, и тогда он будет страдать от этого. Но если я покажу, что мне это нравится, он перестанет это делать, и моя месть тоже прекратится, поэтому я ничем не покажу этого, я буду скрывать свое удовольствие, я хочу получить это удовольствие, и мне придется его получить, если я хочу сделать Марко грязным рогоносцем (кем он и так был) и смешать его имя, лицо и все, что его касается, с грязью, где ему и место. Когда он будет думать, что делает мне больно, я стану радоваться и сама причиню ему боль, и когда он будет бесчестить меня, я сама опозорю его, получая удовольствие от того, что, как он думает, вызывает во мне отвращение. Такими были мои мысли, они были греховными и опасными, но я не прогоняла их, холодная ярость переполняла меня, я превратилась в демона, я словно бы пришивала эти злые мысли к своей голове, я работала над собой, чтобы заставить себя измениться и стать такой, какой я должна была быть для осуществления своей мести.

Итак, однажды, вероятно заметив во мне какие-то перемены, это животное Агостино дошел в своем бесстыдстве до того, что намекнул (не помню как), что они могут напасть на меня в третий раз, и тем самым предупредил меня. Тогда я просто отмахнулась от него и сказала, что испытываю к ним обоим такое schifo [презрение], что меня не волнуют их дела и что я всегда буду выше их, потому что они животные, их души отправятся в ад, и что меня даже не волнует, если слуги Марко, известные сплетники, узнают и расскажут об этом всему миру, потому что тогда всему миру станет известна и их грязная содомия, и что это будет правильным. Я произнесла последние слова о слугах как намек, чтобы Агостино понял, что в случае третьего нападения их нужно отослать из дому. Так и вышло: однажды утром пару недель спустя Марко отослал их на целый день в нижний город, дом опустел, и я сразу же поняла, что может произойти. Но на сей раз все будет иначе, я была готова, я видела детали, я увижу все, я не поддамся слепой ярости, не стану выходить из себя и буду точно знать, что делать. Агостино Большие Руки появился как раз, когда мы с Марко садились за обед, он присоединился к нам, я почти ничего не ела, а в конце, когда мы поднялись из-за стола, они набросились на меня. Я изображала сопротивление и осыпала их бранью, ведь они даже не потрудились завязать мне рот, и я укусила Марко (однако не слишком сильно), пока они тащили меня в спальню, где все произошло. Агостино был уже возбужден, потому что думал, что это приносит Марко больше удовольствия. Так оно и было, я поняла это по его голосу, и чем больше они возбуждались, тем крепче держал меня Марко и тем активнее орудовал Большие Руки. Я открывала и закрывала глаза, я кричала громче, чем следовало, чтобы доставить удовольствие Марко, но я видела все: видела ветвь с толстой головкой (член Агостино), видела его огромные руки с выступающими венами, видела, как пальцами одной руки он грубо раздвинул мою плоть, а второй рукой поднес ко мне этот увлажнившийся блестящий ствол, я видела, как головка, а потом и сам член медленно проникают в меня – видела потому, что пьяный от удовольствия Марко слишком сильно нагнул мне голову. И когда Агостино был уже полностью во мне, я зажмурилась, схватила Марко за руки и стиснула их изо всех сил, я укусила его через рукав, чтобы он думал, что мне больно и противно, но все это время я думала только о члене Агостино, видела его сквозь опущенные веки, я давала этой толстой штуковине войти и заполнить меня всю, я оставалась неподвижной или даже немного подавалась вперед, но не отстранялась. Я не прекращала осыпать Марко оскорблениями, а сама все вбирала и вбирала в себя эту ветвь, внимая ее поглаживаниям, пока не услышала где-то вдали жужжание пчел. И тут мне показалось, что голова моя вот-вот расколется, я все кричала и кричала, пока не перестала чувствовать вес Агостино на себе.

Я лежала на боку и всхлипывала, а Марко любовался моим стыдом, но на этот раз он ошибался, слепец, потому что я только что получила самое большое удовольствие в жизни, огромный взрыв наслаждения, настолько сильный, что я не могла его вынести, – вот почему я сжималась, кричала и поносила его площадной бранью. Мне казалось, что я лишаюсь чувств и одновременно возвышаюсь над ними в бесконечном животном удовольствии. Это свершилось, Марко должен был бы понять это по моим движениям и укусам, он должен был бы понять, что происходит, почувствовать мою дикую радость, но только он не заметил, потому что сам был слишком возбужден и безумен оттого, что наблюдал за Большим Агостино. Но Агостино знал, что произошло, потому что, когда он вошел в меня, я сжимала его изнутри, словно бы втягивала его внутрь потаенным ртом. Это была моя месть, я должна повторить, это была моя месть, и для нее мне не потребовалась помощь моей семьи, мой отец мог не рисковать своей честью, и все же я отыгралась на Марко, его гордость была попрана моим удовольствием. Это было страшным грехом, я знала это, но я благодарила за него небеса (что было кощунством), и я была так счастлива, что готова была умереть. У меня было такое чувство, будто я помочилась Марко на лицо, – вот лучший способ выразить, что я испытывала.

20. [Орсо. Исповедь:]

В июне 1524 года я выехал из Дамаска с караваном, шедшим в Персию, и отправился в местность, которой предстояло меня изменить. Мой путь был нанесен на карту купцом из Дамаска, христианином. Мы пересекли Сирийскую пустыню, по дороге останавливаясь в Каср эль-Хаир эш-Шарке и Халебе. В Халебе я отделился от каравана и поехал на север по берегу реки Евфрат к Ракке, а затем снова повернул в пустыню, где находился пересохший оазис Р'сафа. Здесь располагается маленькая христианская община, состоящая всего из семи монахов. Каждый проводит дни в уединении. Получив от меня три вьюка с миндалем и изюмом, а также узнав, что я доминиканский монах, они позволили мне остаться. Пятеро монахов – совершенные отшельники. Двое других, хотя и ведут уединенную жизнь, иногда входят в контакт с бедуинами и некоторыми местными семьями, чтобы пополнять свои небогатые запасы снеди, включающие в себя оливки, орехи, турецкий горох, бобы, финики и иногда соленую рыбу. Старинный колодец дает достаточно воды. Но семеро монахов в основном живут за счет небольших партий еды, которую получают от христианских торговцев из Алеппо, Дейр-эс-Зора, эль-Ладхика и Сафиты.

Я с легкостью припоминаю названия мест, как будто солнце запекло их в моем сознании. Они вызывают в моей памяти пустыню, которая вооружила меня для борьбы против заносчивости и гордости верхнего города. Но если оружие это усилило мою собственную гордыню и отдалила меня от Бога, я раскаиваюсь в том, чему научился в пустыне, и вижу еще больше причин вспоминать о ней. Пусть и эти слова окажутся в списке грехов, в которых я исповедуюсь. Отец Клеменс, прошу вас, молитесь за меня. Как я тоскую по солнцу, песку, запеченным камням, скорпионам и мадонне Икс. Перейдем к скорпионам.

Р'сафа [Resаfe]. Пустыня, невыразимая пустыня. Я пытаюсь нащупать начало, не-пустыню, и поэтому вспоминаю Пиччину Простоволосую, болонскую проститутку, тело которой я познал. Мгновение я рассматриваю этот образ. Потом он уходит. В Дамаске плавные движения сарацинок в длинных робах напоминали мне о ней, и я пытался найти разгадку в этой картине. Приехав к пустыне, я старался обратить всю память плоти именно в то, чего я искал в Сирии, – сосредоточенность и безупречность мысли. Образы Пиччины и женщин в длинных одеяниях вскоре перестали посещать меня, и тогда же я, как сарацин, стал одного цвета с песком. Я покрывал голову и носил широкий белый халат, защищавший от солнца.

Хотя сейчас Р'сафа – всего лишь островок в пустыне, раньше это был Сергиополис – процветающий раннехристианский город, названный в честь римского военачальника Сергия. Он принял мученическую смерть за то, что отказался приносить жертву Юпитеру. Его жизнь, страдания, израненные ноги стали символом борьбы и веры для семерых отшельников. Отказавшись притворяться, будто верит в языческого бога, Сергий упорствовал в своей проповеди Христа, и его заставили пробежать восемнадцать миль по обжигающей пустыне в утыканных гвоздями башмаках. Затем ему отрубили голову. В свою первую неделю в Р'сафа я постоянно думал о боли, крови, ударах, палящем солнце, разорванных стопах, лице в синяках, потрескавшихся губах, шелушащейся коже, плевках и позоре. Почему Христос был так дорог ему, так страшно дорог? Потому что Он – источник смысла, наполняющий каждый день целью – любовью, благими деяниями и спасением, а Сергий не мог жить без этого. Ни на секунду не мог он жить без смысла. Если это верно, то так ли сложно поставить веру выше телесной боли? Подняться над нашим терзаемым прахом?

Странным образом я вспомнил одну из историй Боккаччо, мирской рассказ об обманутом любовнике, который держит свою бывшую возлюбленную обнаженной под яростным солнцем, – и вот она едва жива, ее кожа покраснела, распухла и растрескалась. Я раздумывал, не выйти ли и мне на солнце, но я прибыл в Р'сафа не для того, чтобы умереть. Сирийское солнце – не летнее тосканское солнышко, когда повсюду вода и тенистые деревья. Господи, как они могли так поступить с Сергием? Но это и было ради Господа, Юпитер против Христа. Оправдал ли Христос – и оправдывает ли вообще – убийство во имя Его?

Р'сафа или убивает, или оживляет. В краткой беседе (на латыни) с двумя отшельниками, опекавшими меня (один из них был немцем), я получил все необходимые советы. Покидая свое убежище, надо постоянно сохранять бдительность. Опасности были явными и тайными: в пустыне легко заблудиться или внезапно заболеть, могут напасть волки, пантеры или отряд бандитов, хотя что они могут забрать? Еще ядовитые змеи и насекомые с золотыми спинками. Лучше уж быть покусанным дикими зверями. Я уже почти погиб от ядовитого жала возле Иерусалима. По желанию я мог совершать короткие вылазки в пустыню, но лучше было этого не делать, разве что в полдень, в самую жару, потому что на рассвете выходили опасные твари. Но поначалу я должен был найти укромное место, средоточие молитв и размышлений, внутри обширных руин Р'сафа и построить там укрытие от солнца и хищных зверей – впрочем, не слишком удобное укрытие. Моя задача была ясна – позволить акту мысли восторжествовать над физическими неудобствами. Это дело упорной, целенаправленной медитации.

Несколько недель я спал в тени старых стен и тщательно изучал Р'сафа. Под палящим солнцем я исходил кругами всю прилегающую пустыню, стараясь подготовить себя. В Сергиополисе (Р'сафа) я нашел груду камней, которая, должно быть, когда-то была церковью Святого Сергия, – огромные слежавшиеся массы пожелтевшего камня, по большей части занесенные песком. Я соорудил себе кров из обломков этого камня, загородив ими угол старой городской стены. С того места, где я сидел, был виден наполовину засыпанный верх колонны. Я разрыл землю вокруг и очистил поверхность колонны. Моему взору открылся прелестный ряд листьев на аканте. Кто вырезал и отлил ее десять столетий назад? Простой каменщик? Рабы?

Поначалу мне постоянно хотелось пить, и было никак не избежать козлиных мехов. Я пил из них воду и ел немного орехов и толченых бобов, перемешанных с травами и водой. Постепенно я научился добавлять в эту смесь сухие финики.

Когда я простирался для молитвы, я прибегал к тому способу видеть и думать, которому научился у Ибрагима. Он предписывал сочетать размеренное дыхание с упражнениями в длительном созерцании, – упражнениями, в ходе которых созерцаемый предмет растворяется и исчезает или, наоборот, становится центром всего сущего. Вы знаете, отец Клеменс, как трудно удерживать мысль хотя бы несколько минут или сосредоточенно читать молитву в течение часа. Но представьте себе, что значит удерживать какую-то идею по три-четыре часа кряду, затем возвращаться к ней на следующий день, и так далее – на протяжении недель и месяцев. Мужчины нередко молятся по часу или по два, размышляя в это время о службе или мысленно ссорясь с соседом. А женщины способны прочитать сотню раз «Богородица, Дева, радуйся», думая о сотне домашних дел. В обоих случаях это не молитва и не размышление – это привычка.

Бедуины предаются любви друг с другом в пустыне, а отшельникам остается только слиться с горячим песком, ибо помимо пищи для самого духовного из чувств [зрения] пустыня скупа. Все здесь предрасполагает к поискам Бога. Внимательно изучив бесчисленные оттенки желтовато-коричневого и сероватого песка, глаза поднимаются вверх – небо, дюны, горизонты. Так проходят часы. Глаза всматриваются, приглядываются, пока не случается удивительное: контуры дюн рассеиваются, смешиваясь с яркой синевой небес, и мы слышим зов чего-то безбрежного, на вершине наших возможностей, лежащего в нас самих и в то же время вне нас, в пустоте. Это нечто может относиться только к Богу, благороднейшей из идей, ибо она вмещает все иные идеи.

Несмотря на то, что наступившая зима была короткой и дожди шли не так часто, чтобы согреться, мне приходилось больше двигаться. Я отошел от чистых размышлений и снова принялся изучать облик пустыни. Теперь все здесь выглядело по-другому: серо-золотой песок размел ветер. Я мог бы описать множество животных, которые рыскали по дюнам, в том числе огромного черного зверя, похожего на кота, которого я видел несколько раз. Но я не могу позволить себе эти отступления, часы моей исповеди, быть может, уже сочтены.

Я понял, как привязался к этим печальным руинам, к бывшему городу святого Сергия, – и это несмотря на то, что по утрам я часто просыпался оттого, что уши и ноздри были полностью забиты песком. Ветер то и дело поднимал в воздух мелкую песочную взвесь. А песчаные бури, как холодное пламя чистой мысли, превращали все в белую ночь, принося с собой полное опустошение. Не было никакой нужды продолжать медитации во время песчаной бури. Природа делала это за меня: белая ночь разрешает все противоречия.

Когда настала весна, я понял, что поднялся на следующую ступень знания, что мне нужны перемены.

Однажды, выполняя собственное задание обойти каждый холмик, камень, закоулок и щель в Р'сафе, я наткнулся на длинные узкие отверстия в земле, через которые свет проникал в три большие пещеры – подземные резервуары для воды. Ошеломленный, я вглядывался в подземное пространство величиной в три флорентийских собора, внутри полностью покрытое кирпичом, песком и бутом. Три собора! Я тут же представил себе Сергиополис, оживленный город в сердце пустыни, прятавший свое сердце в этих трех таинственных пещерах. Вот загадка: пустыня была когда-то осенена благодатью, здесь была вода, здесь шли обильные дожди и колодцы не пересыхали. Куда девалась вода, куда исчезла благодать?

Позже, когда лучи солнца стали проникать в отверстие, я смог разглядеть небольшие участки днища в двух пещерах. Были ли это остатки кирпичных полов? Целые недели я потратил на то, чтобы отыскать вход в пещеры. Поскольку своды, располагавшиеся в земле прямо над этими отверстиями, были разрушены, я счел слишком опасной попытку спуститься в пещеры прямо через них. Я прочесал каждый клочок земли над пещерами и вокруг них. Я ничего не нашел. Как-то поздно вечером недалеко от южного крепостного вала, у основания занесенной песком груды кирпичей я обнаружил большую дыру, аккуратно, но не плотно заложенную булыжниками. Я разобрал кладку, заглянул внутрь и увидел узкую полосу кирпичных ступеней, уходящих вниз в кромешную тьму. Однако был уже слишком поздний час, чтобы еще что-то предпринимать. Что находилось там, внизу? Я восстановил разобранную кладку. Спускаться вниз можно было, только когда яркие лучи дневного света проникали в пещеру, иначе опасность заблудиться была слишком велика. Другие, как я понял, тоже знают о входе. Может, в этой черной пустоте устроен тайник или убежище? В ту ночь я плохо спал, почти не сомкнул глаз; в тревожном сне о том, что я сделаю и увижу на следующий день, я возносился в тумане над поваленными зданиями. Помимо Нового Завета и пачки писчей бумаги моей единственной роскошью была трехфунтовая связка свечей, которую я захватил с собой в путешествие по пустыне.

При свете раннего утра я вернулся на то же место и вновь отодвинул булыжник, закрывавший вход. Ступив внутрь, я сел и просидел несколько часов, пока солнце не подошло ближе. Тогда я начал спускаться по стоптанным, но неповрежденным ступеням в черную дыру, часто оглядываясь, но в то же время вглядываясь в это черное ничто в поисках других источников света. Когда мои глаза привыкли к пустоте, я разглядел кое-где лучи света, а на некотором расстоянии – более яркие косые потоки света. Они, как я рассудил, проходили сквозь те опасные отверстия, которые я обнаружил несколько недель назад. Но до дна пещеры было еще далеко. Нуждаясь в свете, я вскарабкался назад к входу. Наверху не было ни ветерка. Только мое сердце билось в тот абсолютно спокойный день. Я рассудил, что свеча вряд ли сразу потухнет в такой гигантской пещере. С помощью кремня и пучка соломы я добыл огонь и зажег две свечи. Держа по одной в каждой руке, я пошел обратно в ночь, по тем же ступенькам, медленно, осторожно, спустился на дно и замер там. Казалось, внутри у меня что-то оборвалось. Через несколько минут я погасил одну свечу. Я глубоко дышал и молился. Еще через какое-то время, когда я смог разглядеть свет, едва пробивавшийся оттуда, где начиналась сложенная из кирпичей лестница, я задул вторую свечу. Наступила непереносимая тишина. Я напряг слух, и мне померещились крики. Гигантские волны страха стали медленно накрывать меня. Я сосредоточил взгляд на далеком пятнышке света, из которого я спустился в эту адскую пещеру. Страх отступил. Что если кто-то вдруг закроет вход? На четвереньках я поползу наверх по лестнице и брошусь всем телом на булыжник, чтобы вышибить его.

Странное желание овладело мной. Я захотел провести здесь три месяца, упражняясь в молитвах и совершенствуясь. Мне предстояло столкнуться с неописуемыми опасностями. Стоит ли держаться поближе к основанию древней лестницы, которую, должно быть, использовали при строительстве и последующих ремонтах, или рискнуть пройти во тьму? Я изучал черный свод резервуара. На нем мерцали мириады разрозненных световых пятен – какие-то ярче, какие-то бледнее, они придавали пространству вид ночного неба. Я рассудил, что, закрепив эту звездную карту в зрительной памяти, я смогу передвигаться в ночи и отыскивать путь к лестнице. Но были и другие опасности – например, пауки, змеи и большие ямы в полу цистерны. Смогу ли я выползти из глубокой ямы? А может, здесь находится укрытие для изгнанников и беглых заключенных? Кто-то из отшельников – я подозревал, что один или несколько из них знали путь сюда, – может закрыть вход наверху лестницы и лишить меня света. Что тогда? Или у них существовало соглашение, что только тот, кто сдвинул булыжник с места, может вернуть его обратно, а до того никто не должен спускаться вниз? Возможно, я смогу пробираться по пещере на ощупь, идя по стенам, но это не поможет мне найти место – мое место – для молитв и размышлений. Я хотел расположиться где-нибудь в центре цистерны. Место может создавать особое чувство, и какие-то подходят нам, а какие-то – нет.

В конце концов при свете обеих свечей и тонких лучей солнца, которые проникали сквозь сводчатый потолок цистерны в полдень, я нашел возвышение неподалеку от щели, сквозь которую падал свет. Там из кирпичей, которые я вынимал из неплотной кладки покрытого песком пола, я сделал ровную площадку, на которой было достаточно места, чтобы сидеть и спать. Мне показалось, что вокруг почти не было насекомых, и я не видел змей, хотя этого нельзя было знать наверняка. И нигде не было ни капли воды. Кирпичный пол, лежавший под слоем песка, на ощупь был сух, как кость, выбеленная солнцем.

И речи не могло быть о том, чтобы попасть в две другие цистерны. Со временем при свете свечи я нащупал путь в туннель, который, как я полагал, вел в соседнюю цистерну. Я пришел к заключению, что должны были быть ходы, связывающие все три адских собора, однако я понимал, что попытки отыскать их и проложить по ним путь были связаны с непреодолимыми опасностями. Я уже говорил, что приехал в Р'сафа не для того, чтобы искать смерти.

21. [Фальер. Секретная хроника:]

Имя Лореданов стало известно только в 1200-х годах. В это время наше имя, Фальер, было уже знаменитым. Мы были дожами в одиннадцатом веке…

Как и многие венецианские патриции, Лореданы разбогатели на торговле шелком и пряностями, так что все разговоры о том, что они являются отпрысками древнеримского рода, – не более чем пустая болтовня. Не великую империю, а великие рынки: Антиохию и Бейрут, Алеппо и Александрию – находим мы в их ранней истории. Однако Лореданы добавили сюда еще один заворот: они были пиратами и захватывали христианские суда. Посему история их имеет своим началом грабеж и насилие. Я прилагаю судебное постановление, датируемое 1290-ми годами, из которого мы узнаем, что двое Лореданов, Дзането и Дзорци, были привлечены к ответственности купцами-христианами из Амальфи. Они угнали судно с берегов Мальты, и из документов явствует также, что уже тогда они занимались работорговлей…

Их первые дома находились в приходе Сан-Витале, но в четырнадцатом веке они переселились к северному рукаву Большого канала, над мостом Риальто.

[Далее Фалъер сообщает генеалогию Лореданов и приводит очерк их деятельности в области коммерции и государственной службы. Вот основные факты: ]

Роль Лореданов в кровавом заговоре Тьеполо 1310 года весьма туманна. Многие документы (Приложение 4) свидетельствуют, что сначала они выступали на его стороне, поскольку незадолго до того связали себя браком с великим кланом Тьеполо. Но после того как два перебежчика в ночь перед восстанием раскрыли все подробности заговора дожу и его советникам, Лореданы трусливо перешли на другую сторону. Впоследствии, чтобы выказать свою преданность, они выступали самыми непримиримыми обвинителями в преследовании заговорщиков.

[Опущено…]

Таким образом, я заключаю, что Леонардо Лоредан (рожденный в 1349-м) стал одним из самых коварных ростовщиков своего времени. Он был гораздо хуже евреев – те обманывали только людей незначительных. Леонардо крал и у богатых, и у бедных. У него было каменное сердце. Он брал от шестидесяти пяти до ста процентов по своим кредитам, его агенты без колебания вышвыривали вдов и детей из их домов, он доводил своих должников до самоубийства и наживался на военных займах. Церковный суд привлекал его за злостное ростовщичество, но ему всегда удавалось выигрывать дела при помощи подарков, подкупа и колдовства (Приложение 7). Позже большая часть его состояния пошла на строительство двух дворцов Лореданов в верхнем городе.

[Опущено…]

Рассмотрев все свидетельства (Приложения 12–14), мы не можем не прийти к заключению, что основная ответственность за мучения дожа Марина Фальера лежит на Андреа и Даниеле Лореданах. Если говорить прямо, они выступали как подхалимы в отношении семей Дандоло и Градениго, поскольку рассчитывали на выгодные браки. Дож Фальер резко осадил их, поскольку стремился держать представителей этого недостойного рода подальше от государственной службы. Впоследствии Андреа и Даниеле приписали ему связи с группами недовольных простолюдинов, представили фальшивые доказательства его секретных махинаций против правящих кругов, манипулировали Советом Десяти, потребовали для него жестоких пыток и даже распространяли нечестивые стишки о его молодой жене:

У Марина Фальера жена как королева.

Он дарит ей платья, другие же спят с ней.

Коротко говоря, они готовы были пойти на любую жестокость в своей решимости уничтожить дожа, и в течение нескольких часов в ночь на 17 апреля 1355 года Марина Фальера допросили, вздернули на дыбу, подвергли пыткам и обезглавили – горестное событие, ставшее самой черной страницей в истории Венеции.

[Опущено: страницы, посвященные свержению дожа Франческо Фоскари в 1475 году]

Содомия, это грязное и опасное преступление, – еще одно свидетельство жестокости и лицемерия Лореданов. В начале мая 1408 года, когда Совет Десяти разоблачил тайную секту содомитов, в которую входили люди как из верхнего, так и из нижнего городов, Лореданы, чувствуя подъем общественного страха и отвращения, возглавили партию, требовавшую для обвиняемых самого страшного наказания, то есть сожжения, каковой приговор и был вынесен нескольким не особо знатным дворянам. Двадцать восемь лет спустя, когда Андреа ди Леонардо Лоредан был застигнут ночью in flagrante [3] с одиннадцатилетним мальчиком из нижнего города, Лореданы поспешили замять дело, и Андреа приговорили лишь к выплате смехотворной суммы в семь дукатов в пользу семьи простых челядинцев, родителей мальчика.

Как с содомией, так и в случаях коррупции, насилия и скандалов с монастырями, которые оказывались подобием публичных домов, верно одно: когда в дело вовлечены члены их собственного клана, Лореданы всегда требуют терпимости и снисходительности, но когда они могут извлечь выгоду для своего имени и состояния из кровавой жестокости, они присоединяются к партии непримиримых. Я допускаю, однако, что в этом отношении они не отличаются от Морозини, Контарини, Дандоло и других правящих семей.

22. [Лоредана. Исповедь:]

Низкая, отвратительная, злая исповедь – вот что подумаете вы, отец Клеменс, а что еще вы можете подумать? Поэтому я хочу предупредить вас прямо сейчас: она будет еще отвратительней, Боже, помоги мне, если я стану описывать события так, как они происходили, и я описала свое третье низменное деяние в точности, как оно было, чтобы вы поняли, как низко я пала в своем грешном желании отомстить Марко. Вы могли бы сказать, что я жаждала насилия от Агостино или даже (раз уж все пошло так) что я сама набросилась на него в порыве наслаждения. И ведь я не перестала совершать этот грех, – как я могла? – Марко не собирался прекращать, история не должна была стать достоянием сплетников верхней Венеции, никто ничего не знал, грех держался в тайне, он, как мерзкая гадина, постоянно был во мне, поэтому я продолжала бесчестить Марко даже в своем воображении, ведь он то же самое делал со мной. У меня не оставалось больше чести, только маска дамы, гордо ходящей к мессе по воскресеньям, кроме того, вспомните, что именно он положил начало этому падению, насилию и распутству, и только он, муж мой, обладал властью прекратить его, я этого сделать не могла. Скажу еще, что ни разу не выказал он сожаления, печали или стыда и что он прикасался ко мне только для того, чтобы отдать мое тело Агостино, который знал, что в тот, третий раз я украла удовольствие, в конце концов, я цеплялась за него. Теперь я понимаю, почему я снова не обратилась к отцу, не написала ему обо всем в письме: я погрязла в грехе и не желала отказываться от него, хоть я и приводила себе другие причины, почему не говорю ему. Я признаюсь в этом в первый раз; итак, вы видите мое падение и понимаете, почему Агостино начал думать, что оказывает мне большую услугу каждый раз, когда Марко отдавал меня ему. Только так Марко мог удовлетворить свои змеиные желания, и только так Агостино мог удержать его.

Так мы и жили втроем, каждый хотел чего-то своего, все трое погрязли в странном грехе, но я была хуже всех, потому что я понимала, что это зло, а они, думаю, не понимали, я же видела, что все мы варимся в котле похоти, а они смотрели только друг на друга. Кроме того, Боже мой, я ведь была флагманом чести, прекраснейшим цветком Венеции, возможно дочерью будущего дожа, я носила два самых гордых имени города, Лоредан-Контарини, и я глубоко погрязла в нечистом грехе со своим мужем и его любовником. Итак, повторю, что, несмотря на то, что я только что признала, после всех неприятностей с недугом Квирины, бросивших тень на меня и моего отца, мы не могли вынести еще одного скандала. Что тогда? Время шло, и грех становился все страшнее, потому что для возбуждения Марко постоянно требовалось что-то новенькое, пока эти двое не дошли до предела, когда, связав меня и раздвинув мне ноги, Марко сам, своими преступными пальцами, приоткрыл плоть мою для Агостино, а еще несколько недель спустя засунул его сучковатый ствол мне в рот. А что делала я? Я соревновалась с ними в похоти, и я выиграла. Они завязали мне глаза, но когда этот предмет засунули мне в рот и я почувствовала его травянистый вкус, все поплыло в моей голове, внезапно меня перестало заботить, что Марко заметит, как мне это нравится. Это была вершина моей мести: мой благородный муж из могущественного дома Контарини подавал мне удовольствия, как лакей, и я жадно сосала, пока весь сок не пролился мне в рот, и я представляла себе, как моя теплая моча течет по лицу Марко и капает с его великолепных локонов.

Мне придется прерваться, я не знаю, смогу ли продолжать, я не могу вынести собственного разврата, как это называют проповедники.

Отец Клеменс, прошло два часа, и я снова должна браться за перо, понимаете, я должна буду отправиться на поиски моего дорогого Орсо, итак, снова к исповеди, ведь зло продолжалось, и предстоит сказать еще многое, даже если придерживаться голых фактов. С этого момента я буду рассказывать только об основных моих грехах и поступках.

В июне мои месячные не пришли, мы были женаты уже год, и я хорошо помню это время, потому что мы собирались на виллу на лето, и в июле тоже не было месячных, я рассказала Марко, он позвал доктора Пьетри, и Пьетри сказал, что я понесла. Представьте себе наши чувства – ведь отцом был Агостино! Я была в ужасе и в то же время счастлива, наступила решительная схватка, Марко бесновался от ярости, кретин (а чего он ждал?), он не знал, что делать, но мы ничего не сказали Агостино, которого к тому же не было с нами на вилле. Марко бушевал как безумный, он оскорблял меня и грозил мне смертью, но я не уступала ему, я назвала его рогоносцем по собственному желанию, и он ударил меня, но я напомнила ему, что именно он, животное, начал все это. Что он мог возразить, ведь я не виновата, что ношу ребенка Агостино. Через несколько дней он успокоился, а на следующей неделе, когда Большие Руки приехал в Асоло, Марко рассказал ему обо всем. Несколько дней они ходили пьяные от счастья и танцевали по всей вилле, потому что, видите ли, Агостино сразу пообещал, что оставит все свое состояние их ребенку – их ребенку, так они его называли, словно я была ни при чем, это было их дитя. Послушайте, может быть, это тоже был грех с моей стороны, скажите мне, отец Клеменс, но я вскоре тоже почувствовала себя счастливой по двум причинам: во-первых, потому, что женщины выходят замуж, чтобы рожать детей, а во-вторых, потому, что это освобождало всех троих от греха, ведь этой парочке придется прекратить использовать меня для удовлетворения своей странной похоти, я перестану желать постыдного удовольствия от того, что они со мной делали, и буду думать только о ребенке, которому дадут имя Марко, но отцом которого будет Большой Агостино, и никто никогда об этом не узнает. Посему если эти двое хотят продолжать – пусть продолжают, но я больше не с ними, я перестану быть животным, в которое они меня превратили, особенно этот распутник Марко, который всегда искал новых удовольствий и хотел, чтобы его красотой восхищались и чтобы за ним ухаживали большие мужчины вроде Агостино. Дважды в тот год он уезжал с другими мужчинами на несколько дней и заставлял Агостино страдать. В любом случае я больше в этом не участвую, они могут продолжать свои низкие игры, но без меня, я по-настоящему стану Лореданой Лоредан Контарини, и день за днем я молилась Мадонне. Когда я оставалась одна, я дотрагивалась до своего живота и чувствовала, как он растет, я стала есть за двоих, Агостино это заметил. Но этому не суждено было случиться, увы, не суждено, только два месяца на Асоло наслаждалась я покоем и почти что счастьем, потому что на четвертый месяц, в сентябре, среди ночи начались боли, и семя вышло из меня кровавым сгустком, и Марко пришлось пойти за местной повитухой, доброй женщиной. Что ж, представьте наши чувства. Агостино печалился, а Марко не знал, что ему думать об этом, а я была несчастнее последнего нищего, каждый день мой был черной ночью, но я понимала, что это рука Божия. Я хорошо разбираюсь в счетах, нам пришлось заплатить за наш грех, особенно мне за мой, а долг был велик, он ужасно разросся. Я понимала также, что это может происходить снова и снова: комок кровавого семени, не проклятие дьявола, но кровавая плата за то зло, которое мы совершили. От греха не так просто освободиться, и однажды утром я выкрикнула это тем двоим в диком приступе ярости, выкрикнула им в лица и выжгла бы эти слова огнем на их порочных телах. Мне снова надо прерваться.

Пути назад не было, весь мир знал, что я потеряла ребенка, а чьим он мог быть, как не Марко; итак, в глазах каждого мы теперь были добрыми супругами, пытавшимися создать семью. Как-то мы пережили следующий год, я хотела ребенка и позволяла Агостино несколько раз войти в меня, но вновь и вновь не могла выносить дитя. О небеса, если бы только я могла зачать его не во грехе! Агостино был почти что мил со мной, но он сам очень страдал тогда, потому что Марко был на него зол – безотносительно к тому, что он делал со мной у Марко под носом. Моя привязанность к члену Агостино была позором для Марко, но я теперь делала это не из мести, помните, я хотела иметь дитя, я бы отдала за это глаз. Тем временем все изменилось, к нам стал заходить прославленный морской капитан, и, конечно, он носил (и сейчас носит) одну из великих старинных фамилий верхнего города, я не буду ее приводить, потому что она вам хорошо известна. Он до сих пор живет в городе, но сначала я лучше расскажу всю историю Агостино Большие Руки, иначе вы не поймете того, что я буду рассказывать потом о капитане.

Я еще не сказала вам, что к тому времени начала считать Агостино своим настоящим мужем, в конце концов, это же он исполнял супружеский долг, а не Марко, он даже стал нежен со мной, и трижды я несколько месяцев носила его семя, поэтому как я могла испытывать к нему другие чувства? И чем дальше он отдалялся от Марко, тем ближе становился мне, я пыталась утешить его, признаюсь, пыталась, поэтому когда он жил на вилле или ночевал у нас в Венеции, он порой тихо уходил из спальни Марко под покровом глухой ночи и с величайшей осторожностью пробирался в мою комнату, где мы обнимались, и он входил в меня, потому что, как я сказала, я отчаянно хотела ребенка, но и я помогала ему своим сочувствием. Этот большой человек не переставая говорил о своих горестях, и я узнала его лучше, он не был злым, даже мог быть добрым и по-собачьи преданным, он обладал большим сердцем, но Марко одурачил и поработил его, пользуясь его безумным желанием. Агостино был словно в горячке, и под конец Марко начал обращаться с ним как с собакой. Но даже тогда Большие Руки защищал его, он рассказал мне странную историю, я с трудом могла в это поверить, о том, как страдал Марко из-за того, что родился мужчиной, что ему приходилось жить с этим прекрасным мужским телом, – такого я не могла себе даже представить.! Оказывается, Марко ненавидел свое тело и мне го раз хотел умереть, хотя мне казалось, что о похваляется своей красотой, наряжаясь во все эти пышные одежды, но Агостино сказал, что все это – фанфары и притворство, как на сцене. Каждое утро Марко вставал и проживал новый день как если бы он играл роль, слишком гордый, чтобы хоть как-то выказать свое несчастье, но посмотри в его глаза, сказал мне Агостино загляни в них, посмотри на его нос, он дрожит, погляди на складки вокруг его рта, в них застыла вся мука оттого, что он не женщина. Только подумайте, мука оттого, что он не женщина! Вот что сказал мне Большие Руки. А еще, что Марко не хотел жениться ни на мне, ни на другой женщине, но не мог этого избежать из-за высокого положения своей семьи и возможных сплетен, а в особенности из-за семейных дел, которые его родственники вели во Дворце. Марко не питал ко мне ненависти, вовсе нет, говорил Агостино, но он никогда не стал бы мне настоящим мужем, и я должна остерегаться его, поскольку он может быть очень опасным и злым. Я смутилась: Марко был для меня загадкой, но думаю, я уже об этом достаточно сказала, в любом случае все дошло до предела на третье лето.

Марко застал нас однажды ночью, он застал нас. Он проснулся и увидел, что Агостино нет в постели и вообще в комнате, вот он и пошел тихо по дому, разыскивая его, и услышал нас в моей запертой спальне (я всегда запиралась), хоть мы и вели себя тихо как мыши, но тогда он промолчал. Даже когда Агостино вернулся в постель, Марко ничего не сказал. И только утром, когда он надолго отослал слуг, Марко обрушил на нас свою безумную ревность, глаза его пылали безумием. Агостино был изгнан из дома навсегда, а меня Марко назвал подлой шлюхой и кем только еще не назвал и сказал, что теперь я стану его презренной рабыней, потому что я грязная изменница (он любил это слово), и он заставит меня делать то, что моя тупая голова не может даже представить. Перед самым уходом Агостино сказал мне: «Марко опасен». Что ж, я это знала, клянусь Небесами, знала. И все же, услышав об этом от человека гораздо старше меня, который к тому же так хорошо знал Марко, я насторожилась, но этого было мало: меня не могло спасти то, что я просто была настороже, следила за всем и все взвешивала, потому что Марко мог помыкать мной еще больше, чем Агостино (вспомните слепое повиновение жен), меня можно было заставить принять зло через собственную похоть, и скажите мне, как я могла остановиться, когда Марко подносил удовольствие к моим губам? В страхе жила я несколько месяцев после изгнания Агостино из нашего дома и вспоминала его последние слова, которые приводили меня в ужас: «Прощай, прощай». Я больше не хотела жить. Послушайте, вот каков был конец Агостино, я со скорбью рассказываю об этом: он отправился в море на корабле, принадлежавшем его семье, и через несколько лет был захвачен сарацинскими пиратами у берегов Кандии, пробыл в рабстве одиннадцать месяцев и был убит при попытке к бегству, пока пираты все еще ждали выкуп. Да поможет ему Бог, пусть он покоится с миром, я часто молюсь за него, его конец был горек, и я думаю, что Марко отчасти виноват в этом. Мне придется сказать это, отец Клеменс, пусть мой отец и дяди выдали меня замуж за женщину, только почему же они не выбрали кого-нибудь получше? В Венеции нет недостатка в порядочных женщинах. Зловещий Марко, не знаю, как это согласуется с тем, что говорил о нем Агостино, зловещий Марко, казалось, обожал свою прекрасную внешность, он одевался слишком хорошо (шелковое платье, пышные рукава, меха, расшитое белье), он требовал лести, его увлечения метались от одной вещи к другой, он всегда разыгрывал спектакль утонченности, но он был непорядочен с головы до ног и всегда чувствовал зуд до новых удовольствий. Это казалось мне удивительным, но вот сейчас я внезапно поняла, что, наверное, он слишком страдал в этом своем теле (иначе к чему эти непристойные желания и картины?), даже несмотря на то, что оно казалось таким прекрасным и грациозным. В любом случае по сравнению с ним Большой Агостино был хорошим, он стал мне очень нравиться тогда, а я нравилась ему, я нуждалась в нем, вот и все.

Позвольте мне снова прерваться. Но нет, я продолжу.

Затем появился капитан, моряк, еще один большой мужчина, он мало представлял себе, на что он идет, или все же представлял? Да, представлял. Вы должны знать, отец Клеменс, что у Марко было достаточно времени, чтобы читать своего Платона и набираться умных слов, ведь делать ему больше было нечего, с презрением он смотрел на торговлю и дела во Дворце, где его братья, а не Марко заботились о семейных делах, тяжбах и получении новых должностей. Но я упустила нить своего рассказа.

Я просто пытаюсь сказать, что после всего, что он сделал в отношении Большого Агостино, лишив его всякого достоинства, я не выносила самого вида Марко, его лицо казалось мне маской, а когда капитан стал ходить к нам в дом, я постоянно думала о последних словах Агостино насчет опасности, из-за чего еще больше боялась, но в то же время я смирилась с опасностью греха (вы видите мое падение), а капитан просто источал грех, особенно его глаза, когда он смотрел на Марко и даже на меня, но по большей части он смотрел на Марко, как и Агостино когда-то, только с той разницей, что Агостино любил Марко, если это, конечно, возможно между двумя мужчинами

23. [Орсо. Исповедь:]

Христос, только Его раны и милость могут спасти меня.

Отвлекусь от предмета исповеди. Вы думали, отец Клеменс, что я пишу спокойно, но нет, в потоке моих слов нет покоя, ибо я слышу шаги и оклики, громкие приказы и голоса прохожих за моим окном. Когда раздадутся шаги стражников или шпионов Совета Десяти? Когда они сломают эти фальшивые стены?

Я опять собираюсь с силами. Снова Р'сафа.

Первые две недели, захватив с собой мехи с водой, я раз в день покидал мой темный собор, мою цистерну, чтобы прийти в себя и добыть немного еды. Моя отвага возрастала. При свете свечи я обнаружил опасные щели в полу между тем местом, где я расположился, и лестницей, но я учился обходить их на ощупь в этой черной ночи. На третью неделю, взяв с собой во тьму немного пищи, я выходил только дважды. Всю четвертую неделю я оставался внизу. Дыхательные упражнения и сосредоточенное разглядывание отдаленных пятен света на полу пещеры стали последней ступенью моего восхождения к Богу. Я освободился от всякого непосредственного ощущения себя. Под конец четвертой недели, совершив несколько вылазок, я принес в цистерну запас воды, орехов, толченых бобов и сухофруктов – достаточно, чтобы продержаться месяц. Я жил в кромешной тьме, за исключением нескольких часов в день, когда отблески света появлялись высоко вверху и на некотором отдалении от меня на трех узких полосах кирпичного пола, которые я очистил от песка. Оглядываясь назад, я понимаю, что слишком безрассудно удалялся от обычного чувственного опыта. Ибо в начале второго месяца моей пещерной ночи со мной случилось ужасающее происшествие.

Однажды днем – это был день, как я мог судить по отдаленному свету, – пещера взорвалась криками и завываниями. Потрясение, вырвавшее меня из медитации, так подействовало на меня, что я лишился чувств; когда я пришел в себя, оказалось, что я лежал съежившись на земле рядом с моей кирпичной площадкой, ошеломленный, дрожащий. Крики и завывания снова стали доходить до меня. Мне показалось, что я только что умер и теперь направляюсь к источнику всех страхов и черных тайн. Затем медленно, на пике ужаса, рискуя полностью лишиться силы духа, я вернулся к себе. Я слушал. Звуки время от времени превращались в вопли и стоны, и поскольку их дикий источник, по всей видимости, перемещался, я не мог понять, откуда они доносятся в этой вечной ночи. Я лежал, съежившийся и испуганный. Потом, тоже очень медленно, истерзанное существо, кем бы оно ни было, приблизилось к основанию наклонной шахты, тонкий луч света упал на него из центрального отверстия наверху, и через некоторое время я решил, что могу различить (или мне это только кажется?) очертание согбенного человека. Был ли то один из отшельников? Я подумал, что существо это погрузилось в ярость безумия, оно напоминало двух сумасшедших во флорентийской больнице и одну больную женщину, которую я знал еще в Болонье. Мне пришло в голову, что я не должен приближаться к нему, что я не смогу оказать ему никакой помощи в этом адском соборе. И когда через некоторое время это создание наконец удалилось, пошатываясь, или уползло, и я больше не слышал его, меня заинтересовало, как оно попало в это прибежище ночи, куда ушло и как отыскало путь, минуя ямы в предательском полу? Было ли его безумие светом во тьме? Неким сверхъестественным Божьим даром?

Тяжело дыша, как я сейчас припоминаю, но все же полный решимости найти объяснение, я пробрался к лестнице и поднялся на поверхность, чтобы повидать немецкого отшельника, однако мне не удалось отыскать его. Я провел ночь в своем старом убежище, а на следующее утро вновь отправился на поиски. Настоящие отшельники избегают встреч и разговоров с другими. Сама цель их жизни – убежать от людей, от болтовни, предметов человеческого обихода, от тщеславия и лжи. Обычно каждые десять-двенадцать дней я видел одного или двух пустынников, да и то на расстоянии, и имел слабое представление об их пристанищах. Большую часть времени они проводили в норах в пустыне. Наконец ближе к вечеру я нашел своего немца и сказал, что мне надо с ним поговорить. Я рассказал ему о существе в цистерне. Он окинул меня взглядом и спросил укоризненно: «Как, и ты туда же?» Этот неопределенный вопрос не требовал ответа. Он поведал мне, что Робер из Парижа два года назад лишился разума от пребывания в цистернах, но что в остальном он безопасен. Четыре года назад еще один отшельник погиб там, просто исчез. Однако немец предупредил меня насчет одной вещи, представление о которой он сумел составить из бессвязных слов Робера. Если только я не ищу смерти и безумия, опрометчивым будет проникать во вторую и третью цистерны, поскольку каждая уходит все глубже и в конце достигает абсолютной тьмы, несмотря на широкие трещины в потолке. В третьей, самой глубокой пещере водятся змеи и есть вода, и Робер заблудился именно там, но как-то выбрался наверх. Однако именно там он оставил свой рассудок.

Наша краткая беседа закончилась. Мой советчик, человек, полагаю, лет сорока, всмотрелся в мое лицо и заключил: «Я сам не стал бы спускаться туда. Безумие – не лучшая дорога к Богу». На этом он благословил меня. Мы шагнули друг к другу, обнялись, и он ушел.

На меня вновь нахлынул страх перед призрачными пещерами. Мне даже пришлось присесть: колени мои обмякли как тесто. Один человек погиб, второй сошел с ума. Что мне теперь делать, вернуться назад? Но на самом деле вопрос был не в этом. Конечно, я вернусь. Что вызывало во мне настоящий ужас – так это вторая и третья цистерны. Змеи. Устою ли я перед искушением спуститься туда? Этот вопрос ставил меня в тупик. Он часами не давал мне покоя. В ту ночь я вернулся в свое старое пристанище, а весь следующий день бродил по пустыне под палящим солнцем. Я узнавал очертания мягких дюн, россыпи камней, линию горизонта, цвет песка приобретал все новые оттенки, по мере того как солнце клонилось к закату. Ответ пришел. Гордыня и дьявол повелевали мной. Я испытывал соблазн спуститься во вторую и третью пещеры не для того, чтобы укрепить свою веру, но чтобы испытать свое тщеславие и какое-то стремление к смерти. Это стремление необходимо было умертвить. Оно никак не было связано с Богом и самодисциплиной.

Хоть я и испытывал беспокойство из-за злосчастного Робера из Парижа, который все еще, возможно, ползал внизу и которому я не знал как помочь, я все же вернулся в свой собор. Я совершил шесть вылазок, сделал двухмесячный запас пищи и решил не подниматься до истечения этого срока. Каждая ночь в пещере длилась семнадцать-восемнадцать часов. Я почти ничего не видел. В какой-то момент обманчивые звезды наверху становились чуть ярче, и я понимал, что наступил новый день, хотя мои руки и все, что находилось поблизости, оставались в могильной тьме. Я начал считать дни, и поскольку я уже провел там месяц, мне надо было отсчитать еще шестьдесят один день.

Там я оставался, в этой чернильной пустоте, в оцепенении созерцания. Когда я чувствовал, как что-то мелкое легко движется по какой-либо части моего тела, я или сохранял полное спокойствие и давал ему уйти, или быстрым движением смахивал его. Со временем я научился сидеть тихо, словно сова, и я уверен, что если в момент глубокого сосредоточения на мысли по мне проползало насекомое, я ничего не чувствовал. Было несколько укусов, но опухоль всякий раз проходила. Пережив то отравление возле Иерусалима, я стал крепче и здоровее, как люди, пережившие эпидемию смертоносной чумы. Скорпионы во всяком случае не питают особой склонности к человеческой плоти. Они предпочитают своих собратьев. Я видел это в пустыне и потом имел случай еще раз убедиться в этом в цистерне. Я немного изучил их. Они прирожденные хищники, цветом напоминающие волосы ангелов на старых алтарях, желтоватые или светло-коричневые, с восемью ногами по бокам туловища, парой клешней впереди и с узким хвостом сзади, утончающимся до жала.

В течение месяцев, проведенных в темноте, я изучал одно освещенное пятно, передвигавшееся по полоске очищенного от песка пола. Там я наблюдал, как скорпион размером с половину моей ладони искалечил, расчленил и медленно съел своего собрата-скорпиона, пока его жертва полностью не исчезла. Это шестнадцатилапое событие в чем-то казалось вполне естественным, несмотря на то, что один скорпион поедал своего собрата: дикарь поедал дикаря, или лучше сказать, часть природы пожирала самое себя. Как же умещается столь абсолютное уродство в мире, сотворенном Богом? Если божество принимало в этом участие – а это должно быть так, – его участие было таинственным, изумительным противоречием. Однако божественное участие в нас ничуть не таинственно: человеку не подобает пожирать другого человека, не подобает даже тронуть волосок на его голове. Ибо каждый из нас создан по образу Божиему и поэтому неизбежно мы сохраняем Его в нашем собственном образе. Каждый из нас наделен властью мыслить и ожиданием благодати в открытости, обращенной вовне.

Робер возвращался в пещеру еще один раз за недели моего пребывания там. Он, должно быть, страдал от периодических припадков безумия, но его помешательство странно гармонировало с ночью этой цистерны, ибо он уверенно и благополучно передвигался в этой кромешной тьме. На этот раз его завывания заполнили все адское место. Он ворвался в мое существо и завладел мной на несколько часов. Мог ли он видеть, обонять или даже чувствовать мое присутствие благодаря какому-то дару безумия? Я этого опасался. Что бы я сделал, если бы он подошел ко мне достаточно близко, чтобы притронуться? Схватил бы его, стал трясти или оттолкнул бы? Быть может, потрясение от того, что его схватят и заговорят с ним в этой зловещей тьме, вернуло бы ему рассудок? Но безумец не приблизился. Судя по звукам, он находился на дальней стороне, ползая вдоль большой стены, и снова он замолк не сразу. Его вой и крики затухали, по мере того как он удалялся. Это значило, что Робер вошел в туннель, ведущий во вторую цистерну, а затем, возможно, даже глубже, в третью. Но когда он не вернулся, чтобы воспользоваться моим выходом, я понял, что в этой неизмеримой ночи должен быть по крайней мере еще один выход наружу. Я не мог представить себе где.

Тьма в голове Робера составляла странную параллель тьме вокруг. Когда он впервые спустился в последнюю цистерну, не был ли он уже наполовину безумен? Жаждал ли довести свое безумие до высшего совершенства? Но тогда между мной и им не было большого различия. Ибо, хотя я искал света, меня тоже охватывал какой-то бред. Меня продолжали искушать другие цистерны, и меня не оставляло чувство, что они ждут меня. Несмотря на все мои молитвы, искушение дошло до горячки. Я отправлялся во вторую цистерну двадцать, тридцать раз и доходил уже до туннеля, но каждый раз отшатывался, охваченный страхом. Однажды – от этого воспоминания душа моя замирает – я зашел в этот туннель со свечой и добрался до самого конца, где наконец увидел огромную трепещущую ночь второй цистерны. Прижавшись к стене, я проскользнул туда и продвинулся на шесть-восемь футов. Затем я отступил. Если бы поток воздуха потушил пламя свечи в моей руке, я думаю, что закончил бы дни мои, как Робер.

Пока продолжалась эта борьба с искушением, ритм моих молитв и размышлений был хаотичен, и в ярости я бил себя обломком камня – у меня все еще сохранились шрамы, – отчаянно желая узнать, остановил ли меня страх или Христос. В этом самом вопросе, в его демоническом здравом смысле, сверкала жестокая судьба дьявола: гордыня и затем падение в бездну. Я знал и понимал это, я боролся с проклятым вопросом, но мне не было помощи, вопрос не уходил. Страхом или Христом я был спасен? Размышления не выручали меня. А затем таинственным образом через несколько недель, легкое и ясное, меня посетило новое видение. Я был призван погрузиться в страдания Христа, в Его сочувствие нам. Я молился, чтобы Господь дал мне власть сделать Его любящие раны настоящими. Нежными, кровоточащими и большими. Я бы погрузился в их священную кровь, как во тьму своей устрашающей цистерны, и эти раны были бы моим светом, моим очищением и моим новым днем. На меня снизошла благодать – благодать, а затем и спокойствие. Звезды в пещере появлялись и исчезали. Я обрел контроль над собой и придерживался истинного пути в последние сорок дней. На шестьдесят первый день я вышел на свет. Я вернулся в мое прежнее укрытие.

Мой выход из пещеры кажется актом простой необходимости. Я покидал ужас. Но это было совсем не так. После того как на меня снизошла благодать, я успокоился. Я начал любить тьму, уединение, безмолвие, покой. Теперь, оглядываясь назад, я уверен, что постепенно приближался к некой форме сумасшествия. Живя в пустыне и цистерне долгие месяцы, я отвергал мир во имя Бога, но делал это таким неведомым мне самому образом, что мое самоотречение могло стать бесконечным. Я хотел стать отшельником, я нашел Господа, достиг предела. Покоя.

Ко мне подбирались ростки какого-то другого понимания. Быть наедине с Богом в этом мире – абсолютное безрассудство, род безумия. Возможно, я и не стал бы вопить и стенать, подобно Роберу из Парижа, но я бы жил в буквальном смысле внутри видения, отвернувшись от людей и от мира, каким он был. Мистик из Дамаска, Ибрагим Хурейра, предупреждал меня об этой опасности. Флоренции и Болоньи, которые меня вырастили, больше не было. Лука, Джисмонда и другие, которых пороли до крови, принадлежали другой вселенной. Месяцы уединенных размышлений отдалили меня от человечества и совершенно опустошили. Я вдохнул новый воздух и настолько привык к одиночеству, что мне пришлось бороться, чтобы снова войти в мир, но я опускаю детали этой борьбы. Третий Город вернул меня назад, призвал меня на службу.

Через несколько дней после того, как я вышел из тьмы, немецкий отшельник отыскал меня и, внимательно оглядев, спросил: «Ты здоров?» – «Да, – ответил я, – да благословен будет Господь. Но на следующий месяц я уеду». Затем я настоял, чтобы он рассказал мне, как выглядит Робер из Парижа и где его можно найти, утверждая, что я должен увидеть и благословить его перед отъездом. Я также сказал, что существует второй вход в цистерны.

«Робер, – сказал он, указывая рукой, – живет в той части пустыни. У него безумные голубые глаза и темная борода. Ты наверняка видел его, он сгорблен, но очень силен. Он проникает в пещеру, спускаясь по длинной, усеянной рытвинами шахте, которая ведет к древнему подземному колодцу».

Вот он, второй потайной вход. Но у меня даже не возникло искушения спросить о его расположении. Мой ужасающий соблазн прошел, хотя теперь он более не ужасал меня.

Разыскивая Робера, я заметил его однажды поздним утром, когда он пришел в Р'сафа, чтобы добыть пищи. Хоть он был тощим, как тростник, он переваливался, как медведь [orso]. Я хотел поблагодарить его, не знаю почему. Я хотел обнять его, прикоснуться к нему. Я хотел помолиться с ним и поэтому, грубо нарушив его уединение, подошел к нему и сказал: «Да пребудет с тобой Господь. Я тоже был в цистернах». Его взгляд, отсутствующий и потерянный, остановился на мне со странным выражением, затем в нем отразилась боль, и когда я поднял руку, чтобы благословить его, он обернулся и поспешил прочь. Его тело свидетельствовало о разбитой душе, и я преклонил колени, чтобы помолиться за него. Мне хотелось знать, какими были его юные годы в Париже, какие он пережил потери, страдания или унижения и какая мучительная жажда привела его сюда, к этим безжалостным дюнам, где такой обильный солнечный свет может превратиться во тьму чернее ночи. Я любил эту землю и страшился ее.

Наступил сентябрь. За прошедшие пятнадцать месяцев я изгнал Венецию из своих мыслей. Это было делом будущего. Пустыня же – настоящее и вечное. Оказавшись между ними, ближайшее будущее становится несущественным. Оно слишком далеко: вечность ближе. После отъезда из Иерусалима, я пытался превратить каждый свой час в подготовку к судному дню. Расчетливые флорентийцы любят повторять, что все мы внесены в приходную книгу Господина Бога, который в любой момент может потребовать с нас долги.

Где-то ближе к середине октября я должен был присоединиться к бедуинам, направлявшимся в Алеппо, и так я и сделал. Это было голубоглазое племя с шестнадцатью верблюдами. Погонщики пели особые песни, чтобы поторопить верблюдов, с помощью других песен они замедляли их ход. Настоящее блаженство наблюдать за этим единением человека и животного! В Алеппо я присоединился к каравану, следовавшему в Бейрут, а там сел на двухпалубную галеру, везшую возвращавшихся паломников, и десятого ноября отчалил в Венецию. Мы прибыли в Венецианскую лагуну 23 декабря 1525 года. Многие паломники плакали от радости.

На обратном пути в Венецию я сосредоточил все свои мысли на Третьем Городе и предстоящей мне работе. Я понимал, что мы не можем продолжать вязнуть в болотах разговоров. Это философия. Нам надлежало выработать план действий. Нашей мечтой было сделать один город из двух. Так пусть же она сбудется, осуществится. Где, у какого христианского или языческого автора, даже у Платона, можно найти доказательство тому, что справедливо разделять человеческое общество на две физически разные общины при помощи этажей или огромных стен? Одна для богатых и сильных, другая для тех, кто работает в поте лица своего; одна наверху, согреваемая солнцем, и другая, под ней, закрытая для его величественной колесницы? Даже в Спарте илотов не помещали в темный город.

Мое возвращение в Венецию ввергло меня в водоворот событий. Я окунулся в работу. Доминиканские монахи приходят в этот мир для того, чтобы наставлять мирян в духе, а не для того, чтобы хоронить себя в пустыне. В первый год после моего возвращения я редко спал больше четырех часов в сутки из-за моих священнических обязанностей, работы в бедных приходах, в Третьем Городе и чтения хроник Тишайшей Республики.

Что сказать мне о нижнем городе? Вы были там много раз, отец Клеменс, но смотрели ли вы на него когда-нибудь с желанием изменить? Пройдитесь по нему, обратите внимание, что почти все улицы заканчиваются тупиками, и поэтому зловоние и шум заперты там, как заперт и бедный люд, нищие, калеки, сумасшедшие и больные. Вы когда-нибудь отшатывались от них? Словно они могут кому-то причинить вред! Разве они не должны находиться под солнцем, греться в его лучах и поверять ему свои нужды и несчастья? Вместо этого их запрятали во тьму. Венеция скрывает свой стыд. В других городах, когда заключенных злоумышленников бичуют и увечат, их проводят перед носом у богатых и бедных, в Венеции же это представление происходит только в нижнем городе, даже если преступник – дворянин. Горелой и разорванной плоти непозволительно осквернять улицы верхнего города, словно обман и преступление присуще только темным кварталам.

А как насчет толп проституток в нижнем городе? Разве их плоть предназначается только для моряков и мелких торговцев? А что же более дорогие куртизанки, живущие в открытых пограничных кварталах? Разве они не служат для плотского удовольствия приезжей знати и дворян из верхнего города? Наши господа не держат своих любовниц наверху под солнцем, ведь они хотят, чтобы такие женщины держались подальше от тел их дочерей, жен, матерей и тетушек. Зная каждый угол и поворот темного города, я утверждаю, что тамошние ужасные толпы так затемняют глаза и душу, что надежда на Бога тускнеет или исчезает. И в то же время чем, как не надеждой, может быть Бог здесь и кто нуждается в Нем более этих несчастных?

Знать не смогла бы прожить без нижнего этажа и минуты. Как бы они обошлись без пищи, труда и ремесел? Поэтому естественно, что слуги, торговцы и другие простолюдины ежедневно ходят по верхнему городу, но они должны быть прикреплены к какой-нибудь знатной семье или иметь официальное разрешение на короткие поручения, и за нарушение обычая могут быть арестованы каждым бдительным патрулем. Наказанием за переодевание в знатного человека является публичная порка в нижнем городе.

24. [Фальер. Тайная хроника, до поколения отца Лореданы, Антонио:]

У Франческо ди Франческо Лоредана (умер в 1497 году), чей отец был одной из ключевых фигур в позорном деле свержения дожа Фоскари (1457), было трое сыновей и четыре дочери от его жены, Ореолы Веньер. Все они выжили и заключили следующие браки в период между 1488 и 1499 годами:

Франческа вышла замуж за Николо Градениго.

Леонарда – за Николо Мочениго.

Корона – за Бартоло Стено.

Грациоза – за Андреа Морозини.

Антонио женился на Лауре Вендрамин [родители Лореданы].

Бернардо – на Антонии Дандоло.

Томмазо – на Паоле Дольфин.

Все эти браки считались выгодными, так как супруги были прямыми потомками дожей.

Лореданы обычно выдают своих дочерей замуж с великолепным приданым в шесть – восемь тысяч золотых дукатов, но не требуют таких же капиталов от семьи невестки. То есть можно сказать, что дочери легко входят в герцогские семьи, тогда как сыновья берут жен с меньшим приданым, однако при условии, что девушки приносят с собой природный дар здоровья и красоты. Мужская линия, другими словами, уже давно настаивает на bellezza – привлекательности и здоровье своих невест, и в результате они произвели на свет династию красивых мужчин и женщин вплоть до настоящего поколения. Так же, как две семьи заслужили печальную известность своим уродством – и все мы знаем, кто это, – Лореданы знамениты своей красотой, и они гордятся сим фактом, закрепляя его в прозвищах и семейных историях. И все же эта гордость не ускользнула от всевидящего ока фортуны и высших сил. Лореданы дорого заплатили за свою прекрасную плоть, которая была одним из истоков их высокомерия. Помимо изящества и завидной красоты они также произвели на свет множество уродов и чудовищ – то ли из-за кровосмешения и блуда, то ли из-за мести фортуны и справедливого воздаяния за их деяния. Лука ди Леонардо Лоредан (р. 1398), горбатый коротышка, провел свою жизнь в крестьянской семье в деревушке рядом с Асоло, скрытый от взоров мира. Агнезе ди Андреа (р. 1419) была идиоткой, издававшей странные звуки, она не могла говорить и только скрипела. Ее отец поместил ее в Санта-Лючия, монастырь для монашек с уродствами, находящийся рядом с западными воротами Пармы. Далее следует Паскуале ди Лоренцо (р. 1431), который не прекращал смеяться; его держали под замком на чердаке в Кьоджи. Даниеле ди Якопо (р. 1488) родился с двумя головами, и никто так и не смог понять, был ли он одним человеком или двумя. Он прожил четыре года, переданный за соответствующее вознаграждение в больницу для подкидышей в нижнем городе, в архивах которого я и нашел эти сведения (Приложение xviii). Этих примеров достаточно? Я не вижу смысла продолжать перечень ужасов.

Я достиг нынешнего поколения и подошел к 1520-м годам. В наши дни Антонио, старшего сына по мужской линии, которому теперь почти семьдесят, постигла неудача: у него не было законных наследников. Лаура Вендрамин родила ему всего четверых детей, но оба мальчика умерли в детстве; затем скончалась и сама Лаура, оставив только двух дочерей, Квирину и Лоредану. В 1504 году старшая из них, Квирина, оказалась в центре постыдного скандала, который на этот раз Лореданы оказались бессильны замять. Торжественно выданная замуж за Маркантонио ди Джакомо Мочениго, через четыре дня она была обследована двумя врачами и повитухой. Они нашли дефект в ее влагалище. Квирина не могла стать женщиной, и брак был немедленно расторгнут. Несмотря на свое притворное сочувствие, многие люди посчитали это событие забавным, и неприличные куплеты до сих пор ходят по городу. Я все еще помню один из них:

Щель Квирины оказалась малость тесновата

Для супруга, для врача и даже для солдата.

Кстати, она была очень привлекательной девушкой в свое время, но впоследствии превратилась в чрезвычайно набожную даму, если быть точным, даже вступила в третий орден монашеского братства и начала серьезно поститься. Потом она напрямую занялась умерщвлением плоти. Я видел ее в их церкви и подтверждаю, что она – мешок с костями. Фортуна подпортила прелести Лореданов высохшими костями Квирины. В жизни нечасто случается наблюдать такую поэтичную справедливость.

[Опущено]

Возведение верхнего города нельзя отделить от гордости Лореданов и других влиятельных семей, таких как Мочениго и Контарини. Больше других желая построить новый город, они создали его, чтобы прославить и утвердить верхушку венецианской знати в правах наследственной аристократии. Вот несколько деталей для тех, кто, быть может, не знает этой истории. К 1300 году венецианские суды и правительство оказались в руках узкого круга семей. Только по праву рождения человек мог попасть в этот класс правителей. Посему казалось правильным отделить знать от народа, воздвигнув новый город, к тому же средства для такого величественного предприятия уже хранились в сундуках правящих семей. Я имею в виду средства, полученные от торговли пряностями, сахаром, шелком, красками, рабами, от мореплавания и пиратства. Новый город воплощал их торжество в блистательную реальность. И насколько все это было законно, настолько же и безнравственно, ибо новый город построили прямо над старым, таким образом почти полностью лишив его солнечного света. На верхнем ярусе было разбито множество площадей и широких улиц, чтобы прикрыть пространство, занимаемое более плотной застройкой внизу. Тем не менее нижний город разросся за пределы верхнего, и на окраинах его есть солнце. Этот внешний ряд предназначен для более состоятельного класса горожан, правительственных чиновников и богатых купцов. Таким образом, нижний город состоит из двух частей с различными условиями жизни: благополучной окраины и злосчастной центральной части. Сюда, в закрытое пространство под неровными массивами величественных зданий, сквозь узкие щели пробиваются тонкие лучи света, достаточные для работы ремесленников и лавочников, для торговли, перевозок и для передвижения животных по улицам. Но зимы обычно долгие, облачные небеса прячут тусклый свет, потоки дождя просачиваются вниз, и обитатели теней в основном полагаются на фонари и свечи. Словно для того, чтобы оправдаться за свое преступление – похищение солнца, правящие семьи – я имею в виду Лореданов и им подобных – сами производят воск и все материалы, необходимые для освещения темных частей нижнего города.

25. [Орсо. Исповедь:]

Подождите, отец Клеменс, я не поведал еще о подробностях покушения на мою жизнь. Вот факты.

Однажды в конце марта в 1527 году, после заката, в нижнем городе на меня напал незнакомец, когда я выходил из церкви Сан-Барнаба. У него под одеждой был спрятан небольшой меч, которым он нанес мне сильный удар. Однако я спасся, ибо случайно он попал прямо в толстую книгу, спрятанную под моим плащом (я только что забрал ее из церкви), и слегка поранил мне левую руку. Я скрылся, бросив книгу прямо в лицо незнакомца, мгновенно повернувшись и нырнув в темную церковь. Хорошо зная эту церковь, я укрылся от него в тени и темноте бокового прохода – он вбежал за мной. Священник и двое прихожан, заслышав крик и топот, поспешили на улицу позвать на подмогу. Нападавший бежал, а я через какое-то время спустился в склеп. К счастью, шум не достиг ушей ночных стражников, мне удалось заручиться молчанием трех-четырех свидетелей, и вскоре я добрался до дома моего друга, цирюльника, жившего по соседству, который так хорошо обработал рану, что через пять недель я полностью поправился. Помните? Вы заметили шрам.

Кто-то решил, что мне следует внезапно умереть. Но как я мог поменять свои маршруты и распорядок дня, не изменив своим обязанностям? Скрыться, отказаться от духовных дел и от Третьего Города? Нанять тайных телохранителей для своей защиты, как делают некоторые священники и кардиналы в Риме? Конечно нет, все это было невозможно. Но мне никак не удавалось быть в должной мере осторожным. Поэтому каждый день я жил под угрозой смерти. Что-то надо было сделать.

Третий Город, признаюсь, раскололся. Небольшая группа отделилась от нас три года назад. Я знал своих будущих убийц, их было трое. Они были охвачены звериной злобой. Третий, так я буду его называть, был францисканцем и должен – у меня есть все основания полагать – извлечь урок из судьбы других двоих, мирян. В соответствии со своим положением я держал совет с членами моего кружка за пределами Венеции. И вот что случилось: этих двоих убили.

Отец Клеменс, эта расправа произошла с моего согласия, я несу ответственность за убийство двоих людей. Я убил, защищая себя, но ни на минуту я не полагал, что это деяние правильно.

Это надо было сделать во имя Третьего Города, и я бы сделал это снова. Но меня это мучает, по ночам я просыпаюсь в холодном поту, ибо убийство по любой причине – всегда нечестивое деяние, жестокая кража божественного дара. Я раскаиваюсь, я чувствую глубокую и искреннюю печаль, но какой в этом прок, ведь, как я сказал, я бы снова совершил это преступление против Христа.

Я вижу, как за моими рассуждениями проступает лик смерти. Убивать грешно, а убивать по необходимости? Оправдывает ли нас необходимость? Можем ли мы делать зло для того, чтобы творить добро? Может ли высшая моральная необходимость принуждать к злу? Нет, нет, такие размышления – колыбель злых намерений. Тогда давайте посмотрим на это по-другому: наказать зло не есть зло. Но кто может сказать нам, что есть зло, кто его определяет? Правительства, советы, церкви, соседи, общины, просто люди? Как же так, если они склонны к ошибкам, грешны, пристрастны, самоуверенны, непостоянны, горды? И все же они кричат: «Давайте убьем этого, он плохой!»

Да, давайте убьем этого, раз уж мы живем в царстве животных и полного абсурда…

Я вновь и вновь прохожу по этому порочному кругу и не нахожу выхода. Посему я могу только отдаться вашему милосердию, отец Клеменс. Лишь ваши молитвы и благословение смогут спасти меня от этого греха, потому что раскаяние мое немедленно тонет в трясине противоречий. Я ничего не могу разглядеть ясно и прямо. Да поможет мне Бог!

А теперь расскажу о заговоре.

В самом начале делом Третьего Города была только медитация. Его члены пытались вообразить высший город, простирающийся, подобно мечте, над исчезающими вдали песчаными отмелями лагуны. Со временем они находили все больше и больше последователей в нижней и верхней Венеции, в Падуе, Виченце и других городах под властью Республики. Они действовали очень осторожно. О том, что я вошел в группу, мне сообщили последнему.

Вернувшись из Сирии, я стал призывать к активным действиям. Я спорил яростно, хотя я не принадлежу к типу горячих голов. Мне возражали, что Царство Божие не от мира сего, а я отвечал, что мы и не ищем его здесь, это было бы глупо. Напротив, мы желаем вещи предельно практической: солнца и справедливости, уже достигнутой в других городах.

Поскольку призыв к действию исходил от меня, я был избран эмиссаром и отправился, в своей доминиканской рясе, в Виченцу и другие близлежащие города, чтобы сообщить о новом плане нашим людям на местах. Эти встречи, всегда окутанные аурой религиозности, стали для меня настоящим испытанием, в некоторых случаях приходилось горячо спорить и убеждать, особенно когда единственным препятствием был страх наших соратников. В иных случаях, когда сообщения наших осведомителей и мое собственное впечатление от группы вызывали опасения, я угощал их пресной смесью религиозных идей – хлебом и молоком, а не нашим истинным планом. Ибо один предатель мог выдать всю пятерку.

Это может удивить вас, отец Клеменс, но мне известно, что вы и ваша семья в Падуе однажды чуть не попали под карающую длань Совета Десяти и что в юности Совет продержал вас в тюрьме шесть лет, несмотря на вашу невиновность. Поэтому, чтобы не компрометировать вас, я не буду называть имен… [здесь рукопись повреждена водой] сопротивление.

Если бы с целью уничтожения верхней и нижней частей города и соединения их в один нам пришлось бы захватить несколько аристократов и держать их в заточении, пока реконструкция не будет завершена, погубило бы это мою душу? А если бы, в худшем случае, тем из них, кто решился бы на вооруженное сопротивление, пришлось умереть, разве не столкнулся бы я с еще большей опасностью? Конечно да – даже если рассматривать их смерти как неизбежные жертвы в столкновении добра и зла. Вот оно опять, это столкновение. Посему вы имеете полное право спросить, а кто, собственно, я такой, я – монах и священник, чтобы решать, что есть добро в мирских делах. Я отвечу, что пути добра и зла не разделяются на два разных порядка существования, духовный и преходящий. Такое разграничение – софистика. Кесарю – кесарево? Но разве кесарю позволено калечить род человеческий, при условии, что он не вмешивается в дела церковные? Странная вольность. Предводители венецианской знати прекрасно знают, что для них добро: отбирать солнце у нижнего города и самим нежиться в его лучах. Как могу я сомневаться, что их понимание – зло?

Я молюсь, чтобы эти вопросы нашли свое разрешение к тому моменту, когда я дойду до окончания моего повествования.

26. [Фальер. Тайная хроника:]

Скандал, вызванный дефектом влагалища у Квирины, бросил тень и на ее младшую сестру, четырнадцатилетнюю Лоредану – необыкновенную красавицу, которая, как болтали в те дни, была прекраснейшим созданием в Италии; я и сам могу подтвердить, что, завидев, как грациозно она идет по улице в дымке шелков и лент, любой мужчина невольно замедлял шаг. Казалось, она излучала чистоту. У нее были глубокие серые глаза, копна каштановых волос, сияющая кожа, чарующая улыбка, безупречные руки с длинными пальцами, прекрасно сложенное тело, прямая и легкая поступь и губы, свежие, словно утренняя роса. И все же ее отцу, сиру Антонио, потребовалось четыре года и королевское приданое, чтобы устроить ее брак. Причиной тому, как говорили некоторые, был скандал с Квиринои; однако многие утверждали, и еще большее количество людей этому верило, что отец тянул с устройством брака Лореданы, потому что так любил и баловал свою дочь, что не мог смириться с необходимостью отдать ее другому. Поразительно, что он отказывался жениться вторично, несмотря на то, что у него не было сыновей – ни законных, ни побочных, которые могли бы унаследовать его имя и состояние, и это в свою очередь вызвало толки о его противоестественной привязанности к Лоредане. Однако, чтобы быть правдивым, я должен прибавить, что он содержал привлекательную любовницу в нижнем городе и, казалось, был в нее сильно влюблен. Таким образом, дочь и подруга, великие радости его жизни, – не считая интриг во Дворце – удерживали его от повторной женитьбы и рождения законных наследников.

Что было у него на уме? Какой толк в богатых владениях, если их нельзя передать сыновьям, порождению чресл своих?

27. [Лоредана. Исповедь:]

Я подошла к той части, которой более всего боюсь, к капитану, и я не буду рассказывать много, признаюсь, это слишком постыдно. Вы должны подумать: «Сначала она стыдится своих историй, потом рассказывает их, но все они – лишь грех и мерзость». Да, и опять да, но, рассказывая все эти вещи, записывая их, я их изменяю, вернее, изменяюсь сама. Если я один раз сейчас расскажу все это, я очищусь, ибо эта гадость все еще тянет меня вниз, и хотя вы думаете, что я возбуждаю себя, описывая, как все было, я отвечу, что я вынуждена. Вынуждена выпустить наружу все скрытые чувства и оставить их позади, не только позорные поступки, но и слова, и весь грех, который идет рука об руку со словом, ибо слова и грех тесно связаны во мне, когда я рассказываю, что случилось. Я не знаю другого способа избавиться от греха.

Что ж, теперь о капитане, самом страшном человеке, которого я когда-либо знала. Марко так никогда и не простил нас с Агостино, ему хотелось думать, что я низкая изменница и шлюха, он хотел наказать меня за это, и поэтому, я думаю, он связался с капитаном, и эти двое чего-то поджидали и на что-то рассчитывали. Я не знала, что они замышляли, но они еще не были любовниками, я уверена, потому что Марко не отдался бы другому, не вовлекая в это меня, свою жену. В любом случае я ждала, шло третье лето нашего брака, но я забыла сказать, что в тот год капитан часто отлучался в море, он уходил и возвращался, мы редко видели его. Затем летом и осенью он стал чаще посещать наш дом, я имею в виду наш дом в Асоло, где мы проводили лето. Что ж, день наконец настал, они осуществили свои планы. Теперь я исповедуюсь в своих последних смертных грехах, событиях двух дней, и я пронумерую их (1) и (2), так же, как я вношу записи в свои расходные книги, куда попадает только существенное, но даже так я не смогу рассказать о них правильно, потому что слишком стыжусь подробностей. Понимаете, я хочу рассказать вам все, но потом пугаюсь и отступаю, затем же говорю слишком много и бесстыдно, поэтому мне придется блуждать вместо того, чтобы идти прямо.

(1) Однажды рано утром Марко велел мне приготовиться к поездке и хорошо укутаться, особенно прикрыть лицо, чтобы меня не узнали, он сказал, что мы посетим постоялый двор в часе езды от дома и проведем там ночь и мне не надо седлать лошадь, я поеду за капитаном на его лошади, чтобы не вызывать лишних неудобств, ведь постоялый двор был собственностью капитана. Я заперлась в комнате и сказала, что не поеду, что не хочу больше принимать участие в его злодеяниях. Затем последовала оскорбительная ссора, я кричала на него из-за двери, а он грозил, что сломает ее, а я назвала его содомитом. Он только засмеялся и сказал, что оголит мои ягодицы перед капитаном, если я не выйду, и что велит слугам связать меня и перекинуть через седло и заставит меня поехать, ведь он знает, что я лживая изменница. Я знала, что он это сделает, он уже разъярился, поэтому мне пришлось сдаться, или бы он сломал дверь.

Потом – только представьте это – он заставил меня надеть свои бриджи для верховой езды под юбку, и когда я села в седло за капитаном, я дрожала от страха, и задрожала еще сильнее, когда мы тронулись и мне пришлось крепче ухватиться за него. Весь наш путь был лед и пламя, пока мы ехали галопом по полям, а я разрывалась между страхом и грешным удовольствием, зарождавшимся у меня внутри. Помните, я обнимала капитана за талию, а у него было красивое крепкое тело, хотя он и пугал меня, и это тоже было частью греха. Поездка возбудила меня, и когда мы приехали на место, на бриджах Марко было мокрое пятно посередине. Когда мы поднялись в наши комнаты и я получила время, чтобы умыться и переодеться, они вошли ко мне в комнату, вошли, мило беседуя, и вы не поверите, но капитан взял бриджи с кровати и, пробежав пальцами по ластовице, со смехом показал Марко влажное пятно. Я лишилась дара речи, лицо мое пылало, я отвернулась от них и хотела убежать, но капитан сказал: «О Небеса, какое прекрасное начало, очень неплохо, мадонна Лоредана!» Они оба хохотали как безумные, и тогда я поняла их игру, они собирались напасть на меня прямо здесь и сейчас, и я сказала себе, что не позволю им сделать это без моей помощи, я присоединюсь к ним и буду делать все их штучки так же хорошо, как и они, я станцую с ними и постараюсь вызнать их тайные намерения, и. я также подумала: «Прекрасно, Марко, я заставлю тебя заплатить сполна за твое веселье, причем к своей выгоде!»

Я вошла на постоялый двор, закрытая вуалью, и все, кто видел нас, должно быть, подумали что я куртизанка или что-то в этом роде. В моей комнате зажгли свечи и накрыли ужин, они болтали о своих лошадях и дальних плаваниях и поездке сюда, но я не произнесла ни слова, я решила, что быть немой, как животное, – лучший способ держаться от них на расстоянии, наблюдать за ними и понимать, что делать. Капитан был крупным мужчиной, как Агостино, с массивным носом, седеющими усами, неровными зубами, тяжелым взглядом карих глаз, он носил сапоги до колена, много говорил, был умен и держался с большим достоинством, как сир Антонио, мой отец. Когда мы перешли к фруктам в конце ужина, капитан поднялся и запер дверь, а затем произнес небольшую речь и сказал следующее: «Госпожа Лоредана, сегодня ночью вы получите урок послушания, мой дорогой Марко постоянно на вас жалуется, он говорит, что его жена горда, упряма и строптива и всегда хочет сделать все по-своему. Неужели это правда? При всем уважении призываю вас вспомнить, что вы женщина и всего десять месяцев прошло с тех пор, как вам исполнилось двадцать. Может, вы забыли, что сир Марко – ваш законный господин и повелитель, не так ли? Да, это так. Что ж, а теперь подойдите сюда как послушная молодая женщина и преклоните колени перед столом, да, вы должны встать на колени прямо здесь, между мной и Марко, и не смотрите на него, не надо на него смотреть, в этом уроке я ваш господин и повелитель». Сердце мое бешено колотилось, но на устах была печать, и я сделала то, что он приказал: опустилась перед ними на колени, а затем он заставил меня, встав на четвереньки, спрятать голову и плечи под скатертью, так что на виду осталась только нижняя часть. Так я стояла и думала только о том, как перенести, подавить стыд, я стиснула зубы и схватилась за ножку стула или что-то в этом роде, а мой супруг сидел и смотрел. Чудовище, пусть подавится этим позором, это его позор, а не мой, женщина – всего лишь образ и подобие своего мужа. И пока я так думала, Марко или, может, капитан, не знаю, кто именно, начал тихонько поднимать мои юбки, я едва это почувствовала, но вскоре ощутила холодок у ягодиц и поняла, что они обнажены. Ах вот чего добивался мой почтенный муж: выставить меня перед глазами чужого, чтобы поучить послушанию. И хриплый голос капитана произнес: «Мой дорогой Марко, вы счастливчик, о прекрасная Лоредана, она – произведение искусства. Ваша жена обладает прекраснейшими округлостями в мире, это зрелище, достойное поклонения. Взгляните на изящную линию бедра, на эти розы и эту ямочку, и как же мило все линии смыкаются у этого милого кустика! Что ж, мы, безусловно, узнаем, как их разомкнуть, не так ли, Марко? Насладимся же тем, что послали небеса!» Тут капитан приблизился и стал касаться моего тайного сада (это его слова), но его рука была такой нежной, такой ласковой, она понравилась мне так, что я стала сама не своя, отец Клеменс, я вся превратилась в эту часть, я растаяла, ничто в мире более не имело значения.

О мой мудрый отец, останьтесь со мной здесь, в самом центре греха, – эту гадость необходимо уничтожить. Пальцы капитана все ласкали и исследовали меня, и вскоре он сказал: «О, как вы влажны, мадонна Лоредана. Постойте, не двигайтесь, вот так, я уже подготовил рукоять своего клинка и сейчас собираюсь погрузить ее внутрь и слегка надавить, да, так. Ах, вам это нравится, я вижу, что нравится, замечательно, идите же сюда и примите мой клинок». Так все и было, отец Клеменс, и я продолжу писать, я должна это рассказать. Капитан ласкал меня рукоятью своего клинка, он знал, когда быть нежным, а когда – напористым, и мой сад раскрывался ему навстречу, и наконец мне пришлось сжаться, стиснуть зубы и напрячь мои срамные части, только бы не показать, как я наслаждаюсь. А он сказал мне: «Жаль, что вы не видите лицо вашего мужа, он наблюдал за рукоятью в вашем саду и чуть не лишился чувств от восторга». Затем он добавил: «А теперь, госпожа Лоредана, давайте продолжим урок, вам еще предстоит кое-что выучить. Пока мы с вашим мужем и господином, сиром Марко, будем лакомиться фруктами здесь, наверху, вы отведаете сладкого десерта под столом. Вы должны показать всю свою преданность и почтительность». Он нагнулся, схватил меня за волосы и затолкал под стол так, что лицо мое оказалось между его ног. У него были большие руки, как у Агостино, и в полумраке я видела, как он расстегивает пуговицы, и вот прямо перед моим лицом оказался его сокол (как он его называл) и стал искать мои губы, а капитан в это время болтал с Марко и смеялся. К этому времени меня уже не надо было понукать, стыд оставил меня, я села на пол, придвинула его к себе, развела его колени и обеими руками схватила сокола и взяла головку в рот, словно собака, глодающая кость (так я была послушна), и сжимала губами шейку и глазок. Я настолько забыла честь, что сравнивала его с членом Агостино. Я не могла сказать, чей был больше или вкуснее, но я знала, что капитанов мне нравится больше, опасность обостряла чувства. И вот милая птичка в моих руках стала трепетать, послышался стон, и в рот мой брызнуло семя, я глотала и глотала, пока не осушила ее клюв. Я чувствовала, как распухли мои потаенные губы (еще одно из слов капитана), и хотела дотронуться до них, но как только я выпустила сокола, капитан вновь схватил меня за волосы и вернул на место. Он сказал: «Малышка Лоредана, покусывайте сокола нежно, потому что, если вы укусите слишком сильно, он вам отомстит. Я однажды убил так мальчика в Александрии, он укусил слишком сильно, и мой сокол протаранил ему горло. Спросите Марко, он знает всю историю». Я была очень нежна с его диким соколом, и вы понимаете, насколько опасно было мое положение.

Я хочу описать и другие подробности, но не стану, я поведаю всю правду и без них. Спустя какое-то время капитан разрешил мне присоединиться к ним, и я встала как раз между ним и Марко; они все еще сидели за столом. Мне нравилось все это, я привела в порядок платье, рукава, жемчуга и корсет, а они смотрели. Я двигалась медленно и аккуратно, не спеша поправила волосы, потом подняла юбку и поправила чулки, и они увидели то, чего не видят каждый день, потом я улыбнулась капитану, похлопала его по груди и засмеялась, но ничего не сказала, ибо была в себе не уверена: я могла сказать только что-то непристойное, а ведь наступит завтра, и тогда я раскаюсь. Они приготовили мне подарок, вот как им понравилось мое послушание. Марко и капитан сказали, что я была воистину скромна и покорна и оказалась храбрым сокольничим, поэтому они решили меня вознаградить. Моей наградой стал один из слуг капитана, молодой грек, которому заранее было велено приехать из Венеции на постоялый двор. Когда Марко вышел, чтобы позвать его, капитан достал полотняную маску и надел ее на меня, чтобы спрятать лицо, и усадил меня за стол, а тут вошел Марко с молодым человеком, который сразу же опустился под стол, он уже получил указания. Капитан подошел ко мне, взял меня за руки и велел мне позволить Джорджио делать то, что тот обучен делать. Затем он сказал несколько слов по-гречески. Я почувствовала, как юноша придвинул меня к краю скамьи, мягко поднял юбки, раздвинул колени и начал целовать мои бедра и блуждать руками по моему тайному саду, который вновь источал нектар, потом я почувствовала, как он прильнул к нему ртом. Капитан отпустил мои руки и сказал: «Джорджио ваш маленький раб, приказывайте ему, используйте его правильно, станьте повелительницей, заставьте его слушаться. Вперед, схватите его затылок, впустите его в свой сад, он ждет этого». И тогда Марко, который сидел за столом, тоже соскользнул вниз, и я увидела, как капитан опустился к нему, но я зажмурилась, кроме того, на мне была маска, что было очень кстати, ибо Джорджио был рядом, его рот у моих потайных губ, и чем больше он ласкал меня, тем ближе я притягивала его лицо, о, как близко он был! Я позволила ему все, мне казалось, что все его лицо во мне, и мы горели одним желанием. И когда мне захотелось кричать от удовольствия, я изо всех сил схватила бедного Джорджио за волосы, чтобы остановить его, и тесно прижала ноги к его ушам, и так мы замерли. А затем капитан велел мне лечь в постель и отвернуться от них троих, я так и сделала и закрыла руками уши, чтобы ничего не видеть и не слышать.

На следующее утро капитану пришлось уехать в Венецию, но сначала он вернулся с нами в Асоло, и я снова ехала за ним, и он вновь удивил меня. По пути он снял мою левую руку со своей талии и, положив ее ниже, велел там оставить, чтобы я почувствовала все его округлости. Он также научил меня одному слову, я его раньше не слышала даже от Большого Агостино. Жаль, что я не знала этого слова накануне. Это слово было – «манда», и он сказал, что моя годится для королей и воинов, и всю дорогу я чувствовала, как она трется о седло, поэтому я все плотнее прижималась к капитану и гладила его сокола, но он делал вид, что ничего не происходит, я не знаю, о чем он думал, потому что говорил он о другом, не помню о чем. Когда мы прибыли на виллу, он поспешил в Венецию, а я – наверх в свою комнату, заперла дверь и все прикасалась и прикасалась к своему новому слову, пока не почувствовала блаженства.

28. [Орсо. Исповедь:]

Отец Клеменс, только что здесь были облаченные в ливреи агенты Десяти, – здесь, где воды канала почти достают до окна этой старинной церкви. Прижавшись к ложной стене, я неподвижно застыл, как застывал некогда в своей пустынной пещере.

Я перехожу ко второй части моей исповеди, к мадонне Икс. Да будут Небеса моими свидетелями.

Вкратце история такова. Прошлым апрелем меня пригласили посетить одну даму из верхнего города; она болела уже много месяцев, и поскольку у нас были какие-то обязательства перед ее приходом, по крайней мере я так это понял, меня настоятельно попросили принести ей успокоение и оказать духовную поддержку в ее последние дни. Я отправился к этому бедному созданию, беспомощно лежащему в постели, но пылкому и истовому в своей преданности Иисусу и Марии. Она обычно с нетерпением ожидала меня, а по прибытии хватала меня за руку и жадно смотрела в глаза, и я проводил у ее постели по несколько минут почти каждый день. Я молился с ней и за нее, и пока я молился, она казалась воплощенным рвением. Пораженный ее скрытыми силами, я находил пребывание с ней очень живительным. Дух и тело, казалось, боролись в ней. Пока последнее слабело, первый укреплялся, и я готов был поверить, что душа ее жаждала телесной смерти, чтобы освободиться, проститься с заботами и обрести вечный покой. Гораздо чаще я обнаруживал эту добродетель – духовную силу перед лицом смерти – в женщинах, нежели в мужчинах. На пороге небытия мужчины, как ни странно, оказываются слабее.

В последние десять-двенадцать дней своей жизни она часто дремала или впадала в забытье, и когда я приезжал к ней, мне иногда приходилось ждать или уходить, а затем возвращаться в неурочный час. Дверь этого дома мне всегда открывали не слуги, а высокая женщина, одетая в черное; ее лицо скрывалось под вуалью, она была вдовой. Это и была мадонна Икс, сестра моей умирающей госпожи.

Поскольку я скрываюсь и жизнь моя в опасности, я не стану из ложного стыда умалчивать о тех событиях, которые составляют эту часть моей исповеди.

Когда бы я ни приходил в дом повидать ее сестру, мадонна Икс всегда приветствовала меня, отведя взгляд. Она устремляла взгляд на мои плечи, руки и грудь или просто стояла, уставившись в пол, но никогда не смотрела мне в лицо. Умирающая госпожа не всегда бывала готова принять меня сразу по прибытии, так что нам с ее сестрой приходилось беседовать о моих делах, и через несколько дней мадонна Икс стала поднимать взгляд. Возможно, моя преданность ее сестре помогла ей освободиться от напряжения. Она все чаще смотрела мне в лицо, пока мы говорили, и я отвечал на ее взгляд. Пришло время, и она откинула вуаль. Я увидел ее облик – источник света, – свежий, задумчивый и волнующий. Ее слова, когда она излагала свои мысли, были точны, словно им не позволялось покинуть ее уста прежде, чем они достигали полной ясности. Белки ее глаз были подернуты голубым. Она не носила колец, даже полагавшегося ей кольца вдовы, на ней не было ни пятнышка искусственности – этим она отличалась от других венецианок ее положения, которые ходят, сверкая пудрами и драгоценностями. Ее единственным украшением был небольшой рубин, который она носила на шее, он выделялся на ее бледной коже. Я был покорен простотой ее натуры, смелым взглядом, спокойным овалом лица, широким лбом, округлыми губами и подбородком. Я предлагаю вам этот словесный портрет, потому что ее присутствие, полное спокойствия и блаженства, изменило мою жизнь.

Она откинула свою вдовью вуаль, потому что в огромном пространстве между ее лицом и моим – как подобрать слова? – мир качнулся, открылись гигантские ворота в новый град, мы подались друг к другу. Она смотрела в мои глаза, а я не сводил взгляда с нее, и чем дольше мы смотрели, тем больше лились слова с ее губ, и тем больше говорил я сам, и поэтому через пару дней я уже не знал, хожу ли я в этот дом, чтобы навестить умирающую женщину или чтобы послушать мадонну Икс и посмотреть ей в глаза. Меня окружили и пленили, я не мог ни ослабить сближающую нас силу, ни отступить. Ее глаза были светом, исходящим из ее вдовьих одежд. Глаза огромные и почти скорбные, глаза, в которых отражалась вся жизнь, широкие серые глаза, которые я видел у некоторых сарацинов, глаза пустыни. Вы подумаете, что это извращение и что я потерял рассудок от любовного недуга. Нет, я обрел рассудок, такой, который преодолевает все силлогизмы, и мне нужно было навещать ее, смотреть на нее, быть всецело там, иначе я плохо себя чувствовал. Я не мог находиться вдали от этого создания и ее дерзкого духа. Дерзкого? Я только чувствовал это. Хоть она и была дочерью одного из самых беспринципных венецианских политиков, она так сильно – и так непостижимо – напоминала мне другое светоносное существо, моего дорогого Луку дели Альбицци.

Иногда я замечал двух-трех слуг в доме, и трижды я имел короткую беседу с ее отцом, который проводил большую часть времени во Дворце. Все дела я вел с ней.

Однажды утром, приветствуя меня у дверей, Икс сказала, что только что ушел врач – он был убежден, что ее сестре осталось жить не больше двух дней. На самом деле она прожила еще четыре. Я призвал Икс порадоваться за госпожу Квирину, потому что той предназначено было отправиться на небеса за ее истовую и страстную веру, и поскольку накануне я помазал умирающую, я пригласил Икс пройти в ее спальню, где мы сможем присоединить наши молитвы к мессам, которые уже служились по ней. Помолившись на коленях рядом со мной, она вышла из комнаты и ждала меня за дверью. Умирающая женщина вдохнула жизнь в меня и свою сестру. Когда я вышел, Икс сняла свой головной убор, и я впервые увидел все ее лицо. Оно было таким же ясным, как и ее серые глаза, окаймленное темными волосами с медным отливом. Я стоял перед ней, не зная, что сказать: я вступил в новый мир. Она подняла руку. Она коснулась моего лица. В ее глазах стояли слезы. Я не шевельнулся. Она сказала: «Мне нужно дотронуться до вашего лица». Она задержала пальцы на моей левой щеке. Я взял ее руку и, не отводя глаз от ее лица, стал целовать ладонь и пальцы и почувствовал, как слеза течет и по моей щеке. Знаете ли вы, что то была за слеза? Может, она, единственная в жизни, была упавшей звездой, несчастной искоркой, слетевшей с небес? Ее взгляд хлынул в мою душу и потек среди моих детских флорентийских воспоминаний, студенческих впечатлений в Болонье, опыта недавнего отшельничества. Одиночество отпустило меня и унеслось прочь. Между нами не осталось различий, между мной и Икс не было расстояний и границ.

Каждая деталь этого утра – свежая рана, будто все это произошло только сегодня.

Хоть это и может показаться неправдоподобным, отец Клеменс, кроме ее руки на моей щеке и моих губ на ее ладони, между нами не было никакой другой физической близости. Мы уже полностью растворились друг в друге, и ничто плотское не удовлетворило бы нас. Слезы, пальцы, руки, мои щеки и губы – все это лишь влажный прах, но через него мы преодолели наши различия.

Мы договорились, что мне стоит прийти навестить ее сестру на следующий день, если только я не получу сообщения о ее смерти – в этом случае мне следует прийти немедленно. На следующий день я так спешил в этот дом, так быстро взбирался по высокой лестнице из нижнего города, что я все еще тяжело дышал, когда Икс открыла мне. Как только я вошел и она заперла дверь, наши тела соприкоснулись. Услышав мое дыхание, она прижалась ко мне и положила свою ладонь туда, где билось мое сердце. Она обвила меня руками, я прижал ее к себе, и наши губы встретились, не знаю, на какое время. Я унесся в какую-то даль и не хотел возвращаться. Ничто из всего многообразия моей жизни не могло подготовить меня к этому. Все мои воспоминания и ученость обернулись пустыми призраками, тогда как губы вели меня к чему-то далекому и неизведанному. Через прикосновения и телесные жидкости мы подходим к границам земного бытия и затем порываемся за его пределы к чему-то неопределенному, все еще неопределенному, к объекту наших устремлений, величественному, запредельному и возвышающему. Слова? Да, но можно ли другим способом поведать вам эту тайну?

Что, по моему мнению, я делал? У меня нет ответа. Я рождался заново, за пределами самосознания, я возрождался. И в то же время что я знал о ней? О женщинах вообще? Я знал Джисмонду и Пиччину, почти девочек, грубых и необразованных, но душевно щедрых, знал проституток, обретавшихся на мрачных задворках жизни. Я знал Примаверу и Ванну, опять-таки девочек и почти моих сестер – практичных и сдержанных, приземленных и в то же время чувственных и не имевших ни капли мирского опыта. Другие женщины, которых я знал тогда или раньше, были в основном бедными старухами или молоденькими девушками, часто жертвами: оборванными, испуганными, изголодавшимися и замерзшими, изможденными работой и горькими раскаяниями, больными проститутками. Редко в Венеции меня приглашали помочь или исповедать женщину из верхнего города. Поэтому с мадонной Икс мне оставалось лишь следовать своей природе; я мог быть только таким, каким был или стремился быть, – услужливым, преданным, обходительным, сочувствующим и много еще каким. Но в тот момент все подобные чувства вернулись к своей первооснове. Я хотел, чтобы этот поцелуй у двери длился вечно, все предстоящие века. И я не осознавал, как поднял Икс на руки, словно она была чем-то неземным, и я держал ее так, пока внезапный громкий стук в дверь не заставил меня опустить ее. Через мгновение я уже стоял наверху, в комнате ее сестры, прислушиваясь к ее угасающему, призрачному дыханию со странным желанием проследить эту почти уже неподвижность воздуха до самого конца. Вскоре в комнату вошли Икс и ее отец. Он осведомился о своей дочери, и я ответил, что она не подавала признаков сознания и что я загляну попозже. Он поблагодарил меня и, проводив до двери, дал мне золотой дукат.

Когда я вернулся в тот день, Икс подошла к двери с торговцем и слугами. Все еще объясняя им их поручения на своем звучном венецианском наречии (они уже уходили), она пригласила меня подняться наверх. Я привожу здесь все эти скучные подробности, потому что живительная причина моих действий была в них, этих мелочах, иначе как могла бы она наполнить собой все целое?

Позвольте мне напомнить себе, что церковные уложения предупреждают нас об опасностях неестественного наслаждения: о предательской опасности согрешить повторно в удовольствии, полученном от воспоминания о грехе во всех его деталях. И все же подробности этого отчета содержат разгадку моих деяний, причину и цель каждого моего шага.

Когда Икс поднялась наверх, я как раз пытался проверить, не придет ли в себя ее несчастная сестра, если мягко читать над ней молитвы, но она лежала вытянувшись и абсолютно неподвижно, если не считать легкого и неуверенного дыхания. Мы вновь опустились на колени и помолились за нее. Умирающая сестра, святая покровительница нашей любви, еще раз оказала непосредственное влияние на жизнь. Мы прошли в соседнюю комнату, и Икс предложила мне сесть на мое обычное место, на стоящий у стены стул с прямой спинкой. Я раньше часто сидел на нем и ждал, пока Икс приготовляла свою сестру к моему приходу. На этот раз, спросив, не желаю ли я выпить, она вернулась со стаканчиком красного сладкого вина. Когда я встал, чтобы принять его из ее рук, она усадила меня обратно и сама поднесла его мне. Наши взоры были прикованы друг к другу. Я сидел и потягивал вино, пока она не коснулась моего лица обеими руками, тыльной стороной обеих ладоней коснулась она меня, и вновь в глазах ее появились слезы. Я поставил стакан на пол, на освещенное пятнышко в затемненной комнате, и между нами не было уже никакого пространства, а кругом не было ни звука. Ничто вокруг нас не двигалось. Двигались мы. Я притянул ее к себе. Я сидел, а Икс сидела у меня на коленях, ее шелка и белье ползли вверх, по мере того как я поднимал их, чтобы найти ее, нашел ее и продолжал искать. Если бы мы закрыли глаза, мы бы стали одним целым, но мы не закрывали их, чтобы увидеть, насколько это возможно, самые дальние пределы нашего бытия. Я жаждал стать ею. Собственное «я» было мне не нужно, мне хотелось только ее «я», и, пока мы поднимались и отклонялись, это произошло. Я чувствовал, как тяжесть ее нежности поглощала меня, и я настолько вышел за пределы самого себя, что превратился в нее. Утрата есть наиболее полное обладание.

Впоследствии я снова посетил ее сестру, так и не пришедшую в сознание. Все ее тело бездействовало, и только кости лица выдавали прежнюю твердость; ее руки напоминали нагруженные пеплом лопаты. Никогда еще я не молился за нее так горячо, никогда еще я не чувствовал своего долга так остро. Стук в дальнюю дверь достиг моих ушей. Позже Икс сказала мне, что приходил ее отец, чтобы переменить одежду и снова уйти во Дворец.

На следующий день я пришел в дом поздним утром. Умирающая сестра все еще была в глубоком обмороке. Часть родственников уже приходила навестить ее, другие должны были прийти днем. Но когда закрывалась большая входная дверь, основная часть дома, стоявшего очень высоко и укрытого от шума Большого канала, становилась почти столь же тихой, как и моя первая цистерна; казалось, я мог расслышать солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях больших окон. Мадонна Икс ассоциировалась у меня с негласным уговором молчания, с тайной всей ее прошлой жизни, о которой мне ничего не хотелось знать. Пусть все будет так как есть, думал я. Мы постоянно болтаем о рае, но кто хоть раз слышал его звуки? Есть ли в нем звуки? Наш рай – в полной тишине и молчании. Икс сидела. Солнечные блики падали рядом с ее креслом. Я сидел перед ней на полу, и когда она двигалась, я видел, как свет дрожал на ее лице и прядях волос вспышками золота и меди. Она подалась вперед, положив руки мне на колени, глядя мне в лицо, словно пыталась навсегда удержать его в памяти. Мы поменялись местами, и вот уже мои глаза искали ее лица, чтобы запечатать его черты в самих костях моих.

О чем мы говорили? Какие слова употребляли? Слова и разговоры значили меньше всего. Зрение было для нас первостепенным, затем шло осязание, чувство, которое в наибольшей степени связывает нас с этой бренной землей. Я узнавал ее по тому, как она прикасалась ко мне, и я узнавал себя по тому, что, как я теперь понял, должно было мне принадлежать. Я прятал свое лицо у нее на груди, и она окружала, окутывала и обнажала меня, пока все мое одиночество не улетучилось.

Был ли я настолько непрочен в своей вере или настолько неправильно ей следовал, что не мог отдаться Кресту с тем рвением, которое освободило бы меня от мадонны Икс? Не ересью ли было то, что я припал к ней, что я искал такого пути в рай? Быть с Богом наедине – дело одиночества. Может ли Христос быть личным другом? Бесконечное милосердие не отменяет Его высшей силы, Он ведь и Бог-Отец. С самого моего возвращения из пустыни я не находил в Боге никакого самоумаления. Одиночество было моим ежедневным жребием. Одаривая бедных и больных, я получал и был доволен, но какая-то часть меня оставалась невостребованной. Дело Третьего Города была слишком тайным, слишком опасным и отягощенным заботами, чтобы развеять мое одиночество. Мне нужен был кто-то другой, такой же смертный, как и я сам. От Креста к мадонне Икс: я с радостью прошел по этому мосту.

29. [Вендрамин. Дневник:]

XXVII сентября [1529]. Новые волнения. Казнь Николо Барона: сброшен на колья. Его умертвили в середине ночи. На рассвете перед толпой предстало кровавое зрелище. Три копья проткнули его глотку и челюсть. Совет Десяти в основном хранит молчание, не считая нового указа. Нельзя упоминать заговор. Наказание: сто дукатов за первое нарушение, трехлетняя ссылка на остров за второе.

Этим утром я покинул Лидо, чтобы попрощаться с Паоло Джустиниани. Его галера отплывала в Александрию. Ветер стоял сильный, и судно пошло быстро. На борту находилось более ста пятидесяти паломников. Их цель – Гроб Господень. Я никогда не чувствовал желания отправиться туда. Уверен, что хватит и молитв. Кроме того, это безумно опасно.

Судя по слухам, свои идеи бунтари заимствовали у республиканской черни из Флоренции. В донесениях утверждается, что тысячи флорентийцев готовы умереть, защищая городские стены. Они ненавидят род Медичи и не допустят их возвращения в город. Флорентийские аристократы всегда брали людей низкого происхождения на высокие посты. В этом их глупость.

XXVIII [сентября]. Нынче утром Совет Десяти впервые сообщил связные новости. Удивительно. Один из нас, из рода Фальеров, уже восемь дней находится под следствием. Пугающие отголоски истории с первым предателем – дожем Мариной Фальером. Этот же, Дольфин Фальер, – францисканец. Он утверждает, что является тайным главой всего заговора. Но немногие верят ему. Поговаривают, что он приманка и его послали, чтобы вывести из-под подозрения главных преступников. Он происходит из беднейшей ветви этого разорившегося клана. Они живут в Сан-Бьяджо. Занимают несколько комнат на втором этаже одного из этих дворцов, которые построили для обедневшей знати. Об этом надо сказать отдельно. Многие из этих господ – такой сброд, что им лучше бы жить в нижнем городе. Но как же, они ведь занесены в золотые книги дворянства! Господи, благослови! Они держатся за пару своих приличных платьев. И держатся за свои права в верхнем городе. Некоторые из них похваляются славным прошлым. Другие даже притворяются, что знатнее нас. Как же! А на самом деле они живут в основном на подачки и жалкие синекуры. Мы придумываем маленькие должности для их высокородных имен. Потому что они сидят в Большом Совете и нам нужны их голоса, чтобы получить должность. Поэтому мы покупаем их. Меня от этого коробит. Они пытаются напустить на себя вид изящный, честный и почтенный. На деле же большинство из них полуголодные и одеты в лохмотья. Это можно понять по их бегающим глазам и замусоленным одеждам. Вся их честь только в имени. Они готовы продать задницы своих сыновей и дочерей за место и деньги. Да, и любимых дочерей тоже. Почему так? Почему бы вы подумали? Чтобы сохранить девственность, конечно. Девушек затем можно будет выдать замуж еще не испорченными. Я даже назову несколько имен [далее вымарано].

Случай с этим коварным францисканцем требует еще нескольких замечаний. Брату Дольфину Фальеру почти шестьдесят. Перед постригом он служил писцом у кардинала, военным инженером, купцом, даже солдатом. Из всех его занятий мы отлично видим, как сильно было духовное призвание этого мерзавца! И внезапно он предстал перед Советом Десяти со своей историей о секретном братстве. Это было более недели назад. Он заявил, что состоял в нем шесть лет. Как мог этот заговор существовать так долго? Все это пахнет ложью. Они называют себя чудным именем Третий Город. В заговор входят духовные и светские лица. Но сотня вопросов остается без ответа.

Совет Десяти не признает того, что я слышал. Этого Фальера заставили выдать пять-шесть имен других заговорщиков. Но ведь якобы этот болтун – глава секты, или братства, или как они там себя называют! Не прикрывает ли он истинных главарей? Тревожит и то, что среди названных имен два или три принадлежат недавним самоубийцам. Остальные же, попав под арест, назвали тех же лиц. Мы ходим по кругу.

Совет Десяти приказал меньше звонить в колокола. Весьма необычная мера. И оба города странно тихи. Думают, что молчание испугает спрятавшихся заговорщиков и будет действовать им на нервы. Чужестранцев не допускают в Венецию. Проституток останавливают и допрашивают ночные патрули. Подробно занялись поселениями иноземных купцов, а также постоялыми дворами, тавернами, церквами. Меня удивило это известие. И церквами? Удивило и обрадовало. Наши святые францисканцы в затруднительном положении. Так им и надо. Они заслуживают худшего. В их рядах давно множество преступников. И все же с упрямством ослов монахи заявляют, что только они имеют право судить собственных преступников. Совет Десяти оставит без внимания их дерзкое требование. Не позволим священникам распоряжаться нами.

XXIX [сентября]. Сегодня на рассвете в Канале выловили тело молодой проститутки. У нее под мышкой была странная отметина. Руки и ноги были связаны. А на заднице – следы укусов. Укусы на груди я могу понять. Но на заднице? Это была не рыба. Я бы стал разыскивать иноземного извращенца.

XXX [сентября]. Альберто говорит, что брат Дольфин Фальер сделал скандальное заявление. Настолько скандальное, что оно не может фигурировать в протоколах Совета. Отдан приказ вымарать его из дела. Фальер говорит, что Третий Город родился одиннадцать или двенадцать лет назад как дело рук двух венецианцев. Оба дворяне, но из обедневших родов. Доминиканец Лоренцо Тьеполо. И францисканец Пьетро Дзиани. Первый был убит магометанскими собаками в Святой Земле. Второй уже старым человеком умер от грудной болезни два или три года назад. Он тоже путешествовал к Гробу Господню. Брат Дольфин сообщил много деталей. Эти двое вовлекли его в секту, так он говорит, и познакомили с четырьмя людьми из нижней Венеции. Из этих четверых один говорит, что ничего не знает о Тьеполо и Дзиани. Но он знает брата Дольфина и настаивает, что цели Третьего Города были мирными и религиозными. Даже пытка не заставила его изменить показания.

Проклятый дневник. Я отвлекаюсь. Я не потрудился сказать, что Бернардо [Лоредан] – сейчас в Совете. Мы встречались сегодня утром. Он ничего не сказал. Они приносят клятву молчания. Так что ему не разрешается говорить о скандале, я имею в виду заговор. И все же это странно. Ни слова об этом не соскользнуло с его губ. Он был мрачен, и таково его расположение уже несколько дней.

I октября [1529]. Произошло нечто ужасное, неслыханное. Вчера пропала кузина Лоредана Контарини. Никто точно не знает, когда это случилось. Наши рты раскрылись от удивления. Женщины из верхнего города не исчезают. Не в нашем кругу. Антонио [Лоредан] получил неожиданное известие об этом вчера ночью. Весь день он был во Дворце. Ничего не знал, ни о чем не подозревал, пока осторожный слуга не явился и не передал ему записку. Естественно, он дьявольски взволнован. Говорит, что дома все на месте. Ничего не пропало. Однако слуги сообщили, что исчезло несколько платьев и белье. Мы проводим целые дни в поисках. Где нам ее искать? Нашла ли она прибежище в монастыре? Но тогда зачем скрывать это от Антонио?

30. [Фальер. Тайная хроника:]

Теперь я обращаюсь к одной из самых секретных и любопытных историй семейства Лореданов, к истории госпожи Лореданы.

Она наконец вышла замуж в 1509 году. Ее супругом был Марко Контарини, мужчина, чья красота могла сравниться только с ее собственной. Я мог бы пересказать эту историю весьма обстоятельно, однако такой пересказ выставил бы меня простым сплетником и поставил бы под сомнение истинность моей хроники. Поэтому я ограничусь главными событиями.

Во время замужества Лореданы, и в особенности после него, пара стала предметом множества слухов, из которых следующие были самыми настойчивыми:

A) Что Марко Контарини был предан искусству шелка [содомии].

Б) Что сир Антонио не хотел, чтобы какой-то мужчина насладился его дочерью из-за собственной противоестественной расположенности к ней и посему выдал свою дочь замуж за мужчину, который не был мужчиной.

B) Что она не была девушкой, когда выходила замуж, иначе кто же лишил ее девственности?

Г) Что, будучи распутной по природе, она соблазняла всех любовников Марко.

Д) Что во время своего замужества она четырежды была беременна, ни разу от Марко Контарини, но все четыре раза не смогла выносить ребенка.

Е) Что странная смерть Марко в 1512 году была делом рук Лореданы, которая страдала оттого, что ее любовник ушел к нему.

Ж) Что после смерти Марко, вместо того чтобы вновь выйти замуж или уйти в монастырь – как обычно в таких случаях поступали венецианские женщины ее возраста, – Лоредана предпочла жить со своей сестрой в доме отца, где, скрытая от посторонних взглядов, она могла предаваться разврату с ним или же с другими, несмотря на свою притворную набожность и строгость.

Мне не нужны новые примеры беззакония Лореданов, но необходимо заметить, что ни одно из приведенных здесь утверждений не может быть доказано. Такова природа тайной, частной жизни. И все же я постараюсь приблизиться к истине настолько, насколько факты позволяют это сделать.

К тому времени, как Марко Контарини утонул, было широко известно, что он любил мужчин. Такой порок нельзя вечно держать в секрете, во всяком случае не в таком бдительном и жадном до сплетен городе, как верхняя Венеция. Невзирая на всю его осторожность и таинственность, порок Марко стал известен, и если бы не неминуемый скандал для их семей, я бы привел здесь имена трех его любовников, один из которых сейчас влиятельный сенатор и постоянно окружен пресмыкающимися и заискивающими искателями должностей. Далее, я самостоятельно изучил записи о выкидышах, в том числе в Асоло, и нашел доказательства только одного такого случая. В-третьих, братья Марко, Доменико и Джакомо, тяжело переживали его подозрительную смерть и, заручившись поддержкой других знатных семей, надавили на Совет Десяти, чтобы те докопались до подлинных обстоятельств его гибели. После многих недель расследования, в ходе которого люди в плащах трижды приходили к Лоредане и допрашивали ее, Совет не обнаружил никаких подозреваемых или оснований для арестов. Не было найдено ни одного свидетельства против этой загадочной госпожи, хотя некоторые люди все еще продолжают ее подозревать. Из всего этого мы можем заключить только очевидное, а именно, что смерть Марко была или результатом несчастного случая – ибо он был пьян, – или самоубийства, или тщательно спланированного убийства. Однако, как бы то ни было, женщины редко совершают столь тонко продуманные преступления. Они для этого слишком рассеянны. Нужно искать убийцу среди мужчин. Невозможно подтвердить или опровергнуть слухи о девственности Лореданы, ее прирожденной склонности к острому жалу [похоти] или кровосмесительной любви ее отца. Единственный свидетель ее невинности или отсутствия таковой в ее брачную ночь умер в 1512 году, и в любом случае сомнительно, что Марко Контарини, учитывая его склонность к мужчинам, познал ее плоть в ту ночь или когда-либо еще. Проще говоря, как он мог знать что-то о ее девственности? И все же, учитывая его отвратительные склонности, а также тот факт, что он принимал любовников у себя дома, вполне вероятно, что Лоредана имела сношения с одним или несколькими гостями. Это объясняет ее беременности и выкидыши. С чего бы отвергнутой супругом красавице лишать себя внимания других мужчин? Природа берет свое, а Лоредана была известна своей страстностью и требовательностью. Наконец, что касается инцеста, свидетельства позволяют предположить, что между отцом и дочерью всегда существовала и, возможно, до сих пор существует непонятная связь. В пользу этого говорят и ее восхитительная красота, и позднее замужество – ей было почти девятнадцать, – и ее нежелание повторно выйти замуж, и отказ отца от нового брака, и их совместное проживание. Почему она не ушла в монастырь, где плотские страсти бушуют ничуть не меньше?

Я слышал, как люди говорят, что сир Антонио Лоредан так опозорил знать своей кровосмесительной связью с Лореданой, что заслуживает обвинения в предательстве и казни на утыканной пиками площадке. Невозможно придумать более сурового обвинения. Поскольку он является одной из ключевых фигур в государстве, ему нельзя просто сделать замечание, должен быть суд. У Совета Десяти есть достаточная власть и механизмы, чтобы сокрушить его, но могут ли они судить его за такое нечестивое преступление, в какой бы тайне ни держались их заседания, не навредив репутации других правящих семей и не запятнав саму республику? Слишком много постыдных деяний будет вскрыто и станет достоянием гласности, и мы превратимся в предмет оскорбительных разговоров по всей Италии. Вырвать признание у госпожи Лореданы и сира Антонио можно только с помощью пыток, в том числе и пыток их слуг, и немногие его враги могут зайти так далеко, чтобы согласиться на это. Кроме того, не будем забывать о широком круге его могущественных друзей и родственников в высших слоях государства. Посему я говорю, что его падение немыслимо.

Венецианская знать производит женщин двух сортов. Есть женщины из бедных благородных семей, включая те, что когда-то были великими, но затем пали из-за прихотей фортуны. Таких женщин растят экономными, скромными, целомудренными, практичными и серьезными. И есть женщины из правящих семей и богатого дворянства: они выходят замуж с неимоверным приданым и обычно бывают тщеславными, вычурными, непрактичными и чувственными. Хотя их и воспитывают в целомудрии, их так развращает обилие роскоши и пристальное внимание рабов и слуг, что изобилие и лесть затмевают их разум и они становятся жертвами всех искушений, как плотских, так и духовных. За несколькими достойными внимания исключениями, именно таков был удел женщин из рода Лореданов.

[Опущено… Переход к октябрю 1529-го]

Связь Лореданов с братом Орсо и Третьим Городом приводит мою хронику к ее естественному заключению: создан портрет этой надменной фамилии во всем их позоре, несмотря на деньги, почести, жестокость и бесстыдство. В этой связи не могу не упомянуть о моем дальнем кузене, об этом Иуде – брате Дольфине Фальере.

Он родился в беднейшем доме Фальеров, но, будучи от природы одаренным живым умом, он всегда был вынужден работать за десятерых, словно преодолевая стыд своей бедности. Его любовь к латыни воодушевила местного священника, последователя стиля Цицерона, и тот учил его до шестнадцати лет. Впоследствии Дольфин презрел порядок и дисциплину; он убежал из дома, путешествовал с купцом и, возможно, был его любовником, потом стал солдатом и, обладая богатой фантазией и подвижным умом, пробовал себя в разных искусствах, в том числе и в архитектуре. Впоследствии, когда ему было где-то сорок восемь, в нем проснулся религиозный энтузиазм и он стал францисканцем. Мы были знакомы. Он был беспокойной личностью, не выказывал преданности своему клану и семье, ценил людей и необычные идеалы, а не Венецию или кровное родство. Хорошо сознавая свои таланты, он не выносил того, что глупцы занимали более высокие ступени в иерархии, даже во Францисканском ордене, только потому, что родились богатыми и имели связи. Поэтому его охватило желание решительных перемен. Если бы в своих черных трудах во имя Третьего Города он руководствовался понятием о всеобщем благе или ненавистью к несправедливости наших продажных правящих родов, его темные намерения, возможно, даже вызвали бы у меня симпатию. Центр нижнего города – отвратительное место. Но им управляли зависть, гордыня, причуды и любовь к новому, то есть ничто достойное. Так что вполне справедливо, что жизнь его закончилась на утыканной копьями площадке. У нас, Фальеров, нет иного выбора, кроме как смириться с тем, что его имя так и останется пятном позора в нашей семейной истории.

31. [Совет Десяти. Протокол заседания:]

27 сентября. Год 1529-й от Рождества Господа нашего.

Заседание проводится в закрытом режиме. Присутствуют Десять и семь советников. Больше никого. [Текст анонимного доноса: ]

Моим господам, могущественному Совету Десяти, трусливым слизнякам:

Тот, кто не захвачен вами,

Рядом, служит вашей даме [Венеции?],

Вы найдете его в храме.

На охоту отправляйтесь

Иль к беде приготовляйтесь,

Ловко водит вас за нос

Новоявленный Христос.

Вниз благую весть несет:

Бедных ключ от рая ждет,

А дворяне, богачи

Встретят смерть свою в ночи.

К вам придут они по пять

Адскому огню предать.

Светлый ангел он обличьем,

Флорентиец же наречьем,

В черно-белое одет.

Я хожу за ним вослед.

Вновь позвольте вам сказать:

К вам придут они по пять,

К Лореданам, Мочениго,

Вендраминам, Градениго,

Тревизанам, Барбариго.

Десять: Господа, трое из нас внимательно изучили эти дерзкие вирши. Они, совершенно очевидно, – работа того, кто желает предать Третий Город или ввести нас в заблуждение. В какой-то момент мы подозревали, что создатель сих злых стихов – не кто иной, как брат Дольфин Фальер, но он отрицал свое авторство под пыткой. Кроме того, этот пасквиль был прикреплен к дверям в собор Сан-Марко через четыре дня после того, как брат Дольфин явился перед нами, и в то же самое время, как знают некоторые из вас, копию дерзко швырнули прямо в окно Дворца. Это также указывает на его невиновность, по крайней мере в организации этой грубости. Один из нас, Лоредан, все еще верит, что брат Дольфин сам сочинил эти стихи, а затем, по предварительной договоренности, их передала в наши руки некая бесстыдная третья сторона.

Если можно доверять этим куплетам, мы должны искать человека, принесшего святые обеты, возможно доминиканца с флорентийскими связями. Есть указания, что он проводит много времени в нижнем городе, но в то же время показывается и среди нас. Его миссия – уничтожить дворянство. По сообщению, он высок и хорош собой, но все эти факты могут быть ложными и предназначаться только для того, чтобы сбить нас со следу. Наконец, стихи изображают его как будущего святого. Мы считаем это иронией, ибо человек, которого мы ищем, – безжалостный убийца.

Но можем ли мы хоть немного доверять этим строчкам? Они могут быть всего лишь очередной проделкой Третьего Города.

Между тем одно из многих наших расследований привело к фигуре некоего брата Орсо, доминиканца и флорентийца, что, конечно, наталкивает нас на связь с низшими классами республиканцев во Флоренции. То же расследование обнаружило нить, ведущую в прошлое, к Савонароле. В этом случае мы имели бы дело с экзальтированной сектой мистиков, но мы не верим, что это так. Особенно тревожит то, что наши заговорщики из Третьего Города весьма рассудительны. Этот сброд действует хитро и осмотрительно.

Всех известных нам подозреваемых схватили и допросили. Еще нескольких пытаются арестовать. Наши солдаты и постовые прочесывают оба города в поисках упомянутого брата Орсо, и мы надеемся схватить его до заката. Мы знаем его занятия и маршруты его ежедневных передвижений. За всеми морскими и сухопутными путями из города тщательно следят.

Господа, давайте продолжим дознание. Секретарь, созовите всех наших внешних советников.

32. [Лоредана. Исповедь:]

Сейчас я собираюсь записать одну storia, о которой знает вся Венеция, историю двойного убийства. Известно даже, кто его совершил, однако никто не произносит этого вслух, и вы поймете почему. Я не буду приводить имен, но история эта должна быть здесь записана, потому что она спасла меня от многих низких поступков и, возможно, спасла мою жизнь.

Незадолго до того времени, о котором я сейчас рассказывала, может быть за три или четыре года до Марко и капитана, жила-была одна дама, мы, конечно, ее знали, которая пять месяцев, летом и осенью, проводила за городом со своим мужем. Некоторые говорят, что она была бесстыдной блудницей, но другие полагают, что она была слишком несчастна, потому что ее муж любил исключительно куртизанок. Одна такая была у него на содержании, и он очень дорожил ею. Короче говоря, эта дама, его жена, была молода и привлекательна и часто оставалась одна в деревне, я хочу сказать – со своими служанками, в то время как ее господин был в Венеции во Дворце или со своей куртизанкой и их друзьями. В общем, эта дама, никто не знает как, полюбила молодого крестьянина, который работал на мельнице рядом с их виллой. Мне кажется, это была ее дикая прихоть, и вот как все началось: однажды самым дерзким образом она пошла прямо к этому человеку на мельницу, когда он был один, и прямо там добралась до его члена, просто завладела им со всей смелостью. Это то, что все говорят, отец Клеменс, хотя я и не понимаю, откуда они это взяли. Кажется, одна из ее горничных знала начало истории и впоследствии все рассказала. В любом случае молодая дама просто пошла на мельницу и завладела крестьянином, и с того момента все продолжалось, ничто их не останавливало. Что ж, мельник стал ее рабом, ведь она была такой красивой и знатной, и, кроме того, она еще давала ему одежду и деньги, однажды она наградила его такой пригоршней дукатов, что их хватило бы, чтобы покрыть его член, так говорят. Но не думайте, что она была безрассудна, – нет, она прилагала величайшие старания, чтобы остаться незамеченной, потому что боялась своего мужа и боялась лишиться чести и доброго имени. Вам известны все эти вещи. Дама обычно оставляла неподалеку от мельницы одну из своих горничных, чтобы та следила, не приближается ли кто-нибудь.

Но перейдем к делу. Никто не может пролить свет на то, как ее муж прознал обо всем, но он что-то заподозрил, а через некоторое время все сомнения у него отпали, и вот однажды он пригласил сильного улана, саксонского солдата, на виллу, чтобы тот помог ему объезжать лошадей. Это была ловушка. Через два дня они прикинулись, что возвращаются в Венецию, уехали, но через три часа тайно прокрались прямо на мельницу. Они увидели караулившую горничную, но обошли ее, не издав ни единого звука и оставшись незамеченными. Затем эти господа пробрались на мельницу так тихо (они слышали стоны удовольствия), что застали мельника прямо на госпоже. Послушайте, мне жаль ее, и я думаю, что она заслуживает молитв и месс, равно как и мельник, потому что дальше произошел кошмар. У улана было копье, и он так сильно всадил его в спину мельника, что проткнул их обоих, пригвоздив ее к нему. Убил их прямо на месте. Они даже не двинулись. Затем оба, муж и улан, удалились так же тихо, как и пришли, даже горничная их не видела (она и не слышала ничего), где-то вновь сели на своих лошадей и поспешили в Венецию. Не удивляет ли вас то, что никого не арестовали и не наказали за это преступление? Никто как будто не знал, кто его совершил, но, как я уже сказала, вся Венеция знала и знает, и все же ничего не сделали ни с мужем, ни с солдатом, потому что никто, даже ее семья и слуги, не осмелился бы свидетельствовать против него. Все говорили, что мельник-крестьянин и эта дама воистину заслуживали смерти. Я так не думаю, но ее семья, без сомнения, слишком стыдилась, чтобы об этом говорить, и многие из них думали даже, что все было правильно.

Зачем я привожу эту storia здесь, в моей исповеди? Я уже сказала вам, она спасла меня, и вот почему. После распутства на постоялом дворе, да и на следующее утро тоже – вспомните, капитан поспешил в Венецию, – так вот, я осталась, переполненная чувствами, брошенная и оставленная, но возбужденная, почти задыхающаяся и отчаянно желавшая нового зла, хотя я, конечно же, не могла сказать об этом Марко, своему мужу, не так ли? Это откровенная исповедь, обращенная к священнику, и я должна вам признаться, что хотела тайно пойти и найти мужчину, который бы вошел в меня, я думала об этом целыми днями, думала обо всех окрестных крестьянах, словно бы рука похоти подогревала меня изнутри, я думала об их лицах, руках и телах, я почти видела их, и я хотела отдаться мужчине, но как бы я поехала через наши земли в поисках кого-нибудь? Мне недоставало храбрости, на такой поступок решился бы кто угодно, только не я. Вспомните историю, которую я только что рассказала вам, о двух людях, насаженных на одно копье. О Боже! и я бы это сделала, между ног моих свербило, я бы легла в любой канаве, я могла бы быть не с одним, а с тысячей крестьян, не говоря уже о королях и воинах, – вот что сделали со мной Марко и капитан, но я не могла измыслить способ, я была малодушна, и я боялась смерти. Вы видите, как все вышло, это трусость спасла меня, а не голос целомудрия.

Итак, теперь я должна признаться, что начала трогать себя каждый день, я запиралась в спальне и делала это, и это продолжалось не один день, может быть, целую неделю, пока мы не вернулись в Венецию. Я с жадностью трогала себя до тех пор, пока моя грешная часть не раскрывалась так широко и не становилась такой влажной, что я могла почти что просунуть туда руку и умереть; хуже того, в те дни я использовала для этой цели свою лошадь, я ездила верхом каждый день, ездила по всем нашим землям, это помогало, я прижималась своей влажной частью к лошади, я наказывала эту часть кожаным седлом, я наказывала ее повсюду, я хотела наказать ее лошадиной мордой, вот до какого распутства я дошла. Марко так и не узнал, что я делала, никто не узнал. Потом я поборола свою похоть, свой самый темный стыд, и я признаюсь во всех этих преступлениях и раскаиваюсь искренне и жестоко. Я сокрушаюсь. Простите мне, отец Клеменс, я сожалею об этом, это горькое сожаление, это была грязь и низость, и я не имела стыда, я раскаиваюсь, я восстаю против этого гнусного греха, разврата, я отрекаюсь от него, да уйдет он прочь от меня и да будет проклят, простите меня, простите меня, вознесите меня над ним, Господи, прости мне.

Теперь подождите, мне пришлось оторваться от этого письма, чтобы прийти в себя и успокоиться, и вот я возвращаюсь.

Я сказана, что вспомню о временах самых тяжких грехов (1) и (2). Трогать себя, ездить верхом, наказывать – это были части (1), и вот конец (1), полный и законченный отчет моих совести и памяти. Это был разврат. Но постойте, не стоит больше извиняться, и я не думаю, что поведала обо всех подробностях (1), вовсе нет. Но я записала почти все слова, потому что они до сих пор беспокоят меня, иногда они доставляют мне еще больше беспокойства, куда больше. Скажите, почему все слова, обозначающие постыдные дела: «разврат», «манда», «сокол», «распутство», «порок», «блуд», «прелюбодеяние» и «растление» – это слова мужчин или проповедников? Хорошие слова тоже в основном произносятся мужчинами: «целомудрие», «скромность», «воздержание» и «чистота». Я страшусь всех этих слов, особенно тех, которые называют низменные части тела, они опасны даже сами по себе, одни их звуки, и они сильны, потому что их употребляли применительно ко мне, вот почему иногда я думаю, что душа моя не может быть спасена, как бы истово я ни молилась Марии и Христу. Когда я думаю о своих днях с Марко, только мужские слова приходят мне на ум, я была сосудом плотских желаний, я пристрастилась к греху как животное, и я не могу спастись, потому что даже в моем рассказе, в самих словах есть низкое порочное чувство, как будто мной снова овладевают, и это чувство не отпускает меня, как этот убийца-капитан, чудовище и собака, который до сих пор жив и наслаждается всеми своими почестями в верхнем городе, и вы думаете, он не знает, что я жива? Боже всемогущий, да он знаком с моим отцом! Он знал мою мать!

Стойте, я сбилась с мысли, я даже не понимаю, что пишет моя рука, потому что не вижу того, что следует видеть, мне нужны слова более точные, может, мне стоит почитать книги, я имею в виду не поэзию, а проповеди и обличения греха. У меня есть вопрос, и я должна знать на него ответ, чтобы спастись. Вот мой вопрос: как я могу исповедаться в своем разврате и смыть его с себя, если, просто описывая эти события спустя семнадцать лет, я испытываю чувство нового греха и похоти? Вспомните, я ни разу не исповедалась в этих грехах за все эти годы, ни разу, и теперь старые злодеяния превращаются в слова, и они врезались в память, готовые слова как колдовские заклинания, вот почему мне приходится их произносить, писать, исторгать. Если слова грешны, если картины, создаваемые этими словами, грешны, если сам разговор о грехе грешен, не грешна ли моя исповедь и, может быть было бы лучше, если бы я не исповедовалась, не рассказывала, не писала об этом? Но тогда старые грехи оставались бы в своей грязи, как чудовищные якоря на дне моей памяти, жабы, как я их называю. Если мы решились исповедаться в тайном грехе, не приходится ли нам выкапывать его при помощи слов, ворошить и вытаскивать наружу также и слова и не накладывать ограничений на то, что мы говорим, – если мы ставим себе пределы, то как узнать, где их провести?

Мария, Матерь Божия, прошу, помоги мне, я хочу поступать правильно, я отвергаю дьявола, я хочу рассказать и в то же время прекратить рассказывать, спасти душу свою от ада, я собираюсь рассказать о брате Орсо, но я не знаю, как писать, не произнося сперва слова громко вслух, чтобы услышать их, так меня учили писать, но как может рот, который делал то, что он делал, который говорил о капитане, затем рассказать об Орсо? По сравнению с Орсо я мерзость. Пока я была женой Марко ди Доменико Контарини, половые губы были истинной моей сутью, я хотела, чтобы моих бесстыдных отверстий желали, в них были сосредоточены для меня самое пьянящее чувство и сама жизнь, в них был высший пик, удовольствие, вожделение царило у меня между ног – в том, что капитан называл «вульва» и «манда», это была я, и этому же были посвящены два года с Большим Агостино, мой господин и повелитель Марко позаботился об этом. Христос, помоги мне. Но в плотских членах нет души, они мертвы, и если они живут сами по себе, они – прислужники дьявола, так как же я могу считать, что заслуживаю увидеть Бога через семнадцать или сто лет после своих преступлений, ведь я чувствую, когда рассказываю свою повесть, что я – это все еще вульва. Я думала, что отомщу Марко, изменяя ему даже в душе, я хочу сказать – в глубине себя, в том «я», что присутствует неизменно, а не только в том «я», которое составляют мои срамные органы, и я сделала это, скатившись так далеко, как только возможно, чтобы причинить ему как можно больше боли, но все это обернулось против меня, я стала рабыней удовольствия, и могу сказать, что наибольшее удовольствие доставлял мне член дьявола, вот что целовала я, Лоредана Лоредан Контарини! Отец Клеменс, можете ли вы спасти меня, можете ли вы сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти меня? В своей жизни я не желала вреда никому, кроме Марко, но ему я хотела навредить от всей души и так глубоко, что все это извратилось и обернулось ужасным грехом. Я раскаиваюсь, я раскаиваюсь, я чувствую глубокий стыд, я недостойна, знаю, даже если бы я могла получить Божие благословение.

Мне придется прерваться.

Теперь я исповедуюсь и расскажу о последних моих темных деяниях, о (2), я хочу выдать всю правду о себе. Но даже несмотря на это, да будет душа моя спасена.

(2) случилось в октябре на третий год после нашей свадьбы. В начале месяца мы вернулись в город, капитану вскоре предстояло отправиться в море на полгода, и Марко переживал из-за этого, он постоянно говорил мне, что будет скучать по его приятному обществу. Семейные дела и Дворец держали капитана в Венеции, он не мог отлучаться, поэтому я с радостью говорю, что после нашего возвращения с постоялого двора в Асоло не случилось никакого другого бесчестья (помимо того, что я трогала себя), но когда мы вернулись в Венецию, каждый день я боялась капитана, хотя видела его не чаще чем раз в неделю: Марко проводил много времени в его доме, но даже видеть капитана было мне нелегко, потому что я знала, что в нем зло. Он так и остался для меня тем постоялым двором, хотя никто из нас, даже Марко, никогда не упоминал те гнусные дела, ни разу, я бы не перенесла этого, потому что не могла позволить, чтобы подобные разговоры стали повседневностью и частью меня. По пути с постоялого двора (Марко этого не слышал, я точно помню) капитан сказал мне, что мой муж ничем от меня не отличается, он такая же, как и я, хорошенькая женщина, которой по ошибке досталось мужское тело, поэтому он никогда не будет счастлив, но капитан сделает все, чтобы счастливой была женская часть. Как странно это было, но что позже напугало меня еще больше, чем этот разговор, так это произошедшая перемена. Теперь Марко начал обожать своего любовника. Каждый день я пыталась найти способ сказать Марко, что не хочу видеть капитана, не хочу, чтобы он приходил в наш дом здесь, в городе, что если он придет к обеду, я скажусь больной и буду есть в своей спальне, я даже говорила, что боюсь капитана, и пригрозила, что пойду к своему отцу сиру Антонио. Но Марко потерял голову, он вспыхивал от гнева, сквернословил, обвинял меня в том, что я непокорная размалеванная шлюха, несколько раз ударил меня по лицу и часто кричал, что он хозяин и повелитель в доме, таков венецианский закон, говорил он. Но я поклялась ему и себе в одной вещи: они могут посягнуть на меня, как последние трусы, в нашем доме, хотя я буду отбиваться руками и зубами, но я никогда не выйду на улицу вместе с ними, Марко и капитаном, им придется убить меня, чтобы вынести из дома.

Марко сторожил меня, как заключенную, держал вдали от семьи, это было начало болезни, так что теперь, когда я еще больше боялась, я старалась как можно больше времени проводить с отцом, Квириной, тетушками, сестрой Полиссеной и двумя дядями, но это было нелегко, потому что днем Марко всегда был рядом, он не разрешал мне выходить или шел со мной, он боялся того, что я могла рассказать, и естественно, я не могла выйти из дома ночью, когда он ужинал с капитаном. Бывали времена, когда я думала, что для спасения своей души мне придется отравить Марко или зарезать его во сне его собственным ножом, так сильно я боялась того, что они с капитаном могли со мной сделать. Не думайте, что я глупа, я все понимала, я понимала, что мне все это могло понравиться, я почти хотела этого и потому страшилась собственных глубин и собственной низости, вот где начинался мой путь в ад, но я также знала, что была бы в безопасности, если бы смогла держаться подальше от любовников Марко, особенно от капитана, который сказал мне, смеясь, по пути с проклятого постоялого двора – помните, я ведь ехала позади него, – что хочет взять меня за море и продать своему другу, турецкому генералу.

Я не буду больше откладывать, вот номер (2).

Но постойте, я не сделаю этого, я этого не сделаю, я не буду рассказывать о (2). Я зажимаю себе рот, я буду сильной, я прекращу писать и стану кусать себе язык до тех пор, пока не пойдет кровь, и не уступлю своей грешной жажде слов, я только расскажу, как Марко обманул меня на этот раз, как он втянул меня в мерзость (2).

Иногда он ходил со мной в церковь, на самом деле не для того, чтобы молиться (я не знаю, молился ли он когда-нибудь), но чтобы следить за мной, или же Дария и Джованни, наши слуги, были моими сторожевыми псами. Итак, однажды вечером, когда я собиралась к вечерне в церковь Санта-Марина в нижнем городе, вы, должно быть, знаете ее (я иногда туда ходила), Марко сказал, что проводит меня, потому что не хотел, чтобы я спускалась туда даже вместе со слугами. Перед тем как выйти, я полностью закрыла лицо вуалью, как всегда делают наши женщины перед тем, как пойти в нижний город. После службы, когда мы вышли из Санта-Марина и направились домой, Марко сказал, что знает более короткую дорогу к Большому каналу, поэтому мы пошли по темной улице, хотя вокруг было много фонарей, и вдруг поравнялись с высоким человеком, стоявшим возле открытой двери, и прежде чем я успела что-то понять, меня втолкнули внутрь, дверь закрыли, и Марко зажал мне рот рукой, а потом они закрыли его повязкой, Марко перекинул меня через плечо незнакомца, мы прошли через темные комнаты и начали подниматься по лестничным пролетам. Вы, наверное, знаете, отец Клеменс, что многие старинные здания в нижней Венеции имеют более поздние надстройки в верхнем городе, и мы находились в одном из таких зданий, поднимаясь все выше и выше из нижнего города в верхний, и наверху нас ждал капитан. Это двухъярусное строение было в его полном распоряжении, его семья и жена жили в другом палаццо. Когда он поприветствовал нас у входа в большую залу, незнакомец ушел, позже я узнала, что он был турецким рабом, и Марко снял засаленную тряпку с моего рта, а я стала плакать и всхлипывать. Я знала, что пропала, я это знала, этот Иуда заманил меня в ловушку и передал меня в руки короля подлецов, но я поклялась им обоим, что расскажу отцу, со всей моей злостью я оскорбляла Марко и продолжала плакать. Капитан отвел меня в другую комнату и усадил, велев Марко не входить, а затем напомнил мне об Агостино Большие Руки и о трех моих выкидышах, и я была потрясена. Этот Иуда Марко рассказал капитану все о нас, все, во всех подробностях. Зачем? Я скажу вам зачем. Чтобы уговорить капитана заграбастать меня своими грязными лапами, иначе бы он не осмелился, ведь этот человек так хорошо знал моего отца. В общем, капитан сказал мне, что если я выступлю против него, сенатора и великого морского героя, мне никто не поверит. А если кто-нибудь и поверит, то как тогда насчет позора моему отцу, и всем Лореданам, и всем Контарини из-за делишек Марко, из-за его содомии? Мой отец не станет меня слушать, но даже если станет, то что он сможет сделать, несмотря на свое имя и положение? Убить капитана, потребовать суда перед Советом Десяти, запереть меня в монастыре, убить меня, убить себя? Скандал прокатится по городу, и Лореданов смешают с грязью, а также и Контарини, и чем больше капитан так говорил, тем больше я понимала, что не смогу пойти к отцу. Он сидел на скамье рядом со мной и вскоре завел другую речь. Он начал говорить: «Послушайте, Лоредана, я почти гожусь вам в отцы, я знаю свет, а вы его не знаете, по сравнению со мной вы просто дитя, маленькая девочка, поэтому прекратите плакать и примите свою участь, пожалуйста, прекратите плакать и идите ко мне…»

Довольно. Это все, что я могу сказать о (2), потому что не существует слов, чтобы назвать то, что произошло дальше. «Низость» – но это слово недостаточно отвратительно. Посему ничто из того, что произошло той ночью, не может быть здесь записано. Постойте, кроме одной вещи, но она не касается того, что я сделала.

Несколько часов спустя, той же ночью, когда случилось (2) в доме капитана, я осталась одна и в какой-то комнате нашла на столе небольшую картину, я не могла поверить своим глазам, из-за этой картины мне захотелось выброситься из окна. Я поднесла свечу ближе, чтобы получше рассмотреть ее, затем перевернула и взглянула на заднюю сторону, там стояло имя Марко, это он подарил ее капитану, и кто-то написал там (но это был не почерк моего мужа): «Смерть и дева», именно так. Кто ее нарисовал, я не знаю, но в углу на картине стояли буквы НМ и год 1509-й, и все. Это было изображение прекраснейшей молодой женщины (которая, безусловно, не была девой) и страшного скелета. На ней было платье со свободными рукавами, волнистыми юбками, под каждым коленом привязана лента, и можно было почти полностью разглядеть ее грудь. Но это еще не все, потому что скелет обнимал ее одной рукой, а другой задирал ей юбки, и женщина помогала ему своей рукой, она тянула ее к источнику похоти, и были видны все ее ноги до округлых бедер. И она целовала этот жуткий череп. Да поможет мне Бог, я не могла забыть этой картины, потому что это была я, и Марко с капитаном, видимо, тоже думали, что это была я, похотливо прильнувшая к дьяволу и смерти, иначе зачем им было хранить такую страшную вещь? Я только добавлю, что эта картина стала мне подмогой в молитвах против Марко и капитана.

Но я уже достаточно рассказала о (2), рассказала все, что должна была, и теперь это вышло из меня навсегда, и вы отворачиваетесь от меня с отвращением, отец Клеменс, потому что (2) произошло, но по крайней мере я не выразила это словами, так что вы, наверно, подумаете, что случилось что-то даже худшее, и я признаюсь, что да, вы можете считать, что душа моя отправится только в ад, и это вселяет в меня ужас, потому что я думаю, что вы правы, но что мне делать, бросить эту исповедь в огонь? Заключается ли мое проклятие в том, что я сделала, в том, что я написала, или в том, чего не написала об этой последней части? Я перестала думать о (2), я вспомнила слишком многое, это ужасно, по, пожалуйста, не забывайте, что ловушка была подстроена этим предателем и Иудой Искариотом, моим мужем, и велеречивым капитаном, это они вдохнули в меня грех, хотя, клянусь, я отчаянно боролась против него и не хотела, чтобы (2) начиналось, потому что знала, что если оно начнется, то я погрязну в нем с головой.

33. [Фальер. Тайная хроника:]

[Опущено: много страниц о политической карьере отца Лореданы, ее братьев, их браках и потомстве].

Часто в Совете дожа и Совете Десяти можно встретить Бернардо и Томмазо Лореданов [дяди Лореданы], они занимаются континентальной политикой. Эти господа сидят среди влиятельных сенаторов. Следственно, отсутствие законных наследников мужского пола у Антонио не представляет особой опасности для клана: братья и пятеро их сыновей проявили себя бдительными стражами места Лореданов в государстве. Двое его племянников, Якопо и Пьетро ди Бернардо, уже фигурируют как одни из самых активных молодых дворян в Большом Совете.

[Опущено]

Венецианские дворяне обычно производят на свет определенное число незаконных детей. Это понятно, ведь все наши браки устраиваются заранее, супруги выбираются родителями и старшими, и поэтому некоторые пары с неизбежностью обнаруживают, что они не вполне подходят друг другу. Они живут как муж и жена, но мужчина обычно не испытывает в этом особой потребности, так что если он происходит из состоятельного дворянства, он волен потом сеять семя свое в женщинах из нижнего города, в служанках и домашних рабынях [обычно черкешенках и сарацинках], или в простых женщинах с континента. В подобных случайных связях Лореданы всегда были большими грешниками, невзирая на то, что для брака им подбирались привлекательные девушки. Излишество развращает, и они научились большей осмотрительности, чем другие. Я располагаю сведениями о четырех незаконнорожденных Лореданах, и каждый случай демонстрирует исключительную осторожность в делах воспитания ребенка.

[Опущено]

Мой третий пример касается брата сира Антонио, ныне человека строгих нравов, но некогда ветреного Бернардо. Я почерпнул эти подробности из записей о рождении, бумаг о трастовых фондах, разговоров с родственниками девушки из деревни Рана.

Примерно в 1500 году Бернардо и его жена посетили Рану, разыскивая тринадцатилетнюю девушку по имени Мария Брента, местную красавицу, родившуюся в семье земледельцев. Они нашли ее и выбрали в качестве своей служанки. Заплатив семье сумму в десять или четырнадцать дукатов – сведения разнятся, – они увезли Марию в Венецию. В июне 1501 года она родила сына и умерла через два дня. Крещенный в нижнем городе, в приходе Сан-Мартино, младенец, нареченный Бернардо Брента, был отдан в семью кормилицы в деревню Монтебеллуна в окрестностях Кастельфранко. Похоже, Бернардо обожал Марию и в 1507 году учредил траст на ребенка, обеспечивавший щедрый доход, которым управлял Витторе Маффей, известный нотариус, проживавший в нижнем городе. Мальчика отправили получать образование… Я также натолкнулся на любопытную записку, хороший пример фамильной скрытности Лореданов. Я нашел практически нечитаемую запись (Приложение xxii), таинственным образом сообщающую, что незаконный сын сира Бернардо, Бернардо Брента, всегда был известен под другим именем. Таковы уловки властных семей.

34. [Орсо. Исповедь:]

Смерть пришла на четвертый день ее глубокого сна. Я поспешил в дом Икс и вошел в комнату под шепот женщин, родственниц и сестер. Они уже обмыли и обрядили тело. Среди них прохаживались слуги, предлагая еду и напитки. Позже я наставлял скорбящих в их молитвах об отлетевшей душе. Ни словом не обменялись мы с Икс: вся речь была в наших глазах. Ее отец зашел домой на час, чтобы преклонить колени и помолиться, а затем вернулся к своим занятиям во Дворце. Икс не была подавлена смертью, убежденная, как и я, что ее сестре, давшей обет безбрачия и жившей как подобает монахине третьего ордена [светской монахине], суждено узреть Свет. Она заранее осуществила все похоронные приготовления, тогда в дом позвали торговцев и прочих людей. Я наблюдал за ней, пока она разговаривала с торговцем свечами и резчиком по камню. Когда она обращалась к ним, ее взгляд перемещался от их груди к плечам, но никогда не поднимался выше – такая у нее странная привычка.

Не имея больше причин посещать этот дом, я не видел Икс два дня, горестное это было время. Но в день смерти ее сестры, провожая меня до дверей, она сказала едва слышным голосом: «Через пару дней я найду способ вас разыскать». Как и обещала, она пришла ко мне в церковь Сан-Доменико-ди-Кастелло, где я ежедневно слушал исповеди. Закрытая вуалью и одетая, как всегда, в черное, она явилась в сопровождении служанки, которая осталась ждать ее у дверей. Я задрожал, увидев ее, окутанную черными шелками и одеждами. Только на ней черный цвет переставал быть знаком траура, только она могла осветить его, только она сияла сквозь него. Она была так покорна! И хотя нам пришлось сдержать слезы, это был подходящий момент, чтобы их пролить, зная, что с этих пор каждая наша встреча будет такой, как сейчас, каждая потребует нечеловеческой выдержки. Внезапно мы оказались перед необходимостью учиться действовать по-новому.

Там и тогда, в те короткие минуты, я научился черпать радость в ее глазах, в глазах, которые сейчас так ясно сияют в моей памяти, что я склонен думать, что они могут вытеснить оттуда все остальное. Если всей моей памятью завладеет воспоминание о глазах госпожи Икс, чем буду я, как не оболочкой ее взгляда? Я превращаюсь в нее. Но нет, я снова возвращаюсь к себе и медленно прохожу по всем памятным местам, которые сохранены для Луки, мессира Ланфредино, Робера из Парижа, Джисмонды, Ибрагима, Пиччины и глаз нищего из Дамаска. Я вывожу их всех на величественную сцену Третьего Города.

Мадонна Икс и я договорились, что впредь она будет приходить в Сан-Доменико-ди-Кастелло как моя прихожанка. Так мы могли иметь краткие беседы почти ежедневно, пока ее горничная ждала поблизости, хотя и вне пределов слышимости, веря, что я даю ее госпоже религиозное наставление, как ранее я наставлял ее покойную сестру. Время от времени каким-то чудом нам удавалось тайно встречаться в таких местах, где мы могли броситься друг другу в объятия, но то были редкие и опасные встречи. Если бы нас обнаружили, ее отец тут же заточил бы ее в монастырь, а затем, возможно, нашел бы способ искалечить или тайно умертвить меня. Будучи священником, незаконнорожденным и по крайней мере наполовину незнатным человеком, я в глазах Лореданов никогда не смог бы сделать чести ни ей, ни им.

Мы виделись, как я сказал, почти ежедневно, но наши встречи редко продолжались дольше нескольких минут. Эти минуты, украденные там, где мне назначалось слушать исповеди, должны были удовлетворить наши изголодавшиеся глаза и уста. Слова стали единственными посланниками тела и души. Мы не могли себе позволить ни прикосновения, ни улыбки, ни сколь-нибудь заметного телесного движения. Действие было запрещено. Только ритм нашего дыхания изменялся, и часто в моих ушах стоял стук моего сердца, его тяжелые удары. Можете ли вы уловить жизнь этих минут: сдержанность речи, груз, возложенный на силу взгляда? Так учишься подниматься над плотью. Начинаешь жить одним только чувством. Зрение превращается в искусство любви. Открываешь новый язык простых движений лица, глаз и губ, изменения формы рта при произнесении слов, блеска зубов. Желание превращается в удивление, а затем в своего рода удовольствие. Все сверх этого – что-либо физическое – опасно. И так рождается новая алхимия. Ты начинаешь любить то немногое, что имеешь, с такой силой, что самые жалкие гроши превращаются в несметное богатство. Эти волнительные встречи между будто бы кающейся и исповедником освещали каждый мой день, и я мог с радостью исполнять свои ежедневные обязанности. Даже ноша ответственности за Третий Город стала как будто бы легче.

Безусловно, вы не захотите никаких отчетов о тех немногих случаях, когда мы были вместе как единая плоть и единая душа. Единая плоть, как муж и жена? Да, говорю я, ибо мы принесли эту клятву, невзирая на мое положение, настолько, насколько это допустимо в глазах Бога. Мы с вами знаем, что женитьба была обычным делом среди священников в ранней Церкви и что в настоящее время могут быть сделаны некоторые исключения, дающие священнику право отказаться от своих обетов и оставить свои религиозные обязанности. В худших случаях священники уходят, они исчезают, и Церковь хранит мудрое спасительное молчание. Вместе как одна душа? Фигура речи, ведь каждый мужчина и женщина должны отвечать за душу, данную им. Нельзя отрешиться от собственной личности. И все же когда мы были одной плотью, я и она настолько соединялись в духе, в мыслях и чувствах, что мы верили, что становимся одним человеком, которого нельзя разделить. Я готов поверить, что был безумен в подобных притязаниях и подобном чувстве. Но переход от разума к вере тоже безумен: он есть прыжок над пропастью.

Поскольку я ищу у вас отпущения грехов и благословения, я должен чувствовать раскаяние за грехи, содеянные с мадонной Икс. Исповедавшись в своих делах, я говорю, что, поскольку нарушил законы Божий, мой удел – искреннее раскаяние и исправление. Я бы не стал жить в мире, где божественный закон нарушается свободно. Это не мир, но темный лес и логово воров, для племени Каина и грубых бесчувственных животных. Однако там, где я нарушал законы человеческие, совершая то, что считаю правильным, не требуется сокрушения, и я не собираюсь его изображать. Мой обет целомудрия…

Отец Клеменс, я только что получил записку, которая заставляет меня прервать исповедь.

Снова Третий Город.

Ради сохранения собственной жизни и безопасности члены этого тайного общества были разбиты на множество маленьких групп. Я только что узнал, что все люди, которых я знал в этом братстве, включая чужеземцев, либо бежали, либо мертвы. Некоторые попали в руки Десяти. Я знаю источник, и этому сообщению можно верить. Это значит, что я смогу чуть больше рассказать вам о нас. Но поскольку меня могут схватить каждую минуту и к тому же мне нужен час на то, чтобы обдумать все, в чем я исповедался, я собираюсь строго следовать линии покаяния. Вы сами жестоко пострадали от рук венецианского правосудия, и это вселяет в меня уверенность, что у вас есть твердые причины хранить священный обет молчания в отношении всех выслушанных вами исповедей.

Люди в Третьем Городе в течение долгих лет пытались закрыть глаза на то, что превращение двух городов в один не может быть осуществлено без применения силы, какими бы мирными ни были цели или планы такого изменения. Предводители дворянства никогда бы не пошли на это. Когда я вернулся из пустыни в Венецию, Третий Город наконец решил действовать, хотя возражения оставались, и я сам без колебания начал призывать к активности.

Волнения в городах, находящихся под управлением Венеции, должны были послужить нам сигналом для выхода на площадь. Мы предлагали:

Арестовать главенствующих патрициев, всего около семидесяти человек, и держать их в заложниках, чтобы предотвратить вступление в Венецию солдат иностранного легиона, этих варваров и кровопийц.

Поднять народ в нижней Венеции и дать ему возможность разобрать части верхнего и нижнего ярусов, особенно вокруг правительственных зданий, главных церквей, площадей, мостов и центральных торговых районов. Все это должно быть тщательно спланировано.

Далее, связать открывшиеся друг для друга ярусы при помощи скатов, лестниц и арочных мостов, чтобы объединить их в ансамбль гармоничных подъемов и спусков.

Удалить все постройки, возведенные на крышах домов и магазинов, чтобы крыши оказались под небом.

Освободить семьдесят патрициев, как только они поклянутся во всем следовать нашему плану единого города или как только работы по реконструкции подойдут к завершающей стадии. Соблюдение клятв должно гарантироваться путем временного домашнего ареста отдельных членов семьи.

Тесно сотрудничать со всеми дворянами, которые поддерживают цели Третьего Города. Мы особенно надеялись на поддержку бедных и опозоренных семей, bamabotы.

Действовать во имя христианского братства и потому постоянно проявлять милосердие и сострадание.

И последнее. Гордое строительство верхнего города в четырнадцатом веке заняло восемьдесят лет. Наши труды по демонтажу и перестройке займут не более двадцати, если работать станет весь город, включая, естественно, нас самих.

Моя роль в захвате власти должна была ограничиться арестом главных патрициев. Все мы знали, что это будет необходимо, но лишь немногие осмеливались настаивать на подобной мере. Я не видел иной возможности осуществить переустройство города. Несмотря на свою доминиканскую рясу, я и сейчас готов повести вооруженных людей арестовать Совет Десяти, советников дожа и главных сенаторов.

Как священник я не имею права вмешиваться в светские дела, хотя наши епископы, кардиналы и Папы делают это ежедневно и являются виртуозами в искусстве подобного вмешательства. Нельзя ли мне, с более благородной целью, взять пример с вышестоящих?

Как священник я не имею ни права, ни намерения проливать кровь. Но я имею право защищать дела духа, а разве речь идет не о духовной жизни верующих? Лишение христиан или любых других людей солнца есть лишение их Божественного света и тепла, Божественной милости, естественного права и образа Божия в человеке. Я утверждаю, что эти лишения калечат души и чувства людей и, следовательно, их способность приблизиться к Богу и принять нравственный закон. И я готов использовать все средства вплоть до собственных зубов и ногтей в борьбе с теми, кто включает такие лишения в само устройство городов и человеческих законов.

Как священник и венецианец я не раскаиваюсь в своих словах и делах в Третьем Городе. Будь у меня сейчас возможность выбирать, я бы снова поступил так же. И все же если бы пролилась невинная кровь – я говорю: невинная, – я был бы раздавлен чувством вины и пересмотрел бы план действий. Но не отступил бы от желания построить Третий Город.

От общественных дел я теперь опять перехожу к личным, к тайне моего рождения. За все эти годы я ни разу не побеспокоился о том, чтобы установить, кем был мой отец, хотя знал, что он живет в верхней Венеции. Моя деятельность в Третьем Городе снимает все подозрения, что я представлял хоть малейшую важность для благородных кругов. Однако в этой связи загадочными остаются сорок дукатов, ежегодно передаваемые в траст или выплачиваемые для меня семье Барди, монастырю Санта-Мария-Новелла, доминиканским монастырям в Болонье и здесь, в Венеции. Этот фонд предоставляет мне исключительную для клирика свободу передвижения. Кто управляет им? Почему было решено, что я стану доминиканцем? Не для того ли, чтобы я искупил грехи своего отца? Почему он никогда не хотел увидеть меня? Почему мое удаление в пустыню не вызвало никаких протестов? Как Третий Город отыскал меня в Болонье и из какого источника было получено это первое сообщение о моем венецианском происхождении? Существует ли связь между моими благотворителями и Третьим Городом?

У меня есть средство окончить свою жизнь. Каждый член Третьего Города носит с собой сильный яд. Мы хотим любой ценой избежать пленения Советом Десяти, их мрачных орудий пытки и площадки, утыканной кольями. В приступе ужасной боли любой из нас может выдать имена членов своей пятерки. Зная, что ранняя Церковь терпимо относилась к самоубийствам, например в отношении многих мучеников, мы решили, что лучше умереть от собственной руки, хоть это и против церковных законов, чем подвергнуть жизнь наших собратьев невольному предательству. Но я не отниму у себя жизнь, отец Клеменс. Я хочу продолжать беспокоить господ в верхнем городе. И я не выдам своих союзников, даже если мне доведется предстать перед Десятью. Да не услышу я никогда их десять голосов! Но если и это мне предстоит, я молю Бога, чтобы у меня хватило духа вынести их варварство.

Я подхожу к заключительным словам моей исповеди. О чем же они могут быть, как не об Икс? Я боюсь, что скоро ее потеряю. Ужасный час настал. Я должен бежать. Мое горло сжалось, и я полон горя. Как я допустил подобное? Что случилось со всем тем, ради чего я жил? Все мои труды и молитвы за больных и обезумевших от страха, мучимых и униженных – могу ли я навсегда оставить позади знакомые лица из нижнего города? Ла Тромба, бедняга, который потерял ногу, будучи слугой в верхнем городе, жертва жестокой семейной ссоры. Насон и Рецион, идиоты. Волютта, Ческа Камба и Биричина, двенадцатилетние проститутки, хотя выдают себя за пятнадцатилетних, чьи срывающиеся на плач голоса не знати, как исповедаться. Скварчия, Уччелаччо, Марин Сторто и иль Фико, все с культями вместо рук, отрезанных за воровство в верхнем городе. Джовенко, бывший слуга, чьи костлявые пальцы тянутся, чтобы обхватить мои колени? Или Трини Трон, Стефано Брутто, большой Джоржио или скрюченный Булгеро – все они более сорока лет были венецианскими моряками, а теперь ползают на коленях в надежде получить милостыню или крошки хлеба? И удивительно уродливый Анджело, которому выжгли все лицо за то, что он соблазнил девственницу из верхнего города?

Я знаю глаза, лохмотья, смиренные голоса всех этих людей. Мой символ веры в том, что я жил, чтобы служить тем, quorum nomma in corde fixa ante Deum porto [4]. Тогда почему же я задыхаюсь в приступе непоследовательности, в чувстве, что не желаю жить без Икс? Все мои мысли, когда я пишу, – бессвязные обрывки, я рассуждаю одним образом, а чувствую другим. Что-то вывернулось и сломалось в самом центре моего духа. Долг перед нижним городом – первейший и главнейший. Это бесспорно. Так говорит мне рассудок. Но мое тело холодеет, желудок сжимается, руки повисают без сил, меня охватывает уныние, и я хочу возвысить голос против всех моих бывших привязанностей. Мы пришли на эту землю, чтобы прожить свою жизнь бескорыстно, чтобы найти добро, обрести спасение. Мы не можем одновременно отвернуться от других и спасти свою душу. Тогда как могу я ставить мои эгоистичные желания и мою возлюбленную Икс выше Третьего Города и вопиющих нужд несчастных? Неужели эти вещи действительно противоположны или это моя жизнь заставила их безжалостно соперничать? Неужели невозможно быть с ней и одновременно делать свою работу для Третьего Города? Все в ней так дорого мне. Отец Клеменс… Я прерываюсь…

Могу ли я поставить ее благословенную плоть выше тысяч тел в нижнем городе? Нет, не могу, не должен, или же я отвергну все значимое: Бога, гуманность, закон и рассудок.

Кто я в таком случае? Мне следует быть собой, а это значит, что я должен оставить все мысли о том, чтобы быть с ней, хотя я не жил и наполовину, пока не взглянул в ее лицо. В другой жизни я бы заключил с ней святой брак и мы были бы одним телом, единым существом. Может быть, мне стоит обратиться в Рим, ходатайствовать об освобождении от обетов, оставить доминиканцев, жить с ней в браке, проповедовать новую жизнь в темном городе? Я не хочу убивать. Если понадобится, нашим уделом, моим и Икс, станет побег и укрытие. Господи, как же я страшусь своей разлуки с ней! Ни один из нас не сделал ничего плохого, мы никому не навредили. В раю мы соединимся и будем созерцать истинный свет.

Отец Клеменс, я молю вас об отпущении всех грехов, вызванных моей гордыней. Да простит меня Бог. В Венеции. 19–24 сентября, 1529 год.

Ваш in visceribus Jesu Christi [5], Opco.

35. [Лоредана. Исповедь:]

Что ж, вся эта история стала темным закоулком в нашей памяти, и мы никогда не заглядывали туда, Марко и я никогда не разговаривали о нашем разврате, никогда, словно бы его и не было, но через два дня после событий номер (2) Марко зашел в мою комнату и сказал, что капитан отплывает через четыре дня и что мы прямо сейчас идем к нему в гости поужинать и отметить это событие, и, прежде чем последнее слово слетело с его губ, я сказала: «Нет», сказала, что я никуда не иду. Весь предыдущий день я не думала ни о чем, кроме темных деяний (2), грязных слов и страшной картины (помните?) смерти и девы. Я была напугана более чем когда-либо в жизни, и я корчилась в тисках острого стыда, я чувствовала отвращение к моим женским органам, мне предстояло спастись или погрязнуть во грехе, поэтому я сказала Марко, что ни на секунду не выйду из дома, и добавила, что для разнообразия собираюсь предпринять кое-что еще: приглашу сестру Квирину провести у нас три дня. Марко взорвался, как снаряд, подошел ко мне с горящим лицом и сказал, что после того, что он видел две ночи назад, я не имею ни малейшего права отказывать им, что если капитан был похотливым, то я и подавно, он еще может у меня поучиться, и при этом без малейшего предупреждения засунул руку мне под юбку и резко всадил мне пальцы между ног, и в этот самый момент я услышала глухой звук от удара: я ударила его по лицу кулаком, вот так, даже не задумавшись. Потом у меня болела рука, так сильно я его ударила. Но постойте, это же что-то неслыханное для верхнего города и, насколько я знаю, для всего мира, чтобы женщина била мужчину кулаком, и потому Марко вернул мне все с процентами: он осыпал меня ударами, моя щека распухла, из носа шла кровь, под глазом был синяк, и он толкнул меня и таскал по всей комнате за волосы, называя меня последней шлюхой, и сказал, что сучье мое лоно надо отдать собакам, но я отвечала ему оскорблениями, и меня не заботило, сколько еще он будет таскать меня за волосы, я назвала его рогатой свиньей, рогоносцем, хорошенькой девицей, врагом собственного зада, давалкой и вонючим извращенцем-содомитом (эти слова я услышала на проповеди). И еще я сказала, что капитан живет ради своей похоти, и Марко, может быть, тоже, но я ненавижу свою, стыжусь ее и скоро смою ее навсегда.

Эта дикая драка и оскорбления положили конец всему, я должна была избавиться от Марко или умереть, я должна была найти способ рассказать отцу. Капитан уезжает на пять месяцев, но он вернется, и Марко снова отдаст меня ему, Марко найдет других капитанов, Марко всегда будет толкать меня к разврату, и вскоре мне уже ничего другого не надо будет, я убегу и буду искать необычных удовольствий или однажды пойду к капитану и попрошу его похитить меня у «моей красотки» и продать турку из Александрии или кому угодно, и я не сомневалась, что он бы это сделал, это был такой человек, злодейство было его природой. Поэтому сразу же, даже не задумавшись, я стала постепенно, один за другим, предпринимать определенные шаги, у меня не было плана, потому что если бы был, я бы никогда не избавилась от Марко, я это знала, я бы нашла повод подождать, передумать и ничего не делать.

Позже, в тот же день после этой дикой драки, я пошла к Марко и сказала, что на душе у меня такой стыд и мерзость, что я готова умереть, и попросила его отпустить меня к мессе на следующее утро. Я бы пошла в маленькую церковь и закрылась вуалью так, что никто бы не заметил мое избитое лицо, и тогда он сказал, что не сможет пойти со мной, потому что такая вуаль в его сопровождении покажется слишком странной, что Дария и Джованни будут сопровождать меня. Так и вышло, но когда мы вышли из церкви, вместо того чтобы пойти домой, я сказала им, что зайду в монастырь к Полиссене, они пытались спорить, но, конечно, не могли меня остановить, хоть Марко и приказал нам вернуться домой сразу же по окончании мессы. Они пошли за мной, и я велела им подождать возле монастыря, а сама побежала к Полиссене, и это было моим спасением. Я не вернулась. Полиссена, увидев меня, пришла в ужас и никак не могла поверить своим глазам, мы поговорили с аббатисой (которая уже сталкивалась с такими вещами), и я сказала, что не покину монастырь, пока не встречусь с сиром Антонио, моим отцом. За ним послали, потом прибыл Марко и пытался спорить, но услышал, что отец уже направляется сюда, и отправился домой выжидать. Зная, кто мы, аббатиса понимала, что все нужно держать в строжайшей тайне, и когда пришел отец (он был в шоке, когда увидел, что у меня с лицом), нас провели вниз в склеп, на самое дно нижнего города, и там я с ним поговорила, но не упомянула капитана, это имя не слетело с моих губ, я знала, что этого делать нельзя. В общем, вот что я сказала своему отцу в промежутках между рыданиями и всхлипами, я сказала ему, что он может меня задушить, но я не вернусь к Марко, сказала, что Марко любит мужчин, что он никогда даже не прикасался ко мне, что он заставил одного из своих любовников лишить меня девственности, что я не назову имени этого человека, какой в этом прок, и что я ничего не говорила до сих пор, потому что мне было стыдно и страшно, я боялась скандала, и что трижды, когда я носила ребенка, это было не от Марко, потому что я интересовала его только тем, что он мог использовать меня, чтобы вовлечь других в свои грехи.

Мой отец плакал, я раньше никогда не видела, чтобы мужчина так плакал, кроме Большого Агостино, когда тот терял Марко, затем он обнял меня и вспомнил, что я пыталась однажды рассказать ему; я полагаю, ему пришлось это признать, а чуть позже он сказал, что знал, что Марко любит мужчин, но никогда не думал, что он зайдет так далеко, что он никогда ничего подобного не слышал. Отец добавил: «Дана, по законам чести я должен убить тебя, а затем себя, но я не могу заставить свои руки сделать то, чего они не хотят. Я не могу положить эти руки тебе на горло». Он сказал, что ущерб мне был нанесен, и этого не исправишь, и что если он убьет меня и себя, то скандал с двумя убийствами, венчающий скандальные сплетни о Марко, будет слишком ужасен. Это навлекло бы на Лореданов вечный и несмываемый позор, с тем же успехом можно бежать и скрываться тысячу лет. Затем он сказал, что должен уйти и подумать, что предпринять, что он вернется повидать меня перед вечерней службой, а пока переговорит с этой свиньей Марко и велит ему держаться подальше от монастыря и не болтать, а представить все так, словно у меня приступ религиозной горячки. Отец вернулся к вечерне, и мы заключили соглашение, он назвал это договором, в том, что я вернусь домой к Марко, если он поклянется держать своих друзей подальше от дома, разрешит мне каждый день навещать родных, привести собственную горничную, поклянется никогда не оскорблять и не бить меня, не тронет и волоска на моей голове, и, наконец, что Квирина и одна из моих овдовевших тетушек будут проводить с нами лето в Асоло. В ту ночь Марко согласился на эти условия, отец отправил их ему в запечатанном письме через надежного посланника, потому что он боялся, что если окажется рядом с Марко, то убьет его на месте, и тогда начнется скандал и всплывут сплетни о Марко, о его пороке и обо мне. Но этого не произошло, мы все хранили тайну, и ничто не достигло ушей Совета Десяти.

На следующее утро Дария и Джованни пришли забрать меня, я привела с собой горничную из отцовского дома, и Квирина прожила со мной несколько недель. С тех пор мои отношения с Марко были спокойными, но холодными как лед, мы редко садились вместе за стол, но когда это случалось, я смотрела на него и думала, зачем же Бог наделил его такой красотой, это казалось мне неправильным, но в конце концов, кто я такая, чтобы так думать, неисповедимы пути Господни. И кроме того, Марко поглядывал на меня, и кто знает, о чем думал он, мы были смертельными врагами, живущими под одной крышей, хотя однажды он все-таки сказал (чем очень удивил меня), что все еще видит меня сидящей на коленях у капитана. Я встала из-за стола, это было как пощечина, но я ее заслуживала, и я должна сказать, что он выполнял условия соглашения с моим отцом и не оскорблял меня, не приводил друзей и поэтому часто не ночевал дома.

Затем в моей жизни произошла большая перемена: примерно через полгода после ужасной драки Марко утонул в Большом канале, и никто не знал, как это случилось, но все спрашивали, было ли это убийством или самоубийством. Конечно, в дело вмешались Десять, они вели расследование много недель, и трое даже пришли ко мне домой, чтобы задать вопросы, они приходили дважды, и допросы длились долго, они даже спрашивали об Агостино и капитане, но не нашли ничего преступного, и братьям и дядьям Марко оставалось только злиться. Это было пятно на их имени, потому что все думали, что он покончил с собой. Если спросите меня, я скажу, что это не было делом его рук, я никогда не видела его отягощенным унынием, я думаю, что он напился той ночью, у него наверняка были враги, и, возможно, его убил кто-то, кому заплатили, хорошо заплатили, но я не буду это доказывать, это все, что я могу сказать. В его желудке обнаружили много красного вина, но там не было никакой пищи. Кое-что еще я должна признать, и да поможет мне в этом Бог, я не очень огорчилась из-за этой смерти, я сразу же оделась в черное, но это было скорее знаком тихой радости, нежели скорби, но в то же время я искупила свое равнодушие горячими молитвами за его темную душу, он был таким странным, и испорченным, и жестоким со мной. Он, словно демон, изыскивал разные способы разбудить мою похоть, и я думаю, что если бы он этого не делал, ничего бы не случилось, я хочу сказать, что если бы он был мне настоящим мужем и хотел иметь детей, может, я бы и испытывала к нему слишком сильное желание, кто знает, но это разрешено в святом браке, когда есть любовь, знак Господа. Я слышала, как священники говорят в проповедях, что желание родить ребенка в браке освобождает его от похоти, вот почему я хотела думать об Агостино Барбариго как о моем тайном и истинном муже. Бедный Агостино, я глубоко стыжусь всего, что я с ним делала, я раскаиваюсь во всех этих делах и поступках от всего сердца, и да упокоится его несчастная душа навеки. Даже сейчас сестра Полиссена заказывает мессы за упокой его души. Капитан был совсем другим, эта тварь ползучая в человеческом обличье, он ужасал меня, и по сей день он мне противен. Он действительно убил своим членом мальчика в Александрии, и у него были злобная собака, слуги и пороки, и я считаю, что все мы поступаем как ослы, оказывая ему почести – этому отвратительному старому козлу-сенатору с великолепными манерами и любовью к искусствам. Достаточно о нем.

Я должна немного отдохнуть и подумать о последней части моей исповеди.

На следующий день после смерти Марко слуги Дария и Джованни были выдворены из дома, мой отец назвал их соучастниками преступлений и пригрозил, что им прижгут лица каленым железом, если они когда-нибудь дерзнут открыть свои клювы и сказать что-нибудь обо мне и Марко. Они удалились, раболепные и до смерти напуганные. Я переехала обратно в дом своего отца и по законному праву получила назад свое приданое, я могла снова выйти замуж, но я не собиралась этого делать, об этом уж я позаботилась. Я была настроена против мужчин, я считала их низкими чудовищами и не хотела иметь с ними ничего общего, я дала себе обет во имя Господа никогда больше не смотреть им в глаза, – только не в глаза, вместилище души.

Весь первый год после смерти Марко, пока мне положено было носить траур, отец пытался поговорить со мной о новом браке в интересах семьи, нашего имени, положения, моего приданого, нашей собственности и прочих подобных вещей, особенно принимая во внимание позор Квирины, но я привлекла на свою сторону сестру, и мы просто повторяли: «Монастырь. Монастырь!» И это значило, что я скорее пойду в монастырь. Или я начинала рыдать и говорила, что скорее умру, и отцу приходилось просить меня не заламывать руки и не устраивать сцен, это было неуважением к нему. Он также говорил, мол, какая жалость, что я не выхожу замуж, ведь я все еще самая привлекательная женщина в городе, но когда я оставалась одна и начинала все обдумывать, я часто недоумевала, о чем он думал на самом деле (хотя, естественно, я не спрашивала), когда смотрел на меня и вспоминал мою поруганную добродетель. О небеса, если он представлял себе эту картину, как он мог смотреть на меня? Это должно быть тяжело для отца, даже страшно, и, может, поэтому он сменил тактику и заговорил о том, что с моей внешностью и великолепным приданым он мог бы легко выдать меня замуж в почтенную старую семью из Виченцы или Падуи. Или как насчет того, чтобы выйти замуж за придворного, из Феррары или даже Милана? Несколько лет назад он часто ездил в эти города в качестве посланника и знал там много людей. Но я умоляла его даже не думать о браке. Я прекращала плакать и стояла на своем, я напоминала ему, что у его братьев много сыновей и внуков, что означало, что семейная собственность вне опасности, и со временем я стала полезной дома, я навела порядок в хозяйстве, следила за слугами, покупками и едой, следила за бельем и рубашками сира Антонио (мне найдется мало равных в рукоделии), и я взяла на себя ведение счетов по ферме и домам, аренде лавок и открытых торговых мест. Он вскоре начал понимать, как полезно держать меня при себе, моя практическая сметка компенсировала чрезмерное благочестие Квирины, и теперь он мог ежедневно уходить из дома, не заботясь о хозяйстве, и полностью отдаться делам во Дворце. Insomma [6] я одержала победу и с тех пор живу дома (вот уже почти семнадцать лет), и если люди считали, что с моей стороны было странно не выйти замуж повторно, я думаю, они изменили свое мнение, когда увидели, что я не так часто выхожу из дома, ни разу не была на большом празднестве или свадьбе, всегда под вуалью и всегда в черном и кажусь такой же благочестивой, как и Квирина.

Я рассказываю вам обо всех этих вещах, отец Клеменс, потому что подхожу к тому, чтобы рассказать всю правду об Орсо.

Через год или два я привыкла к своей новой жизни с отцом и сестрой. Не было больше опасностей и тайных соблазнов, не было больших мужчин, каких приводил Марко, я больше не смотрела на себя в зеркало со стыдом и удивлением, не бросала украдкой взглядов на свою грудь и другие части, не было никаких низких помыслов, я больше не думала часами о своем белье, прическах, платьях, одеждах, рукавах, чулках, корсажах, туфлях, украшениях, я больше не сидела взаперти с несчастной женщиной в мужском теле, не было больше этих ненормальных страхов. Я заново ощутила свежесть и свет, казалось, я могла пройти через всю Италию и обратно, не почувствовав усталости. О Небеса, эта новая сила! Летом мы обычно уезжали за город, в Кастельфранко, но лишь на неделю или две, мы постоянно ездили туда-сюда, потому что отец должен был быть рядом с Дворцом, он любил Дворец, и, конечно, теперь я гораздо чаще виделась со своими тетками, кузинами и дядьями, но не то чтобы особенно часто, потому что им не нравилась Квирина, и я знала, что они постоянно меня обсуждают, я это чувствовала, и мне это было неприятно. Я ненавидела, что за мной наблюдают, притворяясь, что при этом не смотрят на меня. Я словно бы хотела спрятать все важное во мне, хотела казаться отринувшей свет и не интересующейся окружающим, поэтому я всегда носила вдовьи одежды и такую густую вуаль, какую только прилично было носить. Мои тетушки несколько лет пытались заставить меня надеть что-нибудь цветное, но я не поддавалась на их уговоры, я была тверда в своем решении, потому что знала, что цвет – шаг обратно в мир, а я не хотела возвращаться, потому что в конце этого пути были мужчины и похоть, но в начале него должен был быть муж, а я все уже решила для себя в этом вопросе. Нет. Никогда больше я не окажусь под башмаком у господина и повелителя. Я была сама себе госпожа. Как легко и естественно просыпаться утром хозяйкой дома, подчиняться собственным распоряжениям, и много раз по утрам мне хотелось кричать от удовольствия: день полностью принадлежит мне! Не знаю, стоит ли мне исповедаться в том, что я начала больше читать, я просила отца приносить мне книги, в основном Петрарку, Боярдо, Данте и флорентийца по имени Пульчи. Он также дал мне особую книгу, написанную от руки, лексикон, со значениями флорентийских слов, и там их было много.

А теперь я должна признаться, отец Клеменс, это случилось снова, только на этот раз это происходило из-за возбуждения от поэзии. Вернувшись домой в Ка-Лоредан, я снова начала трогать себя, но не слишком часто, правда, не очень часто, может только несколько раз в год, и после я всегда чувствовала глубокий стыд, но со временем я преодолела это искушение. Как? Мне помогали молитвы и особенно то, что я постоянно находила себе какое-нибудь занятие и просто пыталась быть сильной в этом отношении. Мне также пришлось бросить читать любовные романы, но это не было большой жертвой, потому что в этих романах писали по большей части глупости, по правде говоря, Петрарка представлял большую угрозу, потому что он был хитер и так красиво говорил об обычных вещах, например о простом прикосновении, или о чистой как хрусталь воде, или о взгляде Лауры, поэтому я отказалась и от него на долгое время. Я регулярно ходила к исповеди в то время, но никогда не исповедовалась в том, что трогала себя, так что я полностью признаюсь в этом здесь и сейчас со всем стыдом и глубоким раскаянием. Я раскаивалась в этом и тогда, но я не могла исповедаться в этом из-за наших священников, вы понимаете. Слишком многие из них – истинный срам, они только мешают. Как может женщина, и тем более вдова, исповедаться им в таких делах? Вдовы не должны делать ничего подобного, они ведь вообще считаются полумертвыми. Вы знаете, как грубы, глупы, сумасбродны и похотливы некоторые наши священники? Я меняла церкви десять или двенадцать раз за несколько лет, пока не стала ходить вместе с Квириной в ее приход. Когда я ходила одна с кем-то из наших слуг, я порой опускала вуаль, чтобы не было видно глаз, или горбилась немного, чтобы выглядеть старше, и даже сильно замедляла шаг, чтобы со стороны казалось, что у меня больные ноги. Быть может, вас это удивит, но это правда. Любая вдова моложе тридцати рассматривается как легкая добыча, потому что некоторые думают, что в домах вдов нет господина и повелителя. Притворяться старой было единственным способом держать этих слуг Божиих на приличном расстоянии, и чем невзрачнее они выглядели, со своими сальными спутанными волосами и волосатыми ушами и ноздрями, тем хуже они могли оказаться. В любом случае в грехе столь низком таким людям не исповедуешься. Иногда мне приходилось использовать слова такого рода, что их лица становились красными, как скатерть, или я заставляла их оставить бесстыдные речи и приглашения, советуя сперва обратиться к моему отцу, Прокуратору Святого Марка сиру Антонио Лоредану. Это заставляло их замолчать.

И теперь напишу о последнем грехе, словно внося под звездочкой дополнение в одну из моих приходных книг. Желая казаться религиозной, я ходила в церковь гораздо чаще, чем мне это требовалось, особенно когда я сопровождала Квирину и почти осязала ее благочестие. Тогда мои мысли улетали от молитвы и переносились к поэзии, или к какому-нибудь домашнему делу, или к моим темным временам с Марко. Эти часы в церкви я проводила неправильно, и я раскаиваюсь в их растрате, да простит меня Бог за многие мои ошибки.

Я постоянно упоминаю Квирину. Послушайте, отец Клеменс, общение с ней давалось мне нелегко, ведь она была такой набожной, старшей сестрой, во всем правильной, она уже жила в доме, когда я переехала обратно, и прочее, и прочее. Ей следовало бы стать настоятельницей какого-нибудь закрытого и строгого монастыря, я это точно говорю, но она всегда утверждала, что хочет служить утешением нашему отцу и помогать ему по хозяйству, раз он не женился во второй раз, и будто бы поэтому она осталась дома. Но я думаю, что таким образом она хотела его наказать, это точно, и он примирился с этим, потому что надеялся, что она принесет ему небесное благословение, к тому же она сидела в своей части дома, как позже я в своей, и они встречались только за столом. Когда я вернулась домой после смерти Марко, Квирина пыталась заставить меня слушаться ее, все время креститься и стать такой же набожной, как и она. Для нее мы были двумя женщинами, жившими в этом мире, но ему не принадлежавшими, это были ее слова, и какое-то время я делала вид, что слушаюсь ее, чтобы сохранить мир в доме, но мне было не угнаться за ней во всех этих религиозных упражнениях: вставать до рассвета и каждое утро ходить к ранней мессе, молиться по два часа ежедневно, сидеть по многу дней кряду на хлебе и воде и позволять себе лишь капельку вина и даже заниматься самобичеванием так, что по всему телу оставались синяки. Как со всем этим она могла служить утешением отцу, я так и не поняла. Она бичевала себя раз в месяц. Однажды летом я увидела на ее спине темные рубцы, довольно внушительные, хотя и не такие уж большие и страшные.

Конечно, я любила Квирину, это так, но я не могу сказать, что она мне нравилась, скорее нет, она была такой тощей и строгой, никогда не смеялась, жила ради спасения на том свете. В общем, мы ссорились из-за того, что я не присоединялась к ее религиозным упражнениям, и мне приходилось просить отца поговорить с ней, чтобы она прекратила требовать от меня больше поститься и дважды в день ходить в церковь. Кроме того, несмотря на то, что она была почти двумя годами старше меня, я все-таки побывала замужем и пожила вне дома, я носила имя Контарини, и это ставило меня несколько выше ее. Вспомните также, что я вскоре стала вести хозяйство, и у Квирины не осталось других дел, кроме ее благочестивых занятий, сложите все это вместе, и вы поймете, что через год ей пришлось смириться с тем, что я не буду слушаться ее указаний. Да простит меня за это Бог! Пока я пишу все это, я вижу, что я использовала привычки Квирины, чтобы спрятаться, вот почему меня так часто видели с ней в церкви и на улицах, даже если мы ссорились, я следовала за ней, как когда-то Марко следовал за мной, я выходила с ней, чтобы казаться такой же, и иногда даже готова была креститься каждый раз, как над нашими головами пролетала птица, но я делала это, чтобы утихли сплетни и чтобы меня перестали замечать. Пусть себе говорят, что я упиваюсь Богом, как они говорили о Квирине, мне все равно, лишь бы обо мне не ходили скандальные слухи. Полиссена однажды слышала гнусное двустишие, сочиненное про нас, вот оно:

Ужасно мучилась Квирина несовершенством чрева.

Но Лоредана раздавала грех сестры направо и налево.

Боже, какой стыд, целую неделю я хотела укрыться ото всех, но как я могла, если куплеты, сочиненные этими гадкими грошовыми поэтами, были у всех на устах? Я была в ужасе, о Небеса, они болтали, эти грязные языки болтали, я ничего не выдумывала. Помимо всего прочего, я еще боялась, что люди думают обо мне как о похотливом животном. Иногда ночью мне снилось, что на лице моем и на руках стоит печать блуда, вот почему я куталась в накидки и прикрывалась вуалями. Люди надевают маски во время карнавала, я же носила свою ежедневно, благочестие Квирины было мне на руку, и я им пользовалась.

Я думаю, что отец мой тоже не обманывался, он, должно быть, слышал это двустишие, но все равно я была еще менее благочестива, чем он думал. Теперь я раскаиваюсь в своем лицемерии, отец Клеменс, в том, что я пыталась спрятаться за спиной у Квирины, и прошу у вас прощения, но тогда я не могла быть честнее, не могла показать, что принадлежу этому миру (который я любила), иначе мой отец и тетушки принудили бы меня к новому браку. Я наслаждалась свободой, но я не могла признаться в этом, ведь никто не посчитал бы это достаточным аргументом против замужества. Вы это знаете. Молодым женщинам положено находиться под строгим надзором мужа. Итак, за семнадцать лет я не взглянула ни на одного мужчину, они мне были не нужны, как не нужны были краски мира, и я верила, что больше никогда не посмотрю на мужчину. Я была постоянно занята, бегала по лестнице, шила, ходила на рынок со слугами, помогала готовить, я любила поднимать тяжести, долго гулять со слугами или отцом, и я пребывала в прекрасном настроении и чувствовала себя лучше, чем когда-либо.

36. [Орсо. Дополнение к исповеди:]

Достопочтенный отец Клеменс, я мучился от стыда эти два дня, что прошли после того, как я закончил свою исповедь; посему я приписываю это дополнение, которое мадонна Икс не увидит, потому что я не смогу ей его передать. Оно будет доставлено вам в ваше обычное место, не знаю когда.

Я в ужасе оттого, что написал о Третьем Городе. Поскольку вы и Икс будете единственными читателями этого документа, я бесстыдно вовлек вас в заговор, и я молюсь, чтобы вы простили меня. Я запутался в страхах и жестоких противоречиях, и это свершилось не по моей воле. Моя" собственная слабость одержала верх надо мной.

Поскольку все выходы из города сейчас находятся под наблюдением Десяти, я ищу какую-нибудь тайную лазейку, но к тому времени, как вы прочтете эти слова, я, безусловно, буду уже где-то далеко. Так позвольте мне сейчас поклясться в том, что я отрекаюсь от Икс, чтобы она и я могли с полным правом надеяться на небесное блаженство. И я отрекаюсь от нее, чтобы отдать себя целиком тому, что осталось от Третьего Города. Этот город будет перестроен. Несколько дней я пытался отказаться от решения разорвать все связи с Икс. Я старался преодолеть доводы рассудка, но если мы побеждаем рассудок, то что остается от нас?

Теперь, когда пролилась кровь, наша кровь, я понимаю, что был глуп, когда верил, что Третий Город может опереться на что-либо, помимо борьбы и огня. Да, конечно, я противостоял опасности каждый день и знал, что будет кровопролитие, но то знание – только теория, абстракция, слова. Теперь это знание сидит у меня в печенках, и это меняет и мои взгляды, и всю мою сущность.

Правящие семьи станут сражаться насмерть, чтобы помешать нам получить обратно то, что в равной степени принадлежит и нам, – солнце. Мой долг – заботиться о душах, но мне приходится исполнять этот долг в таком месте, где душа может влачить лишь жалкое существование, в месте, которому нужен крестовый поход за светом, теплом и надеждой. Древний мир знал, как низвергать тиранов. Десять хотят убить всех людей, принесших клятву Третьему Городу. Мы вынуждены защищаться, делая с ними то, что они сделали бы с нами, и помните, что они, при всей своей неправедности, обладают весом и достоинством правительства. Любое требование – исходит оно от нас или от них – должно быть объявлено открыто. Я сожалею, что вынужден стать на этот путь. Да простит меня Бог. Шлю вам свою любовь во Христе. Венеция, 26 сентября. Орсо.

37. [Лоредана. Исповедь:]

Мои прегрешения с братом Орсо. Вы прочитали исповедь Орсо, вы знаете всю историю, теперь я расскажу вам о своей грешной роли, и я буду звать его Орсо, потому что знаю его под этим именем и не стану притворяться и называть его брат Орсо или отец Орсо, все это было бы ложью.

Орсо был связан с приходской церковью Лореданов, и мой отец или может быть, кто-то другой позвал его прийти и утешить мою умирающую сестру Квирину, так мы и познакомились, и хотя он уже приходил в дом неделю или две, я не знала, как он выглядит, потому что, как я сказала, я не смотрю на лица мужчин, таков был мой обет, но Квирина заставила меня посмотреть на него, потому что однажды ночью, когда она была в горячке и у нее начались видения, она стала говорить, что он один из нас, что он похож на братьев нашего отца и на кузена Леонардо. Я не обратила внимания на ее бессвязные речи, но она продолжала твердить одно и то же, и каждый раз, когда я провожала его в ее спальню, она поднимала на него свои воспаленные глаза, она не спускала с него взгляда, это было удивительно, и она тянула руку, чтобы дотронуться до него. В конце концов они уже держались за руки, поэтому, когда однажды я открывала ему дверь, на меня что-то нашло и я решила внимательно на него посмотреть – и Квирина оказалась права. Я видела сильное сходство, у него были грустные глаза и твердый подбородок мужчин из нашего рода (наверное, Бог послал его!), но его молодость удивила меня, потому что я слышала, как он разговаривал с Квириной, и его голос был глубоким и очень уверенным, не таким, как у молодого человека. Послушайте, отец Клеменс, тогда случилось нечто, что я не могу объяснить, а потому не буду и пытаться. Землетрясение? Когда его невинные глаза заглянули в мои, а я ответила на этот взгляд, меня словно – не знаю, как сказать, – оторвало от самой себя, я не могла отвести взгляда и чувствовала, что связь между нами становится все сильнее с каждым разом, как я его видела. Я не знаю, почему почувствовала жалость, но я жалела его, это была глубокая печаль, мне хотелось защитить его, хотя он и был священником, я почувствовала, что он весь изранен, и затем его лицо проникло в мою душу и завладело ею, лицо, которое я уже знала, не могу сказать иначе. Я дала обет против мужчин, но я не давала обета против него, – вот что внезапно пришло мне в голову, и однажды, когда он вышел из спальни Квирины и остановил на мне свой глубокий медленный взгляд, я поняла, что должна дотронуться до его лица, приложить ладони к его щекам. Прошу вас, не требуйте у меня объяснения, у меня его нет, я должна была это сделать, и я знала, что он меня не оттолкнет, я видела это в его глазах (вы понимаете?), и он словно бы не был для меня мужчиной, не был плотским и порочным.

Я знаю, что вы не поверите мне, но я пишу это в исповеди и должна говорить правду, или душа моя погибнет. А я этого не могу позволить, не так ли? Поэтому я хочу повторить, что в тот день, в день, когда я в первый раз прикоснулась к нему, я не думала о нем как о мужчине, я думала о нем как не знаю о ком, он будил во мне самые лучшие и добрые чувства, и когда я прикасалась к нему, я ни о чем не тревожилась, все произошло неожиданно, само собой. Я вспоминала Марко и те проклятые дни, когда я была за ним замужем, и я думала об этом лице прямо передо мной, и глаза мои наполнялись слезами, а я не убирала рук. Что я знаю об этом мире? Я прихожу и ухожу, я встаю по утрам, делаю каждый день одни и те же вещи, я перебегаю от одной мысли к другой, а потом случается нечто удивительное, и я не могу и не хочу это остановить, словно приходит необычный новый день, но когда это случается с людьми (а этого почти никогда не случается), они радуются. И когда я прикасалась к лицу Орсо, начался мой новый день, мое сердце было в этом прикосновении, я вся была в нем и вся – в своем сердце, и это изменило саму природу прикосновения. Могу ли я сказать, что это прикосновение не имело никакого отношения к реальности, оно не было прикосновением плоти к плоти? Я должна написать слово «любовь», это была она, она охватила нас мгновенно, она была словно свет, который заливает темную комнату в тот момент, когда открываешь ставни, и это слово выражает все, что я могу сказать о том, что произошло, и о том, что я чувствую. Это была любовь, и сколько бы я ни теребила свою совесть, это и по сей день любовь. Я знаю об этом чувстве из речей священников, и то, что я чувствую к Орсо, идет вслед за моими чувствами к Христу и Богородице, я хочу сказать, это близкое, очень близкое чувство, потому что это нежное, высокое и доброе чувство. Я не знаю, как по-другому описать его, и если это кощунство (это кощунство?), я прошу прощения, но утверждаю, что мое чувство к Орсо стало знаменем моих молитв. Я знаю, что попала в беду, что не должна любить доминиканца, я знаю, что он один из рыцарей Божьих, вот о чем я должна говорить. Да помогут мне Небеса.

Я хотела здесь остановиться, но я продолжу. Сначала о грехе. Все началось через день после того, как я дотронулась до Орсо, мы стали мужем и женой в доме моего отца, и в этом не было ни капли стыда, была только глубокая радость. Эти слова запечатлены у меня в душе, я только переписываю их на бумагу. В моем сердце Орсо и я были связаны узами тех чувств, которые бывают между мужем и женой, но вы скажете, что это грех из-за обетов Орсо и моего нецеломудрия, и я не знаю, какие возражения привести, но это не было грехом. Вы называете это прелюбодеянием, но для меня это было в сто раз менее греховно, чем просто находиться в одной комнате с Марко, не говоря уже о том, чтобы ощущать на себе его прикосновения.

Позвольте мне начать заново, я не пробуждала своих чувств, они родились сами. Конечно, далеко не все из того, к чему меня подталкивают чувства, я готова совершить, никто так не поступает, иначе я бы убила Марко, Агостино и капитана. Я не искала Орсо, я никого не искала, он пришел в наш дом, он встал в дверях, он поднимался и спускался по нашей большой лестнице, он проходил через комнаты, где я выросла, тот же свет и тени падали на его лицо, я видела его тень на наших стенах, его юность повеяла на меня, как нежный ветерок, – о Небо, он даже выглядел как мы, как сказала Квирина, очень похож на нас, не только лицом, но и плечами, и манерой держаться. Так был ли он послан Богом? Послушайте, в нем я увидела саму себя молодой, но не погубленной, это было горькое и нежное чувство, и когда я обнимала его, мне казалось, что я растворяюсь, растворяюсь и в конце концов исчезаю совсем. И это еще не все. Орсо думал, что он примерно одних со мной лет, но когда он назвал свой возраст, я сказала, что почти гожусь ему в матери, и это правда, но он все равно остался со мной. Я была так счастлива по этому поводу, мне почти хотелось, чтобы он и вправду был моим ребенком, чтобы я могла защищать его. Я отклонилась от той линии, которой должна бы придерживаться, я знаю, и еще мне кажется, что я не отвечаю на ваши вопросы, на те вопросы, которые вы бы задали, если бы были рядом, но я дойду и до них.

После того как умерла Квирина, Орсо не мог больше приходить к нам в дом, у него не было повода, и я не могу выразить всю печаль, которая тогда на меня навалилась, – огромную, как море. Печаль досталась мне, потому что у него были другие заботы и обязанности, в основном в нижнем городе, а я могла думать только о нем да выполнять свои обязанности по дому. Я признаюсь, что искала и ждала его со всей возможной нежностью и страстью, без него я как тело без души. Теперь вы понимаете, почему мне пришлось делать вид, что он мой исповедник, почему я почти каждый день встречалась с ним в церкви на какие-то ничтожные несколько минут, да и в эти минуты мы говорили шепотом, потому что вокруг нас были люди, иногда даже небольшая толпа. Мы все говорили и говорили, но никогда не прикасались друг к другу, ни разу, мы разговаривали друг с другом как в лихорадке, наши взгляды встречались – и в этом была сама жизнь, и я узнала, почему он говорит с флорентийским акцентом, узнала о том, что он провел два года в Святой Земле, о том, как он жил в Болонье, о горячей пустыне, о цистернах и о его попечении о простых людях и приговоренных к смерти. Но даже несмотря на то, что он многое повидал и сделал – больше, чем я, гораздо больше, – несмотря на все его дальние странствия и на то, что он прочитал тысячу книг, а я видела только Венецию и ее ближайшие окрестности, в глубине души я чувствовала себя его матерью и, как многие матери, хотела вернуть его в себя или прижать навеки к своей груди, так чтобы я могла кормить и нянчить его. Вот что я пыталась сделать, когда мы были вместе как муж и жена, я признаюсь, я признаюсь в этом. Наши разговоры заводили нас дальше и дальше друг в друга, – вот как мы разговаривали! – в них была душа, истинно узнаешь другого только душой, только душа живет, а тело бренно и больше похоже на повозку, которая болтается где-то сзади, хотя и повозка может быть нам дорога. Я начала понимать огонь и печаль в его глазах, первые морщины на лице, сбивчивость и поспешность его речи. Я знаю, что эти страстные речи каким-то непонятным мне образом связаны с его Третьим Городом, но он никогда об этом не говорит, я думаю, потому, что не хочет пугать меня или боится навлечь на меня беду, ведь все это слишком опасно.

Небольшая толпа людей, собиравшаяся неподалеку в ожидании исповеди, часто, как вы понимаете, приходила туда не исповедоваться, они приходили поговорить с ним, попросить его о помощи или посоветоваться, они хотели, чтобы он помолился с ними, и я видела, как он брал их за руки, словно передавал что-то драгоценное посредством этого прикосновения, я все это знаю, потому что видела своими глазами. Поговорив с ним, я стояла в стороне и наблюдала, но я не могла оставаться там долго, потому что люди начинали глазеть на мою черную вуаль, они прекрасно понимали, что я не из нижнего города. Послушайте, отец Клеменс, я рассказывала Орсо о своем проклятом замужестве, хотя мне от этого делалось дурно, я боялась, что он отвернется от меня, такой порочной, с ужасом и отвращением и не сможет уже поднять на меня глаз, но он не отвернулся. Я рассказала ему о Марко и Агостино, и о преступном капитане, о том, как жестоко меня лишили невинности, о предательских ловушках Марко и о его содомии, а также о том, как глубоко я погрузилась в пучину греха, и о своей низменной похоти, но я не передавала ему всех постыдных подробностей, о Небо, как я могла, да и кто, кроме исповедника, пожелал бы это выслушивать? И что же, вы думаете, он сказал мне, когда я ему во всем этом призналась? Он пожалел меня, он обнял меня и плакал горше, чем мой отец, он всхлипывал и надолго закрыл лицо руками, я не могла в это поверить, а потом он похвалил меня за мое мужество и сказал, что любит меня, он сказал, что страдания возвышают, если люди проходят через них, размышляя. Я не уверена, правильно ли я его поняла. О Марко он сказал, что тот более, чем любой другой, заслуживает моей жалости и моих молитв, потому что он был несчастнейшим человеком, это потрясло меня. Орсо сказал, что похоть – это род страдания, ужасное отпадение от Господа, более опасное и коварное, чем любой другой грех, кроме гордыни. Даже слепой нищий находится в лучшем положении, потому что он может узреть Бога, тогда как нищие во плоти не видят ничего, кроме похоти, и такая слепота куда как хуже слепоты физической. Он также открыл мне глаза на некоторые пороки верхнего города, хотя их никто не замечает и никто о них не говорит.

Теперь я расскажу вам, где мы встречались после смерти бедной Квирины, я хочу вспомнить эти места, даже если вы подумаете, что я вспоминаю грех, хотя, клянусь, это не было похоже на грех, грешат в темноте, а я не отворачивалась от Господа, так что в этом смысле это не было грехом. Я знаю, как чувствуешь себя во грехе: по коже пробегают мурашки от пугающего удовольствия, он наполняет тебя и возбуждает твои низменные части, он толкает тебя вниз, он сопровождается грязным постыдным волнением, все в тебе превращается лишь в желание греха, но никогда я не испытывала подобного чувства с Орсо, ни разу. Я чувствовала лишь, что на время оставляю бренную повозку – свое тело.

Я сказала, что назову вам те места, где мы встречались. Конечно, я знаю о передвижениях своего отца, и я могу контролировать перемещения наших слуг, так что дважды мне удавалось привести Орсо домой и спрятать его в своей спальне. Нет нужды говорить вам, насколько безрассудно я себя вела, но вы понимаете, что нам надо было быть вместе, не важно, каким способом; вы ведь, наверное, знаете, что в нашем городе незнакомцев, пойманных в чужих домах, разрезают на куски, это закон, а в приступе ярости мой отец мог бы убить и меня. Орсо провел те две ночи и два дня в моих объятиях, я не отпускала его, а он не хотел, чтобы его отпускали. Я не стыжусь этого, отец Клеменс, хотя и знаю, что вы бы нашли слова, чтобы доказать мою неправоту и открыть мне мой грех, но все равно я доверяю своим чувствам, они всегда умели отличить добро от зла, и ни разу в дни Большого Агостино и капитана они не заставляли меня поверить в то, что черное есть белое, я знала тогда, что мои поступки неправедны, даже когда хотела зачать ребенка и пыталась думать об Агостино как о своем муже. А мои чувства к Орсо говорят мне, что теперь, когда есть любовь, нет места греху и разврату, нет погибели для души. С капитаном каждый взгляд был грешным и грязным делом, с Орсо каждое движение – акт любви, так как же оно может принести что-то помимо добра? Я продолжу. Трижды с величайшими предосторожностями Орсо выезжал за город, где была я по делам отцовской фермы, я не брала с собой слуг, а местную прислугу отправляла из дому с разными поручениями. Каждый раз мы проводили в доме день или два, ночью не зажигали свечей, и достигали такого единения, какого, я думаю, редко достигают супруги. Те дни и ночи дали мне представление о хорах небесных, и когда придет мой последний час, да предстанет эта картина перед моими сомкнувшимися глазами. И наконец, самые дерзкие наши любовные свидания состоялись в нижней Венеции, мы были там вместе дважды, я переодевалась мужчиной и ночью выбиралась из отцовского дома через окно, держалась в тени и осторожно нащупывала путь в темноте, спускаясь по лестнице в нижний город, где меня ждал Орсо. Сердце выпрыгивало у меня из груди. Мы заходили в какой-нибудь дом и проводили там ночь, но еще до рассвета я была в своей спальне в верхней Венеции. Что я чувствовала в эти часы? Что вешу меньше перышка, что я воспаряю над своим телом, что могу глядеть прямо в небеса, что я – это не я и что я ничего не боюсь. Я понимала, что готова рисковать жизнью ради Орсо и что я буду делать это снова и снова, даже не задумавшись, потому что я должна быть с ним. Да простит меня Господь за такие слова, но это правда, я знаю, что перешагну через своего отца сира Антонио, чтобы быть с Орсо, и я не желаю ему вреда.

Вот и все, мы были вместе наедине всего семь раз после смерти Квирины, хотя некоторые встречи продолжались по два дня. Разве это много, разве это слишком много для греха? Этого определенно недостаточно для любви. Из книг и из слов своих прихожан, а быть может, и из опыта своего сердца вы знаете о любви, о ней твердят поэты, о ней поется в песнях, и вы должны согласиться, что наш поступок можно простить, должно простить. Я слышала о Папах, которые были с сестрами кардиналов, и о епископах, имевших сожительниц, и все же, я думаю, они надеются заслужить жизнь вечную. Почему же мы не можем надеяться на это? Иисус ведь не осудил блудницу.

Я должна дать отдых своей руке, я слишком сильно сжимала перо, я прекращаю писать, думаю, что сказала все.

Почему я так волнуюсь в этой исповеди? Что я собираюсь сделать? Я разумная женщина, но вот я плету слова, плету слова обо всем, что вижу, словно слова – это поступки или щиты, я задыхаюсь от слов и должна положить им конец. Лоредана, посмотри на вещи как они есть, – вот что я должна сказать себе. Орсо придет навестить меня еще только раз, потому что он прячется, чтобы спасти свою жизнь. Я не просто боюсь, я в ужасе оттого, что его могут арестовать и убить, я знаю таких, как мой отец, я знаю Десятерых, знаю, чем они занимаются, я слышала о них всю свою жизнь, Орсо и его друзья из Третьего Города говорят, что хотят, чтобы солнечный свет пришел и в нижний город, но ведь этого нельзя добиться без солдат и крови, не так ли? Да помогут Орсо Иисус и Мария, вот сейчас он, может, уже схвачен, хотя мой отец сказал бы мне, если бы доминиканец попал им в руки, как он рассказал мне о брате Дольфине Фальере и тех двоих, которые отравились. И вот я сижу здесь и яростно пишу свою исповедь, как безумная женщина, словно увижу Орсо завтра и послезавтра, но я знаю, это будет нелегко.

И вот последнее, я не сказала об этом Орсо, потому что сначала было слишком рано, а потом все завертелось и закрутилось и было уже слишком поздно что-либо говорить. Уже два месяца я ношу ребенка, и через месяц или два это станет заметно, и я хочу, чтобы Орсо знал. Может быть, нам удастся тайком выбраться из города и уехать куда-нибудь далеко, взять другое имя и жить там спокойно.

Отец Клеменс, пожалуйста, приезжайте в Венецию и поговорите со мной. Если Орсо не объявится или не пришлет записки до завтрашнего вечера, я пойду по городу искать его, хотя я не знаю, откуда начну, меня охватывает отчаяние. Я раскаиваюсь во всех своих грехах и прошу вашего отпущения и благословения. Во имя Христа я поручаю себя вам. Венеция, 26–28 сентября [1529].

Лоредана Лоредан Контарини

38. [Бернардо Лоредан. Письмо Пандольфо, зашифровано:]

Пандольфо, in dei nomine [7].

Час настал. Мы должны организовать арест в Кастельфранко, на вилле Лореданов. Вы знаете это место. Вы знаете свои долги. Наконец пришло время расплатиться. Когда вы получите это письмо, у вас будет достаточно времени, чтобы собрать своих людей и поспешить в Кастельфранко. Спасите монаха или, если наши стражники уже прибудут к тому времени – их будет восемь, – вырвите его из их рук. Если вас постигнет неудача, мы пропали. Да хранит вас Христос. 1 октября [1529].

Бернардо

39. [Лоредана. Фрагмент исповеди:]

…а также этот отрывок предназначается для того, чтобы попрощаться, и да пребудет с вами Господь, отец Клеменс, потому что я за городом, около Кастельфранко, и собираюсь бежать из Италии с Орсо, мы уезжаем завтра, и я должна писать как можно быстрее, времени нет совсем… Закончив свою исповедь и отдав ее Полиссене, вместе с исповедью Орсо, я отправилась в нижний город разыскивать его, но не могла найти ни следа, однако он послал мне весточку через одну из тех старых женщин, которые торгуют гребнями и лентами в верхней Венеции, она была умна и сумела иносказательно передать его послание. Он нанял двух рыбаков, чтобы те отвезли нас в местечко около Кьоджи, но большую часть пути ему пришлось провести в воде под лодкой, ухватившись за сеть. Хуже всего было то, что мы отправились до рассвета, в то время, когда охотятся на уток, как вы знаете, и нам повсюду встречались группы мужчин в маленьких лодках, они стреляли в уток, и стрелы [из арбалетов] падали вокруг нас. Нам не повезло, из-за всех этих зорких глаз Орсо приходилось держать голову под водой, Дева Мария, я боялась, что он утонет, и на полпути к Кьоджи нам пришлось вытащить его из воды, мы спрятали его под полотном, он так замерз и был почти синий, и мне пришлось лечь на него, чтобы хоть немного согреть. Именно тогда я и сказала ему, я прошептала ему на ухо: «У меня будет ребенок», – для него это было как поток теплой воды, он так обрадовался, что вскоре снова смог прыгнуть в воду. Я сидела в этой лодке, держала костюм купца, и сердце выпрыгивало у меня из груди в течение всего нашего путешествия, мы следили за всем и всеми, затем мы пристали, и Орсо переоделся купцом, а я его женой, и нас бросало в дрожь от страха каждый раз, когда мы слышали чьи-то голоса. Затем по извилистой тропе мы поехали верхом в Кастельфранко, в дом вдовы, женщины, которой я помогла во всем и могу доверять, я люблю ее, и мы провели ночь в ее пустынном доме на горе. Поездка верхом подарила нам необычное и чудесное чувство, потому что я ехала за Орсо, обняв его обеими руками, или же он шел пешком около лошади, держа меня за руку. Мои чувства тогда – нет, это перо не сможет назвать их, все эти царапинки и значки на бумаге так жалки, они годятся лишь на то, чтобы рассказывать о грехах и извращениях, они скупы, когда речь заходит о том, что хорошо. В словах нет блаженства.

Послушайте, отец Клеменс, я оставила записку своему отцу, сиру Антонио, сообщая, что уезжаю, сказала, чтобы он не искал меня, потому что все равно не найдет, я ни в чем ему не призналась, он и сам скоро все узнает, я сожалею об этом, но другого способа для побега у меня не было, только подумайте. Хотя это довольно опасно, мы собираемся сегодня остановиться на вилле в Кастельфранко, но только на одну эту ночь, потому что не можем уехать без сундучка с драгоценностями и дукатами, который я там спрятала, иначе бы мы и на шаг не подошли к Кастельфранко. Завтра и послезавтра мы будем в пути обратно в Кьоджу, чтобы присоединиться к каравану купцов, отправляющемуся на Восток, у нас много планов. Орсо просит меня поторопиться. Отец Клеменс, я прошу, чтобы вы простили меня за побег с ним, я не могу стать другой, я не могу измениться, никакая сила в мире не может удержать меня, поэтому мой побег, должно быть, правилен, совесть не беспокоит меня, плоть не порочна, когда любовь и Бог сияют сквозь нее, вот почему я счастлива и вот почему пишу вам эти последние строки. Иногда я чувствую, что Орсо – почти что часть моего тела, его волосы – мои волосы, как и его руки и ноги, его худые стопы, шрамы на руках и ладонях, зубы в его милом рту, и то, как его флорентийский язык выговаривает слова, например «сострадание», «сердце» и «слава», и я… но он точно говорит, что я обязана остановиться, у меня нет больше времени. Как-нибудь вы получите эту последнюю часть, я очень хочу, чтобы вы ее получили, я хочу, чтобы вы знали. Да пребудет с вами Бог, отец Клеменс, молитесь за меня, благословите меня, простите меня.

Лоредана

40. [Фальер. Тайная хроника:]

Когда я узнал об аресте брата Орсо, я поспешил ко Дворцу и прибыл как раз вовремя, чтобы наблюдать за его прибытием. Посему я предлагаю прямое свидетельство, ибо сам видел, как он вышел из гондолы и как стражники Совета Десяти повели его во Дворец; на нем не было доминиканской рясы, все утверждающие обратное лгут. Оглядываясь назад, я замечаю, что в нем чувствовалась характерная надменность Лореданов. Он ступал легко, стоял прямо, держался свободно, его большие глаза оглядывали все вокруг, но не останавливались ни на одном человеке или предмете. Что-то подсказывало мне, что духом он был не на площади, и я понял, что у него не было ни малейшего представления о чудовищности своего преступления.

[Опущено]

В этом тайном заговоре, в его причудливом названии «Третий Город», есть что-то извращенно величественное. Только подумайте, они хотели сделать один город из наших двух при помощи мятежа и грандиозной реконструкции, и некоторые из них были настолько безумны, что полагали, что это можно осуществить с небольшим кровопролитием или вообще без оного. Такое рвение и подобные упования напоминают мне безрассудные притязания Лореданов, так что мне легче представить брата Орсо во главе заговора, несмотря на его молодость, чем моего бедного обманутого кузена, брата Дольфина Фальера.

41. [Вендрамин. Дневник:]

III октября [1529]. До полуночи. Новые аресты. Десять затягивают узел. Если бы только это было все!

Но мне пришло донесение об ужасном событии, тем более болезненном, что Бернардо [Лоредан] – один из Десяти. Я не хочу в это верить. Я не хочу об этом думать. Не хочу записывать. Не хочу знать. Но как умолчишь?

Вчера Десять провели эффектно спланированный арест около Кастельфранко. Они ворвались ночью. На вилле Антонио [Лоредана] был схвачен флорентийский монах. Схватили его и одну из моих двоюродных сестер. Мне стыдно даже произносить ее имя. Вдову Лоредану Лоредан Контарини. Из всех людей! Но теперь ее исчезновение мгновенно объясняется. Мы были потрясены, просто онемели. Этакая церковная мышь. Хотя когда-то давно ей посвящали сонеты, так она была прекрасна. Священник – доминиканец, некий Орсо Венето. Как может доминиканец быть участником кровавого заговора против верхнего города? В каких отношениях с ним находится Лоредана? Ничего не понятно.

Позже. Я узнал некоторые подробности от Бернардо – он бел как мел и дрожит от ужаса. Половина истории мне уже была известна. Лоредана исчезла из Венеции за три дня до ареста, убежала, переодевшись. Где-то к ней присоединился священник, или она присоединилась к нему. Но худшее еще впереди. Они отправились в Кастельфранко, и она позволила негодяю спрятаться на вилле. Никто не знает, зачем они туда явились. Ее отец и другие, включая меня самого, провели три дня в ее поисках. Обезумев от беспокойства, мы при помощи Бернардо поставили в известность Совет Десяти. Те подключили к поискам ночные посты. Их агенты приступили к работе. Но кто мог вообразить себе такой исход? Кто знал, что это будет связано со священником?

После ареста ее не стали отправлять во Дворец, ждали, пока стемнеет. Сперва ее продержали несколько часов в монастыре. Предателя-священника, говорят, выдал его флорентийский выговор. Естественно, у Десяти везде свои агенты. Когда стражники арестовали его на вилле, Лоредана бросилась между ними, защищая его. Она ругалась с ними. Сперва заявила, что это не тот человек, что он, дескать, невинен. Затем объявила, что они должны арестовать и ее, что она была соучастницей. Им пришлось увезти и ее. Священник отрекается от нее. Говорит, что Лоредана ничего общего с ним не имела, что она была слишком напугана и не понимала, что говорит.

Вся Венеция только об этом и болтает. Мы тоже. Когда Лоредана была арестована Советом Десяти, мы ждали, что Бернардо что-нибудь предпримет. Но нет. Ему пришлось придержать язык. Кровная связь лишает его права голоса. И вообще-то по правилам его там не должно быть. Глядя на Лоредану (свою собственную племянницу), что он может сказать? Что может сделать? Что, кроме как взирать на нее с ужасом? Поэтому Антонио [отец Лореданы], несколько кузенов и другие, включая кардинала Пизани и меня самого, оправились к Десяти. Мы утверждали, что ее рассудок помутился и что она утратила всякий здравый смысл. Как может дочь Прокуратора Святого Марка быть соучастницей ужаснейшего заговора против республики, ведь она принадлежит к роду Лореданов! Спор был ожесточенным. Совет разделился. Бернардо пришлось сидеть там, как глухонемому, иначе он мог лишиться своей должности. Без сомнения, ему следовало бы уйти. Один из советников насмехался над ним. В любом случае правящая группа теперь разделена. У Лореданов есть коварные враги на высоких должностях, всегда готовые нанести смертельный удар. Готовые отплатить за годы поражений и обид. Спустя несколько часов Десять отпустили Лоредану. Мы победили. Но только при условии, что ее поместят в монастырь Святой Маргариты Антиохийской. Это закрытое заведение со строгими правилами.

Дочерей Антонио преследуют несчастья. Сначала разразился этот проклятый скандал с недугом Квирины. Что бы там у нее ни было, она так и осталась нетронутой девственницей. Звучит убийственно забавно. В том-то и проклятье, в шутовстве и паясничанье, которые разыгрались вокруг этого происшествия. Что оставалось делать бедняге Квирине? Я думал, что люди никогда не перестанут потешаться над ее расторгнутым браком с Маркантонио Мочениго. Все эти дела, естественно, дорого обошлись нам во Дворце. Мы потеряли лицо и утратили поддержку. Мочениго злились на нас несколько лет. Они чувствовали себя униженными и осмеянными. Затем пришла очередь прекрасной Лореданы. Ее очередь принести жертву на алтарь сплетен и скандалов. Я знал ее в молодости. Она была ослепительна. Мы все желали ее. Я, бывало, стоял и ждал, когда она выйдет из церкви. Я обожал смотреть, как она идет своей быстрой, изящной, плавной походкой, а слуги плетутся за ней.

Брата Орсо допрашивают. Не отрекутся ли от него доминиканцы? Они говорят, что он был духовным наставником Лореданы. Если так, тогда я виню во всем звезды.

Бернардо хранит молчание и держится вдали от людей. Что с ним такое? В то же время Антонио в отчаянии, почти сломлен. Его враги тайно смеются. И ведь он Прокуратор Святого Марка, самый вероятный претендент на место дожа! Или это уже в прошлом? Они не осмеливаются насмехаться открыто.

Антонио говорил с Лореданой и ушел потрясенный. Лишь одно не беспокоит его. Она ничего не знала о безумном заговоре, совершенно ничего. Да и откуда? Но он боится, что его дочь на грани помешательства. Она разговаривает сама с собой и молится часами.

IV октября. Дворец разделился надвое. К счастью, большинство из Десяти и влиятельные сенаторы на нашей стороне. Небольшая группа желает, чтобы Лоредану забрали из монастыря. Хотят, чтобы ее снова допросили. Они прикрываются законами и обычаями судопроизводства. Предполагают, что она могла узнать от брата Орсо важные подробности. Мы прекрасно знаем двоих ее наиболее яростных обвинителей. Из тех, кто некогда осмеливался намекать на неестественную связь между Лореданой и ее отцом. Старый отзвук вражеской клеветы. Но эти свиньи потерпели поражение. Вчера казалось, что большинство из клана Контарини на их стороне. Это было бы опасно. Они все переживают из-за того, что случилось с их мадонной Марко. Но мы дали им понять, что раздувание скандала запятнает и их имя. Они снова перешли на нашу сторону. Антонио деликатно намекнул на содомию Марко. Если они заговорят о предполагаемых плотских сношениях Лореданы с братом Орсо, все вспомнят и начнут обсуждать ее брак с Марко. Им следовало бы поостеречься. Будут трепать языками. И что? Что ж, а как насчет нового подозрения, что Марко утопил любовник из нижней Венеции?

42 [Совет Десяти. Протокол заседания:]

[Tpoe capi [8] из Десяти ведут перекрестный допрос]

Брат Орсо Венето. Третий Город.

Слушание 3 октября. 1529 год от Рождества Господа нашего.

Десять: Секретарь, проследите, чтобы ваши служащие записали каждое слово этого утреннего заседания. Даже если заключенный вздохнет, записывайте это тоже.

Теперь, брат Орсо, вернемся к тебе. Позволь напомнить несколько фактов, которые ты нам уже поведал. И повторим, мы считаем тебя разумным человеком. Мы ждем правдивых показаний, прежде всего потому, что, как ты уже понял, мы сидим перед тобой с большим количеством фактов и деталей, уже сообщенных нам членами вашей секты.

Итак, ты родился примерно двадцать восемь лет назад, как ты полагаешь, вне брака, в Венеции. Ты вырос во Флоренции и затем отправился в Болонью учиться в университете. Но до того, как ты покинул Флоренцию, папский суд в Риме смягчил, скажем так, обстоятельства твоего незаконного рождения, чтобы ты мог с честью вступить в Доминиканский орден. Все это верно?

Орсо: Да, мои господа.

Десять: А в Болонье, монах, ты изучал каноническое право?

Орсо: Нет, мои господа. Моими предметами были теология и философия.

Десять: Так мы имеем дело с ученым человеком, а?

Орсо: Я не думаю, что я ученый, мои господа.

Десять: По правде говоря, мы тоже в этом сомневаемся, иначе бы ты не оказался вовлеченным в этот… в это нечистое предприятие, именующееся Третьим Городом. Почему ты думаешь, что родился ублюдком в Венеции?

Орсо: Я не говорил – ублюдком…

Десять: Нет, нет, нечего уворачиваться. Это слово для тебя не подходит? Забудем о легальности твоей легитимации. Все занятия юристов – простые уловки, и нам они сейчас неинтересны. В конце концов, ты родился в Венеции и не знаешь, кто были твои отец и мать, так кто же ты, как не ублюдок? Это логично, не так ли, philosophiae doctor [9]? Итак, расскажи, с чего ты взял, что родился здесь ублюдком?

Орсо: Мне много раз говорили, что я родился здесь, мои господа. Люди, которые заботились обо мне в детстве, всегда называли меня венецианцем, и я полагаю, они знали, что говорили, – семья Барди во Флоренции и мои наставники во флорентийском монастыре Санта-Мария-Новелла.

Десять: Мы перерыли все приходские книги в верхнем и нижнем городе, но нигде пока не обнаружили факта твоего рождения. То, что ты родился в Венеции, удваивает твое предательство, ты это понимаешь?

Орсо: Да, мои господа.

Десять: И что если ты будешь вводить нас в заблуждение, чтобы защитить других, мы можем заставить тебя пройти через ужасающую боль?

Орсо: Мои господа, на мое имя существует траст где-то здесь, в Венеции. Доход выплачивается через Доминиканский орден.

Десять: Секретарь, займитесь этим quam primum [10]. Свяжитесь с местным Орденом и отправьте гонцов к доминиканцам во Флоренцию и Болонью. Проверьте, сможем ли мы подтвердить слова заключенного… Стража, почему заключенный так живо себя ведет? Мы думаем, он не слишком испуган. Вы не выполняете своей работы. [Брата Орсо ставят на колени]… Так-то лучше. А теперь, брат Орсо, когда ты впервые узнал о своем тайном обществе?

Орсо: Около семи лет назад. Брат Алессандро Баседжио, доминиканец, приехал навестить меня в Болонье. Он направлялся в Рим. Но я думаю, вы знаете, что он умер прошлой зимой.

Десять: Не предвосхищай наши вопросы… А этот Баседжио, он был из благородной семьи, ты случайно не знаешь? Да? Ну и что же заставило его приехать к тебе в Болонью?

Орсо: Этого я не ведаю, мои господа. В то время я не знал никого из Венеции, я хочу сказать, не считая трех венецианских студентов в Болонье. Но, казалось, брат Алессандро знал меня или, по крайней мере, знал обо мне. Десять: Это любопытно. Как он мог хоть что-нибудь о тебе знать?

Орсо: Я полагаю, что он узнал обо мне по внутренним каналам, через Орден. Так бывает. Десять: Не порочишь ли ты доминиканцев? Орсо: Нет, мои господа. Я бы никогда не возложил на них ответственность за свои поступки. Десять: Возвращайся к Баседжио. Орсо: Он каким-то образом знал – должно быть, через Орден, – что я работал в больницах для бедных в Болонье и Флоренции, и слышал о моем рвении к работе в братствах, которые приносят утешение осужденным мужчинам и женщинам, тем, кому предстоит умереть. Он этим восхищался и сказал, что вся его группа этим восхищается.

Десять: Еще бы! Его группа, ты сказал?

Орсо: Да, мои господа, и это была моя первая встреча с Третьим Городом, хотя тогда я этого не понимал.

Десять: И что же их так восхищало в твоих деяниях?

Орсо: Они думали, что я работаю во имя милосердия и любви к ближнему, они думали…

Десять: Постой, брат Орсо. Ты, конечно, понимаешь, что находишься здесь не для того, чтобы себя восхвалять… Ты хочешь, чтобы мы поверили, что ты ничего не знал о них, об этой группе из Венеции, в то время как они знали о тебе все?

Орсо: Да, мои господа, именно так и было. Они даже знали, что я родился в Венеции.

Десять: Что ж, что ж, хорошенькую же загадку ты нам задаешь! Тебя научили быть умным в Болонье, не так ли? Мы проверим, насколько ты умен. Ты предполагаешь, что эти призрачные существа из Венеции следили за твоей драгоценной особой. Так?

Орсо: Не совсем, мои господа. Если мне позволено будет так сказать, я не разделяю вашего тона. Но вы правы, они казались мне призрачными. Это подходящее слово.

Десять: Стражники, выведите этого словоохотливого священника из комнаты, пока мы не будем готовы вернуться к его показаниям.

[Опущено]

Десять: Заключенный, расскажи нам о яде, который ты носил при себе. У тебя было много времени перед тем, как стражники схватили тебя. Почему ты его не проглотил, как сделали некоторые твои сообщники? Тебе что – не хватило храбрости?

Орсо: Возможно, я был малодушен, как вы предполагаете… Но было еще одно препятствие. Самоубийство – это лишение себя высшего дара, если речь не идет о непереносимых страданиях. Оно запрещено Церковью, хотя ранняя Церковь восхищалась им у мучеников.

Десять: Переходи к сути.

Орсо: Чтобы спасти членов Третьего Города от рук Совета Десяти, я одобрял самоубийство. Но когда я сам встал перед выбором, я не смог это сделать. У меня было время для молитвы, и в тот момент, когда меня арестовали, все во мне изменилось. Я… я хотел встретиться с Десятью.

Десять: Минуту, пожалуйста. Чего это ты хотел? Ты сказал, что хотел встретиться с нами?

Орсо: Когда Третий Город был предан и мои собратья стали умирать, меня мучили два желания: бежать и остаться. Я был как в горячке, не зная, скрываться мне или, наоборот, ринуться вперед и попасть под арест, чтобы иметь возможность изложить наши взгляды. Я верил, что Десяти это может быть интересно. В конце концов, к чему еще весь этот допрос?

Десять: Где, монах, ты научился такому бесстыдству, в напыщенной Болонье или в хвастливой Флоренции?… Отвечай нам!

Орсо: Мои господа, я здесь для того, чтобы отвечать на вопросы, и я на них отвечаю. Именно поэтому я выразил свои взгляды в письме, которое вы обнаружили при мне.

[Из письма брата Орсо, обращенного к Совету Десяти]

[Опущено] …и вот случилось так, что ваши предки набрались храбрости построить новый город прямо поверх старого, отделив таким образом дворянство от простого люда. Они забрали верхний город и солнце себе, а простых людей поместили в нижний город, во тьму. Этот подвиг поразил всех: и самих ваших предков, и их соседей, и всю Италию. Но заметьте, ни один другой город не последовал примеру Венеции и не позволил себе подобного жестокого покушения на равенство и естественный закон, закон, предписывающий свободное распределение земных природных даров: воздуха, света, воды и солнечного тепла. На широкие окраины нижнего города попадает солнечный свет, это верно, но эти части оставлены богатым простолюдинам. Для беднейших торговцев, ремесленников, рабочих, трудящихся женщин и остальной бедноты оставлено мрачное, убогое, зловонное сердце нижней Венеции. Там свет солнца тускл и бледен, а колодезные воды нечисты, потому что вода сначала направляется в верхний город. Там, в домах, выходящих прямо на каналы, воздух сыр и смраден, и там обитают больные и изувеченные. Господа, пришло время частично разрушить верхний и нижний города и заново отстроить единый третий город на холмистой равнине.

[Опущено]

Десять: Где ты и твои сообщники проводили свои встречи и обсуждали планы?

Орсо: Мои господа, мы встречались на улицах, на рыночных площадях, на Большом канале, на рыбалке. Мы не прятались.

Десять: А как насчет постоялых дворов и домов в нижнем городе?

Орсо: Никогда. Это было бы слишком опасно.

Десять: Так говоришь ты, но мы говорим, что ты защищаешь группу предателей там, внизу.

Орсо: Нет, мои господа. Нам было безопаснее на улице. Иногда мы заходили в приходские церкви, Сан-Мартино и Сан-Даниеле, например, но только для молитвы.

Десять: И поскольку твоя доминиканская ряса была вам хорошим прикрытием, вы смотрелись как невинная группа, собравшаяся вместе для молитв, не так ли?

Орсо: Да, мои господа. Этот секрет лучше было хранить на людях. Наше излюбленное место встречи находилось неподалеку от этого помещения. Площадь Сан-Марко. Мы обычно ходили туда, потому что это не вызывало подозрений. Моя доминиканская ряса и дворянское происхождение одного из нас позволяли еще троим членам нашего кружка спокойно находиться в этой части верхнего города.

Десять: Тебе доставляет удовольствие издеваться над нами, рассказывая о ваших прогулках вокруг Сан-Марко, не так ли, брат Орсо?

Орсо: Нет, мои господа. Я ваш пленник, я стараюсь наилучшим образом ответить на ваши вопросы.

Десять: Нет, ясноглазый сир Орсо. Ты думаешь, что можешь водить нас за нос, и мы пока что милостиво позволяем тебе это делать, но только потому, что мы держим тебя за яйца, за твои упитанные монашьи яйца, и прекрасно знаем, что через пару дней от них останется только кровавое месиво.

Орсо: Мои господа, но ведь оттого, что вы лишите меня мужского достоинства, у вас его не прибавится.

Десять: Прекрасно, болтун. Это можно сделать прямо сейчас. Стражники, выведите его отсюда и…

Первая маска: Нет, господа. Еще не время. Пусть говорит. Он, очевидно, один из capi. Он знает слишком много. Черт с ней, с его надменностью.

Вторая маска: Этот человек – чудовище, не знающее раскаяния, господа. Вы это видите и слышите. Поэтому говорю: пусть наказание начнется сейчас же.

Первая маска: Нет, господа. Если мы пойдем этим путем, то потеряем целый день, даже больше. Это мелочная, бесполезная месть. Подумайте об этой процедуре. Он скорчится от боли в три погибели, не сможет ни слушать, ни говорить, а нам нужны факты сейчас, а не завтра. Посему призываю проголосовать.

[Примечание: Голосование о предложениях в Совете происходило тайно. Решения принимались простым большинством от десяти голосов. В случае равного голосования, пять к пяти, учитывался голос предводителя шести советников дожа, они присутствовали почти на каждом заседании]

Результат: семеро против кастрации, трое за. Предложение отклонено.

Десять: Брат Орсо, тебе следует благодарить нас за результаты этого голосования. Тебе еще рано молиться – это впереди. Наказание за твою дерзость отложено, но берегись. Заметь, что, в отличие от тебя и твоего Третьего Города, мы здесь поступаем по правилам. Но внемли предупреждению и держи свой язык под контролем. Три голоса уже отданы против тебя. Можешь быть уверен, их количество будет расти.

Признайся, что присоединился к заговорщиком из злобной зависти. Ты ненавидишь знать.

Орсо: Простите, мои господа, но я должен сказать нет. Я дал клятву Третьему Городу, потому что их благие и милосердные устремления нашли во мне сочувствие.

Десять: Принимая во внимание то, что вашей целью было кровавое уничтожение дворянства, это сомнительный ответ.

Орсо: Мои господа, полный ответ в моем письме к вам.

Вторая маска: Это письмо возмутительно!

Третья маска: О Небеса, дайте же ему говорить!

43. [Молитва Бернардо Лоредана:]

[Примечание: В краткой приписке сверху этой молитвы, найденной среди его документов, Бернардо отмечает, что исповедник призвал его сосредоточиться на одной мольбе, записать ее и повторять снова и снова]

Отец Небесный, на коленях молю Тебя, я прошу именем Твоей священной крови, да минет меня чаша сия. Сокруши мои кости, брось тело мое на колья, пусть я умру, только оставь его в живых и не допусти, чтобы я увидел его [Орсо] плоть окровавленной и сломленной. Да не услышу я, как он будет вопить от страданий.

Из милости, ниспосланной Твоими ранами на Кресте, брось меня в зловоние бесов вопиющих. Я не устрашусь их, если Ты сохранишь свет в очах его и силу в членах его.

Отец, что мне делать? Как раскрыть уста мои для дыхания? Как смогу я жить дальше в этом грязном сосуде, моем зловонном теле, и видеть, что он умирает? Возьми меня вместо него, вскрой ребра мои, исхлещи мое лицо, заставь меня расплатиться раньше, чем призовешь его. Я старше, мудрее, я куда более жесток и испорчен. Неужели так скоро забыл Ты ужасные грехи моей молодости?

Я хотел нового города, но не такой ценой: не в агонии и нечистотах, не под зрелище и звук сокрушаемых зубов и вырванных языков, не ценой выдранных волос, криков и паленой плоти, не ценой потока крови, не под горны гнева, не в сточной канаве унижения и стыда.

Боже милостивый, мой Боже, за все свои дни никогда не молился я из таких глубин страдания и надежды, из такой горящей истины и нужды. Забери деньги Лореданов: золото, фермы, леса, корабли и дома – и отдай их нижнему городу, все до последнего гроша. Но пошли мне одну милость: отведи от него весь этот ужас и ниспошли его на меня, только сохрани ему жизнь. Пусть участь его станет участью моей плоти, пусть мне достанется расплата. Я заслуживаю этого – не он.

Простершись ниц, взываю к Тебе. Сокруши меня. Я ввел этого молодого монаха в заблуждение. Боже всемогущий, Ты все видел. Прости мне, умоляю Тебя, наказав меня с высочайшей и последней жестокостью. И прости ему, передав мне всю боль его. Аминь.

44. [Совет Десяти. Протокол заседания 3 октября:]

[Опущено]

Десять: Послушай нас, нечестивый священник. Ты говоришь и говоришь, но слова для тебя – лишь искусство лжи. Неужели все члены вашей тайной церкви любят такую болтовню? Чем вы были тогда, сборищем болтливых баб? Конечно нет. Вы были и остаетесь подлыми злоумышленниками и врагами Венецианской Республики. И у тебя хватает наглости прийти сюда и прикидываться человеком, который не хочет ничего, кроме света и тепла Божьего для нижнего города, когда на самом деле ты был готов убить всех наших лучших людей, завладеть нашей собственностью, надругаться над нашими женщинами и ввести толпу своих оборванцев в наш город, поправ законы Венеции и свои святые обеты.

Орсо: Нет, мои господа.

Десять: Да, сир манерный монах, ты держишься столь высокомерно, как будто ты слишком тонок и умен для почтенных людей, собравшихся в этом покое. Что ж, посмотрим. Давай перейдем к сути. До сих пор мы играли с тобой, но в то же время не забывали подсчитывать все твои обманы. Теперь мы хотим, чтобы ты описал структуру Третьего Города. Кто в него входит, как их зовут и как много вас? Это единственные вопросы, которые нас интересуют. Отвечай!

Орсо: Мои господа, имея все основания опасаться Совета Десяти, мы были вынуждены защищаться от предательств любого рода. Потому мы воздвигли границы внутри самого Третьего Города, чтобы наилучшим образом уберечь capi и группу в целом. Но я сам никогда не видел наших предводителей и не знаю их в лицо. Братство Третьего Города было разбито на объединения по пять человек. Только один человек в каждой пятерке знал еще одного члена, не входящего в его группу. Указания поступали и исходили только от этого человека. Я допускаю, что где-то, на определенном уровне, эта структура прерывалась и все сосредоточивалось в руках тех, кто нами управлял.

Вторая маска: Невозможно, господа. Невозможно таким образом организовать серьезный заговор и придать ему хоть какое-то единство. Если мы поверим заключенному, нам придется допустить, что у наших врагов не было надежного способа передавать приказы. Это первая нелепость. Во-вторых, если большинство заговорщиков никогда не видели своих предводителей, как они могли им доверять? Они же все рисковали своей жизнью. Вспомните о яде. Монах снова лжет.

Третья маска: Одну минуту, господа. Заключенный, возможно, говорит правду. Я очень ясно себе это представляю, я имею в виду порядки и организацию Третьего Города. Я мог бы набросать ее для вас. Слушайте внимательно. Представьте себе пятиконечную звезду. Это их пятерка. Теперь представьте себе пять, десять, сколько угодно звезд, расположенных на одной плоскости. Продлите теперь вверх, на другой уровень, один из лучей каждой звезды. Этот вертикальный луч – ключевой человек, обладающий связями вне группы. Далее, все вертикальные лучи сходятся в одной верхней точке, это высший глава, или же каждый вертикальный луч соединяется с другими такими же на высшем уровне, и это правящий совет Третьего Города. Подумайте об этом, такая структура возможна.

[Опущено. Прошли негромкие переговоры]

Десять: Очень хорошо, давайте предположим, что теперь мы представляем себе эту дьявольскую организацию. В таком случае получается, что со всей своей деятельностью, а также доминиканскими связями брат Орсо был главой своей пятерки. Итак, либо он входит в правящий совет Третьего Города, либо знает главенствующее лицо.

Стражники, дайте заключенному несколько минут постоять.

Брат Орсо, получается, что эта ваша тайная секта добралась аж до Болоньи, чтобы сделать тебя своим членом? Другими словами, они избрали тебя для особой роли в заговоре. И принимая во внимание то, что ты говорил о пятерках, мы думаем, что ты был на особом положении. Ты знаешь, как был устроен Третий Город. Ты это понимаешь. Твои начитанность и красноречие, будь они неладны, также указывают на то, что ты принадлежал к верхушке заговора. Это значит, что ты знаком и с другими, со всеми. Ты слышал, как мы обсуждали устройство ваших звездочек, – это раскрыло нам все.

Орсо: Нет, мои господа, я никогда не видел людей, которые руководят Третьим Городом. А если и видел, то не знаю об этом. Я клянусь вам – руководителем может оказаться и кто-то из вас.

Десять: Монах, пожалуйста, не надо этих клятв. Для тебя они не дороже мусора. И опять же, придержи язык. Разве ты не ездил за границу по делам Третьего Города?

Орсо: Я ездил в Виченцу, Падую и в другие города, но отнюдь не по поручению тайного общества.

Десять: Ты только что выдал себя, брат Орсо, потому что на сей раз мы точно знаем, что ты снова лжешь. Через несколько минут мы представим тебе доказательства и напомним, зачем, черт тебя побери, ты ездил в соседние города. Но сперва скажи нам, когда ты познакомился с монахами Пьетро Дзиани и Лоренцо Тьеполо.

Орсо: Я знаком только с одним из них, мои господа. Брат Алессандро Баседжио однажды упомянул их имена. Он сказал, что у них у первых родилась мысль о Третьем Городе, но сообщил только общие сведения. Он не рассказывал подробностей. Я принял как должное, что два человека, наши основатели, были глубоко огорчены состоянием нижнего города. Доминиканца Тьеполо убили в Святой Земле, я думаю, это произошло довольно давно. Я тогда еще жил в Болонье. Другой человек, францисканец брат Пьетро, был очень стар и умер два года назад. Я встречался с ним один раз, но встреча была недолгой. Конечно, я очень хотел узнать об этих людях, но нашим главным правилом было не соваться в дела, которые должны оставаться тайной.

Десять: Что ты можешь рассказать нам о брате Дольфине Фальере?

Орсо: Дольфине Фальере? Ничего, господа. Я не знаком с этим человеком.

Десять: Это очень странно, потому что он, должно быть, был знаком с тобой. Он знал о тебе все.

Орсо: Тогда по вашей логике, мои господа, он и должен быть тем человеком в своей пятерке, который осведомлен о внутренней организации Третьего Города.

Десять: Был осведомлен, брат Орсо, был осведомлен. Но не сейчас.

[Пропуски. Позже в тот же день]

Орсо: Как вы говорите, мои господа, я запятнал душу свою всяческими грехами. И вы спрашиваете, как могу я надеяться на спасение? Только силой раскаяния. Ранняя Церковь признавала только публичные покаяния, они разжигали жгучий стыд и унижение. Но у нас приняты частные исповеди. Для нас, следовательно, подлинным раскаянием может быть только боль. Оно должно совмещаться с яростным избиением грязной плоти, или в нем нет проку.

Четвертая маска: Единственная вещь, в которой тебе придется раскаиваться, – так это в своем высокомерии по отношению к нам.

Десять: Пусть монах продолжает.

Орсо: Но раскаяться нелегко, без труда это, пожалуй, удается только беднякам, ведь им не дано вкусить прелестей сладкой жизни и развить в себе изящную и утонченную порочность богатых и сильных.

Вторая маска: Господа, умоляю, заставьте его замолчать. Как долго мы будем терпеть эту дерзкую проповедь? И кроме того, что за глупое утверждение! Разве монах никогда не слышал о закоренелых преступниках, которые вышли из его любимой бедноты в нижнем городе?

[Опущено]

Десять: Доминиканец! Да все твои речи – сплошная ересь. Когда ты говоришь, что Бог так же близок тебе, как твои собственные жилы, и утверждаешь, что Он и в самом деле в тебе – не только в духе, но и чуть ли не в теле, знаешь ли ты, что ты проповедуешь? Что каждый человек – сам себе Бог. Язычник! Философ и магистр теологии! Тебе бы следовало знать, что за такое учение ты заслуживаешь сожжения живьем, так что радуйся, что мы обещаем тебе мгновенную смерть на кольях.

Ты говорил о пустыне. Чего ты ждешь? Продолжай!

Орсо: Мои господа, я не могу продолжать.

Десять: Именем Христовым, монах, хоть ты и попрал это имя, мы прощаем тебя, извиняем тебя. И слушаем твою ерунду. Так что продолжай.

Орсо:…Мои господа, пустыня была последним пристанищем старых языческих богов и демонов. Теперь демоны в нас самих. Меня послали в пустыню, чтобы от них очиститься. Теперь мне больше нечего страшиться. Есть только Крест.

Десять: Да, Крест и Совет Десяти.

Орсо: Я страшусь Христа, но не Совета Десяти.

Десять: Но ты ведь знаешь, что мы можем подвергнуть тебя адской пытке.

Орсо: Можете, мои господа… Но даже членам Совета Десяти в какой-то момент приходится писать завещания и выражать последнюю волю. [Писцы отмечают «перешептывания» в зале]

Десять: Слушай, брат Орсо, пусть эти слова прозвучат как приговор. Перед тем как обнять колья, ты дорого заплатишь за свой нечестивый язык.

Орсо: Господа, прошу, снимите свои маски и дайте мне взглянуть на ваши храбрые лица.

[Писцы отмечают «ропот» и «возмущение» в зале]

Десять: Стражники, заберите отсюда заключенного, и пусть доктор Бартоло ослепит его. Мы хотим, чтобы ему выкололи глаза. Постойте… Один из наших коллег, конечно, потребует голосования, так что давайте проведем его. Мы предлагаем немедленное ослепление.

Результат: пятеро за, пятеро против.

Решение: советники дожа проголосовали против ослепления Орсо.

Пятая маска: Во имя Господа, с чего мы столько времени возимся с этим кровожадным священником? Он всем нам желает смерти. Он стремится разрушить город. Он заслуживает пыток и адского пламени, и немедленно!

Десять: Молчание, советник! Вы слышали результаты голосования. Давайте придерживаться правил.

Первая маска: Господа, прошу вас. Пожалуйста, дайте мне пару минут. До того, как мы возобновим допрос, позвольте мне обратиться к заключенному с несколькими словами. Безусловно, я не стану задавать ваших вопросов и ничем не выдам линии следствия…

Брат Орсо, послушайте меня. Забудьте о моем облике. Слушайте мой голос, слушайте его. Вы задыхаетесь в тисках гордыни и безумия. Успокойтесь. Соберитесь. Ради вашего собственного блага – если только вы знаете, в чем ваше благо! – прислушайтесь к моему совету. Оставьте свои фокусы. Сейчас речь идет не только о вашей жизни и достоинстве. Вы ведь полагаете, что каждый сидящий в этом зале порочен. Не следует ли из этого, что вы – единственный здесь праведник? Разве вы безгрешны? Мы выполняем свои обязанности, и некоторые из нас – хотя, без сомнения, вы этого не заслуживаете, – некоторые из нас пытаются слегка облегчить ваше положение. Разве только что мы не спасли вас от ослепления, а за весь день уже трижды от молотков и щипцов? Но это не может продолжаться вечно. Будьте осторожны. Вы, похоже, специально добиваетесь, чтобы с вас содрали кожу перед смертью. Чего вы хотите, славы мученика и вознаграждения за страдания?

Будьте благоразумны. В вашем лице, да, в вашем, мы видим смертельного врага. Вы знаете это, и знаете это хорошо. Вы знаете, что ваш заговор отрицает нашу власть и подрывает самые основы того, чем являемся мы, венецианские дворяне. А вот чего вы не знаете… вы не знаете, что здесь есть люди, которых так же, как и вас, ужасает состояние нижней Венеции и которые хотели бы видеть…

Вторая маска: Господа, нет, нет и нет! Так дело не пойдет. Это позор. Наш уважаемый коллега – да как он смеет! – публично предлагает утешение человеку, который должен вызывать у нас лишь отвращение и ненависть и который заслуживает адского пламени не завтра, а сегодня, сейчас, в этот самый миг. Не в традициях нашего Совета – позвольте мне всем это напомнить – выставлять напоказ наши несогласия, особенно, милостивый Боже, когда речь идет о наших заклятых врагах…

Десять: Этот господин абсолютно прав. Стражники, выведите заключенного, но держите его поблизости.

[Когда брата Орсо увели, Десять сняли маски и продолжили обсуждение]

Первая маска. Андреа Дандоло: Господа, поскольку священнику все равно предстоит смертная казнь, ничто из того, что я произнес в его присутствии, не будет иметь последствий. Я говорил все это для того, чтобы вызвать его на разговор, заставить по-настоящему высказаться. Как я уже говорил в начале допроса, плевать на его высокомерие! Факты, секреты – вот что имеет значение, вот что мы должны вырвать у него любой ценой, в том числе и с помощью пытки, чтобы окончательно удостовериться в истинности его показаний. Но нам нужно его ясное сознание и желание сотрудничать. Ясное сознание, повторяю, и мы в свою очередь должны быть сосредоточенными. Вот почему я предлагаю сначала испробовать все мягкие меры. Помните, что по закону пытки – последнее средство.

Каждый присутствующий здесь знает об ужасных условиях в центральных районах нижнего города. Не так ли? Но мы предпочитаем не задумываться об этом, потому что перспективы представляются слишком мрачными. Брат Орсо заставляет нас задуматься. Если бы не эти условия – и все мы об этом знаем, – не было бы ни Третьего Города, ни заговоров, ни вероломных монахов. Поэтому я считаю, что нам следует попытаться понять наших врагов, а не просто казнить их, чтобы удалить со сцены их тела в безумной надежде, что этим мы обманем солнце и заставим его светить в нижней Венеции.

Вторая маска. Пьетро Мочениго: Господа, какая это была прекрасная речь – я бы сказал, проповедь, – и произнесена с трогательной человечностью и добротой. Но я не могу избавиться от мысли, что она не имеет практической пользы и склоняет нас на уступки заключенному. В ней нет ничего осуществимого. Мы, Совет Десяти, собрались здесь не во имя теорий и благотворительности. Мы люди практические. Это наша работа. Мы столкнулись с непосредственной смертельной угрозой. У нас есть вооруженные враги в городе и на материке. Здоровье и благополучие нижнего города не входит в сферу деятельности Совета Десяти. Ни в коей мере! Эти дела находятся в ведении Сената и Большого Совета. Наша задача, и это единственная наша задача, заключается в том, чтобы обеспечивать безопасность государства: выслеживать заговоры, уничтожать секты, карать все преступления против общественного порядка. Мы являемся – да, являемся, – солдатами, шпионами, стражами, обвинителями, суровыми судьями, палачами и хранителями мира. Мы не философы. Мы не сестры милосердия. Этот ренегат-священник – демон, и он хитрее любого из нас. Не стоит заблуждаться относительно этого. Поэтому нам не нужно его ясное сознание, нам нужно, чтобы он был в ужасе, и мы не можем позволить себе хитростей, уговоров и улещиваний. Хитрость – это его профессия. Он заговорит только в щипцах и под молотками. Все это время монах водил нас за нос. Он распространялся о своей мистической ерунде добрых два часа, и мы все еще почти ничего не знаем о планах и руководителях секты.

Третья маска. Бартоломео Градениго: Господа, позвольте мне. Напротив, мы знаем многое. У нас есть имена тридцати пяти дворян, купцов, священников, юристов, одного кондотьера и нескольких патрициев с материка. Кроме того, несмотря на то, что этот монах не называл имен, от него мы получили больше сведений о принципах организации Третьего Города, чем от любого другого пленника. Францисканец, первый монах, Дольфин Фальер, болтал без умолку, но противоречил сам себе на каждом шагу. Мне хотелось дать ему пощечину или хорошенько его встряхнуть.

Брат Орсо молод, возможно, слишком молод, но Мочениго назвал его умным демоном. Почему нам не пришло в голову, что он сам может быть главой Третьего Города? […в комнате ропот и волнение] Если так, вот вам еще одна причина повременить с каленым железом. Как говорит Дандоло, от этого человека можно еще многое получить умеренными средствами.

Мочениго совершенно прав, настаивая, что мы – когти и зубы, а не реформаторы этой Тишайшей Республики. Но все же не будем забывать, что мы еще и советники Сената, и в этом деле на нас действительно лежит огромная ответственность. Через пару дней я советую вам настоять на том, чтобы Сенат взялся за рассмотрение недугов нижнего города.

Четвертая маска. Андреа Барбариго: Господа, позвольте. Мы подошли к тому моменту, когда, я полагаю, компромисс возможен и необходим. Разрешите мне внести предложение.

Простите, если повторяюсь, но я должен снова сказать, что до сих пор мы постыдно избегали вопросов об отношениях заключенного с госпожой Лореданой Контарини. Каждый из нас понимает почему. Вы знаете, господа, я не из тех, кто привык стесняться в выражениях. Итак, долго ли еще мы будем ставить частные интересы и опасения выше общего блага? Разве мы забыли, что мы – Совет Десяти? В сложившихся обстоятельствах нам просто необходимо добраться до самого сердца этого кровавого заговора. Связь брата Орсо с госпожой Лореданой – вопрос болезненный – я имею в виду, для него. Поэтому, если мы сейчас сосредоточим наше расследование на этой связи, я не сомневаюсь, что всплывут новые факты и подробности.

[Опущено]

Десять: Брат Орсо Венето, где и когда ты впервые встретил госпожу Лоредану Лоредан Контарини?

Орсо: Мои господа, я встретил эту даму прошлым апрелем, когда меня позвали к ее сестре, которая была очень больна. Я должен был молиться вместе с умирающей и пытаться утешить ее.

Десять: Но большинство твоих прихожан из нижней Венеции, кто же пригласил тебя в дом Лореданов?

Орсо: Приглашение поступило через монастырь. Мне сказали, что это связано с какими-то нашими обязательствами, но я не думаю, что звали именно меня.

Десять: На протяжении какого времени и как часто ты ходил в этот дом?

Орсо: Я ходил почти каждый день на протяжении трех недель, до самой смерти госпожи. Каждый день я проводил с ней около получаса.

Десять: С кем – с ней?

Орсо: С умирающей, конечно, с госпожой Квириной.

Десять: Конечно, не с госпожой Лореданой… но какие отношения связали тебя с этой дамой, младшей сестрой?

Орсо: Она обычно была дома. Она или служанка открывали мне дверь, а потом провожали…

Десять: Мы спросили тебя об отношениях, монах, а не о том, кто открывал тебе дверь.

Орсо: Мои господа, я стал знакомым этой дамы. Почти ежедневно мы обменивались с ней несколькими фразами о здоровье госпожи Квирины.

Вторая маска: А ты когда-нибудь видел в доме прокуратора, сира Антонио?

Десять: Итак, заключенный?

Орсо: Да, мои господа, я видел его четыре или пять раз, и еще несколько раз слышал его голос.

Вторая маска: А прокуратор когда-нибудь давал тебе поручения?

Орсо: Никаких, господа. Он заговорил со мной лишь однажды, чтобы поблагодарить за услуги.

Десять: Что произошло после того, как госпожа Квирина умерла? Ты случаем не продолжал встречаться с госпожой Лореданой?… Ты слышал вопрос?

Орсо: Да, мои господа. Я стал исповедником госпожи Лореданы. Она приходила ко мне в Сан-Доменико-ди– Кастелло.

Десять: Исповедником? Это большая перемена в жизни дамы, не так ли? Что заставило ее отказаться от своего прежнего исповедника и обратиться к тебе?

Орсо: Наблюдая за тем, как я общался с ее сестрой, я полагаю, она прониклась доверием к моим советам и почувствовала, что может мне открыться.

Десять: Деликатный вопрос, да, брат Орсо? Чувствуешь уколы совести, не так ли? И скажи-ка, после смерти госпожи Квирины как часто госпожа Лоредана приходила к тебе… на исповедь?

Орсо: Довольно часто, но я бы сказал, что в пределах разумного – иногда даже несколько раз в неделю.

Десять: Давай-ка поворошим твою память немного, сир монах. Не случалось ли это каждый день?

Орсо: Да, мои господа, но не дольше нескольких минут. У меня было слишком много других обязанностей.

Десять: Что ты говоришь! Несколько минут исповеди в день? Это столь необычно, что кажется почти – как бы сказать? – сомнительным.

Орсо: Бывают исключительные случаи.

Десять: У тебя на все найдется ответ, не так ли? Тогда ответь на такой вопрос. Разве принято перебирать мелкие грехи каждый день? А? Да и какие могли быть грехи у такой достойной дамы, чтобы она исповедовалась ежедневно?

Орсо: Мои господа, вы знаете, что мне нельзя нарушать тайну исповеди.

Десять: Тебе много чего нельзя нарушать и много где бывать не позволено, но ведь ты это делаешь. Послушай, брат Орсо, как ты легко можешь представить, мы провели расследование, взвесили факты, и вот что мы заявляем тебе в лицо. Первое: исповедь – не ежедневное занятие. Второе: о чем могли быть эти каждодневные разговоры, как не о грехе и незаконных привязанностях? Третье: если твои отношения с госпожой Лореданой ограничивались исповедями, то что ты делал в ее постели на вилле в Кастельфранко? Четвертое: разве ты не скрывался от нас там, под ее теплой защитой? Пятое: был ли ее побег из Венеции за три дня до этого лишь проявлением добросердечия в отношении тебя или это все же был отчаянный поступок любовницы? И шестое: почему сначала она заверяла всех в твоей невиновности, хотя будто бы ничего об этом не знала, а потом передумала и стала умолять, чтобы ее арестовали вместе с тобой? На все эти вопросы может быть только один ответ. Ты и эта вдова были любовниками. Ты погряз во грехе, святой Орсо.

Орсо: Нет, не любовниками. Она ничем не запятнала свою честь. Мы были друзьями, мы…

Десять: Друзьями, говоришь? Может, еще и родственными душами? Нечестивый священник, придержи свой язык. Не оскверняй свою душу новой ложью. Как могут молодой монах и привлекательная вдова, благородная до кончиков пальцев, быть друзьями? Это неслыханно. Да еще не просто друзьями, а тайными, осторожными и страстными друзьями в городе и деревне? Похотливыми грешниками и любовниками, святой Орсо, животным о двух спинах – вот кем вы были, а не друзьями. Разница очевидна, и нам не нужна никакая содомитская философия, чтобы отделить одно от другого. Поток лжи в этой части твоих показаний напрямую связан с тем, о чем ты нам сегодня рассказывал, поэтому нам бы следовало вырвать твой лживый язык, и я бы вынес это на голосование прямо сейчас, если бы не одна помеха. Нам нужен этот твой язык, чтобы ты продолжал говорить до тех пор, пока мы бросим тебя на колья.

Но давай для разнообразия послушаем, как ты говоришь правду. Мы хотим знать, что ты успел рассказать госпоже Лоредане о Третьем Городе в течение длительного периода ваших с ней отношений.

Орсо: Ничего!

45. [Вендрамин. Дневник:]

IV октября [1529]. Я охочусь за новостями. Возобновляю старые связи. Даже говорю с теми, кого не люблю. В результате у меня почти не остается времени на дневник, черт возьми! Но моим сыновьям он пригодится. Мой отец передал мне свой дневник. Каждый пропущенный день оставляет пробел, поэтому я пересиливаю себя.

Наши друзья в Совете Десяти не могут замять это постыдное дело, вездесущую плоть. Я имею в виду отношения монаха с кузиной Лореданой. С этой шлюхой! На допросе брата Орсо загнали в тупик. Любовная связь между ними не вызывает сомнений. Да будет она проклята и они тоже! Монах молод и красив, но ведь ей почти сорок. Где я видел ее в последние годы? По большей части в церкви или на улице среди людей. Всегда под вуалью и в черном, как и полагается вдове. Я видел ее твердую походку. Видел глаза, все такие же прекрасные. И все же, после стольких лет, неужели она снова воспылала страстью? Считается, что с возрастом это у женщин проходит. В любом случае, что же он нашел в ней? Хотя, конечно, о вдовах идет дурная слава. Сначала у них все это есть, а потом супруг умирает, и им приходится как-то без этого обходиться. Впрочем, у Лореданы ничего такого не было с этой мадонной Марко. Говорят, она получала все от других. Я уже устал гадать, где же они с монахом встречались, чтобы удовлетворить свою страсть? В церкви? Но как? В доме Антонио? Слишком опасно. За городом, в Кастельфранко? Возможно, но так же опасно и грозит скандалом. Все эти любопытные глаза на соседних виллах. Тогда где? В нижнем городе? Боже, неужели Лоредана пробиралась туда одна? Как же она осмелилась? Мой друг Ливио говорит, что любовь есть недуг, желание изобретательно, а любовники хитры. Монах был ее исповедником. Что за нечестивое, грязное, запутанное дело! Я понимаю, почему так много священников считаются распутниками.

Я сплетничаю, как старуха, но животная похоть кузины Лореданы касается всех нас. Она позорит ее отца, родственников, даже Контарини. А еще добавьте позор преступного заговора Орсо. Его казнят, и это усугубит скандал. Будут кричать, что она спала с предателем. Она раздвинула ноги перед обычным ублюдком, к тому же монахом. И кто знает, что еще она натворила? Неудивительно, что мы следим за своими женщинами. Достаточно лишь однажды быть уличенным в распутстве – и позор, как навоз, замарает всех вокруг. Три года назад был случай с женой Маркантонио Зорци, этой размалеванной шлюхой Вероникой Тревизан. Ее уличили в прелюбодеянии и изгнали на пять лет. Этот болван, ее муж, хотел, чтобы она вернулась. И плакал о ней у всех на виду! Если бы она понесла, признал бы он ублюдка своим? Всегда говорили, что он ее любил. Да, и дорого же он заплатил за это. В следующий раз, когда он решил получить место в Сенате, как бы не так! Из кожи вон лез, но все равно не набрал голосов в Совете. Даже мальчишки на улицах потешались над ним. А мужчины смеялись у него за спиной. Достопочтенному человеку не подобает любить свою жену. Во всяком случает, не так явно. Это делает ее непокорной.

IV [октября]. Гораздо позже. Альберто [Джустиниани] присутствовал на допросе брата Орсо. И только что мне все описал. Он потрясен. Вчера монах был великолепен. Необычайная сила духа. Он держался с достоинством, густые темные волос ниспадали на лоб, несмотря на тонзуру. Взгляд то задумчивый, то жесткий. Крепко сложен. Сильный флорентийский выговор. Но слова и фразы – венецианские. Его почти сразу заставили встать на колени, но было не заметно, чтобы он испугался. Слова продолжали литься.

Ночью его пытали. Наутро он был слеп, ему выкололи глаза. На месте каждого зиял алый овал. Лицо залито кровью. Волосы вырваны. Руки и губы тоже в крови. Выбито несколько зубов. Рубаха превратилась в лохмотья. Он не мог идти. Его внесли на носилках. Лодыжки вывихнуты. Из-за страшной боли он не понимал смысла вопросов. Его казнь откладывается, потому что Десять полагают, что он знает еще какие-то тайны. Вызвали двух врачей, чтобы облегчить его боль и помочь говорить. Они растерли его руки и ноги особой мазью. Один из Десяти, проводивший допрос, склонился над ним, чтобы произнести оскорбительную насмешку. Случилось неслыханное. Брат Орсо плюнул в белую маску, забрызгав ее кровью. У всех перехватило дыхание. Стражник ударил монаха по лицу, но его остановили. Десять не желают еще больше калечить пленника. Из всех заговорщиков он дал больше всего сведений о сути заговора, хотя и не называл имен.

V октября. Я поймал Альберто. Он опять рассказал мне, что происходит. Я записываю его слова. Прошлой ночью в Совете разгорелся жестокий спор. Они кричали друг на друга. Слышались оскорбления и угрозы. Сам дож однажды повысил голос. Один только Бернардо [Лоредан] сохранял спокойствие.

Утреннее заседание тоже началось с ссоры. Некоторые в Совете жаждут мести. Злоба ослепляет их. Они потребовали, чтобы его снова подвергли пыткам и сбросили на колья. Другие, напротив, желали допросить его подробней. Первые говорят, что уже наслушались достаточно оскорблений. Вторые возражают, что большинство заговорщиков еще на свободе и Десять обязаны выслушать брата Орсо, чтобы узнать как можно больше.

К полудню решили опять допросить монаха. Его стоны заполнили комнату. Чтобы облегчить страдания, ему дали дозу опиума. Вместо того чтобы успокоиться, он воспрянул духом. Возможно, причина крылась не в опиуме. Ко всеобщему удивлению, он завел бессвязную речь. Посыпались замечания о трусости, язычестве и зверствах в верхнем городе. О незаконнорожденных детях. О том, что Десяти следует сорвать с себя маски. О том, что каждому из них предстоит дать отчет перед Богом. Десять слушали с любопытством. Монах бормотал что-то об их языческих молитвах, не более ценных, чем коровий навоз. Им неведомо истинное раскаяние, говорил он, а потому все они закончат путь свой в самом нижнем городе – в аду. На губах его выступила кровавая пена. Выколотые глаза, казалось, покраснели еще сильнее. Пальцы впивались в тело. Альберто видел, как один из Десяти перекрестился. Они дали Орсо выговориться. Кто-то пошутил, что он купил свои безумные идеи у торговца опиумом на базаре в Дамаске.

V окт. Позже. Брат Орсо все еще бредит. Десять полагают, что его рассудок повредился. Он приложил отчаянное усилие, чтобы сесть, но снова упал. Трое из Десяти и четверо советников дожа проклинают его увечья. Они говорят, что недостаток фактов замедляет расследование. И они пытаются разобрать слова монаха. Сегодня он пробормотал, что заговор – в животах у обедневшего дворянства. Любопытное замечание. Затем закричал, как безумец, что его мать купили за жалкие дукаты. Никто не понимает значения его слов.

46. [Бернардо Лоредан. Письмо Пандольфо, зашифровано:]

Пандольфо,

Да будет мое предупреждение услышано. Торопиться не в наших правилах. Если ты предпримешь хоть какие-то действия, я выступлю с разоблачениями и умру. Он должен быть сброшен на колья. Даже с сотней или тысячей людей тебе не удастся его спасти. Или ты уже распростился со своим рассудком? Спрятаться в нижнем городе? А как вы выберетесь оттуда? Вас всех уничтожат. Во имя Господа, послушай. Монах слеп, безумен и никогда не сможет ходить. Что вы собираетесь спасать? Несчастный мешок с костями. Самое лучшее в нем уже отлетело и более нам не принадлежит. Он принадлежит Господу. Обними своих людей и помолитесь о наступающем дне. Берн.

47. [Совет Десяти. Протокол заседания:]

Промежуточный доклад по делу о заговоре Третьего Города [выборочно]

7 октября. 1529 год от Рождества Господа нашего.

8 течение трех прошедших недель мы разоблачили и уничтожили секту заговорщиков, организованную с дьявольской изобретательностью и известную под названием Третий Город. Есть основания полагать, что она появилась около двенадцати лет назад. Начало истории покрыто мраком…

Целью этой секты, тайного братства, было разрушение верхнего города и расселение всех жителей, как венецианцев, так и иностранцев, на одном уровне. Для достижения этой цели они были готовы истребить дворянство. Они утверждали, что, лишая нижний город солнечного света, мы попираем законы Бога и Природы. Бога, потому что свет есть знак Его присутствия. Природы же – по двум причинам: ибо все животные на земле [и т. д. ]…

Мы заявляем, что во всех городах существует естественное и неизбежное разделение людей: на мужчин и женщин, молодых и старых, богатых и бедных, господ и слуг, правителей и подчиненных, умных и глупых… Посему наши предки построили второй город [и т. д. ] …Однако положение в нижнем городе таково, что его обитателям никто не запрещает выходить на освещенные окраины, к тому же там есть несколько открытых площадей.

План заговорщиков состоял в том, чтобы поднять волнения в наших владениях на материке, дабы армия отправилась туда, а затем схватить и убить [и т. д. ]…

Заговорщики утверждали, что Третий Город начался как мистическая религиозная секта… Это утверждение служило лишь гнусной приманкой в сети их интриг. Единственная цель их существования состояла в том, чтобы разрушить верхний город при помощи молитв и пушек, и молитвы были только предварительным этапом… Паучья сеть малых групп контролировалась тайным советом в центре, все решения передавались лидеру группы… каждый член носил с собой быстродействующий яд, чтобы проглотить его в момент ареста… некоторые из них принадлежали к святым орденам. Это была неуклюжая, беспорядочная масса людей, но в центре ее находилась загадочная и влиятельная верхушка, и посему секта была чрезвычайно опасна… Главный заговорщик, брат Орсо Венето, был казнен сегодня утром.

Полный доклад будет представлен завтра.

48. [Вендрамин. Дневник:]

VII октября. Брат Орсо Венето, заговорщик. Казнен на рассвете. Десять решили отойти от традиции. Вчера на Большом канале появились два герольда и пронеслись потом по всем закоулкам верхнего и нижнего города. Мы были удивлены. Звуки трубы сопровождали их путь. Они объявили, что главный предатель должен быть казнен сегодня на рассвете. Брат Орсо. Я был там. Не каждый день увидишь казнь доминиканца. Кроме того, я не мог избавиться от одного видения – от зрелища их религиозного совокупления с Лореданой, не знаю, почему я пишу «религиозного». Поэтому я встал до рассвета и отправился к платформе. Только двести зрителей подпустили поближе. Я посчитал их: семь членов Совета Десяти, трое советников герцога, два прокуратора, многие сенаторы, а также Контарини, Лореданы, Морозини и люди из кланов Мочениго, Дандоло, Гримальди, Барбариго, Пезаро, Вениеров, Джустиниани и Пизани. Толпа зевак из бедных дворян тоже стояла рядом.

Брата Орсо привезли на телеге, запряженной двумя черными лошадьми. Занималась заря. Вдали звонили колокола. Все молчали. Никто не выкрикивал оскорблений. На него не стали надевать глухой капюшон, потому что его ослепили еще три дня назад. В глазницах черным запеклась кровь. Это и было его капюшоном. Лицо вымыли. Вокруг тонзуры все еще торчали густые волосы. Его руки были соединены в молитве. Разбитые губы шевелились. Он знал, что происходит. Я видел, как пятеро или шестеро крестились. Двое из них, прикрытые масками, преклонили колени. Какой-то подонок плюнул в направлении монаха, и это выглядело некрасиво, но Алвизе Вениер осадил идиота. Признаюсь, что на мгновение я почувствовал скорбь по брату Орсо, пусть он и хотел нас всех убить. Даже в его ужасном состоянии я видел, что он привлекателен. Незаконнорожденный, но, как мне сказали, с прекрасным образованием и хороший оратор. Говорят также, что в девятнадцать лет он уже преподавал философию в Болонье. Что на него нашло? Легковерные, а таких много, полагают, что его соблазнил сам дьявол.

Казнь. Раздробленные ноги брата Орсо связали некрепко. Палач и его помощник, дюжие парни, подняли его. Он не сопротивлялся. Они поднесли его к краю обнесенной парапетом платформы. Я стоял поблизости. Он возвысил голос в молитве. Я напряг слух. Его последние слова были поразительны. Записываю их здесь. Возможно, он уже достаточно помолился. Когда палачи подняли его над головами, чтобы сбросить на утыканную кольями площадку, я не поверил своим ушам. Один ли я слышал это? Он едва слышно повторял нараспев одно только имя: Лоре-да-на, Лоре-да-на. Я не сводил с него глаз, пока он падал вниз. Раздался мерзкий хруст и крики. Наклонившись, я увидел толпу жителей нижнего города, собравшихся у ограды. Они смотрели на проткнутое тело и на нас, стоящих наверху. Я слышал, как выкрикивают его имя. До нас доносились отзвуки приглушенных криков и молитв. То там, то тут дерзко вскидывались кулаки. Некоторые из нас спустились по ближайшей лестнице в мрачные пределы нижнего города и подошли к утыканной кольями площадке. Минуту в зловещей тишине я смотрел на это ужасное зрелище. Ноги монаха вывихнулись из суставов. Какими, однако, увечными могут быть наши тела! Какими странными могут быть лица! Я думаю, что в аду для нас не придумано ничего нового. Стражники рассеяли толпу из нижнего города. Слишком многие продолжали выкрикивать имя брата Орсо. Они его знали. Это было очевидно. Говорят, он работал среди них, среди бедняков. Некоторые не побоялись подойти к нам и сказать, что ничего не ведали о его делах в верхнем городе. В нижнем городе он был добрейшим и мягким человеком. Это меня очень рассердило, но я ничего не ответил. Альберто Джустиниани в ярости повернулся к ним. Он сказал им, что брат Орсо был опаснейшим, кровожадным преступником. Стоял во главе банды преступников, которые планировали убить лучших людей города. Оборванцы слушали неохотно и отошли, что-то бормоча. Я понял, что они не поверили словам Альберто. Или не придали им значения.

Позже в тот день. Совету Десяти пришлось выставить стражу вокруг тела брата Орсо. Несмотря на кровь и обломки костей, жители нижнего города хотели прикоснуться к его телу. Потрогать его руками. Как это объяснить? Еще хуже, некоторые имели бесстыдство заявить, что хотят взять клочок его одежды. Некоторые выразили желание получить прядь его волос или что-нибудь другое с его тела. Это подстегнуло остальных, и они стали называть его святым. Святым! Такова глупая вера и невежество простых людей. Совету Десяти пришлось прислать солдат. Ревущую толпу наконец рассеяли. Вокруг площадки выставили стражу.

Забыл сказать. Брат Орсо принял смерть в новой доминиканской рясе. Свежие черно-белые одежды бросались в глаза. Это дело рук Десяти. Они решили выставить напоказ цвета этого Ордена. И тому есть причины. Они хотят преподать урок этим трусливым, двуличным монахам. Доминиканцы сделали все, что могли, чтобы откреститься от брата Орсо. Еще бы. И все же они отказались отвечать на вопросы, заданные Советом. Переложили всю вину на Рим. У них хватило дерзости утверждать, что только они сами могут судить преступного монаха. И это лучшие умы Церкви? Помоги нам Господь!

49. [Совет Десяти. Протокол заседания:]

9 октября. 1529 год от Рождества Господа нашего.

Уведомление: Для наших преемников по службе.

Magnifia domini obseruandissimi [11], мы бросаем взгляд на несколько лет вперед и выступаем с этим благоразумным замечанием.

Среди дворянства начинается раскол. Разногласия вызваны деятельностью Третьего Города и фигурой брата Орсо. Кто не знает, что города и государства часто достигают расцвета, а затем приходят в упадок? Кто не помнит о том, что время смывает все? Что случилось с Персией, Афинами, Александрией и Римом? Разве евреи не разметаны по всему свету? Где сейчас Ганнибал, где Тамерлан? Наши праотцы построили верхнюю Венецию в ознаменование своего торжества. Мы царили в Средиземноморье, наши корабли бороздили все моря, на Востоке мы не боялись ничего, а наши рабочие, матросы и торговцы делали все, что мы говорили. Все ли осталось по-прежнему?

Некоторые наши достопочтенные сограждане убеждены, что новый век принес новые и необычные нужды. Они указывают на поток ереси из Германии, на разграбление Рима [1527] и на варварские иноземные войска, расположившиеся по всей Италии. Полагают, что мы живем во время перемен. Тем не менее мы хотим напомнить этим господам, что, несмотря на все их обвинения, Совет Десяти по-прежнему остается гарантом их мира и спокойствия. Если подтвердится, что темное сердце нижнего города немногим лучше зловонной пещеры и ада земного, тогда мы, безусловно, станем рассматривать возможные реформы. Потребуется тщательное расследование. Главы нашего государства должны будут продумать конкретную программу действий. Однако не стоит увлекаться. За одну ночь ничего не делается, и любые изменения, если они будут одобрены, потребуют времени, большого мужества и еще больше денег – гораздо больше, чем имеется сейчас в нашей казне. Но любые подобные замыслы и планы – обратите на это внимание – должны исходить от дожа, Сената и Большого Совета. Таков венецианский закон. С каких это пор реформы стали заботой Совета Десяти?

Наши критики среди знати тайно обвиняют нас в невежестве, жестокости и фанатичной преданности устаревшим идеям. Не ослепли ли они? Разве они не видят, что первейшей заботой любого правительства является поддержание гражданского порядка и защита жизни и собственности граждан? Разве не для этого существует Совет Десяти? Третий Город едва не приставил свои ножи к нашим глоткам, и у них были вооруженные люди за границей. Опасность сохраняется. Поэтому наша насущная необходимость остается прежней: обезоружить и казнить всех потенциальных убийц, все еще скрывающихся во тьме. И это самое неподходящее время для колебаний или страстных споров о правах дворян. Что за мысль! В сложившихся обстоятельствах только предатель или дурак пошел бы на уступки и переговоры.

50. [Фальер. Тайная хроника:]

Через два дня после казни брата Орсо Лореданы вновь оказались в центре животрепещущих городских сплетен, на этот раз в связи с историей их славной своей чувственностью госпожи. Вот каковы факты.

Девятого октября 1529 года, под покровом ночи, госпожа Лоредана покинула монастырь, в который была помещена по настоянию Совета Десяти, и устремилась по улицам верхнего и нижнего города. Сперва ее заметили над отвратительной площадкой, высоко над кольями, откуда, казалось, она хотела броситься вниз на тело своего мертвого любовника. Что за любовное единство настало бы тогда! Затем она пробралась к телу и каким-то образом очутилась рядом с ним. Она неистово пыталась освободить его от кольев, но была схвачена особым отрядом стражников. Те доложили, что женщина казалась одержимой. Когда я в частном порядке общался с их капитаном, он сказал мне, что она оказывала такое сопротивление, что стражники были вынуждены применить силу, и пока они пытались ее усмирить, юбки Лореданы задрались, и все увидели ее ноги. Это зрелище так возбудило двоих иноземных солдат, что капитану пришлось защищать ее от изнасилования armata manu [12]. Позже эти двое сочинили песню о ее прекрасной попке. Им повезло, что они не зашли в этом деле слишком далеко, иначе Совет Десяти потребовал бы их головы. Хоть вдова и безумна, она оставалась одной из Лореданов.

Позже, во время длительного допроса, она объявила Совету Десяти – тихим, но безумным голосом, – что состояла в тайном браке со своим доминиканцем и хотела бы умереть вместе с ним. Она просила, чтобы ее сбросили на те же колья, чтобы ее тело соединилось с его останками. Все присутствующие были потрясены, глядя на эту погибшую женщину с беспокойными руками и ничего не видящими глазами.

[Опущено]

Я должен быть чрезвычайно благодарен госпоже Лоредане Контарини – ведь она так эффектно поспособствовала мне в отмщении Лореданам. Изображение ее дырки следовало бы добавить к их гордому гербу в качестве нового элемента. И пусть он станет предметом их публичной гордости!

51. [Вендрамин. Дневник:]

IX октября. Да будет проклят этот злосчастный дневник! Еще одно постыдное происшествие.

Вчера ночью кузина Лоредана сбежала из своего монастыря. Никто не знает как. Та часть монастыря, в которую ее поместили, заперта день и ночь. Ее окружает отвесная стена в четырнадцать футов высотой. Тяжелая внешняя дверь была заперта на засов. И все же она выбралась оттуда, переодевшись в чужое платье. Ее побег был тщательно подготовлен кем-то вне монастыря. Это могли сделать только наши враги. В любом случае, оказавшись за стенами монастыря, она пошла в нижний город. По пути она не встретила никаких препятствий. Но потом она добралась до помоста с кольями, где все еще лежало тело брата Орсо. Стражники ничего не видели и не слышали. Внезапно Лоредана бросилась между ними, подбежала к кольям и стала подпрыгивать, пытаясь ухватиться за безжизненную руку или клочья одежды. В результате она вся измазалась запекшейся кровью. Стражники не могли с ней справиться и подняли тревогу. Они тоже были с ног до головы покрыты пятнами густеющей крови. Лоредана была в состоянии безумия. Вскоре к месту происшествия прибыл отряд солдат, чтобы арестовать ее. Она не скрывала, кто она. Напротив. Поэтому они немедленно оповестили троих членов Совета Десяти. Через час собрался весь Совет. Лоредана успокоилась. Они допросили ее. Она настаивала на том, что является женой брата Орсо, что они обвенчались втайне. Это обязывает ее забрать и похоронить его тело. Десять напомнили ей, что клятвы, принесенные монахом, навсегда лишили его возможности вступить в брак. Нет, ответила она. Любовь, ниспосланная Богом, отменяет все обеты и разрешает такой союз. Занятно, что один из советников подтвердил, что подобные случаи действительно бывали. Десять не обратили внимания на его замечание. Безумие Лореданы было слишком очевидным. Но она продолжала настаивать. Если они не отдадут ей тело Орсо (она называла его Орсо), они должны казнить и ее. И сделать это рядом с его трупом. Ведь она была соучастницей. Она прятала его от Десяти. Будучи с ним одной плотью, она принимала участие в его преступлениях – безусловно, безумное заверение. В конце она заявила: «Чем больше я думаю о его несчастном теле, все еще лежащем на кольях, тем больше я хочу умереть, я должна быть там, рядом с ним».

Лоредана произнесла речь. Потрясающе. Я не могу в это поверить. Однако эти сведения я получил от Якопо [Лоредана, одного из сыновей Бернардо и, следовательно, кузена Лореданы]. Он был там по специальному приглашению как наблюдатель. Бернардо, как и прежде, хранит молчание. Он вынужден, принимая во внимание скандал. И при этом ему удается сохранять место в Совете. Непостижимо.

Якопо рассказал и другие подробности. На плаще, руках и лице Лореданы была кровь. Она вся была в этой крови. Говоря, она ни секунды не колебалась. Слова потоком лились из ее уст. В какой-то момент, когда она вскинула голову, ее капюшон упал. Из-под него показались растрепанные волосы. Еще один признак безумия. При посторонних наши женщины всегда прикрывают и тщательно укладывают волосы. Слезы постоянно текли из ее глаз. А взгляд, говорит Якопо, был прикован к столу, который стоял перед членами Совета. Она не смотрела на них. Рука ее время от времени дергалась. Лицо искажалось гримасами, отражая растревоженный дух. Якопо был в ужасе. А что должен был чувствовать Бернардо? Как мог он перенести этот позор?

Сегодня утром Лоредану увезли обратно в монастырь. С тремя голосами против, Десять постановили, что ее нельзя считать уголовно наказуемой. В конце концов, она безумна. Бернардо не голосовал.

Интересно, насколько соответствует действительности все то, что она говорила о браке? Неужели она настолько сблизилась с этим молодым монахом, что и в самом деле чувствовала такую необычную связь? Иногда священники убегают с женщинами. Убегают, и больше их никто никогда не видит. В Венеции живут несколько отцов и мужей, которые могут рассказать на этот счет несколько печальных историй. Купцы доносят, что итальянские священники живут в землях сарацинов. Отступники содержат сожительниц и называют их женами.

Антонио [отец Лореданы] возлагает всю ответственность за ее побег на монаха-францисканца. Обстоятельства подтверждают это. Но другие обвиняют наших заклятых врагов в Сенате. Будучи заточенной в монастыре, как Лоредана узнала о казни брата Орсо? Духи поведали? Да, духи тех, кто ненавидит нас. Антонио склонялся к тому, чтобы выдать ее францисканского исповедника Совету Десяти, но затем передумал. Это только разожгло бы скандал. Теперь он сам будет разговаривать с мошенником. У Лореданы будет новый исповедник. Весь клан Лореданов задыхается от стыда за ее безумные деяния.

Антонио собирается уйти от общественной жизни. Наши старинные враги злорадствуют. Мое собственное продвижение по службе теперь замедлится или даже приостановится. Теперь мы осознали мудрость старой поговорки: женщины, пороки и роскошь приносят погибель великим домам. К счастью, во всех наших великих семьях есть пара ужасных тайн, которые им приходится скрывать.

[Примечание. В Европе начала шестнадцатого века кровная связь между двоюродными братьями и сестрами рассматривалась Церковью и государством как слишком близкая для брака. Будучи кровосмесительными, подобные связи считались незаконными и безнравственными]

52. [Совет Десяти. Протокол заседания:]

29 октября. 1529 год от Рождества Господа нашего.

Десять: Господа соратники. Мы провели ночь в необычном заседании и собираем вас здесь этим утром, чтобы сообщить мрачные открытия и объявить горестный приговор.

Мы возвращаемся к проклятому делу доминиканского монаха, Орсо Венето, тайного вождя заговора [sic]…

Вы помните, как озадачило нас его заявление, что он является венецианцем и незаконным сыном благородного господина из верхнего города. Тогда мы сильно усомнились в этом, и не только из-за его предательства, но и вследствие того, что не смогли найти в этом районе никаких следов его рождения… Он также утверждал, что получал доход из венецианского траста… По этому поводу мы также не смогли ничего обнаружить в Венеции. Когда мы обратились к доминиканцам, они ответили нам со своей обычной спесью…

Однако у нашей республики есть свои друзья и помощники за границей, благодаря чему мы можем теперь пролить свет на эту тайну, надо сказать, даже слишком много света, ибо то, что мы нашли, весьма жестоко… Наши доказательства касаются людей, пользующихся среди нас таким весом, что мы вынуждены скрывать источник информации и сохранять открытие в тайне, насколько это в силах человеческих. Поэтому мы выносим свое первое предупреждение. Любой, кто, покинув сегодня это помещение, осмелится заговорить о деталях, которые мы собираемся раскрыть, не важно, будут ли они связаны с покойным братом Орсо или же его отцом, будет за это оштрафован на семьсот пятьдесят дукатов. Наказанием за вторичное нарушение этого соглашения является… изгнание.

Брат Орсо родился в Венеции, в верхнем городе, на двадцать второй день июня, год 1501-й, и провел свои младенческие годы в деревушке около Кастельфранко. Он был крещен в нижнем городе, в приходе Сан-Мартино, но имя, данное ему при крещении, было Бернардо Брента. Это объясняет, почему мы не могли найти сведений о нем в приходских книгах. Его мать, Мария Брента, происходила из деревни Рана. Она была служанкой в доме Бернардо ди Франческо Лоредана и умерла спустя два дня после того, как произвела на свет ребенка, позже известного как Орсо. В то время ей было тринадцать или четырнадцать лет. Бернардо Лоредан, наш достопочтенный друг и соратник, был отцом Бернардо Бренты, то есть брата Орсо Венето. Имя младенца изменили почти сразу же и вскоре официально зарегистрировали во Флоренции. Когда мальчика в возрасте шести лет отправили в этот город, Бернардо учредил для него трастовый фонд на имя Орсо Венето, которым всецело управлял его друг, Витторе Маффей, один из наших уважаемых секретарей, как все вы знаете. Имя при крещении, новое имя и детали организации траста зафиксированы в актах (13, 4) флорентийского нотариуса сира Ландо ди Ландо Ланди в годах с 1505-го по 1509-й. Римский указ, узаконивший происхождение брата Орсо, также содержит два имени. У нас есть копии этих документов, но у нас есть и нечто большее, а именно показания Бернардо Лоредана, которого мы вчера арестовали и допросили сегодня ночью. Итак, в связи с этим делом, похоже, возникают некоторые щекотливые вопросы.

Бернардо сказал нам, что желание избежать сплетен и страх перед тем, что в будущем мальчика могут лишить состояния, побудили его двадцать восемь лет назад изменить имя сына вскоре после рождения. Он также, в интересах семьи, не хотел, чтобы мальчик знал что-либо о своих родителях… Относительно родителей Орсо были сообщены некоторые общие сведения, но он умер, ничего и не узнав о своем настоящем имени и об отце с матерью.

После того как Бернардо решил, что юноша должен принести монашеский обет, он предоставил все остальные распоряжения Витторе Маффею, и хотя не имел особых возражений против пребывания брата Орсо в Венеции, поначалу желал, чтобы тот жил за границей. Бернардо ничего не знал о присутствии монаха в Венеции до тех пор, пока не открылись катастрофические обстоятельства. Отец и сын ни разу не встречались, поскольку после смерти матери Орсо Бернардо поклялся никогда более не видеть ребенка. Господь и фортуна наказали его, заставив взглянуть в лицо взрослого мужчины.

Когда племянница Бернардо, госпожа Квирина, находилась при смерти и Орсо призвали обеспечить ее духовный покой, от кого исходило приглашение? Бернардо не смог пролить света на этот вопрос, как не смог и его брат, великолепный сир Антонио, для которого монах был просто доминиканцем… однако за этим приглашением, кажется, стоит какая-то связь между братом Орсо и Лореданами. Но кто мог знать об этом, кроме самого Бернардо и его поверенного, Витторе Маффея? Монахи Сан-Доменико-ди-Кастелло, через которых брат Орсо получил приглашение к госпоже Квирине, могли бы рассказать нам что-нибудь, но и они хранят молчание…

Мы рассмотрели утверждение монаха о том, что его пособники в Третьем Городе знали о его венецианском происхождении и благородной крови. Мы объясняем это тем, что он лгал, дабы окружить себя ореолом таинственности. Но если в этом утверждении есть хоть крупица правды, нам предстоит выяснить, каким образом те, кто руководил Третьим Городом в период его становления, оказались посвященными в детали, которые мы сами смогли получить лишь в ходе тщательнейшего расследования. Обстоятельства указывают на человека, имевшего доступ к документам Бернардо и его поверенного, Маффея. Можно ли утверждать на основании этого, что оба этих господина попадают под подозрение? Что они сами могли быть участниками дьявольского Третьего Города? И что они потворствовали организации нечестивого паломничества брата Орсо в Святую Землю с тем, чтобы подготовить его сознание к предстоящей резне? Боже упаси! Ибо тогда никто из нас не сможет остаться вне подозрений, нам придется опасаться того, что наши смертельные враги присутствуют сейчас в этих самых комнатах. С тем же успехом мы могли бы перестать спать по ночам и вооружиться против наших ближайших друзей и родственников.

Мы подошли к самой печальной части сегодняшнего дела: к аресту нашего коллеги Бернардо ди Франческо Лоредана. Имя и деятельность брата Орсо Венето впервые привлекли внимание Десяти шесть недель назад. Никто из нас не помнит выражения лица Бернардо в этот момент, когда, словно молния, его поразило страшное открытие: его внебрачный сын находился в Венеции и стоял во главе заговора. В то время у нас не было никаких причин замечать это выражение. Однако он напомнил нам, что приступ болезни, вызванный этим сообщением, заставил его покинуть это помещение уже через час. По ходу событий он день за днем хранил свою тайну. Он присутствовал на всех допросах. Он слышал, как мы спрашивали монаха о месте его рождения, и понимал, что мы полны решимости установить его. Нашей естественной целью было углубить понимание заговора против республики. Но Бернардо не пришел к нам, даже во имя Венеции, и не раскрыл нужные нам факты. Нет, он признался во всем лишь несколько часов назад, потрясенный преступлениями брата Орсо и его кровосмесительной связью с госпожой Лореданой, но ничто не могло заставить его открыть секрет раньше, и он молился о сохранении своей тайны… Принимая все это во внимание, мы изгоняем Бернардо Лоредана на остров Корфу на пять лет. Поскольку ему уже шестьдесят восемь, это суровый приговор. Богатый фонд, учрежденный для брата Орсо, будет, безусловно, конфискован.

Вы захотите узнать, как мы предлагаем поступить с Витторе Маффеем, поверенным Бернардо. Наше расследование продолжается. Мы проверяем всех друзей и знакомых Витторе, его личные связи за последние пятнадцать лет. Допрашиваем его слуг и соседей, нынешних и бывших. Ничто подозрительное не ускользнет от нашего внимания. Но эта задача представляется трудной, поскольку, как некоторые из вас знают, Маффея, которому уже семьдесят шесть, в прошлом июне хватил удар. По нашему распоряжению его тщательно обследовали трое врачей. Они подтвердили, что он лишился дара речи и что вся правая часть его тела, от щеки до пятки, полностью парализована.

53. [Фальер. Тайная хроника:]

Унижение и изгнание Бернардо Лоредана замолчали, и это граничит с государственным преступлением… Лореданы сохраняют свою власть, ибо кровные связи, покровительство, браки и давние соглашения связывают их с самыми могущественными семьями города, и слишком много их родственников стоят у руля этой великой республики. Немногие дома смогли бы пережить такую позорную связь с братом Орсо. Даже если сам Бернардо об этом ничего, не знал, именно его деньги обеспечили образование, проекты и гнусное паломничество самого опасного заговорщика за всю историю нашего города. Его племянница несколько месяцев спала с предателем, собственным двоюродным братом и его внебрачным сыном. В довершение всего, являясь членом Совета Десяти в период их борьбы против заговора, он почти семь недель скрывал от них важнейшие детали. И тот же самый Совет приговорил его к пятилетнему изгнанию на соседний Корфу, что за постыдный и смехотворный приговор!

Как один из Фальеров, которые любят свою Венецию даже более, чем это подобает для блага души, я вынужден выступить против Совета Десяти и других руководителей республики. В своих усилиях искоренить Третий Город они столкнулись с самоубийствами, своевременными смертями, странными недугами и потайными соглашениями. И всему этому они не придали внимания из страха. Они испугались жестокого негодования бедной части дворянства, таинственных связей между двумя городами и негромкого голоса святых орденов.

54. [Бернардо Лоредан. Письмо Антонио Лоредану:]

Во имя Господа.

Достопочтенный брат. За несколько минут до того, как я взойду на корабль, направляющийся на остров, когда мы обнимем друг друга в толпе родственников, я положу это письмо тебе в рукав. Прочитав его, ты поспешишь его сжечь, и поступишь правильно.

Осмелюсь ли я написать здесь страшное имя моего Орсо? Да, я хранил свою тайну от Десяти, от тебя, ото всех. Неужели ты веришь, что это не было моим проклятьем? Уже семь недель каждая минута моего бодрствования была душным кошмаром – из тех, в которых бежишь, задыхаешься, сжимаешься, прячешься, чувствуешь страшную тяжесть или умираешь. Ты просыпаешься весь в поту, испуганный и растерянный, сердце твое бьется, и слезы застят взгляд. Только я не просыпаюсь, Антонио, я всегда там, каждую минуту я бегу, задыхаюсь, умираю. Поэтому считай это письмо чудом Божьим. В конце концов, молитва помогает. Кроме того, что еще остается такому, как я, как не молиться?

Когда мой корабль отчалит и наступит ночь, я молюсь о том, чтобы не выбежать на палубу и не броситься в эти воды, чтобы получить освобождение. Я не заслуживаю такого мира, даже на берегу варварской Далмации. Поэтому я попрошу капитана связать меня на ночь. Я не хочу нового позора для семьи. Кажется, мы проклятое поколение.

Из всех людей ты, Антонио, знаешь лучше всех, даже лучше меня, почему изо всех сил я цеплялся за свою тайну: ведь ты, возможно, наш будущий дож, а мы – Лореданы. Таковы были мои причины. Тебе никогда не приходило в голову, что семья – это величайшее из всех наших зол и наш самый глубокий грех? Мы служим дьяволу. Ради Лореданов мы готовы показать Иисусу кукиш. Иногда я ненавижу нас, но ненависть моя не заходит слишком глубоко, ведь я весь пропитан нашим духом.

К тому времени, как я узнал, что Орсо в Венеции, ужасное уже свершилось. Его разоблачили, и, что хуже, они уже бежали с Лореданой. Их арест был только вопросом времени – из-за его голоса и флорентийского произношения. Мое признание тогда только отягчило бы наш позор и унижение. Поэтому я прожевал и проглотил свой секрет и хранил его. Лучше бы я проглотил дерьмо дьявола! Вместо этого я принял самое разумное и взвешенное решение: хранить молчание. Сначала я сделал это, потому что у меня была слабая надежда (признаюсь тебе в этом), что Орсо удастся ускользнуть от стражников, а когда его поймали – из-за своего отчаянного желания, чтобы его настоящее имя и обстоятельства его рождения так и не открылись.

В тот момент, как Орсо и его сговор привлекли наше внимание в Совете, я почувствовал дурноту, покинул Дворец и отправился домой, чтобы повеситься. Почему я этого не сделал? Каждый раз, как только я собирался это сделать, я слышал голос Христа. Очень удобная отговорка, скажешь ты. Не думай так, Антонио. Христос неудобен. И еще одно страшное обстоятельство удерживало меня. Я должен был дождаться исхода всех несчастий монаха. Я должен был дождаться и увидеть, что с ним станет. Я не мог умереть в неведении. Затем всплыла история его кровосмесительной связи с Лореданой, и мне пришлось сидеть на слушаниях. Иисусе, те дни! Я не мог заснуть. Каждая жила в моем теле скрутилась от боли. Глаза и уши горели огнем. Половину времени я находился под действием лекарств. Спроси доктора Падована. Из-за нее, из-за этой адской боли я молчал в Совете, избегал людей, не встречался с тобой, не был похож на человека. Я рыл ногтями землю, словно раненая собака. А можешь ли представить, что я чувствовал, когда Орсо предстал перед Советом? Когда я увидел его лицо, как мог я желать его смерти? Как мог я подавить в себе стремление сохранить его жизнь для Лореданов? Как мог я приближать тот миг, когда я увижу это тело окровавленным и изувеченным? Каждая капля моей воли уходила на то, чтобы не закричать. Чтобы не броситься к нему, как обезумевший отец. Чтобы не обвинить во всем себя самого. Я любил эту девушку, мать Орсо, и я винил его в ее смерти.

Такова была моя жизнь в эти семь недель, и такой она остается. Если я не совладаю с собой и совершу греховный поступок, поблагодари за меня Бога, ибо я буду освобожден.

Я получил твое письмо. Ты говоришь, что удалился от общественной жизни и не вернешься. Антонио, заклинаю тебя, разреши мне в последний раз коснуться самого болезненного для нас вопроса. Возвращайся во Дворец. Возвращайся. В верхнем городе много достойных мужей. Мы все это знаем. Мы также знаем, что ты к ним не принадлежишь. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Хоть раз в жизни послушайся меня, Антонио. Ты старый человек. Тебе осталось всего несколько лет, если вообще осталось, и слишком скоро оба мы предстанем пред истинным Судией. Тем не менее даже сейчас, после всего этого ужаса, есть время спастись. Возвращайся во Дворец. Заставь себя работать с достойными людьми. Обратитесь к нижнему городу. Внесите новые законы. Потрать свои последние дни, творя добро и справедливость. Пусть эта работа займет годы, но начни ее. Пусть она хотя бы начнется. Нельзя жить рядом со страданиями нижней Венеции, особенно с ужасами ее темного центра. Это как струпья проказы на нашей совести и человечности. И Христос не потерпит этого.

Ты понимаешь, почему должен сжечь это письмо, если только не хочешь, чтобы меня вернули в Венецию в цепях. Но тогда я не вернусь.

Да хранит тебя Господь от всякого зла. Бернардо.

55. [Вендрамин. Дневник:]

XXXI октября… Вся семья знала, что у Бернардо был незаконный сын. Несколько пожилых дядюшек и тетушек даже помнят его хорошенькую мать, Марию Брента. Но кто мог предположить, что этим сыном окажется брат Орсо? Ему дали слишком хорошее образование… некоторые вещи неожиданно становятся понятными, объясняется даже его привлекательность для Лореданы. Сегодня утром мы все пошли проводить Бернардо. Женщины несли цветы, дети – флаги нашего рода. Служили мессы за его благополучное плавание и возвращение домой. Это произойдет, возможно, через три года, если будет амнистия. Все плакали. Его сыновья, Якопо и Пьетро, и его брат Томмазо уже работают в Большом Совете. Планируют будущие браки, предлагают голоса, дают займы под низкие проценты.

56. [Сестра Полиссена Джустиниани. Письмо:]

Достопочтенному и уважаемому отцу Клеменсу, Орден миноритов. Да пребудет с вами Господь.

Пишу вам сразу же – как видите, я держу свое слово. Теперь, когда я стала настоятельницей, я могу делать все быстрее и незаметнее. Одна я знаю, как это письмо дойдет до вас, и его путь будет таким секретным, что я могла бы написать в нем обо всех тайнах мира.

Каким приятным сюрпризом была наша вчерашняя случайная встреча, настоящей благодатью, ибо я знаю, как вы заботились о благе моей дорогой кузины мадонны Лореданы Контарини. Она так восхищалась вами. В дни помрачения сразу после ее ареста только вы предложили ей помощь, и она до сих пор говорит, что сама смерть стала бы ее супругом, если бы не ваши утешительные слова и молитвы. Таким глубоким было ее отчаяние.

Осмелюсь вспомнить, что тогда же вас изгнали и запретили видеть ее, потому что ваше влияние на нее было слишком велико. И я благодарю Господа за то, что у нас были доказательства вашего отсутствия в Венеции в ту страшную ночь, после которой уже прошло пять лет, когда Лоредана побежала к площадке с кольями. Ведь были люди, готовые арестовать вас, вы оказались под подозрением. Проведя собственное расследование, я не смогла узнать, куда вы отбыли. Но теперь наконец вы в Падуе, целый и невредимый. Возможно, преподаете? Не важно. Радостно то, что Божьей волей мы нашли вас, а как еще объяснить то, что вчера я чуть не сбила вас с ног в этом глухом переулке? Быть может, вы надеялись увидеть меня у стен монастыря? Тем лучше. Когда завтра перед вечерней службой я увижу Лоредану и расскажу ей о вас, она возликует и, без сомнения, захочет с вами увидеться, но это было бы слишком опасно. Мне нет нужды напоминать вам о долгой памяти тех, кто правит этим миром.

А теперь позвольте мне рассказать вам о Лоредане, как я и обещала. Вы просили у меня подробный отчет. Представлю пока лишь набросок, ибо описание всех деталей заняло бы у меня несколько дней, и для письма это не годится. Вскоре вы должны приехать в Венецию на день, и я расскажу вам больше. Мы можем организовать встречу в моей приемной, несколько сестер будут вязать в одном углу, а мы с вами сядем в другом и тихо побеседуем. Вы даже сможете угоститься глоточком «Кандии» и щербетом, приготовленным в превосходной местной кондитерской.

Вскоре после ужасных событий Лоредана то впадала в возбуждение, то замолкала, и ничто не могло вывести ее из этого молчания. И я думаю, что в живых ее сохранил только будущий ребенок, забота о нем и желание родить его – это, и также ваши слова, обращенные к ней. Один вид пищи был ей отвратителен, но она не хотела терять вес, поэтому принуждала себя есть. Она должна была родить этого ребенка, и родить его здоровым. Она молилась со мной об этом, ни о чем другом мы с ней не молились. Я приходила к ней каждый день и надолго; помимо ее отца я была единственным посетителем. Больше никому не разрешалось ее видеть. Могущественные [Совет Десяти] строго за этим следили. Не могу описать вам, какая это была тяжелая зима, но нам предстояли еще худшие испытания. То, что она и ребенок сегодня живы, есть истинное чудо. Но до этого, о Небеса, я иногда и сама опасалась, что согнусь под тяжестью стараний и забот. Ее отец был непреклонен, и я не знаю, наказывал ли он ее или просто хотел замолчать всю историю, ведь он еще может каким-нибудь чудом стать дожем. Более я не буду говорить об этом.

Скандал во Дворце относительно поступка Лореданы постепенно угас. Ведь, в конце концов, она была не в своем уме, кстати, еще и поэтому ее беременность ускользнула от жадных глаз и болтливых языков. Когда сир Антонио сделал щедрое пожертвование монастырю, ей предоставили отдельные покои, а аббатиса была готова сделать для нее все, что угодно, – все. Итак, я думаю, месяца через четыре после ее ареста и всех отвратительных событий, после нового поворота руля [в должность вступил новый Совет Десяти] Лоредану освободили из монастыря. Но отец предпочел оставить ее там до тех пор, пока однажды ночью, когда приблизились роды, ее тайно не перевезли в небольшую обитель возле Мотты, и там она произвела на свет Орсино. Так она называет его, хотя при крещении он был наречен Бернардо Мария Мотта, в честь своего деда и места рождения. А Мария? – В знак обожания Лореданой Мадонны.

И тут начались самые тяжелые бедствия, сначала ссора между отцом и дочерью. Младенца отняли у нее и передали кормилице для усыновления. Как могла она, вдова и одна из Лореданов, оставить его и признать своим? И разве у нас был выбор, если Лоредана собиралась жить в Венеции? Что ж, даже князья этого мира не всегда могут добиться желаемого. Лоредана отчаянно желала оставить младенца при себе и яростно сражалась за то, чтобы вернуть его. Она с кулаками бросалась на собственного отца. Она хотела сама нянчить своего ребенка, и когда его у нее отобрали, что-то внутри ее, казалось, раскололось на части. В нее словно вселился демон. Душа ее разлетелась в разные стороны. Она кричала, выла и билась в ярости, и по правде говоря, превратилась в зверя. Даже не пытайтесь представить себе это зрелище. Затем все прошло, и она отказалась от еды, перестала говорить, двигаться и заботиться о себе. Она все сидела и сидела в углу комнаты, глядела в одну точку и только иногда стонала или скулила, словно из глубины души, поэтому звуки были приглушенными и едва слышными. Иногда по утрам ее находили стоящей у стены, почти прижавшись к ней носом, глядящей в одну точку. Спала ли она ночью? Никто не знал. Ее мыли и кормили силой. За одну ночь эта все еще привлекательная женщина полностью изменилась. Она превратилась в развалину. Не могу выразить этого. Мы с ней были так близки все ее годы вдовства, хоть она и жила в миру, а я нет. Она приходила ко мне в монастырь раз в три-четыре дня, и мы вместе проводили час, – час, который всегда начинался молитвой.

Что мы могли тогда поделать, я и ее отец? Сначала все это дело было в его руках, потому что я не могла видеть ее чаще, чем раз в неделю – дорога до Мотты занимает слишком много времени, – и она становилась все молчаливей и молчаливей. Примерно через месяц я поняла, что или я перееду к ней и постараюсь вернуть ее в мир, или мы потеряем Лоредану навсегда. Я знавала монахинь, которые лишались рассудка. Поэтому я отправилась к ее отцу и сказала ему, что, по моему мнению, я могла сделать, но еще сказала, что палец о палец не стукну до тех пор, пока он торжественно не поклянется отдать ей ребенка, раз уж я решила, что это единственный способ вернуть ей рассудок. В конце концов он согласился. Я взяла с него клятву, и, по просьбе кардинала Пизани, мне предоставили разрешение оставить монастырь на десять месяцев, чтобы провести их с Лореданой. Ее отец перевез нас вместе со слугами и всем необходимым в большой уединенный дом около Каварзере, где сам он навещал нас только по ночам. Там я с ней и жила.

Перейду к этой части истории. Я проводила с ней день и ночь. Я без конца разговаривала с ней. Успокаивала ее. Вспоминала наше детство. Я рисовала ее воображению примечательные сценки и порой понимала, что на несколько минут – иногда среди ночи – ко мне возвращалась настоящая Лоредана. Внезапно она увлеклась. Что вы об этом думаете? Через какое-то время она начала задерживать на мне взгляд, а потом стала готова узнать меня, назвать по имени, начала бороться за свое сознание, а я держала ее руки в своих и помогала ей в этой борьбе. Я обещала ей, что она увидит ребенка, и повторяла это обещание, изменяя слова, словно в молитве. Затем она снова погружалась во тьму, которая, как она говорила, была населена полчищами немых демонов, хотя, по ее словам, она их не боялась и даже предпочитала их людям. Когда я сочла, что подходящий момент настал, я послала за кормилицей и младенцем и поселила их в доме. Отец Лореданы мне не препятствовал. С тех пор днем и ночью я распоряжалась приносить ребенка в комнату Лореданы, но поначалу не в моменты просветления. Эти промежутки времени увеличивались с трудом, медленно и наконец превратились в долгие минуты и благословенные часы, и тогда ребенок, конечно, был с нами.

Однако мы еще не были в безопасности, отнюдь нет. Мои десять месяцев истекли, и Лоредана заволновалась. Мы понимали, что если она хочет окончательно исцелиться, она должна видеться со мной три или четыре раза в неделю, а для этого требовалось, чтобы она переехала в Венецию. Мне пора было возвращаться в монастырь. Но из-за ее привязанности к Орсино никто не знал, как это осуществить. Тогда кузина сама нашла выход. Они с ребенком тайно прибудут в Венецию, и там, в своих вдовьих одеждах и под чужим именем, она скромно поселится в нижнем городе, в доме рядом с моим монастырем, чтобы я могла навещать ее. Она будет выходить на улицы только под вуалью и избегать многолюдья. Ее отец, естественно, сразу же отверг эту идею – наотрез. Он был в ярости. Но раз мы хотели спасти ее от ужасного мрака, что еще нам было делать? Я не могла оставить монастырь, поэтому я не давала ему покоя. Не важно, кем он был во Дворце, я отмела все это и умоляла о спасении жизни Лореданы. Я не была ни добра, ни учтива с сиром Антонио. Я заставила его понять, что он не может поставить свои страхи и семейную гордость – я все это понимаю – превыше блага Лореданы. Я посвятила его в наш план и поклялась, что мы сможем сохранить нашу тайну даже от его братьев и всех прочих родственников. Он сдался, я добилась его согласия, и с величайшими предосторожностями мы подыскали дом. Мать с ребенком переехали в нижний город, и так они живут все эти три года, совсем рядом с тем местом, где я сейчас пишу это письмо.

Итак, отец Клеменс, вот вам история ее исцеления, свершившегося благодаря Господу, ибо без веры в Него и молитв наше предприятие было бы невозможно. Я помогла Лоредане вернуть Орсино, но все остальное произошло по Божьей милости и благодаря ей самой. Жаль, что вы не видели ее борьбу с возвращающимися приступами тьмы. Она была храбрым воином. Интересно, почему лучше всего она сражалась ночью? Потому что у нее было больше сил? Не важно, отвага вернулась к кузине, она сохраняет ее по сей день, и сегодня вы вновь увидите в ней приятную и изящную женщину. У нее все еще бывают приступы безумия – возможно, вы об этом знаете, – но она справляется с ними все быстрее, и мальчик служит ей главной опорой, его лицо – первое, которое она ищет. У этого ребенка очаровательный смех. Ему четыре года, он красив, проворен, ловок, силен, и у него глаза Лореданов, только без горестного выражения. Может, оно еще появится, но я молюсь, чтобы этого не произошло. Вы, конечно, понимаете, что его дедушка ненавидит имя Орсино и запрещает его так называть. Однако Лоредана не знает для него другого имени, хоть и избегает употреблять его, когда сир Антонио наносит ей свои тайные ночные визиты. Вы также все поймете, если я скажу вам, что она живет только ради ребенка. Но, осознавая это, она положила себе одно правило и очень стыдится, нарушив его. Чтобы не избаловать мальчика, она разрешает себе видеть его и играть с ним только раз в день. Следующей осенью он начнет учиться. Монахиня, живущая в миру, хорошо начитанная в латыни и арифметике, будет его наставницей. Лоредана говорит мне, что каждый раз, когда ее отец приходит к ним, он не может оторвать глаз от Орсино, и я бы отдала дукат, чтобы узнать, о чем именно он тогда думает. Однажды он объявил, что ребенок никогда не сможет стать знатным венецианцем. А он на что рассчитывал?

Лоредана выходит в нижний город тайно, и ее охраняют. Она ведет очень простую жизнь, и я не могу удержаться от смеха всякий раз, когда думаю, как хорошо она играет свою роль. Она даже изменила походку. Я думаю, ей немного нравится выдавать себя за простую приезжую. Но не стоит мне так шутливо писать об этом. Мы живем в опасности. Ей приходится быть образцом благоразумия и скрытности. Так как ее дом находится на окраине и получает долю солнечного света, она выходит только в часы досуга или в дождь – естественно, всегда под вуалью. Она одевается скромно, чтобы не привлекать внимания, и поскольку в нижнем городе много вдов, в случае нужды она легко сможет затеряться среди них.

Вот пока и все, что я могу сообщить вам, отец Клеменс. Чтобы узнать больше, вам придется приехать ко мне в Венецию. Но тогда мы должны заключить сделку, что и я узнаю все о вас.

Я смиренно поручаю себя Христу и вашей доброте. Венеция, 19 апреля, 1534. Сестра Полиссена Джустиниани.

Писано в монастыре Сан-Дзаккария.

Составлено Бенедиктом Лореданом, Ordinis Preadicatorum [13] , в годы 1697–1699.

От автора

История и вымысел

Слова Леонардо да Винчи о двухъярусном городе отражают мечту Высокого Возрождения об утопическом мире для знати. Другие мыслители высказывали схожие идеи. Например, гуманист XV века Л. Б. Альберти, представляя себе идеальный город, писал о внутреннем круге для благородных и внешнем – для простолюдинов, и оба должны были быть обнесены стеной и закрыты друг для друга.

Хотя «Лоредана» является фантазией на историческую тему, описание нравов, картин, звуков, мест и положения женщин призвано воспроизвести повседневную жизнь Венеции и Флоренции в начале шестнадцатого века. Венецианский Совет Десяти был основан в 1310 году и вскоре начал действовать с такой таинственностью, что его члены вполне могли бы носить маски.

Хочу лишь добавить, что «документальность» фрагментов романа обманчива. Увлеченный работой в итальянских архивах, я пытался придать каждой его главе аромат и звучание подлинности. Но те читатели, которые станут искать вольности в моем обращении с историей, боюсь, потратят время напрасно. Только историки, изучающие эту страну и эпоху, способны их увидеть, да и у них некоторые фрагменты могут вызвать удивление.

Примечания

1

Доктора обоих прав (лат.).

2

Зд. донос (um.).

3

С поличным (um.).

4

Чьи имена в твердом сердце пред Господом ношу (лат.).

5

В страданиях Христовых (лат.).

6

В итоге (лат.).

7

Во имя Господне (лат.).

8

Главных (ит.).

9

Доктор философии (лат.).

10

В первую очередь (лат.).

11

Благородные господа, которых должно почитать (лат.).

12

С оружием в руках (лат.).

13

Орден проповедников (лат.).