Котел

Ларри Бонд

Американский прозаик Ларри Бонд – один из создателей нового жанра литературы – технотриллера. Его романы неизменно занимают первые позиции в списках бестселлеров этого жанра.

Роман «Котел» – о будущем (на момент написания книги). В нем автор предлагает собственную модель развития событий на европейском континенте в ближайшие десятилетия.

Действующие лица:

Америка

Капрал Тим Адамз, армия США – радиотелеоператор, рота "Альфа", 3/187-го пехотного полка 101-й воздушно-десантной дивизии.

Алекс Банич, он же Николай Юшенко – старший оперативный агент Московского отделения ЦРУ.

Подполковник Джефф Коулби, армия США – командир 3-го батальона 187-го пехотного полка 101-й воздушно-десантной дивизии.

Сержант первого класса "Непоколебимый" Энди Форд, армия США – рота "Альфа", 3/187-й пехотный полк 101-й воздушно-десантной дивизии.

Генерал Рид Галлоуэй – председатель Комитета начальников штабов.

Майк Хеннеси – оперативный агент Московского отделения ЦРУ.

Джозеф Росс Хантингтон III – советник президента. Подполковник Фердинанд Иризарри, армия США – офицер связи, приписанный к польской 11-й механизированной дивизии.

Полковник Гунар Айверсон, армия США – командир 3-й бригады 101-й воздушно-десантной дивизии.

Лен Катнер – начальник отделения ЦРУ, посольство Соединенных Штатов, Москва.

Джон Лусиер – министр обороны.

Эрин Маккена – аналитик-исследователь отдела коммерции и содействия экспорту, Московское отделение ЦРУ.

Уолтер Куинн – директор Центрального разведывательного управления.

Капитан Майкл Ренолдз, армия США – командир роты "Альфа", 3/187-й пехотный полк 101-й воздушно-десантной дивизии.

Клинтон Скоуфилд – министр энергетики.

Генерал-майор Роберт Джей Томпсон, "Мясник", армия США – командир 101-й воздушно-десантной дивизии.

Харрис Терман – госсекретарь.

Стюарт Ванс – офицер разведки, Берлинское отделение ЦРУ.

Вице-адмирал Джек Уорд, флот США – командующий Вторым Флотом США, позднее – объединенных морских сил США, Великобритании и Норвегии.

Германия

Полковник Георг Бремер – командир 19-й мотопехотной бригады, 7-я бронедивизия.

Майор Фейст – один из штабных офицеров 7-й броне-дивизии.

Майор Макс Лауэр – командир разведывательного батальона 7-й бронедивизии.

Генерал Карл Лейбниц – командир 7-й бронедивизии.

Юрген Леттов – министр обороны.

Подполковник Клаус фон Ольден – командир 192-го мотопехотного батальона, 19-я бронепехотная бригада.

Специальный представитель Вернер Релинг – офицер-координатор связи ЕвроКона с Венгерской полицией.

Гайнц Шредер – канцлер.

Подполковник Вильгельм фон Силов, Вилли – начальник оперативной части, позже – командир 19-й мотопехотной бригады.

Подполковник Отто Йорк – командир 191-го мотопехотного батальона, 19-я бронепехотная бригада.

Франция

Никола Десо – директор, Генеральный департамент внешней разведки (ГДВБ), позже – министр иностранных дел.

Майор Поль Дюрок – специальный оперативный агент ГДВБ.

Генерал армии Клод Фабвьер – командующий 4-м корпусом ЕвроКона.

Адмирал Анри Жибьерж – начальник штаба французского флота.

Мишель Гюши – министр обороны.

Генерал армии Этьен Монтан – командующий 2-м корпусом ЕвроКона.

Жак Морин – заместитель директора, позже – директор ГДВБ.

Мишель Вернер – специальный оперативный агент ГДВБ.

Венгрия

Бригадный генерал Имре Дожа – руководитель национальной полиции.

Полковник Золтан Храдецки – начальник полиции округа Шопрон, позже переведен на штабную работу в Будапешт.

Оскар Кирай – помощник Владимира Кушина.

Владимир Кушин – лидер оппозиции.

Бела Силванус – начальник административного отдела Управления национальной полиции, Будапешт.

Польша

Майор Марек Маляновски – командир 411-го пехотного батальона, 4-я механизированная дивизия.

Генерал-майор Ежи Новачик – командир 5-й механизированной дивизии.

Майор Мирослав Пражмо – командующий остатками 314-го пехотного батальона, 11-я механизированная дивизия.

Генерал Веслав Старон – министр обороны.

Лейтенант первого класса Тадеуш Войцик, Тэд – пилот F-15, приписанный к 11-му истребительному полку, Вроцлав.

Генерал-лейтенант Игнаций Зданский – начальник штаба Польской армии.

Россия

Маршал Юрий Каминов – начальник Генерального штаба Российской армии.

Полковник Валентин Соловьев – старший референт маршала Каминова.

Павел Сорокин – агент по снабжению Министерства обороны.

Хроника текущих событий

НОЯБРЬ 1993 – "ЕВРОПА ВНОВЬ ВОВЛЕЧЕНА В ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ХАОС", "УОЛЛ-СТРИТ ДЖОРНЕЛ"

"Паника на финансовых рынках Европы, спровоцированная быстро растущими ставками по кредитам и новой волной пессимизма по поводу состояния мировой экономики, усиливается. Несмотря на отчаянные усилия центральных банков Великобритании и Италии, английский фунт и итальянская лира продолжают падать по отношению к немецкой марке и французскому франку. Довольно агрессивные высказывания представителей правительств этих стран в Лондоне, Риме, Париже и Берлине лишают мировую общественность всякой надежды на то, что в скором времени удастся преодолеть хаос".

* * *

ЯНВАРЬ 1994 – "РАСОВЫЕ КОНФЛИКТЫ В КРУПНЕЙШИХ ЕВРОПЕЙСКИХ ГОРОДАХ", "ВАШИНГТОН ПОСТ"

"Взбешенные новой волной экономических беженцев из стран Восточной Европы и Северной Африки, неонацисты, "бритоголовые" и радикальные левые прошли кровавым маршем по промышленным городам Западной Европы. В результате продолжавшихся целый день уличных беспорядков имеются десятки убитых и раненых..."

* * *

ИЮЛЬ 1994 – "США ПРЕДУПРЕЖДАЮТ – НАМ УГРОЖАЕТ ТОРГОВЫЙ КРИЗИС", "ЛОС-АНДЖЕЛЕС ТАЙМС"

"Авторитетные источники в США считают, что последние шаги Франции и Германии, направленные на то, чтобы защитить свою промышленность от свободной международной конкуренции, расширяют спектр разрушительной экономической войны, охватившей Европу и грозящей распространиться на весь мир. На Капитолийском холме уже обдумывают вариант закона, вводящего новые тарифы и ответные ограничения на ввоз товаров из двух европейских стран..."

* * *

ДЕКАБРЬ 1994 – "ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА – С АУКЦИОНА", "ЭКОНОМИСТ"

"Отчаянно желая получить денежную и гуманитарную помощь, необходимую для того, чтобы пережить зиму, несколько недавно пришедших к власти военных режимов Восточной Европы подписали соглашения, которые дают французским и немецким корпорациям полный контроль за их торговлей и экономикой. Так называемые Правительства национального спасения Венгрии, Хорватии, Сербии и Румынии первыми передали свое будущее в руки Парижа и Берлина..."

* * *

ФЕВРАЛЬ 1995 – "РАЗВАЛ НАТО", "БАЛТИМОР САН"

"Сегодня завершилась эра международного оборонного сотрудничества, сменившись отношениями, строящимися на злобе и недоверии. Разгневанные политикой Франции и Германии, которых они считают ответственными за упадок мировой экономики, Соединенные Штаты, Великобритания, Италия, Нидерланды, Испания и Норвегия официально вышли из блока НАТО..."

* * *

СЕНТЯБРЬ 1996 – "МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ СПАД УСИЛИВАЕТСЯ", "ДАЛЛАС МОРНИНГ НЬЮС"

"За последний месяц усилились проявления мирового экономического кризиса, выразившиеся в глобальном бездействии целых секторов мировой торговли. Безработица в крупных промышленных странах почти достигла рекордных уровней, а в странах третьего мира распространяется голод. Многие экономические эксперты характеризуют положение дел как экономическую депрессию..."

* * *

КОММЕНТАРИЙ, "ABC НЬЮС"

"Нищета. Отчаяние. Растущие этнические и национальные противоречия. Страх. Такова современная Европа".

Одновременно с этими зловещими словами на экране мелькали не менее зловещие изображения – очередь безработных на биржу труда чуть ли не в милю длиной, голодные дети с ввалившимися щеками, изуродованные тела на улицах пылающих деревень.

В Европе царит насилие, кровь, жестокость...

На экране появились новые изображения, которые опять оказались красноречивее слов диктора. Примерно с десяток новых сюжетов показывали толпы демонстрантов с национальными флагами самых разных расцветок, колышущимися над их головами.

В голосе хорошо знакомого всем журналиста звучала печаль:

"После того, как мы выиграли у коммунистов холодную войну, мировая демократия получила шанс добиться прочного мира, основанного на торговле и процветании всех стран. Мы потеряли эту возможность не по досадной случайности и не из-за неудачи. Мы просто выбросили ее собственными руками".

Глава 1

Провокация

1 АВГУСТА 1997 ГОДА, "ЕВРОКОПТЕР", ЗАВОД ПО ПРОИЗВОДСТВУ РОТОРОВ, ПРИГОРОД ШОПРОНА, ВЕНГРИЯ

Двое мужчин неподвижно лежали на покрытом редким лесом холме, пристально вглядываясь в цель. Небо над их головами было затянуто облаками, которые сгущались к востоку в черную тучу, обещавшую дождь еще до рассвета.

Внизу, на равнине виднелись подсвеченные тусклыми желтыми фонарями расплывчатые контуры зданий – огромные обшитые алюминием склады, административный центр из стекла и бетона, пустые товарные вагоны на отводных путях. Слабо светили фонари, далеко отстоящие друг от друга вдоль проволочного забора, окружавшего весь производственный комплекс. Одинокая деревянная сторожевая будка блокировала выезд на шоссе Будапешт – Вена, ведущее к австрийской границе.

Ни малейшего намека на движение. В условиях экономического краха Европы не хватало денег и энергоресурсов, чтобы обеспечить круглосуточную работу даже гигантского комплекса по сбору роторных механизмов, построенного шопронским заводом, хозяевами которого были французы.

Майор Поль Дюрок взглянул на своего товарища.

– Готов, Мишель?

– Да, – гортанный французский лежащего рядом с Дюроком великана выдавал в нем эльзасца. Мишель Вернер был на голову выше Дюрока и весил по крайней мере на десять килограммов больше. Мишель сквозь окуляры прибора ночного видения окинул взглядом территорию завода.

– Пока все спокойно.

Дюрок нажал на кнопку передачи крошечного переговорного устройства, висящего у него на поясе. Два тихих щелчка в наушниках. Остальные члены их группы на своих местах и готовы к действию. Прекрасно.

Он опустил стекла прибора ночного видения, поднялся и направился вниз по склону холма. Мишель Вернер следовал за ним – несмотря на свои внушительные габариты, он умел двигаться абсолютно бесшумно, как крадущаяся кошка. Очки концентрировали свет, превращая ночной лес в зловещее скопление четко очерченных сине-зеленых видений.

Дюрок остановился у края леса, внимательно изучая узкую полосу открытого пространства, отделявшую их от проволочного забора комплекса. Ничто не указывало на то, что служба безопасности Шопрона установила новые сенсорные устройства, реагирующие на движение, видеокамеры или другие приборы слежения, чтобы охранять этот участок. Единственная камера, которая должна была обеспечивать безопасность у этой части ограждения, медленно и равномерно поворачивалась в разные стороны, согласно определенной схеме. Люди, заранее ознакомленные с этой схемой и способные двигаться достаточно быстро, без труда могли укрыться от немигающего взгляда камеры. Дюрок даже позволил себе холодно усмехнуться. Впрочем, на его лице, не привыкшем улыбаться, усмешка больше напоминала гримасу. Те, кто спланировал их миссию, пока что были правы. Комплекс "Еврокоптера" был вполне доступен. Забор, фонари и все остальное – могли служить препятствием разве что для грабителей, но не для профессионалов, имевших доступ к подробной информации о системе безопасности и внутреннем распорядке фабрики.

Несколько телекамер следили также за подходами к забору, но и их обойти не составляло особого, труда.

Дюрок кивнул Вернеру и, быстро перепрыгнув через полосу открытого пространства, притаился под самым забором. Через секунду Мишель оказался рядом с ним и доставал кусачки из одного из карманов надетого на Вернере специального жилета. Сам Дюрок уже перекусил ближайший к нему кусок проволоки острыми, как бритва, щипцами. Вдвоем они быстро перерезали один за другим еще три куска толстой проволоки, проделав в заборе отверстие, достаточное для того, чтобы проникнуть внутрь. Первый барьер они преодолели.

Пробравшись через дыру, Дюрок и Вернер осторожно двинулись дальше в темноту, по-прежнему царившую на территории комплекса. Несмотря на то, что пока было тихо, они двигались осторожно, стараясь избегать освещенных участков и держаться подальше от пространства, которое могло просматриваться со сторожевого пункта у главных ворот. Оба были "ветеранами", на счету каждого – больше дюжины специальных операций в разных странах мира. А профессионалы никогда не идут на неоправданный риск.

Дюрок шел впереди, выбирая самый безопасный путь в лабиринте складов, конвейеров и погрузочных площадок. Часы, проведенные за изучением подробных планов и фотографий территории, теперь окупались с лихвой, давая возможность двигаться уверенно. Через десять минут после начала операции, Дюрок, притаившись за огромными колесами тягача, внимательно изучал пустынную автостоянку и газон вокруг административного центра и прилегающей к нему столовой для персонала. На главной аллее красовался ярко освещенный щит, призывавший на французском, немецком и венгерском языках: "Безопасность прежде всего". Губы Дюрока скривились. На сей раз улыбка означала иронию. Что ж, эта фраза вполне могла служить и его девизом.

Низкий рокот и отдаленный звук паровозного гудка с другой стороны долины – экспресс на Вену, проходящий мимо Шопрона в полночь. Пока они укладывались в расписание.

Дюрок снова нажал на кнопку передатчика, прислушиваясь к ответу, в то же время ощупав себя, в последний раз проверяя снаряжение. На сей раз в наушниках послышались три щелчка. Остальные были готовы приступить ко второй фазе операции. Дюрок взглянул на Вернера и встретился с бледно-голубыми бесстрастными глазами великана. Административный центр был достаточно освещен, и в снаряжении для ночного видения не было больше необходимости.

Дюрок поднял очки на лоб и опустил руку. Он неожиданно нахмурился, увидев на пальцах следы черной камуфляжной краски, и с раздражением вытер руку об одежду. Ночь была довольно холодной, и потеть было абсолютно не с чего.

Он с силой втянул в себя воздух, задержал дыхание, затем выдохнул.

– Давай!

Они выскочили из-под прикрытия тягача и побежали по траве, держась подальше от освещенной главной аллеи, к спасительной тени у подножия административного здания. Дюрок чувствовал, как учащенно, в такт шагам, бьется его сердце. Каждый звук казался сейчас в сто раз громче, чем нужно, эхом отдаваясь в спокойном ночном воздухе.

Они достигли наконец темноты и замерли, беспокойно ожидая окрика или воя сирен сигнализации, возвещающего о том, что их обнаружили. Ничего. Только затихающий вдали шум поезда.

Пульс Дюрока постепенно становился реже, он сглотнул слюну, чтобы избавиться от кислого привкуса во рту. Затем он недовольно покачал головой, начиная испытывать холодное раздражение по поводу собственного страха, все еще не отпустившего его. Возможно, он становится слишком стар для подобных бросков. Дюроку приходилось видеть, как это случалось с другими сотрудниками секретных служб. Каждый активно действующий агент имеет свой определенный запас храбрости. И когда этот запас истощается, ему приходит конец как разведчику, и он годится только для стерильной и бесполезной канцелярской работы.

Дюрок даже поморщился от презрения к самому себе и в этот момент почувствовал прикосновение Вернера. Они теряли драгоценные секунды, пока Дюрок предавался абсурдному в данных обстоятельствах психоанализу. Действие прогонит страх. Так было всегда.

Пригибаясь как можно ниже, чтобы их не могли заметить изнутри, если кому-то вдруг придет в голову выглянуть в окно, они завернули за угол здания. Дюрок молча считал окна. Три. Четыре. Вот оно. Он остановился. Архитекторы, проектировавшие суперсовременное здание для администрации завода, думали о красоте здания, но никак не о безопасности. Окна, которые начинались примерно в метре от пола и заканчивались под потолком, делали комнаты и холлы светлее и просторнее, особенно в солнечный день, но они же делали эти комнаты незащищенными и открытыми для обзора.

Согласно планам, окно, которое было сейчас перед ними, открывалось в коридор, ведущий прямо к цели – компьютерному центру завода. Это было почти идеальное место для проникновения в здание. Дюрок взглянул в сторону столовой для персонала. Конечно, она слишком близко. Но...

Дюрок пожал плечами. Попытка заново обдумать тщательно разработанный план всегда была верной дорогой к провалу. То, что здесь можно было проникнуть в здание быстро и удобно, перевешивало любой риск.

Вернер уже занялся работой, пальцы его двигались привычно. Великан достал из кармана жилета кусок металла в форме расплющенной подковы и теперь выдавливал на оба конца быстродействующий клей. Затем он приставил "подкову" к окну и несколько секунд подержал ее, прижимая к стеклу, ожидая, пока схватится клей. Довольный своей работой, Вернер опустил руку и посторонился, уступая место шефу.

Дюрок шагнул вперед, держа в правой руке алмазный стеклорез. У них уже есть дверная ручка. Теперь надо приделать к ней дверь. Четыре уверенных движения стеклореза – два по горизонтали и два по вертикали и только резкий выдох, выдававший усилие, которое потребовалось для этого Дюроку.

Когда он закончил, Вернер схватил обеими руками металлическую "ручку" и с силой потянул ее на себя, вынимая из окна огромный кусок стекла. Пока гигант из Эльзаса осторожно опускал на траву свою тяжелую ношу, Дюрок покрывал проделанное отверстие специальным материалом, в который, как и в его перчатки, были вплетены металлические нити, чтобы предохранить руки и ноги, когда он будет пролезать в дыру.

Не дожидаясь дальнейших распоряжений, Вернер опустился на колени и сложил ладони так, что они превратились в импровизированную ступеньку для Дюрока. Тот шагнул на подставленные руки Вернера, ища руками край обрезанного стекла, и великан подсадил его прямо к дыре. Дюрок закинул ногу на кусок защитного материала и перенес на нее тяжесть тела, перевешиваясь внутрь...

И в этот момент широко открылась дверь кафетерия.

Он чуть не потерял равновесие, резко повернувшись к двери. На пороге стоял охранник в синей форме, с дымящейся чашкой кофе в руках и изумленно таращился на Дюрока. Шок и удивление, соединившись вместе, казалось, остановили время, превратив следующую секунду в бесконечную, леденящую душу, паузу.

Резкое движение разрушило иллюзию остановившегося времени. Охранник отшвырнул в сторону чашку, и рука его метнулась к висевшей на боку кобуре.

– Хальт!

Дюрок выругался про себя, сообразив, что не может дотянуться до собственного оружия, находясь наполовину в окне, а практически повиснув между небом и землей. Мишель Вернер, несмотря на свой огромный рост и недюжинную силу, был в сложившейся ситуации еще более беспомощен. Ни один из них не мог пошевелиться, не рискуя потерять равновесия.

Держа пистолет двумя руками, охранник подступил ближе. Разглядев цель, он явно почувствовал себя увереннее. Усилием воли Дюрок заставил себя смотреть поверх дула, нацеленного ему в живот. Противник был молод, и этого не могли скрыть даже густые усы на его верхней губе. Наверное, из демобилизованных, только что после действительной службы и все еще горит желанием действовать. Им не повезло. Будь охранник постарше, он был бы более рассудителен и больше озабочен собственной безопасностью. Но молодые ставят славу превыше всего.

– Не двигайтесь, или я буду стрелять.

Дюрок скривил рот, услышав его неуклюжий венгерский, выученный по разговорнику. Тем не менее он повиновался приказу и оставался неподвижным, по-прежнему стоя на "ступеньке" из ладоней Вернера и молясь про себя, чтобы охранник продолжал приближаться. "Еще чуть-чуть, – думал он. – Совсем немножечко".

Молодой человек отступил от распахнутой двери кафетерия, двигаясь в сторону газона, чтобы удобнее было целиться. Одна рука его отпустила пистолет и потянулась к рации, прикрепленной к ремню.

Дюрок почувствовал, как от напряжения свело рот. Если сейчас он поднимет тревогу, это погубит все.

Крэк! Грудь охранника, казалось, взорвалась дождем крови и осколками костей – ее разорвало пулей калибра 7,62 мм, ударившей парня в спину и заставившей рухнуть на траву. Он дернулся и затих.

Дюрок слез с окна и опустился на колени рядом с телом, пытаясь нащупать пульс. Ничего. Он взглянул в сторону лесистых холмов и нажал на кнопку передачи висящего на поясе устройства. "Подтверждаю".

В наушниках послышались два щелчка. Это означало, что снайпер, находящийся, по его приказу, в лесу, понял, что жертва мертва.

Он вытащил пистолет из руки трупа и поднялся.

– Кто это был?

– "Жак Моне", – Вернер прочитал вслух именную табличку охранника.

Дюрок вспомнил имя, медленно и грустно покачал головой. Моне был часовым, стоящим на посту у главного входа. Он должен был быть на своем месте и никак не мог помешать им. Но парень, очевидно, решил выпить кофе в ожидании смены. И вот юный балбес мертв. Жаль. Его смерть все осложнит.

Дюрок кивнул в сторону окна.

– Тащи его.

Вернер недовольно хмыкнул и наклонился над трупом. Вдвоем они протащили тело охранника через дыру в окне и опустили его в коридор.

Морщась от запаха крови и испражнений сработавшего кишечника Моне, Дюрок вытер перчатки о траву и посмотрел на часы. Теперь они опаздывали, но в пределах времени, отведенного на непредвиденные обстоятельства.

– Хорошо, Мишель, – сказал он. – Давай покончим с этим и домой, в кроватки, а?

– О, да, месье, – На крупном лице гиганта промелькнула тень невеселой улыбки. – Для одной ночи развлечений вполне достаточно.

Спустя тридцать секунд Дюрок уже скользил вдоль темного коридора, оставив Вернера снаружи прикрывать тыл. Хватит с него неприятных сюрпризов.

Толстая несгораемая стальная дверь закрывала вход в компьютерный центр. Крошечная красная лампочка монотонно мигала на панели с десятью кнопками, с помощью которых открывался электронный замок. Они могли халатно относиться к безопасности в других местах, но банк данных завода содержал информацию, за один взгляд на которую многое бы отдали японские и американские конкуренты "Еврокоптера" – планы производства и себестоимость, точные формулы металлов, из которых изготавливали роторные механизмы, а также описания пластиковых компонентов, задействованных в производстве, планы перспективных проектов исследований и усовершенствований и тысячи других цифр и фактов, от которых зависит работа любого крупного промышленного концерна.

Дюрок направил на панель свет крошечного фонарика в форме шариковой ручки и внимательно набрал заученный заранее шестизначный код. Как он и предполагал, массивная стальная дверь не собиралась отпираться. Хорошо. Он набрал код еще раз. На этот раз крошечный красный огонек на панели погас. Еще лучше. Теперь простодушный компьютер, контролирующий замок, зарегистрирует две неудачные попытки воспользоваться кодом, который еще несколько часов назад сработал бы.

Дюрок выключил фонарь и засунул его в специальный карман на поясе. Теперь пора было устроить шумный, но довольно-таки безобидный взрыв. Стараясь действовать как можно быстрее, он приладил к замку пластиковое взрывное устройство, в котором было не меньше унции взрывчатки. Несколько таких же устройств он прикрепил к дверному косяку. Закончив, Дюрок отступил на несколько шагов и оценивающе оглядел результат своей работы. Тоненькие проводочки соединяли находящиеся внутри каждого механизма запальные устройства с маленькими недорогими старомодными ручными часами, поставленными на два часа вперед. Эффективно, хотя и непрофессионально. Даже марка взрывчатки, которую он использовал, была вполне подходящей. Старое коммунистическое правительство Чехословакии щедро раздавало бесцветный и не обладающий запахом "Семтекс" террористам всего земного шара.

Дюрок направился обратно по коридору. Пришло время нанести последние штрихи. Он сорвал пробку с небольшого баллончика красной краски, встряхнул его и вывел метровыми буквами на одной из стен: "Смерть французским свиньям!" и "Свобода, а не рабство!". Дюрок постарался запомнить националистские лозунги на венгерском и даже использовал традиционное написание букв. В работе такого рода важны были мельчайшие детали. Все должно ясно указывать на венгерских террористов, недовольных французским "экономическим колониализмом".

Вернер ждал его у окна.

– Пока все спокойно, – сообщил он.

– Это ненадолго.

Дюрок спрыгнул на траву и подождал, пока Мишель скатает защитную ткань и аккуратно вставит обратно вырезанный кусок стекла. Затем оба они повернулись и заспешили назад, в сторону холмов, возвышающихся над заводским комплексом.

Бомба, приводимая в действие наручными часами, тикала и тикала, отсчитывая очередную минуту до взрыва.

Когда стрелка достигла нулевой отметки, Дюрок и его команда были уже в сорока километрах от завода.

Административное здание шопронского завода содрогнулось от мощного взрыва до самого основания. Ослепительный белый свет вспыхнул в каждом окне нижнего этажа за долю секунды до того, как стекла разнесло взрывной волной. По зданию прокатилась стена огня и раскаленного воздуха, убив пятерых венгерских полицейских, пришедших сменить своих товарищей, и зажигая на своем пути все, что способно было гореть. Еще до того, как над "Еврокоптером" успела завыть первая сирена, видны стали языки безжалостного пламени, пожирающего нижний этаж здания.

* * *

2 АВГУСТА, "ЕВРОКОПТЕР", ЗАВОД ПО ПРОИЗВОДСТВУ РОТОРОВ, ПРИГОРОД ШОПРОНА

Неяркое солнце освещало сцену, вызывавшую у зрителей мысли о первозданном хаосе. Изуродованный взрывом административный центр окружали пожарные машины и другие аварийные средства, припаркованные на опаленном газоне. Рабочие, выносившие наружу уцелевшую офисную мебель и оборудование, перемешались с усталыми пожарными, инженерами и обеспокоенными служащими компании. Охранники стояли у главных ворот и у места взрыва, причем вооружены они были не пистолетами, как обычно, а автоматами.

В душном неподвижном воздухе ощущался едкий запах дыма и горелой бумаги. Система противопожарной защиты компьютерного зала и стальные двери спасли заводскую базу данных, но они не смогли помешать огню распространиться по всему нижнему этажу.

Метрах в пятидесяти от здания невысокий круглолиций мужчина с трудом сдерживался, чтобы не дать волю чувствам. Даже в лучшие времена полковник Золтан Храдецки никогда особенно не любил Франсуа Гелларда, главного управляющего "Еврокоптера". Геллард всегда держался чересчур высокомерно и официозно, а на всех венгров и на все венгерское смотрел неизменно сверху вниз.

Сейчас же казалось, что все эти качества проявились в обстоятельствах катастрофы в сотни и тысячи раз сильнее.

– В последний раз говорю вам, полковник, что вынужден отклонить вашу просьбу о расследовании этого инцидента. – Управляющий скрестил руки на груди. – Ваше присутствие здесь не нужно... и более того, нежелательно.

– Нежелательно? Да вы... – Храдецки с трудом проглотил поток проклятий, готовый обрушиться на голову француза. – Вы неправильно поняли меня, мистер Геллард.

Он показал пальцем в сторону разрушенного административного центра:

– Это – дело полиции. Так же, как и хладнокровное убийство пяти человек, служивших под моим началом. Как полицейский офицер, отвечающий за этот район, я вовсе не обращаюсь к вам с просьбой. Я приказываю...

– Это невозможно, – ухмыльнулся Франсуа Геллард. – Ваши приказы не имеют абсолютно никакой силы на территории комплекса. Могу только посоветовать вам перечитать условия контракта между вашим правительством и моей компанией. Вы находитесь на территории Франции. И террористический акт был совершен против французской корпорации. И расследование также будет проходить под руководством французских властей.

Чертов контракт! Храдецки оставалось только крепче сжать зубы. Ему вовсе не надо было перечитывать текст, чтобы понять, что Геллард абсолютно прав. Когда в Шопроне начали строить завод, венгерская военная хунта так отчаянно нуждалась в финансовой поддержке Франции и Германии, что генералы из Будапешта предоставили "Еврокоптеру" особый статус, освободив от налогов и предоставив полный контроль над производственными средствами. Это вовсе не казалось чересчур высокой ценой за те тысячи рабочих мест и огромные займы под низкие проценты, которые обещало строительство комплекса.

Полковник покачал головой. Два года назад он поддержал Правительство национального спасения как неприятное, но необходимое средство для наведения порядка. Слабая венгерская посткоммунистическая демократия, делившаяся на огромное количество фракций, явно не могла справиться с экономическим хаосом и падением производства. Тяжелая рука солдата казалась тогда лучше, чем практически полное отсутствие управления под руководством некомпетентных, вечно ссорящихся политиков. Теперь же полковника все чаще посещали сомнения по поводу того, правильное ли решение он принял. Фактически, пришедшие к власти генералы расплатились суверенитетом страны за возможность накормить голодную неуправляемую толпу, приведшую их к власти. После сорока пяти лет военного и политического господства Советов его несчастная страна почувствовала на своем горле мертвую хватку очередных хозяев – Франции и Германии, ставших новыми европейскими экономическими и военными супердержавами.

– То, что вы говорите, возможно, соответствует букве закона, но не думаю, что это очень мудро с вашей стороны. – Полковник старался говорить спокойно. – Если действительно существуют диверсанты, действующие на этой территории, то вы, конечно же, понимаете, что для их поимки потребуются наши совместные усилия.

– То есть как это "если существуют диверсанты"?! – возмутился Геллард. – Какие тут могут быть "если"?! Больше того, все указывает на то, что им помогали предатели, засевшие внутри нашего комплекса. Кто-то из ваших ленивых и недобросовестных охранников. – Управляющий нахмурился. – Учитывая этот факт, полковник, – продолжал он, – даже идиот способен понять, почему моя компания не может доверить это расследование вам и вашим людям. Венгры ловят венгров? Сама идея звучит смешно.

На сей раз раздражение Храдецки переросло в открытый гнев. Полковник мог еще перенести высокомерие, но черт бы его побрал, если он собирается мириться с преднамеренным оскорблением. Храдецки сделал шаг в сторону Гелларда – при виде этого движения вся самоуверенность мгновенно исчезла с холеного аристократического лица француза.

– Думаю, вам стоит выбирать выражения, месье. Иначе кое-кому из моих служащих может показаться, что ваш острый язык пора немного укоротить. Я достаточно ясно выразился?

Управляющий побледнел, явно понимая, что зашел слишком далеко.

– Я не имел в виду... это, то, что я сказал, было...

Низко над их головами послышался гул вертолета, прервав неуклюжие извинения Гелларда. Мужчины обернулись и стали следить, как вертолет сначала стал снижаться кругами, затем дал сигнал, что идет на посадку и стал опускаться на стоянку возле административного центра. Храдецки нахмурился, увидев бело-сине-красный флаг, нарисованный на заднем двигателе вертолета. Определенно, французское правительство не теряет времени даром, когда речь идет о том, чтобы сунуть свой длинный нос не в свои дела.

Из вертолета выпрыгнули три человека, пригнувшись, прошли под замедляющим движение пропеллером. Двое были великанами, состоявшими сплошь из мускулов. Третий, одетый в темно-серый костюм, держал в руках распухший от бумаг "дипломат", и на лице его была самоуверенность человека, привыкшего распоряжаться.

Когда Храдецки вновь обернулся к Гелларду, тот уже принял обычный высокомерный вид.

– Это наверняка сотрудник службы безопасности, присланный посольством, полковник, – сказал он. – Эксперт по терроризму и мерам борьбы с ним. Позже вы сможете поговорить.

Полковник венгерской полиции смотрел на невысокого человека с угрюмым лицом, быстро направлявшегося в их сторону. Что-то подсказывало ему, что встреча не будет ни приятной, ни продуктивной.

– Как его зовут?

Геллард холодно улыбнулся:

– Майор Поль Дюрок.

Глава 2

Менуэт

4 АВГУСТА, ПЛЯС ДЮ ПАЛЕ-РОЙЯЛЬ, ПАРИЖ

Под безоблачным небом Париж выглядел непривычно тихим и спокойным – его широкие бульвары с движением в три полосы и уличные кафе под тенью зонтиков были практически безлюдны. Для большинства парижан август всегда был временем отпусков, а теперь, к тому же, в городе не было туристов, которых отпугивали визовые ограничения, высокие цены и напряженная политическая обстановка, ставшие частью идущей в Европе экономической войны. Так что в столице оставались теперь только бродяги и представители растущей, как снежный ком, армии безработных. А они были слишком заняты поисками работы и пропитания, чтобы слоняться по опустевшим районам столицы.

На Пляс дю Пале-Ройяль были свои собственные признаки запустения. На магазинах и киосках, возле которых обычно толпились иностранцы, сгорая от желания купить сувениры или схему метрополитена, красовались висячие замки. Вместо длинных цепочек любителей видов Парижа и стаек болтающих о чем-то школьников теперь лишь несколько одиноких ценителей искусства время от времени проходили через северные ворота Лувра, над которыми величаво громоздилось огромное здание самого музея. Горстка утомленных жизнью водителей такси толпилась у эскалатора станции метро, обмениваясь сквозь тонкую пелену табачного дыма шутками и последними сплетнями.

Стоящий на другом конце площади дворец Пале-Ройяль тоже как бы окутывала августовская усталая задумчивость. Солдаты в полной форме неподвижно застыли за высокими железными воротами, преграждающими путь во внутренний двор и к главному входу. Другие, одетые в более удобную маскировочную одежду и при полном вооружении, занимали наблюдательные посты на крыше. Пара полицейских с угрюмыми лицами мерно вышагивала по тротуару вдоль забора в надежде встретить какого-нибудь нищего попрошайку или шатающегося по улице араба, к которому можно было бы придраться.

Большинство окон массивного здания были закрыты либо ставнями, либо тяжелыми темными драпировками. Во внутреннем дворике стояли несколько машин, причем большинство их были покрыты чехлами, чтобы уберечь их от городской пыли и копоти, до возвращения из отпуска их хозяев. Если не считать тех, кто призван был обеспечивать безопасность, Пале-Ройяль казался таким же пустынным, как и его окрестности.

Построенный в самом начале семнадцатого века, Пале-Ройяль сначала служил резиденцией Его Высокопреосвященства кардинала Ришелье. Теперь же, когда близилось к концу двадцатое столетие, в здании располагались офисы нескольких высокопоставленных чиновников Франции.

В личном кабинете Никола Десо царила своя особая атмосфера, полностью отражавшая характер хозяина. Во всем чувствовалась сдержанность и одновременно элегантность, на всем лежала печати власти над людьми. Покрывавшему пол ковру, выполненному в густо-синих и пурпурных тонах было по меньшей мере лет сто. Стену над массивным дубовым столом украшал гобелен, заказанный еще самим Ришелье. Остальные стены были увешаны картинами, изображавшими великие победы, которыми изобиловала история Франции. Картины эти были взяты из Лувра "взаймы", но никто и не думал интересоваться, когда они вернутся на свои места. В качестве главы французской разведывательной службы – ГДВБ, Десо имел еще два офиса – один в самом Елисейском Дворце, рядом с кабинетом президента Республики, другой в помещении главного штаба ГДВБ. Но для серьезной работы он предпочитал именно это место, где все было проникнуто величием французской истории.

Сейчас вечернее солнце, проникающее сквозь высокие окна, заливало кабинет, оставляя одну его часть в тени и бросая на вторую половину комнаты золотисто-красные блики.

Александр Маршан остановился у двери, на мгновение ослепленный резким контрастом света и темноты.

– Маршан, дорогой мой! Заходите, заходите! – Десо поднялся из-за стола и двинулся к двери, жестом указывая гостю на два кресла с высокими спинками, стоявшие в стороне. – Хорошо выглядите!

– Так же, как и вы, директор, – Маршан с удовольствием опустился в кресло. Годы приверженности к хорошей пище, хорошему вину и сидячей работе наградили его лишним весом и постоянно увеличивающейся талией. Очень немногие из его прежних однокашников узнали бы в нынешнем Маршане низенького и худенького авиационного инженера, мечтающего только о том, как он сконструирует самый совершенный самолет в мире. Мечты эти давно были похоронены под повседневной рутиной, заставлявшей изо дня в день думать лишь о доходах, себестоимости и людях, управляющих огромным промышленным конгломератом под названием "Еврокоптер".

Трудно было представить себе человека более непохожего на Александра Маршана, чем мужчина, усевшийся в кресло напротив. Никола Десо был высок, строен, и лицо его украшал выдающихся размеров прямой нос, который все еще ассоциировался у соотечественников Десо с великим лидером Франции Шарлем де Голлем. Маршан не сомневался в том, что шеф французской разведки высоко ценит это сходство.

– Вы видели предварительный отчет майора Дюрока?

Маршан кивнул, вспоминая курьера-мотоциклиста с ничего не выражающим лицом, доставившего документы к нему домой, как он стоял рядом, пока Маршан знакомился с отчетом, а затем увез бумаги, которые требовалось немедленно доставить в штаб ГДВБ. И именно этот мотоциклист, а не сухое изложение фактов, содержащееся в отчете, заставило его ощутить всю зловещую серьезность и секретность происходящего. То, что было запланировано как диверсия против самих себя под чужим именем, в результате привело к человеческим жертвам.

Десо, казалось, прочел мысли Александра.

– Я очень сожалею о прискорбных... осложнениях, Александр. Особенно о смерти вашего охранника. – Десо печально покачал головой. – Насколько я понял, он был женат?

– Да.

Десо вздохнул.

– Какое горе! – Он поднял глаза на Маршана. – Ее обеспечат материально?

– Конечно, – Маршан положил руки на колени. – Мы страхуем жизнь всех своих сотрудников, а для этого случая мои сотрудники как раз организуют специальный фонд.

– Хорошо. – Десо одобрительно кивнул. – Франция должна заботиться о своих павших сынах. Неважно, где настигла их смерть.

Генеральный директор "Еврокоптера" был почти потрясен неподдельной искренностью, звучавшей в голосе Десо. Несколько самых простых слов превратили смерть Моне в акт патриотического самопожертвования. Именно это и подействовало на Маршана таким образом. Он вдруг ясно ощутил, что этот человек обладает куда большим обаянием, способностью воздействовать на людей, заставлять себе подчиняться, чем президент вместе со всем своим кабинетом. И лишь небольшая часть талантов этого человека находит себе применение на том посту, который он занимает сейчас.

Десо снова вздохнул, затем пожал плечами.

– Что ж, таких трагедий, видимо, невозможно избежать. Мы живем в несовершенном мире и вынуждены использовать столь же несовершенные средства для достижения своих целей. – Он поднял глаза на собеседника. – А ведь цели были достигнуты, правда?

– Да, – Теперь Маршан был уже на своей территории. – Изменения в оснащении, в планах производства, планируемая прибыль – на все это можно было повлиять, проконтролировать. Но не на переживания безутешных вдов. – Маршан поудобнее устроился в кресле. – Бомба вашего майора принесла лишь незначительные разрушения, как и было обещано. Ничего такого, что действительно могло бы повлиять на процесс производства. И несмотря на это, большинство моих директоров в ужасе от того, как близки были эти "венгерские" террористы к тому, чтобы нарушить жизнедеятельность шопронского завода.

Оба мужчины улыбнулись.

– Итак, вы не ожидаете встретить серьезной оппозиции вашим предложениям на завтрашнем совете? Никто ничего не заподозрил?

Маршан покачал головой.

– Нет. Все необходимые голоса уже практически у меня в кармане.

Десо выглядел довольным. Он одобрил "специальную акцию" майора Дюрока как способ решить сразу две весьма серьезные задачи с помощью одного небольшого взрыва. А Никола Десо был человеком, который, оказавшись прав, в полной мере наслаждался ситуацией.

Несмотря на льготы по налогообложению и ставкам рабочих, предоставленные милитаристским правительством Венгрии, завод "Еврокоптер" в Шопроне по-прежнему приносил Франции одни убытки. Поддержка правительства обеспечивала неизменный спрос на роторы "Еврокоптера" со стороны авиационных предприятий Европы. Совсем по-другому обстояли дела с заокеанскими поставками. Суровая конкуренция с американским "Боингом" и японскими компаниями вела к тому, что заводу требовалось все больше и больше субсидий, распределяемых правительством. Сейчас, когда мир пребывал в непроходимом болоте казавшегося вечным экономического застоя, французские компании вроде "Еврокоптера" были вынуждены искать все новые и новые возможности сокращать свои расходы. И урезать заработную плату своим рабочим в Восточной Европе было в политическом смысле гораздо более приемлемо, чем добиваться субсидии у себя дома.

К сожалению, венгерские рабочие шопронского завода выказывали в последнее время все более активное недовольство французскими способами контроля производства. Напряженность, царившая у линий, на которых собирали роторы, уже несколько раз проявлялась в виде остановки конвейера, массовых прогулов под предлогом болезни, а угрозы забастовок стали чуть ли не постоянными.

Попытки дальнейшего снижения заработной платы наверняка встретили бы активное сопротивление, которое выразилось бы, по меньшей мере, в простоях и неподчинении приказам начальства. Другие компании, разместившие свои производства в Венгрии, Хорватии и Словении, уже столкнулись с подобными проявлениями недовольства рабочих.

Это была первая проблема, которую необходимо было решить с помощью "специальной акции".

Вторая проблема также имела отношение к иностранцам. Точнее говоря, к иностранцам, проживающим во Франции. За последние четыре десятилетия сотни тысяч рабочих и их семьи переселились во Францию из Алжира, Туниса, Турции, Португалии и других нищих государств. Однако теперь, после колоссальных сокращений рабочих мест в пятидесятые и семидесятые годы, в рабочих-иностранцах не было больше необходимости. В то время как по улицам слонялись в поисках работы миллионы французов, "арабы", как собирательно называли всех безработных иностранцев, казались нанимателям грязными, опасными, неуправляемыми. Они были той частью населения, от которой можно было ожидать столкновений на социальной почве, ведущих к политическим конфликтам. Общественное мнение обвиняло их в любом всплеске уровня преступности, а также в распространении таких болезней, как СПИД. Все более частым явлением становились кровавые рейды "бритоголовых" по нищим, обшарпанным кварталам, которые занимали "арабы".

Чтобы утихомирить страсти, кипящие вокруг этого вопроса, Франции больше всего хотелось избавиться от безработных иностранцев.

И вот Никола Десо посетила блестящая идея, как помочь своей нации, облагодетельствовать ее мощные правительственные конгломераты, а также поспособствовать успеху собственной политической карьеры – и все это одним ударом.

Если заменить беспокойных европейских рабочих на низкооплачиваемых "арабов", это поможет "Еврокоптеру" и другим французским компаниям снизить производственные затраты. Это также позволит сократить правительственные субсидии, которые использовались до сих пор, чтобы держать цены на продукцию этих компаний ниже рыночного уровня. И, что еще лучше, поскольку новые фабричные рабочие по документам будут иностранцами с разрешением на работу, выданным Францией, они будут платить налоги напрямую в изрядно оскудевшую без новых вливаний парижскую казну. К тому же, они будут жить далеко от французской земли под жестким контролем в охраняемых, огороженных забором и изолированных поселениях.

На бумаге решение выглядело совершенно безукоризненно и акция в Шопроне была первым шагом к его воплощению.

Другие производители, напуганные явными признаками кампании "терроризма" против предприятий, находящихся в собственности французских компаний, наверняка довольно быстро присоединятся к программе перемещения рабочей силы, предложенной "Еврокоптером". Маршан думал, что и немцы, возможно, тоже последуют их примеру. У бошей были свои проблемы с нежелательными иммигрантами.

Венгерское и другие правительства, разместившие их заводы на своей территории, конечно, будут протестовать против подобных шагов, но их протесты не имеют абсолютно никакого значения. Они нуждаются в долгосрочной финансовой помощи Франции и Германии, их экономической поддержке и стабильности в международных отношениях гораздо больше, чем Франция и Германия нуждались в них. И малейшей угрозы прекращения этой помощи или же закрытия заводов будет достаточно, чтобы мгновенно усмирить их. По крайней мере, Маршан очень на это надеялся.

Он прочистил горло.

– Меня беспокоит одна единственная вещь.

Десо слегка нахмурился.

– И что же это?

– Тот венгерский полицейский, о котором упомянул Дюрок. Храд... – Маршан запнулся, не в силах справиться с труднопроизносимой фамилией полковника.

– Ах, он, – шеф разведки поморщился и помахал рукой, как бы желая прогнать назойливую муху. – Его опасаться не надо. Провинциал без малейшего влияния в Будапеште. Не стоит тратить время на беспокойство по поводу этого парня, Александр. Если он попытается поднять слишком большой шум, придется его укротить.

Маршан понимающе кивнул. Французские службы безопасности вложили огромное количество времени, денег и сил в подготовку своих венгерских коллег. И в результате они как явно, так и косвенно контролировали события, происходящие в Венгрии. Те, кто стоял сейчас у власти в стране, были обязаны этим Франции, а Десо и его коллеги ни на секунду не давали им забыть об этом. И офицер, который попытался обидеть главных спонсоров милитаристского правительства, вряд ли долго продержится на своей работе.

Маршан встал, как всегда удивившись тому, каких усилий стоило ему поднять из кресла собственное тело.

– В таком случае я покидаю вас, директор. Уверен что и без того уже отнял слишком много вашего драгоценного времени.

Десо тоже поднялся с легкой дружеской улыбкой на губах.

– Вовсе нет, Александр. Совсем даже нет. Моя дверь всегда открыта для вас. Помните это.

Генеральный директор "Еврокоптера" поднял глаза на более высокого шефа разведки.

– Большое спасибо, месье. От меня и от всех остальных.

Обоим мужчинам нечего было больше сказать друг другу.

Все знали, что стареющий и теряющий влияние президент Франции как раз стоял на пороге очередного периодически повторяемого перетряхивания своего кабинета. И тот факт, что за его спиной стояли крупнейшие национальные промышленные компании, должен был помочь Никола Десо выиграть в борьбе за любое министерское кресло, которое он только пожелает занять. В обстановке экономического и политического хаоса, царящего в Европе и во всем мире, Франция нуждалась в большем количестве лидеров, достаточно мужественных и хитрых для того, чтобы использовать любую открывающуюся перед ними возможность поправить дела.

Империи завоевываются действием, а не трусливой осторожностью.

* * *

21 АВГУСТА, "ИСХОД ИЗ ЕВРОПЫ", ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Не успели высохнуть чернила на пресс-релизе "Еврокоптера", как более десятка французских компаний заявили, что в их планы также входит замена рабочих на производственных площадях, размещенных в Восточной Европе. То, что так удивило наблюдателей, случившись на одном заводе, очень быстро перерастало в тенденцию.

По последним статистическим данным, эти заявления касаются более пятидесяти тысяч рабочих мест, а по мнению одного из официальных лиц Франции, эти цифры будут быстро расти в ближайшие дни и недели, по мере того, как все новые и новые французские и немецкие фирмы будут включаться в кампанию по сокращению расходов на производство. По оценкам других экспертов, число алжирских, турецких и тунисских рабочих, намеченных к вывозу из Франции, превышает четверть миллиона – включая женщин и детей, которые будут вырваны из привычной жизни в результате современного Исхода.

Планы иностранных компаний вызвали волну горячего протеста в Венгрии, Хорватии и Румынии – странах, которые больше других пострадают в результате этой акции. Во время одного из самых крупных столкновений в Брасове, к северу от Бухареста, местные рабочие ворвались в общежитие для "арабов", убив тринадцать человек и ранив несколько десятков. Были также убиты четверо румын и несколько полицейских.

Однако возгласы протеста раздаются не только со стороны тех, чьи жизненные интересы поставлены под угрозу. Многие акции протеста инспирируются националистами. Так, лидер одного из французских профсоюзов, выступая на митинге, буквально прорычал, задыхаясь от негодования, что "эти рабочие места должны достаться настоящим французам", а не этим подлецам "арабам".

Общественное негодование во Франции достигло критической точки в среду, когда неонацисты, так называемые бритоголовые, а также рабочие – члены профсоюзов левого направления – напали на иммигрантские кварталы Марселя. Несколько часов уличных боев, шесть трупов и десятки раненых. По мнению наблюдателей, полиция не приняла должных мер, чтобы остановить беспорядки, а также арестовать виновных в этой вспышке насилия.

Несмотря на столь тревожные события, французские политические и экономические лидеры не проявляли ни малейших признаков того, что намерены как-то изменить свои планы. Независимо от того, вызвано ли это шовинизмом или экономической необходимостью, насильственные массовые миграции, видимо, будут продолжаться.

* * *

30 АВГУСТА, ПЕРЕДВИЖНОЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПОСТ, ШОПРОН, ВЕНГРИЯ

Полковник Золтан Храдецки стоял на поросшем травой холме, глядя на шоссе Будапешт – Вена, лежащее под его ногами, выглядевшее так, как будто самый страшный ночной кошмар, какой только мог привидеться полицейскому, стал явью – волнение толпы, собравшейся внизу, вот-вот грозило выйти из-под контроля. Из динамиков, установленных на командном посту, то и дело доносились то спокойные, то взволнованные голоса младших офицеров, пытавшихся найти способ заставить слушать приказы хотя бы своих подчиненных.

Шоссе напоминало поле битвы. На протяжении примерно километра стояла бампер к бамперу колонна автобусов, набитых перемещенными рабочими и их семьями, направляющимися на роторный завод в Шопрон. Испуганные лица глядели сквозь проволочные сетки, которыми были затянуты окна автобусов.

Все кругом было затянуто густым черным дымом, поднимающимся от колонны грузовиков, которые поставили поперек дороги, а затем подожгли эти импровизированные баррикады. Дым, смешиваясь с серыми облаками слезоточивого газа, плыл над головами недовольных, швыряющих камни в автобусы. Полицейские в респираторах, с дубинками и плексиглазовыми щитами перебегали от одного автобуса к другому и старались оттащить протестующих от машин, прежде чем тем удастся взломать окна и двери. Грузовики, в которых собирались везти в городскую тюрьму арестованных, пока стояли пустыми. Ни у кого не было времени на аресты. Полицейские были слишком заняты предотвращением катастрофы.

Храдецки тихо выругался. Черт бы побрал этого Гелларда и его парижских хозяев. Они не удосужились ознакомить его со своими планами до сегодняшнего утра, когда было уже слишком поздно даже пытаться придумать сколько-нибудь вразумительного способа усмирения толпы. В результате первые полицейские отряды опоздали и не смогли помешать разъяренным рабочим "Еврокоптера" блокировать колонну автобусов.

Ветер доносил до Храдецки злобные крики, вопли, шипение новых порций слезоточивого газа. В воздух поднимались новые клубы дыма, на сей раз из хвоста колонны. Разбушевавшаяся толпа отрезала колонне пути к отступлению.

Храдецки повернулся на каблуках и подошел к группе обеспокоенных офицеров, толпящихся вокруг командного пульта.

– Радируйте, что нам требуется подкрепление сейчас, а не на следующей неделе! И выясните, где эти чертовы водометы. Других средств тушения уже не хватает.

– Возможно, вам нет необходимости поднимать панику, полковник, – Франсуа Геллард, главный управляющий завода, скрестил руки на груди. Он умудрялся каким-то непостижимым образом выглядеть скучающим, несмотря на столпотворение, творившееся на шоссе всего в двухстах метрах под ними. Двое его личных охранников стояли рядом, держа в руках короткие винтовки FA MAS.

– Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?

Француз кисло улыбнулся и указал рукой в западном направлении.

– Я уже предпринял определенные шаги, и скоро этому фарсу будет положен конец.

Храдецки проследил взглядом за направлением его руки и увидел на горизонте три черных пятнышка, которые приближались на огромной скорости, приобретая весьма определенные очертания. Вертолеты с эмблемами "Еврокоптера".

Через несколько секунд они пронеслись довольно низко над полицейским постом и стали спускаться еще ниже, к шоссе. Двигатели истошно выли по мере того, как вертолеты снижались. Дверцы вертолетов были открыты и оттуда выглядывали люди, пытавшиеся разглядеть происходящее внизу.

Снизив скорость, вертолеты "Еврокоптера" полетели над шоссе в восточном направлении. Внизу видны были яркие вспышки и слышны разрывы гранат с нервно-паралитическим газом, которыми забрасывали толпу сидящие в вертолетах. Некоторые гранаты взрывались, не долетев до земли. Вопли становились все оглушительнее. Взрывы поражали и участников беспорядков, и полицейских, которых тут же топтала охваченная паникой толпа, дрогнувшая и кинувшаяся прочь с дороги.

Вертолеты развернулись и полетели над толпой в обратном направлении. Звуки новых взрывов доносились до Храдецки. И новые жертвы оставались лежать на дороге, покалеченные и истекающие кровью.

Полковник обернулся к Гелларду.

– Чертов подонок! Как ты посмел приказать устроить эту... бойню?! – Он протянул руку в сторону тел, корчащихся на мостовой и на тротуарах.

– Успокойтесь, полковник. Большинство этих людей не так уж серьезно ранены – просто парализованы или задыхаются. – Управляющий кивнул в сторону кружащих над толпой вертолетов. – В любом случае ваши хваленые полицейские явно проигрывали этот бой. А мои люди и машины его выиграли. Сомневаюсь, что кто-нибудь из ваших начальников захочет оспорить мои действия.

Храдецки почувствовал, как лицо его наливается кровью от еле сдерживаемого гнева.

– Мне начхать на то, что там скажут или не скажут эти лизоблюды из Будапешта. Сейчас вы на моей территории, а не за забором вашего драгоценного завода.

Он придвинулся ближе к Гелларду, отметив про себя напряжение управляющего и его охранников, которые явно не знали, чего ожидать от этого несдержанного венгерского полицейского.

– Я арестовываю вас, месье. Вам будет предъявлено обвинение в нападении на офицеров полиции, находящихся у меня в подчинении, повлекшем за собой человеческие жертвы, а также на других граждан, проживающих в этом районе. Я не позволю никому – какой бы властью он ни обладал – брать закон в свои руки. По крайней мере, пока я занимаю этот пост.

Геллард пожал плечами.

– Тогда, возможно, вам недолго осталось командовать здесь, полковник.

Управляющий отвернулся. Ему явно было интереснее наблюдать за автобусами, везущими его новых рабочих мимо покинутых баррикад.

Полковник Золтан Храдецки снова беззвучно выругался и стал спускаться с холма, прикидывая про себя, какие приказы нужно отдать, чтобы навести хоть какое-то подобие порядка среди кровавого хаоса, царящего сейчас на шоссе.

* * *

2 СЕНТЯБРЯ, ПЕРЕДАНО ПО ФАКСУ, ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ШОПРОНА

ОТ: Министерства внутренних дел КОМУ: Полковнику Золтану Храдецки, начальнику полицейского округа Шопрона

1. С момента получения настоящего сообщения вы освобождаетесь от всех обязанностей, связанных с занимаемой вами должностью. Вам также прекращается выплата жалования и всех компенсаций за удорожание уровня жизни.

2. С момента получения настоящего сообщения вы должны приостановить все текущие расследования и планируемые операции вплоть до прибытия лица, назначенного на ваш пост.

3. Вам объявляется строгий выговор за поведение 30 августа. Несмотря на недавние изменения, связанные с наймом рабочей силы, трудно переоценить вклад завода "Еврокоптер" в Шопроне в национальную экономику. Ваше непрофессиональное поведение поставило под угрозу жизненно важные для Венгрии отношения с партнерами. Выговор будет занесен в вашу карточку офицера.

4. 05 сентября вам надлежит явиться за назначением в Управление уголовных дел Будапешта. Для удобства оплаты и решения организационных вопросов вам будет номинально присвоено звание капитана с предоставлением возможности сохранить ваше настоящее звание в случае, если это будет предполагать ваше новое назначение.

Имре Дожа

Бригадный генерал, командующий.

Глава 3

Часовые

11 СЕНТЯБРЯ, МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ ДАЛЛАС, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Под визг гидравлических двигателей огромный "Боинг 747" закончил разворот и начал снижаться, пророкотав довольно низко над зелеными полями и лесами Виргинии. Через семь часов после вылета из Великобритании, проделав четыре тысячи миль, самолет, следующий рейсом номер сто двадцать восемь компании "Америкен Эарлайнз", наконец приближался к Далласу. Под крыльями самолета проплывали ряд за рядом дома, купола церквей и плоские крыши торговых центров. Многие из них пустовали или вообще были недостроены. Упадок мировой экономики отразился даже на пригородах Вашингтона.

Джозеф Росс Хантингтон III оторвал взгляд от иллюминатора и нахмурился. Печать экономического застоя лежала на всем, что ему приходилось видеть в последние дни – даже во время этого утреннего перелета из Лондона. Пустых мест в самолете было гораздо больше, чем занятых, а попутчиками Хантингтона были в основном усталые, вымотанные бизнесмены. Несколько лет глобальной экономической войны взяли свое. Теперь, когда уровень безработицы в стране достиг почти двенадцати процентов, очень немногие американские семьи имели средства, да и желание проводить отпуск за океаном. Тем более что сейчас как никогда было сильно презрение общества к "иностранцам".

Хантингтон покачал головой. По крайней мере, американцам пока еще было что поставить на обеденный стол. Это делало их счастливчиками по сравнению с большей частью населения земного шара. Африка, а также Центральная и Южная Америка завязли в трясине невыплаченных долгов, смертельных болезней, отчаянной бедности и политических переворотов. Азия, за исключением Японии, Северной Кореи и немногих других государств, находилась в нелучшем положении. И даже гордые индустриальные державы Европы балансировали на грани катастрофы, удерживаясь на плаву только за счет непомерных субсидий правительств, предохраняющих экономику от коллапса и благодаря отчаянным усилиям политиков.

Звук останавливающихся моторов самолета прервал невеселые мысли Хантингтона. Они приземлились.

Над головой зашелестели динамики: "Леди и джентльмены, добро пожаловать в Даллас, международный аэропорт Вашингтона. От имени капитана и всего экипажа самолета..."

Хантингтон терпеливо ждал, пока "Боинг" выруливал по взлетной полосе к приближающемуся зданию терминала из стекла и стали, которое было своеобразной эмблемой аэропорта. Терпение было одной из тех добродетелей, которые Хантингтону пришлось приобрести против своей воли в довольно зрелом возрасте, и его до сих пор удивляла собственная готовность спокойно сидеть и ждать.

Разумеется, никто из его прежних служащих или акционеров никогда не назвал бы Хантингтона терпеливым человеком. Ничего подобного. Они сказали бы, что он был властен, агрессивен, а иногда, к тому же, ужасающе туп. И они были бы абсолютно правы. "Бизнес Уик" однажды назвала его "человеком с телом заднего нападающего, первоклассными мозгами и языком матроса". Именно эти качества помогли Хантингтону преобразовать дряхлеющую семейную фирму, производящую станки, в одну из самых прибыльных, хотя и небольших корпораций страны. И эти же качества чуть не погубили его.

В сорок девять лет Хантингтон был энергичным, подвижным деловым человеком. Но свою пятидесятую годовщину он отметил в палате интенсивной терапии, сраженный обширным инфарктом. Выздоровление его было медленным и мучительным, к тому же врачи предоставили ему небогатый выбор – немедленно отойти от дел или продолжать работать под угрозой внезапной смерти в любой момент. Он передал фирму старшей дочери, а сам стал заниматься тем, что считал более спокойной деятельностью.

Другие мужчины, оказавшиеся в его положении, играют в гольф или бридж или же начинают увлекаться живописью. У Росса Хантингтона были другие интересы. Политические.

Он был одним из первых пассажиров, покинувших борт огромного лайнера. Полет первым классом имел свои преимущества. Например, не надо было продираться к выходу сквозь ряды увешанных сумками и пакетами пассажиров. Именно это больше всего ценил Хантингтон. И еще дополнительное пространство между креслами, позволявшее вытянуть ноги. При росте шесть футов два дюйма Хантингтон был абсолютно уверен, что кресла остальных салонов, кроме первого класса, были сконструированы в расчете на карликов и вечно пищащих маленьких детей.

Когда Хантингтон вышел из самолета и направился к таможне, навстречу ему заспешил мужчина средних лет в темно-сером костюме.

– Мистер Хантингтон?

– Да, – Росс замедлил шаг и взглянул на подошедшего. – Чем я могу быть вам полезен, мистер?..

– Ролинз, сэр. Служба безопасности. – Мужчина вытащил из кармана пиджака удостоверение, раскрыл его и показал Хантингтону.

Тот остановился посреди коридора, ожидая, когда остальные пассажиры пройдут мимо, огибая его, как поток воды высящуюся посреди бурной реки скалу.

С фотографии на удостоверении смотрело лицо Ролинза. Выглядело фото вполне убедительно. Хантингтон вернул мужчине удостоверение.

– Итак?

Агент секретной службы кивнул в сторону выхода без таблички.

– Вам нет необходимости проходить таможню, сэр Мы уже оформили ваши документы. Внизу ждет машина.

Значит, он понадобился им срочно. Черт побери! А ведь он так мечтал о горячем душе и надеялся немного поспать в отеле. Двадцать часов путешествия почти без остановок утомят кого угодно.

– А как же мои вещи?

– Мы все устроили, сэр. Наши люди доставят ваш багаж, – сказал Ролинз. – Там есть что-нибудь такое, что понадобится вам сегодня днем?

Хантингтон покачал головой. Все, что было необходимо ему для сегодняшнего совещания, содержалось в его усталом мозгу и потертом кожаном портфеле. К сожалению. Он улетал в Европу с множеством планов и надежд. И теперь возвращался обратно ни с чем.

Сознание собственного поражения не покидало Хантингтона всю дорогу от здания аэропорта к служебной машине.

* * *

БЕЛЫЙ ДОМ

Вестибюль перед Овальным залом выглядел странно пустым. Обычно комната была полна разных знаменитостей, важных политических деятелей, спортсменов – победителей всевозможных чемпионатов или же солдат воздушной разведки, ожидающих своей очереди для того, чтобы быстренько сфотографироваться с первым человеком нации. Теперь же здесь находились только личный секретарь президента, которая чем-то сосредоточенно занималась за своим столом, и военный помощник в полной форме, державшийся сухо и официально. Хантингтону понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что все это значит. Президент явно расчистил свое обычное расписание на день специально, чтобы выслушать Хантингтона.

Росс расправил плечи и вошел. Несмотря на то, что они с президентом были старыми друзьями, следующие несколько минут вряд ли обещали быть приятными.

Президент поднял глаза от огромного количества бумаг, разложенных перед ним на столе. Прошло два года с момента его избрания, но выражение его лица, на котором как бы читалось "все могу, все сделаю", так привлекавшее американских избирателей, все еще сохранялось, хотя и потускнело. Широкие плечи и мускулистая шея, в молодости хорошо послужившие президенту на футбольном поле. Сейчас же плечи его были чуть сгорблены – на них как бы давил груз постоянных битв с изоляционистскими тенденциями, разрушившими экономику и заставившими сойти с политической арены его предшественника на посту президента. За последние десять лет в Америке уже было два президента, не переизбранных на второй срок. И если в ближайшее время дела не поправятся, нынешний президент вполне мог стать третьим.

Однако, несмотря на сложность ситуации, лицо президента с квадратным подбородком озарилось жизнерадостной улыбкой, придав ему мальчишеский вид, несмотря на седину.

– Росс! Как долетел?

– Нормально. Только устал от долгого перелета.

– Извини за спешку. Но ты, возможно, догадываешься, что мне весьма любопытно услышать, как все прошло. – Президент нажал одну из кнопок на стоящем перед ним телефонном аппарате. – Марла? Позвоните, пожалуйста, в госдепартамент и попросите Термана зайти ко мне сегодня вечером. Ничего официального. Просто на пару коктейлей. Скажите ему, что вернулся Росс Хантингтон. Он поймет, что я имею в виду.

Хантингтон с любопытством взглянул на президента.

– Ты уверен, что это мудрое решение?

Госсекретарь Харрис Терман был помешан на строгом соблюдении протокола и общепринятых дипломатических ритуалов. И ему вовсе не нравилась идея президента использовать старинного друга семьи в качестве неофициального посланника. Хантингтону особенно запомнилась одна из его докладных записок, где в первой же фразе бросались в глаза слова "плохо обдуманное решение", а под конец следовали мрачные прогнозы, обещающие, что "вмешательство непрофессионала только ухудшит положение вещей".

Президент снова улыбнулся, обнажив ряд безукоризненно белых зубов.

– Мой высокочтимый госсекретарь давно уже понял, что ошибался. Теперь он один из твоих самых горячих сторонников. Я показал ему копии писем, которые послал с тобой. Он чуть не лишился дара речи.

Хантингтон вполне мог это понять. Любые контакты глав государств между собой обычно облекались в уклончивые и расплывчатые фразы, намекающие на взаимное уважение и восхищение. Однако в этот раз написанное от руки письмо французскому президенту было написано языком, даже отдаленно не напоминавшим дипломатический. То же можно было сказать и о послании германскому канцлеру. Терман, которого, несомненно, ужаснул тон этих писем, возможно, был благодарен за то, что они будут переданы через неофициальные каналы и без его санкции.

Хантингтон поморщился.

– Теперь я уже не так уверен, что Терман не был прав в самом начале. Мне немногого удалось добиться.

– А я и не думал, что тебе это удастся, Росс. – Президент слегка склонил голову набок и кивнул в сторону старинного глобуса, стоявшего в углу Овального зала. – Мы сами дали загнать себя в угол этим чертовым протекционистам. На сегодняшний день мы имеем такие ограничения и неблагоприятные тарифы пошлин, что удивительно, как это вообще кто-нибудь что-нибудь продает. И никто больше не хочет никого слушать. Почти все правительства крупных стран держатся у власти за счет обещаний "защитить торговлю". Французы. Немцы. Японцы. Каждый из нас. Мы втянуты в экономическую войну, в которой никто не может победить.

Президент покачал головой. На лице его было написано отвращение:

– Но никто не хочет отступить первым. Вожди всего мира, черт бы их побрал! Мы все похожи на кучку малолеток, вопящих, что это другой мальчик ударил первым.

– И ты тоже?

Президент недовольно фыркнул.

– Я в особенности. Если я хотя бы задумаю снизить наши тарифы и квоты на импорт, то весь конгресс, не говоря уже о лейбористах, тут же вцепится мне в горло, выпустив когти и оскалив клыки. Это одна из причин, почему я послал в Париж и Берлин тебя, а не кого-нибудь из тех, в чьих паспортах красуется отметка "Служащий Правительства США". Если кто-нибудь попытается раздуть вокруг этого шумиху, то ты для них чересчур нетерпеливый американский гражданин, желающий поупражняться в дипломатии, частное лицо.

Хантингтон удивленно поднял брови:

– Но тем не менее, ты не ожидал многого от моей миссии?

– Не особенно. Экономическая война зашла слишком далеко для того, чтобы пара слов между воюющими сторонами могла иметь большой эффект. – Президент направил указательный палец в грудь Хантингтона. – Но я действительно хотел, чтобы ты познакомился с моими противниками. Мне необходимо твое непредвзятое мнение об этих людях. И твои предположения относительно того, какими будут их следующие шаги.

– Почему именно мои?

– Потому что ты хитрый, проницательный негодяй, который выдаст мне все как есть, без фиги в кармане. – Президент нахмурился. – Видишь ли, Росс, все остальные попытки анализа ситуации, которыми я располагаю, все так или иначе необъективны. ЦРУ юлит и мямлит, стараясь как можно меньше показать собственное участие. Госдепартамент слишком озабочен ползанием на брюхе перед конгрессом, чтобы изложить все прямо и ясно. А остальные мои так называемые эксперты не всегда способны решить, что скушать на ланч, какой уж тут может быть разговор о направлении европейской политики!

Хантингтон медленно кивнул. От работников бюрократического аппарата действительно было трудно добиться чего-нибудь кроме самых расплывчатых общих фраз. Человек, сидящий напротив за столом, был не первым американским президентом, который захотел составить окончательное впечатление о положении дел по "нормальным" каналам. И также не первым, кто использовал друга и политического советника, чтобы сделать это. Хантингтону тут же вспомнилось доверие, которое оказывал Вудро Вильсон полковнику Эдварду Хаузу, и помощь Гарри Гопкинса Рузвельту.

Но он тут же отогнал от себя эти сравнения. Несмотря на свой многолетний опыт на поприще как внутреннего, так и международного бизнеса, было бы слишком самонадеянно приравнивать себя к любому из этих людей. Хауз и Гопкинс помогали творить историю во время двух мировых войн. А он только хотел помочь своей стране выпутаться из текущих экономических бед. А история пусть сама о себе позаботится.

Хантингтон пожал плечами.

– Догадки – это почти все, что я могу предложить, мистер президент. С чего мне начать?

– С Франции.

Президента особенно интересовал его французский соперник. Все, что оба они знали о ситуации в Европе, указывало на то, что Франция становится ведущей политической силой континента. На первый взгляд это казалось совершенно нелогичным. Германия была намного богаче, да и население ее было гораздо больше. У немцев также была наиболее мощная армия в Европе. Но немцы держались как-то неуверенно – экономика и промышленность страны все еще была слаба, и они не очень стремились вернуть к жизни былую силу германского оружия. Хотя в обеих странах были экономические проблемы, но Франция все же не стояла перед необходимостью перестройки половины промышленности. Ее финансовое положение было лучше, и производственная сфера – гораздо стабильней.

И что еще важнее, французы имели одновременно и вполне приличный ядерный арсенал, и право вето в Совете Безопасности ООН. Это давало им свободу маневра без особого риска иностранного вмешательства. И, по крайней мере в данный момент, Берлину волей-неволей приходилось следовать курсом, который выбирал Париж.

Хантингтон вызвал в памяти образ президента Франции, каким он видел его в последний раз.

– Боннар слишком болен и слишком стар, чтобы управлять даже собственным аппаратом, не говоря уже обо всей стране. Говорят, последние несколько месяцев его вообще используют только для представительства. – Хантингтон поморщился. – Его помощникам пришлось читать твое письмо раза три или четыре, прежде чем он хоть что-то понял.

Президент выглядел удивленным.

– Неужели он так плох? Я читал, что он болен, но ничего подобного даже представить себе не мог.

– Об этом за пределами Елисейского дворца знают немногие.

– Почему?

– По двум причинам. Одна из них в том, что большинство членов правительства до смерти боятся продемонстрировать хоть какой-то признак слабости. Они не хотят, чтобы оппозиция потребовала внеочередных выборов. По крайней мере, не сейчас.

– Вполне понятно. – Конечно, ни один политик, которому бог отпустил хотя бы немного мозгов, не захочет участвовать в избирательной компании на стороне больного, дряхлеющего день ото дня старика. Особенно в момент, когда в стране нарастает социально-политическая нестабильность. – А вторая причина?

Хантингтон наклонился вперед.

– Скажем так, некоторые министры кабинета вполне довольны возможностью управлять делами самостоятельно.

Президент кивнул. Что ж, в этом тоже был свой смысл. Еще со времен Людовика XV, Короля-Солнце, было хорошо известно, что французы любят, чтобы ими управляли люди сильные и властные. Даже во времена республики президенты страны вели себя скорее как выборные короли, а не как слуги народа. И вполне можно было понять, почему амбициозные чиновники, окружавшие такого человека, рады были воспользоваться возможностью управлять своими министерствами без постороннего вмешательства.

– И какие же именно министры?

Хантингтон начал перечислять, загибая пальцы:

– Министр обороны, министр внутренних дел, глава разведывательной службы. Практически все, в чьей власти силовые министерства. Премьер-министр Боннар практически такой же ноль, как и сам президент.

– И кто же сейчас вожак в стае? Или они все еще соревнуются, кто громче рыкнет, чтобы заслужить эту честь?

– В общем, пока соревнуются. – Хантингтон рассмеялся тем образам, которые встали перед глазами благодаря словам, выбранным президентом. Но тут же оборвал смех. – Но ходят слухи, что шеф разведки вроде бы может претендовать на роль первого среди равных. Человек по имени Никола Десо.

Хантингтон вспомнил, что все его французские друзья старались понизить голос, когда заходила речь о Десо. Их отношение к шефу разведки представляло собой странную смесь невысказанного вслух страха и неловкого восхищения. И если хотя бы половина историй, рассказанных Хантингтону, были правдой, то этот человек был умен, обаятелен, в высшей степени уверен в себе и абсолютно безжалостен.

– Он займет место Боннара?

– Сомневаюсь, – Хантингтон энергично замотал головой. Все, что он слышал о Десо, говорило за то, что этому человеку больше нравилось быть силой, стоящей за троном. Он был бы очень удивлен, если бы один из первых людей, дергающих за ниточки марионетку-президента, захотел надеть эти ниточки на свои руки. – Но я думаю, что это именно тот человек, с которым нам придется в конечном счете иметь дело.

– Чудесно, – президент выглядел обеспокоенным. – Терпеть не могу вести переговоры с кем-то, кого нельзя увидеть и побеседовать лично. Когда я продаю человеку лошадь, я люблю смотреть ему прямо в глаза.

Хантингтон был целиком и полностью согласен с этим. Даже в наш век компьютерного анализа и телекоммуникаций, позволяющих передавать сообщения практически мгновенно, все равно ничто не могло заменить личные контакты. Успех самого Хантингтона в деловых кругах на пятьдесят процентов пришел к нему благодаря способности правильно оценивать своих конкурентов, своих служащих и своих клиентов – знать их силу и слабости, понимать их нужды и желания. И все это становилось возможным только после того, как пообщаешься с человеком лицом к лицу.

Он откинулся на спинку стула.

– Сомневаюсь, что Десо вообще заинтересован торговаться из-за лошади, мистер президент. Он националист до мозга костей. Из тех, которые любят повторять: "Франция для французов", и действительно имеют это в виду. Говорят, что именно он является той силой, которая стоит за этой сумасшедшей программой перемещения рабочих-иностранцев.

– Великолепно! – Теперь президент выглядел еще более обеспокоенным.

Сводки новостей из Европы были полны ужасающими картинами – поезда, груженные испуганными людьми, охраняемые солдатами и надрывающимися от лая псами, кровавые стычки в пылающих жилых кварталах и другие зловещие признаки того, что нарастающая волна расизма и ксенофобии грозит захлестнуть континент. И попытка установить контакт с человеком, которому это нравилось, похоже, была обречена.

Он взглянул в окно на розарий Белого дома, как будто пытаясь найти утешение в его безмятежной, залитой солнцем красоте. Затем он тяжело вздохнул и вновь повернулся к своему другу.

– А что насчет немцев?

– Ненамного лучше, – Хантингтон провел рукой по глазам, как будто прогоняя усталость, и начал детальное описание своих встреч в Берлине. Ни одна из них не была более продуктивной, чем те, которые состоялись в Париже. Большинство деловых людей и политических лидеров Германии хотели бы положить конец разрушительной экономической войне с Соединенными Штатами, Японией, Великобританией, но руки их были связаны внутриполитическими проблемами и заинтересованностью в тех сиюминутных выгодах, которые дают захваченные ими европейские рынки. Внимание Германии было сконцентрировано на внутринациональных проблемах, а не на необходимости честной конкуренции с бывшими союзниками, которые теперь оказались противниками в экономической войне. Пока Германия не сумеет взять под контроль массовую безработицу, отчаянный национализм и огромное количество фракций в политическом спектре страны, она будет довольно слабым актером на сцене международной политики.

В западной части страны высокие налоги и утрата заокеанских рынков медленно душили как старые, ключевые, так и жизненно важные новые отрасли экономики. Под защитой жесткого трудового законодательства потери рабочих мест были редки, но и новые рабочие места не создавались. В результате все больше и больше молодых людей оказывалось во власти тоски и безделья, которое как бы поддерживалось государством – некоторые на пособии по безработице, а другие в качестве "профессиональных" студентов в вечной погоне за никому не нужными и ничего не значащими степенями. В кругах этих людей усиливались радикальные настроения и беспокойство.

Восточные районы были в не лучшем состоянии. Несмотря на огромные суммы, вложенные в эти регионы после воссоединения, жители Восточной Германии, "восточники", все еще оставались нищими – страну по-прежнему душила безработица и серьезно беспокоили экологические проблемы, оставшиеся от сорокапятилетнего коммунистического бесправия. Вновь поднимали голову старые политические течения – освободившись от одной формы тоталитаризма, люди, как ни странно, требовали другой. Хотя неонацистские группы поддерживал пока лишь небольшой процент населения, они действовали теперь более открыто и жестоко. Флаги со свастикой все чаще открыто вывешивались в небольших деревнях и пришедших в полный упадок городах Восточной Германии.

Коалиционное правительство Германии, подвергавшееся атакам справа и слева, держалось из последних сил. Канцлер и его кабинет были слишком заняты попытками урегулировать почти еженедельные кризисы, чтобы тратить время, усилия и политический капитал на снижение тарифов и преодоление барьеров для торговли.

Учитывая все обстоятельства, Хантингтон не видел никакой реальной перспективы успешных переговоров ни с Францией, ни с Германией. Слишком многие европейские политики заработали свою популярность на поддержке экономического национализма и растущих в последнее время антиамериканских настроениях. Его мрачные прогнозы явно выбили президента из колеи. Никому не хочется войти в историю в качестве человека, стоящего у власти в момент, когда Америка и ее бывшие союзники, постоянно ссорясь и пререкаясь, все дальше и дальше движутся по пути, ведущему к глобальной депрессии.

Через час, когда секретарь президента внесла поднос с кофе, мужчины все еще разговаривали, и никто из них не заметил, как, спустя еще час, женщина унесла пустой поднос. Они были слишком поглощены попыткой найти выход, прежде чем цивилизованный мир окажется вовлеченным в необратимую экономическую катастрофу.

* * *

16 СЕНТЯБРЯ, МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, МОСКВА, РОССИЯ

Павел Сорокин в ужасе смотрел на удобно устроившегося напротив него темноволосого мужчину.

– Пятьдесят тысяч рублей?! За одну машину?! Вы что, с ума сошли?

Человек, известный ему как Николай Юшенко, пожал плечами.

– Вам нужны продукты. У меня они есть. А цена, как мы говорим в таких случаях, диктуется рынком, Павел Ильич.

– К черту рынок! – Сорокин, казалось, выплевывает ненавистное ему слово. Несмотря на шесть лет стремительных экономических реформ, он все еще не мог привыкнуть к новой, капиталистической реальности. – Послушайте, будьте благоразумны, хорошо? Я должен держаться строго в рамках бюджета. И если я приму ваши цены, то окажусь без денег задолго до конца года.

Юшенко снова довольно-таки равнодушно пожал плечами.

– В таком случае, пусть ваши драгоценные маршалы увеличат бюджет. Цена – пятьдесят тысяч, и ни копейки меньше. Если вам не нужна моя пшеница и говядина, уверяю вас, она нужна вашим ребятам из Министерства иностранных дел. Они уже предложили мне сорок тысяч – неслыханное дело!

– Эти негодяи?! Вы же знаете – у них нет таких денег. Если только они еще не установили печатный станок у себя в подвале. – Сорокин поморщился. То, как украинец глотает конечные согласные, жуя слова, как кашу, казалось, раздражало еще больше, чем эта жуткая манера торговаться.

Павел Сорокин с радостью вступил когда-то в должность главного снабженца Министерства обороны, потому что эта работа обещала безграничные перспективы в смысле самообогащения. В конце концов, каждый знал, как небрежно распоряжаются своими деньгами военные. Но, к сожалению, все резко переменилось с тех пор, как бывший Советский Союз превратился в Содружество, эту странную организацию, состоящую из полунезависимых государств. Военные, сумевшие в этих условиях остаться у власти и продолжить карьеру, крепко держали в кулаке свои весьма ограниченные ресурсы. И теперь "личное присвоение государственной собственности", на которое намекали, подмигивая, если ты был членом партии на хорошей должности, могло привести в тюрьму – конечно, после судебного расследования. И продовольственные запасы правительства, которые он продавал для собственной выгоды, приходилось весьма тщательно скрывать среди расплывчатых данных по "потерям при транспортировке", а также фальсифицируя данные инвентаризаций. И работать для этого требовалось гораздо больше, чем он рассчитывал, принимая этот пост.

Он развел руками.

– Продолжай, Николай. Ты говоришь со своим старым другом. Дипломаты ведут хорошую игру, но от них не дождешься постоянства. На этой неделе они возьмут твой товар, а завтра бросят тебя ради другого поставщика. Но мы с тобой, мы ведь делаем дела уже сколько там... шесть, месяцев. Мы можем доверять друг другу, ведь правда? И я – гарантированный покупатель, это тоже правда. А это должно же чего-нибудь стоить... например, скидки в пять тысяч против тех сорока, что тебе предложили.

Карие глаза Юшенко потеплели, и он рассмеялся.

– Неплохая попытка. Но ничего не выйдет. Я никак не могу взять меньше сорока пяти. Если только хочу иметь прибыль.

Сорокин вздрогнул. Ему просто необходима была эта поставка. Маршалы, генералы и полковники вряд ли хорошо отреагируют, если лишатся обеда из-за отсутствия в министерской столовой продуктов. А новая работа для разжиревших и несовременных бывших бюрократов была сейчас редкостью.

Он потянулся к узлу серого шерстяного галстука и ослабил его.

– То, что ты просишь, невозможно. У меня просто нет денег, чтобы заплатить больше сорока тысяч. Если только хочу сохранить работу.

– Очень плохо, Павел. Приятно было поболтать с тобой. – Юшенко встал и потянулся за отороченной мехом курткой. Ледяной ветер уже гулял по широким улицам Москвы, предвещая, подобно тревожному сигналу, наступление зимы.

– Подожди. Подожди. Не надо так торопиться. – Сорокин приподнялся с кресла, весь кипя от негодования по поводу того, что приходится стелиться вот так перед этим украинским бандитом. – В этом здании есть еще люди, которые кое-чем мне обязаны. Я могу зайти к ним. Так что, может, мы заключим сделку другого рода – наличные плюс бартер.

Минуту, показавшуюся Сорокину бесконечной, Юшенко стоял неподвижно – как будто все еще сомневаясь, разговаривать ему дальше или уйти.

Затем, с тяжелым вздохом, он снова уселся на свое место.

– А что за бартер? Я не собираюсь заниматься торговлей оружием, так что можешь не беспокоиться и не предлагать мне парочку подержанных танков.

– Нет, ничего подобного, – Сорокин едва заметно улыбнулся тому, что, как он надеялся, было шуткой. – Я говорю об информации.

– Какого рода информации?

Сорокин вновь широко раскинул руки.

– Как насчет времени и места передислокации трех мотострелковых дивизий?

Юшенко поморщился.

– А мне-то в этом какой прок? Что я буду с этим делать? Продам американцам? Или немцам? Я не предатель.

– Нет, нет, конечно нет. – Сорокин понизил голос. – Но можно найти других покупателей. Например, твои деловые друзья. Ведь перемещение такого количества солдат означает огромные контракты на перевозки, да и на строительство. Конечно, несколько слов на эту тему, вложенных в нужные уши, стоят немало.

По крайней мере, украинец, кажется, навострил свои собственные уши.

– Продолжай, – потребовал он.

Сорокин так и сделал. В конце концов, все это отняло у него еще час времени, потраченного на горячие споры и отчаянную торговлю, но он все-таки получил свои машины с продуктами. И всего по сорок тысяч за машину. Плюс несколько ксерокопий документов Министерства обороны.

Алекс Банич быстро вышел из гигантского здания министерства и сразу же уселся в синий "мерседес", ожидающий его у тротуара. Разрешение на стоянку, выставленное за лобовым стеклом автомобиля, сообщало, что он принадлежит "Ново-Киевской торговой компании". Водитель машины, молодой блондин по имени Майк Хеннеси, выбросил из окна окурок и свернул на Новый Арбат, чуть не столкнувшись с подъехавшим грузовиком. Оба мужчины не обратили абсолютно никакого внимания на раздавшиеся за их спинами автомобильные гудки. Русские водители привыкли жить с чувством опасности и водили неаккуратно. Ездить осторожно было не в их характере.

– Ну, и как все прошло, босс? – спросил шофер.

Банич ухмыльнулся.

– Неплохо. По десять тысяч с каждой машины плюс... – Банич вынул из кармана пиджака бумаги, которые ему только что передали. – Сорокин сделал мне небольшой подарок, который просто осчастливит некоторых из этих землероек в Лэнгли, хотя и заставит их поработать пару недель.

Информация о перемещениях русских войск добавит новые штрихи к портрету все еще сильной Российской армии. И, что лучше всего, документы означали, что в неуязвимости Павла Сорокина пробита брешь. Его решение продать маловажные государственные секреты сегодня в дальнейшем облегчит возможность убедить полковника продать более важные сведения.

Хеннеси тоже улыбнулся.

– Итак, этот парень все еще думает, что ты старый добрый Николай Юшенко, поставщик замечательных продуктов?

– Ничего подобного. – Банич убрал бумаги обратно в карман. – Он уверен, что Николай Юшенко по совместительству шпион. Но поскольку он думает, что я всего-навсего работаю на кучку быстро разбогатевших украинских бизнесменов, его не очень обеспокоила необходимость продать мне парочку секретов.

Хеннеси кивнул. Большинство русских все еще воспринимали своих партнеров по Содружеству независимых государств, вроде Украины, как окраины, практически принадлежащие их собственной республике. Даже люди из службы безопасности и вооруженных сил смотрели с неким подобием добродушной улыбки на попытки братских государств образовать независимые армии и разведслужбы. Это оправдало выбор, сделанный Баничем, чтобы скрыть свой настоящий статус и имя. Многие русские, как и во времена коммунистов, все еще представляли себе агентов ЦРУ как потенциальных злодеев, вроде тех, что действуют в шпионских триллерах и приключенческих фильмах – хитрых, скользких и опасных. Но украинские шпионы? Что ж, они идеально подходили для образов фигляров в новых кинофильмах, потоки которых лились с конвейеров московских кино– и телестудий. Но на самом деле никто не принимал их всерьез.

И именно это слабое место собирался в полной мере использовать Алекс Банич.

Детство, проведенное с дедушкой и бабушкой – эмигрантами с Украины и годы обучения языку по интенсивной программе в школе ЦРУ позволяли ему быстро и легко переходить с английского к разговорному русскому или безукоризненному украинскому – и все это в одном предложении. Он мог выдать себя за кого угодно – от жадного деляги-мошенника до строгого и сдержанного, сознающего свою значимость солдата или полицейского. Десять лет успешного выполнения заданий в Восточной Европе отточили до толщины лезвия бритвы как актерские, так и языковые способности Банича. Бывали случаи, когда ему даже снились сны на русском языке. И все это было подготовкой к тому, что должно было стать вершиной его служебной карьеры – назначению главным оперативным агентом штаб-квартиры ЦРУ в Москве.

Улыбка Банича сделалась вдруг невеселой, даже мрачной, когда он подумал о крахе собственных амбиций. Движимый непреодолимым желанием всегда и во всем быть лучшим, он много лет усердно работал, добиваясь всего кровью и потом, он разрушил свой брак, чтобы попасть в Москву. И для чего?

Твердолобые, жестокие коммунисты, в ненависти к которым он был взращен, были кто в тюрьме, кто мертв, а кто усердно учился быть хорошим капиталистом. Когда-то могущественный Советский Союз был практически мертв. А его наследники казались слишком занятыми попытками выжить, чтобы причинять неприятности всему остальному миру. А к московской штаб-квартире, которую когда-то считали одной из самых горячих точек и одним из самых ответственных постов, теперь относились почти что как к грязному стоячему болоту.

Настоящие события происходили где-то еще – на Западе и на Востоке – в европейских столицах или в шумном, суматошном Токио. Те, кто курировал ЦРУ в конгрессе, все чаще требовали больше информации о французах, немцах, японцах, но не о русских. Для вашингтонской политической элиты прошло время интереса к ядерному оружию и танковых дивизий и настало время торговых балансов и уровней субсидий.

Последствия этого сказывались в особенности при распределении годового бюджета и назначении новых сотрудников. На долю московской штаб-квартиры приходилось все меньше и меньше и того, и другого. Год от года московское отделение все сокращалось.

Банич покачал головой. Невозможно было предсказать, до каких пределов может Управление сократить свою деятельность в этой стране. И при этом ожидать, что его сеть по-прежнему сможет добывать достаточное количество важной информации. Саморазвал Советского Союза, возможно, сделал шпионаж на его бывших территориях легче, но безусловно не сделал его дешевле. Теперь русские не передавали военные и политические секреты Америке потому, что они ненавидели коммунизм. Коммунизм был мертв. Теперь они продавали их – продавали за деньги, чтобы купить побольше еды, побольше тепла, или же расплатиться с карточными долгами и покрыть потери от игры на бирже.

Недальновидность конгресса, урезавшего ассигнования на его отделение, как никогда становилась очевидной для Банича, когда он рисковал потерять ценный источник информации из-за того, что вынужден был отчаянно торговаться насчет цены. Несмотря на все внутренние проблемы, Россия и республики-партнеры все еще обладали изрядными запасами ядерных боеголовок, межконтинентальных баллистических ракет и огромным арсеналом обычного вооружения. И за спинами беспорядочно сменяющих друг друга парламентов и президентов все еще стояли достаточно опасные люди, занимавшие достаточно высокие посты, по-прежнему одержимые имперскими амбициями своих наций. За такими людьми надо было наблюдать, а не игнорировать их.

К сожалению, большинство творцов вашингтонской политики были от природы близоруки. Нации, которые не казались им способными стать угрозой для Америки в ближайшее время, и события, которые не угрожали их предвыборным перспективам, просто не попадали в их поле зрения. Их главным правилом было: "С глаз конгресса долой – из бюджета вон".

Голос Хеннеси вернул Банича к более актуальным проблемам.

– Я просмотрел пришедшие для вас сообщения, пока вы обрабатывали Сорокина.

– Ну? – Банич наклонился вперед. – Есть что-нибудь для прессы?

Молодой человек вздрогнул. Его босс редко шутил, но когда он пытался это делать, каламбуры выходили крайне неудачными.

– Извини.

– Хм, – Хеннеси крутанул руль, и "мерседес" молнией пронесся через забитый машинами перекресток прямо перед потоком транспорта. – Я серьезно. Катнер желает видеть вас в посольстве, причем уже сегодня, а не завтра, если вы поняли, на что я намекаю.

– Да, – пробормотал Банич в наступившей тишине. Лен Катнер, шеф Московского отделения, редко вмешивался в незавершенные операции. Он только назначал сотрудников для их проведения и следил за тем, чтобы их действия соответствовали инструкциям госдепартамента. Так что, наверное, назревало что-то серьезное. И Банич чувствовал, что это "что-то" вряд ли ему понравится.

* * *

ПОСОЛЬСТВО США, РАЙОН ПРЕСНИ, МОСКВА

Два русских милиционера в форме старались держаться поближе к главному входу на территорию посольства вовсе не из чувства долга. Они просто пытались хоть как-то согреться рядом с раскаленным докрасна служебным помещением охраны посольства, стоявшим прямо за воротами. Мороз был чудовищный даже в те моменты, когда на небе проглядывало солнце. Сейчас же, когда наступала ночь и на востоке собирались черные тучи, температура воздуха приближалась к точке замерзания всего живого. А согласно пессимистичным прогнозам некоторых синоптиков, к утру можно было ожидать первого в этом году короткого снегопада.

Банич не успел еще ступить на тротуар, когда один из морских пехотинцев, охранявших вход в посольство, узнал его и открыл ворота.

Один из двух русских копов, тот, что повыше, перестал дуть на руки и, дыша паром, произнес:

– Здравствуйте, мистер Банич.

Он довольно прилично говорил по-английски.

– Привет, Петр. Что такого сделали вы с Мишей, что вас послали на ночное дежурство так близко к реке, на таком ветру? Изнасиловали бабушку вашего сержанта?

Оба мужчины рассмеялись. Они были в специальном наряде, патрулировавшем улицы около посольства. Российская столица отчаянно нуждалась в помощи американцев, необходимо было привлечь как можно больше капиталовложений, и никому в Москве не казалось, что нападения с целью ограбления на американских дипломатов могли послужить хорошей рекламой, раскрывающей перед иностранцами очарование старого города.

Банич прошел в ворота и направился к огромному красному кирпичному зданию посольства.

– Эй, мистер Банич! Посоветуете нам что-нибудь по поводу инвестиций?

Банич на секунду замялся, делая вид, что пытается подобрать и выговорить труднопроизносимые русские слова:

– Конечно. Покупайте подешевле... и продавайте подороже.

Когда Банич подошел к зданию, милиционеры все еще хихикали у него за спиной.

Конечно, весь их разговор записывался на пленку. Наверное, маленьким магнитофоном, которым управляли из какого-нибудь жилого дома, стоящего через дорогу от посольства. Российская Федеральная служба контрразведки конечно не имела такого богатого арсенала, как старый КГБ, но все же существовала, чтобы защитить новое государство от иностранных шпионов. А шпионы иногда имели привычку работать в иностранных посольствах.

Слежка Федеральной службы была одной из причин, по которой Банич всегда старался изменить свой внешний вид, когда возвращался с заданий, выполняемых под именем Николая Юшенко. Для этого требовалось всего-навсего заглянуть ненадолго в квартиру на одной из окраин, которую он снимал под именем Юшенко. Отделанная мехом куртка, коричневый свитер и джинсы украинца уступали место синему английскому плащу, темно-серому костюму, белой рубашке и красному шелковому галстуку. Пара модных очков в черепаховой оправе, немного одеколона после бритья, глоток вина или "Джека Дэниэлза", завершали превращение невежественного хитрого пройдохи в ленивого дипломата средних лет, любящего поразвлечься.

Сразу по прибытии в Москву Банич провел примерно месяц, старательно играя роль весьма посредственного заместителя помощника атташе по экономическим вопросам, твердо решившего для себя выполнять как можно меньше действительно нужной работы. Делая вид, что изучает возможности торговли и капиталовложений американских фирм в России, он водил агентов ФСК на скучнейшие деловые конференции, заставляя помотаться за собой по фабрикам и заводам, а также совершать поистине марафонские заплывы по местам всевозможных развлечений. И это с лихвой окупило себя. День за днем толпа следивших за ним агентов редела, по мере того как одних перебрасывали следить за более перспективными объектами, а другие отправлялись домой отходить от затянувшихся запоев. А к настоящему моменту они вообще как будто бы перестали им интересоваться.

Шесть-семь лет назад такая техника ни за что не сработала бы. КГБ ни за что не позволил бы иностранному служащему, к тому же американцу, рыскать где ему заблагорассудится по Москве и области. Но КГБ разодрали на части в августе девяносто первого года, посчитав структуру организации слишком сложной. А тот небольшой осколок когда-то могущественной организации, который должен был заниматься контршпионажем, Федеральная служба контрразведки, тратил большую часть времени и ресурсов на внутренний шпионаж, причем преимущественно в собственных рядах, стараясь унюхать даже малейший намек на новую угрозу законно избранному российскому правительству. Ходили слухи, что боеспособность этого осколка Комитета госбезопасности из-за царящих в нем настроений оставалась неизменно низкой.

Конечно, этот факт как бы лишал работу самого Банича возможности бросить вызов сильному противнику, которая всегда привлекала Алекса. Он прогнал от себя эту мысль. Он должен радоваться всему, что облегчало сбор информации в этой сумасшедшей стране.

Лен Катнер ждал его на шестом этаже в довольно тесной канцелярии Московского отделения. Шеф никогда не увлекался демонстрацией атрибутов своего могущества, в частности, не настаивал на том, чтобы беседы с сотрудниками проходили на его территории. Это была одна из черт, которые импонировали Баничу в этом высоком лысеющем мужчине.

– Алекс, – произнес Лен. – Извини за то, что пришлось выдернуть тебя сюда вот так. Все в порядке?

Банич пожал протянутую руку Катнера и кивнул:

– Замечательно. Как раз сейчас Хеннеси шлет в Киев факсы, чтобы начинали отгрузку. И вот что еще перепало мне за беспокойство. – Он протянул шефу пачку документов Министерства обороны.

Катнер быстро пробежал по ним глазами, напряженно хмуря лоб, когда ему попадались технические термины.

– Они перебрасывают полностью три дивизии? Довольно дорого, не правда ли?

– Конечно. – Банич показал на последние страницы документа, которые держал в руках шеф. – К тому же они перебрасывают их обратно в Белоруссию из Санкт-Петербургского военного округа.

– Поближе к польской границе? Это кажется все более и более любопытным. – Катнер поднял глаза от бумаг. – Вы слышали что-нибудь еще об этом? Например, из ваших парламентских источников?

Банич покачал головой.

– Ни шепота. И именно это кажется мне весьма странным.

– Действительно. А может быть, кто-нибудь из генералов решил вернуться к старым дурным привычкам, а?

– Именно так, мне кажется.

– Хорошо. Уделите время этому вопросу, Алекс. – Катнер сделал паузу, вид у него при этом был встревоженный. – По крайней мере, столько времени, сколько вы можете себе позволить. Мы получили кое-какие новые приказы из Вашингтона, через Лэнгли.

Банич молча ждал, когда его собеседник объяснит, что имелось в виду. Они как раз подходили вплотную к тому, почему Банича вызвали в посольство прямо с задания.

Катнер положил документы на заваленный папками стол и посмотрел Алексу прямо в глаза.

– Кажется, на нас опять поступили претензии от какой-то там чертовой посреднической группы. Объединенные силы решения экономических проблем. Одному богу известно, что стоит за этим названием. Как бы то ни было, они жалуются на то, что мы фокусируем внимание на военных и политических вопросах... и поставляем недостаточно информации о торговле и коммерции. На том, что они называют "истинным мерилом могущества нации".

– Господи Иисусе!

Катнер кивнул и продолжал:

– Что бы мы с вами ни думали по этому поводу, Алекс, но эти ребята прямо-таки атаковали конгресс. И внутри Управления их тоже кто-то поддерживает. – Катнер передал Алексу листочек с сообщением. – Это передали сегодня утром по спутниковой связи. Тут наши задачи расставлены по степени важности в соответствии с новыми приоритетами.

Банич просматривал листок, отказываясь верить собственным глазам. Объем продажи и цены на французские и немецкие станки и лекарства? На японские автомобили? Доказательства платежеспособности российских покупателей и правительства? И все это было поделено на десять или пятнадцать более мелких задач, которые выглядели настолько расплывчато, что едва можно было понять, о чем идет речь. Банич поднял глаза. Он был сердит не на шутку.

– Не может быть, чтобы эти ослы писали всерьез! Мы пытаемся контролировать дюжину республик, раскинувшихся в одиннадцати часовых поясах, а они хотят, чтобы тратили время на подобную чушь?

Катнер выставил вперед ладонь, останавливая поток негодования.

– Да, именно это они и делают. Я попытаюсь использовать любую возможность, чтобы переиграть это или хотя бы сгладить острые углы. Но на сегодняшний день это твои новые задачи.

– Потрясающе! – Алекс тщетно пытался бороться со злостью и горечью, звучащими в его голосе. Не могли бы вы также сказать, от каких из моих контактов мне следует отказаться, пока я буду копаться в этом мусоре? В Министерстве обороны? Или в Министерстве иностранных дел?

Катнер покачал головой.

– Просто сделайте то, что сможете. Никто не ждет от вас чудес, Алекс.

– Что ж, это хорошо, потому что я не чудотворец. – Банич глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Не стоит злить Катнера. Ему необходима была любая поддержка представителей высших эшелонов власти. – Послушайте, Лен. Я не могу сейчас отследить даже половины всей этой белиберды. По крайней мере, не с теми средствами, которые имеются в нашем распоряжении. Нам потребуется больше народу, чтобы заниматься всякими разъездами и беготней.

– Договорились. Я посмотрю, что я могу для вас сделать. – Катнер доброжелательно похлопал собеседника по плечу, протискиваясь мимо его стула, и направился к узкой двери кабинета.

Банич сидел за заваленным бумагами столом далеко за полночь, размышляя над тем, как переориентировать хорошо организованный разведывательный аппарат на решение новых задач и при этом постараться не разрушить его окончательно и бесповоротно.

Он все еще сидел, погруженный в свои мысли, когда первые хрупкие снежные хлопья начали тихо падать на пустынные улицы Москвы.

Глава 4

Водопад

21 СЕНТЯБРЯ, ОКРЕСТНОСТИ РЮ ДЕ ФЛАНДР, ПАРИЖ

Париж лежал, окутанный тьмой, словно саваном. Во всем городе не было света в результате несанкционированной суточной забастовки, парализовавшей электростанции города. И только некоторые правительственные учреждения и здания корпораций, где имелись свои генераторы, были освещены.

Остальные жители затемненной столицы пользовались более старыми и более примитивными средствами. Небо над Девятнадцатым муниципальным округом Парижа освещали языки пламени, зловеще мелькавшие среди обшарпанных бараков и рушащихся домов. В свете разложенных прямо на улицах костров видны были силуэты выкрикивающих что-то женщин и мужчин, толпами слоняющихся по улицам, заваленным телами, заставленным разбитыми машинами и дымящимися баррикадами. Некоторые размахивали над головами окровавленными ножами и самодельными дубинками. Многие были пьяны, возбуждены до предела смертельным коктейлем из дешевого вина и вырвавшегося на свободу насилия. Все были бедны, все были безработными, и все были готовы свести счеты с теми, кого они считали виновными в своих бедах.

А обвиняли они les arabes. "Арабов". Алжирцев, тунисцев, сингалезов и всех остальных больных дурными болезнями, крадущих у них работу африканских иммигрантов, которыми были набиты грязные, дурно пахнущие квартирки северных и восточных районов города.

Никто уже не помнил, с чего именно начались волнения, после того как погас свет. Может, с потасовки на Рю де Фландр. Или со скандирования расистских лозунгов на Пляс дю Марок. Теперь это не имело значения. Теперь было гораздо важнее, что беспорядки распространялись волной поджогов, убийств и грабежей по трущобам, где обитали иммигранты.

В южном конце квартала две боевые машины, специально оборудованные для борьбы с массовыми беспорядками, и тонкая линия солдат в зеленой маскировочной форме и респираторах перекрывали поворот на Пляс де Сталинград и на эскалаторы станции метро. Солдаты были бойцами специального подвижного отряда по борьбе с массовыми беспорядками. Их вооружение как бы подтверждало репутацию этого подразделения – высокая боеготовность и жестокие способы борьбы. Некоторые были вооружены только пластиковыми щитами и дубинками, но другие сжимали в руках заряженные ручные пулеметы и винтовки. А в башнях их машин сидели люди, готовые бросать в неуправляемую толпу осколочные гранаты и распылять слезоточивый газ.

Однако пока солдатам еще не пришлось применять свое оружие. Толпа, бушевавшая в пылающих трущобах к северу от площади, даже не пыталась пробиться мимо них в более фешенебельные районы города. Они были слишком заняты кровавой расправой с каждым, кто казался им похожим на "араба", и разграблением винных магазинов, бакалейных лавок и аптек.

Полиция безопасности, в свою очередь, была слишком занята выстраиванием подобающей линии обороны. Но теперь обстановка, похоже начинала меняться.

– Да, сэр, я понял. – Лейтенант Чарльз Гуайон тихонько выругался, опуская руку с переговорным устройством. Он повернулся к коротышке-сержанту, с кислым видом стоящему рядом с ним. – Мы получили новый приказ. Мы должны перейти в наступление и очистить улицы.

Из темноты раздался громкий голос, отражавший его собственные невысказанные мысли.

– Но это же чертовски глупо! Нас всех перебьют там!

Гуайон быстро поднял глаза.

– Кто это сказал? – Он подождал ответа, вглядываясь в ставшие мгновенно непроницаемыми лица.

Никто не ответил.

Лейтенант еще несколько минут разглядывал своих людей, прежде чем снова перевести взгляд на сержанта.

– Выступаем через пять минут. Остальные отряды будут двигаться параллельно вдоль канала и Рю де Танжер. Нам предоставлена полная свобода использовать все необходимые средства. Вопросы?

Сержант медленно покачал головой.

– Хорошо. Всем приготовиться. Надеть респираторы и зарядить оружие. – Он сделал паузу, как бы желая убедиться, что его голос слышен каждому солдату. – Но никто, я повторяю – никто не должен открывать огонь без моего прямого приказа. Всем понятно?

– Понятно. – Сержант как будто выплюнул эти слова, явно сожалея, что не может сказать всего, что думает по этому поводу.

Гуайон повернулся на каблуках и направился к боевым машинам. Он хотел лично убедиться в том, что машины находятся в полной боевой готовности и готовы двинуться вслед за его войсками в лежащие перед ними залитые пламенем улицы. Их мощные пушки и стальные корпуса были просто необходимы на тот случай, если толпа вздумает отбиваться.

Когда он вернулся, отряд уже стоял в боевом построении – солдаты со щитами и дубинками – впереди, их товарищи с пулеметами и винтовками – сзади. Форма, респираторы и каски, казалось, лишали людей индивидуальности.

Лейтенант прошелся вдоль строя. Его собственный респиратор так и болтался на шее Неудобные резиновые маски хотя и предохраняли от слезоточивого газа, но одновременно делали человека практически слепым, особенно ночью. А ему необходимо будет видеть все, что происходит вокруг, на возможно большем расстоянии.

Близилось время выступления. Гуайон облизал губы, неожиданно оказавшиеся сухими и потрескавшимися. Он смотрел на лежащие перед глазами улицы. Над площадью стелился дым, поднимавшийся от десятков горящих домов и автомобилей. Теперь, когда ветер успокоился, дым становился все гуще и гуще. В гуще дыма видны были фигуры мародеров, уносивших домой украденные телевизоры, стереосистемы и мебель или же просто рыскающих в поисках новых жертв. Вдоль ближайшей улицы валялись несколько трупов. Еще два тела свисали с фонарей.

Лейтенант закусил нижнюю губу. Это действительно было сумасшествием. Водоворот насилия просто-напросто поглотит и его, и его людей. Подавлять мирные политические демонстрации – это одно. А бороться на улицах города с очумевшей от огня и крови толпой – совсем другое. Он начинал сожалеть о том, что вообще перевелся в подразделение по борьбе с беспорядками. Все дополнительные выплаты и привилегии, которыми он так гордился, вовсе не стоили того, чтобы расстаться ради них с жизнью.

Снова щелкнуло переговорное устройство.

– Всем отрядам начать наступление.

О, господи. Гуайон проглотил стоящий в горле ком. Он расстегнул висящую на поясе кобуру и вынул пистолет.

– Все. Пора. Взвод, за мной!

Он двинулся вперед довольно медленно, от души надеясь, что его походка выражает решительность, а не охвативший его страх.

Однако никто не последовал за ним.

Лейтенант обернулся, не веря своим глазам. Его отряд по-прежнему стоял цепью вдоль края площади. Ни один солдат не сдвинулся с места.

– Черт побери! Вы слышали приказ?! Я приказываю вам выступать! Немедленно!

Тишина. В неподвижном ночном воздухе слышны были крики, поднимавшиеся из трущоб за его спиной. О, боже! Лейтенант почувствовал, как рука, сжимающая пистолет, начинает дрожать.

– Сержант Пезан!

Сержант с недовольным лицом сделал шаг вперед и внимательно посмотрел на своего командира. Гуайон понизил голос.

– Хорошо. Чего вы, идиоты, черт возьми, добиваетесь?

– Ребята не пойдут туда... – прорычал сержант, кивая в сторону иммигрантских кварталов. – Не станем мы спасать этих чернозадых оборванцев.

Со стороны строя донеслось одобрительное бормотание. Солдаты явно выражали согласие с тем что только что сказал их сержант.

Гуайон попытался воззвать к их здравому смыслу.

– Послушайте, парни, мне все это нравится не больше чем вам, но отказ подчиняться приказам – уголовное преступление. Ситуация очень серьезная, сержант.

– Умирают тоже всерьез... лейтенант.

Гуайон подошел ближе и понизил голос почти до шепота.

– Вы ведь знаете, Пезан, я мог бы заставить вас подчиняться моим приказам. – Он снял с предохранителя пистолет.

Сержант, не мигая, встретил его взгляд.

– Возможно, – он пожал плечами. – Но потом вам, возможно, стоит подумать о том, как опасны бывают боевые действия на улицах города. И никогда не знаешь, откуда прилетит следующая пуля... лейтенант.

Кровь, казалось, застыла у Гуайона в жилах Смысл угрозы, так спокойно высказанной сержантом, был предельно ясен. Он мог заставить своих людей вступить в боевые действия против толпы, но сам он, скорее всего, не вернется живым с этого задания. Руки задрожали еще сильнее.

Черт! Во время специальной подготовки их не учили ничему подобному И к перспективе быть застреленными своими собственными людьми тоже не готовили. И за что, собственно? Ради кучки никому не нужных иностранцев? Этих вонючих арабов и африканцев. Лейтенант покачал головой. Рисковать для них своей жизнью? Только не он. И только не сейчас. И вообще никогда.

Лейтенант снова передернул предохранитель пистолета и вздохнул.

– Очень хорошо Я свяжусь с командным пунктом и сообщу о нашей неготовности выступать... в сложившихся обстоятельствах. – Он сердито взглянул в ничего не выражающие глаза своего сержанта. – Вы удовлетворены?

– Да, лейтенант.

– Тогда снова перестройте людей для обороны по периметру. – Гуайон спрятал оружие. – Раз уж мы не можем положить конец этому сумасшествию, мы должны по крайней мере помешать ему распространиться дальше.

Пезан отдал честь и направился к ожидавшим его солдатам. В ответ на команды, которые выкрикивал сержант, строй рассыпался и стал перестраиваться на площади.

Гуайон понаблюдал за ними несколько секунд, снова выругался про себя и поднял руку с рацией. Еще несколько секунд он колебался – не очень-то приятно делать сообщение, которое несомненно положит конец его карьере в полиции. Службам безопасности не нужны офицеры, не способные справиться с собственными солдатами. Большой палец правой руки уже потянулся было к кнопке передачи, как вдруг замер. Из динамика доносилось множество других голосов, переговаривающихся по рации:

– Я повторяю, "Браво-2", вам приказано выступать. Двигайтесь!

– Не могу выполнять, "Фокстрот Эхо", мои люди и с места не сдвинутся. Я прошу подкрепление.

– "Фокстрот Эхо", это "Браво-4" Мы не можем продвигаться дальше на юг. Пожар в этом сектор вышел из-под контроля. Я выстраиваю полицейское заграждение и пожарную службу в церкви...

Гуайон слышал, как все новые и новые его коллеги выходили в эфир с подобными историями. Его взвод был не единственным, стоящим на грани бунта. Остальные подразделения специальных войск, кажется, тоже собирались позволить продолжаться этим диким, кровавым беспорядкам.

* * *

22 СЕНТЯБРЯ, "БИ-БИ-СИ УОРЛД СЕРВИС"

Космические спутники и мощные наземные ретрансляторы передали по всему миру вечерний выпуск "Би-би-си":

"Добрый вечер, в эфире новости.

В Париже, Франция, полицейские и пожарные команды продолжают спасательные работы, направленные на ликвидацию последствий вчерашних массовых беспорядков. По сообщениям официальных представителей Министерства внутренних дел, количество убитых достигло двухсот человек, имеются также сотни раненых, помещенных в местные больницы. Врачи сообщают, что практически все убитые и раненые – иммигранты из Алжира или Северной Африки.

Тысячи иммигрантов остались без жилья в результате пожаров, сравнявших с землей пятнадцать городских кварталов. В настоящий момент их разместили в близлежащих школах и пустующих складских помещениях. По непроверенным данным, полученным, однако, из весьма авторитетных источников, их собираются переместить в "лагеря беженцев" за пределами Парижа.

В заявлении аппарата президента в событиях, которые характеризуются как "достойный сожаления инцидент", обвиняют "хулиганские и преступные элементы". Один из правительственных чиновников пошел дальше, заявив, что эта вспышка жестокости и насилия лишний раз указывает на то, как важно очистить Францию от тех, кого он назвал "причиняющими беспокойство чуждыми элементами". В то же время французские правительственные источники продолжают опровергать настойчивые сообщения о том, что полицейские подразделения отказались подчиняться приказам выступить на подавление уличных беспорядков. То, что было принято наблюдателями за отсрочку выступления, согласно комментариям авторитетных источников, было продиктовано тактическими соображениями".

Диктор "Би-би-си" сделал паузу, переходя от главного сообщения вечернего выпуска к остальным новостям:

"Согласно другим сообщениям из Европы, в неонацистском марше в Дрездене, Восточная Германия, по предварительным оценками приняло участие около семи тысяч человек. Несколько полицейских, контролировавших проведение демонстрации, были жестоко избиты при попытке помешать развернуть флаги со свастикой..."

* * *

25 СЕНТЯБРЯ, РОССИ, МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ ШАРЛЯ ДЕ ГОЛЛЯ, ПАРИЖ

Первыми почуяли беду электронные устройства.

Видеоэкраны, показывающие отправление и прибытие рейсов, начали постепенно меркнуть, пока через несколько минут не погасли вообще Пассажиры, суетящиеся внутри сверкающего ультрасовременного здания аэропорта, собрались небольшими группками, которые, ничего не понимая, обескураженно смотрели на погасшие мониторы. Большинство были уверены, что это всего-навсего какие-нибудь незначительные перебои с питанием или короткое замыкание – результат активности профсоюза технических рабочих, борющегося за увеличение заработной платы.

Но они ошибались.

Из динамиков службы объявлений раздался оглушительный треск, затем голос:

– Леди и джентльмены, прошу внимания. Мы с сожалением вынуждены сообщить вам, что все рейсы отменяются. Это неприятное решение нас вынудила принять двадцатичетырехчасовая забастовка, только что объявленная Национальным профсоюзом авиадиспетчеров. Все самолеты, находящиеся в воздухе, будут либо возвращены в пункт вылета, либо направлены в ближайшие открытые аэропорты.

В течение часа авиационные перевозки пассажиров, эта своеобразная эмблема нашего времени, были полностью прекращены на всей территории Франции.

* * *

29 СЕНТЯБРЯ, УНТЕР ДЕР ЛИНДЕН, БЕРЛИН, ФЕДЕРАТИВНАЯ РЕСПУБЛИКА ГЕРМАНИЯ

Десять тысяч одетых во все кожаное "бритоголовых" и фанатиков в коричневых рубашках заполняли широкую центральную улицу Берлина. Черные, красные и белые флаги со свастикой парили над толпой, хриплые, грубые голоса сливались в ритме почти гипнотического марша – "Хорст Вессел".

Под неодобрительные взгляды нескольких сотен вооруженных до зубов полицейских часть немецких безработных и невежественных молодых людей обращались к старым идолам за новым вдохновением. В трехстах метрах выше по улице стоял, наблюдая за маршем неонацистов, маленький темноволосый человек Его светло-голубые глаза были полуприкрыты, он был сосредоточен. Трудно было точно определить расстояние, когда объект находится так далеко.

Но Иоахим Спех, вожак берлинской команды Красной Армии, был большим мастером в этом деле. Одна рука его скользнула в карман пальто, нежно поглаживая крошечный радиопередатчик. "Скоро, – хладнокровно думал он. – Очень скоро"

Марширующая колонна пересекла Шарлоттен-штрассе, пройдя мимо ржавеющего покореженного "трабанта", припаркованного у тротуара. Некоторые из колонны "бритоголовых" прерывали пение и лупили кулаками по капоту и крыше машины, вопя и хохоча. Контролирующие демонстрацию полицейские неловко переминались с ноги на ногу, им было явно неприятно видеть, как подобный акт явного вандализма остается безнаказанным.

Пора. Спех включил передатчик, спрятанный в кармане пальто.

Бомба, которую он закрепил под бензобаком "трабанта", немедленно сработала – взорвалась огненным красно-оранжевым шаром, клубами дыма и множеством острых, как бритва, стальных осколков. Те, кто стоял ближе всех к машине, были либо сразу разорваны на куски, либо вспыхнули от струй горящего бензина. А тех, кто оказался за пределами огненного шара, осыпало раскаленной добела шрапнелью или же с силой отбросило на тротуар взрывной волной.

Когда стихли последние раскаты взрыва, и мостовая, и тротуар выглядели как скотобойня. Выжженнное дорожное покрытие Унтер дер Линден было усыпано телами и оторванными частями тел. Раненые бились в агонии, отчаянно вопя и призывая на помощь. Некоторые тела продолжали гореть.

Оставаясь абсолютно спокойным, Иоахим Спех повернулся спиной к сцене кровавой трагедии и пошел прочь. Ему надо было планировать новые карательные акции.

* * *

2 ОКТЯБРЯ, ПЕРЕД ПАЛАС-ДЕЛЬ-ЕВРОП, СТРАСБУРГ ФРАНЦИЯ

Почти в четырех сотнях миль от охваченной беспорядками столицы Германии пятеро мужчин с угрюмыми, решительными лицами стояли перед батареей телевизионных камер и микрофонов.

За их спинами холодный солнечный свет отражался в окнах огромного суперсовременного строения из красного бетона, стекла цвета бронзы и сверкающей стали. Раньше, в лучшие времена, в Палас-дель-Европ размещались палаты Европарламента – одного из первых вынужденных шагов к единому в политическом смысле континенту. Теперь огромное здание пустовало, в нем не было практически ни одного человека. Циники показывали на него пальцами, как на некий символ краха несбыточной и глупой мечты.

Однако для людей, столпившихся у главного входа, дворец символизировал совсем другое. Они выбрали Страсбург эмблемой обновленного радикального лейбористского движения, местом объединения двух наиболее могущественных наций Европы. Двое из них возглавляли конфедерации крупнейшего профсоюза Франции. Остальные трое управляли организациями, представлявшими интересы миллионов немецких рабочих и служащих.

– Граждане рабочие, друзья! Мы стоим на историческом перекрестке дорог. – Маркусу Кальтенбруннеру, высокому черноволосому лидеру профсоюза научно-технических работников Германии, было поручено говорить от лица всех. Он сделал паузу, сознавая, что в этот момент слова его звучат под крышами пятидесяти миллионов домов по всему континенту. – В конце одной из этих дорог, в конце пути, который выбирают стоящие у власти, лежат упадок и обнищание немецких и французских рабочих. У гигантских корпораций и их лакеев в правительстве одна цель, одна задача – во что бы то ни стало добыть свою грязную прибыль, даже если для этого потребуется перерезать горло всем рабочим. Они лишают нас нашей зарплаты, наших рабочих мест, которые отдают иностранным рабам. И у них еще хватает наглости призывать нас к тер пению, к сотрудничеству в проведении этой так называемой "реорганизации", а на самом деле – самого беспардонного разбоя и грабежа.

Кальтенбруннер сердито затряс головой.

– Но мы не станем терпеть это! Мы не станем сотрудничать в деле нашего собственного уничтожения. – Он кивнул в сторону остальных профсоюзных лидеров, стоящих вокруг. – Вот почему мы собрались сегодня здесь. Чтобы объединиться во имя общей цели против тех, кто хочет зачеркнуть общественный прогресс последних пятидесяти лет.

В соответствии с этим мы утвердили следующие требования, не подлежащие обсуждению – требования к корпорациям и правительствам обеих великих наций. – Кальтенбруннер вытащил из кармана очки в металлической оправе, раскрыл их и водрузил на нос. Затем он прочистил горло и начал зачитывать документ, переданный ему помощником. – Прежде всего, мы требуем немедленно прекратить переброску иностранных рабочих на фабрики и заводы, находящиеся в собственности Франции и Германии, в Восточной Европе. Все рабочие места на этих предприятиях должны быть сохранены для истинных французов и немцев, а не для турков и алжирцев!

Немецкий профсоюзный лидер нахмурился.

– Во-вторых, мы требуем введения неограниченного моратория на увольнения и приостановки производства в период экономического кризиса. И наконец, мы призываем политиков Парижа и Берлина выделить фонды на новые масштабные общественные программы, направленные на то, чтобы вернуть наших граждан обратно на работу. Прибыль, накопления и бюджет должны отойти на задний план перед более важными человеческими нуждами!

Кальтенбруннер перестал читать и взглянул прямо в камеру.

– Мы вовсе не питаем иллюзий, – продолжал он. – Что политики и толстосумы-бизнесмены согласятся предпринять все эти действия только потому, что это хорошо и правильно. Мы не настолько наивны. Вовсе нет. Если понадобится, мы готовы заставить их пойти навстречу нашим справедливым и разумным требованиям.

Кальтенбруннер снова сделал паузу, явно нагнетая напряжение.

– Мы даем бюрократам и плутократам время до седьмого октября. То есть, у них есть пять дней, чтобы принять наши требования. Без компромиссов и дополнительных условий. Если они этого не сделают, мы выведем наших людей – всех наших людей – на улицы.

Журналисты и операторы, казалось, застыли в изумлении. Пять профсоюзных лидеров, стоявших перед ними, представляли интересы весьма заметной части франко-германских рабочих. Любая акция, в которой все они были готовы принять участие, могла иметь экономические последствия, которые невозможно было даже представить.

Кальтенбруннер кивнул.

– Да, именно так. Это ультиматум. Правительства и корпорации должны либо принять эти условия, либо подготовиться к всеобщей забастовке! – Он поднял вверх правую руку с растопыренными пальцами. – Если наши требования будут проигнорированы, через пять дней не сдвинется с места ни один поезд. Не вылетит из аэропорта ни один самолет. Ни один грузовик не повезет продукты на рынок. Не будут работать фабрики. И ни один корабль не отплывет с товаром к чужим берегам!

Никто из тех, кто слушал эту речь, ни на секунду не усомнился в том, что Кальтенбруннер и его коллеги настроены как никогда серьезно.

* * *

3 ОКТЯБРЯ, ЕЛИСЕЕВСКИЙ ДВОРЕЦ, ПАРИЖ

Восемь человек, собравшихся в кабинете президентского дворца, чувствовали себя почти карликами под величественными сводами в окружении массивной мебели. Каждый из восьми руководил одним из наиболее влиятельных министерств Франции. Они представляли собой как бы группу избранных, и, когда дело доходило до практических действий, именно они фактически управляли французским правительством. Кресло самого президента Франции сейчас пустовало.

– Всеобщая забастовка? Сейчас? Неужели они это серьезно? – Генри Наварр, министр внутренних дел, был ошеломлен.

В лицах остальных людей, сидящих за столом, как в зеркале, отражалось его замешательство. Более десяти лет поддержка профсоюзов помогала их партии оставаться у власти. Голоса, которыми располагали лейбористские конфедерации, были залогом победы в любых выборах при тайном голосовании. А в последние годы все выборы проводились при тайном голосовании.

– Они предельно серьезны, – спокойно, без эмоций подтвердил новый начальник разведки Жак Морин. – Все сведения наших информаторов подтверждают это. Приготовления к всеобщей забастовке идут полным ходом. Наши коллеги из Германии прослеживают те же тенденции. Ведь так, господин министр иностранных дел?

Новый министр иностранных дел Франции Никола Десо одобрительно кивнул в знак согласия. Это он организовал назначение на пост начальника разведслужб своего бывшего заместителя. Это давало ему фактический контроль за разведкой и сотрудничающими с ней агентствами.

Он наклонился вперед и обвел взглядом сидящих за столом коллег.

– То, что говорит Морин, правда. Я не думаю, что мы достигнем чего-то, пряча головы в песок. Слова радикалов – не пустые угрозы.

– Может, нам следует вступить с ними в переговоры... прийти к какому-то соглашению... – Наварр осекся, увидев, что Десо нахмурился. Престиж маленького и сутулого министра внутренних дел последние несколько недель стремительно падал в результате его полной неспособности контролировать полицейские войска и подразделения по борьбе с массовыми беспорядками.

– Переговоры? Это невозможно! – Десо презрительно покачал головой. – Их требования абсурдны и оскорбительны. Если принять даже минимум из того, на чем они настаивают, обанкротятся наши самые большие и самые прибыльные компании. Я также не вижу никаких достоинств в самой идее передать контроль из рук правительства банде механиков и продавцов.

– Тогда что конкретно вы предлагаете, Никола? – Широкоплечий Мишель Гюши, министр обороны, слегка стукнул рукой по столу, как бы подчеркивая важность своих слов. – Если жандармы и спецвойска не могут навести порядок сейчас, как мы можем положиться на них во время забастовки? Большая часть этих негодяев состоит в профсоюзах!

Остальные сидевшие за столом, подобно эху, повторяли один за другим вопрос Гюши. Даже в лучшие времена на заседаниях кабинета велись иногда жаркие споры. Теперь же все были на пределе, все были вымотаны волной забастовок, массовых беспорядков и падающих экономических показателей в последние месяцы и все боялись ближайшего будущего. Франция просто-напросто не могла себе позволить ни допустить общенациональную забастовку, ни принять немыслимые требования профсоюзов. Промышленность страны, поддерживаемая непомерными субсидиями, и так была практически на грани банкротства.

Десо сделал непроницаемое лицо, стараясь не выдать своего раздражения. Он слишком тяжело и слишком долго работал на то, чтобы добиться влияния среди этих людей, чтобы сейчас потерять контроль над собой. К тому же, он, кажется, видел возможность выхода из этого кризиса – кризиса, к которому отчасти и сам приложил руку.

Десо задумчиво пожал плечами. Становилось окончательно ясно, что он недооценил последствий переброски иностранных рабочих на предприятия. Он ожидал массовых вспышек недовольства в Восточной Европе – но не такой ярости по поводу происходящего у себя на родине.

И тем не менее, в сложившейся ситуации были свои положительные моменты. Конфронтация с рабочими организациями назревала годами. Так же как и ненависть общества к иммигрантам. И его первая попытка решить эти проблемы-близнецы – провокация на шопронском заводе – была как бы попыткой разжечь встречный пожар. Возможно, теперь пришло время выдвинуть обе эти проблемы на первый план. Убить двух зайцев одним декретом президента Особенно если сделать это таким способом, который не будет противоречить его видению будущего Франции – более могучей и единой страны.

Десо остановил глаза на министре обороны. Для его плана поддержка Гюши могла оказаться решающим фактором.

– Я предлагаю, мой друг, принять меры, адекватные той опасности, перед лицом которой мы стоим – Глаза его сузились. – Решительные меры.

Затем, тоном человека решительного и полностью уверенного в том, что говорит, Никола Десо изложил, какие, по его мнению, шаги спасут Францию, буквально поднимут из руин ее экономику.

Спор, начавшийся после его выступления продлился половину ночи.

* * *

4 ОКТЯБРЯ, АЭРОПОРТ ЛЕ-БУРЖЕ, ПАРИЖ

Солдаты регулярной армии в полном боевом снаряжении окружили небольшой самолет, стоящий прямо у главной посадочной полосы Ле-Бурже Они были частью оцепления, окружавшего аэропорт Власти приняли все возможные предосторожности, чтобы избежать неприятных неожиданностей. Ничто не должно было помешать именно этому самолету вылететь точно в намеченное время.

– Внимание!

Солдаты встали по стойке "смирно", отдавая честь блестящему черному лимузину "ситроен", свернувшему с боковой дорожки и сейчас как раз подъезжавшему к самолему, ждущему на посадочной полосе. Над черным капотом "ситроена" развевались трехцветные флаги.

Задняя дверца лимузина распахнулась, и оттуда вылез высокий мужчина с крючковатым носом с черным кожаным "дипломатом" в руках. Из другой дверцы вышел помощник с дорожной сумкой и сложенным зонтиком. Облака, которые гнала к западу новая система нагнетания давления в России, грозили дождем в течение нескольких последующих дней.

Пока капитан подразделения, обеспечивающего охрану, отдавал честь, оба мужчины быстро прошли к трапу и исчезли внутри тускло освещенного шикарного салона самолета. Протяжно завыли двигатели, набирая полную силу.

Через пять минут навигационные огни самолета мигали на черном небе. Лайнер, несущий в своем чреве Никола Десо, набирал высоту и брал курс на восток – в сторону Германии.

Глава 5

Миротворцы

6 ОКТЯБРЯ, ШТАБ 19-й МОТОПЕХОТНОЙ БРИГАДЫ, АХЕН, ГЕРМАНИЯ

Подполковник Вильгельм фон Силов, Вилли, смотрел из окна штаба на площадь под окном, кишащую людьми и машинами. Отряды солдат в серо-зеленой полевой форме входили в двери склада, где получали оружие и амуницию. На всех были темно-зеленые береты и серебристые значки со скрещенными ружьями – эмблемой немецких механизированных частей – мотопехоты.

Дневной свет под затянутым тяжелыми тучами небом казался каким-то серым. Свет этот чуть окрашивал, а не освещал стальные бока стоящих тут же БМП "Мардер" и бетонных бараков и гаражей. Уже включили наружное освещение, но было еще слишком рано, чтобы они могли как следует осветить всю эту сцену военного беспорядка.

Хаос, царивший снаружи, как бы продолжался внутри помещения штаба бригады. Были заняты все телефоны и сразу несколько офицеров резкими голосами требовали немедленных действий, как будто их крик мог помочь делу. Фон Силов заметил молодого капитана, который, казалось, вот-вот задохнется от крика. Подполковник подозвал капитана, спокойно, но жестко отчитал его, а затем послал с поручением. Небольшая прогулка по холодному воздуху поможет ему немного охладиться. И, что еще важнее, это послужит предупреждением для остальных. Хорошие солдаты остаются спокойными даже в момент кризиса.

Выговор достиг желанного результата. В наступившей тишине фон Силов вернулся к собственной работе, пытаясь одновременно собрать собственные мысли и придумать, как навести порядок в бригаде.

Они были брошены в действие неожиданным, явно отданным второпях приказом из штаба 7-й бронедивизии в Мюнстере: немедленно мобилизовать всю бригаду для выполнения своих обязанностей по поддержанию гражданского мира и спокойствия. Фон Силов сам принял телефонограмму, после того как дежурному офицеру удалось убедить его, что это не шутка.

Вспоминая об этом, подполковник нахмурился. Майор Фейст из штаба дивизии каким-то непонятным образом умудрился говорить одновременно высокомерным и обеспокоенным голосом. Он безапелляционно отверг все возражения Вилли.

– Нет, герр подполковник, я действительно имею в виду всю бригаду. Да, нам известно ваше положение с топливом. Да, мы знаем, что у вас не хватает горючего и людей. Мне очень жаль, герр подполковник, но мы не можем послать подкрепление. У нас здесь тоже свои проблемы. Нам необходимо, чтобы к полуночи ваша бригада находилась на пути в Дортмунд. Ситуация очень тяжелая. Анархисты засели в нескольких пустующих зданиях. Они используют их как базы, откуда совершают налеты и поджоги в соседних кварталах, а также сводят счеты с враждебными бандами. Полиция старается изо всех сил, но сделать ничего не может.

Стараясь, судя по тону, приободрить его, Фейст пожелал подполковнику удачи и повесил трубку.

Фон Силов знал, что положение было удручающим, но он не думал, что дела настолько плохи, чтобы требовалось вызывать части регулярной армии.

По спине Вилли побежали мурашки. Когда-то давно он служил в немецкой группе войск ООН по поддержанию мира в Югославии и с ужасом наблюдал, как гражданская война привела к краху целой нации. Необходимость разнимать воюющие группировки обошлась войскам ООН в сотни жизней и миллионы марок. Этот месяц стал для него сплошным кошмаром, состоявшим из неожиданных кровавых схваток, а также постоянного ощущения, что все здесь ненавидят тебя и в любой момент могут подстрелить и с той, и с другой стороны. И вот сейчас ему практически сообщали, что его собственная страна стоит на пороге такого же кошмара.

Боевой опыт, однако, безусловно пошел Вилли на пользу. В любой мирной армии продвижения по службе были крайне редки. Его произвели из майоров в подполковники, потому что он показал себя хладнокровным человеком, на которого можно положиться даже под огнем. И фон Силов прекрасно понимал, что никаким другим способом ему не удалось бы добиться продвижения. Его опыт и та подготовка, которую прошел Вилли еще до объединения в восточногерманской армии, делали его более чем соответствующим новому званию, но "осси", те, кто родился в Восточной Германии, не пользовались успехом в объединенном Бундесвере, армии Федеративной республики. Большинству коллег Вилли пришлось снова облачиться в гражданскую одежду, или же они прозябали на постах, не суливших повышения никогда в жизни. И всегда имелась перспектива, что через несколько лет ему придется присоединиться к ним. "Весси" вовсе не нужны были в высших армейских эшелонах презираемые ими солдаты с востока.

Военная служба не была уже таким привлекательным занятием, как когда-то. После того, как российскому медведю практически выдрали клыки, главной задачей Бундесвера оставалось поддержание мира. По меньшей мере половина их тренировочных заданий имитировала "гражданские конфликты", и по всей армии довольно быстро распространялась тактика поведения в таких случаях, когда-то так тяжело познававшаяся в Загребе и Сараево. И столь срочная переброска в Дортмунд, возможно, была первым сигналом, давала возможность ощутить вкус того, что ждет их всех в дальнейшем.

Беспорядки и столкновения с полицией стали теперь почти что повседневной рутиной в каждом немецком городе. Показатель массовой безработицы топтался где-то около отметки двадцать процентов, медленно поднимаясь вверх по мере того, как экономика приходила во все больший упадок. А для молодежи показатели были даже выше. Но безработица была не единственной проблемой. Неуклонно возрастала национальная напряженность, по мере того, как страна наводнялась все большим и большим количеством беженцев из Восточной Европы, пытавшихся сбежать от еще более убыточной экономики, не считаясь с пограничными кордонами.

Трудно представить себе, что может быть хуже. Крупные промышленные центры Германии были ареной ежедневных баталий – опасные группировки правых фанатиков, левых анархистов и безработных боролись друг с другом, с полицией, с владельцами магазинов. Они хотели работать и есть. Увы, и еды и работы в стране оставалось слишком мало.

Вилли знал, что станет еще хуже, если профсоюзы приведут в исполнение свою сумасшедшую угрозу организовать всеобщую забастовку. Даже самые тяжелые проблемы, с которыми столкнулась страна в последнее время, померкнут и побледнеют перед тем, что может последовать за остановкой работ по всей стране.

Во время нескольких визитов в Хамм, ближайший городок, и в район Эссен-Дортмунд фон Силов был поражен зрелищем одетых в лохмотья людей, бесцельно бродящих в поисках подаяния или работы. Улицы полны праздношатающимися, большинство магазинов закрыто. Обычным явлением стали полицейские заслоны на улицах, а привычный шум городской жизни казался каким-то унылым и приглушенным. Конечно, на всем сказывалась правительственная программа рационального использования топлива, но главной причиной был экономический спад, поразивший весь континент.

Фон Силов никогда не видел такого бедственного положения людей даже в Лейпциге, перед тем, как пала Берлинская стена. "Коммунистические хозяева Восточной Германии знали, как управлять ситуацией", – мрачно подумал он. Они поддерживали цены на хлеб на низком уровне и заботились об обилии спиртного. Хлеба и зрелищ, на российский манер. Фон Силов резко одернул себя. Размышления о прошлом были пустой тратой времени. Особенно после того, как за "мир" в Восточной Германии было заплачено такой высокой ценой. Вновь объединившаяся федеративная республика могла быть дикой и неуправляемой, но все же это была демократия, это была нация, которой каждый мог служить с гордостью...

Подполковник снова выглянул из окна. Стемнело, и в окно стучал холодный ветер. Все предсказывали суровую зиму. А Вилли был уверен, что она будет еще и очень тяжелой.

Сделав над собой усилие, подполковник переключил свое внимание с глобальных проблем нации на более насущные заботы. У него было меньше шести часов на то, чтобы превратить формирование из трех с половиной тысяч солдат и трехсот боевых машин в полицейское подразделение, способное контролировать поведение населения, а не уничтожать его. Вооружения для борьбы с массовыми беспорядками хватало только для двух активнодействующих мотопехотных батальонов. А теперь командование дивизии хотело, чтобы он перебросил всю бригаду – включая противотанковый и бронетанковый батальоны. "О, господи, как же, по их мнению, я должен вооружить их всех для полицейской работы? – думал Вилли. – И какие приказы им отдавать?"

Неожиданное замешательство у дверей штаба привлекло внимание Вилли, и ему пришлось вскочить и вытянуться по стойке "смирно" перед только что вошедшим полковником Георгом Бремером Полковника вызвали прямо с обеда в доме его друга в двадцати километрах от Ахена.

Бремер, командующий 19-й мотопехотной бригадой, своим видом напоминал танкер. Его темные волосы делали Бремера моложе – на самом деле полковнику было пятьдесят шесть лет. Низенький и крепко сбитый, он двигался очень быстро, и его офицерам не раз приходилось сталкиваться с тем, что если не перемещаться также быстро, полковник может просто, наткнуться на кого-нибудь.

Контраст внешнего вида Бремера и фон Силова был разительным. Трудно было представить себе более непохожих людей. Вилли был высок, даже слишком высок для службы в танковых войсках. Его худое тело венчалось не менее худым лицом с квадратным подбородком. Высокие скулы, глубоко посаженные голубые глаза, короткие белокурые волосы, начинающие понемногу седеть – все это делало его как бы живым воспоминанием об аристократическом прошлом Германии, которое она так старательно пыталась оставить позади.

Бремер подошел прямо к фон Силову, кивнув на ходу остальным офицерам:

– Садитесь, господа.

Фон Силов остался стоять. Как старший офицер 19-й бригады, он отвечал за готовность подразделения, которую именно сейчас предстояло проверить, и проверка обещала быть достаточно болезненной.

– Что-нибудь слышно от Грайфа? – Грайф был главным офицером, и, как правило, командовал бригадой в отсутствие Бремера. Сегодня, однако, он был в увольнении – перевозил свою семью из Эссена в сельскую местность.

– Мы думаем, он уже в пути. Мы попросили полицию поискать его, но он не собирался объявляться до завтрашнего утра.

Полковник вздохнул и произнес:

– Что ж, хорошо, таким образом на вас возлагаются обязанности главного офицера. – Бремер взглянул фон Силову прямо в глаза. – Как обстоят дела, Вилли?

Фон Силов знал наизусть состояние дел в каждом батальоне.

– 191-й будет готов выступить к полуночи, 192-й – примерно то же самое. Есть кое-какие проблемы с топливом в 194-м, но мы их решаем. Танки будут готовы вовремя. 195-й артиллерийский дивизия забрала в Мюнстер. Очевидно, их военизированную полицейскую охрану уже привлекли для выполнения обязанностей полиции, и им нужны люди, чтобы охранять штаб.

Бремер внимательно выслушал, затем быстро кивнул.

– Что у нас с личным составом?

Все батальоны бригады были недоукомплектованы. Прекращение призыва в армию помогло примирить соседей Германии с ее объединением, но принесло огромный вред вооруженным силам страны. Сокращения бюджетных ассигнований сильно затрудняли набор в армию. Жалование военных было мизерным, жилищные условия просто ужасными. Ни одно из подразделений не было укомплектовано больше, чем на семьдесят пять процентов.

Тяжелые времена заставили многих солдат устраиваться по совместительству на работу, причем часто ночную. Те, кто еще не устроился, отправлялись на поиски работы по вечерам, после окончания дежурств. Многие солдаты, которым требовалось сейчас выступать, были рассредоточены между Эссеном, Дортмундом и Гатерслохом, пытаясь хоть что-то подзаработать. Это было против правил, но Бремер и фон Силов закрывали глаза на сложившуюся практику. Почти у всех их солдат были семьи, нуждающиеся в заботе.

Фон Силов разрешил множество отпусков по семейным обстоятельствам тем, кто пытался вывезти свои семьи из Дортмунда, Эссена и других городов куда-нибудь подальше. В больших городах было больше возможностей найти работу, зато в деревне – гораздо безопаснее и больше еды.

Если бы его предупредили из штаба дивизии хотя бы на несколько часов раньше, он мог бы гарантировать готовность к маршу практически каждого солдата. Но тревогу забили только в 5.30, когда слишком много народу уже успело покинуть расположение бригады. Звонок из штаба застал их всех в абсолютно не боеспособном состоянии.

– Мы послали людей прочесать соседние деревни в поисках отлучившихся. Я также попросил полицию отсылать всех солдат, которые им встретятся, обратно в расположение частей. – Подполковник прочистил горло. – К тому же, я позвонил на телевидение и на радио, но они отказываются передавать сообщение, если мы не сообщим им причину сбора личного состава.

Бремер поморщился. Последнее, что он собирался делать, это докладывать гражданским о полученных приказах и о своих намерениях. Он подождал, пока фон Силов закончит.

– Чтобы хоть как-то поправить положение, я предлагаю снять всех людей из штаба и противотанковых частей. Если переместить их в мотопехотные батальоны, это хоть как-то дополнит подразделения. Нам нужны люди для ликвидации беспорядков, а не для логического анализа и противотанковых атак.

Бремер согласился:

– Хорошо. И еще возьмите людей из двух танковых частей. Обзвоните командиров и объясните им, что происходит, пока офицеры службы личного состава попытаются придумать, где еще можно взять дополнительные войска.

Фон Силов кивнул, показывая тем самым, что он все понял. Бремер взглянул на часы. 6.45.

– Доложите мне о состоянии дел в 21.00. Я сейчас позвоню в дивизию. Хочу выяснить, что стоит за всем этим. И лучше бы это не оказалось учебными маневрами. – Полковник неожиданно усмехнулся, обводя глазами офицеров. – Возможно, нам удастся выяснить, какой идиот отдал этот приказ, и посадить его в машину, возглавляющую колонну.

После того, как полковник исчез в своем кабинете, фон Силов начал звонить по телефону. Большинство батальонных командиров, занятые решением своих собственных проблем, просто выслушивали сообщение о перемещении личного состава и вешали трубку. Однако командир 192-го батальона дал ясно понять, что новые приказы нравятся ему не больше, чем иностранцы, включая тех, что из Восточной Германии, то есть не нравятся вообще.

– Мне нужны обученные пехотинцы. Что, черт возьми, я должен делать с танковыми артиллеристами и водителями бронемашин? – спорил подполковник Клаус фон Ольден.

Вилли захотелось точно объяснить ему, что он должен с ними делать, но он сдержался.

– Используйте их так, как посчитаете нужным.

Предки Клауса фон Ольдена, как и предки фон Силова, были прусскими дворянами, но его семье удалось ускользнуть на запад, когда в конце второй мировой войны делили Германию. Вилли гордился своим происхождением, но годы жизни в "бесклассовом" обществе Восточной Германии научили его помалкивать об этом. Отец Вилли, когда-то бывший полковником вермахта, даже отбросил от родовой фамилии аристократическую приставку "фон", став просто Гансом Силовым, поденным рабочим.

Фон Ольден, с другой стороны, был настолько высокомерен, как будто его древний титул до сих пор имел прежнее значение. Он даже нарисовал герб своей семьи на бронемашине, в которой ездил. Фон Ольден гордился текущей в его жилах "германской" кровью и очень ясно давал почувствовать свою неприязнь к иммигрантам и ко всему, от чего попахивает политической левизной.

Из трубки слышался высокомерный голос фон Ольдена, старающегося поддеть Вилли:

– С вашим огромным опытом подавления выступлений граждан в стране и за рубежом, мне казалось, вы должны бы предложить что-нибудь.

Едва сдерживаясь, Вилли пропустил замечание мимо ушей. Доводилось ему слышать и кое-что похуже.

– С пополнением, сколько народу сможете вы вывести на марш к полуночи?

– Что-нибудь около семидесяти процентов, – голос на другом конце трубки звучал разочарованно. Его обладатель явно надеялся, что в ответ на оскорбление последует не столь сдержанная реакция.

– Очень хорошо. До свидания. – Вилли швырнул трубку на рычаг, стараясь не разбить при этом телефон. На самом деле, хамское замечание фон Ольдена попало слишком близко к цели. Армию ГДР действительно использовали для подавления беспорядков среди гражданского населения, часто довольно жестокими способами. В министерстве юстиции Федеративной республики до сих пор пытались разобрать уголовные дела, возбужденные против солдат-пограничников, которые стреляли в своих соотечественников, пытающихся перелезть через Берлинскую стену.

Через несколько часов Вилли фон Силов и Бремер стояли около своих машин, припаркованных у главных ворот "Казерне". Они смотрели, как грузовики и БМП "Мардер" выезжают из ворот и движутся прямо в ночь. Темноту то и дело нарушали вспышки яркого света, освещавшие каждую машину в момент, когда она выезжала из расположения бригады и сворачивала на главную дорогу. Было 11.45, и первые части 19-й мотопехотной бригады были в пути на Дортмунд.

Холодный влажный ветер кружил возле машин, унося прочь неприятный запах выхлопных газов дизельного топлива. Ночью, наверное, пойдет дождь или даже снег. Дорожные условия препоганые, зато появилась надежда, что непогода сумеет ослабить и уличные беспорядки.

– Хорошая работа, Вилли, хорошая работа. – Бремер улыбался, глядя на проезжающие БМП. Фон Силов отдал должное похвале начальника, но это нисколько не подняло его мрачного настроения. Даже самый восторженный рапорт Бремера о его заслугах все равно не добудет Вилли нового повышения. Опыт и компетентность уже подвинули его до той ступеньки табеля о рангах, дальше которой никогда не даст подняться восточногерманское происхождение.

Кроме того, хотел ли он вообще служить в армии, проводившей боевые операции против собственных граждан? Вилли любил находиться на открытом воздухе, на полях боевых действий. Но ни одному солдату не могло понравиться участие в уличных боях, а надвигающаяся гражданская война будет одним из самых грязных и несправедливых видов борьбы.

– Сэр, известно ли вам, что означает эта передислокация для наших топливных запасов? До сих пор мы экономили на учениях. Я проверю цифры, когда мы вернемся, но, возможно, придется пожертвовать "Холодным драконом".

Каждую зиму, после того как собирали урожай и замерзала земля, проводились учения, которые являлись как бы кульминацией долгих месяцев подготовки, планирования и более мелких тренировок – "Холодный дракон". Это было единственной возможностью для всей бригады провести полномасштабную инсценировку боевых действий, почувствовать себя единым целым.

– Порвите план учений, Вилли, и выбросите куда-нибудь подальше, – Бремер спокойно встретил удивленный взгляд фон Силова, затем посмотрел на часы. – Через двенадцать минут правительство объявит военное положение по всей Германии. То же самое собираются сделать французы. Я думаю, мы будем заняты на улицах городов довольно долгое время.

Фон Силов молча кивнул. Этого-то он и боялся. Немецкая армия отправлялась на войну – войну против своих соотечественников.

Вслед за Бремером Вилли забрался в джип, пренебрегая более теплой, но неуклюжей машиной командования.

Вилли гораздо больше нравилось находиться в джипе, возглавлявшем колонну. Радио в машине трещало от докладов и отдаваемых в последнюю минуту приказов, благодаря чему фон Силов был занят настолько, что едва замечал, как конвой сворачивает на Бундештрассе, 58.

Они достигли пригородов Дортмунда в 2.30, но еще за полчаса до этого стали видны оранжевые отблески огня, сверкающие на фоне абсолютно черного неба. Их ждала долгая ночь и еще более долгий день.

* * *

8 ОКТЯБРЯ, 5-я МЕХАНИЗИРОВАННАЯ ДИВИЗИЯ, ШВЕЧКО, ПОЛЬША, НЕДАЛЕКО ОТ ГРАНИЦЫ С ГЕРМАНИЕЙ

Долина реки Одер лежала погруженная в густой, медленно клубящийся туман. Деревья и дома на дальнем берегу были почти невидимы. Даже два моста – автомобильный и железнодорожный, пересекающие реку, казались висящими в воздухе – массивные сооружения из стали и бетона, плывущие в сером, размывающем очертания предметов тумане.

Генерал-майор Ежи Новачик опустил бинокль и нахмурил густые, кустистые брови. Погода была чертовски странной. Осень в Польше обычно была вереницей холодных, морозных и ясных дней. Но только не в этом году. Вот уже месяц шли пронизывающе холодные ноябрьские дожди и стелились по земле туманы. Новачик вздрогнул и поплотнее запахнулся в коричневую форменную шинель. За спиной кто-то чихнул. Генерал-майор обернулся.

Полковник, командовавший механизированным пехотным полком, торопливо вытер нос и спрятал платок.

Новачик несколько секунд внимательно изучал его. Полковник выглядел промокшим, продрогшим и абсолютно несчастным. И это было неудивительно. В конце концов, полковник и его люди провели большую часть двух предыдущих дней на открытом воздухе – днем скрючившись в неглубоких боевых окопах, а ночью пытаясь заснуть в своих промерзших неотапливаемых боевых машинах.

Новачик поглядел в сторону леса, раскинувшегося к северу и к югу по невысоким холмам, поднимающимся над равниной. Даже на таком близком расстоянии было довольно сложно разглядеть угрожающие очертания массивных БМП и танков Т-72, неподвижно притаившихся под камуфляжными сетками, окрашенными в цвета осени Противотанковое оружие, пулеметчики и стрелки – все было надежно спрятано. И все же специально тренированный наблюдатель наверняка мог разглядеть их и еще раз удостовериться, что защитники Польши начеку и готовы сражаться.

Могущественные дивизии Бундесвера, возможно, до сих пор заняты наведением порядка в немецких городах, но только дураки могли думать, что это гарантирует мир Польше. На протяжении веков истории человечества самые разные правительства пытались заставить своих граждан закрыть глаза на бедственное положение внутри страны обещаниями легких, почти бескровных, завоеваний за границей.

И поэтому генерал-майор Новачик и его продрогшие, но от этого не менее решительные солдаты ждали на берегу реки – как настойчивое напоминание захваченным своими проблемами правителям Германии, что новая война с Польшей будет кровавой.

И Новачик от души надеялся, что их остановит это предупреждение.

Глава 6

Чистка

9 ОКТЯБРЯ, ПОСОЛЬСТВО США, МОСКВА

Серое небо, нависшее над утренней Москвой, отражало настроение Алекса Банича, направлявшегося от жилых помещений посольства к красному кирпичному административному зданию. Ночные морозы, снегопады и холодные дожди превратили газон внутри посольства в подмороженное коричневое болото. Осень и зима в этом городе всегда были холодными и унылыми, но в этом году погода была ужасной как никогда, по крайней мере на памяти Алекса.

Вот уже несколько недель с того дня, когда Лен Катнер передал Баничу из Лэнгли новый список приоритетных направлений разведывательной работы, Алекс и его агентурная сеть работали день и ночь, чтобы установить новые контакты, которые были им теперь необходимы – и надо сказать, без особенно ощутимых успехов. Требовалось много времени и усилий, чтобы найти среди русских бюрократов от торговли и работников фирм тот тип, что был им необходим – людей, что можно было купить. И даже после этого каждая новая попытка вербовки, даже самая невинная, означала все больший и больший риск. Никогда нельзя было угадать заранее, кто из новых людей струсит в последний момент, а кто превратится вдруг в разгневанного патриота. И как бы ни были осторожны агенты Банича, арест хотя бы одного из них немедленно давал Федеральной службе контрразведки возможность раскрыть всю старательно организованную агентурную сеть.

И, как будто всего этого было мало, у фирмы, прикрывающей агентов ЦРУ в Киеве, появились серьезные проблемы с покупкой продовольствия. Падение урожая на Украине и в других республиках приобретало катастрофические размеры. Отчасти это происходило из-за неблагоприятных погодных условий, отчасти же потому, что сельское хозяйство и транспортная сеть Содружества все еще находились по пояс в социалистическом болоте. Сломать дурные традиции в экономике, которые выстраивались в течение более чем семидесяти лет, оказалось непосильной задачей.

Систематические задержки поставок начали причинять серьезные неприятности московскому отделению ЦРУ. Доходы от торговли продовольствием покрывали значительную часть повседневных расходов отделения: взятки, аренду конспиративных квартир и всякие подобные мелочи. Более того, наличие продовольствия для продажи делало Банича и его агентов желанными гостями в правительственных кругах России. Столичные генералы, бюрократы и политики готовы были на многое закрыть глаза, если речь шла о людях, снабжающих их продуктами.

Баничу очень хотелось покрыть недостатки продовольствия импортом из-за рубежа, но он всячески противился этому желанию. Кроме источника финансирования, все в "Ново-Киевской торговой компании" было именно так, как выглядело на первый взгляд, украинские покупатели платили за украинские продукты украинскими деньгами, чтобы потом перепродать их русским, белорусам, армянам и другим желающим. А поездки для закупки продовольствия за границу могут только усилить желание российской контрразведки засунуть свой нос в весьма денежный, открывающий любые двери бизнес фирмы.

Вместо этого явно имело смысл послать Хеннеси и кого-нибудь еще на юг, чтобы они попробовали вытрясти еще немного продуктов из прижимистых фермеров и других поставщиков. Конечно, если он так поступит, нехватка людей здесь, в Москве, будет ощущаться еще сильнее. Несмотря на все усилия Катнера, из Лэнгли приходили отказы на каждую просьбу пополнить людьми Московское отделение Очевидно, конгресс опять был озабочен сокращением ассигнований на оборону и разведывательную деятельность с тем, чтобы найти фонды для дополнительного социального страхования и программ по организации новых рабочих мест. Идиоты.

Банич вошел в здание через заднюю дверь, зарегистрировался, коротко кивнув сидевшему за конторкой дежурного сержанту в форме морского пехотинца, и стал подниматься по лестнице на шестой этаж. Большинство служащих посольства предпочитали пользоваться лифтом. Шагая по лестнице, Банич избавлял себя таким образом от смеси глупых рассуждений и сплетен, которая считалась разговором в изолированном пространстве дипломатического лифта. К тому же он считал, что это помогает ему оставаться в форме.

Нервы его были сейчас настолько взвинчены, что, боясь сорваться, он поневоле вынужден был избегать контактов с постоянными работниками посольства. Дни, полные работы, и практически бессонные ночи начинали наносить серьезный урон и выносливости Алекса, и его хорошему настроению.

Его ранний приход вполне оправдал себя – коридоры и приемные на пути к его кабинету были еще пусты. Банич остановился, затем нахмурился, увидев записку на розовой бумаге, приклеенную к двери кабинета. Лен Катнер снова хотел его видеть – на сей раз у себя.

Шеф Московского отделения был не один. На стуле напротив его стола удобно устроилась молодая женщина.

– Заходи, Алекс. Хочу тебя кое с кем познакомить, – Катнер встал, вслед за ним встала и его гостья. – Мисс Маккена, это Алекс Банич, мой старший оперативный агент. Он именно тот человек, с которым вам предстоит работать ближайшие несколько месяцев. – Катнер кивнул в сторону Алекса. – Алекс, познакомьтесь с Эрин Маккена. Мисс Маккена назначена к нам в качестве эксперта по экономической разведке.

Банич со все возрастающим интересом изучал женщину. Она была выше, чем показалась ему вначале, с длинными ногами и стройной, почти мальчишеской фигурой. Копна золотисто-каштановых волос обрамляла ее лицо. Алекс неожиданно понял, что девушка рассматривает его с тем же нескрываемым любопытством, светящимся в ярко-зеленых глазах. По какой-то непонятной причине это было неприятное ощущение. Алекс тут же пожалел, что не побрился сегодня утром более тщательно.

Сделав над собой усилие, он сконцентрировался на более важных проблемах. Теперь, когда эти прижимистые сочинители циркуляров из Управления наконец удовлетворили его просьбу о дополнительном персонале, надо было выяснить, с кем же ему придется работать. Начать следовало с послужного списка девушки. Она агент или просто аналитик? Алекс вежливо улыбнулся.

– Рад видеть вас здесь, мисс Маккена. Где вы работали в ЦРУ? В разведке или в канцелярии?

Девушка покачала головой.

– Не то и не другое Я вообще не работаю в ЦРУ, мистер Банич.

Катнер прочистил горло.

– Это действительно так, Алекс. Мисс Маккена работает на Министерство экономики и торговли.

– В отделе организации экспорта. Это тоже разведывательное подразделение.

Банич почувствовал, что помимо своего желания начинает хмуриться. Штатская. Они прислали ему в помощники одну из этих чертовых штатских. И возможно, одну их тех, что видят себя в мечтах этаким Джеймсом Бондом в юбке. Замечательно, черт бы их побрал.

– Вы говорите по-русски? – резко спросил Банич с московским выговором.

– Я говорю бегло. Достаточно бегло для того, чтобы поддержать любой разговор, – ответила Эрин на том же языке, а затем вновь перешла на английский. – И еще я неплохо владею немецким и французским. – Она едва заметно улыбнулась. – И даже знаю итальянский настолько, чтобы читать меню.

Лицо Банича по-прежнему оставалось хмурым. Языком девушка владела хорошо, но акцент обнаружит в ней иностранку, куда бы она ни отправилась на территории Содружества Надо запаковать ее обратно в коробку и отослать в Вашингтон, откуда ее прислали Алекс обернулся к Катнеру.

– Я не могу использовать ее, Лен. По-крайней мере не в городе. Мне нужен тренированный оперативный персонал.

Алекс неожиданно почувствовал, что выглядит в глазах этой девушки тупым, как пробка. И не ошибся.

Из глаз Эрин Маккена, казалось, полыхнуло огнем.

– Знаете ли, мистер Банич, я читала рапорты и сообщения из этого отделения. Все, что вы делали до сих пор, исходило желчью по поводу новых приоритетов экономической разведки И именно поэтому я здесь. – Девушка сделал шаг в его сторону. – У меня есть знания и опыт, чтобы анализировать сырые данные, которые собираете вы и ваши люди Я могу помочь вам действовать в правильном направлении, а не идти по фальшивому следу. Я здесь не для того, чтобы играть в разведчиков, вы поняли?

Банич попытался достойно выйти из положения.

– Я ничего не имею против вас лично, мисс Маккена Просто мы работаем в поте лица, чтобы добывать всю эту ерунду... эту информацию... Вашингтон хочет – и...

Эрин перебила его ледяным тоном.

– Так уж случилось, что эта ерунда, как вы ее называете, кажется важной людям, на которых мы с вами работаем. У вас с этим какие-то проблемы?

Банич решил перехватить инициативу в этой словесной перепалке:

– Да, проблемы есть. Пока мы роемся во всяком мусоре, выясняя, кто кому дал взятку, чтобы получить лицензию на импорт, мы теряем кучу информации о других вещах. Например о том, кто же на самом деле контролирует сейчас военную мощь России. Или какое новое оружие они вводят в производство.

Голос девушки звучал уничтожающе:

– Возможно, вы не заметили, но холодная война прекратилась шесть лет назад, мистер Банич. И теперь мы вовлечены в совсем другую войну. В ту, где воюют таким оружием, как импорт и экспорт, субсидии и тарифы. Может быть, вам надо проснуться и ознакомиться с программой прежде, чем наступит следующее тысячелетие?

– Субсидии не убивают людей и не завоевывают страны. Это делают танки и оружие. Возможно, вам необходимо об этом вспомнить.

– Эй, эй, ребятки! – вмешался Катнер, не считая нужным скрывать, что его забавляет устроенная в его кабинете перебранка. – Хватит спорить. Вы теперь в одной связке, так что нечего ссориться.

Банич заметил, как мисс Маккена подняла глаза вверх, явно пытаясь скрыть отвращение, которое вызывала у нее создавшаяся ситуация. Что ж, по крайней мере в этом они были согласны друг с другом. А может быть, он действительно найдет для девицы какое-нибудь применение. По крайней мере до тех пор, пока ему не удастся убедить кого-нибудь из стоящих выше по служебной лестнице покончить с этой безумной затеей. К тому же необходимость переворачивать горы бумаги, которыми заваливает их Вашингтон, возможно, охладит ее пыл.

– Что ж, хорошо. Она принята в группу. По крайней мере пока.

– Благодарю тебя, о, царь всех русов!

Опять сарказм. Да еще на таком школьном русском. Алекс вздохнул.

– А какое прикрытие приготовили для нее в Лэнгли? Каков ее статус в посольстве?

Белозубая улыбка шефа Московского отделения сделалась еще шире:

– Это еще одна причина быть с ней поласковее, Алекс. По документам мисс Маккена – заместитель экономического атташе. Ваш босс.

* * *

11 ОКТЯБРЯ, ТОВАРНЫЙ ЭКСПРЕСС, ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МОСКВА-САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, ОКРЕСТНОСТИ ТВЕРИ

Лейтенант Владимир Чуйков вскочил на ноги как раз в тот момент, когда поезд резко сбросил скорость. Пневматические тормоза завизжали еще громче, чем дизельные двигатели, поезд вздрогнул и остановился. Лейтенант высунулся в окно. От его дыхания в морозном воздухе клубился пар. Почему они встали?

Ничто из увиденного за окном не могло ответить на его вопрос. Они стояли где-то на боковых путях посреди леса. На несколько сотен метров параллельно рельсам тянулась колея, исчезавшая между деревьями. Тени деревьев и растущий у их корней кустарник не позволяли заглянуть дальше в молчаливый, неподвижный лес. Чуйков поежился, вспомнив истории о призраках и ведьмах, которые так любила рассказывать его бабушка.

– Что-нибудь случилось? – низенький кривоногий сержант из отряда, охраняющего поезд, вскочил со своего места, положив руку на пистолет Макарова, висящий у него на поясе. Остальные солдаты почти все спали, свернувшись на жестких деревянных сиденьях вагона. Несколько солдат проснулись, схватившись спросонья за автоматы Калашникова.

– Возможно, – ответил Чуйков сержанту, направляясь к висящему на стене телефону. Он поднял трубку и подергал за рычаг. Машинист поезда должен знать ответ.

– Это лейтенант Чуйков. Что там происходит?

– Кто знает? Центр приказал нам свернуть на этот запасной путь, а теперь на светофоре – красный свет. Наверное, затор. Или центральный путь понадобился для более важных поездов.

Чуйков почти что слышал в трубке, как железнодорожник равнодушно пожал плечами. Конечно, подумал он, этим ленивым свиньям платят за время работы, а не за маршрут, так что любая задержка кладет в их карманы новые рубли. Но и это было не все. Парень с трудом связывал слова в предложения. Да они там пьют!

– Я пройду вперед, – сказал лейтенант.

– Как хотите, лейтенант, – машинист громко зевнул. – Но мы застряли здесь надолго, и я думаю, вам будет теплее, если вы останетесь внутри.

Молодой офицер швырнул трубку. Черт бы побрал этих работяг. В прежние времена они выказывали больше уважения. Он посмотрел на сержанта.

– Какие-то дорожные неполадки. Оставайтесь здесь. Вы командуете отрядом, пока я не вернусь.

– Прикажете разбудить ребят?

Чуйков покачал головой.

– Пока не вижу в этом смысла. Но если выяснится, что это надолго, надо будет выставить часовых.

Чуйков вышел в тамбур между пассажирским вагоном и паровозом. Матерь божья, этот проклятый железнодорожник прав. Мороз такой, что и костер замерзнет.

Лейтенант соскочил на насыпь, чертыхнувшись, как только его новые армейские сапоги утонули в смеси гравия и полузамерзшей грязи. Чуйков глянул в обе стороны, оценивая протяженность состава. Все, казалось, было в порядке – от дизеля впереди состава до служебного вагона в самом хвосте. А между ними – двадцать товарных вагонов, полных продовольствия и военного снаряжения и одинокий пассажирский вагон, в котором едет его отряд охраны из десяти человек.

Чуйков получил приказ охранять поставки из центра снабжения в Санкт-Петербурге в армейские гарнизоны, дислоцирующиеся около столицы. На земле, где царит упадок, разрываемой национальными конфликтами, оружие, амуниция и легкое противотанковое вооружение были на вес золота. И все же, гораздо больше лейтенант волновался, как бы не украли что-нибудь при выгрузке товара в Москве. Одинокие грузовики часто исчезали где-нибудь на шоссе между двумя городами – легкая добыча для бандитов или дельцов черного рынка, действующих последнее время все более открыто. Но поезда – совсем другое дело.

Лейтенант медленно пошел к тепловозу, по-прежнему злясь на непредвиденную задержку. Ему хотелось оказаться в Москве дотемна. Темнота только позволит грузчикам легче "терять" ценные ящики с грузом. Когда Чуйков открыл дверцу в кабину тепловоза, раздражение его перешло в открытый гнев.

Двое машинистов были укутаны от холода во что попало и к тому же почти невменяемо пьяны.

– Привет, генерал! Добро пожаловать на борт! – Один из двоих мужчин, тот, что покрупнее, помахал фляжкой перед носом Чуйкова. – Хочешь глоточек? Капельку, за одного из храбрых защитников родины, а?

Чуйков с отвращением поморщился. Жидкость в бутылке по запаху напоминала скорее тормозную жидкость, чем водку.

– Уберите эту гадость у меня из-под носа!

Один из машинистов тут же засуетился:

– Хорошо, хорошо. Действительно, не стоит напиваться. Правда, Андрей?

Его напарник кивнул два или три раза, но глаза его были уже настолько остекленевшие от выпитого, что Чуйков вовсе не был уверен, что тот понял своего товарища.

– Чем вы тут, черт возьми, занимаетесь? Немедленно возьмите себя в руки! – Лейтенант прошел внутрь, не обращая внимания на пьяниц. – Где ваше радио?

Великан указал на стену фляжкой, пролив при этом несколько капель на пол. Чуйков посмотрел на коробку с выдранными проводами. Сигнальные огоньки не горели. Эти идиоты отключили радио. Что, черт возьми, происходит?

Его размышления были прерваны жужжанием телефона внутренней связи. Лейтенант поднял трубку.

– Чуйков!

Это был его сержант.

– Извините, что прерываю. Навстречу по дороге движутся машины.

– Сейчас иду.

Чуйков положил трубку, чувствуя, что все больше и больше запутывается в ситуации. Неприятности сыпались на этот поезд одна за другой. Выходя из кабины, он еле протиснулся мимо железнодорожников.

– Подготовьте поезд к движению! И включите это проклятое радио!

Первые страхи лейтенанта улеглись, когда он увидел впереди колонны грузовиков "Урал" с брезентовыми боками армейский джип. Может, компетентные офицеры, старше его по званию, сумеют навести хоть какой-то порядок в этом неожиданном хаосе. Он тут же поспешил к джипу, но поскользнулся и практически съехал с насыпи на обочину дороги.

– Лейтенант Чуйков, командир охраны поезда. – Он отдал честь капитану, сидящему на заднем сиденье машины. – Добро пожаловать!

– Спасибо, лейтенант, – капитан отсалютовал в ответ, поднялся с сиденья и спрыгнул на дорогу, мягко приземлившись на ноги. Это был высокий человек с узким лицом и тонкогубым жестоким ртом. – Данилов. 55-й мотострелковый. Как я понял, диспетчеры передали вам наше предупреждение.

Чуйков озадаченно покачал головой.

– Нет. Ни слова.

Капитан едва слышно выругался. Затем заговорил уже спокойнее:

– Один из моих патрулей заметил какую-то подозрительную активность в десяти километрах дальше по железной дороге. Я думаю, бандиты. До нас доходили слухи, что местные банды собираются для крупного удара. Возможно, это поезд.

От изумления у Чуйкова перехватило дыхание.

– Неужели у этих ворюг действительно хватает духу нападать на солдат?

Данилову явно показались забавными его слова. Он суховато улыбнулся.

– Оказывается, да, лейтенант. – Лицо капитана снова сделалось серьезным. – Ваши люди в том пассажирском вагоне?

Лейтенант кивнул.

– Замечательно. – Данилов поднес к губам серебряный свисток и трижды резко дунул в него.

Прежде чем успели затихнуть трели, из трех ближайших грузовиков начали выпрыгивать люди. Все они были вооружены, но ни один не был в форме. За считанные секунды они разбежались вдоль всего состава, а небольшая группа примерно из десяти человек стала карабкаться по насыпи к пассажирскому вагону.

Чуйков застыл в изумлении на несколько секунд, показавшихся ему бесконечностью. Затем он стал шарить рукой в поисках кобуры, чтобы достать оружие.

– Я бы не стал этого делать, молодой человек, – спокойный голос Данилова слился с еще каким-то звуком, напоминавшим тихий щелчок. – Могу вас заверить, это было бы смертельной ошибкой.

Чуйков медленно обернулся. "Капитан" уже успел вытащить свой пистолет, который был теперь направлен прямо на него. Боже мой! Лейтенант поднял руки над головой. Наступившую тишину разорвала очередь из АК-74. Мужчины обернулись в сторону пассажирского вагона. Бандиты залегли на насыпи с автоматами наготове.

Секунды текли одна медленнее другой.

Неожиданно на платформе между двумя вагонами появился сержант из отряда Чуйкова. Он нес окровавленное тело в солдатской форме.

– Эй, не стреляйте, вы, негодяи! Это всего-навсего я, Ваня. – Сержант скинул труп с поезда и выпрямился. – К сожалению, рядовой Каминский только что попытался стать героем республики. Возможно, его наградят посмертно, а?

Бандиты захохотали.

Данилов, казалось, расслабился. Одной рукой в перчатке он помахал сержанту.

– Ваня! Сукин ты сын! Я чуть в штаны не наложил от страху, когда ты появился.

Маленький кривоногий человечек широко, от уха до уха улыбнулся, потом спрыгнул на насыпь и подошел к ним.

– Извиняюсь, товарищ Данилов. – Он кивнул в сторону Чуйкова. – Я вижу, вы уже познакомились с моим начальством.

– Конечно. Он оказался джентльменом. Большая редкость в наших доблестных вооруженных силах. – Данилов спрятал пистолет в кобуру. – Что ж, я, пожалуй, должен проследить за тем, как работают парни. Нам надо много чего разгрузить, а времени у нас мало.

– Вы не станете... – Конец фразы застрял у Чуйкова в горле.

– Что не станем, мой дорогой друг? – Вежливо спросил Данилов. – Вы думаете, у нас не получится? – Он снова улыбнулся. – Конечно же получится. К тому моменту, когда выяснится, что поезд не попал в одну из железнодорожных катастроф, мои друзья и я, и груз, который вы так тщательно охраняли, будет уже на полпути к Москве. А Москва большой город. Вы очень удивитесь, когда узнаете, как легко могут исчезнуть, раствориться в нем люди и техника.

Главарь бандитов вновь поглядел на кривоногого сержанта.

– Пригляди за лейтенантом, Ваня, – что-то жестокое и холодное промелькнуло вдруг в его глазах. – Позаботьтесь о нем вместо меня, хорошо? – И он двинулся в сторону грузовиков.

– Но почему, сержант, почему? – С горечью спросил Чуйков.

– За деньги, почему же еще? – Сержант грубо, неприятно рассмеялся. – Моя доля в этом деле будет равна годовому окладу. И мне не понадобится целовать задницу всяким придуркам в офицерских погонах.

Чуйков увидел, как оставшихся в живых солдат его отряда с поднятыми руками выводят под прицелом автоматов на насыпь. Лейтенант почувствовал, как внутри него начинает нарастать ярость. Боже правый, он все силы положит на то, чтобы эти бандиты не ушли от наказания. Он поможет военной полиции выследить Данилова и этого проклятого сержанта, где бы они ни прятались. Их самодовольные ухмыляющиеся лица навсегда останутся в его памяти.

Их лица... По телу лейтенанта пробежала дрожь. Они позволили ему увидеть свои лица.

Коротышка-сержант как будто прочел его мысли.

– Вы правы, лейтенант, вам предстоит отправиться именно туда. – Он поднял карабин, который так бережно держал в руках.

Чуйков заметался в панике, кинулся в сторону леса.

Сержант дал ему пробежать с десяток шагов, прежде чем выстрелить.

Три обжигающих удара в спину повалили Чуйкова лицом в грязь. Пальцы его тонули в грязи, пока он тщетно пытался подняться на ноги. Он все еще пытался встать, когда последний выстрел погрузил его в темноту.

* * *

14 ОКТЯБРЯ, ЯРОСЛАВЛЬ

В ста пятидесяти километрах от Москвы великая русская река Волга медленно текла мимо куполов церквей и печных труб Ярославля. Течение несло к югу куски грязного, как и вода, льда – явный признак того, что зима пришла в этом году намного раньше обычного времени. Гололед и неожиданные сильные снегопады уже сделали движение по шоссе от Москвы к Ярославлю весьма рискованным и непредсказуемым.

В городе можно было увидеть и другие признаки беды.

Вереницы усталых женщин и детей с пустыми сумками для покупок тянулись вдоль пустых полок продовольственных магазинов, а хвост очереди стоял снаружи, на главной площади города. Мрачного вида продавщицы в белых халатах и косынках за деревянным прилавком развешивали в крохотные пакеты рацион сухого молока и выдавали крошечные коробочки плавленого сыра.

Усталые лица стоящих в начале очереди сделались еще напряженнее, когда из помещения за прилавком появился обеспокоенный подсобный рабочий и стал шепотом совещаться о чем-то с дородным бородатым директором магазина. Чтобы почти дойти до прилавка, люди двигались в течение нескольких часов. Поставки даже самых необходимых продуктов становились все нерегулярнее, особенно после того, как непривычно ранняя зима сковала льдом реку.

– Послушайте, пожалуйста! – Директор замахал руками, стараясь привлечь внимание. – Я вынужден сделать очень неприятное объявление. В связи с неожиданно высоким спросом израсходованы даже наши неприкосновенные запасы. И поэтому я должен закрыть магазин до тех пор, пока прибудут новые товары... Возможно, до завтра.

Из толпы послышались приглушенные проклятия. Маленькие дети, испуганные злостью, вспыхнувшей в глазах родителей, начали плакать.

Один из стоящих поближе к прилавку мужчин, здоровенный сталевар, вышел из очереди и в упор взглянул на директора.

– Хватит нести всю эту чушь про "неприкосновенные запасы". У вас же есть еще молоко и сыр за прилавком. Так давайте, продавайте!

– Я рад был бы вам угодить. Честное слово. – Толстые пальцы директора нервно затеребили бороду. – Но правила требуют, чтобы я оставил...

– К черту правила! – послышалось из хвоста очереди. – Эти подонки хотят оставить сыр и молоко себе.

Толпа заволновалась, явно соглашаясь с кричавшим. Люди начали толкаться, пытаясь подобраться к прилавку. С громким треском обрушились пустые полки.

Директор побледнел и отпрянул от прилавка.

– Отойдите, отойдите. Не заставляйте нас вмешивать в это дело милицию.

В ответ послышались гневные вопли:

– Жирная свинья! Кровосос! Эксплуататор!

Возглавляемая великаном-сталеваром толпа женщин и мужчин под напором сзади пыталась проникнуть за прилавок. Те, кто оставался сзади, начали бить витрины магазина и швырять на улицу полки и вывески с названиями отделов.

– Есть! Есть! Мы хотим есть! – скандировали они.

Когда толпа пробралась за прилавок, несколько продавцов попытались закрыть собой двери в кладовую. Это было ошибкой. В считанные доли секунды толпа перешла от бранных слов к жестким действиям. Куски дерева, оторванные от сломанных полок и используемые теперь как пики, поднимались и опускались. Кровь текла на кафельный пол магазина и белые стены.

Трясясь от страха, директор молочного магазина попытался ускользнуть. Но сильные руки впились в его полные плечи и вытащили директора назад.

– Нет, свинья! Так просто ты от нас не уйдешь. – Лицо сталевара напоминало перекошенную ненавистью маску.

Директор в ужасе закричал. Он все еще вопил, когда сталевар буквально швырнул его в гущу разъяренной толпы.

* * *

17 ОКТЯБРЯ, КРЕМЛЬ, МОСКВА

Огромный черный "ЗИЛ", не останавливаясь, проехал мимо охраны, стоявшей у Боровицких ворот. Флаги на капоте ясно давали понять, чья это машина, и ни одному солдату, находящемуся в здравом уме, не пришло бы в голову задержать хоть на несколько секунд маршала Юрия Каминова, едущего на встречу с президентом России.

Фырча и выплевывая выхлопные газы, "ЗИЛ" проехал по полого поднимающейся дорожке мимо элегантного фасада построенной в девятнадцатом веке Оружейной палаты и въехал на основную территорию Кремля. Не сбавляя скорости, черный лимузин промелькнул мимо дворцов, соборов, старого здания Верховного Совета, здания Российского парламента. Стайки испуганных птиц и хорошо одетых чиновников спешили поскорее убраться с дороги.

Наконец штабная машина Каминова остановилась возле желтого кирпичного здания Арсенала, бывшего когда-то военным музеем, а сейчас используемого в качестве канцелярии президентом и его советниками. Шофер, молоденький сержант в полном обмундировании быстро выпрыгнул из машины и открыл заднюю дверцу со стороны водителя. Затем он застыл, весь превратившись в зрение и слух и все еще держа дверцу машины открытой.

Маршал, приземистый и коренастый мужчина с грубым крестьянским лицом, вылезая из "ЗИЛа", кивнул шоферу.

– Подожди здесь, Ивановский. Я ненадолго.

Вслед за маршалом из лимузина выбрался еще один офицер. Три звезды на погонах Валентина Соловьева говорили о том, что он был полковником Российской армии. Все остальное в этом человеке – от волос цвета соломы, холодных, как лед, серых глаз, высоких скул его аристократического лица до безукоризненно сшитой формы и начищенных до блеска сапог – делало его прямой противоположностью более пожилого и простоватого Каминова.

Из здания Арсенала заторопился к машине встречающий Каминова чиновник.

– Президент ждет вас, господин маршал. В своем личном кабинете, как вы просили.

– Хорошо. – Каминов указал на Соловьева. – Полковник – мой помощник. Он будет меня сопровождать.

– Конечно. – Глаза чиновника нервно сверкнули в сторону Соловьева. Случаи, когда на встречу с президентом в последний момент допускались дополнительные участники, были крайне редки. А значит, за этим офицером следует приглядеть. И, возможно, его надо опасаться. Чиновник кивнул в сторону Арсенала. – Не согласитесь ли следовать за мной, господа?

Кабинет российского президента помещался в довольно-таки небольшой комнате, скорее захламленной, чем обставленной. Большой письменный стол с мраморной крышкой, несколько плюшевых кресел, более современный и безликий стол с компьютером – все это помещалось на небольшом пространстве, устланном армянским ковром ручной работы. Тяжелые занавеси закрывали полукруглое окно, выходящее во внутренний двор Арсенала. Остальные стены были завешаны фотографиями президента – седоволосого мужчины с мальчишеским выражением лица, улыбающегося лидерам других государств во время разнообразных встреч на высшем уровне.

Только приглядевшись как следует, можно было понять, что теперешний обитатель этого кабинета – тот же самый мужчина, который снят на фотографиях В последнее время на президенте начинало сказываться то чудовищное напряжение, с которым неизбежно связано управление страной, которой вообще едва ли возможно управлять. Его густые седые волосы начинали редеть, глаза были красными, взгляд рассеянным. Новые морщины, появившиеся на лбу и в углах рта, придавали ему изможденный вид.

– Рад видеть вас, Юрий, – в словах президента слышалось больше энтузиазма, чем в его тоне. Президенту приходилось постоянно чем-то расплачиваться за то, что Каминов оказывал поддержку его политическим и экономическим реформам, а он был человеком, который терпеть не мог быть кому-то чем-то обязанным.

– Господин президент, – Каминов указал рукой в сторону Соловьева. – Я не думаю, чтобы вам уже приходилось встречаться с полковником Валентином Соловьевым.

– Нет, кажется, не имел удовольствия. – Президент сделал паузу, явно роясь в памяти. Глаза его сузились – Но я слышал много... интересных... вещей об этом молодом офицере. Вы были первым среди своего выпуска в Академии имени Фрунзе, так?

Соловьев покачал головой.

– Вторым, господин президент. Но человек, который был первым, погиб в Афганистане. А я выжил. – Полковник усилием воли прогнал от себя мысли о погибших, покалеченных людях, о горящих, разрушенных деревнях. Годы постоянных боев, нападений, зверств. И все это зря.

Президент внимательно смотрел на полковника, как будто ожидая, что тот скажет что-нибудь еще. Затем он понимающе кивнул. Очень немногие ветераны Афганистана любили распространяться о своем боевом опыте. Любые воспоминания об этой ужасной войне были горестными. Президент указал на два стула, стоящих перед его столом.

– Садитесь, господа. Приступим к делу, не так ли?

Они сели.

– Итак, маршал, что же такое срочное привело вас ко мне, что не могло подождать до очередного заседания Совета обороны?

– Судьба нации, господин президент, – безо всякого выражения ответил Каминов. – Именно этот не терпящий отлагательства вопрос мы должны обсудить. И решить.

Президент удивленно понял бровь. Рука его как бы сама собой переместилась ближе к стоящему на столе телефону. Глава Генерального штаба вряд ли пытается устроить здесь государственный переворот, имея рядом лишь одного офицера. Но последние несколько лет в России случались и гораздо более странные вещи.

– Может быть, вы объясните ваши слова?

– Конечно. – Каминов нахмурился. – Любой, кто смотрит на мир открытыми глазами, не может не заметить опасностей, подстерегающих Россию этой зимой. – Маршал начал перечислять их, загибая пальцы. – Голод и анархия в городах. Хаос и бандитизм в сельской местности. Наши фермеры прячут необходимое стране продовольствие. Наши заводы и фабрики ржавеют в бездействии.

– Со всеми этими проблемами мы сталкивались и до сих пор, и выжили, Юрий. Что конкретно имеете вы в виду сегодня?

– Если долго балансировать на краю пропасти, господин президент, рано или поздно обязательно сорвешься вниз. – Каминов наклонился вперед. – В этом году дела обстоят совсем по-другому. Начать хотя бы с того, что мы не получим больше гуманитарной помощи от Германии и Франции, не говоря уже об Америке. У них слишком много своих собственных проблем, чтобы заниматься еще и нашими. Я прав?

– Правы. – Президент выглядел обеспокоенным. – Я говорил е ними со всеми. Видит бог, они по-прежнему вежливы, но это вежливость с пустыми руками.

– Именно так. – Каминов казался довольным тем, что президент соглашается с ним. – А это означает, что мы не сможем больше справляться с нашими бедами благодаря поддержке извне. Мы должны поддерживать порядок своими силами. Всеми силами, какие только имеются в распоряжении государства.

Маршал легонько стукнул кулаком по столу, как бы желая придать более веское звучание тому, что сказал.

– А эти самые силы разваливаются на части прямо на наших глазах. – Он поглядел на Соловьева. – Вы захватили с собой рапорты, полковник?

Соловьев молча открыл "дипломат" и передал увесистую пачку документов своему шефу.

Каминов подвинул их через стол к президенту.

– Прочтите это! Забастовки милиции в Санкт-Петербурге, Волгограде и Екатеринбурге. Мятежи с требованием повысить оклады в двух мотострелковых дивизиях. В десятках других подразделений – убийства подчиненными своих офицеров.

Президент подвинул бумаги обратно к маршалу.

– Я читал эти рапорты, Юрий.

Каминов сурово взглянул на него.

– Значит, вы должны понимать, насколько важно опять взять в свои руки контроль над силами безопасности государства. А также восстановить контроль на железных дорогах и других транспортных магистралях. Мы должны предпринять действенные меры, чтобы страна смогла пережить эту зиму. И наши действия не должны стесняться юридическими ограничениями. – Он сделал небольшую паузу, как бы давая возможность переварить услышанное, а затем продолжал. – Вот почему мы настаиваем на том, чтобы вы немедленно ввели чрезвычайное положение.

– Мы, маршал Каминов? То есть вы и вот этот полковник? Или кто-нибудь еще поддерживает это. – Президент на секунду замялся, стараясь подобрать более или менее нейтральное слово. – Это ваше предложение?

Маршал мрачно кивнул.

– Есть и другие. И много других. – Он подвинул через стол документ, состоящий всего из одной страницы. – Возможно, это покажется вам интересным, господин президент. Здесь предварительный список мер, которые вам необходимо принять, чтобы в течение нескольких месяцев восстановить в стране порядок. Все, что вы должны сделать, это подписаться под ним.

Соловьев наблюдал, как президент внимательно изучает предложенный ему документ, приходя во все большее негодование по мере того, как до него доходил смысл этой бумаги, призывавшей к самым жестким и решительным действиям. Когда он дочитал до конца, руки его дрожали. Более десятка высших офицеров командования уже подписались под документом, включая пятерых главнокомандующих Российской армии. Предварительная подготовка Каминова была завершена.

Президент закончил читать и поднял глаза. Когда он заговорил, голос его был лишен какого-либо выражения.

– А если я не одобрю этот план? Если откажусь объявить военное положение?

Каминов откинулся на спинку кресла с видом полной уверенности в себе.

– Тогда я буду вынужден напомнить вам, что мой долг перед Матерью-Россией для меня превыше долга перед любым отдельным человеком, господин президент.

– Понимаю. – Лицо президента потемнело. Он забыл один из основных уроков политики и власти – не все государственные перевороты начинаются с танков на улицах. Некоторые организуются значительно тоньше. Президент вздохнул. Генералы практически оставили ему только один выход, позволяющий выжить и сохранить свой пост. И, что еще важнее, президент нисколько не сомневался, что они правильно сумели оценить общественное мнение. Люди устали от хаоса и безвластия. Они готовы были следовать за любым, кто окажется в седле. Он потянулся за ручкой.

Что ж, по крайней мере на какое-то время эксперимент с хрупкой российской демократией был закончен.

* * *

19 ОКТЯБРЯ, МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, МОСКВА

Павел Сорокин выглядел так, как будто он прямо на глазах сбавляет в весе. А еще он выглядел встревоженным, и даже не на шутку испуганным.

– Николай! Как хорошо! Наконец-то вы здесь! – Бюрократ изобразил на лице некое подобие улыбки, глядя как Банич выбирается из лифта мимо двух неулыбчивых майоров авиации, которые поднимались выше. – А я боялся, что вы опоздаете.

Банич с любопытством посмотрел на Сорокина. Тот никогда не казался ему энергичным человеком или приверженцем протокола. Происходило что-то странное. Не было ли это связано со смехотворным, переданным в последнюю минуту требованием увеличить поставки воинским формированиям, расквартированным вокруг Москвы? Выглядело вполне похоже.

– Как видите, не опоздал, – успокоил он Сорокина. – А в чем дело?

Полковник покачал головой.

– Сейчас некогда рассказывать, Николай. – Он быстро взглянул на часы и закусил губу. – Пойдемте, я хочу, чтобы вы кое с кем познакомились.

По-прежнему сгорая от любопытства, Банич быстро пошел по коридору вслед за грузным Сорокиным. Тот вел его через те части здания Министерства обороны, где Алексу не приходилось бывать раньше. На стенах коридора через равные промежутки висели картины, изображающие различные сражения с участием русской армии. Офицеры в довольно высоких званиях входили и выходили из переполненных народом кабинетов и приемных. Изобилие военной формы и звезд на погонах еще яснее показывало Баничу, что только он и начальник снабжения министерства были здесь штатскими.

– Сюда, – Сорокин вошел в кабинет почти в самом конце коридора.

За дверью стоял стол с маленьким персональным компьютером и двумя телефонами, который как бы охранял проход дальше, в следующий кабинет. За столом сидел совсем юный лейтенант. Остальные офицеры, постарше, из других подразделений сидели на стульях вдоль стен. Каждый явно ожидал своей очереди войти в кабинет.

Сорокин обратился к лейтенанту с удивившей Банича вежливостью, почти заискивающе.

– Извините. Не могли бы вы доложить полковнику, что мы уже здесь? Павел Сорокин и Николай Юшенко. Он хотел нас видеть.

Лейтенант подозрительно взглянул на Сорокина, посмотрел на часы, затем в переплетенную кожей книгу, где были указаны часы аудиенций, и только после этого поднял трубку одного из телефонов.

– Господин полковник? Начальник отдела снабжения и его поставщик, которых вы хотели видеть, уже здесь. – Он выслушал ответ, положил трубку и кивнул в сторону двери.

– Входите.

Банич прошел в дверь, чувствуя себя неспокойно, настороженно, как никогда. Наверное, он слишком привык иметь дело с надутыми жадными администраторами вроде Сорокина. И что-то подсказывало ему, что сейчас он вступает в совсем иной мир – гораздо более опасный.

Первый же взгляд на человека, который ждал их, подтвердил опасения Банича. Те меры воздействия, которые Алекс использовал, чтобы подчинить своей воле Сорокина, явно ничего не дали бы с этим неприступным полковником.

– Вы – поставщик украинских товаров народного потребления Юшенко? – Высокомерный тон полковника наводил на мысль, что тот сомневается в том, что вообще получит ответ на свой вопрос, по крайней мере сейчас. Он так и не поднялся со своего места, когда они вошли в кабинет и подошли к столу.

– Да, так и есть. – После секундного размышления Банич заставил свой голос звучать легко, почти беззаботно. Он должен оставаться в образе, а Юшенко явно не должен был придавать значение власти и чинам.

– А кто, черт возьми, вы такой?

Банич услышал, как Сорокин нервно вздохнул.

Офицер несколько минут изучал Банича холодными серыми глазами, выглядывающими из-под светлых, почти невидимых бровей. Он, казалось, забавлялся ситуацией.

– А я – полковник Валентин Соловьев, господин Юшенко.

– И что же я могу для вас сделать, полковник? – Банич огляделся по сторонам в поисках стула, на который можно было бы сесть, но поиски его не увенчались успехом.

– Начать можете с того, что объясните мне вот это. – Соловьев передал ему листок бумаги.

Банич узнал бланк "Ново-Киевской торговой компании". Это было его собственное письмо, в вежливой форме сообщавшее, что фирма не может организовать дополнительные поставки для Министерства обороны. Алекс поднял глаза.

– Что тут надо объяснять. Нельзя надоить молока у коровы, у которой его нет. А я не могу достать товар, который вас интересует. По крайней мере, не в таких количествах. И разумеется, не за такие цены.

Теперь Павел Сорокин обливался холодным потом. Затем он вдруг как-то придушенно засмеялся.

– Николай, я уверен, что ты не имел этого в виду. Ведь в прошлом вы всегда доставали нам все и...

Соловьев заставил Сорокина замолчать, послав в его сторону всего лишь один разгневанный взгляд. Затем внимание его снова переключилось на Банича.

– Не очень умно с вашей стороны пытаться торговаться со мной, господин Юшенко. Могу пообещать вам, что это не окажется доходным делом.

– Послушайте, полковник, мне вовсе не интересно с вами торговаться. – Банич пожал плечами. – Но вы просите невозможного. Такого количества продовольствия просто нет в нашем распоряжении. И не будет этой зимой.

– Я ознакомился и с положением на рынке, и с прогнозом погоды. – Полковник нахмурился. – Если позволите, я выражусь яснее. Нам нужны дополнительные поставки. Нам нужно, чтобы продовольствие доставили в течение ближайших нескольких дней. И я получу это продовольствие любыми средствами.

Банич даже не пытался скрыть своего замешательства.

– Но почему такая спешка? Почему так много и так быстро? Почему не подождать до весны. Самое позднее к апрелю-маю продуктов станет больше и цены упадут.

– Потому что у нас нет времени ждать до весны! – Полковник сделал паузу, сердито сверкнув глазами. Когда он снова заговорил, голос его звучал так, будто Соловьев читает по бумажке заранее подготовленное заявление, в котором сам он не очень заинтересован. – Правительство наметило провести учения, чтобы проверить, способна ли армия поддержать порядок, в ближайшие месяцы. Часть наших действий во время этих учений состоит в том, что потребуется оперативно перебросить в столицу дополнительную дивизию из одного отдаленного района. После переброски эти войска примут участие в маневрах, целью которых будет оценить их способность оказать в случае необходимости содействие полиции. – Соловьев криво улыбнулся. – Зная сложившуюся ситуацию, я думаю, вы должны понять мое нежелание выпускать тысячи голодных солдат на улицы города. Даже если больше ничего не случится, это станет концом карьеры, которая весьма меня устраивает.

Банич почувствовал, как напряженно заработал его мозг. Учения! Черт побери! Никто, а меньше всех полуобанкротившееся правительство России, не станет перебрасывать десять-пятнадцать тысяч солдат просто ради собственного удовольствия или для какой-то дурацкой проверки способности армии справиться с массовыми беспорядками. Военные явно к чему-то готовятся. Что ж, хорошо. Интересно, имеет ли хоть один политический лидер страны понятие о том, что бы это могло означать?

В то же время ему лучше постараться найти способ удовлетворить нужды армии. Если порвать с ними сейчас, он потеряет доступ к информации о планах армии и перемещениях личного состава. Банич понимающе развел руками.

– Хорошо, полковник, вы объяснили все достаточно ясно. Я посмотрю, что можно сделать.

Слышно было, как рядом шумно и с облегчением вздохнул Павел Сорокин. Но облегчению его не суждено было продлиться долго.

– Но цена за тонну будет выше, – продолжал Юшенко. – Я не могу забыть о прибыли, несмотря на все, что вы сказали.

– Не торговаться, Юшенко. Помните! Вы удовлетворите наши нужды по нашим ценам, или же я позабочусь о том, чтобы вы потеряли лицензию на право вести дела в этой республике. Вам ясно?

– Да, – Банич скорчил гримасу. – И как по вашему должен я объяснить все это своему начальству? Я имею в виду торговлю в убыток.

– Очень просто, – Соловьев опять улыбнулся. Сейчас он как никогда напоминал тигра, играющего со своей жертвой. – Скажите им, что вы приобретаете в длительное пользование мое хорошее отношение.

Он резко кивнул головой в сторону двери, отпуская своих собеседников.

* * *

21 ОКТЯБРЯ, РАЙОН ПАРКА ГОРЬКОГО, МОСКВА

В первый час после восхода солнца столица России была окутана глубокой, обманчиво мирной тишиной.

Эрин Маккена бежала к югу вдоль покрытой серой рябью Москвы-реки, отмеряя шаг за шагом красивыми длинными ногами. За спиной Эрин развевались ее золотистые волосы, завязанные в хвост длинной черной лентой. Кругом никого не было видно. Хотя Сы несколько секунд Эрин могла насладиться полным одиночеством.

Девушка раздраженно встряхнула головой, услышав, как запищали часы на ее руке, напоминая, что пора возвращаться обратно и снова приниматься за работу. Эрин повернула налево и углубилась в парк.

Опавшие разноцветные листья лежали на дорожках парка. Часть их была собрана в кучи под оголенными деревьями. Несмотря на солнечный день, дорожки парка были пустынны. Очень немногие жители голодного города в эти тяжелые дни находили время и энергию совершать пробежки.

Эрин от души надеялась, что сама она никогда не окажется в подобном положении. Бег переключал ее мысли, помогал избавиться от напряжения, которое было результатом многих часов сидения над написанными убористым почерком отчетами или попыток отыскать нужную информацию в архивированных базах данных. Пробежки также давали ей возможность побыть наедине с собой – Эрин всегда ценила такие моменты. Время для собственных мыслей или же для того, чтобы вообще ни о чем не думать, а целиком отдаться успокаивающему ритму движения ног. Эрин давно доказала свою способность быстро бегать и побеждать, выиграв один за другим множество забегов на длинные дистанции. А теперь Эрин бегала просто ради удовольствия.

Тем более, что в последнее время удовольствий в ее жизни было немного. До сих пор ее работа в Московском отделении ЦРУ была сплошной халтурой. Несмотря на титанические усилия Эрин, оперативники Банича пока могли предоставить девушке лишь обрывки необходимой информации – смесь незначительных фактов и домыслов, которая вряд ли вообще стоила того, чтобы ее анализировать, и уж наверняка не заслуживала, чтобы ее передавали в Вашингтон. Работа Эрин по установлению личных контактов в деловых кругах города двигалась несколько успешнее, но все еще невыносимо медленно. Она не могла форсировать события, чтобы не вызвать подозрений у людей, которые руководили торговлей западных стран с Россией и другими государствами Содружества.

А теперь еще Алекс Банич и Лен Катнер оба были заняты каким-то собственным проектом, который держался в глубоком секрете. Последние два дня они сидели взаперти в посольстве, в одном из помещений службы безопасности, отлучаясь оттуда лишь затем, чтобы отправить шифрованное сообщение в Вашингтон или быстренько перекусить в кафетерии. И агенты, которые работали с Эрин, все время сновали с их срочными поручениями. Должно было произойти что-то очень важное. И Эрин явно не собирались давать доступа к информации.

Сама мысль об этом заставляла девушку злиться. Ей давно уже надоело, что к ней относятся как к любителю, который зря суется в настоящую работу. Ее служебная репутация была ничуть не хуже репутации Банича, которому, как и всем его людям, давно пора было начать относиться к Эрин как к полноправному партнеру. Пока что они сходились только в двух пунктах. В том, что Москва действительно является столицей России, и в том, что большинство политиков не способны даже самостоятельно завязать собственные ботинки.

Подумав об этом последнем пункте, Эрин с трудом сдержала улыбку. Столь циничное отношение к политическим деятелям выработалось у Эрин во время стажировки в качестве аналитика в сенатском комитете по делам коммерции. Уж слишком многие сенаторы, целыми днями читавшие проповеди о своей приверженности борьбе за равные права, после окончания рабочего дня норовили затащить в постель кого-нибудь из женского персонала. Для Эрин гораздо труднее было отбиваться от их постоянных домогательств, чем выполнять работу, за которую она отвечала. Однако Эрин конечно же подозревала, что неприязнь к политикам Алекса Банича имела совсем другое происхождение.

Девушка выбежала из парка и свернула налево, на широкую улицу с многорядным движением, когда-то известную как Ленинский проспект, но затем переименованную, как до революции – в Калужскую дорогу. Это по-прежнему была одна из главных магистралей столицы, вечно заполненная машинами. Но только не сегодня.

По пустынной улице, где обычно двигались бампер к бамперу, мчались сейчас, явно превышая скорость, всего несколько машин и такси. Это было странно. Впрочем, возможно это было связано с тем, что начала наконец действовать программа экономии топлива, о которой читала Эрин.

Низкий рокот дизельных моторов за спиной Эрин заставил ее оглянуться.

Мимо, на высокой скорости, двигались броневики, направляясь к северу, к Москве-реке, к Кремлю и Бульварному кольцу, опоясывающему центр. Солдаты ехали стоя, держа наперевес автоматы, внимательно глядя через люки в крышах на стоящие вдоль улицы дома. Проезжая мимо Эрин, солдаты свистели и зубоскалили.

– Эй, красотка, хочешь настоящего мужчину?

– У тебя красивые сиськи, малышка!

Эрин вспыхнула от негодования, но продолжала бежать. Необходимо было как можно скорее добраться до посольства и выяснить, что происходит. "Но что бы это ни было, Российская армия явно решила выступить в полную силу", – подумала Эрин, пытаясь сосчитать идущие мимо машины. Досчитав до тридцати, она оставила это занятие.

Въехав на Октябрьскую площадь, колонна разделилась. Часть ее разъехалась направо и налево по Бульварному кольцу, другая двинулась через Каменный мост прямо к Кремлю. Три машины, замыкавшие колонну, остановились, перекрыв Калужскую дорогу. По свистку командиров из машин выпрыгивали люди. Одни из них заняли удобные для стрельбы места у входа в гостиницу "Варшава", другие встали цепью вдоль тротуаров, третьи растягивали мотки колючей проволоки. Солдаты очень быстро оцепили довольно большое пространство. И, к величайшему сожалению, Эрин оказалась таким образом отрезанной от ближайшей станции метро.

Девушка перешла на шаг. Бежать прямо к колонне русских солдат было бы не очень разумно. Рука девушки потянулась к висевшей на поясе специальной сумке, разыскивая паспорт и дипломатическое удостоверение. Слава богу, все это было с собой. Солдаты увидят, что она не представляет опасности, и пропустят ее.

– Руки вверх!

Эрин остановилась, чувствуя, как учащенно за билось сердце. Десятки пар глаз и несколько стволов были направлены в ее сторону.

Офицер, окликнувший Эрин, подошел ближе, за спиной его шли двое солдат. У него было узкое высокомерное лицо, на котором застыло не слишком дружелюбное выражение. У Эрин складывалось впечатление, что пройти через кордон будет не так уж просто.

– Эй, ты, покажи мне документы. И побыстрее! – потребовал офицер, тыча в нее пальцем, причем было видно, что гораздо больше, чем документы, его интересует пышный бюст девушки. Солдаты за его спиной открыто ухмылялись.

– Я – американский дипломат. Ваши полномочия на меня не распространяются. – Эрин тщательно выговаривала русские слова, держа перед собой документы, которые у нее потребовали. – Понимаете?

Одной рукой офицер буквально вырвал у Эрин документы.

– Американка, говоришь? – Похлопывая рукой по подбородку, он несколько секунд изучал документы, затем неприязненно скривился. – А может, это все фальшивка, а?

Терпение Эрин лопнуло.

– Не будьте смешным! Прекратите маяться дурью и дайте пройти!

Это было ошибкой. Она сама дала этой мокрице повод придраться.

Офицер лениво улыбнулся.

– Возможно, девушка, вас зря не научили проявлять больше уважения. – Он обернулся к стоящим за спиной рядовым. – Эта так называемая американка может оказаться опасной шпионкой. Или уголовницей. Думаю, нам надо обыскать ее на предмет контрабанды. И как следует, а?

Оба солдата радостно закивали. Один даже облизнулся в предвкушении.

О, боже! Руки Эрин сжались в кулаки. Она посмотрела по сторонам, хотя заранее понимала, что бежать ей некуда. Почти все солдаты, устанавливающие кордон, остановились посмотреть на то, что сейчас произойдет.

– Пошли, ты, сучка! Посмотрим, что ты там несешь, под своим тоненьким свитерочком.

Он повернулся на каблуках и отправился к ближайшей штабной машине, даже не оглядываясь, чтобы убедиться, что Эрин следует за ним.

– Капитан! – неожиданный окрик раздался по другую сторону ограждения.

Эрин увидела, как к заграждению подъезжает черный "линкольн континентал" с дипломатическими номерами. Помощь подоспела вовремя. Впервые Эрин оценила раздражавшую ее настойчивость Алекса Банича, когда он требовал, чтобы она оставляла детальные описания маршрута, по которому собирается следовать, каждый раз, выходя за ворота посольства. То, что Алекс Банич приехал выручить Эрин из неприятной ситуации, могло означать только одно – они с Катнером заранее знали о том, что намечается.

Эрин нахмурилась, по-прежнему не будучи уверенной, должна ли она быть тронута готовностью Алекса прийти ей на помощь или же, напротив, рассержена тем, что ее держали в неведении относительно надвигающихся событий.

Одна из задних дверей "Линкольна" распахнулась, и оттуда вьглез Алекс Банич с перекошенным от гнева лицом. Он быстро пробрался сквозь кучку солдат, подсовывая каждому под нос дипломатическое удостоверение с таким видом, точно это был некий религиозный талисман. Выйдя из толпы, он оказался прямо перед офицером, собиравшимся обыскать Эрин.

– Вам лучше всего будет проводить мисс Маккену мимо своих кордонов, капитан. – Банич убрал удостоверение в пиджак и подбоченился. – Если же вы поступите иначе, то я могу обещать вам чудовищные неприятности.

– Мы просто...

– Можете не стараться мне соврать. Я вполне способен догадаться, что вы собирались сделать. – Банич в упор взглянул на более рослого офицера, явно подначивая его не согласиться и посмотреть, что же тогда будет.

Офицер нахмурился, но так и не раскрыл рта. Он конечно же собирался унизить одинокую американскую женщину, но никак не спровоцировать дипломатический конфликт.

– С вами все в порядке?

Эрин кивнула, все еще не решаясь заговорить. Она, черт возьми, не собирается демонстрировать этим солдатам свою слабость, по крайней мере в большей степени, чем уже продемонстрировала.

– Хорошо. – Банич взял документы Эрин из слегка дрожащей руки капитана. – Нам очень многое предстоит сегодня сделать. Как вы уже, наверное, догадались, правительство объявило военное положение. Поэтому у нас нет времени, чтобы размолоть в фарш этого придурка. – Последнюю фразу Банич произнес по-русски.

На этот раз наступила очередь капитана покраснеть от бессильной ярости. Эрин очаровательно улыбнулась офицеру и отправилась вслед за Баничем к ожидающему их "линкольну". Всю дорогу до посольства Эрин судорожно пыталась разобраться, где и что находится в этом мире после того, как его перевернули с ног на голову.

* * *

23 ОКТЯБРЯ, ЛОБНОЕ МЕСТО, КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ, МОСКВА

Когда-то в древности, задолго до большевистской революции, Лобное место на Красной площади использовали для публичных казней. Со временем Лобное место превратилось в идеальный фон, на котором обожали позировать для фотографий туристы. За спиной виднелся ГУМ и Собор Василия Блаженного. Теперь же, в условиях военного положения, введенного маршалом Каминовым, Лобное место опять сделалось ареной быстрых и безжалостных казней.

Несколько тысяч людей, толпившихся на Красной площади, вставали на цыпочки, чтобы было лучше видно место казни. По толпе пронесся возбужденный шепот, когда из армейского грузовика с брезентовым верхом вывели и подвели к каменным ступеням пятерых мужчин с завязанными глазами. Руки мужчин были связаны за спиной, а таблички, висящие у каждого на шее, сообщали толпе, что перед ней – воры и дельцы черного рынка.

Солдаты в тяжелых зимних шинелях развернули приговоренных лицом к толпе и заставили их опуститься на колени на верхней ступеньке. После этого пятеро офицеров подошли и встали за спинами заключенных.

Из динамиков, висящих по кольцу над площадью, раздался грубый бас:

– Граждане Матери-России! Много лет эти преступники крали у вас хлеб и наживались на ваших несчастьях! Но теперь этому пришел конец. Конец. Сейчас вы увидите, как свершится правосудие.

С разных концов площади послышались аплодисменты, однако большинство пришедших посмотреть на казнь молчали.

– Этих людей судили, предъявили им обвинения и признали виновными на одном из заседаний Особого военного трибунала Москвы. Апелляции были рассмотрены и отклонены вышестоящими органами.

Толпа, забившая площадь, взволнованно зашевелилась. Большинство людей не были до конца уверены в том, кто именно представлял теперь эти самые "вышестоящие органы". Хотя все видели по телевидению выступление президента, объявившего о военном положении, почти все остальные заявления правительства исходили с тех пор от людей в форме.

После того, как республиканские газеты, радиопередачи и программы новостей по телевидению стали выходить под строгой цензурой, достоверная информация стала весьма редким и ценным товаром.

– Солдаты Российской Республики! – громыхал бас из репродукторов. – Готовы ли вы выполнить свой священный долг перед Родиной? – Стоящие за спиной коленопреклоненных заключенных военные отдали честь. – Привести приговор в исполнение!

Раздались один за другим пять выстрелов из пистолетов, эхом отражаясь от стен каменных зданий, окружавших Красную площадь. Разбрызгивая ярко-красную кровь, пять тел покатились на булыжники мостовой. Когда последний труп свалился у подножия Лобного места, по толпе прокатился тяжелый вздох.

Голос в репродукторе опять заговорил:

– Так мы будем карать каждого, кто станет грабить и эксплуатировать народ Святой Матери-России. Дорогие сограждане, вы можете возвращаться домой и на работу, уверенные в тех, кто вас охраняет и защищает.

Зрители постепенно расходились под бдительными взглядами пехотного батальона, оцепившего площадь, и небольшой кучки седоволосых офицеров, сверкающих целым иконостасом золотых погон, нашивок и орденов. БТР-80 и тяжелые танки Т-80 стояли на соседних улицах, еще раз демонстрируя сомневающимся мощь российского оружия.

– Очень впечатляющее зрелище, полковник, – бросил через плечо маршал Каминов Валентину Соловьеву.

– Спасибо, товарищ маршал, – Соловьев натянуто улыбнулся. План состоявшейся казни разработал сам маршал Каминов. Все, что требовалось от полковника, это точно следовать его директивам.

– Мы, русские, люди простые, – продолжал маршал. – И понимаем простые, доходчивые методы. Вот почему люди уважают власть. Они любят твердую руку. – Каминов показал в ту сторону, где клали на носилки и уносили с площади трупы. – И это – именно то, что мы должны людям дать, так?

Соловьев кивнул.

– Хорошо, – Каминов сделал знак другому своему помощнику, темноволосому майору. Тот подошел, неся в руках кипу подшитых документов. – Возьмите у Никольского план вашего нового задания. – Он понизил голос. – Это работа огромной важности, Валентин. Казни вроде этой помогут очистить наше общество. Но нам также необходимо очистить вооруженные силы, с корнем вырывая из их рядов людей слабых и некомпетентных. России нужны щит и меч, на которые можно целиком положиться в эти тяжелые времена.

Маршал взял у майора документы и передал их Соловьеву.

– Это предварительный список старших и младших офицеров, которых мы считаем ненадежными.

Я хочу, чтобы вы организовали несколько выездных групп военного трибунала, готовых к немедленным действиям. Проинструктируйте людей, объясните, что я хочу, чтобы эти паразиты были с позором изгнаны из вооруженных сил. – Маршал скривился. – Я хочу, чтобы они бродили голодными по улицам, как живой пример для всех остальных, кто может забыть, что такое знать свое место.

Полковник снова кивнул, но на этот раз гораздо медленнее.

– Как прикажете, товарищ маршал.

– Очень хорошо, – Каминов выглядел удовлетворенным. – Вы свободны.

Соловьев отдал честь и направился к штабной машине, которая должна была отвезти его обратно в Министерство обороны. Он даже не взглянул в сторону солдат, поглощенных уборкой серых каменных ступеней Лобного места.

Оказавшись в своем кабинете, Соловьев быстро пробежал глазами по напечатанному через один интервал списку из фамилий, званий и табельных номеров. У большинства включенных туда офицеров была репутация людей независимых или же придерживающихся демократических взглядов. Другие же оказались там явно лишь потому, что их фамилии выглядели еврейскими, мусульманскими или просто нерусскими, хотя и непонятно почему.

Полковник поднял трубку, набрал номер из четырех цифр и подождал, пока звонок дойдет до цели.

– Говорит Соловьев.

Полковник прислушивался к голосу на другом конце провода, продолжая бегать глазами по списку. Наконец он кивнул.

– Да. Это началось. Как мы и ожидали.

Он положил трубку и еще несколько секунд просидел молча, прежде чем начать отдавать приказания, которые должны положить начало чистке, задуманной маршалом Каминовым.

Глава 7

Контрмеры

25 ОКТЯБРЯ, СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВЫПУСК НОВОСТЕЙ "ABC" "КРИЗИС ЕВРОПЫ"

Зрители, переключившие свои телевизоры на вечерние программы новостей, увидели в тот день передаваемую второпях мешанину из коротких кадров хроники с драматическими событиями и приглушенных комментариев дикторов.

Действующие лица были знакомыми, но от того не менее устрашающими. Солдаты в темно-бордовых беретах и оливковой форме, с короткими автоматами наперевес, двигались по обе стороны широкой пустой улицы. По два человека в каждом взводе смотрели назад, остальные же пристально разглядывали дома вдоль улицы. Испуганные горожане, попадавшиеся на их пути, сначала замирали, удивленные и испуганные, а затем спешили убраться с дороги.

На какой-то момент все это показалось похожим на Белфаст, Сан-Сальвадор или любой другой город мира, постоянно раздираемый боями. Но затем камера отодвинулась назад, и глазам зрителей открылись каштаны и полные цветов сады, тянущиеся вдоль Елисейских полей. В отдалении маячила тяжелая каменная громада Триумфальной арки.

"Военное положение в Париже".

На экране замелькали новые, еще более расплывчатые фигуры. Титры сообщали, что съемки производились в течение последней недели любительской камерой и прошли мимо немецкой цензуры. Нетрудно было понять, почему Берлин не хотел, чтобы эти кадры вышли в эфир.

По улицам Гамбурга на высокой скорости прямо на импровизированные баррикады и выкрикивающих что-то демонстрантов ехали броневики с солдатами. Когда машины были уже в нескольких метрах от баррикад, появились люди в масках и стали бросать в них бутылки с зажигательной смесью – "коктейлем Молотова". Бутылки падали на тротуар и взрывались клубами оранжевого пламени и черного дыма. Одна бутылка попала в башню "Мардера" и взорвалась, разлив жидкое пламя по стальной поверхности машины. Из-за баррикад летели все новые и новые бутылки и гранаты. Машины, пройдя сквозь дым, стали наконец наезжать на баррикады.

Нескольких демонстрантов раздавило гусеницами, и они остались лежать, похожие на окровавленных тряпичных кукол. Крики ужаса и паники заглушали стаккато автоматных очередей. Ревели двигатели, бронемашины прокладывали себе путь через заграждения и ехали дальше, оставляя за собой безобразную картину смерти и разрушения: раненых и убитых демонстрантов, раздавленную мебель и автомобили.

"В Германии продолжаются жестокие уличные столкновения с бунтовщиками правого и левого направлений. Улицы и площади городов превратились в арены кровопролитных сражений".

Мятежники Гамбурга исчезли с экрана, уступив место репортажу Российского государственного телевидения о еще одной казни на Красной площади в Москве.

"В России армия продолжает крепче сжимать свою мертвую хватку на горле повседневной жизни. Железнодорожный, воздушный транспорт и большая часть промышленности уже находятся под полным контролем армии. Остальные республики бывшего Советского Союза, включая Казахстан и Беларусь, предприняли аналогичные шаги. Украина, опасливо поглядывая на хаос, царящий на территории ближайших соседей, приводит вооруженные силы в состояние повышенной боевой готовности".

На экране появилась карта. Больше половины территории Европы было окрашено красным цветом, обозначавшим страны, в которых было в той или иной форме введено "временное" военное положение. Другим цветом отличались Италия и Испания, которые пока еще находились под гражданским правлением, в них в последние недели усилили пограничный контроль, боясь потока политических беженцев с территорий северных соседей.

Близилось к концу двадцатое столетие, а Европа пятилась все дальше и дальше назад, от яркого света будущего в свое жестокое и темное, полное распрей прошлое.

* * *

27 ОКТЯБРЯ, ЧЕКЕРЗ-КОРТ, ВЕЛИКОБРИТАНИЯ

Чекерз, летняя резиденция премьер-министра Великобритании, располагался у подножия заросших лесом холмов – Чилтерн-хиллз. Ясный солнечный свет проникал сквозь ветки высоких буков, разгоняя стелющийся по земле утренний туман. В миле к северу выделялся на фоне ярко-синего неба окрашенный всеми красками осени Кум-хилл.

Трое мужчин прогуливались по безмятежным полям и садам, окружающим дом постройки эпохи Тюдоров. Двое из них были стройными и высокими. Третий – немного пониже остальных и гораздо полнее. Все были одеты в тяжелые осенние пальто, шарфы и перчатки, надеясь защититься таким образом от резкого северного ветра.

Джозеф Росс Хантингтон сделал глубокий вдох, наслаждаясь свежестью холодного и чистого утреннего воздуха. Он слишком много времени проводил в душных конференц-залах или же дышал кондиционированным воздухом салонов самолетов.

– Очень мило с вашей стороны принять меня по первой же просьбе, сэр.

– Вовсе нет, Росс, – премьер-министр покачал головой. Его ярко-голубые глаза сверкнули за толстыми линзами очков. – На самом деле я соблюдаю свои собственные интересы. Я всегда считал мудрой политикой иметь друзей среди представителей высшей власти. Даже если они не приезжают по надуманным официальным поводам.

Хантингтон ухмыльнулся. Глава Британского правительства был известен своим обаянием и тщательно просчитанным добродушием. Эти качества позволяли ему держаться над гребнем мутной волны тяжелого экономического положения, которая потопила нескольких его предшественников.

– К тому же, – продолжал премьер-министр, – я давно искал случая прояснить кое-какие моменты перед встречей с вашим президентом, которая должна состояться в следующем месяце. – Премьер-министр перевел взгляд на маленького полного человека, шагавшего слева от него. – Разве не так, Энди?

– Конечно, господин премьер-министр.

Как и его политический лидер, министр обороны Эндрю Брайс приложил много усилий, чтобы сделать карьеру в партии консерваторов, и нынешнее высокое положение безусловно досталось ему по заслугам, а не по праву рождения.

– У нас нет времени на шушуканье и сплетни Министерства иностранных дел. По крайней мере не сейчас, когда дела по ту сторону чертова Ла-Манша идут все хуже и хуже.

Хантингтон кивнул. Действительно, встречи глав правительств стали в последнее время лишь данью формальностям – свелись к банкетам и позированию фотографам. Настоящая же работа велась по телефону, за закрытыми дверьми или же через доверенных помощников. И запланированная в ноябре встреча на высшем уровне между президентом Америки и британским премьер-министром вряд ли будет исключением. А между тем сейчас было просто необходимо, чтобы двое союзников говорили на одном языке и действовали во имя общих целей.

Мужчины свернули на усыпанную гравием дорожку и несколько секунд шагали молча. Наконец заговорил премьер-министр:

– Я думаю, ваши правительственные чиновники больше всего обеспокоены положением в России?

– Да, сэр. Во всяком случае, большинство из них. – Хантингтон взглянул на премьер-министра. Президент велел ему не скрывать ничего. – Коми тет начальников штабов добивается разрешения перенацелить оставшиеся у нас межконтинентальные баллистические ракеты и привести в состояние боевой готовности подразделения воздушной бомбардировки.

Англичане изумленно переглянулись. Решение Америки отменить постоянную боевую готовность войск стратегического назначения явилось когда-то одним из главных сигналов того, что холодная война действительно закончилась. Изменение курса может повергнуть весь мир в состояние шока.

– Пока президент отказывается удовлетворить их просьбы. Он не хочет начинать очередной опасный и дорогостоящий виток гонки вооружений. По крайней мере до тех пор, пока у нас не будет более ясной картины того, что происходит в России. А также во Франции и Германии, раз уж мы затронули этот вопрос. – Хантингтон покачал головой. – Но на него оказывают сильное давление. Очень сильное. – Он нахмурился. – Большинство людей, которым он доверяет, говорят, что надо готовиться к отпору – русские генералы могут направить свои ракеты на запад буквально в любой момент. Но я не думаю, что в данный момент они в состоянии служить для нас серьезной угрозой. Тем более, что у нас до сих пор достаточно ядерного оружия, чтобы взорвать к чертовой матери всю Россию. И они это знают. И мы это знаем. Плюс президент пообещал Пентагону уделить больше внимания нашим оборонным системам. Аналоги СОИ уже вышли из конструкторских бюро и запускаются в производство.

Эти новости тоже, казалось, удивили премьер-министра. Планы Америки создать систему ограниченной обороны против баллистических ракет отодвигались из года в год, сделавшись настоящей жертвой скептически настроенного конгресса и истощившегося бюджета государства. После развала Советского Союза программа вообще смогла выжить лишь благодаря тому, что технология производства ракет дальнего радиуса действия распространилась по всему земному шару. Приняв как вызов возможность уничтожать ракеты дальнего действия в воздухе до того, как они достигли цели, западные ученые всерьез занялись этой проблемой. Но Вашингтону не хватало как средств, так и желания, чтобы провести испытания действующей системы перехвата ракет. Теперь же, похоже, президент готов был предоставить руководителям программы и то и другое.

– Когда? – спросил премьер-министр.

– Я слышал, что первая группа ракет-перехватчиков космического базирования будет выведена на орбиту в начале следующего года. Но, конечно, чтобы разместить другие части системы, потребуется гораздо больше времени. – Хантингтон пожал плечами. – Но все-таки хоть какая-то оборона – лучше, чем никакой.

Премьер-министр кивнул. Оставшееся у Америки ядерное оружие в сочетании даже с ограниченной возможностью блокирования из космоса вражеских ракет вполне могло служить сильным сдерживающим средством против попытки нанесения ядерного удара. Под защитой вращающихся по орбите перехватчиков американцы могли быть уверены, что ни одно враждебное им государство не сможет даже рассчитать, сколько их ядерных боеголовок вообще достигнет своей цели. Это вселяло уверенность в то, что даже Каминов и его маршалы не настолько сумасшедшие, чтобы рискнуть вступить в открытую конфронтацию с Соединенными Штатами или кем-либо из их союзников.

– А как насчет обычной войны? У Москвы по-прежнему множество танков и артиллерии, размещенных по всей стране, – вмешался в разговор Эндрю Брайс. Голос министра обороны звучал вовсе не скептически, а скорее заинтересованно. Хантингтону показалось, что министру просто любопытно, как далеко простираются страхи Вашингтона. – Если НАТО отведет войска, что сможет воспрепятствовать русским вторгнуться в Польшу или другие страны бывшего Варшавского Договора? Чтобы, скажем, отвлечь свой народ от беспорядков, творящихся дома? Вы вряд ли можете рассчитывать, что их испугают стратегические вооружения. Никто не поверит, что мы применим ядерное оружие ради защиты поляков.

– И все равно, Энди, для них это слишком рискованно. – Премьер-министр был абсолютно уверен в том, что говорил. – Русские должны понимать, что подобные действия вновь объединят против них весь Запад, и не исключено, что на нашу сторону встанет Украина и другие республики бывшего Союза. Сомневаюсь, чтобы они были настолько глупы.

– Как бы то ни было, они сейчас слишком заняты своими делами. – Хантингтон вспомнил донесения разведки, которые ему показывали перед отъездом. – По данным ЦРУ, они проводят массовую чистку своих вооруженных сил. Показательные процессы, заранее написанные приговоры. Работы хватает.

– "Сикрет сервис" подтверждает эти сведения.

– Все, что я читал по истории России, наводит на мысль, что подобные мероприятия на долгие месяцы свяжут вооруженные силы по рукам и ногам. Как бы то ни было, Каминов и его команда пользуются поддержкой населения во всем, что творят у себя дома. И у них нет особенных оснований искать рискованных и дорогостоящих военных приключений за рубежом. – Хантингтон засунул руки в карманы. Несмотря на перчатки, пальцы все равно мерзли. Он посмотрел на англичан и снова покачал головой. – Нет, я не очень беспокоюсь относительно России. По крайней мере не сейчас. Я думаю, у нас есть более серьезные проблемы гораздо ближе к дому.

Хантингтон заколебался. То, что он собирался сказать, могло показаться его собеседникам глупым и невежественным. Именно такую оценку уже дали его опасениям несколько экспертов по Европе из госдепартамента. Но им приходилось обучаться на примере более удобной, более предсказуемой Европы, той, где все страны присоединялись либо к одной, либо к другой стороне, между которыми существовали четкие границы. Союзники на одной стороне, враги на другой.

Проблема состояла в том, что прежней Европы больше не существовало.

– Продолжайте, Росс, – премьер-министр внимательно смотрел на Хантингтона.

Хорошо. Пора было положить карты на стол. Он расправил плечи и приступил прямо к делу:

– Честно говоря, я очень обеспокоен тем, что происходит во Франции и Германии. И боюсь, что именно они способны в ближайшее время наделать дел в Европе, да и не только там.

– Почему?

Хантингтон облегченно вздохнул. Премьер-министр не посмеялся над ним, не сказал, что он сумасшедший. Уж не пришли ли англичане к тем же самым заключениям? Хантингтон чувствовал себя гораздо увереннее, излагая выкладки и расчеты по поводу того, что сначала было подсказано ему простой интуицией.

Военное положение в России, в границах которой продолжался экономический хаос и развал, имело какой-то смысл. Это было неоправданно, но по меньшей мере понятно. Демократическое правительство было новым и весьма нестабильным экспериментом в стране, бывшей когда-то сердцем тоталитарной Советской империи. И не удивительно, что этому правительству не хватило сил противостоять затянувшемуся кризису.

Шаги же Франции и Германии по установлению чрезвычайного положения, на первый взгляд, имели гораздо меньше смысла. Экономические и политические беды этих стран были не столь всеобъемлющи, хотя и весьма серьезны. Но все же не до такой степени, чтобы оправдать введение декретом правительства самой настоящей диктатуры. Да, всеобщая забастовка, которой угрожали профсоюзы этих стран, действительно могла оказаться весьма разрушительной для экономики. Но ни одно правительство не предприняло никаких попыток решить этот вопрос путем переговоров. Они также не попытались переждать эту забастовку, пока она задохнется под тяжестью растущего общественного недовольства.

Вместо этого и Париж, и Берлин прибегли к самым крайним мерам. Оба правительства утверждали, что действуют таким образом лишь с целью сохранить общественный порядок. Хантингтон же подозревал, что у них имеются куда менее благородные мотивы. Одно дело управлять страной в условиях военного положения. И совсем другое – навязать стране это военное положение, чтобы обеспечить возможность одной партии сохранять власть в своих руках. Люди, поступающие так, политически близоруки, жадны до власти и абсолютно беспринципны. И они также являются потенциальной угрозой. Если уж вы обратили оружие против собственных граждан, то куда проще будет повернуть его против других стран.

Когда Хантингтон закончил, премьер-министр кивнул.

– В этом мы с вами сходимся, Росс. Использование силы в решении политических споров... – Он поморщился. – Это и чертовски глупо и чертовски опасно.

– А также внушает страх соседям по континенту, – добавил Брайс.

– Да. – Перед отъездом в Англию Хантингтон видел просьбы об экстренной экономической и военной помощи из Варшавы, Праги, Братиславы. Польша и ее чешские и словацкие соседи объединились в некий свободный торговый союз против экономического давления Франции и Германии. А сейчас эти страны оказались окруженными со всех сторон враждебными им режимами. Испания и Италия тоже нервничали по этому поводу, но они не так сильно зависели от помощи из Лондона и Вашингтона.

Глава правительства Великобритании тяжело вздохнул.

– Все это вновь заставляет нас вернуться к причине вашего визита, не так ли? А именно, помочь друг другу решить, что же нам делать со всей этой ерундой.

– Думаю, да, господин премьер-министр. – Хантингтон все еще чувствовал себя несколько неуютно от того, что премьер-министр решил отвести ему столь важную роль. Он рад был выступать в качестве неофициального советника президента, собирать необходимую ему информацию. А направлять внешнюю политику США – не по его части. Это было слишком рискованно для президента. Он мог себе представить, сколько ретивых журналистов и политических обозревателей рады будут возможности потрещать насчет "любительской" дипломатии.

Росс рад был служить президенту из дружеских чувств, а не ради собственной карьеры или какой-либо политической цели. К тому же, в то время как сведения, переданные по официальным каналам, все чаще становились достоянием общественности, Хантингтон был чуть ли не единственной возможностью скрытно обменяться посланиями. Он был глазами и ушами президента, и к его мнению прислушивались.

– Что ж, насколько я понимаю, наша первоочередная задача в достаточной степени ясна. Мы должны опубликовать совместное коммюнике, содержащее наши протесты против всех этих глупых шагов к военному правлению. – Премьер-министр потер подбородок. – Что-нибудь тупое и доходчивое, такое, что все эти идиоты из Парижа, Берлина и Москвы не могли бы не понять или неправильно истолковать.

– Все это хорошо, сэр, но...

– Но болтовня немногого стоит. Вы это хотели сказать, Росс? – премьер-министр рассмеялся. – И вы правы. Но надо же с чего-то начать.

У Хантингтона хватило здравого смысла притвориться, что он ничего не понял. И это почти соответствовало действительности. Его собеседник явно высказал не все, что было у него на уме.

– Хотя то, что начнется потом, явно будет камнем преткновения. – Сардоническая улыбка главы Британского правительства вдруг сменилась нахмуренно-озабоченным выражением лица. – Мы в достаточной степени ограничены в возможностях практических действий. Боюсь, нам придется выступить в роли брехливой собаки, не способной кусаться.

Американец мрачно кивнул. На свете существовало два способа оказать давление на любое иностранное правительство – реальные санкции против их страны или же высказанные в резкой форме предупреждения, подкрепленные военной мощью. Ханжеские речи и лицемерные проповеди еще не победили ни одну диктатуру и не помешали ни одному агрессору.

К сожалению, в этом случае экономические санкции применить не удастся. Франция, Германия и государства, поддерживающие их политику, мало что покупали у Великобритании и Америки. А у русских не было денег, чтобы вообще что-то у кого-то покупать.

Бряцание оружием тоже представлялось не слишком действенной мерой. Когда закончилась холодная война, конгресс очень сильно урезал оборонный бюджет, обрадовавшись случаю пустить освободившиеся деньги на социальные программы. Все сменившиеся с тех пор на своих постах президенты и министры обороны лезли из кожи вон, чтобы сохранить хотя бы необходимый минимум обычных вооружений, способный защитить страну. Им удалось одержать несколько побед. Но не много. Уровень ассигнований на оборону Америки был самым низким с 1939 года.

Большинство бронедивизий, когда-то располагавшихся в Европе в качестве части войск НАТО, были выведены из строя – либо убраны вообще, либо сокращены до такой степени, что от них остались только группы инструкторов, без цели слоняющихся по военным базам континентальной части Соединенных Штатов. Флот тоже сократили до двенадцати десантных подразделений и четырех сотен военных кораблей. Авиация сохранила примерно две трети того состава, который имелся во время войны в Персидском заливе. Вооруженные силы Америки по-прежнему оставались самыми боеспособными в мире, но, если понадобится урегулировать кризис в одной части земного шара, то придется ослабить свои позиции во всех остальных.

Армия Великобритании была не в лучшем состоянии. Постоянные сокращения ассигнований привели к тому, что Королевский флот и авиация были способны теперь лишь осуществлять весьма ограниченный контроль в Ла-Манше и Северном море, а также местных воздушных путей. А учитывая необходимость периодически ликвидировать беспорядки в горячих точках – в Северной Ирландии, на Фолклендах и в других местах, у англичан оставалась всего одна усиленная бригада, которую можно было использовать в экстренных случаях.

"Нет, – еще раз подумал Хантингтон, – бряцание оружием гораздо скорее выдаст наши слабости, чем поможет вернуть Францию и Германию в русло демократического правления". Он высказал все это вслух.

– Возможно, – премьер-министр потер озябшие руки. – Но может быть, нам удастся залатать дыры.

На этот раз Хантингтону пришлось подождать, пока он уточнит.

– И вы, и мы обучаем польских, чешских и словацких офицеров нашей тактике и на нашей технике.

После развала Варшавского пакта три восточноевропейских государства начали обращаться к западным странам за оружием и консультациями по военным вопросам. После сокрушительного поражения Ирака оружие советского производства стали практически повсеместно считать некачественным. И Англия, и Америка поставляли восточноевропейским государствам танки, артиллерию, другое военное оборудование, а также проводили специальную подготовку, чтобы персонал мог всем этим пользоваться. По иронии судьбы большая часть снаряжения, которое отгружалось в эти страны, шла со складов, располагавшихся в Германии, и изначально предназначалась для отражения в случае необходимости нападения стран Варшавского Договора.

Долгий и сложный процесс затруднялся еще и тем, что на военную помощь иностранным государствам, выделялся очень ограниченный бюджет и существовали ограничения, вводимые конгрессом. Большинство польских и чешских солдат по-прежнему были вооружены старой техникой времен существования Восточного блока. Однако медленно, но верно ситуация менялась.

– Так что я предлагаю расширять и наращивать активность этих программ. – Премьер-министр едва заметно улыбнулся. – И сделать так, чтобы новости об этом распространялись достаточно широко и достаточно быстро.

Сейчас это явно имело смысл. Если усилить три небольших европейских государства, это, пожалуй, поможет отразить любую агрессию со стороны Франции, Германии или России. Новые поставки оружия и направления военных консультантов – это будет вполне понятным знаком того, что Соединенные Штаты и Англия полны решимости поддержать немногие оставшиеся демократические режимы в Европе. И в то же время страны, ведущие политику протекционизма, не смогут оценить подобные действия как явную провокацию. Даже более обширная программа модернизации вооружений, чем та, которую могли субсидировать союзники, не даст Варшаве и Праге средства, необходимые для нападения на более сильных соседей. Это в любом случае обойдется дешевле и безопаснее, чем практически единственная альтернатива – постоянное присутствие во всех трех странах американских войск.

– Я думаю, президент будет счастлив выступить в русле подобной политики, господин премьер-министр.

– Хорошо, – высокий стройный англичанин дружелюбно посмотрел на собеседника. – Знаете ли, Росс, я думаю неплохо было бы наметить на следующий год какие-нибудь совместные военные учения, и не только для того, чтобы продемонстрировать нашу боеспособность. Это будет еще одним доказательством нашей готовности защищать наши общие интересы в Европе.

Прежде чем Хантингтон успел ответить, премьер-министр предостерегающе поднял руку, желая удержать его от чересчур поспешных комментариев.

– Не подумайте, ничего такого грандиозного. Просто одна-две ваших бригады могут поучаствовать в летних маневрах нашей армии в долине Салисбери.

Хантингтон напряженно обдумывал сказанное. С одной стороны, это будет стоить больших денег. Передвижения войск и техники на дальние дистанции всегда обходятся дорого. С другой стороны, Комитет начальников штабов вполне может посчитать весьма полезным такую оперативную тренировочную переброску войск, не говоря уже о политических преимуществах подобного шага, когда развалился НАТО, вместе с блоком канули в лету и совместные учения под кодовым названием "Рефорджер". В результате в последние несколько лет вооруженные силы Америки вынуждены были ограничиться тренировочными мобилизациями и перемещениями войск на очень небольших пространствах. Если послать в Великобританию одну-две бригады, скажем, 82-й воздушно-десантной или 101-й авиационной дивизии, это поможет сохранить и развить способности тактического планирования, которые рано или поздно пригодятся Пентагону в дни наступающего кризиса.

И все же Росс Хантингтон решил не высказывать никакого определенного мнения. Если он и был в чем-то уверен, так это в том, что гарантировать переброску американских войск было явно за пределами его весьма расплывчатых, никем официально не санкционированных полномочий.

– Я должен передать ваше предложение президенту, – Хантингтон пожал плечами. – Подобные решения принимаются высоко у меня над головой.

– Что ж, это справедливо, – премьер-министр повернулся к министру обороны. – Пусть ваши парни поработают над проектом, Энди. Я хочу, чтобы наш американский друг мог увезти с собой в Вашингтон план намеченных мероприятий.

– Не беспокойтесь, господин премьер-министр. Все будет готово. – На лице Брайса застыло загадочное выражение. – Но вы же знаете, что даже временное появление американских солдат на британской земле просто сведет с ума радикальных лейбористов.

– Да, – премьер-министр вновь улыбнулся, продемонстрировав ряд безукоризненных зубов. – И хотя бы по одной этой причине – дело стоящее.

Все трое немного посмеялись над сказанным, радуясь, что в эти тяжелые времена все возрастающей напряженности удалось отыскать хоть что-то забавное в политической ситуации.

* * *

2 НОЯБРЯ, ЕЛИСЕЙСКИЙ ДВОРЕЦ, ПАРИЖ

Вне себя от гнева, Никола Десо прохаживался по изысканно украшенному залу, который использовался теперь для совещаний кабинета всемогущего Комитета по чрезвычайному положению. Пустые кофейники, грязные фарфоровые чашки, полные окурков пепельницы – вот и все, что осталось от безрезультатного заседания, продлившегося четыре часа.

Лишь немногим коллегам Десо были понятны его нетерпение и раздражение. С чисто технической точки зрения военное положение в республике действовало отлично. Преданные правительству войска и полиция контролировали практически каждый крупный город и административный округ Франции. Назначенные правительством цензоры сидели за редакторскими столами каждой телестудии, радиостанции, газеты, журнала. Несколько сот политических оппонентов и руководителей профсоюзов, воспротивившихся введению военного положения, были под арестом. А несколько из них, к сожалению, были мертвы. Оставшись без лидеров и рекламы, обещанная всеобщая забастовка была как бы задушена в зародыше. И, что еще лучше, последние опросы общественного мнения показали, что все большее количество коренных французов поддерживали попытки правительства восстановить порядок и дисциплину. А арабов и африканцев никто и не собирался спрашивать, что они думают.

Но Десо не был удовлетворен.

В настоящий момент Чрезвычайный комитет имел абсолютную власть над всей республикой, которая если и ограничивалась чем-то, так это отсутствием полного согласия среди членов самого кабинета. И, по мнению Десо, такую власть надо использовать для значительных действий, а не для подавления мелких беспорядков. Военное положение позволило им снять с себя тесные одежки политики и конституции. Так почему бы не использовать эту свободу, чтобы перекроить собственное государство, да и весь континент.

Необходимость этого, по мнению Десо, была ясно видна. Франция не может процветать в Европе, раздираемой на части воюющими торговыми блоками. Она также не может переносить так называемую свободную торговлю, за которую ратовали некоторые пустоголовые экономисты. Нация, которая позволяет своей судьбе зависеть он непрекращающейся вражды между частными компаниями – нация дураков. Во Франции всегда силен был союз правительства и промышленников, и было множество случаев, когда промышленность использовали как один из инструментов управления страной.

И если не удастся защитить и сохранить жизненно важные отрасли промышленности, страна неизбежно потеряет независимость и сдаст позиции более крупным, более сильным и более богатым странам – США, Японии, Германии. А это недопустимо.

Абсолютно недопустимо. Десо поморщился.

Даже сама мысль о том, что его страна может оказаться в подобном положении, вызывала отвращение.

Существовал только один способ избежать унизительного ползания на брюхе перед более сильными. Франция должна создать европейский союз, достаточно сильный для того, чтобы противостоять экономическому и политическому давлению извне. Союз наций, в котором Франция могла бы использовать свой статус ядерной державы и члена Совета Безопасности ООН, чтобы управлять более слабыми партнерами и сохранять ситуацию, при которой интересы Германии были бы по-прежнему тесно увязаны с интересами Франции.

Но коллег Десо, бывших во власти своих интересов, практически не интересовали великие задачи, стоящие перед их нацией. Каждого, казалось, гораздо больше интересовало, как сохранить собственную власть, чем как обеспечить долговременную безопасность государства. Десо находил такое вопиющее равнодушие к судьбе нации возмутительным.

Пробили часы. И время, и возможности утекали сквозь пальцы.

Десо возмущенно покачал головой. Если Чрезвычайный комитет не может или не хочет действовать, он сам предпримет первые шаги к организации союза. И если потом придется поставить его неповоротливых коллег перед свершившимся фактом, что ж, значит, так тому и быть. Десо повернулся на каблуках и вышел из кабинета. Его помощники, сбившиеся в кучку в приемной, тут же засуетились в ожидании новых поручений и требований. Что ж, он их не разочарует.

– Гиро! Организуйте проведение детального анализа военных и экономических характеристик Польши, Чехии и Словакии. Я хочу знать их слабости. Точки, к которым можно в случае необходимости применить давление.

Три страны, которые он только что назвал, противостояли влиянию Франции и Германии, подавая тем самым дурной пример другим нациям Восточной Европы. Этому надо положить конец.

– Раде! Организуйте конфиденциальную встречу с германским канцлером. На следующей неделе. В Берлине.

Десо двинулся по коридору в сопровождении своих помощников. Шаги их эхом разносились по коридору вместе с отдаваемыми Десо новыми приказаниями.

– Биссо! Пригласите ко мне на обед российского посла. На завтра, на вечер. И принесите мне сегодня днем его секретное досье. Ласер! Я хочу знать, сколько средств имеется на наших дискреционных счетах. Подготовьте отчет...

Никола Десо контролировал Министерство иностранных дел и разведслужбы. На сегодняшний день этого было достаточно. Он использует свою силу и влияние, чтобы подчинить ссорящиеся государства Европы своей воле – воле Франции.

Глава 8

Назначения

3 НОЯБРЯ, НАД АВИАБАЗОЙ "ЛЬЮК", АРИЗОНА

Четыре истребителя "Игл-Орел" летели на высоте десяти тысяч футов над пустыней Аризоны. Они были выкрашены бледно-серой камуфляжной краской и казалось, что самолеты двигаются в воздухе без малейшего усилия, все время летя на скорости пятьсот узлов – более пятисот семидесяти миль в час.

Буквы "ЛА" на двойном хвосте каждого самолета говорили о том, что это были машины 405-го тактического тренировочного авиакрыла с авиабазы "Льюк" возле Феникса, Аризона. Стандартная маркировка самолетов включала в себя звездно-полосатые флаги на хвостах и крыльях, светло-серый цвет, серийные номера, слова "Авиация США" и так далее. Это были обычные самолеты марки F-15 "Игл", если не считать двух вещей: во-первых – белого орла на красном фоне, нарисованного на боку самолета, а во-вторых – польской речи, звучащей по рации.

Четверо пилотов были офицерами польской авиации, осваивающими современную американскую технику.

Это было успешное тренировочное задание – миссия типа "воздух-земля". Никого не подбили воображаемые противовоздушные установки, и каждый набрал довольно большое количество очков во время "бомбардировки". Павел Блажински, пилот номер два в сегодняшнем задании, вообще справился очень хорошо. В голосе худенького белокурого пилота звучали гордость и торжество:

– Вы видели?! Видели?! Каждой бомбой я уничтожил целую танковую роту русских.

Никто не сделал замечания по поводу национальности воображаемого врага, хотя все пилоты постарше делали свои первые шаги в авиации под руководством русских.

Стефан Михалак, который был не таким уж хорошим пилотом, зато большим хвастуном, тут же не преминул вставить слово:

– Дали бы мне кассетное оружие "Роки", я бы уничтожил русскую танковую дивизию в момент. По одной бомбочке на каждый танк. – Сегодня он летел на позиции номер четыре. – А как дела у тебя, Тэд?

Старший лейтенант Тадеуш Войцик летел на третьей позиции. Он был самым квалифицированным пилотом в этом полете после майора Соколовича.

Войцик медлил с ответом, и за него ответил Павел:

– Тэд бомбит только немцев. Совмещает приятное с полезным, – пошутил он.

В эфире раздался громкий хохот. Тэд молчаливо согласился с товарищем.

Хотя Войцик родился в Америке, во внешности ясно чувствовалось его польское происхождение. Песочного цвета волосы обрамляли круглое бледное лицо со светло-голубыми глазами. Он был среднего роста и довольно плотного телосложения и пребывал в прекрасной физической форме. Этого требовало управление сверхзвуковым бомбардировщиком.

А уж когда дело доходило до его отношения к немцам, Тадеуш был поляком до мозга костей. У его отца были веские причины ненавидеть немцев, и Тэд со всем родственным пылом посчитал своим долгом следовать взглядам своего старика.

Даже спустя пятьдесят лет на теле страны, из которой происходили его предки, видны были следы варварского немецкого вторжения. В тридцать девятом году немцы убили родителей отца и матери Войцика, в раннем возрасте оставив их сиротами. Они с трудом выжили, но, как оказалось, для того, чтобы попасть под власть новой тирании, когда после окончания войны русские навязали Польше коммунистический режим. В последующие десятилетия ни одному из них жизнь не показалась легкой. Наконец, добиваясь этого много лет, они получили разрешение на эмиграцию в Соединенные Штаты. Тут их ждала новая, более приятная жизнь. Тэд родился в семьдесят шестом году, как бы увенчав своим появлением восторги родителей по поводу обретенной наконец свободы.

Ни отец, ни мать никогда не забывали своей любимой родины, Польши. Не забыли они и главных виновников всех ее бед – немцев, которые разрушили страну, содрали с нее кожу и оставили беззащитной перед пришедшими вслед за ними Советами.

После длительных колебаний в девяносто втором году родители Тэда решили вернуться в Польшу, прихватив с собой накопленные опыт и деньги, так необходимые их теперь свободной, но нищей родине. Тэд поехал с ними, хотя чувствовал себя поляком в меньшей степени, чем американцем. Но теперь, спустя пять лет, он приехал на стажировку, чтобы помочь обретенной уже в зрелом возрасте второй родине, которую успел полюбить.

Хотя Польша и освободилась от контроля Советов, положение ее было очень неустойчиво. С самых первых дней после развала Варшавского пакта польские офицеры работали над модернизацией вооруженных сил страны, но в условиях перехода к свободному рынку это было практически невозможно. При этом стратегическое положение Польши делало модернизацию просто необходимой – неважно, какими средствами. К востоку от польской границы Россия, Украина, Беларусь и другие республики бывшего Союза были, казалось, слишком заняты собственными внутренними конфликтами. Но ни один поляк ни на секунду не сомневался, что русские по-прежнему жаждут восстановить экономический и военный контроль над Восточной Европой. Варшавский пакт был похоронен, но сама идея, стоявшая за его образованием, могла возродиться в любой момент. Это было особенно актуально сейчас, когда Россия фактически находилась под управлением военных.

Западной границе Польши угрожала объединившаяся Германия. Хотя немцы тоже казались озабоченными внутренними экономическими проблемами, а не внешней экспансией, в Германии все еще оставались правые элементы, имевшие претензии на часть территории Польши. А большинство государств бывшего социалистического блока подписали с Германией и Францией такое количество экономических соглашений, что их промышленностью, а также их правительствами практически управляли Берлин и Париж. Только Польша и ее южные соседи до сих пор стойко отказывались вступать в подобные отношения.

Вместо этого они обратились за помощью к Соединенным Штатам и Великобритании. И обе страны откликнулись – этому способствовали давние исторические связи и растущее желание как-то сбалансировать влияние Германии и Франции на остальные страны Восточной Европы. Польше предоставили оружие, в основном со ставших теперь бесполезными складов НАТО, а польских военных обучали западной тактике. В ответ на протесты России и Германии Польша указывала на ограниченный, исключительно оборонительный характер военной помощи Англии и Америки.

Истребители "Игл", на которых летали Войцик и его товарищи, были частью этой программы. Хотя появились уже более совершенные самолеты, F-15 был по-прежнему грозным противником. Тэд был просто влюблен в свою машину. Возможно, потому, что он родился и вырос в Америке, но остальные поляки, принимавшие участие в программе, за плечами которых было много часов практики в русских самолетах, выглядели такими же довольными.

Перед тем, как в прошлом году стали поступать "Игл-Орлы", лучшим истребителем-штурмовиком на вооружении польской армии был МиГ-29. Тэд вполне преуспел во время начального и среднего этапа подготовки, быстро привыкнув к МиГ-29.

Советские истребители в общих чертах походили на F-15 – двойной вертикальный хвост, два мотора, оснащены ракетами, наводящимися с помощью радара. Хотя МиГ-29 был меньше и не мог нести столько оружия. И его радар был гораздо примитивнее в сравнении с набором техники, имевшейся на его американском двойнике. У МиГов были свои преимущества – возможность более широкого обзора и инфракрасный сенсор, препятствующий противнику заметить, что того вычислили и собираются атаковать. И все-таки Тэд предпочитал "Игл".

Мечтой любого польского авиатора было летать на "звездолете" – "Игл" заслужил такое прозвище благодаря изобилию электронных устройств последних моделей. Безукоризненный английский Войцика и высокие профессиональные качества стали его пропуском в полк, оснащенный новейшей техникой.

– Осталось пять миль, – одной фразы майора Соколовича было достаточно для хорошо тренированных экипажей. Все четыре истребителя-штурмовика перестроились, сменив боевое расположение на обычную цепочку, и стали заходить на посадку.

Посадка была делом обычном и прошла безукоризненно. Тэд поздравил сам себя с успешным выполнением еще одной миссии. Хотя юноша и любил летать больше всего на свете, он никогда не мог до конца расслабиться, пока не оказывался снова на земле.

В наушниках Тэда снова раздался голос майора:

– Хороший полет. Разбор через десять минут.

Затем Тэд услышал, как служба наземного контроля дает им разрешение съехать со взлетной полосы, и медленно двинулся за двумя другими самолетами. Свернув на дорогу, параллельную посадочной полосе, все четыре истребителя покатились мимо рядов припаркованных самолетов, вокруг которых суетились механики, ангаров и других строений. Авиабаза "Льюк" была одним из крупнейших в мире центров подготовки, и все пилоты авиации США и большое количество их союзников проходили летную подготовку и обучение приемам воздушного боя высоко над пустыней Аризоны. Все иностранные пилоты, проходящие обучение на F-15, объединялись в 405-е тактическое тренировочное авиакрыло. Поляки обучались в группе с японцами и арабами из Саудовской Аравии. Таким образом, разговоры в офицерском клубе всегда бывали весьма и весьма интересными.

Когда Тэд окончательно сбросил скорость и щелкнул выключателем освещения кабины, он услышал затихающий постепенно рокот остальных моторов. В воздухе висел знакомый будоражащий запах керосина и горячего металла.

Он спокойно подождал, пока наземная служба подаст трап к кабине F-15, затем отстегнулся, выбрался из кабины и спустился вниз. Приятно было расправить оцепеневшие мышцы.

Разбор полета проводили под руководством американского авиаинструктора майора Кендалла. Майор говорил по-польски так же плохо, как большинство его курсантов по-английски, поэтому Тэду часто приходилось выступать в качестве переводчика. Видеопленку из каждой кабины просматривали, подвергали критике и сравнивали увиденное с показателями наземных приборов.

Когда разбор полетов закончился, мысли Тэда были уже далеко. У него были кое-какие дела, а потом они со своим ведомым Михалаком будут готовиться к завтрашним "выпускным" испытаниям. Им надо все как следует распланировать.

* * *

8 НОЯБРЯ

Инструктаж эскадрильи проводили в 19.00 на двух языках – польском и английском. Председателем был майор Соколович. Весь личный состав разместился в небольшом помещении со сценой, даже представители наземных служб, так как это было последнее задание и, судя по слухам, работенка предстояла еще та. Слышались болтовня и смех. Всем пилотам нравились задания, связанные с боевыми воздушными маневрами, а тот факт, что работа предстояла трудная, только будоражил аппетит. Прибавьте к этому то, что скоро все они отправлялись домой. Словом, атмосфера была почти как на праздничной вечеринке.

Выступление майора было кратким. Единственная информация, которую получили курсанты, это то, что для выполнения сегодняшней миссии понадобится затратить "максимум усилий". Чтобы имитировать воздушный бой над территорией противника, восемь поляков, заканчивающих обучение, должны были поделиться на два отряда – "синих" и "зеленых". Они должны были очистить путь для воображаемых штурмовиков, летящих вслед за "Иглами".

Тэд сел в стороне недалеко от первого ряда вместе со Стефаном Михалаком. Ему, конечно, хотелось послушать задание, но в общем он знал план почти что наизусть. Два лейтенанта просидели почти полночи, изучая особенности топографии и обсуждая тактические приемы, которые можно будет применить. Они опять должны были лететь с Соколовичем, в команде "синих", третьим и четвертым номером.

Михалак, худой и высокий пилот с темными волосами, внешне спокойно ждал окончания речи майора. Он нервничал, но пытался замаскировать свое состояние, притворяясь равнодушным. Прекрасно зная, что Тэд был хорошим летчиком, а самому ему явно недоставало опыта, Стефан рад был лететь его ведомым. Вдвое легче идти на риск.

Майор быстро прошелся по деталям миссии. Все восемь самолетов оснащены холостым снаряжением, шунтирующим ракеты AIM-9 "Сайдвиндер" и "AMRAAM", а также телеметрической подвеской, передающей их курс и положение в пространстве. Это оборудование поможет следить с земли за техникой боя и "сбитыми" самолетами. К тому же будет учитываться информация, записанная на пленку с дисплеев в кабинах. Таким образом, несколько минут воображаемого воздушного боя будут записаны, разбиты на части и самым тщательным образом изучены, а затем разобраны на совместном обсуждении.

Соколович говорил по-английски с акцентом, но его вполне можно было понять.

– Задание будет трудным, – пообещал он. – Но если мы уделили достаточно внимания книгам и помним наши предыдущие уроки, то должны победить.

Тэд молча кивнул. Майор произносил одну и ту же речь в начале каждого инструктажа. Он, конечно, был прав, но все это не очень интересно было слушать. Соколович посмотрел на Кендалла, тихо сидящего в углу. Кивнув в сторону американского майора, он произнес:

– Наши товарищи пообещали подготовить действительно захватывающее задание, позволяющее проверить, чему же мы все-таки научились.

Голос с американским акцентом тихо произнес где-то в середине зала:

– Кобияши Мару!

По залу прокатился приглушенный смешок. Большинство поляков, все, кроме майора, выглядели озадаченными, засмеялся только Тэд. Он подозревал, что Соколович тоже ничего не знал о "Звездных путешествиях", но был человеком слишком опытным и хладнокровным, чтобы показать свое неведение.

Соколович пропустил реплику мимо ушей и закончил:

– Вылет через пятнадцать минут.

Закончив инструктаж, майор подошел к краю сцены и, присев на корточки, тихо заговорил с Войциком по-польски:

– Твой самолет готов?

– Да, сэр. Мы проверили обе машины перед тем, как идти на инструктаж.

– Хорошо. После того, как вырулим на взлетную полосу, занимайте позиции три и четыре.

– Как прикажете, сэр. – Тэд прекрасно знал все это и сам, но если Соколовичу захотелось повторить еще раз, это его дело.

Через десять минут польские пилоты и их помощники из наземных служб поспешили к своим машинам. Почти тут же воздух наполнился гулом турбин.

Тэд бегом побежал к своему ангару, чувствуя все нарастающее возбуждение. Михалак уныло брел за ним. Оба летчика подошли к боковой двери, которую охранял сержант. Тот, увидев их, отдал честь и пожелал удачи.

Тускло освещенный ангар казался еще темнее после яркого солнца, палившего снаружи, которое уже поднялось довольно высоко над горизонтом. Солнце накалило здание ангара, внутри было душно, в темноте едва можно было различить состоящие, казалось, из теней и углов силуэты двух F-15, ждущих вылета.

Внешний вид самолетов изменился. Они были теперь выкрашены легкосмываемой краской в различные оттенки серого и коричневого. Только герб с белым орлом на красном фоне оставался незакрашенным.

Тэд и его ведомый направились каждый к своей машине. Если повезло с наземной командой, осмотр машины перед полетом становится простой формальностью, но хороший летчик никогда не упустит возможности подстраховаться. Хотя полет был и тренировочный, тем не менее жизнь Тэда зависела от состояния этой машины.

Тэд внимательно проверил состояние артиллерийских устройств, находящихся под крыльями. Кроме двух холостых ракет и телеметрической подвески, под крылом виднелся еще один белый силуэт. Он тоже выглядел, как ракета, но без стабилизатора и мотора. На носу "ракеты" был блестящий стеклянный круг. Тэд опустился на колени, чтобы внимательно осмотреть инфракрасный сенсор.

Его план, одобренный Соколовичем, был предельно прост: жаться к земле и не включать радар, в то время как он и его ведомый будут обыскивать небо инфракрасными сенсорами. Так как остальные самолеты эскадрильи наверняка будут маневрировать на большей высоте, два "Игла" останутся незамеченными до тех пор, пока не будет уже слишком поздно, пока они не вынырнут на хвосте у обнаруженного противника. Прием этот не был стандартным, но в ходе воздушного боя полезно иногда чуть отклониться от шаблонов.

Убедившись, что все в порядке, Тэд забрался в кабину и приступил к обычной проверке готовности к полету. Через несколько секунд после того, как он включил рацию, в наушниках раздалось: "Завести машины", и Войцик тут же надавил на кнопку стартера, одновременно помахав рукой солдатам наземной службы, толпящимся в ангаре. Несмотря на то, что уши их были защищены специальными предохранителями, ребята заслужили, чтобы он предупредил их, прежде чем заводиться.

Четыре мощных мотора пробудились к жизни, рокоча и заставляя слегка подрагивать стены ангара. Впереди показалась полоска яркого света – открыли дверь ангара.

– Отрядам "синих" и "зеленых" разрешен выезд. – Судя по голосу диспетчера, ему было скучно. Конечно, за время работы ему приходилось видеть, наверное, тысячу совершенно одинаковых самолетов, совершенно одинаково вылетающих выполнять задание.

Сняв машину с тормозов, Тэд немного прибавил скорость, чуть больше, чем обычно. F-15 выкатился из ангара, и Тэд увидел, что догадался обо всем правильно – майор решил действовать на скоростях. Первые два самолета "синих" были уже в ста метрах впереди и продолжали наращивать скорость. Они быстро неслись прямо к взлетной полосе и через несколько секунд были уже в воздухе, наполняя ясное утреннее небо раскатистым ревом моторов.

Это будет замечательный бой.

Глава 9

Погоня за голосами

15 НОЯБРЯ, МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ ТЕГЕЛЬ, БЕРЛИН

Пассажирские самолеты, мигая бортовыми огнями, кружили в тяжелом сером небе над Берлином – невзирая на потери топлива, диспетчеры аэропорта держали главную посадочную полосу свободной для незапланированного вылета важной персоны. Самолеты медленно парили над скованным зимой городом.

Под ними лежало замерзшее озеро Тегелер, холодный северный ветер завывал среди деревьев, посаженных между озером и аэропортом. Хлопья снега, подхваченные ветром, кружились по бетонным взлетно-посадочным полосам, рассыпаясь по пассажирским терминалам и плоским крышам складов. А те снежинки, которым удалось залететь достаточно далеко к югу, исчезали в черных, покрытых нефтяной пленкой водах канала Хоберзоллерн. Ветер трепал камуфляжные сетки, натянутые на танки, бронетранспортеры и противотанковые установки, расставленные на равномерном расстоянии друг от друга вокруг аэропорта. Некоторые из них находились даже на территории Тегеля. Другие стояли неподалеку, в Резхберг-парке – их башни и стволы орудий были направлены в сторону высотных жилых зданий и магазинов, стоящих у восточной границы летного поля.

Аэропорт, как и вся Германия, все еще находился на военном положении.

Белые с серым камуфляжные сетки покрывали также военные вертолеты, стоящие вокруг вспомогательного ангара довольно далеко от основного здания терминала. Среди вертолетов было несколько РАН-2 с акульими носами – противотанковые вертолеты, сконструированные совместно Францией и Германией, выпущенные на заводах "Еврокоптера". Остальные вертолеты были предназначены для переброски личного состава, выпущенные "Дорнье" специально для немецкой армии. Эти вертолеты были далеко не новыми, но замена их ультрасовременными аналогами "Еврокоптера" задерживалась как поставщиками, так и финансовыми проблемами. Несмотря на горячее желание Германии вооружиться техникой европейского образца, военные вынуждены были продолжать использовать старомодные вертолеты американской конструкции. Очень немногие воспринимали этот факт как иронию судьбы.

Еще одна вещь была бесспорной – никто из солдат, вынужденных стоять по стойке "смирно" перед ангаром, не воспринимал как особую честь тот факт, что надо торчать на холоде в роли почетного караула ради каких-то там почетных гостей, которые уже достаточно сильно запаздывали. Легкие серые мундиры, рубашки, галстуки, черные брюки и красные береты были вовсе не подходящей одеждой для пребывания на морозе.

Три "мерседеса" пересекли бетонную площадку и подъехали к ангару. Оружие зазвенело, когда солдаты взяли "на караул". Несколько человек в штатском вышли из машин и быстро прошли мимо дрожащего от холода почетного караула, спеша скорее оказаться в служебном самолете, видневшемся сквозь полуоткрытые ворота ангара. Впереди шли двое мужчин, занятых разговором. Остальные, явно охранники, защитной фалангой окружали этих двоих.

Никола Десо возвращался во Францию – летел домой после второго за последнее время визита в Германию.

– Итак, вы согласны, герр канцлер? С тем, что экономические меры, которые я предложил, являются необходимым первым шагом на пути к более близкому, более официальному сотрудничеству между нашими нациями? – Десо настойчиво добивался какого-нибудь подтверждения достигнутых успехов, которое он мог бы увезти с собой в Париж. Медленный процесс обычных переговоров казался Десо просто несносным в ситуации, когда события развивались так быстро.

Гайнц Шредер, канцлер Германии, был достаточно высок, чтобы они с Десо могли разговаривать, глядя друг другу в глаза. Но в то же время он был гораздо шире в кости и значительно больше весил. Редеющие черные волосы, мясистое лицо с массивными щеками делали его похожим на бульдога. Канцлер кивнул.

– Я согласен, месье Мой кабинет, конечно, должен согласиться, но... – Он пожал плечами. – А в общем, у них нет выбора.

Канцлер имел все основания для подобной уверенности. Шредер пришел к власти в период длительных экономических бедствий своей страны, отмеченный растущей ненавистью к беженцам и иммигрантам, и его контроль над Бундестагом, над парламентом держался на тоненьком волоске, который в любой момент мог разорваться под натиском общественного недовольства. Теперь же военное положение сделало общественное мнение практически нематериальной субстанцией.

– Хорошо. Это очень хорошо. В таком случае при нашей следующей встрече мы сможем подписать соглашение. – Десо был абсолютно уверен в каждом своем слове.

Двое мужчин зашли в освещенный прожекторами ангар, по-прежнему сопровождаемые своими помощниками и телохранителями. Рабочие аэропорта настежь распахнули перед ними двери ангара. Команда наземной службы с защитными приборами, предохраняющими уши от рева двигателей, уже стояла в ожидании на площадке, готовая вывести самолет Десо на взлетную полосу. Расписание работы аэропорта было нарушено, и диспетчерам, естественно, хотелось, чтобы высокий гость их правительства скорее оказался в воздухе.

– Как всегда получил огромное удовольствие от общения с вами, герр канцлер. С нетерпением буду ждать нашей следующей встречи. – Десо пожал руку канцлеру и начал подниматься по трапу в самолет. Прежде чем исчезнуть внутри машины, он еще раз повернулся и помахал рукой. Кортеж помощников и охраны последовал за ним.

Шредер равнодушно наблюдал за тем, как люди исчезают один за другим в чреве огромной машины.

– Интересный человек, герр канцлер. Неудивительно, что вы находите его таким обаятельным.

– Обаятельным? – Шредер внимательно взглянул на стоящего рядом помощника. – Совсем наоборот, Вернер. Я считаю его расчетливой свиньей с хорошо подвешенным языком. – Канцлер улыбнулся, увидев ошеломленное выражение на лице молодого человека. – Но то, что я думаю лично о Десо, не имеет никакого значения. В его голове зреют весьма стоящие идеи. Стоящие не только для французов, но и для нас. И это единственное, что должно руководить нашими действиями.

В голосе канцлера звучала убежденность. По его мнению, более тесные связи с Францией давали надежду на создание объединенной европейской супердержавы – супердержавы, основным двигателем которой станет индустриальная мощь Германии. Все прошлые попытки объединить Европу тонули в море различий национальных экономических политик, валюты, культуры. И сейчас, бросая взгляд в прошлое, можно было сказать, что сама попытка создания тесно спаянного союза в тогдашних условиях была обречена с самого начала.

Канцлер поморщился. Германия и Франция, эти две сильные властные державы, никогда не стали бы ни в малейшей степени подчиняться интересам более мелких и более бедных стран. Это было бы неестественно. "Нет, – думал канцлер, – слабый должен двигаться по пути, указанному ему сильным". Это был единственный рациональный способ организовать жизнь на континенте. Несмотря на все свои недостатки, Никола Десо придерживался того же мнения.

Европе, разрываемой на части враждующими этническими группами и соперничающими торговыми блоками, чтобы занять подобающее ей место в мире, нужен порядок, стабильность и дисциплина. И только Франция и Германия могли стать сильными лидерами, так необходимыми Европе.

Вообще-то Шредер предпочитал, чтобы Германия одна заняла место лидера объединенной Европы. Но он вовсе не был дураком. Это не могло осуществиться, так как слишком жива еще была память о германском милитаризме и Третьем Рейхе. Даже те относительно неуверенные дипломатические и финансовые шаги, которые предприняла его страна, пытаясь вернуть хотя бы часть своего былого влияния на Центральную и Восточную Европу, были встречены мировой общественностью с большим подозрением. Что ж, надо работать в перчатках, прикрываясь Францией, пусть даже позволив ей считаться формальным лидером, зато это поможет усыпить подозрения.

Гайнц Шредер покачал головой. С конца второй мировой войны многие лидеры обеих наций предпринимали вполне успешные шаги по преодолению древнего антагонизма между народами Германии и Франции. Встречи на высшем уровне, совместные военные маневры, постоянные заверения во взаимной дружбе – все эти средства широко использовались президентами Франции и канцлерами Германии, чтобы люди постепенно свыклись с мыслью, что им необходимо действовать сообща. Теперь они с Десо могли пожинать плоды этой тяжелой работы.

* * *

27 НОЯБРЯ, "НАС ЖДЕТ ЕВРОПЕЙСКАЯ ВАЛЮТА", "УОЛЛСТРИТ ДЖОРНЕЛ"

"Финансовых и политических экспертов всего мира несказанно удивило сделанное вчера заявление о планах Франции и Германии быстрыми темпами двигаться в сторону введения общей валюты. Хотя детали денежных реформ еще обсуждаются специалистами центральных банков обеих наций, министр иностранных дел Франции Никола Десо и канцлер Германии Гайнц Шредер обещали, что новая франк-марка (ФМ) будет введена в активное обращение "к началу следующего года". Оба политика расценивают эту реформу как первый шаг к организации всеевропейской системы денежного обращения. Их оптимизм вполне оправдан заявлениями, поступившими из правительственных кругов Бельгии, Австрии, Венгрии, Хорватии, Словении и других Балканских государств о том, что они заинтересованы в введении новой валюты.

Все предыдущие попытки создать единую монетарную систему провалились, когда прежнее Европейское Экономическое Сообщество распалось под натиском растущих торговых тарифов и субсидий".

* * *

1 ДЕКАБРЯ, "ПОЮЩИЕ ОРЛЫ" НАД СТОУНХЕНДЖЕМ, МЕЖДУНАРОДНЫЙ ВОЕННЫЙ ОБЗОР

"Высокопоставленные компетентные источники из Пентагона подтвердили информацию о том, что отдельные части 101-й воздушно-десантной дивизии в следующем году примут участие в летних маневрах британской армии в долине Салисбери. Согласно поступившим сведениям, в операции под кодовым названием "Атлантический бросок" примут участие две из трех бригад механизированной пехоты, значительная часть боевых вертолетов дивизии, а также транспорта и артиллерийских установок. Таким образом, в июньских маневрах примут участие тридцать тысяч военнослужащих армии и военно-воздушного флота Америки. "Атлантический бросок" будет самым крупным мероприятием американской армии за последние годы.

Критики Министерства обороны в конгрессе уже разразились проклятиями в адрес маневров, которые они называют "гигантской пустой тратой времени и денег"..."

* * *

11 ДЕКАБРЯ, ПАЛЕ-РОЙЯЛЬ, ПАРИЖ

Никола Десо, не перебивая, слушал доклад своего специального посланника. И только напряженно-хмурое выражение лица министра выдавало его растущее негодование. Профессиональные дипломаты никогда ничего не могли сказать прямо – особенно, когда знали, что их новости вряд ли обрадуют собеседника.

Десо нетерпеливо ждал, пока его собеседнику надоест кружить вокруг да около.

– Суммируя все вышесказанное, месье, польское правительство высказало заинтересованность в дальнейших переговорах, хотя в данный момент оно не собирается устраивать никаких официальных встреч по этому поводу. Очевидно, в Варшаве считают, что соображения внутренней политики должны сейчас стоять на первом месте, а более масштабные задачи пока отошли на задний план.

– То есть, они послали нас к черту.

Посланник заерзал на своем стуле. Признать свое поражение никогда не считалось хорошим ходом в дипломатии. Он постарался придать голосу оптимистическое звучание.

– Мы почти не обсуждали этот вопрос, а такие вещи требуют весьма подробного рассмотрения. Я думаю, что дальнейшие прения приведут к... – Голос предательски дрогнул, выдав истинные чувства посланника.

– Прекратите нести эту чушь, Бурсе. Я всегда чувствую, когда пахнет жареным. Польша совершенно однозначно отвергла наше предложение. – В ожидании ответа Десо нервно барабанил пальцами по столу. – Итак, прав я или нет?

Собеседник неохотно кивнул:

– Да, господин министр.

– Очень хорошо. Вы можете идти. Но ваш письменный отчет должен лежать у меня на столе к завтрашнему утру. Позаботьтесь о том, чтобы он был полным и ясным. У меня нет больше времени на всякую болтовню и чепуху. – Десо переключился на лежащие перед ним на столе документы и даже не поднял головы, чтобы взглянуть вслед быстро покинувшему кабинет красному как рак дипломату.

Десо отметил про себя, что надо будет назначить этого человека на первый же малопривлекательный дипломатический пост, который освободится. И желательно, как можно подальше от Франции.

Десо не так уж волновало поражение посланника в Польше. В конце концов, он почти что ожидал этого. Поляки слишком не любят гнуть шею, и вообще слишком глупы, чтобы самостоятельно вступить в франко-германский монетарный союз.

Что возмутило Десо больше всего, так это бесполезная попытка Бурсе приукрасить правду, напихав в свою речь всевозможного бессмысленного мусора. Десо мог простить человеку провал миссии. Но он не мог простить человека, который пытался держать его за дурака.

Никола Десо прогнал от себя мысли о неудачливом дипломате и занялся более насущными проблемами. А именно – упрямым сопротивлением некоторых стран и политиков тому новому европейскому порядку, который он пытался организовать.

Все время с тех пор, как Франция и Германия достигли договоренности относительно общей валюты, эмиссары Десо путешествовали по всей Европе. Всем странам, экономически или политически обязанным чем-то Франции или Германии, напоминали об этом прискорбном факте и вынуждали вступать в новый монетарный союз. До сих пор все склонялись перед неизбежным. Но страны, принадлежащие к так называемому "блоку свободной торговли", оказались не склонными к сотрудничеству. Одна за другой эти страны отвергали предоставившуюся возможность перейти на другую сторону в европейской экономической войне.

Каждый такой отказ злил Десо, но реакция Польши, Чехии и Словакии вызвали в министре иностранных дел самую настоящую ярость. Их упрямая приверженность национальной независимости и открытому рынку подавали дурной пример недовольным в других странах Восточной Европы, подстрекая их протестовать против более тесных связей с Францией. А при поддержке Америки они могли стать реальной основой для создания антифранцузского союза в пределах Европы. И именно это делало Польшу и ее южных соседей опасными.

Никто лучше самого Десо не знал, насколько хрупкой будет создаваемая им коалиция – по крайней мере, в первые несколько месяцев своего существования. Малейший неверный шаг может привести к тому, что союз распадется, и Франция останется одна в окружении враждебно настроенных соседей. Понадобится время, чтобы сплотить конфедерацию непопулярных, недемократически назначенных правительств в сильное единое целое. Поэтому непреклонность Польши, Чехии и Словакии казалась Десо столь угрожающей. Кроме всего прочего, это заставляло терять драгоценное время.

Лицо Десо стало еще более хмурым. Он не может допустить, чтобы это случилось. Если политические лидеры трех стран откажутся вступить в новый европейский союз добровольно, придется их заставить. Либо они подчинятся давлению, либо окажутся в такой ситуации, когда от них отвернутся их собственные граждане.

Кислое выражение лица Десо уступило место неприятной кривой ухмылке. Невежественные поляки и их соседи, возможно, чувствуют себя в безопасности за ширмой военной помощи Америки и Великобритании. Но у Десо была своя информация на этот счет.

Он поднял трубку личного аппарата.

– Соедините меня с Российским посольством. Я хочу поговорить лично с послом.

* * *

21 ЯНВАРЯ 1998 ГОДА, СЕКТОР СЛУЖБ БЕЗОПАСНОСТИ, ПОСОЛЬСТВО США, МОСКВА

Алекс Банич засунул голову в логово львицы по ее собственной просьбе.

– Вы звонили?

– Да. Подождите минутку, хорошо? – Эрин Маккена говорила, не отводя взгляда от светящегося перед ней компьютерного монитора. Пальцы ее прыгали по клавиатуре, которую девушка пристроила на коленке, вводя в машину новые данные и требуя от и без того перегруженной системы новой информации.

– Конечно, – Банич облокотился на дверной косяк, сложил руки и стал смотреть, как девушка работает. Он с трудом подавил зевок.

Впрочем, Эрин выглядела не лучше его. Под глазами девушки залегли синяки, веки были красными – результат многих часов работы с бесконечными колонками цифр, набранных мелким шрифтом. Даже ее длинные золотистые волосы выглядели усталыми. Иногда, когда Эрин думала, что никто на нее не смотрит, она начинала накручивать один из своих локонов на палец. Алекс как-то даже поймал девушку за тем, что она жует отдельные прядки, погруженная в свои мысли, пытаясь составить единую картину из обрывков фактов, сплетен и самых обыкновенных догадок.

Все эти месяцы с тех пор, как Россия объявила военное положение, пролетели выматывающей чередой загруженных до предела дней и полных работы ночей. Московскому отделению ЦРУ не хватало народу для текущей работы даже до того, как маршал Каминов и его соратники перешли к решительным мерам. Теперь же, когда на все иностранные посольства наложили ограничение по количеству персонала и вообще ограничили большинство свобод, дела обстояли еще хуже. Так что ни один из них не мог теперь позволить себе терять время и энергию на то, чтобы спорить просто ради удовольствия поучастовать в этом процессе.

Поэтому, отчасти в силу необходимости, отчасти из-за простой усталости, они объявили временное перемирие и разделение обязанностей. Банич сосредоточил свои усилия на военных и политических аспектах, в то время как мисс Маккена сконцентрировалась на торговле и экономике.

До сих пор девушка была более удачлива в своих начинаниях. Ей удалось наладить контакты в российских министерствах торговли и финансов со служащими с реформистскими взглядами, которые отнюдь не были счастливы при милитаристском правлении. Они вываливали девушке целый поток необработанной коммерческой информации – некоторые цифры были известны, другие – нет, а третьи вообще невозможно было обнаружить без посторонней помощи.

Баничу везло не так. Ему стоило огромных трудов даже сохранить свое прикрытие в качестве Николая Юшенко. Поддерживаемые военными декретами, правительственные учреждения, которые он снабжал, требовали все новых и новых поставок продуктов по ценам ниже рыночных. Эти новые способы контроля цен лишали Банича возможности выторговывать ценную информацию. А лишившись доходов от поставок продовольствия, Алекс лишался средств, чтобы покупать военные секреты у тех немногих, кто все еще соглашался их продавать.

И все же совсем недавно Баничу повезло. Как и Эрин, он установил несколько ценных контактов среди гражданской части правительства России. Даже внутри Министерства обороны были чиновники, которые с презрением относились к попытке военных тяжелой рукой навязать стране сталинскую дисциплину и центральное планирование. К тому же ходили упорные слухи, что российский президент не собирается оставаться номинальной фигурой, постоянным объектом слежки людей Каминова, а планирует восстановить реальный контроль над страной.

Банич пропускал эти слухи мимо ушей, считая их очередной попыткой принять желаемое за действительное. Каминов повторил старый урок российской политики – правит тот, у кого сильнее оружие. Он и его маршалы зашли слишком далеко, чтобы их можно было легко и без крови остановить. А учитывая тот факт, что Запад был в безнадежно нестабильном положении, не существовало никакой реальной перспективы давления извне с целью восстановить демократическое правление.

Эрин завершила работу торжествующим финальным ударом по клавиатуре, нажала на кнопку принтера и, развернувшись на стуле, взглянула наконец на Алекса.

– Спасибо, что подождали. Я должна была запечатлеть кое-какие идеи, прежде чем они убегут из моей головы и растворятся в сером тумане. – Девушка легонько стукнула себя по лбу.

– Нет проблем. – Банич подумал, не стоит ли ему выпрямиться, затем отогнал эту мысль. Так хорошо было стоять, облокотившись на дверь. – Итак, что же я могу сделать для вас? Похитить министра торговли? Украсть драгоценности из царской короны? Или же у вас на уме что-нибудь посложнее? Вроде попытки уговорить Катнера купить вам компьютер побольше?

Уголки рта девушки слегка приподнялись.

– Не совсем. Хотя все это неплохие идеи.

Лицо Эрин стало серьезным.

– Что мне действительно необходимо, так это ваши мозги.

– Стреляйте!

– К сожалению, у меня нет пистолета. – Девушка не обратила никакого внимания на тяжелый стон, вырвавшийся у Алекса. Очевидно, не только он имел право на тупые шутки. – Как бы то ни было, мне кажется, я начинаю улавливать какую-то систему в тех цифрах, которые нам удалось собрать, но я должна проверить на ком-то, чтобы убедиться, что это действительно имеет смысл. И желательно на ком-то, кто родился циником.

– Я думаю, вы имеете в виду меня.

Эрин кивнула.

– Я имею в виду вас.

– О'кей. – Баничу нравилась интуиция девушки. В их работе слишком легко и слишком опасно было воспылать слепой любовью к своим собственным теориям. Это было опасно, так как все эти теории базировались обычно на доказательствах, которые часто были отрывочными, неточными, а часто и противоречивыми. Хороший разведчик всегда пользовался случаем дать еще кому-нибудь возможность залатать дыры в результатах собственной аналитической работы.

Алекс отошел от двери и уселся на край стола Эрин.

– Покажите мне.

– Хорошо. Но все это очень запутанно. – Девушка откинулась на спинку стула, размышляя, с чего ей следует начать. – Сначала я объясню самую суть. Французы заметно увеличили размеры экономической помощи, которую они оказывают русским. И на правительственном уровне и на уровне промышленных корпораций. Чего я не знаю, так это почему они так делают.

Голос Эрин едва заметно изменился, когда она стала на цифрах обосновывать свои идеи, при этом не забывая четко проводить границу между тем, что она знала, и тем, о чем могла только догадываться. Банич слушал очень внимательно, все больше и больше поражаясь ее способностям.

В головоломке, которую она складывала, было множество кусочков, некоторые были такими маленькими и такими расплывчатыми, что Алекс удивлялся, как она их вообще смогла заметить, не говоря уже о том, чтобы осознать их значение. Некоторые данные представляли собой крошечные неразборчивые надписи на копиях документов, сопровождающих груз. Другие – кодированную информацию о сделках, запрятанную внутри компьютерной базы данных Госбанка. Кое-какая информация была почерпнута Эрин из разговоров с русскими чиновниками и бизнесменами или из радиопередач, а также телетайпных сообщений, переданных Управлением национальной безопасности.

Каждый кусочек собранной Эрин информации в отдельности, казалось, не имел никакого значения. Это было все равно что смотреть с близкого расстояния на картину какого-нибудь импрессиониста. Пока вы не отойдете подальше, все, что вы сможете увидеть, это крошечные разноцветные точки. Но у Эрин Маккены был особый талант видеть определенную модель за вроде бы не связанными между собой цифрами.

Банич молча ждал, когда девушка закончит свои объяснения. Затем он наклонился вперед.

– Позвольте мне уточнить. То, на что мы сейчас смотрим, представляет собой огромный поток французской экономической помощи правительственным и государственным учреждениям. Такие вещи, как беспроцентные займы и целевое финансирование... Увеличение поставок высокотехнологичного промышленного оборудования, запчастей и программного обеспечения. Большая часть всего этого может применяться как для военных, так и для гражданских целей. И все это появилось в последние несколько недель. Так?

– Так.

– Какие-нибудь идеи по поводу того, сколько все это стоит?

Эрин кивнула.

– По имеющимся в моем распоряжении цифрам... по меньшей мере два миллиарда долларов. Это всего-навсего приблизительные оценки, но, я думаю, им вполне можно доверять.

Банич присвистнул от изумления. Экономическая помощь на два миллиарда долларов в течение пяти-шести недель была явлением экстраординарным. В США статья бюджета, отводимая на экономическую помощь зарубежным странам, не превышала пятнадцати-шестнадцати миллиардов, которые надо было растянуть на весь год.

– Что, черт возьми, затевают французы?

Девушка покачала головой.

– Этого я не знаю. Поставки не очень афишируют, то есть это явно делается не для того, чтобы завоевать дружбу русского народа.

– Точно, – Банич потер ноющую шею. – Но никто не бросает такие средства на ветер просто из прихоти. Лягушатникам что-то надо от Каминова и его людей, и надо очень сильно. Остается единственный вопрос – что же это такое?

– Я думаю, ничего хорошего.

– Да уж, – Банич встал. – Пойду поговорю е Катнером. Если он согласится с моими выводами, мы пошлем ваш отчет в Вашингтон специальной дипломатической почтой завтра утром. Не думаю, что надо держать информацию при себе до тех пор, пока мы сумеем расставить все точки над "i".

Эрин устало кивнула и вновь повернулась к клавиатуре. Алекс знал, что девушка будет работать всю ночь и жалел, что ей приходится это делать. Но возможность поспать последнее время стала редкостью для сотрудников Московского отделения.

Банич остановился в дверях.

– Эй, мисс Маккена...

Эрин взглянула на него через плечо.

– Удачной работы.

* * *

23 ЯНВАРЯ, ПРЖЕМЫШЛЬ, КОМПРЕССОРНАЯ СТАНЦИЯ, ГАЗОПРОВОД "ДРУЖБА-2", ПОЛЬША

Компрессорная станция газопровода занимала пространство в несколько акров около польско-украинской границы. Мастерские по ремонту станков, химические лаборатории, пожарные станции и административные офисы – все это окружало длинный сарай с металлической крышей и пристроенную к нему башню охлаждения. Из башни поднимался дым, снежно-белый на фоне яркого синего неба.

Хотя снег толщиной около фута покрывал пустые поля вокруг станции, внутри самого комплекса его почти не осталось. Команды рабочих с лопатами, постоянно проезжающие тяжелые машины на гусеничном и колесном ходу, а также тепло, вырабатываемое десятками огромных машин, работающих круглые сутки, – все это составляло вполне достойную конкуренцию матери-природе.

Внутри помещения компрессора двое мужчин склонились над работающим мотором – питающимся газом огромным чудовищем трех метров в высоту и десяти в длину. Каждый из шестнадцати цилиндров этой громадины был величиной с пивной бочонок. И это был всего один из восемнадцати моторов, расположенных попарно вдоль длинного вала, протянувшегося из конца в конец помещения.

Разноцветные трубы выходили из каждого компрессора.

Главный инженер Томас Рожек похлопал по плечу своего товарища.

– Хорошо поработал, Станислав! Теперь подкрути – и ты свободен. – Рожеку приходилось кричать из-за постоянного оглушительного грохота моторов.

Молодой человек поднял вверх большой палец, показывая, что доволен сказанным, а затем вернулся к работе.

Рожек медленно встал, тихо проклиная свою больную спину и колени. Тридцать пять лет работы в тяжелой индустрии давали себя знать.

Рожек направился к толстой железной двери в дальнем конце помещения, по дороге проводя быстрый осмотр каждой пары гигантских компрессоров, мимо которых проходил. Это была стандартная процедура для любого инженера, проходящего мимо оборудования. Когда подчиненные Рожека ворчали по поводу того, что проверка отнимает уйму времени, инженер не обращал внимания. По его мнению, на все, что уменьшало вероятность аварии компрессоров, не жалко было потратить время. Будучи главным инженером станции, Рожек предъявлял всем своим работникам очень высокие требования, но он ни на секунду не забывал, что и сам должен этим требованиям соответствовать.

С природным газом под высоким давлением шутить не приходится. А то потом может не остаться в живых никого, кто мог бы пожалеть о своей небрежности.

В Пржемышле располагалась лишь одна из многих похожих друг на друга, как близнецы, станций, расположенных на всем протяжении газопровода "Дружба-2", тянущегося из России через Беларусь и Украину в юго-восточную Польшу и дальше, в Германию. Станции, расположенные на расстоянии примерно двухсот миль друг от друга, обеспечивали бесперебойное течение газа по трубам метрового диаметра под нужным давлением – примерно одиннадцать тысяч фунтов на квадратный дюйм, приблизительно семьдесят пять земных атмосфер.

А высокое давление подразумевает высокие температуры. Нельзя заставить такое количество молекул газа двигаться на такой скорости и в таком небольшом пространстве, не вырабатывая при этом тепло. Много тепла. Природный газ, проходящий через компрессоры и трубы станции, имел температуру около семисот градусов по Фаренгейту. И дырочка не больше булавочной головки в любой из труб могла привести к возникновению всепожирающего огненного шара диаметром в двадцать и более метров, который будет гореть до тех пор, пока не кончится топливо.

Рожеку приходилось видеть обгорелые трупы тех, кто не захотел уделить достаточно внимания профилактике. И ему не хотелось увидеть это еще раз.

Кабинет контрольных приборов в конце компрессорной был райским местом, где царили относительные тишина и спокойствие. Надежная звукоизоляция сводила рокот компрессоров к мерному гулу где-то на заднем плане. Четверо техников сидели перед панелью с приборами, постоянно снимая показания со счетчиков потока газа, расположенных через каждые двадцать миль на всем протяжении газопровода до следующей компрессорной станции.

Закрыв за собой дверь, инженер вынул из ушей затычки.

– Здесь все в порядке? – спросил он.

– Все гладко, как кожа на теле хорошенькой женщины, шеф.

Рожек поморщился.

– Это хорошо. Потому что наша работа гораздо ближе к общению с хорошенькой женщиной, чем вы себе представляете.

Рожек устало опустился за металлический рабочий стол, стоящий возле окна, выходящего на территорию комплекса. Хотя по должности Рожеку полагался кабинет в административном здании, он никогда им не пользовался. Предпочитал быть ближе к месту действия. Единственная роскошь, которую позволил себе Рожек, – это мягкий вращающийся стул.

С легким вздохом Рожек сел. Ему предстояло просмотреть кучу отчетов о ходе работ, расписаний, жалоб на неполадки. Бумажная работа была неизменной составляющей его рабочего дня. И Рожек от всей души ненавидел ее.

Мысли Рожека были прерваны тревожным воем аварийной сигнализации.

– В первом и втором компрессоре стремительно падает давление! Уже упало до тысячи фунтов на дюйм!

Матерь божья! Рожек резко обернулся к окну, ожидая увидеть колонну огня, поднимающуюся к небесам где-нибудь неподалеку. Ничего. Значит, утечка произошла где-то дальше на трубопроводе. Но как и кому, черт возьми, удалось повредить сразу две линии? Они специально были зарыты на расстоянии нескольких метров друг от друга.

– Давление девятьсот и продолжает падать.

Главный инженер вскочил со стула и подбежал к контрольной панели. Спина его неожиданно абсолютно перестала болеть.

Он взглянул через плечо старшего техника, пытаясь разобрать показания на старых дисковых счетчиках. Они все надеялись поменять их на более совершенное цифровое оборудование, но у правительства никак не находилось на это денег. Индикаторы по-прежнему мигали – давление упало уже до отметки восемьсот пятьдесят.

За пределами комнаты контрольных приборов мерный глухой шум компрессоров постепенно менялся по мере того, как они работали все быстрее и быстрее, потому что через них текло все меньше и меньше природного газа. От этих звуков по спине Рожека побежали мурашки. Моторы были явно перегружены. Еще немного – и они просто разлетятся на мелкие кусочки, разбрасывая кругом трубы, все еще наполненные легковоспламеняющимся газом. Он протянул руку через плечо техника и быстро потянул вниз выключатели, контролирующие первую пару компрессоров.

– Вырубите их! Немедленно все выключить! Немедленно!

Люди Рожека заспешили выполнять его приказ, в то время как сам главный инженер схватился за телефон, соединяющий Пржемышль со следующей станцией, находящейся на севере, на границе между Беларусью и Украиной.

На звонок сразу ответил техник, судя по его безупречной дикции, русский:

– Компрессорная станция шесть.

– Говорит главный инженер станции Пржемышля. – Рожек с трудом подбирал правильные русские слова. Ему пришлось выучить русский язык по необходимости, а вовсе не потому, что это ему нравилось. – Я думаю, где-то между нашими станциями произошла авария на линии. Мы немедленно все выключаем.

– Нет никакой аварии, господин главный инженер. – Голос русского техника был абсолютно спокоен.

– Нет? А что же тогда, черт возьми, есть?

– Пожалуйста, не вешайте трубку.

Рожеку слышны были щелчки – техник переключал его на другую линию.

Послышался другой голос – еще более холодный и сухой.

– Вы – инженер, отвечающий за работу станции в Пржемышле?

– Да.

– С вами говорит полковник Виктор Поляков.

В качестве военного представителя содружества в этом районе я командую в настоящий момент этой станцией. Я предлагаю вам перевести все оборудование в режим ручного управления. – Следующую сногсшибательную новость полковник сообщил также равнодушно. – Мне приказано сообщить, что все поставки нефти и газа вашей стране немедленно прекращаются.

Рожек крепче сжал телефонную трубку.

– Приказано? Кем?

– Москвой, главный инженер. – В трубке застыла мертвая тишина.

Рожек еще несколько секунд простоял, вцепившись в телефонную трубку и пытаясь оценить последствия того, что только что услышал.

– Дерьмо!

Он с силой швырнул на рычаг трубку красного аварийного телефона и потянулся к другому, черному. Этот телефон был соединен напрямую с Министерством добывающей промышленности и энергетики.

– Это Рожек. Мне необходимо поговорить с министром. У нас проблемы.

* * *

25 ЯНВАРЯ, БЕЛЫЙ ДОМ, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Зал заседаний кабинета Белого дома заполняли члены Совета национальной безопасности. Сегодня они собирались здесь, так как в зале на первом этаже, где было их обычное место, проводили переоборудование, стоящее уйму денег. Бригады рабочих устанавливали новейшее компьютерное оборудование, снабженное системой защиты от прослушивания, позволяющее связаться с командующими войсками и другими лидерами по всему земному шару в случае некоей гипотетической необходимости, которая могла возникнуть в будущем. Хотя сейчас, когда они переживали реальный кризис, координация действий со всем земным шаром не представлялась актуальной.

Росс Хантингтон впервые был приглашен присутствовать на заседании столь высокопоставленных административных чинов. И ему явно было не по себе.

Присутствующие, сидевшие за длинным прямоугольным столом, время от времени поглядывали на Росса, одни с откровенным любопытством, другие с открытой завистью. Его репутация неофициальной правой руки президента уже успела распространиться в этих кругах. Хантингтон старался не реагировать на их взгляды. Многие высшие чиновники с негодованием относились к тому факту, что Хантингтон имел неограниченный и ничем не затрудненный доступ в Овальный зал. И ничто не могло так способствовать тому, чтобы настроить этих людей против себя, а также дать повод для нападок злобной прессе, как малейший знак неуверенности в себе со стороны Хантингтона. Политики нападали, как хищные рыбы, почувствовавшие в воде запах первой крови.

Хантингтон заставил себя сконцентрировать внимание на симпатичном рыжеволосом человеке, делающем предварительный обзор.

– В общем и целом, господин президент, поляки практически плавают в дерьме, а чехи и словаки недалеко от них отстали.

Клинтон Скоуфилд, министр энергетики, в прошлом был губернатором Южной Каролины и до сих пор имел репутацию человека, не привыкшего стеснять себя в выражениях. По беспроволочному вашингтонскому телеграфу передавались сведения, что этот сорокапятилетний вдовец любил ставить на лошадей, которые быстро бегают, и общаться с женщинами, которые быстро раздеваются. Но он также был известен как трудолюбивый и абсолютно надежный правительственный чиновник. В глазах Хантингтона это было достаточным поводом для того, чтобы иметь множество реальных и вымышленных грехов.

– Польша импортирует девяносто восемь процентов сырья. Из них девяносто процентов из одного источника – России. С природным газом дела обстоят чуть лучше, но не намного. В прошлом году они на шестьдесят процентов удовлетворяли свои потребности за счет сибирского газа. Чехия и Словакия примерно в том же положении.

– А как насчет стратегических запасов? – Госсекретарь Харрис Терман задал вопрос, не выпуская изо рта трубки, которую ему не разрешено было зажигать. – Разве у них нет резервов?

Скоуфилд покачал головой.

– Запасы-то у них есть. Но очень небольшие. На две недели нормального функционирования. И, возможно, на месяц при соблюдении программы экономии, которую они разработали. Если им повезет. Но вообще, они вряд ли смогут пережить эту зиму. Их ждет полный экономический крах.

Большинство людей, сидящих за столом, были буквально поражены зловещим заявлением министра энергетики. В стратегическом топливном резерве самих Соединенных Штатов было достаточно горючего, чтобы удовлетворить внутренние потребности страны по меньшей мере в течение трех месяцев. И иногда было трудно представить себе, что другие, более бедные страны, находятся куда в более тяжелом положении.

– А они не могут найти других поставщиков? – Темноволосая женщина, возглавлявшая казначейство, проделала дома кое-какую работу. В руках она держала один из еженедельных отчетов информационной службы Министерства энергетики. – Ваше собственное министерство сообщает, что в данный момент мир не стоит перед проблемой нехватки нефти и газа. Если это так, я думаю, нам надо просто принудить их поискать другие источники и покончить со всем этим.

Несколько членов кабинета что-то невнятно пробормотали в знак согласия. Внутри аппарата были свои группировки, расходившиеся во взглядах по фундаментальным вопросам политики. Довольно сильное меньшинство сопротивлялось любым шагам, увеличивающим внешние обязательства Америки. Их позиция подкреплялась наличием изоляционистских настроений в конгрессе.

– Все не так просто, – Скоуфилд прочистил горло. – Нельзя покупать горючее на международном рынке, не располагая твердой валютой, а это еще одна вещь, которой не хватает Польше, Чехии и Словакии. Они расплачивались с Россией за сырую нефть и газ чугуном, сталью, химикатами, компьютерами. Ни одна другая страна не станет снабжать их топливом на подобных условиях.

Никто не мог с этим спорить. Мировые нефтяные государства вовсе не славились своей склонностью к благотворительности. И тут впервые заговорил президент. Он посмотрел через стол в ту сторону, где сидел директор ЦРУ Уолтер Куинн и произнес:

– Ведь нет никаких сомнений в том, что за этим нефтяным эмбарго стоят французы?

– Ни малейших, сэр.

Госсекретарь тоже решил поучаствовать в дискуссии:

– Париж хочет, чтобы все европейские страны вошли в их новую монетарную систему – или же обанкротились настолько, чтобы не представлять для нее серьезной угрозы.

Президент кивком головы выразил свое согласие с Терманом, затем снова повернулся к главе разведслужб.

– Одна вещь во всем этом по-прежнему остается для меня загадкой, Уолт. А как же Германия? Разве они снабжались топливом не по тем же трубопроводам?

– Да, сэр. Особенно сырьем для нефтезаводов и фабрик, расположенных на востоке страны. Покупка этого топлива на свободном рынке встанет им в копеечку.

Хантингтон мысленно воздал должное президенту. Он и сам, готовясь к этому заседанию, планировал рассмотреть дело под тем же углом – с точки зрения Германии.

– Что ж, нам известно, что в обмен на эту акцию французы покрывают расходы русских по ликвидации ракет. Делают ли они что-либо подобное для Германии?

Директор ЦРУ выглядел встревоженным. Его рейтинг поднялся довольно высоко после того, как ЦРУ удалось заранее предупредить правительство о путче Каминова и секретной помощи России со стороны Франции. Теперь же приходилось признаться в собственном неведении.

– Если это и происходит, то нам не удалось обнаружить ничего подобного. Но я не могу ничего утверждать точно, господин президент. У нас нет достаточно высокопоставленных источников информации в правительстве Шредера.

Хантингтона не очень удивило заявление Куинна. В течение многих десятилетий Германия была союзником Америки в борьбе против советского коммунизма, пользующимся безграничным доверием. И понадобилось какое-то время, чтобы переориентировать деятельность ЦРУ в отношении Германии от открытого сотрудничества к скрытому соперничеству. И все же, даже малейшая возможность того, что французы не посчитали нужным проинформировать Берлин о том, что они затевают в России, выглядела интригующе. Возможно, вдруг окрепшая дружба двух стран вовсе не была такой крепкой, как казалось, судя по их совместным пресс-релизам. Все это требовало тщательного изучения.

Президент, очевидно, был того же мнения. Он указал пальцем в сторону шефа разведки.

– Продолжайте копать, Уолт. Я хочу знать наверняка, кто дирижирует этим чертовым эмбарго.

Он обвел глазами сидящих за столом.

– Хорошо, друзья, давайте двигаться дальше. Проблема, с которой столкнулись наши польские, чешские и словацкие друзья, предельно ясна. Теперь мне хотелось бы услышать какие-нибудь деловые предложения по этому поводу.

– А разве в этом есть необходимость, господин президент? – Глава казначейства не считала нужным особенно выбирать слова. Она достаточно долгое время была членом кабинета, чтобы знать, что его глава ценил искренность значительно дороже всеобщего согласия. – Я до сих пор не вижу необходимости вмешиваться во все это. Кого, на самом деле, волнует, будут ли поляки оплачивать свои счета в злотых или в франк-марках? – Женщина пожала плечами.

– Что конкретно вы предлагаете, Катрин? Чтобы мы отступили и умыли руки?

– Вот именно. По двум простым причинам. – Женщина выражалась четко и ясно, точно так же, как на заседаниях конгресса, когда описывала экономическое положение. – Первое. Если мы предоставим этим странам гарантии поставок нефти и газа, это приведет к истощению американской казны, которого мы никак не можем себе позволить. К тому же американскому народу вряд ли понравится, что его захотят заставить оплачивать счета за энергоснабжение других стран. Люди и так тратят много сил на то, чтобы свести концы с концами. Второе. Прекращение поставок топлива – мера искусственная. Рано или поздно России необходимо будет продавать свои топливные ресурсы, а значит, эмбарго будет снято. И если Варшаве, Праге и Братиславе надо немного согнуть шею, чтобы ускорить этот момент, так что с того? Это явно не приведет к концу света.

Один-два человека из сидящих за столом кивнули. Однако другие выглядели не очень уверенно. Бездействие часто оказывалось лучшим курсом в международной политике, но не всегда.

Хантингтон, удивляясь сам себе, вдруг решил принять участие в дебатах.

– При всем моем уважении к главе казначейства, мистер президент, я думаю, что она жестоко ошибается. Мы не можем уйти от решения этой проблемы.

Все головы повернулись в его сторону.

– Происходящее – классическая проверка расстановки сил и приверженностей. Французы ставят на то, что у нас не хватит духу открыто, к тому же в твердой валюте, помочь своим друзьям. Наши же союзники в Европе ставят на то, что мы окажем им эту помощь. И если мы подведем их, если мы отступим сейчас, это будет означать, что с торговлей в Европе можно распрощаться на долгие годы. Итальянцы, голландцы, испанцы – все будут знать, что мы позволили Франции и Германии оказать на нас давление. И любое здравомыслящее правительство немедленно повернется спиной к нам и лицом к Парижу. А тот, кто присоединяется к этой их новой монетарной системе, автоматически принимает позицию Франции и Германии по вопросам тарифов и субсидий. И это означает, что мы теряем последний реальный шанс выдернуть мир из этой проклятой торговой войны до того, как все мы обанкротимся.

Хантингтон посмотрел через стол на главу казначейства.

– Так что это один из тех случаев, когда мы не имеем права предоставить событиям идти своим чередом. Мы должны действовать.

Наступившую после выступления Хантингтона тишину прервал твердый и решительный голос президента:

– Росс абсолютно прав. Я не оставлю в беде людей, которые нам доверились.

Он повернулся к госсекретарю.

– Харрис, я хочу, чтобы вы организовали для меня встречу. Мне надо поговорить с премьер-министрами Норвегии и Великобритании. Срочно. Лучше всего по спутниковой связи, но если надо, я полечу сам.

– Конечно, господин президент. – От прежних колебаний Термана не осталось и следа. Он был давним специалистом и всегда правильно угадывал, в какую сторону дуют переменчивые ветра Белого дома.

Клинтон Скоуфилд наклонился вперед.

– Вы собираетесь просить у них нефть и газ из Северного моря?

– Эта мысль приходила мне в голову.

Скоуфилд кивнул.

– В этом есть смысл.

В надежде получить нефть от арабов, поляки еще в тысяча девятьсот семидесятом году построили на пути к Гданьску морской порт. Трубопроводы уже были протянуты к Варшаве, другим большим городам и дальше к югу, в Чехию и Словакию. Тем лучше, ведь огромные запасы природного газа и нефти в Северном море находятся всего в нескольких сотнях миль к западу от Польши. Более короткий путь означает большую оборачиваемость танкеров и, соответственно, меньшие транспортные расходы.

– И чем же мы будем расплачиваться за наши широкие жесты? – Скептицизм главы казначейства был по-прежнему неистощим.

– Поляки и чехи заплатят нам сколько смогут. В твердой валюте или как-то по-другому. Остальное? Остальное придется где-то брать нам самим. Сначала мы попытаемся добавить кое-какие деньги в дополнительные ассигнования на помощь. Придется чем-нибудь подкупить конгресс. Например, прибавить им кое-что на внутренние нужды. – Уголки рта президента поползли вниз. Много лет он боролся против неразумного расходования средств местными властями. И тот факт, что президент решился в этом смысле изменить себе, лишний раз доказывал его непоколебимую решимость помочь странам Восточной Европы. Президент продолжал: – Если мы не сможем добыть дополни тельные ассигнования, придется перераспределить деньги, уже выделенные на помощь зарубежным странам.

Лицо Харриса Термана при этом несколько помрачнело. Именно он, как госсекретарь, будет объясняться с главами различных правительств по поводу того, почему обещанная ранее помощь не будет им оказана.

– Конгрессу это не понравится, господин президент, – предупредила глава казначейства.

– Конгрессу? Конгресс, мадам, может идти в... – Президент сделал паузу и сардонически улыбнулся: – В Гданьск.

Хантингтон кивнул своим мыслям. Теперь можно быть уверенным – президент решился и помощь их друзьям в Восточной Европе будет оказана.

Глава 10

Возгорание

4 ФЕВРАЛЯ, НОВОСТИ "СИ-ЭН-ЭН"

Изображение на экране телевизора было каким-то странно захватывающим и красивым. Гигантский нефтяной танкер с красными боками спокойно скользил по мелководью между Данией и Швецией, проплывая со скоростью десяти узлов мимо Копенгагена с его каменными пирсами, домами и мрачными шпилями церквей. По сравнению с танкером, находившиеся рядом два буксира и лоцманский катер, провожающий лодку через канал в Балтийское море, казались просто карликами. Целый рой разноцветных лодок с лозунгами протеста стояли по курсу танкера, удерживаемые в бухте полицейским катером, который, пыхтя, носился вдоль канала. Над водой слышался гул моторов и гудки.

"Главная новость часа – помощь польской экономике, изголодавшейся без нефти, уже в пути.

Сегодня вышел в Балтийское море первый танкер с североморской нефтью, спешащий на выручку польским нефтеперерабатывающим заводам, работающим практически вхолостую. Почти на всем пути следования танкер сопровождали морские пикеты радикально настроенных борцов за чистоту окружающей среды. К нам не поступали сообщения об арестах, сделанных датской полицией, несмотря на то, что ранее ходили слухи о том, что "Гринпис" намерен блокировать движение танкера на пути к Гданьску". На смену кадрам, отснятым за тысячи миль, появилась эмблема телестанции.

И другие новости из европейского региона. "Министр экологии Франции Жан-Клод Мартине выразил серьезную озабоченность по поводу массированных поставок нефти в Польшу. Он указал на то, что для удовлетворения потребности Польши в нефти потребуется около двухсот рейсов танкеров в год – без учета нефти, предназначенной для Чехии и Словакии. Так как морские пути этого региона и без того достаточно перегружены, министр пред сказал неминуемую катастрофу, которая "окончательно разрушит хрупкую экологическую систему Балтики".

В ответ на выступление французского министра, представитель госдепартамента США Миллисент Фанон заявила, что имеет место "преднамеренная попытка ввести в заблуждение и посеять панику" среди жителей государств, имеющих выход к Балтийскому морю..."

* * *

6 ФЕВРАЛЯ, ПАЛАТА ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ, ВАШИНГТО Н ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Шло заседание палаты представителей американского конгресса, где здравый смысл был явно не в моде.

– Господин спикер, этот президент неуправляем и непрошибаем! – высокий седоволосый конгрессмен от штата Миссури, не обращая внимания на протестующий ропот зала, тяжело опустил кулак на поверхность кафедры. – Эта бездарная затея на Балтике – еще один пример того, что администрация заботится гораздо больше об иностранцах и иностранной политике, чем о своих гражданах.

Лидер большинства Джеймс Ричард Пендлтон по прозвищу "Дик" был в прекрасной форме и явно работал на телекамеры, снимавшие его твердый профиль типичного американца. Он был мастером произносить речи, занимавшие всего одну минуту – дань конгресса нашему времени, когда политика делается по телевизору. Десятки членов палаты охотно пользовались возможностью поговорить перед камерой шестьдесят секунд в начале каждого дня заседаний абсолютно на любую тему, которая могла обеспечить им возможность выйти в общенациональный или хотя бы местный эфир. Если использовать подобные возможности с умом, они становились могучим политическим оружием.

– Десять миллиардов долларов, господин спикер! Миллиардов! Вот сколько мы платим, чтобы наполнить польские бункеры и согреть чешские дома! Десять миллиардов долларов наших налогоплательщиков выбрасываются на нужды заморских стран вместо того, чтобы накормить на эти деньги американские семьи, одеть американских детей и создать новые рабочие места для американских граждан! Что ж, я думаю, это ошибка! Грубая ошибка. В тяжелые времена вроде тех, которые мы сейчас переживаем, мы должны сначала позаботиться о наших согражданах, а не швыряться миллиардами, выступая в роли этакого всемирного Санта-Клауса! Америка заслуживает большего, мистер спикер. И Америка заслуживает президента, который это понимает.

Лидер большинства был абсолютно уверен в том, что лишь немногие американские граждане способны понять, что "гигантская" программа энергетической помощи восточноевропейским странам, на которую он так яростно нападает, составляет всего полпроцента федерального бюджета. Когда расходы правительства измерялись в таких цифрах, люди переставали понимать их.

Пендлтон покинул зал заседаний с довольной улыбкой. Он неплохо поработал сегодня. Миллионы американцев увидят сегодня вечером выдержки из его речи и будут после этого чуть меньше поддерживать президента и его партию. Не намного. Во время опросов общественного мнения это выльется всего в один-два процента. Но для конгрессменов этого будет достаточно. Подорвать авторитет правящего президента – всегда было долгим и нелегким процессом. Хотя следующая предвыборная компания начнется только через два года, Пендлтон твердо решил выиграть эти выборы.

Как и большинство его коллег, Пендлтон не задумывался о том, какое впечатление могут произвести его нетерпеливые, неправильно выбранные слова за пределами Соединенных Штатов.

* * *

10 ФЕВРАЛЯ, ФРАНКО-ГЕРМАНСКАЯ ВСТРЕЧА НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ, ПАЛАС-ДЕЛЬ-ЕВРОП, СТРАСБУРГ, ФРАНЦИЯ

Те пять дней, что длилась встреча, Никола Десо, Шредер и другие будущие архитекторы нового европейского порядка заседали внутри красиво отделанного зала для конференций старого здания парламента. После нескольких недель предварительного обсуждения на более низких уровнях, главы государств встретились наконец для того, чтобы окончательно выработать основные военные, экономические и политические механизмы, которые позволили бы приступить к работе по созданию нового континентального союза. Как только они достигнут договоренности, более мелким европейским странам будет представлена серия договоров в виде готовых документов, требующих одобрения, а не обсуждения и поправок.

Во время дневного перерыва в переговорах двое мужчин – Никола Десо и французский министр обороны Мишель Гюши, бродили по заснеженному парку, прилегающему к сверкающим бронзой и серебром кирпичным башенкам Палас-дель-Европ. Помощники следовали за ними на почтительном расстоянии – так, чтобы не слышать разговора, но быть под рукой в случае, если появятся какие-нибудь поручения.

– Я до сих пор сомневаюсь в вашей схеме, Никола, – Мишель Гюши медленно покачал головой. – Так много перемен за такое короткое время. По-моему, это не очень мудро.

– Когда скачешь на спине тигра, мой друг.

Остальное Десо не стал произносить вслух. Гюши знал, какому риску они подвергаются. В какой-то момент граждане Франции выразили готовность подчиняться военному положению, но все еще может перемениться с наступлением весны. Политическая нестабильность и весеннее солнышко – сочетание, знакомое французам и весьма нежелательное в сложившихся обстоятельствах. Что еще хуже, Боннар, одряхлевший президент Франции, опять был очень плох. А если президент умрет, то он унесет с собой в могилу и без того тонкий, как папиросная бумага, призрак законности Чрезвычайного комитета.

"Нет, – думал Десо, – у них нет времени обдумывать все дважды". Вот почему он решил проинструктировать министра обороны, прежде чем начнутся вечерние переговоры. Он твердо решил обеспечить поддержку Гюши в принятии тех договоренностей, которые выработали они со Шредером. Жак Морин, выдвинутый Десо на пост директора ГДВБ, уже гарантировал ему свою помощь. Втроем они контролировали самые важные функции французского государства – армию, внешнюю политику, шпионаж. А при действии чрезвычайных декретов, на основании которых теперь управляли Францией, в их руках сосредоточилась боевая и политическая сила, которая обычно являлась привилегией президента и главнокомандующего. И если они втроем будут действовать вместе, остальному кабинету придется следовать за ними.

Формально исполнительная власть в Европейской Конфедерации, которую они предлагали создать, будет принадлежать Совету наций, состоящему из представителей всех государств-участников. Но Совет будет собираться всего два или три раза в год. Этот факт, а также численность Совета гарантировали уверенность, что он никогда не станет ничем большим, чем почетным обществом, где ведутся дебаты, но не принимаются реальные решения. На практике принятие повседневных решений будет лежать на постоянно действующих секретариатах. А начальников этих секретариатов будут назначать Франция и Германия.

Военные вопросы будет решать командная структура, аналогичная НАТО. Немцы готовы были поддержать французских кандидатов на высшие военные и политические посты. Они даже выражали желание произвести интеграцию вооруженных сил до уровня дивизии.

И уж по крайней мере эти решения вызывали безоговорочную поддержку Гюши. Идея соединить французские и германские войска в единую армию была довольно надежной гарантией от возможных территориальных претензий немцев. Уже существующие франко-германские корпуса показывали, что создание такой армии вполне возможно, хотя и непросто. И что еще приятнее, согласно логике, самым вероятным претендентом на роль главы объединенных сил будет именно французский министр обороны.

– А что будут иметь со всего этого боши? – Довольное выражение лица Гюши сменилось хмурым. – Ведь ни один немец даже в туалет не сходит, не оговорив подробностей.

– Тут вы правы. – Десо улыбнулся. Он позволил Гюши, которого утомляло абсолютно все, что не было связано с военной политикой, отсутствовать на переговорах, касавшихся других вопросов. – Они хотят, чтобы мы гарантировали им контроль над всеми назначениями, касающимися финансов и промышленности.

– И вы договорились?

– Конечно. – Десо пожал плечами. – У всех у нас есть сферы влияния в Европе в отдельных отраслях промышленности. И немцы не настолько глупы, чтобы вторгаться на чужие территории. Если же они хотят развлечься, печатая новенькие банкноты и выдавая займы под проценты нашим младшим "союзникам", я не вижу причин им препятствовать.

– Это правильно. – Гюши потер подбородок. Предоставление Германии возможности определять экономическую политику действительно мало что значит. Франция давно научилась игнорировать политические соглашения, которые ее не устраивали. В любом случае, современные правители Германии были явно лучшими бизнесменами и банкирами, чем солдатами и политиками. – Я начинаю понимать, почему вы так добиваетесь этого союза. – Гюши покачал головой, демонстрируя невыраженное восхищение. – А вы хитрец, Никола.

– Я просто осторожен, друг мой. Я играю, но только тогда, когда знаю, какие карты на руках у соперника.

Министр обороны кивнул.

– Я это заметил. – Он замялся. – Но как насчет темной карты? Я имею в виду Соединенные Штаты. Сомневаюсь, чтобы американцам очень хотелось увидеть Европу объединенной под одним знаменем.

– Американцы? – Десо скорчил гримасу. – Они ничего из себя не представляют. Шуму много – толку мало.

– Но это их мероприятие в Польше.

– Тоже ничего не значит, Мишель. – Десо игнорировал усилия США, направленные на снабжение Польши и ее южных соседей нефтью и газом По правде говоря, первые сообщения об этом повергли Десо в состояние шока. Он никак не предполагал, что Вашингтон может нарушить организованное им энергетическое эмбарго. Потом Десо изучил реакцию на эти события общественного мнения и политических кругов самой Америки. Американцам всегда нравились победы быстрые и легкие, как, например, в Персидском заливе. И у них не было ни малейшего желания одобрять не совсем понятные длительные проекты.

Это была слабость Вашингтона, которую Десо собирался использовать.

– Даже их собственный конгресс старается прекратить поставки. Один маленький шаг назад – и вся эта нелепая акция закончится. Вот так! А когда с этим будет покончено, полякам и чехам придется просить милостыню у наших дверей.

Десо был уверен, что Гюши понравится подобное сравнение. Министр обороны был гордым человеком, и воспоминания о нескольких неудавшихся попытках продать этим странам французское оружие все еще жгли его память. Судя по тем отчетам, которые читал Гюши, они просто посмеялись над его предложениями, прежде чем обратиться за оружием и поддержкой к Англии и США. В свете всего этого униженные просьбы Польши и Чехии о возможности вступить в новый союз вполне способны загладить нанесенное Гюши оскорбление.

И что не менее важно, министр обороны был патриотом. Двадцатый век не был особенно благосклонен к его любимой родине. Франция пострадала от первой мировой войны и была буквально растоптана второй. Затем ее практически игнорировали две мировые державы, принимавшие участие в холодной войне. Теперь же, в первый раз за сто лет, у Франции появился шанс восстановить былую славу и занять подобающее ей место под солнцем.

– Итак, Мишель? Каким будет твой ответ? Ты согласен играть со мной в одной команде? – Десо ждал, пока его коллега обдумает свое решение. Хотя его всегда раздражала необходимость уговаривать, Никола скрывал свои чувства. В настоящее время некоторая доля унижения должна была помочь ему достичь цели.

Медленно и с сомнением министр обороны Франции наконец кивнул головой.

Что ж, у Никола Десо будет его союз. Франция вступает в новый виток погони за былыми имперскими амбициями.

Гайнц Шредер и Юрген Леттов, министр обороны Германии, стояли у окна, выходящего в парк, и смотрели на двух прогуливающихся французов.

Леттов, который был стройнее и ниже ростом, чем его руководитель, кивнул на маячившую в отдалении фигуру Десо.

– Я не доверяю этому человеку, канцлер. – Он поморщился – Было ли мудро с нашей стороны предоставить столько полномочий французам?

У Леттова были причины казаться недовольным. Договоры, которые они вырабатывали, должны были сделать его министерство бесправным придатком Секретариата обороны конфедерации. Французские генералы будут командовать германскими войсками. Министр обороны нахмурился еще сильнее.

Шредер неуверенно пожал плечами.

– Дайте Франции помаршировать в форме, Леттов. Мы живем в современном мире. Кто станет в наше время развязывать войну? – Он натянуто улыбнулся. – А все остальные соглашения – вполне в нашу пользу. Мы даем Десо и его коллегам небольшое преимущество в определении курса политики – право командовать солдатами и дипломатами, они же дают нам контроль над реальными рычагами власти – промышленностью, банками и торговлей.

Канцлер Германии покачал головой.

– Нет, Леттов, мы должны позволить Франции купаться в лучах воображаемой славы, в то время как сами перекроим континент в свою пользу.

По причинам, прямо противоположным друг другу, две сильнейшие европейские державы пришли, тем не менее, к одним и тем же решениям.

* * *

15 ФЕВРАЛЯ, НАЦИОНАЛЬНОЕ ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ, МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, БУДАПЕШТ ВЕНГРИЯ

Полковник Золтан Храдецки сложил газету и подошел к столу. Затем посмотрел на часы, висящие на стене. 2.30. Еще полтора часа до того момента, когда он сможет покинуть кабинет, и даже в этом случае он уйдет раньше всех работников министерства.

Конечно, у его сослуживцев была реальная работа, которую необходимо было выполнить. А у полковника такой работы не было После того, как Храдецки убрали из Шопрона за обиду, нанесенную им французскому вертолетному конгломерату, его переводили из одного неперспективного отдела в другой.

Сейчас, запертый в кабинете без окон, с облупленными стенами, выкрашенными зеленой краской так давно, что теперь они начинали казаться серыми, Храдецки целый день перекладывал с места на место какие-то бумажки. Достаточно тяжелым испытанием был сам по себе переход с активной деятельности на бумажную работу, да еще какую работу!

Одно название его должности звучало впечатляюще – Храдецки был "инспектором по академическому обучению" Министерства внутренних дел. Единственной обязанностью полковника было следить за количеством студентов, обучающихся в венгерских военных академиях. Каждый день он заполнял соответствующую форму и передавал ее секретарю своего непосредственного начальника. И каждый день, Храдецки был абсолютно в этом уверен, бригадный генерал Имре Дожа подписывал его отчеты не читая – и их тут же предавали забвению.

Каждый раз, когда Храдецки пытался сделать свою должность чем-то большим, чем пустая трата времени и сил, его попытки решительно пресекались При этом командующий национальной полицией Дожа даже не считал нужным скрывать свое презрение. Во время своей первой и последней встречи с этим подтянутым офицером в безукоризненно сидящей форме, Храдецки услышал:

– Будьте благодарны за то, что вы имеете, полковник. Особенно после всех тех неприятностей, которые вы мне причинили. Попробуйте качнуть лодку еще раз – и я позабочусь о том, чтобы вас выгнали с позором.

Воспоминания об оскорблении Дожи всколыхнули весь гнев, клокотавший внутри. В прежние дни это повлекло бы за собой поединок в защиту чести, когда все вопросы можно было решить одним сабельным ударом. Но в современном мире не было места дуэлям. В любом случае честь ничего не значила для правительства, которому он служил – хотя и неохотно.

Истина заключалась в том, что ему больше некуда было идти. Он был полицейским и в первую, и в последнюю очередь. В то время как весь мир охватил экономический кризис, было очень трудно, практически невозможно добыть любую работу. А работа означала карточки на топливо и пищу. Немного, но достаточно для того, чтобы пережить эту зиму, самую суровую за последние десятилетия. Низкие температуры и нехватка продовольствия в результате осеннего неурожая делали зиму практически непереносимой для большинства венгров. Тем, у кого не было работы, приходилось хуже всех. Преимущества в системе скудного снабжения имели те, кто сумел сохранить работу.

Конечно, у Золтана Храдецки была еще одна важная причина оставаться на своем посту. Причина весьма старомодная. Долг. Он дал клятву поддерживать законность и охранять своих соотечественников. И хотя его начальники, похоже, вознамерились похоронить его среди праздной бюрократии Министерства внутренних дел, клятва оставалась в силе.

Поэтому, разрываемый между гневом, долгом и необходимостью добывать пропитание, полковник Золтан Храдецки бесполезно томился за своим письменным столом, наблюдая, как его бедная страна преодолевает тяжелую зимнюю стужу, подобно человеку в поношенном старом пальто. Драконовские меры по поддержанию безопасности и оздоровлению международной обстановки держали в узде массовый голод, но все же последние не сколько месяцев были одним долгим тяжелым кошмаром. Комендантский час, пайки, постоянные облавы на воров и хулиганов с немедленной расправой прямо на улице – все это создавало ощущение военного времени, хотя врагами были теперь стужа и голод.

Но это были достаточно серьезные враги. Старики, дети, больные особенно страдали от постоянного уменьшения пайков. Отчаяние охватывало родителей, когда они видели, как личики их детей заостряются от холода и недоедания. Показатели смертности от бронхитов, пневмонии, гриппа резко подскочили вверх. Все это вызывало в народе волнения.

Храдецки нахмурился. Этого ни за что нельзя было понять, читая жестко контролируемую государственную прессу. Но он видел достаточно необработанных статистических данных о росте преступности, чтобы знать, что только тщательное причесывание информации могло заставить ситуацию выглядеть нормальной. Участились убийства, мошенничество, случаи надругательства над детьми. И впервые с того момента, когда пала посткоммунистическая демократия, появились признаки организованного политического сопротивления военной власти. На улицах Будапешта начали появляться "подпольные" газеты – их приклеивали к столбам или подсовывали под двери. Там писали, что кое-кто из гражданских лиц, стоявших во главе прежнего правительства, собирает оппозиционные группы.

Венгерский народ злился и искал объект приложения своего гнева.

Храдецки знал, куда обратятся взгляды его соотечественников в первую очередь.

Поставки экстренной помощи из Франции и Германии позволяли Венгрии держаться на плаву. И каждая поставка означала еще большую степень утраты национального суверенитета. Храдецки наблюдал, как с каждым днем его страна постепенно переходит в полное подчинение Франции и Германии. У полковника было несколько друзей в министерстве, которые все еще продолжали разговаривать с ним, несмотря на его положение парии. И, конечно, его должность оставляла ему уйму времени для того, чтобы читать и думать, а также кое-чему учиться. Несмотря на его невысокий пост, Министерство внутренних дел все еще оставалось тем местом, где удобно было собирать информацию, противоречащую "официальным" источникам.

Или наблюдать весьма интересные вещи. Например, безымянных высокомерных посетителей, которые заходили в личный кабинет министра. Они приходили, проводили с министром несколько часов, затем снова улетали в Париж или Берлин. Ходили слухи, что они приезжают проверять деятельность полиции, чтобы отрапортовать своим правительствам о "поведении" венгерского аппарата охраны порядка.

Их визиты обычно будоражили министерство. Начиная с генерал-майора Раца, администрация министерства начинала проявлять повышенный интерес к конкретным заданиям подчиненных, даже в отдаленных полицейских районах. И без того ограниченные контакты со странами "свободной торговли", а также выдача пропусков через границу немедленно закрывались или же ставились под еще более жесткий контроль. Каждый отчет непременно препровождался для утверждения в Будапешт. Рац, Дожа и их подчиненные начинали лихорадочно собирать информацию обо всех, хотя бы отдаленно связанных с политической оппозицией. Неважно, шла ли речь об организации беспорядков с требованием продуктов, рабочей демонстрации или же просто о собрании в каком-нибудь кафе. Генералы хотели знать имена зачинщиков.

Милитаристское правительство национального согласия начинало все активнее использовать методы тирании.

Храдецки особенно беспокоил этот повышенный интерес к собраниям политической интеллигенции. В течение недолгих лет демократической свободы Храдецки и его младшие офицеры работали над тем, чтобы превратить национальную полицию в профессиональных борцов за правопорядок. В структуру, свободную от коррупции, некомпетентности и склонности к жестокому обращению, которые были отличительными чертами полиции при коммунистах.

Теперь, при поддержке иностранных "покровителей", политики его страны сменили курс, повернув вспять реформы, которые давали Храдецки право с гордостью носить полицейскую форму. Низкопоклонство и откровенное заискивание перед Францией и Германией ценились теперь больше, чем компетентность.

Полковник нахмурился. Не было никакой надежды на то, что в ближайшее время положение изменится. Генералы зашли слишком далеко, чтобы теперь отступать. Как и их коллеги из большинства европейских стран, они подписывали любое соглашение, предложенное их могущественными шефами. Соглашения об общей валюте. Соглашения о сплочении существующих национальных законодательных систем и экономических рычагов в единый монолит. Поставки оружия и совместные учения. И так далее, и так далее, и так далее. Преобразования были столь стремительны, что захватывало дух. Храдецки подозревал, что такой темп выдерживается намеренно.

Храдецки ясно понимал, что если генералам будет предоставлена неограниченная власть, Венгрию поработят окончательно. Ее просто проглотят могущественные европейские державы, проповедующие общие интересы, а на деле преследующие только свои эгоистические цели. Храдецки закусил губу. Ему становилось дурно от одной перспективы работать, подчиняясь приказам, отдаваемым из Парижа или Берлина.

* * *

18 ФЕВРАЛЯ, ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТА, ГДАНЬСК, ПОЛЬША

Мерцающие огоньки очерчивали силуэты огромных кораблей, стоящих на якоре в нескольких милях от обдуваемого ветрами балтийского побережья. Танкеры с нефтью и жидким природным газом ждали своей очереди встать на разгрузку в переполненных доках Гданьского порта. Обрывки музыки и смеха слышались над волнами, бьющимися о стальные корпуса танкеров. Ветер разносил эти звуки далеко над морем.

В пяти милях за пределами внешнего рейда качался на волнах проржавевший, потрепанный штормами рыболовный траулер. Команда, сгрудившаяся на корме судна, была в зимних робах и перчатках. Матросы еле слышно ворчали, втаскивая на борт спасательный плот.

Четверо дрожащих от холода мужчин стояли возле машинного отделения траулера, стаскивая с себя сухие костюмы и акваланги. Черты их лиц были почти неразличимы под слоем черной камуфляжной краски, но все они были молодыми людьми в отличной физической форме.

Из машинного отделения вышел капитан судна – приземистый светловолосый моряк, который был старше остальных, но не уступил бы никому из них в силе и ловкости.

– Проблемы?

Один из ныряльщиков покачал головой.

– Никаких. Все прошло так, как мы планировали.

Капитан похлопал его по плечу и вновь заглянул в рубку.

– Хорошо. Пора выбираться отсюда, – сказал он рулевому. – Полный вперед!

– Есть "полный вперед"!

Мотор рыболовного судна закашлял, пробуждаясь к жизни, затем покашливания перешли в мерный гул, и единственный винт траулера начал вращаться, вспенивая морские волны. Все еще не зажигая огней, судно направилось к западу, держась поближе к побережью Польши.

* * *

НА БОРТУ ТАНКЕРА "СЕВЕРНАЯ ЗВЕЗДА"

"Северная звезда" спокойно покачивалась на якоре.

Капитан Фрэнк Калабрез облокотился о перила мостика, грея руки о чашку дымящегося кофе. Его танкер для перевозки сжиженного газа тянулся в обе стороны насколько было видно глазу. Корабль длиной девятьсот пятьдесят футов с килем сто сорок футов был таким же большим, как авианосец, и почти таким же массивным. Над корпусом "Северной звезды", подобно гигантским белым мячам для гольфа, возвышались тяжелые закупоренные цистерны, в которых при температуре триста двадцать три градуса ниже нуля держали в жидком состоянии семьсот восемьдесят шесть баррелей природного газа.

– Вы хотели видеть меня, капитан? – На мостик вошел первый помощник Чарльз Маклеод.

Калабрез отхлебнул кофе, затем кивнул:

– Да, Чарли. Я только что получил сообщение береговой службы. Мы начинаем разгружаться завтра в девять.

– Наконец-то!

– Возблагодарим господа! – Капитан американского танкера усмехнулся. Его забавляло нетерпение первого помощника.

Он вполне понимал раздражение молодого человека. В Ставанджере, порте приписки "Северной звезды", Маклеода ждала беременная жена. И каждый день задержки увеличивал и без того огромный счет шотландца за пользование радиотелефоном.

Они стояли на якоре близ польского порта уже сорок восемь часов, ожидая, пока другие танкеры освободятся от своего ценного груза. Несмотря на то, что работа шла круглые сутки, сотрудники газопроводов и нефтеперерабатывающих заводов Гданьска постоянно запаздывали. Пытаться перекачать всю нефть и газ, необходимые Польше, через газопровод средней мощности было все равно что надеяться оросить Сахару, поливая ее из садового шланга.

Калабрез выпрямился.

– Поляки должны прислать лоцмана на рассвете, поэтому я хочу, чтобы к пяти часам все были готовы к отплытию.

– Можете на меня положиться. – Маклеод усмехнулся. – Раньше сядешь – раньше выйдешь. И я уверен, что все ребята обрадуются, что пришла наконец пора распрощаться с этими местами.

Смешанная команда танкера, состоящая из американцев, англичан и норвежцев, уже ходила по этому маршруту один раз. Ночной жизни в Гданьске, где существовал комендантский час, после которого запрещалось даже зажигать свет, практически не существовало. Хотя это, в общем, не имело значения. Все равно ни у одного члена команды не нашлось бы времени посещать местные злачные места, как только корабль встанет под разгрузку.

– Нужно что-нибудь еще, капитан?

Калабрез покачал головой.

– Нет, пока все. – Он знаком показал собеседнику на рубку. – Не стой на холоде, Чарли. Пойди отдохни. Тебе это необходимо.

Капитан поднес кружку с губам и сделал еще глоток.

В этот момент в четырехстах футах впереди взорвалась магнитная мина, прикрепленная ниже ватерлинии судна. Корпус танкера разорвало, внутрь хлынула соленая вода, раскаленный воздух и прямо в одну из низкотемпературных цистерн полетели осколки горящей стали.

ХЛОП! Танкер содрогнулся, завибрировал от борта к борту, как будто наткнулся на что-то, невидимое над поверхностью воды.

Глаза Фрэнка Калабреза расширились от ужаса и удивления.

– Что, черт возьми, происходит? – Он схватился рукой за перила мостика. – Чарли! Выясни, что происходит!

Последние слова капитана заглушили сирены тревоги.

Глубоко внутри поврежденного корпуса "Северной звезды" из разорванной цистерны вылился под огромным давлением жидкий газ. Соприкоснувшись с горячим, полным кислорода воздухом, он немедленно стал переходить в свое обычное состояние легковоспламеняющегося газа. Через секунду облако газа коснулось оголенного кабеля, оборванного взрывом мины.

Танкер взорвался. Калабрез, Маклеод и еще сорок семь человек, находившихся на борту "Северной звезды", умерли мгновеннно, охваченные горящим газом, который осветил ночное небо на несколько миль вокруг. Погибли не только они.

Взрывная волна, возникшая под влиянием чудовищного давления и температуры, прокатилась от огненного шара и ударила еще два танкера, стоящих на якоре рядом. Оба судна начали тонуть и разваливаться на части, разрываемые силой взрыва и ветра в сто девяносто узлов. Матросы, находившиеся на палубе, были либо сброшены за борт, либо завалены тяжелыми стальными балками и обломками машин. Те же, кто был внизу, утонули или сгорели. В восьми милях от места взрыва волна пронеслась с ураганной силой над Гданьском, повалив деревья в городе. Окна, выходящие на ту сторону, где произошел взрыв, неожиданно ввалились внутрь, с убийственной силой осыпая осколками жилые комнаты, производственные помещения и находившихся там людей. Много людей погибло также в пожарах, возникших на месте падения электрических линий. Несколько старых или же неудачно сконструированных зданий вблизи береговой линии, испытав на себе всю силу взрывной волны, обрушились, погребая находившихся внутри людей под тоннами кирпича и бетона.

Когда стихло первой, оглушающее эхо взрыва, поляки выбежали из своих разрушенных домов, с ужасом глядя на зловещее оранжевое пламя, пылавшее над горизонтом к северу.

* * *

20 ФЕВРАЛЯ, ОКРЕСТНОСТИ ГДАНЬСКА

Росс Хантингтон мрачно бродил по берегу. Его охранник, приземистый человечек, носил форму польского флота. Четыре полоски на погонах показывали, что охранник был в звании капитана. За ними следовали четверо солдат в полном боевом снаряжении, вооруженные автоматами АКМ. На их погонах красовались голубой щит и белый якорь, это означало, что солдаты служат в 7-й бригаде береговой охраны. Другие солдаты этого подразделения управляли артиллерийскими и противовоздушными установками, расположенными вдоль берега.

Толстая нефтяная пленка покрывала во всех направлениях море и берег, распространяя тяжелый сладковатый запах. В нескольких милях от берега все еще видны были пламя и черный дым над одним из догорающих танкеров, подожженных взрывом "Северной звезды". Еще один танкер лежал на боку, тонул постепенно в неглубоких прибрежных водах, из взорванных люков продолжала сочиться нефть. Судно поменьше курсировало между двумя танкерами, пытаясь бороться с огнем и хотя бы приостановить утечку нефти.

Нефтяные и газовые танкеры, которых не коснулся взрыв, стояли на якорях подальше, их было едва видно сквозь тонкую серую завесу дыма и утреннего тумана. Вокруг танкеров патрулировали военные корабли. Над морем и над побережьем летали вертолеты.

Небольшие группы людей медленно двигались по пропитанному нефтью пляжу, время от времени становясь на колени, чтобы изучить непонятные обломки, разбросанные среди дохлой рыбы и умирающих морских птиц. Хирургические маски, перчатки и нейлоновые защитные костюмы придавали им неземной, почти нечеловеческий вид.

Хантингтон на минуту остановился, чтобы посмотреть, как они работают. Затем он взглянул на капитана польского флота, молча ожидающего рядом.

– Что они ищут? Улики?

Коротышка покачал головой.

– Останки, господин Хантингтон. Части тел убитых все еще вымывает на берег.

Желудок Хантингтона сжался. Прежде чем он вылетел из Вашингтона со срочной миссией собирать факты, его ознакомили с предварительными отчетами. Последствия взрыва распространились далеко за пределы гавани, нанеся огромный урон самому городу. Сорок два убитых, среди которых – мужчины, женщины, дети. Шестьдесят один матрос отсутствует, это означает, что их тоже можно считать мертвыми. Из свидетельств очевидцев становилось ясно, что никто из находящихся на борту "Северной звезды" не мог выжить. Но цифры в отчетах были обычной формальностью, некоей нереальной абстракцией. Теперь же сам вид солдат и медицинского персонала, обыскивающих берег в поисках человеческих останков, сделали произошедшую трагедию ужасающе реальной.

Хантингтон поглядел на море. Он так упорно боролся за то, чтобы добиться одобрения поставок нефти и газа в Гданьск. Тогда это казалось следующим логическим шагом в той бескровной экономической войне, которую вела его страна против Германии и Франции. И вот теперь более сотни людей были мертвы. И как ни старался Хантингтон гнать от себя мрачные мысли, он все-таки чувствовал себя отчасти ответственным за эти смерти.

Он просчитался. Его противники в Берлине и Париже были куда более безжалостны, чем он предполагал.

Хантингтон вновь повернулся к польскому морскому офицеру.

– У нас все еще нет очевидных доказательств саботажа?

– Нет, сэр, – поляк мрачно покачал головой. – Мы и не найдем их, сэр. После таких взрывов доказательств не остается.

Хантингтон кивнул. По предварительным подсчетам, сила взрыва природного газа, находившегося в танкере, равнялась силе взрыва шестнадцати тысяч тонн тротила – приблизительно столько же, сколько при взрыве бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Все, что осталось от танкера для перевозки жидкого газа – это множество мельчайших осколков, рассыпанных по всему бассейну Балтики.

И все же не требовалось быть гением, чтобы представить себе, что случилось. И понять, чьих рук это дело.

Хантингтон поежился: подул ветер, поднимая в воздух мелкий песок. К востоку лежала Вестерплатте – охранная зона гавани. Эта территория уже успела войти в учебники истории как напоминание о весьма мрачных событиях. Именно здесь прозвучали первые выстрелы второй мировой войны, когда "Шлезвиг-Голштейн", немецкий военный корабль, обстрелял Гданьск, надеясь заставить небольшой гарнизон города сдаться. Война, которая последовала вслед за этим, погрузила весь мир в море крови и огня на шесть долгих лет.

Хантингтон взглянул на усыпанное обломками море, неожиданно испугавшись про себя, как бы история не повторилась.

* * *

21 ФЕВРАЛЯ, ПАРИЖ

Никола Десо почти никогда не смотрел телевизор. Но сегодня вечером он сделал исключение из этого правила. Он сидел в своем кабинете, поглощенный изображением, передаваемым с польского побережья.

"Никто не знает, что произошло на борту этой плавучей бомбы, танкера "Северная звезда". Небрежность? Саботаж? Выступление экстремистски настроенных борцов за окружающую среду? Кто знает? Но в одном пункте эксперты сходятся безоговорочно: потери могли быть еще ужаснее. Намного ужаснее".

Десо был в восторге. Комментарии телевизионного журналиста как будто были написаны его собственными служащими.

"Если бы "Северная звезда" в момент взрыва стояла в порту, весь Гданьск был бы практически разрушен. Десятки тысяч людей умирали бы сейчас один за другим в обломках катастрофы – гораздо больше, чем те сто человек или около того, которые умерли три дня назад. А дьявольский поток огня и дыма, подпитываемый нефтью и газом, распространился бы над северными частями Польши, окрасив в черный цвет небо над всей Европой.

Ясно еще одно: Польша, Чехия и Словакия не имеют права подвергать нас всех риску ради собственных эгоистических целей. Время национализма прошло. Европа должна стать единой силой, борющейся за мир и процветание. Или же с позором отступить перед теми, кто собирается эксплуатировать нас ради собственной выгоды.

Рауль Пери, прямой репортаж из Гданьска..."

Десо воспользовался пультом дистанционного управления, чтобы выключить экран телевизора. Посмотрев на часы, он ввел в свой личный телефон специальный код.

Глава ГДВБ еще сидел у себя в кабинете. Он немедленно ответил на звонок:

– Да, господин министр.

– Хорошая работа, Морин. Очень удачная операция. Поздравьте от моего имени капитана Региера и его людей.

– Конечно, господин министр.

Десо повесил трубку. Теперь он не сомневался в том, что Польша и другие страны Восточной Европы скоро подчинятся и примут новый европейский порядок. Их хваленая независимость рухнула в результате одного хорошо подготовленного взрыва.

Глава 11

Конфедерация

23 ФЕВРАЛЯ, КЭМП-ДЭВИД, МЭРИЛЕНД

Падающий снег постепенно укутывал пологие, заросшие лесом холмы Мэриленда, окружающие Кэмп-Дэвид, медленно слетая с серого неба. Мягкие белые хлопья медленно ложились на домик президента в горах. Над подогреваемым бассейном рядом с домом клубился пар. Вода ярко блестела в свете фонарей, освещавших территорию. Под сияющими облаками пара в темноте двигались люди, постоянно вырастая то здесь, то там под голыми ветвями деревьев – секретные агенты несли свою службу по охране президента.

Вдали едва слышно лаяли собаки. Снег приглушал все звуки, и весь мир казался обманчиво мирным и спокойным.

– Росс? С вами все в порядке?

Хантингтон отвернулся от окна. Президент, Харрис Терман и все остальные, собравшиеся в маленькой, обшитой деревянными панелями гостиной "Аспен-коттедж", внимательно смотрели на него. Проклятье! Он позволил своим мыслям блуждать неизвестно где, в то время как от него требовалось предельное внимание и сосредоточенность. Президенту требовался советник, который мог делать разумные предложения. А не утомленный мечтатель.

Хантингтон выдавил усталую улыбку.

– Все в порядке, господин президент. Просто не выспался.

Это была полуправда, едва удерживавшаяся на границе с ложью. Постоянные путешествия, стрессы, растущее беспокойство по поводу увиденного им в Европе – все это начинало пагубно сказываться на самочувствии Хантингтона. Впервые с тех пор, как он попал в больницу несколько лет назад, сердце начало посылать Хантингтону предупреждающие сигналы. Появилась одышка после самой незначительной прогулки. Он знал, что это заметно. Жена Хантингтона была встревожена и хотела, чтобы муж лег на обследование, но Росс пресекал любую попытку заговорить на эту тему.

Доктор наверняка посоветует ему сбавить обороты, уделять побольше времени самому себе. А он не мог. Его время принадлежало Соединенным Штатам и президенту. До тех пор, пока президент его страны ценит его действия и его советы, все личные соображения должны отойти на задний план.

"Ерунда", – повторял про себя Хантингтон. Он должен справиться с собственным "я", пока оно не вышло из-под контроля. Правда была в том, что ему не хотелось удаляться от дел. После того, как инфаркт заставил его рано уйти на покой, Хантингтон почувствовал себя потерянным и никчемным. Доверие президента помогло ему вновь обрести былую уверенность в себе.

К тому же он не мог сдаться. Не теперь. Не в тот момент, когда решающая часть внешней политики, которую он помогал развивать, вот-вот может рухнуть.

Волны политического шока от взрыва танкера все еще отзывались эхом по всему земному шару. Поддерживаемые французами экстремисты от экологии использовали трагедию "Северной звезды", чтобы создать еще более мощную оппозицию движению танкеров по Балтийскому морю. Даже те регионы, где властвовали более или менее умеренные и независимые правительства – Дания, Швеция, Финляндия, прибалтийские республики, – находились под постоянным давлением тех, кто требовал от них открытых выступлений против организованных США и Великобританией поставок горючего.

Администрация президента тоже не была единодушна в вопросе целесообразности дальнейших поставок нефти и газа в Восточную Европу. Коалиция, состоящая из министров энергетики, обороны и госсекретаря, все еще поддерживала программу. Но внутри самого кабинета все чаще находились желающие критиковать программу, тем более что опросы общественного мнения показали, что население Соединенных Штатов на их стороне. До сих пор твердая решимость президента помочь полякам, чехам и словакам не давала дебатам разгореться в полную силу. Политики, противостоящие программе, считали нужным вести свою полемику, не предавая ее гласности. Но ситуация может измениться в любую минуту, если они поймут, что твердая решимость их лидера поколебалась.

Хантингтон знал, как легко бывает превратно истолковать действия политических лидеров. Правильно это было или нет, но чиновники, противостоящие энергетической программе президента, видели в нем, Хантингтоне, "злого гения", стоящего за решениями президента по этому вопросу. Поэтому, если он бросит все и отойдет от дел, даже по причине пошатнувшегося здоровья, он, вполне возможно, унесет с собой и тот шаткий консенсус, к которому удавалось до сих пор прийти кабинету. Тогда вся злость и все сомнения противников энергетической программы могут попасть на первые полосы газет. А изоляционисты как в конгрессе, так и в центральной прессе давно уже притаились в ожидании того момента, когда администрация нынешнего президента слегка пошатнется.

Это и было решающим фактором.

Франция и Германия тоже ждали своего часа. Они надеялись, что утомленная холодной войной Америка согласится сдать им на милость восточноевропейские страны. Нет, Росс Хантингтон без борьбы не сдастся. Это не было просто очередным сражением различных фракций, добивающихся контроля за деятельностью администрации. И убитые в гданьской катастрофе еще раз напоминали об этом. Кто бы ни поместил бомбу на борт "Северной звезды", он объявил тем самым войну Америке.

Президент разделял мнение Хантингтона по этому вопросу. Этим и объяснялось чрезвычайное заседание, собранное в Кэмп-Дэвиде.

Хантингтон внимательно изучал людей, собравшихся вокруг камина в гостиной. Харрис Терман, как всегда, стоял поближе к президенту, окутанный клубами дыма, вьющегося из его любимой трубки. Его правильные, патрицианские черты были непривычно напряжены. Терман был госсекретарем, и большинство последствий борьбы против поставок нефти касались непосредственно его. Клинтон Скоуфилд, министр энергетики, напротив, выглядел гораздо спокойнее. Он прислонился к стене, скрестив руки. Министр обороны, Джон Лусиер, стоял рядом со Скоуфилдом. Лусиер был на несколько футов ниже любого из присутствующих в комнате. Его умные карие глаза ярко сверкали за стеклами очков в черепаховой оправе. Последний член группы, Уолтер Куинн, глава ЦРУ, устроился в кресле, стоящем у камина. Время от времени он вытирал пот со своего высокого, лысеющего лба, но тем не менее оставался на прежнем месте. Уолтер Куинн с его бумажной работой, замедленным обменом веществ и отвращением к физическим упражнениям имел лишний вес и чувствовал себя сидя гораздо удобнее, нежели стоя. Переносить жару он научился, проводя полжизни в раскаленном жарой Вашингтоне, в то время как другие отправлялись летом на загородные виллы.

Одеты все были весьма пестро – джинсы, шерстяные брюки, свитера, открытые охотничьи жилеты, расстегнутые лыжные куртки. И все, собравшиеся в гостиной, поддерживали решение президента оказать помощь восточноевропейским республикам.

Пресс-служба Белого дома сообщила журналистам, что все они отправились в Кэмп-Дэвид на однодневную лыжную прогулку. На самом деле президенту хотелось обсудить положение в Европе, не вызвав очередной стычки между теми, кто хотел помочь трем небольшим европейским странам, и теми, кто предпочел бы забыть об их существовании.

Хантингтон отошел от окна и придвинулся ближе к огню. Нельзя было больше позволять своему усталому воображению блуждать неизвестно где. Он здесь для того, чтобы обсудить политические перспективы, а не любоваться на падающий снег.

Они и так уже достаточно времени потратили на прогулку.

Скоуфилд подвинулся, давая ему место у очага, и продолжил прерванную речь:

– Я хочу сказать, господин президент, что если мы очень быстро не предпримем решительных мер, вся гданьская операция пойдет ко дну. С ней будет покончено.

– Проблемы со страхованием?

– Конечно. – Министр энергетики провел рукой по своим непослушным рыжим волосам. – Ллойд и все остальные агентства, страхующие морские суда, за последние два дня подняли ставки на страхование балтийских танкеров на триста – четыреста процентов. Это взвинчивает цены далеко за те пределы, которые могут позволить себе поляки и которые в состоянии финансировать мы. – Он нахмурился. – К тому же мне постоянно звонят из корабельных и нефтяных компаний, которые нам удалось задействовать. Все они хотят выйти из дела. Именно теперь, а не после. Никому не хочется, чтобы с его имуществом случилось то же, что с "Северной звездой".

– Черт! – Президент, глубоко задумавшись, потер подбородок. – А как обстоят дела со снабжением в Европе?

– Все еще неважно. – Скоуфилд выглядел мрачным. – Даже при бесперебойных поставках нам едва удавалось ввозить достаточно нефти и газа. По нашим данным, во всех трех странах осталось топлива на десять дней. А если погода будет плохая, то и меньше.

О, боже! У Хантингтона пересохло во рту. Поляки, чехи и словаки и так ввели в действие почти невообразимые программы экономии энергии. Ни один владелец частного автомобиля не мог достать бензина для его заправки. Во всех городах действовал комендантский час, после наступления которого строго запрещалось зажигать свет. Десятки фабрик работали нерегулярно, оставляя без дела десятки тысяч квалифицированных рабочих. Граждане всех трех стран вели жизнь, полную тьмы, страха, холода и уныния. И Росс сомневался, долго ли протянут их правительства, если дела дальше пойдут еще хуже.

Он знал, что Скоуфилд, Терман и остальные разделяют это убеждение. Он читал это на их лицах.

Президент не мигая смотрел в огонь, явно размышляя о том же самом. Всего на одну секунду опущенные плечи и потухший усталый взгляд президента напомнили присутствующим о его возрасте. Но когда он снова поднял глаза, его помощники вновь увидели то же жесткое, чуть мальчишеское выражение лица, которое он всегда демонстрировал публике.

– Хорошо, джентльмены. Мы попытались помочь нашим друзьям выбраться из кризиса и теперь сами оказались в трудном положении. Вопрос в том, что нам теперь следует делать.

– Вы не рассматриваете вариант отступления? – осторожно спросил Скоуфилд.

– Нет.

Министр энергетики удовлетворенно кивнул.

– Тогда мы справимся, господин президент. – Он выпрямился. – Прежде всего необходимо поддержать бесперебойный поток нефти и газа. Для этого нам, возможно, придется самим страховать эти танкеры. Причем полностью, несмотря на все потери.

– А где найти деньги? – Харрис Терман не скрывал своего скептицизма. – Боже правый, по предварительным прикидкам счет за катастрофу "Северной звезды" составит почти миллиард долларов к тому моменту, когда все адвокаты закончат свои дела. А что если случится еще одно несчастье такого же масштаба? Мы не сможем собрать такие суммы, не обращаясь в конгресс.

– Конечно, – Скоуфилд натянуто улыбнулся. – Именно поэтому мы должны сделать так, чтобы подобных "несчастий" больше не случалось. – Он поглядел на стоящего рядом невысокого человека. – Правда, Джон?

Министр обороны сделал шаг вперед и оказался на пятачке, освещаемом пламенем камина.

– Именно так. – Он обернулся к президенту. – Я говорил с шефом морских операций. Мы можем собрать силы для надлежащего эскорта в течение недели. Если к нам присоединятся англичане, то еще быстрее. Если окружить каждый танкер военными кораблями и авианосцами, можно быть уверенными, что он дойдет до места невредимым.

– Военными авианосцами?

– Не обязательно, господин президент. Вполне целесообразно задействовать авианосцы, курсирующие в Северном море, но основная часть работы ляжет на более мелкие корабли – сторожевые и миноносцы. Балтика слишком миниатюрна для чего-то большего. – Лусиер поправил очки, надвинув их на переносицу. – Думаю, будет также целесообразно расставить по периметру гавани установки типа "Пэтриот" и "Хок". – Губы министра обороны раздвинулись в едва заметной улыбке. – На случай, если какому-нибудь маньяку придет в голову пустить над Польшей бомбардировщик.

– Это разумно. – Президент несколько секунд постоял, засунув руки в карманы. Затем кивнул. – Хорошо, Джон. Поработайте над планом и представьте его мне. Если это возможно, к завтрашнему утру.

– Неужели вы серьезно намерены это сделать, господин президент? – Голос Харриса Термана звучал все более взволновано. – Послать американские войска защищать чью-то нефть – да это заставит конгресс вспыхнуть, как римская свеча. Пендлтон и все остальные распнут вас на кресте за предложение рисковать жизнью американцев за морем.

Президент резко обернулся и взглянул госсекретарю в глаза.

– Возможно, они и попытаются, Харрис. Но пока еще я главнокомандующий. И я – тот человек, которого люди избрали для того, чтобы соблюдать жизненные интересы Америки. А не Пендлтон и не большинство в сенате. Если, черт возьми, людям не нравится, как я работаю, они всегда могут за ухо стащить меня с президентского кресла во время следующих выборов. Ясно?

– Конечно, господин президент. – Терман отступил, но тут же решил сделать следующий шаг. – И все же я думаю, что мы, возможно, преувеличиваем. Не исключено, что во всех этих мерах защиты против террористов и коммандос нет необходимости. Ведь никто не знает, что на самом деле случилось на "Северной звезде". Откуда мы знаем, что это не утечка газа?

– Потому что это практически невозможно. – Снова вступил в спор Скоуфилд. – Эксперты тщательно исследовали все данные, какие только удалось раздобыть. Погоду в ту ночь. Место расположения корабля. Компетентность команды. Показания приборов. И ни один из них не может даже представить себе ситуацию, результатом которой мог бы стать подобный взрыв. Были бы другие тревожные сигналы.

Президент обернулся к Хантингтону.

– Вы были там, Росс. Поляки все еще уверены, что это была преднамеренная провокация?

– Да, – кивнул Хантингтон. – Они по-прежнему пытаются раскопать улики, любые улики, которые подтвердили бы их подозрения. Полиция и военные следователи допрашивают каждого, кто мог видеть что-нибудь подозрительное. – Он нахмурился. – Но пока все безуспешно.

– Я не удивлен, – неожиданно заговорил Уолтер Куинн. – Не думаю, что там есть, что искать. Ждать, пока танкер встанет на якорь у побережья Польши, слишком рискованно. Любое судно, снующее туда-сюда в якорной зоне, довольно жестко расспросили бы о том, что ему там понадобилось. – Директор ЦРУ покачал головой. – Профессионалы не любят работать без сети прикрытия. Они бы выбрали для этого более загруженное место, куда все время пристают и отходят корабли. Такое, куда можно легко затесаться, не рискуя быть замеченными, и также быстро смотаться оттуда, если что-нибудь пойдет не так.

Куинн снова отер пот со лба и на этот раз отодвинул свое кресло от камина.

– Вот почему мы уверены, что кто бы ни организовал взрыв на танкере, он сделал это задолго до того, как судно подошло к Гданьску. Может, во время погрузки в Ставенджере. Или при проходе через Скагеррак либо Каттегат. – Он пожал плечами. – Беда в том, что расследование пришлось бы вести на слишком многих базах. Я послал в этот район своих людей, то же самое сделали англичане и норвежцы, но это все равно что искать в стоге сена не простую, а невидимую иголку.

Президент, Терман и остальные понимающе кивнули. Куинн и его люди действительно стояли перед практически невыполнимой задачей – без единой улики определить не только тип взрывного устройства, но и его место расположения на борту судна. Они даже не знали, кого им, собственно, искать – переодетого докера, бородатых фанатиков из "зеленого" движения, подплывших к судну на лодке, или же хорошо тренированных коммандос, присланных на миниатюрной подводной лодке.

Неожиданно перед глазами Хантингтона вновь встала картина, увиденная им в польском порту. Он поднял руку, прерывая шефа ЦРУ:

– Подождите минутку, Уолт. Ведь мина или бомба, или что там это было, похоже, была установлена на определенное время?

Куинн кивнул.

– Вероятнее всего. Дистанционно управляемый взрыв кажется маловероятным – особенно учитывая воду и стальной корпус. Радиоволны вряд ли пройдут через такие препятствия. Учитывая все это, любое устройство, поставленное на определенное время, кажется лучшим вариантом.

– И именно поэтому мы практически точно можем сказать, что взрывчатку подложили после того, как "Северная звезда" прибыла в Гданьск. – Хантингтон оглядел присутствующих. – Ведь танкер не разгрузили по расписанию. Теперь мы все это знаем. Но кто мог знать это до того, как судно прибыло в порт? – Он сам ответил на собственный вопрос: – Никто. К тому времени, как корабль показался на рейде Гданьска, порт принимал и разгружал танкеры круглые сутки в непрерывном режиме. И некоторые суда входили в доки и выходили по расписанию. А другим приходилось стоять несколько дней.

Куинн выглядел озадаченным.

– Я никак не пойму, что вы имеете в виду.

– Подумайте сами. – Хантингтон почувствовал, как нарастает его волнение. Это было то же чувство, которое поднималось в нем всякий раз, когда он находил решение какой-нибудь сложной проблемы или же когда ему сильно везло в покер. – Если бы взрывчатку заложили раньше, то установили бы такое время, когда "Северная звезда" была еще в порту. Стояла на якоре в доках посреди Гданьского порта, а не качалась в нескольких милях от берега.

Скоуфилд первым догадался, о чем идет речь.

– Ну конечно. Даже этим негодяям из Парижа или Берлина не пришло бы в голову разрушить целый город только для того, чтобы прекратились поставки нефти в Польшу.

Президент повернулся и внимательно посмотрел на директора ЦРУ.

– Думаю, ваша невидимая иголка стала теперь видимой, Уолт. И поляки ищут ее как раз в нужном месте.

– Кажется, так, господин президент, – голос Куинна звучал напряженно, его явно раздражал и смущал тот факт, что его обошел непрофессионал. У Хантингтона было такое чувство, что ближайшим помощникам директора придется плохо, как только он вернется в Лэнгли.

К счастью для Куинна, президент был явно больше заинтересован в следующем шаге расследования, чем в том, чтобы искать виновника предыдущих неудач.

– Хорошо, Уолт. Я хочу, чтобы все силы наших подразделений и сотрудничающих разведывательных организаций сфокусировались на районе Гданьска. Спутниковые фотографии. Все, что только можно придумать. Пусть ваши оперативники свяжутся с поляками и координируют с ними свои действия. Где-то должны существовать улики, привязывающие к этому делу проклятых французов или немцев. И мне они нужны. Понимаете?

– Да, сэр.

– Хорошо. – Президент подошел к окну и стал смотреть на тусклый свет угасающего зимнего дня. – Если улики будут найдены, я смогу дать ответный залп, когда Пендлтон или еще какой-нибудь сукин сын из конгресса начнет жаловаться на наше решение помогать Польше.

– Это весьма рискованно, господин президент, – предостерег Терман. – Если сказать американцам, что французы и немцы убили экипаж "Северной звезды", это может вызвать бурю общественного негодования, которое нам трудно будет держать под контролем.

– Вы думаете, нам надо поступить иначе?

Терман помедлил, зажигая трубку, затем медленно кивнул.

– Ведь были прецеденты.

Хантингтон понимал, что он прав. Во время холодной войны советские противовоздушные установки сбили несколько американских военных самолетов – одни над Японским морем, другие ближе к территории России. А израильские войска обстреляли разведывательное судно США "Свобода", превратив его в груду пылающих обломков, во время Шестидневной войны в шестьдесят седьмом году. И в обоих случаях власти Соединенных Штатов позаботились о том, чтобы не возникло никаких мыслей о немедленном отмщении, даже утаили правду от общественности, поскольку никому из власть предержащих не хотелось в тот момент провоцировать кризис, усиливать напряженность.

– В конце концов неофициальный выход на Париж с этой информацией мог бы...

Президент повернул голову. Холодное угрюмое выражение его лица заставило Термана осечься на середине фразы.

– Сначала найдите улики, господин госсекретарь. Потом я решу, что с ними делать.

Он снова отвернулся к окну. Все больше огней зажигалось в Кэмп-Дэвиде по мере того, как день уступал место еще одной долгой ночи.

* * *

25 ФЕВРАЛЯ, СОВЕТ НАЦИЙ, ПАЛАС-ДЕЛЬ-ЕВРОП, СТРАСБУРГ, ФРАНЦИЯ

Никола Десо стоял около входа в зал для дебатов старого Европейского парламента, наблюдая за тем, как общаются друг с другом высшие правительственные чиновники со всего континента. Каждого окружала толпа помощников и переводчиков. Большой зал был сегодня полон серого цвета – седые волосы, серые костюмы и скучные, серые лица.

"Ну что за сборище шутов в карнавальных костюмах", – мрачно подумал Десо.

Его вовсе не радовала перспектива провести ближайшие несколько дней в тесном контакте с этими пустоголовыми болванами из разных стран. Но это была та цена, которую придется заплатить за реализацию своего желания видеть Европу объединившейся под франко-германским влиянием. Эта конференция была необходимой формальностью. Маленьким странам надо предоставить возможность поболтать, пообщаться, посуетиться, прежде чем они подпишут соглашения, к которым уже пришли их могущественные покровители. Международная дипломатия была игрой формы в гораздо большей степени, чем игрой содержания.

Десо натянул на лицо подходящую к случаю приятную улыбку и стал прохаживаться среди толпы, одаривая дружелюбными репликами тех, с кем был знаком, и вежливыми кивками тех, кого не знал. Все это было довольно утомительной игрой. Делегации из Австрии, Бельгии, Хорватии и Венгрии подходили к нему одна за другой, каждая надеясь получить какой-нибудь особый знак расположения французов. Все отходили от Десо под впечатлением его шарма и с абсолютно пустыми руками. За ними следовали их коллеги из Сербии, Румынии, Болгарии, которым уделялось все то же вежливое внимание.

Десо двинулся дальше, не забывая бросить взгляд и улыбнуться нескольким нейтральным наблюдателям, присутствующим на конференции. Россия, Украина и Дания были единственными странами, которые интересовали Десо. Возможность привлечь их к участию в Европейской Конфедерации позволила бы серьезно увеличить ее силу и мощь. Тогда новый союз сможет действовать без контроля извне от Атлантики до Урала и дальше.

"Или почти без контроля", – напомнил себе Десо.

В Страсбурге все еще не было представителей Варшавы, Праги и Братиславы. Десо с раздражением обдумывал это обстоятельство, продолжая расточать совершенно бессмысленные любезности одному из русских. Восточная Европа оказалась куда более настойчивой, чем предполагал Десо. Что же еще надо, чтобы прижать их к ногтю?

– Господин министр!

Десо оглянулся на голос и нахмурился, узнав в говорившем одного из своих помощников. Он отошел в более спокойное место.

– В чем дело, Гиро?

Молодой человек подал ему распечатку телеграфной службы.

– Американцы, господин министр. И англичане. Они собираются продолжать поставки нефти в Гданьск. И теперь они будут посылать военные корабли для сопровождения танкеров.

Десо застыл в шоке.

– Что?! Невозможно!

– Американский министр обороны сделал заявление час назад. – Гиро указал на смятый листок бумаги, который все еще сжимал в руках его начальник. – Он назвал все это операцией "Безопасный проход".

Министр иностранных дел пробежал глазами телеграмму, губы его сжались – Десо понял, что помощник был прав. Вопреки всем ожиданиям американцы и их английские подпевалы не собирались оставить свои попытки сорвать нефтяное эмбарго, наложенное Россией на Польшу и ее южных соседей. Это переходило все границы. Введение в Балтику военного флота было ясным сигналом того что две англоязычные страны снова намерены вмешиваться во внутренние дела Европы.

Это означало беду. Беду, потому что поляки, чехи и словаки вообще не станут теперь слушать его дипломатических обращений. Беда еще и потому, что военное присутствие Англии и США только поощрит те элементы, которые противостоят франко-германскому влиянию в Европе.

Десо засунул распечатку в карман и схватил Гиро за руку.

– Найдите канцлера Шредера и приведите его ко мне. Немедленно. Скажите ему, что нам надо обсудить что-то очень важное. Наедине.

Молодой человек кивнул и заспешил исполнять поручение.

Десо проследил за ним взглядом и резко повернулся на каблуках. Мысль его начала напряженно работать. Десо прикидывал, как бы поторопить события на этой невыносимой конференции. К счастью, американцы и англичане скоро увидят, что их совместной морской авантюре противостоит сила вновь объединившейся Европы.

* * *

26 ФЕВРАЛЯ, НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ПО РАСШИФРОВКЕ ФОТОМАТЕРИАЛОВ, КОРПУС 213, КОМПЛЕКС ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА, ВАШИНГТОН

Национальный центр по расшифровке фотоматериалов занимал большое здание в глубине комплекса военно-морского флота. Центр подчинялся ЦРУ, несколько тысяч специалистов отвечали за анализ фотографий, полученных с находящихся на орбите американских шпионских спутников. Каждый президент, начиная с Джона Кеннеди, полагался на квалификацию специалистов Центра в момент кризиса.

Теперешний президент не был исключением.

Билл Рейли был главным экспертом по интерпретации фотографий, ответственным за северные районы Европы. Он провел много лет, анализируя снимки морских баз, аэродромов и расположений сухопутных частей стран бывшего Варшавского пакта от Балтики до Кольского полуострова. Так много лет, что полюбил шутить, будто сможет ориентироваться в Мурманске гораздо лучше, чем в своем родном городе – по крайней мере с высоты двухсот миль.

Товарищи по работе дали Биллу прозвище "гном КН". Он был на несколько дюймов выше пяти футов, и даже в лучшие дни его рубашки с короткими рукавами, широкие галстуки и коричневые либо синие слаксы выглядели так, будто бы Рейли в них спал. На удивление низкий, глубокий голос и соломенные лохмы, которые всегда норовили стоять на голове, сколько он ни приглаживал их гребенкой, только усиливали его сходство с гномом.

Сейчас Билл Рейли сидел, согнувшись над огромным компьютерным монитором, изучая снимки, снятые несколько дней назад над Гданьском. Снимки, загруженные с объемного винчестера его компьютера, поступили со спутника КН-11 и были сделаны в ближайшие несколько часов после взрыва "Северной звезды". Возможность хранить их в компьютере экономила время и место. Их также проще было вызывать и убирать обратно.

Снимки, которые изучал сейчас Рейли, были сделаны аппаратурой, улавливающей инфракрасное излучение. На пленке регистрировалось тепло, исходящее от различных объектов и поверхностей. Инфракрасное оборудование было лишь недавно установлено на спутниках типа КН-11, чтобы они могли выполнять задания, связанные с ночным слежением. По мнению Гнома, давно пора было провести эту реконструкцию. Плохие парни очень редко действовали средь бела дня.

– Вот тебе раз, – правая рука Билла неожиданно остановилась, продолжая сжимать "мышь", с помощью которой он путешествовал по компьютерным образам. Билл уже просматривал эти фотографии, как только они были переданы по системе "Милстар" в службу наземного контроля в Форт Бельвер, Виргиния, а затем записаны в его компьютер. Но первым правилом расшифровки фотографий было: "видишь всегда то, что ищешь". Вот и он в первый раз осматривал снимки с целью оценки масштабов несчастья, а вовсе не для поисков причин, вызвавших его.

И даже тогда Билли едва мог разглядеть что-то интересное. Огромный тепловой "бутон", поднимавшийся от пожара на борту тонущего танкера, съедал все мелкие детали трагедии.

Сегодня фотографии были другими. Их ввели в цифровой преобразователь и "отмыли" миллиметр за миллиметром, чтобы получить более отчетливые образы. И что гораздо более важно, на сей раз он точно знал, что ему надлежит искать. Что-нибудь странное. Что-нибудь, что было бы не на своем месте на внешнем рейде Гданьского порта.

И именно это он только что нашел.

Рейли снова подвинул "мышь", чтобы очертить кружочком объект, красующийся в центре экрана. Через несколько секунд персонал центра имел возможность наблюдать странную, волнующую картину – Билл вприпрыжку бежал по коридору в сторону кабинета своего начальника.

* * *

2 МАРТА, ПОСОЛЬСТВО США, БЕРЛИН

– И что вы хотите, чтобы я сделал? – Стюарт Ванс посмотрел на эскиз, который ему только что передали. На рисунке был изображен в нескольких ракурсах маленький старый рыболовный траулер.

Начальник Ванса, шеф Берлинского отделения ЦРУ, повторил, на этот раз медленнее и отчетливее.

Я хочу, чтобы вы начали искать этот траулер.

– Но почему? – Ванс увидел, что его старший товарищ начинает злиться, и поспешил перефразировать свой вопрос: – Я хочу сказать, почему именно этот траулер?

– Потому что директор считает, что весьма вероятно люди на этом траулере были именно теми, кто взорвал ко всем чертям тот танкер с жидким газом в Гданьске. – Шеф Берлинского отделения поднял к глазам свою собственную копию эскиза. – Он действительно появился на фото, сделанных со спутника сразу после взрыва.

Ванс закусил нижнюю губу, потом по-прежнему озабоченно покачал головой.

– Я все равно не понимаю, к чему так с этим носиться. Что такого удивительного в том, что рыболовный траулер плавает по Балтийскому морю. Да их наверное с тысячу плавает и там, и в Северном море.

– Может быть. Но с этим траулером связано уж слишком много странного. – Шеф начал загибать пальцы. – Прежде всего, Гданьский залив слишком грязен для того, чтобы ловить там рыбу. Такое впечатление, что старое коммунистическое правительство ни копейки не вложило в очистные сооружения, а у тех, кто пришел им на смену, просто нет денег строить новые. Во-вторых, судно обнаружили довольно далеко от нормального курса, от фарватера. Выше по побережью, на довольно мелком месте. Весьма глупо, если вы всего-навсего законопослушные рыбаки, держащие путь мимо Гданьска. Зато очень умно, если вам надо смешаться с кутерьмой, царящей около берега, чтобы ускользнуть от радиорадаров.

Он встал и загнул третий палец.

– В-третьих? В-третьих, во всем этом есть одна весьма любопытная деталь – поляки говорят, что никто, я повторяю, никто не видел этот траулер. Он приплыл ночью без огней и уплыл тоже ночью и тоже без огней. Не знаю, чему учили вас в юридическом колледже Йеля, Ванс, но когда меня учили, как сложить два и два, чтобы получилось четыре, подобное поведение называлось подозрительным.

Ванс покраснел. Шеф отделения заканчивал Гарвард, и это давало себя знать.

– Что ж, хорошо. – Светловолосый офицер ЦРУ беспомощно развел руками: – Но эти фотографии были сделаны больше десяти дней назад. Теперь этот траулер может быть где угодно.

– Правильно. – Шеф улыбнулся, но в этой улыбке не было ни симпатии, ни сочувствия. – И именно поэтому каждый младший офицер разведки отсюда до Осло будет очень занят в ближайшие две недели.

Он подошел к карте, висящей на стене кабинета.

– Вы, мистер Ванс, начнете с Херингсдорфа. – Он поставил крошечную точку около польской границы. – И будете продвигаться в сторону Киля. Я хочу, чтобы вы не обошли своим вниманием ни один город, где имеется хотя бы крошечный морской причал Поговорите с местными жителями. Выясните, может быть, кто-нибудь из незнакомых в городе людей покупал или нанимал подходящее по описанию судно. Если да, посмотрите, не удастся ли выяснить, кто они были или кем назвались. – Шеф отделения снова улыбнулся. – Обсуждение техники не заведет нас далеко. Пришло время поработать ногами. Вашими ногами.

"Прекрасно, – мрачно подумал Ванс, – поступите на службу в ЦРУ – и вы сможете насладиться видами дюжины вонючих немецких рыбачьих деревушек". Он сложил эскиз пополам и вышел из кабинета, проклиная про себя свое утомительное и унизительное задание. Он прошел мимо других офицеров, сидящих в коридоре в ожидании вызова к шефу.

Овечки, отправляющиеся на съедение к льву.

* * *

4 МАРТА, "ВАШИНГТОН ПОСТ"

"Страсбург, Франция – Проходящая в Палас-дель-Европ конференция министров иностранных дел вчера поразила мир подписанием серии соглашений, явно разработанных с целью объединить Европу в новый континентальный союз – Европейскую Конфедерацию. Если соглашения будут ратифицированы правительствами подписавших их стран, это будет означать введение общей валюты, организацию единой многонациональной армии, более тесную связь между национальными политическими силами и юридическими системами, а также совместную торговую и международную политику.

В качестве первого шага ко всеобщему объединению Франция и Германия объявили о намерении объединить свои армии, разведывательные службы и полицейские формирования. Остальные страны, вступающие в Конфедерацию, по прогнозам, должны в ближайшее время последовать их примеру..."

Глава 12

Предупреждение об угрозе

9 МАРТА, ШТАБ 19-Й МОТОПЕХОТНОЙ БРИГАДЫ, АХЕН, ГЕРМАНИЯ

Первые неоспоримые признаки нового европейского порядка докатились до германской армии вместе с быстро надвигающейся чудовищной грозой.

Холодный мокрый ветер пронизывал до костей Вилли фон Силова, стоящего в ожидании около вертолетной площадки перед штабом. Вокруг стояли офицеры и младший состав. Все тихонько перешептывались, как будто опасаясь, что их грозный гость сможет подслушать разговор еще до своего прибытия.

Бригадная площадка для парадов тянулась на несколько сот метров в обе стороны и была все еще грязной после вчерашних дождей. Часть земли была распахана гусеницами броневиков 191-го мотопехотного батальона. Сорок два "Мардера" были построены по ротам и взводам. Самонаводящиеся 120-миллиметровые пушки, грузовики и другие машины стояли аккуратными рядами за броневиками Одетые потеплее и снабженные полным комплектом амуниции, пятьсот солдат и офицеров батальона бродили вокруг машин в ожидании, как и их командиры.

191-й батальон был предметом особой гордости фон Силова. Он служил в этом батальоне командиром роты, после того, как его перевели из расформированной армии Восточной Германии. Его старые товарищи хорошо проявили себя во время недавних беспорядков. Они поддерживали мир и спокойствие всю зиму, несмотря на то, что им мало платили, не хватало народу, зато с избытком было ненависти со стороны своих сограждан. Конечно, несколько месяцев, в течение которых батальону приходилось обеспечивать поддержку военных декретов правительства, не лучшим образом отразились на боевых качествах подразделения, но зато они приобрели опыт. Среди их товарищей были убитые и раненые.

Вилли поглядел на стоящего рядом офицера.

– Вот посмотришь, Вилли. Французы, командующие германскими войсками, – это будет настоящее несчастье. – Подполковник Отто Йорк покачал головой. Он был немного ниже фон Силова. Выгоревшие светлые волосы и выцветшие голубые глаза делали Отто похожим скорее на лыжного инструктора, чем на армейского офицера.

Фон Силов улыбнулся. Йорк был известен своей манерой говорить откровенно и прямо даже в тех случаях, когда вежливее было бы промолчать. Он также был готов дружить со всеми в батальоне и был одним из немногих офицеров, которого нисколько не волновало восточногерманское происхождение Вилли.

В глубине души фон Силов разделял мнение Йорка. Согласно недавно подписанному Уставу Европейской Конфедерации, началось объединение вооруженных сил Франции и Германии, из которых планировалось создать новую, многонациональную армию. Новый 2-й корпус ЕвроКона, например, должен был включать не только немецкие 7-ю бронетанковую и 2-ю бронепехотную дивизии, но и французскую 5-ю бронедивизию.

В тесном военном сотрудничестве двух бывших партнеров по НАТО не было ничего принципиально нового. Стоит вспомнить, как немецкие и французские воздушные дивизии работали вместе во время маневров "Колибри" с шестьдесят третьего года. Уже существовал один объединенный франко-германский корпус. Он был сформирован в девяностом году и символизировал "европейский" подход к вопросам безопасности. Но этот объединенный корпус всегда оставался экспериментальным формированием.

Процесс, происходивший сейчас, был совсем другим, гораздо более сложным. Две нации пытались слить свое военное командование, связь, разведку, аналитические службы в единое монолитное целое. И все это в течение нескольких месяцев. Один только языковой барьер можно было считать весьма серьезным препятствием, а ведь существовала еще серьезная разница в методах командования и организации. Например, полная боевая мощь 7-й бронетанковой дивизии составляла более трехсот танков "Леопард-2", около двухсот броневиков "Мардер" и семнадцать тысяч личного состава. А состав 5-й бронедивизии французов едва переваливал за половину этого количества.

Но тем не менее объединение войск происходило почти с головокружительной скоростью. Это было весьма любопытное слияние. Большинство корпусов и постов высшего командования было отдано французским офицерам, многие из которых были специально ради этого повышены в звании. Даже у нового 2-го корпуса, в котором были две немецкие дивизии, командиром был француз.

В армии росло недовольство Шредером и остальными германскими лидерами. Многие наиболее консервативные офицеры жаловались на то, что командование практически продало их. Вилли тоже не очень нравилась идея слияния с французами, которые были недавними партнерами, зато давними врагами немцев. Однако французы, казалось, не собирались выпускать вожжи из рук.

Вилли поморщился. Его отец, полковник Ганс фон Силов, и его дед, старый заслуженный генерал, наверняка перевернулись бы в своих гробах, узнав, что он служит под французским командованием.

Рация на поясе Вилли вдруг ожила.

– Рядовой Нецманн сообщает в бригаду: вертолеты в пределах видимости.

Фон Силов отыскал глазами полковника Бремера и кивнул ему. Тут же вдоль всей площадки для парадов послышались команды "строиться!".

Бригада, только что казавшаяся такой спокойной, зашевелилась, как гигантский муравейник. Забряцало снаряжение, захлюпала под ногами мягкая, пропитанная дождями земля. Батальон бронепехоты строился для встречи высоких гостей.

Фон Силов принял сообщение и поспешил занять свое место в строю. На площадке наступила тишина. Некоторые солдаты дрожали от холода. Ветер кусает еще сильнее, когда нельзя подвигаться, чтобы согреться.

Однако им повезло – ждать пришлось недолго.

Буквально через несколько секунд после того, как офицеры батальона заняли свои места, над горизонтом показалась черная точка, которая, быстро увеличиваясь, превратилась в серо-зеленый вертолет. Он пролетел низко над головами, затем начал кружить, заходя на посадку, над специально отмеченной площадкой для вертолетов.

Хотя офицеры бригады стояли на почтительном расстоянии от площадки, Вилли пришлось отвернуться от ветра, поднятого винтом вертолета.

Военный вертолет тяжело опустился на площадку, рев двигателей стих, пропеллер постепенно замедлял движение. Когда лопасти перестали вращаться, дверца "Пумы" распахнулась, и в проеме показался командующий корпусом генерал Этьен Монтан.

Как только нога Монтана коснулась земли, вдоль строя зазвучали команды "смирно!". Краем глаза фон Силов наблюдал, как батальон выполняет этот приказ.

Он внимательно изучал нового командира корпуса. Монтан был высок, настолько высок, что ему пришлось пригнуться, выбираясь из вертолета. Оказавшись на земле, он поспешил выпрямиться. Генералу было под шестьдесят, волосы его успели поседеть почти полностью, хотя несколько каштановых прядей все же выбивались из-под фуражки.

Головной убор генерала вызвал у фон Силова странное чувство. Французская фуражка была почти безукоризненной формы цилиндром высотой около шести дюймов с маленьким прямым козырьком. У Монтана она была темно-синего цвета и щедро разукрашена двумя рядами золоченых дубовых листьев. Спереди красовались четыре звездочки, обозначавшие звание, и красная полоска вокруг кокарды. Разные формы этой фуражки носили во Франции в течение последних ста лет. Трудно было представить себе что-нибудь более французское.

Из вертолета вылез еще один темноволосый офицер, пониже ростом. Вилли узнал генерала Альфреда Висмара. Висмар был назначен заместителем командующего корпусом, и явно не был особенно рад своему новому назначению. Генерал Карл Лейбниц, командующий 7-й дивизией, шагал позади своих начальников.

Полковник Бремер отдал честь приближающейся группе. Немецкие офицеры не прореагировали на приветствие, Монтан же жизнерадостно отсалютовал в ответ.

Двое немцев тихонько переговаривались, в то время как Бремер повел высокого француза вдоль строя офицеров командования. Генерал тепло поприветствовал каждого, стараясь правильно произносить немецкие имена.

Дошла очередь и до Вилли. У француза было твердое рукопожатие, его карие глаза казались такими же дружелюбными, как и его манеры. Фон Силов почувствовал, что настроение его немного улучшилось. В конце концов, подумал он, может быть это не такое уж несчастье – служить под командованием этого человека.

В сопровождении офицеров и сержанта, который должен был записывать указания, генерал приступил к осмотру 191-го батальона. Генерал шел вдоль строя с самоуверенным, почти высокомерным видом, останавливаясь лишь затем, чтобы перекинуться парой слов с кем-нибудь из офицеров или внимательнее разглядеть солдат и их снаряжение.

Первое благоприятное впечатление фон Силова постепенно сошло на нет, пока он смотрел, с каким видом разглядывает Монтан оружие солдат. Автоматические винтовки типа G3A3 были длиннее, тяжелее и старомоднее ультрасовременных FAMAS, использовавшихся во французской армии. Каждый служащий Бундесвера знал, что винтовки давно устарели, но сокращение ассигнований в начале девяностых годов привели к приостановке переоснащения армии более современными G13 "Хеклер и Кох". И все-таки G3 оставалась вполне надежным оружием, на многое способным в руках умелого солдата. И у Монтана не было основания так презрительно глядеть на винтовку, возвращая ее солдату. Так же, как не было у него основания и для комментария, что некоторые "Мардеры" батальона "напоминают динозавров со сгнившими зубами". Учитывая, что французские аналоги, бронетранспортеры АМХ-10Р были такими же старыми, реплика была чересчур язвительной.

Закончив осмотр, Монтан отправился к небольшому возвышению рядом с вертолетом, на котором был установлен микрофон, в сопровождении все той же группы нахмуренных немецких офицеров.

– Солдаты 19-й мотопехотной бригады! Приветствую вас! – разнеслось над строем. – Сегодняшний день положил начало историческим событиям! Событиям, ведущим к славе всю Европу! Францию! И Германию!

Фон Силову опять стало не по себе. Генерал говорил по-немецки, хотя и с сильным акцентом, но позерство, стоящее за его словами, было абсолютно французским. После старых обычаев и форм, сопровождавших нацистскую мелодраму, в Бундесвере ценили немногословный профессионализм, не отягощенный внешней атрибутикой.

– Я с надеждой и восхищением гляжу вдаль. Вы и другие подразделения вашей дивизии обещаете достигнуть многого. И я уверен, что постоянные тренировки и преданность долгу сделают вас совершенными войсками – войсками будущего.

Со своего места за спиной француза Вилли хорошо видел, что солдаты и офицеры еле сдерживают негодование. То же чувство испытывал и он сам. С кем, интересно, разговаривает этот генерал? Перед ним не зеленые новобранцы, а профессиональные военные!

– В ближайшие месяцы я намерен внести много нового в ваши тактические установки. К новому всегда трудно привыкать, но я обещаю, что все преимущества этих реформ сразу же станут видны каждому из вас – даже рядовому низшего класса. А вслед за этими тактическими преобразованиями придут повышенная боеспособность и профессионализм.

"Нет ничего удивительного в том, что Висмар вовсе не выглядел счастливым на новом посту, – подумал Вилли. – Мы все сейчас в роли учителей, которых пытаются превратить в учеников. Как будто французы могут учить немцев военной доблести... Боже мой, сам Роммель когда-то командовал 7-й бронетанковой".

Полуосознанные страхи фон Силова постепенно выкристаллизовались в отчаяние, пока он слушал, как гремел над площадкой голос Монтана, обещая дивизии светлое будущее. Отто Йорк был прав. Этот человек – настоящее бедствие. Вилли сделалось еще хуже, когда генерал заговорил о том, что он называл "простыми административными вопросами". Его язык, до сих пор фальшиво драматичный, стал вдруг расплывчато бюрократическим.

– Естественно, новые силовые структуры и новые оборонные задачи требуют определенной перестройки. В соответствии с этим, Совет Конфедерации принял решение о передислокации определенных формирований. В том числе и этого. Как только в начале следующего месяца 2-й корпус достигнет требуемого уровня подготовки, ему будет поручено отвечать за оборону окрестностей Котбуса. Чтобы подготовиться к этому, 7-я дивизия должна послать первые подразделения в район Котбуса на следующей неделе. Ведущие подразделения вашей дивизии будут передислоцированы во второй половине этого месяца. Я надеюсь, что весь корпус будет на своих новых постах в течение шести месяцев.

Вилли как будто поразило громом. Перебросить три дивизии в другой конец Германии за шесть месяцев? Конечно, пройти такое расстояние войска на марше могут и за гораздо меньший срок. Но ведь речь шла о глобальной передислокации. Это значит, что склады оружия, запасы топлива и запчастей – все надо упаковать, отправить, затем разгрузить с помощью интендантских частей корпуса. Нескольким тысячам боевых машин тоже потребуется специальное походное снаряжение. И надо будет найти жилье для солдат и их семей в окрестностях восточногерманского города. Более того, фон Силов прекрасно помнил, что представляют из себя бараки, построенные когда-то советскими войсками. Они были в ужасном состоянии даже после постройки, сейчас же в них наверняка невозможно жить.

Вилли вдруг заметил, что и Лейбниц, и Бремер выглядят такими же пораженными, как и он сам. Неужели то, что сказал генерал, было для всех такой же неожиданностью?

И почему именно их надо перемещать в первую очередь? Вся армия Бундесвера состоит из трех корпусов. Корпус, к которому раньше принадлежала 7-я дивизия, отвечал за поддержание порядка в большей части центральных и западных областей Германии, в которых и был рассредоточен. А теперь, меньше чем через неделю после того, как образовали эту Европейскую Конфедерацию, ее лидеры планировали сосредоточить практически ту же огневую силу в одном узком секторе близ польской границы.

Фон Силов читал сводки о беспокойстве, нарастающем в Польше после прекращения поставок нефти, но это вряд ли могло служить оправданием передислокации такого количества войск. Поляки не представляли военной угрозы. Также не похоже было на то, что русские решили поднять головы и отвлечься от собственных проблем, связанных с военным положением и постоянными чистками в армии.

Он медленно покачал головой. Что бы ни происходило, это вряд ли было что-то хорошее.

* * *

13 МАРТА, ОПЕРАТИВНЫЙ ЦЕНТР 11-ГО ИСТРЕБИТЕЛЬНОГО ПОЛКА, ВРОЦЛАВ, ПОЛЬША

Лейтенант первого класса Тадеуш Войцик заметил перемены сразу же, как только вошел в помещение с сырого и морозного утреннего воздуха. В здании полкового оперативного центра царила обстановка озабоченности.

Это длинное бетонное здание было нервным центром для трех штурмовых эскадрилий 11-го полка. И не только потому, что в Центре располагалось командование полка. Внизу, в специально укрепленном подвале, сидели операторы, следившие за радиоустановками и радарами, контролирующими воздушное пространство от границы с Чехией на юге до границы с Германией на западе. Закамуфлированные бункеры штаба и здания 3-го корпуса национальной воздушной обороны находились прямо напротив летного поля. 3-й корпус отвечал за юго-западный район Польши. Кроме 11-го истребительного полка в него входили еще несколько авиационных подразделений, а также самые разнообразные артиллерийские формирования – некоторые из них были оснащены американским противовоздушным оружием, а некоторые до сих пор использовали советские СА-2 и СА-3.

Обычно обстановка в оперативном центре была деловой и жизнерадостной. Но сегодня все выглядели мрачными. Тэд остановил первого же летчика, которого увидел – лейтенанта Станислава Голика. Худощавый офицер с ястребиным профилем выглядел встревоженным.

– Стэн, что случилось? Кто-нибудь не смог сесть? – Никто в полку не произносил слово "разбиться", как будто, избегая слова, можно было избежать самого события.

Голик покачал головой.

– Нет. Посмотри на экран слежения. В восточную Германию стягивают новые войска Конфедерации. Наземные, воздушные, вспомогательные службы. Французы и немцы утверждают, что это лишь обычная "передислокация".

Войцик усмехнулся.

– Что ж, так и есть. Это заявление абсурдно и даже оскорбительно. Все это для того, чтобы заставить нас встать на колени.

Голик энергично замотал головой.

– Стоит только посмотреть, во что они превратили Венгрию, Румынию и остальных. Экономические колонии, народ которых работает за нищенское жалование на заводах, принадлежащих иностранцам. Марионеточные правительства и службы безопасности. Мы слишком долго были под каблуком у Советов, чтобы еще раз позволить наступить себе сапогом на горло. – Глаза Голика буквально горели, когда он говорил о русских, но затем к нему вновь вернулось озабоченное выражение лица. – Сначала это чертово нефтяное эмбарго, а теперь перемещения войск. Правительство уже выразило протест, президент и премьер-министр выступят сегодня по телевизору. Но я не вижу, что еще мы можем сделать. Есть шанс, что мы получим дополнительную помощь от Америки и Англии? Ты слышал что-нибудь?

Все почему-то считали, что американское происхождение Тэда дает ему какой-то невидимый доступ к политике Запада. Он покачал головой.

– Ничего нового. По крайней мере, насколько я знаю.

Тэд и сам не понимал, что еще могут сделать для Польши ее два далеких, хотя и могущественных союзника. Нефтяные танкеры под охраной английских и американских военных кораблей уже доставляли в страну нефть и газ с максимальной скоростью, на какую были способны. Кроме того, несколько специальных групп военных инструкторов и специалистов по оружию помогали вооруженным силам его страны пройти трудный этап перехода от устаревшего оружия и тактики к более современным. Пожалуй, у них больше Не было никакой возможности помочь, разве что напрямую ввести в Польшу свои войска.

Голик секунду казался разочарованным ответом, но быстро сумел с собой справиться.

– Пойди взгляни на приборы. Тебе сегодня лететь. Впрочем, почти все мы сегодня полетим.

Войцик взглянул на часы.

– Я буду в воздухе через час. Удачи тебе!

На доске заданий все было не так, как вчера. Парные патрули из F-15 летали вдоль границы двадцать четыре часа в сутки, на карте светились новые патрульные зоны. 11-й полк отвечал за кусок границы длиной двести километров, протянувшийся от Костшина на юг и юго-запад Польши.

Тэд с интересом отметил, что маршрут пограничных патрулей проходит теперь четко вдоль границы, а не в нескольких десятках километров, как предписывала тактика патрулирования в мирное время. Малейшее отклонение к западу – и они окажутся над территорией Германии. Отсутствие пространства для маневров означало, что лететь придется как бы вдоль "забора", стараясь показать этим французским и немецким мерзавцам, что польская авиация готова отразить любую попытку нарушить территорию их страны.

Войцик улыбнулся, почувствовав, как остро захотелось ему вдруг немедленно оказаться в кабине самолета. В армии не хватало денег на горючее для самолетов, поэтому в последнее время Тэду приходилось летать лишь раз в два-три дня. Теперь же он будет летать каждый день, да еще над самой немецкой границей.

После ланча Тэд встретился со своим ведомым, лейтенантом Сильвестром Завадски. После обычного медицинского осмотра оба взяли свои карты и задания и прошли в полковую комнату для подготовки к полетам.

Комната была полна пилотами и офицерами – они сидели на соединенных вместе деревянных стульях, глядя на увешанную картами стену, а те, кому не хватило мест, стояли вдоль стен. Операторы, разведчики и офицеры метеослужбы полка сидели с одной стороны, каждый был готов сделать свое короткое сообщение.

Даже командир 11-го полка, коротышка с лицом херувима, тоже был здесь, стоял рядом с группой летчиков, только что вернувшихся с задания.

Полковник Кадлубовски увидел Тэда и Сильвестра в дверях и помахал им. Он выглядел усталым. Завадски прошептал Тэду, что полковник уже дважды летал сегодня утром.

– Вы летите следующими, ребята?

– Да, сэр.

Полковник потрепал Тэда по плечу и кивнул Завадски.

– Будьте осторожны там, вверху. На западной стороне границы большое оживление. Не надо начинать войну, но... – Голос полковника стал жестким. – Не уступайте им ни дюйма нашего воздушного пространства.

Рядом с одним из операторов полка стояли два незнакомых офицера – майор и капитан, которые представились как пилот и штурман "специального электронного самолета" АН-26 – "Вихря". Войцик заметил, что на костюмах летчиков нет именных табличек. Оба держались вполне дружелюбно, но на лицах их было написано: "Не задавайте вопросов, потому что мы не станем на них отвечать".

Безымянный майор был командиром их миссии. Он должен был лететь на своем самолете, а два F-15 – прикрывать его, чтобы не возникло проблем.

Оператор сообщил пилотам, как часто они должны выходить на связь, позывные и другую вполне обыденную информацию. Сегодня они были "Желтыми" – номер пять и шесть. Их посылали, чтобы облегчить задачу "седьмому" и "восьмому". Код "Вихря" был "Черный полет".

Офицер разведки сообщил, что немецкие самолеты расположены очень близко к границе.

– Скорее всего, они обратят на вас внимание, – предупредил он.

Еще он подчеркнул, как важно правильно настроить опознавательные системы "свой-чужой", которыми были снабжены самолеты. Польские противовоздушные системы "Пэтриот" и "Хок" с ракетами типа "земля-воздух" устанавливались вдоль границы с максимально возможной скоростью.

Тэд и Завадски вышли из здания оперативного центра вместе с майором и его напарником и направились чуть позади них к взлетной полосе. "Вихрь" стоял тут же в стороне, и двое пилотов "Игла" остановились ненадолго, чтобы получше рассмотреть этот старинный "автобус".

Он был выкрашен в защитные и коричневые тона, имел два двигателя, длинные прямые крылья. Обычно в таком самолете перевозили человек сорок десантников или шесть тонн груза, но грузовой отсек этой машины был заполнен электронным оборудованием. Здесь же находились места для операторов. Старомодные пятна электрической изоляции покрывали весь корпус самолета, длинное металлическое "каноэ" занимало почти половину низа машины, и даже нос выглядел не совсем так, как у других истребителей. Некоторые серые пятна изоляции выглядели так, будто их нанесли недавно, и у Войцика возникло подозрение, что в числе прочей военной помощи Польше пришло также и оборудование для усовершенствования этого "разведчика".

Два пилота направились к "сверхсекретному" самолету, так и не произнеся больше ни слова. Тэд и его ведомый ухмыльнулись. Должно быть, трудно отвыкнуть от привычки все время молчать. Тэд и Голик направились к своим F-15. Вскоре они уже выезжали под предводительством "Вихря" на бетонную полосу длиною около километра.

День выдался холодным и ненастным, небо на высоте нескольких километров было затянуто серыми облаками. После бури, бушевавшей всю ночь, взлетная полоса была местами мокрой. Хорошо видны были швы в шестиугольных бетонных плитах, из которых состояла взлетная полоса, построенная еще русскими. Плиты были положены так, что в случае повреждения поверхности полосы вражескими бомбами можно изъять любой отдельный кусок и заменить его.

Ан-26 вырулил на полосу и остановился. Корпус его вибрировал, пока двигатель набирал полную силу. Через несколько секунд, когда затрясся даже фюзеляж, пилот отпустил наконец тормоза. Самолет покатился вперед, громыхая турбинными двигателями и быстро набирая скорость. Проехав примерно половину полосы, он поднялся в воздух.

Двум "Орлам", даже нагруженным топливом и ракетами, понадобилось для разгона значительно меньшее расстояние, чем их массивному и тихоходному спутнику. Самолет Тэда, едва оторвавшись от земли, стал быстро наращивать скорость.

Прямо под ним летел Ан-26, его зелено-коричневый камуфляж сливался с поверхностью земли внизу. "Вихрь" летел со скоростью, вполовину меньшей, чем обычно развивали F-15 – не больше двухсот сорока узлов. Тэд почти полностью выключил газ и попытался думать о своем.

Полет от Вроцлава к границе должен занять минут двадцать, в течение которых самолеты Войцика и Завадски должны все время кружить над разведывательным самолетом, не упуская из виду ни его, ни друг друга.

Тэд попытался разобрать информацию, которую показывали приборные панели самолета. Его противорадарная система была сейчас настроена только на контроль за радарами огневых точек, представляющими для летящего самолета основную угрозу И все равно, на экране светилось столько точек, что Тэд был уверен – хотя бы некоторые из них должны принадлежать радарам своих. Ничего подобного. Все огоньки, мелькавшие на дисплее, принадлежали вражеским установкам.

"О, господи, – подумал Войцик, – в этом участке неба сплетены целые сети из радиоволн, так что можно выйти из кабины и попробовать в этих волнах искупаться. Что ж, хорошо. Теперь немцы знают, где находятся он и Завадски".

Он нарушил тишину, царившую в наушниках:

– "Желтый" патруль, говорит номер пять.

– Роджер, следуем за тобой в пятидесяти километрах, – Тэд узнал голос лейтенанта Голика. Два истребителя, патрулирующих вместе с ними, были сейчас в тридцати километрах к северо-западу.

Пора было включать свой собственный радар. Развернувшись так, чтобы видны были остальные самолеты, Тэд нажал на кнопку радара, переведя его на автоматический режим. Тут же загорелся экран, и на нем появились две точки, помеченные значками, говорившими, что его радары засекли дружественные распознавательные приборы. Он произвел наводку на ближайшую точку, и на экране засветился небольшой квадратик, показывающий расположение объекта в воздухе, хотя сам самолет был все еще слишком далеко, чтобы разглядеть его. Прямая линия, упиравшаяся в квадратик, показывала Тэду, каким должен быть курс для наиболее эффективного взаимодействия, а цифры, светящиеся на панели, обозначали курс, скорость и угловую скорость другого "Игла". Эти показатели обычно использовались, чтобы подобраться к противнику и подбить его, но они также облегчали, превращая почти в детскую игру, совместное патрулирование.

Посмотрев на дисплей радара, Войцик решил вновь взглянуть на антирадарное устройство. Теперь там проявилось еще больше вражеских радаров. До сих пор, однако, это были радары, просто отслеживающие его маршрут. Никто не наводился на него, огонек, предупреждающий о нацеливании орудий, не горел.

Набрав высоту, Тэд прошел сквозь обрывки серых облаков и оказался в нежно-голубом, залитом солнцем небе.

– "Желтый"-7, приближаюсь к вашему курсу.

Расстояние сократилось до шести километров, прежде чем Тэд смог разглядеть на приборах расплывчатую серую точку. F-15 был большим самолетом; что-нибудь поменьше, вроде МиГ-29, стало бы видно со значительно меньшего расстояния. И все равно Тэду требовался взгляд на приборы, чтобы понять, какому направлению уделить особое внимание. До него не сразу дошло увиденное на экране и он продолжал свой обычный осмотр – инструменты, дисплей на приборной панели, дальний левый угол, взгляд назад, и по кругу к дальнему правому углу.

Когда Тэд взглянул на приборы во второй раз, серая точка приняла отчетливые очертания самолета.

– Перестраиваемся!

Теперь самолет напарника был виден достаточно хорошо.

"Желтый"-7, самолет лейтенанта Голика, удалялся к северу, постепенно поднимаясь на скорости около двухсот пятидесяти узлов. "Желтый"-8, ведомый Голика, летел справа и чуть ниже.

Мягко нажав на гашетку, Войцик опустил нос своей машины и спустился до одного уровня с остальными самолетами.

– "Желтый"-5 позицию занял.

Пара "Иглов", шедших впереди, быстро развернулась, так что теперь их видно было не сзади, а сбоку, а затем быстро взяла вправо и стала удаляться в восточном направлении.

Ан-26 так и не сменил скорость, но ему и не было необходимости это делать. Он просто занял ту позицию, которая была наиболее благоприятной для его турбинных двигателей, на высоте около восьми тысяч метров. Пока они летят вдоль границы, "Вихрь" будет двигаться по центру квадрата, который образуют патрульные F-15, только чуть ниже.

Ан-26 летел с целью засечь немецкие радары, радио, и даже микроволны. Анализируя эти сигналы, разведчики, летевшие на "Вихре", определяли типы, место расположения и мощность радаров. Хороший оператор мог даже сказать, когда на радарной установке последний раз заменяли детали. А радио– и микроволновые сигналы помогали отследить новые формирования Конфедерации, которые двигались ближе и ближе к границе.

Судя по координатам Войцика, река Нейсе должна быть прямо под ним. Пейзаж по ту сторону реки был абсолютно такой же, что и на территории Польши. Сквозь обрывки облаков внизу Тэд видел отдельные пятна леса на фоне гладкой плоской равнины. Это была страна фермеров. С высоты, на которой находился Тэд, были едва видны лишь самые крупные шоссе и города, казавшиеся скоплением коричневых, желтых и зеленых точек.

Чтобы полностью облететь территорию, потребовалось сорок пять минут. Уже минут через двадцать Тэд убедился, что майору и его команде хватало работы. Экран его антирадарного устройства все еще пестрел исчезающими и появляющимися огоньками, расположение которых казалось Войцику случайным. Если здесь и была какая-то схема, то Войцик ее не видел.

Наблюдения Тэда прервал голос майора в наушниках:

– Внимание "Желтого" патруля! Получен сигнал радара наведения восьмой степени. Он все усиливается.

Тэд поглядел на экран своего радара. Сигнал был вне пределов его видимости. Черт побери!

– Сил, надо разлетаться!

Тэд развернул самолет к западу. Сканер радара давал обзор только на шестьдесят градусов в каждую сторону. Наконец он смог разглядеть радар, о котором шла речь. Рядом стоял значок "неопознано". Это означало, что сигналы, посылаемые радаром, не соответствовали ни одному типу, имеющемуся в банке данных антирадарного устройства.

Тэд находился очень близко от границы, и у него практически не было пространства для маневров к западу. Он рассчитывал, что его прикроет Завадски, который летел теперь в восточном направлении. Тэд шел на низкой скорости, это еще больше ограничивало радиус разворота. Он все же рассчитывал развернуться, засечь неопознанный объект и определить, безобиден он или же представляет угрозу. К тому времени его ведомый уже должен занять свое место достаточно далеко сзади, на случай если придется стрелять.

Руки Тэда быстро двигались, разворачивая самолет так, чтобы радар был в поле видимости. Сигнал появился совершенно неожиданно, причем он был достаточной силы для того, чтобы заметить его раньше. Нос самолета Тэда продолжал разворачиваться к западу. Почему же они не заметили радар, когда летели на север?

Здесь. Сигнал должен был быть в пределах действия сканера его радара. Тэд еще раз проверил экран, но ничего не увидел. Он подождал еще немного, но экран был по-прежнему пуст. "Хорошо", – подумал Тэд, снова меняя угол обзора. По-прежнему ничего. Как будто подтверждая, что дело тут не в недостатках радара Войцика, в наушниках раздался голос Завадски:

– Седьмой! Засечь не могу.

Тэд почти машинально просигналил два раза, давая понять, что сообщение принято.

– Внимание "Желтого" патруля! Сила сигнала – девять. Он перешел в режим наведения, – голос майора звучал спокойнее, чем при первом сообщении, но звучавшее в нем тогда удивление сменилось теперь серьезной озабоченностью Вражеский радар перешел в режим, который вполне мог предшествовать запуску ракеты "воздух-воздух"

– Поворачиваю на восток.

Майор решил углубиться подальше на польскую территорию. Но "Вихрь" был слишком тяжел и тихоходен для быстрого маневрирования. Пройдет довольно много времени, прежде чем он окажется в безопасности.

У Тэда все еще ничего не получалось. Черт! Ему требовалась помощь Ан-26.

– "Черный", ответьте седьмому. Запрашиваю координаты.

– Цель чуть ниже, седьмой Угол постоянный, координаты два-семь-пять.

Разворачивая самолет, Тэд сбросил скорость. Маневры с потерей скорости были не в его характере, но сейчас ему не нужна была скорость, а необходимо было сбросить высоту.

Тэд смотрел, как уменьшаются цифры на приборе, регулирующем высоту, одновременно не спуская глаз с горизонта и экрана антирадара с его загадочными сигналами. Он точно знал, куда смотреть. Почти прямо на запад. Восемь тысяч метров, семь, шесть...

Маленькая серая точка появилась на горизонте, силуэт ее по-прежнему был размыт. Теперь неопознанный объект был чуть выше самолета Тэда, и его легче было разглядеть на фоне неба. Он постепенно обретал все более четкие контуры, пока не превратился в самолет, который неожиданно развернулся боком и полетел к югу, параллельно курсу, которым шел теперь "Игл" Тэда.

– Определил источник сигнала, "Черный"! Это истребитель.

Тэд подавил в себе желание резко повернуть влево и протаранить этот чертов самолет. В нем глубоко сидели инстинкты, выработанные годами тренировочных боевых полетов.

– Роджер, седьмой, подтвердите наведение.

Тэд два раза щелкнул клавишей микрофона, не выпуская из виду самолет. Он так и не мог определить его тип. Самолет все еще был в пяти-шести километрах.

Единственное, что он мог пока разглядеть, был наклонный вертикальный хвост и то, что скорее всего было треугольным крылом, судя по всему, без горизонтальных поверхностей. Похоже было на французский "Мираж" одной из моделей, но точно Войцик решить не мог.

Держа гашетку правой рукой, левой он потянул ся вниз и открыл специальное отделение, в котором лежал бинокль. Гэд еще раз проверил свой курс и положение в пространстве, прежде чем поднять бинокль к глазам и попытаться определить модель и принадлежность самолета. Он поймал в оку ляры его нос, затем перевел бинокль так, чтобы был виден весь самолет.

Следуя за "Орлом" Тэда, тому просто приходи лось лететь прямо и ровно. Нос самолета был четко очерчен, высоко на фюзеляже Тэд смог разглядеть множество небольших хвостовых лопастей, которые называли "утками" Воздухозаборники были меньше, чем у "Миража", и находились не сбоку, а почти над фюзеляжем.

Существовал только один истребитель с такими характеристиками – "Рафаль" Тэд слегка присвистнул. Ни один из отчетов разведки не предупреждал о возможности встречи с "Рафалем".

Каждый пилот знал о "Рафале", хотя очень немногим приходилось его видеть. И вот Тэд летит рядом с одним из них, раскрашенным в различные оттенки серого цвета и несущим под крыльями что-то очень напоминающее по виду ракеты. На фюзеляже был трехцветный флаг, а не мальтийский крест, значит, самолет принадлежал французам. Тэд был несколько разочарован. Он предпочел бы противника-немца.

У самолета была уменьшена поверхность радара, что отчасти объясняло, как ему удалось появиться так неожиданно. Судя по рассказам, "Рафаль" мог поражать одновременно несколько целей ракетами "земля-воздух". Тэд снова едва не поддался искушению повернуть гашетку, развернуть самолет и встретиться с потенциальным противником лицом к лицу.

Он преодолел себя и снова задумался. Подлетев к границе и позволив засечь себя Ан-26, этот негодяй уже достаточно явно продемонстрировал свое желание полетать над их территорией. Почему бы не позволить ему этого?

Тэд нажал на кнопку микрофона.

– "Желтый"-8, говорит седьмой. Прикройте "Черный полет". Я маневрирую.

– Посмотрим, из чего сделан этот придурок, – пробормотал Тэд себе под нос. Он опустил бинокль, поудобнее уселся в кресле и покрепче взялся за гашетку.

Так быстро, как только мог, он сбросил газ и нажал на тормоз. Затем подождал, пока его самолет замедлит ход. Как только "Рафаль" начал опережать его, Войцик поднял, а затем снова опустил нос F-15, замедляя скорость еще больше. Одновременно он повернул один из поисковых радаров боковой пушки вправо, насколько это было возможно.

Разворачивая самолет к западу, Тэд следил одним глазом за навигационными приборами, все время ожидая сигнала от инфракрасной системы наведения пушки. Пропустив "Рафаль" вперед, Тэд получил возможность нацелиться ему в хвост. Войцик усмехнулся. Конечно, он не станет стрелять, но пусть пилот "Рафаля" знает, что он под прицелом.

Он видел "Рафаль", который был теперь в пределах досягаемости приборов. Французский летчик начал реагировать на его маневр, тоже задрав нос своей машины. Но было уже слишком поздно. Вражеский истребитель был теперь прямо по курсу самолета Тэда, в пределах досягаемости его снарядов. Но где же зуммер системы наведения? Ничего. Только шипение в наушниках.

Войцик еще немного развернул вправо нос F-15, все еще ожидая знакомый звук. Неисправное оружие? Он быстро переменил пушку. Опять ничего. Должно быть, на моторах этого сукиного сына есть щиты, уменьшающие его инфракрасные сигналы.

Навигационные приборы показывали, что Тэд залетел чересчур близко к границе. Черт! Маневры становились все опаснее. Он повернул немного на восток, увеличивая дистанцию между собой и другим самолетом.

Нос "Рафаля" медленно поднимался. Тэд ожидал, что противник пойдет вверх, но вместо того, чтобы набирать высоту, французский истребитель летел вперед прямо и ровно, в то время как его нос продолжал подниматься.

Этот маневр назывался "кобра". Его изобрели русские. Тэд впервые видел его в действии. Хотя выглядело все это странно, но маневр явно был эффективен. "Рафаль" быстро сбрасывал скорость.

Тэд увидел, как его противник быстро скользит назад. Вот он поравнялся с F-15, а затем оказался сзади. Когда "Рафаль" оказался в хвосте "Игла", нос его мягко пополз вверх, как будто самолет карабкался на гору.

Вражеский пилот включил свою инфракрасную систему наведения. А ведь моторы "Игла", в отличие от "Рафаля", не были снабжены щитами. Если Тэд не придумает что-нибудь, то именно он, а не француз, окажется в дурацком положении. Тэд потянул на себя гашетку и начал переворачивать и одновременно поднимать самолет. Горизонт исчез, теперь глаза его были прикованы к прибору, показывающему высоту и угол подъема.

Тэд сосредоточился на том, чтобы его нос был направлен параллельно воображаемой границе. Сейчас, когда за ним наблюдает столько враждебных глаз и радаров, нечего было и думать о том, чтобы хоть на миллиметр нарушить немецкую границу. Начальникам Тэда будет очень интересно послушать отчет о возможностях "Рафаля", но только в том случае, если Войцик не нарушит границу и не спровоцирует международный конфликт.

Тэд поднялся на максимальную высоту, примерно на тысячу метров выше, чем когда он начал патрулирование, направляясь на север. И где же теперь этот француз?

Войцик исследовал лежащее ниже и западнее пространство, заставляя себя игнорировать перевернутый мир и не думать о том, что он практически висит в своем кресле. Внизу не было ни малейшего намека на движение или на блеск крыльев. Тэд расширил обзор, стал искать над горизонтом.

Вот он! Теперь этот негодяй летел впереди, тоже перевернувшись и направляясь к северу. Должно быть, вражеский пилот немного выждал, а затем начал дублировать его маневр на своей стороне границы. "Неплохо", – подумал Тэд.

По крайней мере, он ушел из-под прицела "Рафаля" То, как они летели сейчас бок о бок, означало, что ни у одного из них не будет возможности обстрелять другого, когда маневр будет закончен.

Сейчас оба самолета находились в низшей точке петли. Тэд планировал свой следующий шаг, следя за приборами своего самолета и за положением противника. Неожиданно краем глаза Тэд заметил, что нос "Рафаля" снова двигается, но на этот раз он не менял положение, а резко повернулся в его сторону!

Французский самолет развернулся под углом сорок пять градусов к своему прежнему курсу и летел теперь прямо на F-15. Он что, с ума сошел, этот парень? Еще несколько секунд на такой скорости – и он перелетит через границу. Войцик вдруг отчетливо понял, что француз собирается залететь в польское воздушное пространство. Но что это означало? Персональный вызов? Проверку пограничной противовоздушной обороны? Войну?

Войцик нажал на газ, выходя из петли. Силы гравитации немедленно вдавили его в кресло. На секунду углы кабины самолета как бы исчезли из виду, в то время как динамометр на приборной панели показал ускорение, в пять раз превышающее обычное.

Он посмотрел в сторону вражеского самолета, ожидая, что тот вот-вот атакует его выстрелом из боковой или любой другой пушки. Но позиция "Рафаля" вовсе не подходила для реализации подобных намерений. Вместо того, чтобы подлететь ближе, французский истребитель держался на расстоянии и летел на юг, все еще находясь на своей стороне границы. И, что еще хуже, нос самолета противника по-прежнему был направлен в сторону Тэда. Эти "утки" действительно работали превосходно. Тэд понял, что его обвели вокруг пальца.

Повернув на юг, Войцик перестал обращать внимание на вражеский самолет и сконцентрировался на том, чтобы восстановить свое положение в системе воздушного патруля. Французу нужен был не он. Если бы он охотился за F-15, то мог бы достать его сразу, как только появился и еще по меньшей мере раза два после этого.

Не будучи уверен в том, что может служить надежной защитой для Ан-26, он вызвал майора и посоветовал экипажу "Вихря" выбрать новую позицию, поглубже над польской территорией. Это конечно снизит эффективность работы его приборов, но зато обеспечит безопасность самолета-разведчика.

Войцик понимал, что француз, должно быть, надрывается сейчас от смеха. Он чувствовал, как от обиды сосет под ложечкой. Этот чертов французский клоун будет всю неделю хвастаться своим, как он обхитрил пилота "Игла", и Тэд ничем не мог этому помешать.

Он попытался сконцентрироваться на выравнивании курса и показаниях на экране радара, хотя теперь это было уже, в общем-то, неважно. Ему было над чем подумать, но все это надо отложить до тех пор, пока он приземлится и отчитается перед командиром. Тем не менее, два вопроса еще долго не будут давать ему покоя: как же все-таки бороться с "Рафалем" и много ли таких штучек на вооружении ЕвроКона.

* * *

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, БУДАПЕШТ, ВЕНГРИЯ

Читая газету, Храдецки испытывал такое же чувство, как если бы там было написано о смерти близкого друга.

Огромный заголовок, напоминавший уменьшенную копию уличного транспоранта, возвещал. "Венгрия вступает в Европейскую Конфедерацию!" С упавшим сердцем полковник Золтан Храдецки внимательно прочитал официальную, контролируемую государством газету, пытаясь получить максимум информации.

Страница за страницей пестрели статьями, рассказывающими о том, сколь высокую цену пришлось заплатить стране за новый политический, экономический и военный союз. Согласно официальному мнению, – а все остальные мнения были запрещены, – вступление в Конфедерацию принесет изобилие, отсутствие безработицы, и ни в чем не ущемит суверенитета и свободы Венгрии. Это был лучший выход для страны, тесное сотрудничество между добрыми соседями, направленное на достижение светлого будущего.

Храдецки в негодовании отбросил газету. Он уже видел результаты "тесного сотрудничества" с Францией и Германией. Эти идиоты в Правительстве национального спасения должны знать, что они делают Но был ли у них реальный выбор? По действующим хитроумно составленным соглашениям долг Венгрии Франции и Германии постоянно растет Как шахтер, только что вылезший из шахты, его страна никогда не сможет очиститься полностью.

К столу Храдецки подошел министерский курьер и, нахмурившись, уронил перед Храдецки служебную инструкцию. Затем молодой офицер полиции презрительно усмехнулся и пошел прочь, так и не произнеся ни слова извинения. Очевидно, разжалованный полковник казался этому юнцу достойным противником. "Еще одно проявление моей собственной слабости", устало подумал Храдецки. В недалеком прошлом этот нахальный самоуверенный юнец вышел бы после такого демарша из его кабинета не иначе как без погон и со сломанным носом.

Скорее со скуки, чем из интереса, Храдецки пробежал глазами документ.

"В рамках интеграции Венгрии в Европейскую Конфедерацию, завтра прибывает со специальной миссией Вернер Релинг, бывший служащий немецкою Федеральною управления по защите конституции. Ему поручено осуществлять посредничество между венгерской полицией и Министерством внутренних дел ЕвроКона. В его ведение переходит решение всех вопросов, кроме узконациональных. Уверен, что все вы с большим радушием поприветствуете господина Релинга на его новом посту".

Инструкция была подписана начальником национальной полиции бригадным генералом Дожей. К нему была приложена схема, изображающая новую организационную структуру. Релинг и Дожа занимали совершенно одинаковые клеточки в самом верху. Любая другая линия на схеме вела вверх к этим двум, линии соединялись, затем снова разделялись уже на две. Одна вела к генералу Доже рядом с ней было подписано "местные вопросы". Рядом со второй, ведущей к Релингу, красовалась надпись "все остальные вопросы".

Храдецки в шоке уставился на документ. Это было хуже всего, что произошло с ним до сих пор. Вместо простого вмешательства во внутренние дела Венгрии, как можно было бы предположить, французы и немцы решили создать дублированную цепочку командования. И что еще ужаснее, этот новоиспеченный Релинг даже не был полицейским. Федеральное управление по охране конституции было немецкой секретной разведкой.

Его страну поработили, купили за хлеб и рабочие места.

* * *

16 МАРТА

Прибытие Релинга только усилило растущие страхи Храдецки, заставило их выйти на первый план. Немец был довольно бесцветным мужчиной с густыми седеющими волосами и круглым лицом. Казалось, его абсолютно не трогает ничто из про исходящего рядом и абсолютно безразличен любой из присутствующих, включая генерала Дожу и венгерских офицеров, собравшихся его поприветствовать.

У Храдецки все напряглось внутри, когда он вновь и вновь вспоминал эту сцену. Несмотря на явное презрение и холодность Релинга, Дожа и остальные продолжали суетиться вокруг. Как и все хорошие лакеи, они готовы были лизать сапоги хозяина в надежде на то, что он бросит в их сторону несколько мелких монет. Храдецки поморщился. То, что было бы в радость Доже и его помощникам для полковника было подобно чистилищу.

Ему пришлось провести остаток того утра в тире полицейского управления, посылая пулю за пулей в мишени, изображавшие воображаемых противников, чтобы хоть как-то успокоиться.

Сегодня, все еще под впечатлением увиденного накануне, полковник выбрался из своей клетки без окон, чтобы навестить одного из немногих оставшихся друзей внутри министерства – Белу Силвануса.

Силванус был самым что ни на есть беззастенчивым бюрократом. Он много курил и выглядел гораздо старше своих лет. Они с Золтаном Храдецки вместе заканчивали полицейскую академию, но разные темпераменты привели одного на оперативную работу, а другого – за письменный стол.

Карьеры их развивались совершенно разными путями, хотя и параллельными друг другу, и друзья сталкивались время от времени, но это не происходило слишком часто, по крайней мере, до последнего времени. Хотя они никогда не были особенно близки, но Бела, по крайней мере, не боялся разговаривать с Золтаном. Время от времени Храдецки пытался вытащить приятеля из-за его письменного стола и отвести его в спортивный зал или в тир. Но сейчас полковнику просто было необходимо выпустить накопившийся пар.

Кабинет Силвануса находился на верхнем этаже министерства. Это было неплохо, особенно в те суровые времена, которые все они сейчас переживали. Особенной роскошью кабинет не отличался, так как роскошь могла породить зависть и ненависть, а Бела Силванус предпочитал заводить друзей, а не наживать врагов. Комната, однако, была вполне уютной, со свежевыкрашенными стенами и хорошим ковром на полу. Офисное оборудование было новым, включая довольно внушительного вида компьютер. Эстампы и фотографии на стенах, обилие деревянной мебели – все это придавало кабинету вид вполне уютной берлоги. Посетители все как один выходили из кабинета под впечатлением спокойного профессионализма и созидательной силы его хозяина. В общем, у кабинета имелся только один недостаток – постоянный едкий запах сигаретного дыма.

Силванус, как всегда с сигаретой в зубах, скорчился над клавиатурой компьютера, тихонько поругиваясь про себя, когда Храдецки постучал в дверь.

– Золтан! Заходи, садись. Приятно увидеть человека, которому можно пожаловаться.

Улыбаясь почти против воли, Храдецки опустился в удобное кожаное кресло.

Маленький бюрократ воздел руки к небесам, чуть не опрокинув при этом полную окурков пепельницу. Он наклонился и посмотрел прямо в глаза Храдецки.

– Сегодня, друг мой, я готов пожалеть, что не гоняюсь за бандитами, грабителями и другими замечательными ребятами, которых встречает на своем пути полицейский.

Неожиданно весь гнев, казалось, улетучился из Силвануса, как воздух из воздушного шарика. Выражение его лица смягчилось, стало грустным.

– Я люблю свою работу, Золтан, – продолжал он. – Люблю и умею ее делать. Я занимался систематизацией сначала при коммунистах, затем при этом дурацком правительстве национального спасения. Я знаю, где находятся массовые захоронения тел. Я знаю, какие колеса полицейской машины крутятся вовсю, а какие пробуксовывают. И я к тому же сделал неплохую карьеру.

Храдецки с любопытством ждал, что последует дальше. Силванус был человеком веселым и самоуверенным, способным и влиятельным администратором. Он был большим мастером устанавливать нужные связи и добиваться всевозможных привилегий. Он пережил смену трех правительств и ухитрился каждый раз получать при этом повышение. Его любили все, кроме, может быть, тех, кому он в чем-то перебежал дорогу. Так что же могло так разозлить этого преуспевающего чиновника?

– Я могу поговорить об этом только с тобой, Золтан. Больше ни с кем. Все остальные в этом чертовом здании старательно напяливают на рожи улыбки, потому что боятся потерять свои пайки. – Силванус остановился и вздохнул. – И я тоже.

Он жестом указал на дверь. Храдецки плотно прикрыл ее. Силванус глубоко затянулся и продолжал

– Этот немец Релинг начинает отдавать приказы. Очень тревожные приказы. Он не только потребовал передать в его канцелярию все дела, в которых так или иначе замешаны иностранцы, но и наметил серьезные кадровые перемещения. Наши полицейские и агенты в штатском снимаются со всех дел, которые ведут, чтобы охранять французских и немецких должностных лиц и бизнесменов, а еще взять под наблюдение оппозицию. Например, здесь, в Будапеште, почти половина наших людей получила приказ присматривать за теми, кого они называют "подрывными элементами" среди рабочих.

О, боже! Храдецки не стал скрывать изумления. Запертый в своем тесном кабинете, он и не слышал ничего подобного.

– Но это же сумасшествие!

– И становится еще хуже. Бюджет тоже меняют. – Силванус скорчил гримасу и вдруг заговорил с немецким акцентом. – Забудьте о правилах! Забудьте о профессионализме! Снимите все деньги с охраны и оперативных служб. И затолкайте их все в две крошечные дырочки под названием "разведка" и "госбезопасность" – Кивнув в сторону товарища, Силванус произнес – Даже ассигнования на обучение решено урезать. Скоро тебе придется считать гораздо меньше кадетов.

– И на сколько же они сокращают расходы?

Силванус неопределенно помахал рукой в воздухе.

– А, да какая разница на сколько. Намного важнее, что гораздо больше преступников будет теперь разгуливать на свободе из-за того, что некоторым немецким предпринимателям очень интересно, сколько наших людей их ненавидит.

Храдецки нахмурился.

– Но это кажется совершенно бессмысленным. Зачем бросать столько народу на борьбу с так называемыми "подрывниками"? Ведь со времени взрыва в Шопроне не было крупных террористических актов против иностранных предприятий Им что, угрожает какая-нибудь новая группа?

Силванус покачал головой.

– Я ничего такого не слышал. – Лицо его вдруг осветилось улыбкой. – А уж можешь быть уверен, друг мой, что если я об этом не слышал, значит ничего такого не происходит. И еще одна вещь, Золтан, – продолжал Бела Силванус, с заговорщическим видом наклоняясь вперед. – Намечены сокращения в аппарате. Настоящая перетасовка.

– Откуда ты знаешь? – Храдецки почувствовал, как внутри похолодело. Он был одним из главных кандидатов среди неугодных. А где сможет добыть новую работу уволенный полковник полиции?

– Типография получила срочный заказ на формы заявлений об отставке. А ведь у нас и так было этих бланков на год вперед.

– Я думаю, ты уже в курсе, кого они собираются уволить?

Силванус спокойно кивнул и подал Храдецки несколько листков бумаги со своего стола.

– У меня есть список. Не спрашивай, откуда он взялся. Не волнуйся. Твоего имени там нет.

Это было странно. Должно быть, на лице Золтана Храдецки отразились смешанные чувства облегчения и смущения, одолевавшие его, потому что Силванус пожат плечами и сказал:

– Не спрашивай меня почему. Может, они по-прежнему заинтересованы держать тебя там, где можно за тобой приглядывать, а?

Храдецки поморщился. Если его боялись, то ни Дожа, ни другие министерские обезьяны не подавали виду. Наверное, они просто забыли о его существовании.

Он взял список и пробежал его глазами. Имена, которые он прочел, очень удивили Золтана. Эмил Корнай из отдела убийств. Имре Зарек из отдела мошенничества. Есть ли тут какая-нибудь система? Он этой системы не видел, но точно знал, что многие из попавших в список – хорошие полицейские. Если его в этом списке не было, то какими же, черт возьми, критериями они руководствовались?

Силванус заметил вопросительное выражение на лице приятеля.

– Я тоже не знаю, по какому принципу выбирались эти имена. Мне известно только, что приказ будет подписывать не Дожа, а Релинг, и что в списке очень много хороших людей.

В голосе Силвануса зазвучала злость.

В дверь два раза постучали. Когда она открылась, внутрь заглянул худощавый блондин с треугольным лицом, увидел Храдецки и произнес на ломаном венгерском:

– Извините, пожалуйста Я зайду позже. Дверь снова захлопнулась.

Храдецки удивленно поднял брови и сделал движение головой в сторону двери.

– Немец?

Силванус кивнул.

– Один из людей Релинга, точнее, один из его шпионов. Но он не вернется. Он, скорее всего, просто хотел посмотреть, с кем это я тут разговариваю.

– Я тебя компрометирую, Бела. Мне лучше уйти.

Силванус беззаботно помахал в воздухе рукой.

– Не беспокойся об этом. Мы с Релингом уже скрестили шпаги. Он не может тронуть меня. По крайней мере пока. Он знает, что я нужен ему для того, чтобы это министерство вообще продолжало работать.

Но Храдецки ясно слышал неуверенность в го лосе собеседника. Он не смог бы точно сказать, что обеспокоило его больше – неожиданные радикальные перемены, которые планировал представитель ЕвроКона, или же тот факт, что даже Силванус – "вечно живой Силванус", как называли его коллеги, – начинал чего-то побаиваться.

Надо было что-то делать. Причем быстро. Эта новая Конфедерация напоминает метастаз злокачественной опухоли, быстро пожирающий Венгрию. И лечить надо начинать сейчас – прежде чем он станет достаточно большой и не будет поддаваться консервативному лечению, а только радикальному хирургическому вмешательству.

Храдецки принял решение. Одна из возможностей, которые он давно рассматривал, явно заслужи вала того, чтобы задуматься о ней серьезнее. Не исключено, что еще можно попробовать добиться реформ изнутри системы. Золтан понизил голос.

– Слушай, Бела, мне нужно подтверждение того, о чем ты говоришь. Документы, отражающие сокращения финансирования и увольнения. И по поводу всего остального, что кажется тебе странным. Что-нибудь, что я смог бы показать людям.

Силванус снова наклонился в его сторону.

– Зачем?

– Потому что я, возможно, знаю способ помешать осуществлению приказов Релинга.

* * *

17 МАРТА, НЕДАЛЕКО ОТ ПЛОЩАДИ СВОБОДЫ БУДАПЕШТ

Купола и шпили церквей сияли на фоне неба Будапешта в лучах бледного, нежаркого солнца. Тот же неяркий свет освещал широкие проспекты Пешта, проложенные в девятнадцатом столетии и узкие извилистые средневековые улочки Буды. Зеленые листья начинали появляться на тех немногих деревьях, которые не срубили зимой на дрова. Венгерская столица вновь оживала после длинной и тяжелой зимы.

Люди тоже как бы очнулись от зимней спячки. Безработные бродили по городу в поисках какого-нибудь заработка. Те, кто был при деньгах, сновали по магазинам, охотясь за пищей, одеждой и другими предметами первой необходимости, которыми обещало снабдить их правительство. На углу каждой улицы можно было увидеть солдат и полицейских. Военному правительству необходима была уверенность в том, что граждане Венгрии знают о постоянном наблюдении, ведущемся за ними.

Храдецки легко пробирался сквозь толпу Он не мог не замечать тяжелых и злобных взглядов, которые бросали некоторые в его сторону Определенно, многие венгры снова начинают считать сине-серую форму национальной полиции олицетворением тирании.

Обычно полковнику нравилось прогуливаться по улицам города. Но сегодня все было иначе. Сегодня он отпросился на утро по делу. По очень опасному делу.

Ему надо было попасть в Генеральную прокуратуру находившуюся в нескольких кварталах от Министерства обороны.

Несколько лет назад он работал с одним человеком из Генеральной прокуратуры. Антал Барта произвел на него большое впечатление, показавшись человеком энергичным, компетентным и преданным долгу. Если он, в свою очередь, еще помнит Храдецки, он может обеспечить ему доступ к вышестоящим лицам, возможно, к кому-нибудь, кто вхож к самому генеральному прокурору.

В отличие от Министерства юстиции Соединенных Штатов, генеральный прокурор Венгрии и его помощники контролировали все судопроизводство страны. Согласно конституции, они также отвечали за законность всех действий правительства. Он надеялся, что этой власти окажется достаточно для того, чтобы остановить Релинга, прежде чем ставленник ЕвроКона успеет развалить полицейские силы Венгрии.

Здание Генеральной прокуратуры уродливо торчало среди более элегантных средневековых строений. Это было безликое бетонное здание, в спешке сооруженное русскими во время ликвидации последствий бомбежек второй мировой войны, Храдецки подозревал, что прежнее коммунистическое правительство специально поместило своих юристов в такое место, чтобы создать у людей впечатление мрачной и безликой государственной власти. В силу бюрократической инерции они продолжали оставаться там же и после падения коммунистического режима.

В вестибюле здания царила суета. Храдецки в своей форме чувствовал себя неловко. Он поспешил сквозь толпу к справочному бюро, где скучающий служащий неохотно предоставил в его распоряжение справочник по посещениям прокуратуры.

Найдя в справочнике номер кабинета Барты, он поднялся на скрипучем лифте на нужный этаж, вышел и направился по коридору, выкрашенному в тусклый бежевый цвет. В целях экономии электричества, лампочки через одну были вывинчены. Таким образом, в коридоре чередовались освещенные пятна и островки тени. Эта довольно грязная и мрачная обстановка подействовала на Храдецки удручающе. Как будто, придя сюда, он совершил предательство. Золтан передернул плечами, отгоняя от себя подобные мысли.

Он остановился перед старинной дверью с матовыми стеклами. Черные буквы на вывеске сообщали, что находящийся за дверью кабинет принадлежит Анталу Барте, помощнику прокурора Будапешта.

Храдецки постучал, подождал несколько секунд, затем вошел.

Единственный обитатель комнаты сидел за столом напротив двери в окружении огромных стопок папок с бумагами и скоросшивателей, которыми были также завалены книжные полки по обе стороны от стола. Однако все это не создавало впечатления беспорядка, а лишь говорило о большом объеме работы.

Человек, сидящий за столом, был на несколько лет моложе Храдецки, но его черные волосы успели поседеть больше чем наполовину. У Барты было узкое лицо, и он поднял на вошедшего глаза, в которых можно было прочесть одновременно удивление и ожидание.

– Да? Что я могу для вас сделать... – проницательные черные глаза остановились на трех серебряных звездочках на погонах Храдецки, – полковник?

– Господин Барта, я – Золтан Храдецки. Мы работали с вами вместе несколько лет назад в Шопроне. Над делом Андорки.

– Да-да, – прежнее выражение лица Барты сменилось на дружелюбное и участливое.

Храдецки кивнул в сторону единственного свободного стула в комнате.

– Разрешите присесть?

– Пожалуйста – Юрист подождал, пока Храдецки устроится поудобнее. Итак, что привело вас сюда сегодня? Думаю, нечто большее, чем ностальгические воспоминания.

Храдецки прочистил горло. Приступить к делу было не просто. Очень многое зависело от того, как он начнет этот разговор.

– Прежде чем изложить свое дело, могу я задать вам один вопрос, господин Барта?

– Разумеется.

– Можете ли вы пообещать держать нашу ветречу в тайне до тех пор, пока я не попрошу вас об обратном?

Даже для самого Храдецки вопрос звучал чересчур мелодраматично. Однако он не видел другого способа. В его "дипломате" лежали документы, к которым имел доступ только Бела Силванус и которые легко было отследить. А значит, не только его карьера поставлена на карту.

– Конечно, – ответил Барта на вопрос Золтана. Его любопытство явно было затронуто. – Я привык иметь дело с довольно деликатными вопросами.

– Боюсь, что не с такими, как этот. – Храдецки покачал головой. – Я здесь для того, чтобы просить вас о помощи. У меня есть информация, документы, которые я должен передать в надежные руки. Похоже на то, что Релинг, новый начальник, назначенный ЕвроКоном, решил превратить полицию, в которой я служу, в еще одно подразделение французской секретной службы.

При упоминании о ненавистной всем службы безопасности времен сталинизма глаза Барты широко открылись. Эти войска использовались для подавления любых проявлений недовольства в первые годы коммунистического правления, а во время революции пятьдесят шестого года стреляли по своим согражданам.

– Бригадный генерал Дожа ничего не предпринимает, чтобы остановить Релинга, – продолжал Храдецки. – Мое же положение внутри министерства настолько незначительно, что сам я не могу ничего предпринять.

– Что? Но вы же полковник! Человек, за плечами которого годы безупречной службы. Как же такое могло произойти?

Храдецки кратко пересказал подробности своего столкновения с французами в Шопроне и последовавшей за этим ссылкой в бюрократические дебри министерства. Воспоминания обо всех унижениях последних нескольких месяцев практически лишили Храдецки контроля над собой. К моменту, когда полковник закончил свой рассказ, голос его буквально дрожал от гнева.

– И вот теперь появляется этот Релинг, который собирается править нами с помощью санкций. Если все будет так, как он думает устроить, то все настоящие преступники будут гулять на свободе, а мы станем просто сторожами, защищающими французских и немецких бизнесменов. Еще одной группой бандитов, охотящихся на своих сограждан, которые недовольны всем происходящим! – Воспоминания о Шопроне снова нахлынули на полковника.

Барта понимающе кивал, на лице его отражались заинтересованность и сочувствие.

– Вы упомянули о документах, отражающих эти изменения?

Храдецки протянул ему копии, полученные от Силвануса, и стал молча ждать, пока заместитель прокурора просмотрит их, внимательно изучая каждую страницу.

Закончив, Барта передал документы обратно Храдецки и с несчастным видом покачал головой.

– И это все, что у вас есть? Больше вам нечего мне показать?

– А разве этого недостаточно?

– Недостаточно для того, чтобы я или мое начальство могло предпринять какие-либо действия. – Увидев озадаченный взгляд Храдецки, Барта поспешил объяснить. – Да, здесь определенно нарушены некоторые положения, но все это в пределах организационных мероприятий национальной полиции. Вне нашей юрисдикции.

– Я вовсе не искал возможности возбудить дело. – Сказал Храдецки. – Просто хотел показать эти документы кому-нибудь, кто мог бы остановить их, мог бы противостоять этому немцу. Дожа не станет этого делать.

– И никто из сидящих в этом здании тоже не станет. Я могу прямо сейчас сказать вам, что мои начальники велят просто вышвырнуть вас из их кабинетов. – Барта поднял палец к потолку. – Ваш командир – не единственный, кто боится новых "союзников".

Золтан развел руками.

– Мне терять нечего.

Тон Барты сделался вдруг жестким.

– Да нет же, вам есть что терять – вашу свободу. – Он нагнулся вперед и понизил голос. – У нас здесь, в Генеральной прокуратуре, свои проблемы. Последние несколько недель правительство без огласки издает все новые и новые декреты. Разрешено арестовывать каждого, кого подозревают в подрывной деятельности – на очень шатких юридических основаниях. Как юрист, я не одобрил бы ни одного из этих законов, если бы кто-то спросил моего мнения.

Плечи его опустились.

– Но не думаю, что в наши дни Верховному суду придется даже слушать подобные дела.

– Итак, мы постепенно теряем большую часть наших прав?

– Видимо. В любом случае, сейчас будет умнее залечь поглубже и посмотреть, как будут развиваться события. Если вы навлечете на себя беду, это никому не поможет. – Барта неожиданно встал, давая понять, что разговор закончен. Он подошел к двери, открыл ее и оглядел коридор.

"Мы стали заключенными в своей собственной стране, – грустно подумал Храдецки. – Даже лучшие наши чиновники всего боятся".

Он быстро вышел из кабинета и поспешил покинуть здание. Документы Силвануса по-прежнему лежали в его "дипломате". По дороге к себе в кабинет у него было время подумать. Полковник даже не замечал холодного ветра, гуляющего по улице Дануб.

В Генеральной прокуратуре дела обстояли так же плохо, как и в Министерстве внутренних дел. Возможно, даже хуже. Достаточно тревожно было наблюдать, как игнорируются и нарушаются существующие законы в условиях военного правления. Но черт его побери, если он станет поддерживать новый пакет законов, направленных на то, чтобы сделать рабство Венгрии ее постоянным состоянием.

Итак, никто из высокого начальства не станет с ним разговаривать. Очень хорошо. Храдецки поморщился. От совета Барты "залечь поглубже" настроение его совсем испортилось. Он и так достаточно долго "лежал глубоко".

Изменив направление, Храдецки сбавил шаг. Идти было еще далеко, но и обдумать надо было многое. Он знал человека, которого заинтересуют улики, лежащие в его "дипломате". Человека, который, возможно, сумеет что-то сделать.

Глава 13

Разоблачение

21 МАРТА, ВИСМАР, ГЕРМАНИЯ

Ванс почувствовал запах моря сразу же, как только выбрался из арендованного им "ауди". Он начинал ненавидеть этот запах.

Его не готовили к подобным поручениям ни в детстве, проведенном в богатом квартале одного из городов Коннектикута, ни во время обучения в одной из привилегированных частных школ, ни в период предварительной подготовки к службе в ЦРУ Германия стала его первым оперативным назначением, а поручение объездить рыбацкие деревушки – его первым заданием. Вот уже третью неделю молодой офицер разведки двигался на запад вдоль Балтийского побережья, стараясь посетить за день две-три рыбацких деревни или небольших городка Разбитые, плохо размеченные дороги превращали даже самый короткий маршрут в утомительное ползание по грязи.

Ужасная погода усложняла задачу еще больше. Полосы черных голых деревьев, лагуны, пляжи и неровные силуэты скал размывались дождями и туманами до такого состояния, что вся окружающая местность казалась одной огромной, плоской, пропитанной водой массой. Март, служивший как бы переходом от зимних снегопадов к весенним дождям, обычно был довольно сухим месяцем, особенно в этой части Германии, отличавшейся меньшим количеством осадков, чем соседние. Но не в этом году. Одна гроза за другой превращали немощеные дороги в настоящие грязевые болота, а залитые асфальтом шоссе делались скользкими и опасными для езды.

Но вытянуть из местных жителей необходимую информацию было еще труднее, чем до них добраться. Десятки лет, проведенных под коммунистическим правлением, привили обитателям этого района стойкую неприязнь к вынюхивающим что-либо незнакомцам, особенно к тем из них, которые с трудом разговаривали на неторопливом и нечетком местном диалекте. Литературный немецкий Ванса был для рыбаков проявлением высокомерия или же доказательством берлинского воспитания, или, что еще хуже, выдавали в нем пронырливого, хитрого чиновника. С введением высоких тарифов и ограничений на ввоз иностранных товаров, на северном побережье Германии вновь стали заниматься контрабандой. А контрабандисты имели шанс выжить только как следует держа язык за зубами. Очень немногие люди вообще соглашались поговорить с Вансом, не говоря уже о том, чтобы помочь отыскать интересующий его рыболовный траулер среди множества кораблей, пришвартованных по всему побережью.

Тем не менее, Ванс постепенно учился на собственных ошибках. Сначала он заходил в каждую пивную и бар на берегу, надеясь подслушать там обрывок местной сплетни и установить нужные контакты. Но вместо этого не получал ничего, кроме тяжелых бессмысленных взглядов, похмелья от чересчур большого количества выпитого пива и нарастающего отвращения к маринованной селедке в сметане. Теперь же, наученный горьким опытом, Ванс сначала прочесывал пристань в поисках нужного судна или хотя бы чего-нибудь похожего на него. Затем, вооружившись названием конкретной посудины, он начинал разыскивать ее владельца, ссылаясь на загадочное "деловое предложение", которое намерен ему сделать. И еще он перестал притворяться немцем. По иронии судьбы, жители балтийского побережья гораздо больше доверяли иностранцам с их контрабандным товаром и готовностью платить наличными, чем собственным соотечественникам.

"Но все равно, – с горечью думал Ванс, – конечный результат оставался тем же. Никакого результата. От дохлого осла уши. Дырка от бублика". Он видел большие судна, маленькие посудины, старые развалины, едва державшиеся на плаву, новенькие, только что с конвейера рыбацкие катера, снабженные мощным мотором и современными навигационными приборами. И ни один из кораблей не был тем траулером, который сфотографировал в акватории Гданьска спутник КН-11.

Ванс тяжело вздохнул, распрямил ноющую спину и подергал за ручку дверцы, чтобы убедиться, что запер машину. В Висмаре насчитывалось около шестидесяти тысяч жителей, он был явно крупнее большинства городков, которые пришлось обследовать Вансу. А где больше народу – там больше преступлений. Вансу же очень не хотелось привлекать к себе внимание полиции, заполняя протокол по делу об угоне. И уж конечно не хотелось представлять бухгалтерам ЦРУ, печально известным полным отсутствием у них сочувствия к агентам, счет за украденную машину, взятую напрокат.

С болтающейся на плече камерой Ванс отправился вдоль береговой линии С одной стороны мерно покачивались на волнах стоящие на якорях траулеры и лодки. С другой стояли пустые старые склады. На некоторых строениях до сих пор красовались "шрамы", оставшиеся от рейдов союзников в конце Второй мировой войны.

Ванс был почти один на огромном пространстве. Очевидно, ни у кого из рыбаков Висмара не нашлось дел, достаточно важных и срочных для того, чтобы выходить на пробирающий до костей сырой ветер. Даже верфи, единственное по-настоящему важное место во всем городе, сегодня пустовали. Все было заперто, и только несколько бездомных кошек бродили по полусобранным корабельным корпусам.

Ванс отошел от машины метров на сто и остановился поближе к воде, разглядывая небольшое судно, стоящее на якоре. Требовалось сделать неимоверные усилия, чтобы заставить себя внимательно исследовать объект. За последние несколько дней Ванс изучил их столько, что рыбацкие посудины стали сниться ему по ночам. Глаза его остановились на одном из траулеров, двинулись дальше, затем вернулись опять. Что-то в этой посудине показалось Вансу смутно знакомым. Квадратный штурвал? Или то, что ее корпус был обвязан старыми канатами? Он уже видел это судно в одной из гаваней? Или?..

У агента ЦРУ перехватило дыхание. Он по-прежнему не сводил взгляд со старого, тронутого ржавчиной судна. Не может быть! Ванс стал шарить в одном из карманов дождевика в поисках эскизов, которые возил с собой. Держа набросок в руках, Ванс прошелся чуть дальше вдоль берега, желая посмотреть на корабль с другого ракурса.

Набросок явно совпадал с тем судном, что качалось на волнах перед Вансом. Даже в тусклом угасающем дневном свете сходство было очевидным, не оставляющим сомнений. Ванс постарался разобрать название судна. "Ведьма". Название было таким же уродливым, как и само судно.

Ванс сфотографировал корабль с нескольких точек. Фотоэкспертам ЦРУ будет достаточно сравнить эти снимки с теми, которые сделал спутник, чтобы идентифицировать судно. Не то чтобы у Ванса были какие-то сомнения. Он точно знал, что нашел загадочный траулер, замеченный на рейде Гданьска.

Неожиданно Ванс почувствовал, что не в силах справиться с охватившим его волнением. Он повернулся на каблуках и заспешил прочь из гавани, оглядываясь по сторонам в поисках ближайшей забегаловки, которую посещали местные рыбаки. Кто-нибудь обязательно должен знать, чем занималась в ближайшее время эта "Ведьма" и кто ее владелец.

По сравнению с разваливающимися безлюдными верфями сам городок Висмар выглядел более привлекательно. На востоке в небо вздымался шпиль массивной церкви из красного кирпича, возвышаясь над остроконечными крышами. В южной части города, около огромного городского рынка виднелись руины еще двух разбомбленных церквей.

Наконец Ванс нашел пивную, которую искал. Она располагалась в одном из старейших городских зданий. "Старый швед" был построен около шести веков назад, и его солидный возраст выдавали низкие потолки, узкие двери и закопченные деревянные балки. Звон пивных кружек и грубые мужские голоса привели его прямо в помещение бара.

Он вошел через узкую дверь. "Старый швед" был полон народу.

Моряки, владельцы траулеров и другие горожане занимали все кабины, столики, высокие табуретки у стойки, да и каждый квадратный сантиметр свободного пространства. Густой дым, поднимавшийся от трубок и сигарет, скрывал дальние углы крохотной комнаты. Глаза Ванса тут же начали слезиться.

Как только он перешагнул через порог, все сидящие в баре тут же уставились на него. В одну секунду в шумном, заполненном народом месте воцарилась тишина. Ванс спустился по каменным ступенькам и подошел к стойке бара.

– Пиво, пожалуйста, – Ванс постарался заставить свой безукоризненный немецкий звучать с американским акцентом.

Бармен несколько секунд внимательно глядел на незнакомца, прежде чем поставить перед ним полную кружку пива. Ванс хорошо знал, что означает этот взгляд. Он ясно говорил: мы здесь не особенно любим незнакомцев, тем более иностранцев. Ванс не обратил внимания на недружелюбие бармена и молча отхлебнул пива.

– У вас здесь какое-нибудь дело, уважаемый?

Ванс поднял глаза. Заговоривший с ним был коренастым краснолицым мужчиной. Грязные полосы на его коричневом шерстяном свитере говорили, что он либо был механиком, либо очень неаккуратно ел, а может быть и то, и другое.

– Я ищу хозяина лодки, – ответил Ванс.

– Правда? – Свинячьи глазки толстяка почти исчезли, когда он широко улыбнулся. – Что ж, вы пришли туда, куда нужно. Правда, ребята?

Тишина, царившая в баре, казалось, взорвалась раскатами хохота.

Ванс, смущенно улыбаясь, подождал, пока они успокоятся.

– Я имел в виду конкретный рыболовный траулер "Ведьму" Хочу поговорить с ее капитаном о срочном... фрахте.

Собеседник Ванса явно решил говорить от имени всех собравшихся. Он снова ухмыльнулся.

– Так вы о лодке старого Хаммеля? Тогда вы опоздали.

– Действительно?

– Да. Кто-то уже опередил вас. Положил холодные монетки прямо в горячую лапу этого старого пердуна. – Толстяк показал пальцем в сторону своей пивной кружки. – И, конечно, старина Хаммель поспешил сбыть с рук свое плавучее недоразумение, прежде чем они успели передумать. И с тех пор никто его не видел.

– Мне этот негодяй тоже должен! – пробормотал один из рыбаков.

– Как и половине города. Но покупателям потребовалось бы намного больше денег, чем стоит эта лодка, если бы они решили заплатить его долги. – Толстяк допил оставшееся в кружке пиво и взглянул на американца. – Может, это был кто-нибудь из ваших конкурентов? – С хитрым видом спросил он.

– Может, – Ванс постарался произнести это как можно более спокойным тоном. Затем пожал плечами. – Эти чертовы шведы всегда тут как тут.

Толстяк с усмешкой покачал головой.

– Они не были шведами, приятель. – Он обвел рукой бар. – Мы все здесь очень хорошо их знаем.

Агент ЦРУ понимающе кивнул. В одном из справочников, в котором он читал о Висмаре, говорилось, что эта территория была зоной шведского влияния, если ему не изменяет память, вплоть до тысяча девятисотого года. Он упомянул шведов специально, чтобы подвести разговор к национальному вопросу.

Ванс хотел тут же спросить, кто конкретно купил траулер, но в последнюю секунду осекся. Вытягивать из этих рыбаков нужную информацию было все равно, что ползти по минному полю. Нельзя двигаться слишком быстро.

– Вы наверное хотите еще кружечку? – Он поднял свою, вопросительно глядя на толстяка.

Тот удовлетворенно улыбнулся.

– Спасибо.

Ванс огляделся в поисках бармена и нахмурился. Того нигде не было. Он испарился во время их разговора, оставив вместо себя помощника, который выглядел явно встревоженным. Возможно, бармен ускользнул, чтобы не наливать еще кружку пива американцу. Ну и черт с ним! Он со стуком опустил на стойку пустую кружку, чтобы привлечь внимание помощника.

– Пожалуйста, еще пива. Одну кружку для меня, остальные – для этих добрых людей.

Последняя фраза принесла молодому агенту еще несколько дружелюбных улыбок.

Понадобилось еще несколько порций пива и примерно полчаса, чтобы вновь привести разговор к новым хозяевам "Ведьмы".

– Кто они? Они французы. И вряд ли хотели бы, чтоб мы об этом узнали. Секреты, а? – Толстяк потер ладонью нос и подмигнул. Затем вытер рот тыльной стороной ладони и снова потянулся к кружке. – Темные лошадки, а, ребята?

Товарищи закивали в знак согласия.

– А вы в этом уверены? Я имею в виду, в том, что они французы?

– Абсолютно уверен. – Толстяк поморщился. – "Лягушатники", у которых слишком много денег и слишком мало здравого смысла, если вас интересует мое мнение.

– Да? А почему?

– Кто еще додумался бы отдать Хаммелю все деньги за лодку и бросить ее после первого же рейса?

Ванс сам приложился к кружке пива, чтобы выиграть время и успокоиться. Это было именно то чего он ждал.

– Рейса?

– Да. В прошлом месяце. – Немец опять ухмыльнулся. – Так и думал, что вас это заинтересует. Может, они отправились в эту маленькую поездку, чтобы вернуться с несколькими ящичками виски, за которые не уплачена пошлина? Или других роскошных товаров, а?

Агент ЦРУ неопределенно кивнул, слушая лишь в пол-уха предположения моряков по поводу секретного груза "Ведьмы" в прошлом месяце. Он обдумывал, как спровоцировать посетителей бара выдать следующий кусочек ценной информации. И надо ли ему вообще копать или же лучше вернуться в Берлин?

"В Берлин", – решил он наконец. Хотя все собранные им доказательства подкреплялись лишь словами, их было достаточно, чтобы гарантировать, что более опытные и квалифицированные специалисты проведут здесь настоящее расследование. Он сузил поле поисков до одного конкретного рыболовецкого траулера в одном конкретном рыбацком городке. Это было достаточно хорошо. Как только Америка и Великобритания наполнят этот городишко толпами квалифицированных криминалистов, дело приобретет слишком широкую международную огласку, чтобы французам и немцам удалось что-то утаить.

И все же, лучше он сначала позвонит и сделает предварительный доклад по телефону. До Берлина далеко, а его начальникам потребуется время, чтобы собрать подобающую случаю команду. Ванс осторожно выбрался из компании рыбаков, все еще обсуждавших достоинства и недостатки контрабандной торговли спиртным и другими продуктами.

Бармен успел вернуться за стойку, лицо его было по-прежнему сердитым.

– Здесь есть телефон? – спросил Ванс.

– В конце коридора, – мужчина показал пальцем в сторону двери, через которую только что вошел. – Рядом с ванной.

Американец кивнул. Он положил на стойку бара пачку новеньких марок.

Пожалуйста, еще по одной порции для моих друзей, – попросил он и, жизнерадостно помахав морякам рукой, отправился к телефону.

Как он и предполагал, шеф отделения велел ему вернуться обратно сегодня же вечером, а по возможности и раньше. Его фотографии танкера могли оказаться делом первой важности как для Вашингтона, так и для Лондона.

Вансу понадобилось гораздо больше времени, чем он рассчитывал, чтобы распрощаться со своими новыми друзьями.

Завсегдатаи "Старого шведа" явно не хотели упустить этот источник дармовой выпивки. Наконец ему удалось освободиться, пообещав вернуться после "коротких переговоров с партнерами по бизнесу".

Выйдя на воздух, Ванс увидел, что на город успели опуститься сумерки. Он поежился. Что ж, по крайней мере, пока он был в баре, успел кончиться дождь Ванс застегнул молнию дождевика, засунул руки в карманы и направился к машине. Сознание его слегка туманилось от выпитого пива и волнующего чувства собственного успеха. Несмотря на все препятствия, встретившиеся на пути, он отлично выполнил свое первое задание.

Ванс так никогда и не увидел лиц двух мужчин, приближавшихся к нему сзади по темной аллее.

Один из двух французских агентов наклонился над телом американца и опытной рукой обшарил его карманы Второй вложил два пальца в рот и тихонько свистнул, просигналив таким образом водителю небольшого фургона, стоящего за углом. Сделав это, он тоже присел на корточки рядом с телом.

– Он мертв?

– Нет Я только слегка приложил его по затылку. – Человек, стоящий на коленях, поднялся на ноги.

Пошли, – В руках он держал ключи от машины, взятой на прокат Вансом.

Фургон, подъехав, остановился рядом с ними. Из открывшейся боковой дверцы выскочили двое мужчин. Работая очень быстро, они подняли с тротуара лежащего без сознания агента ЦРУ и втащили его внутрь. Фургон тронулся еще до того, как они, вскочив внутрь, успели захлопнуть дверцу.

Когда задние огни фургона скрылись из виду, старший группы сказал своему помощнику:

– Хорошо. Ты знаешь свое дело. Заплати бармену то, что мы ему обещали. Затем отгони машину американца к месту встречи. Мы обыщем ее там.

– А вы?

– Я прибуду вслед за тобой. Сначала мне надо связаться с директором и сообщить ему о нашей маленькой неприятности. – Он нахмурился, представляя себе, как должен звучать его доклад Парижу. Глава ГДВБ не любил, когда концы оставались лежать на поверхности.

* * *

23 МАРТА, БЕРЛИН

Ричард Штрозиер, шеф отделения ЦРУ в Берлине, долго глядел прямо перед собой, прежде чем мрачно кивнуть.

– Да. Это он. Ванс.

Он отвел взгляд от искалеченного тела, стараясь побороть приступ тошноты.

– Вы уверены? Черты лица так сильно изуродованы!

Американец в упор взглянул на стоящего перед ним капитана немецкой полиции.

– Да, черт возьми, я уверен!

– Очень хорошо, герр Штрозиер Я вам верю. – Еще один немец, в штатском, сделал знак стоявшим рядом служителям морга, одетым в белые халаты. – Закройте его.

– Что случилось?

– Машина разбилась около Висмара. Два дня назад. Дороги в ту ночь были очень опасными. Мокрыми и скользкими. – Капитан полиции пожал плечами. Его явно утомил этот случай, казавшийся обычным дорожным происшествием. – И у него было алкогольное отравление.

– Дерьмо!

Второй немец вздохнул.

– Верьте во что хотите, герр Штрозиер, но заключение патологоанатомов однозначно. У вашего Ванса в крови обнаружено достаточно алкоголя, чтобы свалить слона. И очевидцы в Висмаре видели его пьющим незадолго до происшествия. – Он развел руками. – Так что же еще могло случиться?

Штрозиер поморщился. Он знал офицера немецкой разведки Гельмута Зиглера достаточно долго, чтобы понять, что, видимо, кто-то из вышестоящего начальства велел ему притворяться глупее, чем он был на самом деле.

– А что с его личными вещами?

– Они здесь, у нас, – ответил полицейский, протягивая Штрозиеру запечатанный пластиковый мешочек. – Если распишетесь за них, то можете забрать с собой в посольство.

Штрозиер высыпал содержимое мешочка на ближайший столик. Бумажник. Расческа. Перочинный ножик. Фотоаппарата не было. Штрозиер поглядел на Зиглера.

– Я хочу посмотреть на обломки машины.

– Боюсь, это невозможно.

– Почему?

Зиглер виновато улыбнулся.

– Въезд в район Балтийского побережья ограничен, герр Штрозиер. У нас возникли там большие проблемы. Уличные беспорядки. Забастовки. В связи с этими обстоятельствами мое правительство приняло решение не допускать в этот район иностранных граждан до тех пор, пока мы не сможем гарантировать их безопасность.

Ну, конечно. Штрозиер просто потерял дар речи от нахлынувшего на него гнева.

– Мой посол будет протестовать, Гельмут, – произнес он наконец. – И очень резко протестовать.

– Разумеется, – Зиглер повернулся к не сводящему с него глаз полицейскому. – Я думаю, здесь у нас все, капитан. Не могли бы вы предупредить моего шофера, чтобы он готовил машину?

– Сию минуту.

Штрозиер и Зиглер наблюдали, как он выходит из комнаты. Когда дверь за капитаном закрылась, Штрозиер с сердитым лицом обернулся к офицеру немецкой разведки.

– Хорошо, и что же, черт побери, здесь происходит? Господи Иисусе, ведь парня убили, и вы прекрасно это знаете!

Зиглер печально кивнул.

– Я это знаю – Он показал рукой на тело Ванса. – Поверьте мне, Ричард, это не наша работа – Немец понизил голос. – Я не знаю, на что там наткнулись ваши люди, но, очевидно, это что-то весьма и весьма опасное. Приказ закрыть для въезда района Висмара действительно исходит не от правительства. А откуда-то еще выше.

– ЕвроКон?

На худощавом лице Зиглера отразилось самое настоящее отвращение.

Секретариат внутренних дел. – Он покачал головой. – Будьте осторожны, Ричард. И держите ваших людей подальше от этого городка, если хотите сохранить их живыми. Эти французские негодяи и глазом не моргнут, чтобы убить того, кто встал у них на пути.

Вернувшись в посольство, Штрозиер обнаружил, что его ждет майор Казимир Малиновский.

Низенький худощавый офицер польской разведки был назначен наблюдать от имени своего правительства за ходом расследования катастрофы на "Северной звезде" на немецкой территории.

– Итак? – Он вопросительно взглянул на Штрозиера. – Это именно то, чего вы опасались?

– Да. А возможно и еще хуже. – Шеф берлинского отделения ЦРУ устало покачал головой. – Я не знаю, в каком направлении нам двигаться дальше. Мы знаем, что бомбу подложили французы. Мы знаем название траулера, который использовали для этой работы. Черт возьми, мы даже знаем, что они убили беднягу Ванса именно потому, что ему удалось это раскопать. Но у нас нет никаких доказательств.

– Может, для этого достаточно фотографий, сделанных со спутника, – предположил Малиновский.

– Вряд ли, – пожал плечами Штрозиер. – Кроме того, я сомневаюсь, что Вашингтон станет пускать в ход эти снимки, не имея достаточных подтверждений. Все, чего они этим добьются, это покажут нашим врагам, как хорошо развита служба слежения из космоса.

– Значит, ваши начальники ничего не могут сделать? – голос польского офицера был злым.

– Нет. Да. Возможно. – Штрозиер потер лоб. – О, господи! Я и сам не вижу, что они могли бы сделать. Не имея фотографий Ванса и доступа в этот чертов Висмар, мы уперлись в тупик.

Светло-голубые глаза Малиновского потемнели от гнева.

– Возможно, это так. А возможно, и нет. – Он, однако, не потрудился объяснить, какой смысл вкладывает в эти слова.

* * *

28 МАРТА, МИНИСТЕРСТВО ТОРГОВЛИ, МОСКВА

Эрин Маккена совершала свой обычный рейд по одному из оплотов русской бюрократии, когда заметила первые признаки надвигающейся беды.

– Говоря прямо, госпожа заместитель министра, "Ханивелл" не собирается вкладывать деньги в переоснащение Тульского завода, не получив гарантий того, что ваше правительство не собирается снова национализировать его. – Эрин очаровательно улыбнулась, чтобы хоть немного смягчить жесткий смысл своих слов. – Кто станет ставить на стол серебро, зная, что среди гостей есть воры?

– Да, вы правы, – заместитель министра торговли выглядела встревоженной. Постоянно изменяющееся отношение военного правительства к частной собственности сводило на нет все ее усилия оживить иностранные инвестиции и международную торговлю Каминов и его товарищи, казалось, не понимали, что их политические игры имеют весьма конкретные экономические последствия Бизнесмены не могли и не хотели вступать в долгосрочные финансовые отношения без каких-либо гарантий, что их инвестиции будут в безопасности от противоречивых действий правительства.

Эрин внимательно рассматривала свою собеседницу. Взять под свой контроль намерения правительства России относительно Тульского электронного завода было важно по двум причинам. Во-первых, американская фирма, о которой шла речь, уже владела сорока девятью процентами основных фондов завода – это было многомиллионное вложение капитала. А одной из важных частей прикрытия Эрин была обязанность помогать американским компаниям прокладывать себе путь сквозь сети противоречивых законов и инструкций, учитывая интересы конкурирующих Российских министерств. Но вторая причина была гораздо более важной. Детали персональных компьютеров, которые производились в Туле, можно было использовать как в гражданских, так и в военных целях. И планы правительства наложить руку на этот завод почти неопровержимо доказывали, что русские собираются перевооружаться.

Заместитель министра наконец решилась:

– Я могу заверить вас, мисс Маккена, что... – Резкий стук в дверь не позволил женщине договорить. – Да, в чем дело?

В кабинет заглянул ее помощник по специальным вопросам.

– Могу я несколько минут переговорить с вами, госпожа Остракова? Это очень срочно.

– Хорошо, Виктор. – Галина Остракова поднялась из-за стола. – Вы извините меня?

– Пожалуйста, – ответила Эрин.

Дверь за двумя русскими захлопнулась, и Эрин осталась в кабинете одна. Она скользнула глазами по столику, на котором заместитель министра держала свой компьютер. У Эрин буквально зачесались кончики пальцев от горячего желания заглянуть в секретные файлы этой машины. Но она преодолела искушение. Ведь Эрин обещала Баничу держаться в стороне от оперативной части работы разведчика. Это была та плата, которую потребовал Алекс за то, чтобы позволить пусть даже очень талантливому "любителю" разгуливать по улицам города и по коридорам министерств.

Заместитель министра вернулась в свой кабинет с весьма напряженным и очень испуганным видом.

– Мисс Маккена, я вынуждена просить вас покинуть кабинет. Немедленно. Боюсь, что наша встреча закончена.

У Эрин все похолодело внутри. Что это? Еще одна чистка внутри министерства? Или что-нибудь похуже? Она встала.

– Тогда, может быть, я могу посетить вас завтра? Или вам будет удобнее какое-то другое время?

– Нет, я... – Галина Остракова заметно колебалась. – Я не уверена, что смогу еще раз встретиться с вами. Пожалуйста, свяжитесь чуть позже с моим помощником.

Это наверняка чистка аппарата. Должно быть, Каминов снова решил прочесать министерства, освобождая их от реформаторов и других нежелательных элементов. Тем не менее, у Эрин было весьма странное чувство Действительно, заместитель министра была испугана, но казалось, что она больше боялась ее, Эрин, чем кого-то еще.

Чувство что что-то не так, усилилось, когда, выйдя из министерства, Эрин увидела Майка Хеннеси, стоящего около одной из посольских машин. Эрин предпочитала ездить на метро, потому что часто это оказывалось быстрее и не привлекало ненужного внимания.

К тому моменту, когда Эрин вышла из вращающихся дверей министерства, Хеннеси уже успел распахнуть дверцу "линкольна"

– Что случилось? – встревоженно спросила Эрин.

Майк покачал головой.

– Я точно не знаю. Только что позвонил Алекс, велел встретить вас и срочно привезти в посольство.

– А он ваш босс?

– Да, он мой босс, – кивнул Хеннеси, включая зажигание.

Весь путь до посольства они проделали молча.

На лице Алекса Банича отразились одновременно облегчение и удивление, когда он увидел, что Эрин добралась до посольства так быстро.

– Я думал, Хеннеси труднее будет вытащить вас оттуда, – признался он, выбираясь из единственного кресла в ее комнате.

– Возможно, так и было бы, если бы я не успела к тому моменту провалить один из своих лучших контрактов. – Эрин нахмурилась. – Что-то случилось, да?

– Да, – Алекс поглядел на Эрин, в глазах его все еще читалась тревога.

– Еще одна чистка?

Банич покачал головой.

– Нет, – он поглядел на часы. – Пошли. Сейчас начнется выпуск новостей. Тебе необходимо его увидеть.

Банич повел девушку вниз по коридору в небольшой конференц-зал, в котором стоял телевизор.

Он включил новости "Си-эн-эн", которые передавали каждый час, на середине предложения Диктор обвинял правительства Франции и Германии в организации разрушительной катастрофы танкера, перевозившего жидкий газ, произошедшей в прошлом месяце. Затем представитель польского правительства заявил, что в небольшом городке Висмаре недавно был убит агент ЦРУ, что явилось частью попытки германского правительства заблокировать следствие по делу "Северной звезды".

Эрин ошеломленно присвистнула. Вот это новости так новости! Но как связать их с тем, что произошло с ней в Министерстве торговли?

Девушка повернулась к Баничу.

– Что...

Он кивнул в сторону телевизора:

– Смотрите дальше.

"Когда представителя польского правительства попросили предоставить доказательства по предъявленным обвинениям, он заявил, что по данным американской разведки, переданными из Москвы, существует прямая связь между французской экономической помощью России и эмбарго на нефть и газ, поставлявшиеся в Польшу. Высокопоставленные источники из разведывательного управления Польши подтвердили это заявление..."

О, черт! Ничего удивительного, что Остракова и ее помощник глядели на нее с таким подозрением. Поляки разрушили ее прикрытие!

"...Очевидной реакцией на эти заявления явились нападения разгневанной толпы на консульства ЕвроКона в Варшаве, Гданьске и Кракове. Полиция, вооруженная слезоточивым газом и водометами подавила уличные беспорядки, в результате которых пострадало несколько десятков человек. Пытаясь восстановить гражданский мир, примат Римской католической церкви в Польше призвал народ к спокойствию".

Эрин отвела взгляд от ужасных картин беспорядков на экране. Она чувствовала себя совершенно разбитой, мысли путались. И должно же это было случиться именно в тот момент, когда начала наконец приносить результаты работа, проделанная в течение нескольких месяцев! Банич сочувственно смотрел на девушку.

– И что же теперь будет? Русские вышлют меня?

Банич покачал головой.

– Сомневаюсь Ваше выдворение из страны только даст нам возможность привезти на это место кого-то, о ком они не знают. Зачем же рисковать, когда можно просто усилить наблюдение за вами?

Эрин кивнула. Принимая во внимание логику русских, это явно имело смысл. Но тут же ей в голову пришла другая, еще более мрачная мысль.

– А как же люди, от которых я получала информацию? Что будет с ними?

Банич, как всегда, ответил ей прямо. Обман и лицедейство он применял только имея дело с врагами своей страны.

– Они в опасности. Ищейки российского правительства восстановят каждый шаг, сделанный вами со дня прибытия в Москву. И каждый, с кем вы контактировали, автоматически попадает под подозрение. А если разведка русских найдет доказательства, что они давали вам информацию? – Уголки рта Банича поползли вниз. – Шпионаж и государственная измена по-прежнему являются в этой стране тяжкими преступлениями, которые караются смертной казнью.

Эрин с трудом сдерживала слезы. Все это было в десять раз хуже самого страшного из ее ночных кошмаров. Из-за нее оказались в опасности люди которые ей доверяли.

Банич нежно коснулся ладонями пылающих щек девушки.

– Это не ваша вина, Эрин. Вы не сделали никакой ошибки. – Он вздохнул. – Все дело в расстояниях, которые преодолевает собранная нами информация. Увы, случаются утечки. Иногда случайные. Иногда преднамеренные. Иногда в силу необходимости. Иногда из прихоти кого-нибудь стоящего выше по служебной лестнице. Но всегда страдают люди.

Алекс смахнул слезу, покатившуюся по щеке Эрин.

– И если вы будете обвинять во всем себя, ничего от этого не изменится.

Эрин едва слышно вздохнула. Знал ли Алекс Банич, какое влияние оказывает на нее его присутствие?

– И куда же мне теперь идти?

– Вам надо лечь на дно. Старайтесь по возможности не покидать территорию посольства Вы должны это сделать. Федеральная служба контрразведки, конечно, не то, чем было когда-то КГБ, но многие их агенты не стесняются в методах. Они могут попытаться напасть на вас. Или использовать вас для расправы с кем-нибудь другим – например с каким-нибудь реформатором, неугодным Каминову.

– А что же будет с моей работой?

Банич понимающе кивнул.

– Это действительно проблема. Хеннеси, я и остальные попытаемся взять на себя часть ваших обязанностей, но нам будет очень трудно. У вас по-прежнему есть ходы в государственную компьютерную систему?

– Думаю, да. Если только они не сменили пароли и коды доступа. – Эрин немного успокоилась и к ней вернулась способность думать и планировать что-то на будущее – Но даже в этом случае не исключено, что их агенты безопасности оставили какие-то "дыры", через которые я смогу туда влезть.

– Хорошо, – Алекс отошел от девушки, на глазах становясь более официальным и озабоченным. – Хорошо, Маккена. Нас потрепали, но мы все еще сражаемся. Определитесь относительно доступа к компьютерным сетям и сразу же сообщите мне о результатах. А мне надо составить рапорт в Лэнгли. О'кей?

– О'кей.

Эрин смотрела, как Банич идет по коридору, снова закованный в броню вежливого безразличия. Но только что она видела, как он ненадолго приподнял маску. В помешанном на своей работе агенте ЦРУ все-таки было что-то человеческое. И Эрин это нравилось.

* * *

29 МАРТА, БУДАПЕШТ

Десятиэтажное блочное здание, построенное при прежнем, коммунистическом правительстве Венгрии, выглядело каким-то потрепанным даже сразу после его заселения. Теперь же, после нескольких десятков лет, в течение которых за зданием не следили, его нельзя было назвать иначе как убогим и ветхим.

Поднявшись на седьмой этаж, полковник Золтан Храдецки протиснулся между велосипедами, прикрепленными цепями к перилам, и продолжал свой путь по грязному, тускло освещенному коридору. Осыпающиеся некрашеные бетонные стены и кислый, противный запах, какой всегда бывает в помещениях, где живет слишком много народу, красноречивее всяких слов говорили о том, в какой удручающей обстановке нищеты и отчаяния жили беднейшие граждане Будапешта.

Храдецки остановился у квартиры 7-Е и оглядел коридор. Все двери были закрыты. Полковник пришел сюда в гражданской одежде, но обитатели здания все равно попрятались по своим клеткам "Наверное, у них нюх на полицейских", – мрачно подумал Храдецки. Что ж, возможно, и ему скоро придется вырабатывать в себе подобные качества.

Несмотря на то, что после ухода из кабинета Барты мысли полковника приняли четкое направление, ему понадобилось немало времени, чтобы найти нужного человека. Хотя Владимир Кушин был хорошо известен в городе, ни в одном телефонном справочнике не было его координат. А среди двух миллионов столичных жителей мог затеряться даже очень известный человек особенно с помощью своих друзей и сподвижников.

Итак, потратив две недели на то, чтобы пробить брешь в стене притворного неведения и откровенного нежелания отвечать на его вопросы, Храдецки решился предпринять более рискованные более открытые шаги. Вот почему он пришел сюда, в квартиру, которую занимала жена Кушина. Официально они с мужем расстались и как раз сейчас разводились. Но у него были сведения, что и разъезд и предполагаемый развод были лишь дымовой завесой, намеренно создаваемой для того, чтобы уберечь женщину от полицейского преследования и постоянной слежки. И Храдецки собирался на этом сыграть.

Он постучал в дверь.

– Госпожа Кушина?

Дверь немедленно отворилась.

– Я – Мара Кушин.

Храдецки кивнул. Фото, которое он видел в полицейской картотеке, полностью соответствовало увиденному – моложаво выглядящая женщина, довольно полная, имеющая двоих детей-подростков.

Полковник не видел смысла скрывать свое имя.

– Я – полковник Золтан Храдецки из Национальной полиции.

Жена Кушина побледнела, затем взяла себя в руки. Она спокойно кивнула головой. Должно быть, эта женщина привыкла к подобным неприятностям.

– Могу я войти?

На секунду во взгляде женщины проскользнуло удивление. Полицейские редко бывали так вежливы. Женщина отступила в глубь грязного убогого жилища и застыла, скрестив руки на груди.

Храдецки перешагнул через порог и захлопнул за собой дверь. Он не хотел, чтоб чьи-нибудь любопытные уши подслушали то, что он собирался сказать.

Золтан не стал спрашивать женщину о том, где находится ее муж. Даже если она и знала об этом, то последний человек, с которым хотела бы поделиться информацией – полковник полиции.

– Я здесь неофициально, – сказал Храдецки. – У меня есть важная информация для Владимира Кушина. Очень важно, чтобы мы могли встретиться и поговорить.

– Но я не знаю...

– Конечно, вы не знаете. – Храдецки покачал головой. – Все, о чем я прошу, это передать ему мою записку – где бы он ни был.

Храдецки вручил женщине конверт с кратким изложением информации, полученной от Белы Силвануса, а также список общественных мест, где он в определенное время будет ждать в течение ближайших трех дней возможности вступить в контакт. Когда женщина взяла конверт, полковник почувствовал, как напряглись его мускулы. Он сделал это. Теперь он был замешан во всем, что произойдет дальше. Визит к Барте еще мог сойти за неудачную попытку бюрократического маневрирования. А контакт с активным членом находящейся вне закона венгерской оппозиции уже нельзя было объяснить ничем.

* * *

1 АПРЕЛЯ, ПЛОЩАДЬ ГЕРОЕВ, БУДАПЕШТ

Храдецки сидел на скамейке в парке, закрыв глаза и подставив лицо долгожданному весеннему солнышку. Он изо всех сил старался не давать волю нервам, что было не так просто. Это свидание у здания Музея изящных искусств было последней из трех возможностей выйти на него, указанных в записке, переданной Маре Кушиной. Неужели оппозиция решила проигнорировать его предложения считая его агентом-провокатором? Или, что еще хуже, записка попала не в те руки? Немецкий представитель Европейской Конфедерации Релинг и его венгерские помощники с каждым днем все больше укрепляли и усиливали разведывательный аппарат. Возможно, они уделяли деятельности Храдецки гораздо больше внимания, чем он предполагал.

Золтан внимательнее пригляделся к заполнявшим площадь людям, пытаясь определить, не является ли кто-нибудь из них агентом, приставленным за ним следить. Затем он пожал плечами, почти улыбаясь при мысли о собственной быстро развивающейся паранойе. Даже если за ним ведется слежка, как он определит это? На огромную площадь под крылатой статуей архангела Гавриила, возвышающейся на тридцатиметровой колонне приходили сотни служащих из близлежащих офисов, чтобы на свежем воздухе съесть принесенный с собой завтрак. Выбирая это место для контакта, Храдецки мыслил скорее как полицейский но не как конспиратор.

Он уже хотел подняться и уйти, когда молодой человек с атлетической фигурой сел рядом на скамейку. Не глядя в сторону Храдецки, он открыл пакет с ланчем и положил что-то на скамейку между ними.

– Думаю, вы это уронили, полковник.

Золтан поглядел вниз. Перед ним лежал конверт, который он передал жене Кушина. Он взял его.

– Да, я.

– Хорошо. – Молодой человек едва заметно улыбнулся и предложил полковнику яблоко. – Тогда начнем.

Храдецки принялся за яблоко, в то время как его безымянный собеседник начал забрасывать его довольно трудными вопросами. Как он относится к разным режимам, правившим в Венгрии? Чем занимался на последнем месте работы? С чем связана его теперешняя работа? И, что гораздо важнее, почему он хочет встретиться с Владимиром Кушиным?

Для любого прохожего они выглядели как двое друзей, решивших перекусить под лучами долгожданного весеннего солнца. Но полковник полиции прекрасно понимал, как обстоят дела на самом деле. Это был своего рода карантин – оппозиция проверяла его, прежде чем подпустить поближе к Кушину.

Храдецки сам провел достаточно допросов, чтобы понимать, чего добивается его собеседник и зачем ему это нужно. Молодой человек был умен и подозрителен. И общаться с ним можно было единственным способом – быстро и прямо отвечать на все вопросы.

Хотя ведущий допрос обычно в какой-то степени выдает себя теми вопросами, которые задает, то, что спрашивал молодой человек, было настолько конкретно и четко, что Храдецки не мог сделать никаких выводов ни о собеседнике, ни о группе, которую он представлял. Судя по его фигуре, стрижке и некоторым выражениям, Храдецки мог предположить, что, возможно, его собеседник – бывший армейский офицер.

Молодой человек быстро закрыл сумку с ланчем, поднялся и произнес:

– Пока этого достаточно. Я должен доложить обо всем своему начальству.

Храдецки тоже поднялся, и они как ни в чем ни бывало направились к ближайшей станции метро, смешавшись с другими служащими, возвращающимися в свои офисы. У полковника тоже были вопросы, но он понимал, что молодой человек не станет на них отвечать. Тем не менее, он решил попробовать.

– Пожалуйста, скажите Куш.

Молодой человек бросил на него такой уничтожающий взгляд, что Храдецки немедленно осекся.

– Пожалуйста, передайте вашему шефу, – поправился Золтан, – что времени у нас немного.

Молодой человек угрюмо улыбнулся.

– Мы уже очень давно пытаемся объяснить это таким, как вы. – Затем он, казалось, немного рас слабился. – Если вы действительно тот кем хотите казаться, то вы можете очень помочь нам, полков ник. Однако человек может говорить все, что угодно, но поступки всегда говорят больше, чем слова.

Он передал Золтану Храдецки листок бумаги на котором было написано одно единственное имя.

– Достаньте полицейское досье этого человека и приходите через два дня в то же время в кафе "Сент рал Эттерем". Вас устраивают условия?

Храдецки утвердительно кивнул.

– Хорошо. – Несколько секунд молодой чело век стоял, молча наблюдая за толпами людей, спускающихся вниз по лестнице в метро. Затем он снова поглядел на Храдецки.

– И будьте более осторожны в будущем. Я шел за вами всю дорогу от министерства, и это было гак же просто, как волку выслеживать раненого оленя. В следующий раз вместо меня может оказаться кто-то, настроенный куда менее дружелюбно. – Парень улыбнулся собственной шутке.

Храдецки покраснел, но кивнул. Хотя манеры молодого человека и были весьма нахальны, но по существу он был прав. Придется научиться всем мерам предосторожности, необходимым людям, живущим вне закона.

Через два дня Золтан Храдецки сидел в наполненном людьми кафе "Сентрал Эттерем", потягивая из чашки крепкий черный кофе. Локтем он прижимал к столу конверт из коричневой бумаги, в котором на этот раз лежало полицейское досье.

Храдецки нахмурился. Снять копию с секретного досье оказалось почти до смешного просто. Этому вполне способствовали перегруженность персонала и несовершенство делопроизводства. Любой офицер имел доступ к этой информации в обычном порядке. Весь фокус состоял лишь в том, чтобы снять копию, не привлекая внимания и не оставляя никаких записей в регистрационных журналах.

Теперь, когда досье было у него, Храдецки позволил себе задуматься, зачем именно оно понадобилось людям Кушина. Судя по документам, человек, которым они заинтересовались, был активистом демократического движения – давним оппонентом как старого, коммунистического, так и теперешнего военного правительства. Возможно, оппозиционерам потребовалось узнать, насколько пристально следит за этим человеком полиция. Или, может быть, у них уже есть копия именно этого досье и они только хотели проверить, принесет ли он такую же.

Как бы то ни было, это задание конечно же было проверкой как его готовности сотрудничать, так и доступа к нужной информации. Пока Храдецки не доставит им информацию, о которой его просили, Кушин и его соратники будут считать его не больше, чем простым болтуном. Если же он доставит недостоверную информацию, они спишут его со счетов как подсадную утку А если бы его схватили при попытке добыть необходимые сведения, тогда они бы поняли, что он не годится для конспиративной работы.

Храдецки беспокойно заерзал на стуле. Столько лет полковник стоял на страже закона и правопорядка. И вот теперь оказалось так легко нарушить и то, и другое. И неважно, что для этого была весьма веская причина.

Полковник покачал головой. Его личные чувства в этом случае не имели значения. Он должен хранить верность своей стране – Венгрии, и только ей, а не одной из правящих в ней клик. И уж конечно не группке генералов, состоящих на жаловании у Франции и Германии. Освободить нацию от их бульдожьей хватки – задача не для слабонервных. Настало время действовать.

Тот же блондин, с которым встречался Храдецки в прошлый раз, опустился на пустой стул напротив.

– Здравствуйте, полковник. Вы принесли то, о чем я просил?

Храдецки подвинул через стол конверт и подождал, пока молодой человек быстро заглянул внутрь и вернул его обратно. Он казался довольным.

– Следуйте за мной.

Не произнеся больше ни слова, молодой человек встал и вышел из кафе. Храдецки следовал на расстоянии. Они немного покружили по людным улицам Будапешта, проверяя, нет ли слежки. Путь их закончился возле небольшого жилого здания в одном из наиболее фешенебельных районов города.

Они прошли через задний ход, миновали два лестничных пролета и оказались у двери без таблички. Молодой человек в последний раз окинул взглядом коридор и три раза постучал в дверь. Когда дверь открылась, он пропустил вперед полковника полиции.

В обставленной со вкусом гостиной их ждали два человека. Один из них, который казался намного старше своих товарищей, встал и негромко произнес:

– Я – Владимир Кушин.

Человек, стоящий перед Храдецки, был бледным и худым, почти анемичным. Одежда его выглядела какой-то неопрятной, но скорее не от того, что за ней плохо ухаживали, а от того, что очень долго носили. Хотя Кушину было лишь слегка за пятьдесят, волосы его были абсолютно седыми, а изборожденное глубокими морщинами лицо добавляло ему лет десять. Зима, проведенная в тюрьме, тяжело отразилась на нем.

Во время недолгого посткоммунистического флирта Венгрии с демократией, Кушин был выборным лидером одного из районных советов. Когда пришло к власти правительство национального спасения, в котором преобладали военные, его арестовали по обвинению в какой-то непонятной "агитации" Полковник знал, что это означало Кушин слишком усердно и слишком громко жаловался на новые декреты чрезвычайного правительства.

И хотя Кушин был достаточно видным политическим деятелем, чтобы найти сторонников в западных средствах массовой информации, это не избавило его от сфабрикованных обвинений и шестимесячного тюремного заключения. Генералы отпустили его только тогда, когда решили, что сила Кушина осталась в прошлом – теперь это просто слабый измученный человек, не способный стать угрозой их власти.

Они жестоко просчитались.

Даже болезнь и заключение не остановили этого человека. Способность Кушина раскапывать информацию о нарушении гражданских прав, французском и немецком экономическом и политическом влиянии и других запрещенных темах, была одной из причин, почему Храдецки решил обратиться именно к нему.

За месяцы, прошедшие с тех пор, как Венгрия вступила в Европейскую Конфедерацию, голос Кушина стал звучать еще громче. Памфлеты и статьи в нелегальных газетах за его подписью призывали покончить с милитаристским правлением и немедленно выйти из Конфедерации. Кушин более всех других напоминал фигуру политического лидера разрастающейся венгерской оппозиции.

Сейчас этот человек обернулся к блондину, сопровождавшему Храдецки.

– Проблемы?

– Никаких. Я не увидел ничего настораживающего, и мои ребята по-прежнему на своих местах.

Кушин увидел озадаченное выражение лица Храдецки и пояснил:

– Это – Оскар Кирай, полковник. Он и несколько его друзей присматривают за мной.

Так оно и было. Полковник полиции с возросшим интересом изучил своего провожатого. Похоже на то, что Кирай был шефом службы безопасности Владимира Кушина. Возможно, эти люди были организованы гораздо лучше, чем он думал.

Владимир Кушин жестом указал ему на смежную комнату. На вид это была небольшая спальня, временно превращенная в кабинет и библиотеку. Кушин сел и указал Храдецки на второй стул. Кирай встал за спиной шефа, поближе к двери.

– Могу я взглянуть на досье, которое вы показывали Оскару?

Храдецки протянул ему коричневый конверт, а также отдельный сверток, в котором лежали все документы, полученные от Белы Силвануса. Он кивнул на копию полицейского досье.

– У вас есть опасения, что это фальшивка?

Кушин покачал головой.

– Если это фальшивка, боюсь, что у вас нет будущего.

Кушин сверкнул глазами в сторону Кирая. Храдецки неожиданно почувствовал, как зачесались руки. Но он заставил себя сохранять спокойствие. Если эти люди захотят убить его, он не сможет помешать. Лидер оппозиции быстро пробежал глазами досье, улыбнулся и открыл другой конверт.

Седые брови Кушина резко поползли вверх, когда он увидел содержимое конверта.

– Это потрясающе, полковник Храдецки. Из вас получился бы первоклассный разведчик.

Полковник внутренне содрогнулся, и это, видимо, как-то отразилось на его лице, потому что Кушин поспешил добавить:

– Но нам вы, разумеется, нужны не для этого. Лидер оппозиции откинулся на спинку стула.

– Итак, полковник, чего же вы хотите? Зачем вы меня разыскивали? – Он взвесил на ладони стопку приказов о реорганизации и увольнениях. – Только для того, чтобы передать мне все это? Или же для чего-то большего?

Храдецки вздохнул, понимая, что наступил момент истины – он стоит на пороге того, чтобы превратиться из прожектера, сочувствующего реформам, в настоящего революционера.

– Я начал все это в надежде остановить выполнение приказов этого Релинга. Чтобы в работе национальной полиции вновь появился хоть какой-то здравый смысл. Теперь я уже не думаю, что это может случиться. Не при теперешнем правительстве.

– Вы правы, – согласился Кушин с непроницаемым выражением лица. – Релинг и деятели вроде него – только симптомы другой, более тяжелой болезни. Эти немецкие и французские сатрапы заражают нашу страну, так как наши собственные генералы считают, что им необходима поддержка Конфедерации, чтобы удержаться у власти. Эти солдафоны не понимают одного – их так называемые союзники очень быстро становятся их хозяевами. И нашими тоже.

– Да. Я это понимаю. – Храдецки с трудом скрывал нетерпение. Несмотря на то, что Кушин выражался точно и ясно, он все же был политиком. А политики любят поговорить. – Но что мы можем сделать, чтобы остановить это?

– Кроме публикации слезных жалоб, хотите вы сказать? – Кушин тихонько рассмеялся. – Очень многие люди, подобно вам, полковник, готовы были принять правительство национального спасения, но не Европейскую Конфедерацию. И мы намерены собрать под свои знамена эту новую волну недовольных. Мы хотим расширить нашу организацию. И завербовать некоторых полицейских офицеров, которые значатся в переданном вами списке, было бы весьма полезно.

Голос Кушина сделался вдруг жестким, более решительным.

– И если французы и немцы вынудят нас к этому, мы будем бороться.

В глазах и голосе Кушина была такая сила и уверенность, что Храдецки почувствовал, как начинает кипеть его собственная кровь. Ему хотелось действовать, а не сидеть в этом кабинете.

– И что же должен буду делать я?

– Вы – профессиональный командир, полковник, человек, владеющий искусством управлять людьми и усмирять толпу. И мы используем эти ваши качества в своих целях. – Кушин наклонился поближе к Храдецки. – Очень скоро мы соберем примерно десять тысяч человек и выступим с маршем к зданию Парламента с требованиями провести реформы. И вы поможете нам организовать этот марш протеста.

Лидер оппозиции снова сел. Теперь в глазах его был холод, взгляд как бы фокусировался на каком-то отдаленном горизонте, невидимом Храдецки.

– А что потом, хотите вы спросить? – Кушин печально улыбнулся. – Потом мы посмотрим, как далеко готовы зайти эти сумасшедшие из Парижа и Берлина.

* * *

5 АПРЕЛЯ, ЗАСЕДАНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО СОВЕТА БЕЗОПАСНОСТИ, БЕЛЫЙ ДОМ

Новости из Европы были печальными.

– Стягивание французских и немецких войск к польским и чешским границам явно продолжается, господин президент. Фактически, они даже стали действовать быстрее. Все пограничные районы быстро становятся одной большой пороховой бочкой – Генерал Рид Галлоуэй, председатель Комитета начальников штабов, стоял за кафедрой прямо перед огромным, во всю стену, видеомонитором. Тот факт, что первый солдат Америки делал свой доклад, обращаясь лично к президенту, лишний раз доказывал, как глубоко взволновали его события по другую сторону Атлантики. Глубокие морщины на его лице, обычно выражавшие оптимизм, подтверждали его озабоченность.

Росс Хантингтон разделял пессимистические настроения генерала. Вне себя от гнева после введения оплаченного французами нефтяного эмбарго и взрыва "Северной звезды", Польская, Чешская и Словацкая республики порвали все дипломатические связи со странами Европейской Конфедерации. И так как Франция потребовала детального расследования по предъявленным ей обвинениям, Британия и Норвегия отозвали из Парижа своих послов для "консультации" Общественность Соединенных Штатов ждала от своего правительства тех же шагов. То, что началось как политический и экономический кризис, очень быстро начинало приобретать также и военный аспект. Росс несколько раз сжал в кулак левую руку, надеясь таким образом отвлечься от тяжести в груди.

Галлоуэй выделил несколько объектов на мониторе, пользуясь специальным ручным контроллером, чтобы обозначить те части, которые казались ему особенно важными. На некоторых фотографиях видны были самолеты, стоящие в ангарах. На других ряд за рядом красовались танки и другие бронемашины, расставленные на полях возле небольших городков и деревень.

– Все эти фотографии, сделанные со спутника, показывают, что ЕвроКон стягивает огромное количество авиации и наземных войск на свои новые базы в восточной Германии. И, что особенно важно, они даже не считают нужным скрывать эту глобальную передислокацию.

– Неужели? – Президент наклонился в кресле.

Галлоуэй энергично закивал головой.

– Да, сэр. Моим коллегам из ЕвроКона известны циклы вращения по орбите всех наших спутников. Если бы они хотели держать перемещения войск в тайне, то передвигали бы технику в те часы суток, когда наши спутники "слепы" – и прятали бы машины под камуфляжными сетками в те часы, когда спутники могут снимать. Мы все равно рано или поздно заметили бы движение, но не так быстро и не так легко.

– Итак, это преднамеренный политический маневр для оказания давления на поляков и чехов, а не предварительная подготовка к военным выступлениям?

– Вот именно, господин президент. – Председатель Комитета начальников штабов погасил монитор и включил на полную мощность освещение в зале. – Но наши союзники не могут использовать эту возможность, а ведь их открыто вынуждают ответить на провокацию.

– Хотя поляков до сих пор волнуют отношения с Россией, но их ничуть не меньше беспокоит ЕвроКон. К настоящему моменту они переместили к германской границе четыре из девяти активно действующих дивизий, и еще две у них в резерве. А когда я беседовал сегодня утром с их министром обороны, генералом Староном, он сообщил мне, что президент намерен отдать приказ об активизации резервных дивизий. Аналогичные шаги намерены предпринять чехи и словаки.

Хантингтон почувствовал, что тяжесть в груди усиливается. Новости были очень плохими. Призыв военнослужащих запаса, которых надо было оторвать от их привычных гражданских занятий, был, безусловно, дорогостоящим мероприятием. Тот факт, что три малых европейских державы даже задумались о подобном шаге в период жестокого экономического кризиса, указывал на их серьезную обеспокоенность.

Галлоуэй грустно покачал головой.

– Десятки тысяч солдат в полной боевой готовности по обе стороны границы, авиационные патрули в обстановке, приближенной к боевой, – это место становится по-настоящему взрывоопасным, конфликт может произойти в любой момент.

– Очень плохо, – президент повернулся на стуле в сторону Харриса Термана. – Какие-нибудь новые дипломатические события, о которых мне необходимо знать?

– Нет, сэр. – Голос госсекретаря звучал несколько виновато. – Ни на одном направлении никто не шагнул больше чем на дюйм.

– Хорошо, господа. Мне нужен ваш совет. Что конкретно могу я предпринять по этому поводу? – Президент постучал ручкой по столу. – Генерал? Джон? У вас есть идеи?

У министра обороны был задумчивый вид.

– Комитет начальников штабов и я считаем, что надо продолжать и даже усилить военную помощь Польше и остальным странам, господин президент. Мы могли бы задействовать оснащение наших резервных частей.

– Послать еще танки? – У Термана был вид человека, в которого только что ударила молния. – Генерал Галлоуэй абсолютно прав. Весь этот район напоминает сейчас военную базу. Так чем же можно помочь, ввозя новое оружие?

Лусиер продолжал, обращаясь к президенту и не глядя на остальных.

– Оружие само по себе не начинает войну. Гораздо важней взаимоотношения и намерения сторон.

Хантингтон молча кивнул. Педантичный коротышка министр обороны на сей раз был абсолютно прав. Слишком много внимания уделяется паритету в военной технике. Если следовать этим странным правилам, то программу перевооружения для завоевания Европы Адольфа Гитлера можно считать дестабилизирующим фактором не в большей степени, чем усилия союзников, направленные на обуздание нацистского диктатора.

– ЕвроКон очевидно считает поляков и остальные республики слабыми в военном отношении. И поэтому думают, что на них можно оказывать давление е позиции силы. Те, в свою очередь, знают, что большая часть техники, находящейся на вооружении у этих стран, устарела. Чтобы компенсировать это, необходимо повысить боеспособность армии, держать ее в постоянной боевой готовности. Когда у вас не хватает техники и людей, особенно важно, чтобы каждый танк, самолет и каждый солдат, имеющийся в вашем распоряжении, был готов к бою. – Лусиер взглянул поверх толстых очков в черепаховой оправе на госсекретаря. – Предполагаемая слабость, а не сила Польши, Чехии и Словакии провоцирует Францию и Германию на подобное поведение. Таким образом, увеличив сейчас военную помощь, мы достигнем одновременно двух целей. Во-первых, дадим понять руководителям ЕвроКона, что мы разгадали их блеф. Во-вторых, это придаст полякам и чехам уверенности в себе. Чем больше у них будет уверенности в том, что они могут отразить неожиданное нападение ЕвроКона, тем больше вероятность, что они отведут от границы какую-то часть своих сил и не будут постоянно поддерживать состояние боевой готовности.

Вслед за выступлением Лусиера наступила тишина. Президент сидел нахмурившись, явно все еще не зная, какую же линию поведения выбрать. Он окинул взглядом собравшихся.

– Если я одобрю дополнительную военную помощь, какова предполагаемая реакция ЕвроКона?

– Париж и Берлин будут в ярости, – Терман по-прежнему выглядел несчастным. – Они считают всю восточную Европу своим задним двором, поэтому наращивание военных поставок наверняка будет расценено как преднамеренная провокация.

Президент медленно кивнул, все еще хмурясь.

– Но насколько далеко они зайдут, Харрис? – Он взглянул через стол на госсекретаря. – Давайте рассмотрим худший вариант. Рискнет ли ЕвроКон перейти под этим предлогом к открытой военной конфронтации?

– Вряд ли, господин президент, – ответил на его вопрос Галлоуэй. – Они пытаются запугать поляков и остальных, а вовсе не начать войну с ними.

– Но ЕвроКон так просто не остановится, – предостерег Хантингтон. – Франция и Германия слишком сильно хотят включить Польшу и остальных в зону своего влияния, чтобы легко сдаться. Можно не сомневаться, что последуют самые горячие протесты. – Он сделал паузу. – Возможно, эти протесты будут сопровождаться дальнейшими санкциями против нас или наших союзников.

Президент и остальные члены Совета безопасности закивали в знак согласия. Хотя американцы не располагали достаточно надежными доказательствами, чтобы сделать дело достоянием общественной гласности, все присутствующие в зале заседаний знали, что секретные службы ЕвроКона ответственны как за взрыв танкера, перевозившего жидкий газ, так и за убийство офицера американской разведки, раздобывшего информацию по этому делу. И никто не удивился бы, если бы со стороны ЕвроКона последовали новые провокации. Президент посмотрел через стол на директора ЦРУ.

– А что скажете по этому поводу вы, Уолт? Смогут ваши службы по борьбе с терроризмом противостоять подобной угрозе?

– Да, господин президент, – уверенно ответил Куинн. – Я знаю, нет такой системы обороны, в которой не было бы слабых мест. Но теперь, когда мы точно знаем, с чем именно имеем дело, у нас гораздо больше возможностей противостоять секретным операциям, запланированным против нас.

Галлоуэй поспешил поддержать Куинна.

Не считая кораблей, используемых в качестве эскорта, мы можем поместить на каждый корабль или танкер, отправляющийся в Балтийское море, специальную команду из подразделений "Дельта" и 6-го батальона – В глазах генерала горел огонь. – А если на борту будут эти ребята, я могу поручиться, что любой сукин сын, который попытается заложить на корабль бомбу, немедленно отправится в преисподнюю.

Хантингтон смотрел, как его старый друг молча взвешивает свои возможности, прежде чем принять решение. Подвергать риску еще больше американских кораблей, американских солдат, американских граждан – перспектива не из лучших. Но альтернативы – случайное развязывание войны в результате возросшего напряжения на границе или франко-германский контроль над всей Европой – казались еще более удручающими.

Наконец президент выпрямился.

– Хорошо, мы увеличим поставки военного снаряжения и поддержим наших друзей, если возникнет такая необходимость. – Он обвел взглядом сидящих за столом. – Есть возражения или комментарии?

– Да, господин президент. – Очевидно, Харрис Терман еще не был готов сдаться окончательно. – Прежде чем послать в Польшу новую партию военной помощи, нам следует по крайней мере убедиться, что другие европейские страны правильно понимают наши намерения. Массированные военные поставки без каких-либо объяснений наверняка приведут к непониманию наших мотивов. Мы не должны подвергаться подобному риску.

– Согласен. И что же вы предлагаете?

– Что ж... – госсекретарь вертел в руках трубку, явно в замешательстве. – Думаю, полезно будет сделать заявление. Или, может быть, вам имеет смысл переговорить с французским послом. Он представляет здесь ЕвроКон.

– Нет, – глаза президента сузились. – Я не стану встречаться с представителем правительства, которое приказало убить американских граждан и разрушить американскую собственность.

Остальные члены Совета безопасности согласно загудели.

Тогда, может быть, я мог бы пригласить посла на...

Президент снова покачал головой.

– Я не хочу никаких официальных контактов на высшем уровне, Харрис. Не сейчас, когда эти люди продолжают финансировать подпольную войну против нас.

– Тогда как же нам связаться с ЕвроКоном, господин президент?

– Неофициально. Неофициально и через заднюю дверь, господин госсекретарь.

Выражение раздражения на лице Термана только подтвердило то, о чем давно подозревал Хантингтон. Шеф госдепартамента гораздо больше заботился о своем собственном положении внутри кабинета, чем об эффективности американской внешней политики. Но если президент не хотел передавать свое послание через дипломатов, оставался только один путь и только один посланник.

Увидев, что президент повернулся в его сторону, Хантингтон выпрямился, надеясь скрыть таким образом усталость.

– Что вы на это скажете, Росс?

– Да, сэр, – твердо произнес он. – Я готов снова отправиться в путь.

* * *

10 АПРЕЛЯ, ПОЛИГОН 5-Й МЕХАНИЗИРОВАННОЙ ДИВИЗИИ, ОКРЕСТНОСТИ ГАЖЕКА, ПОЛЬША

Генерал-майор Ежи Новачик стоял лицом к востоку, глядя на небольшой островок леса у самой немецкой границы. Он прикрыл глаза рукой от встающего над горизонтом солнца. Генерал-майор боролся с искушением вновь взглянуть на часы. Если он продемонстрирует свое волнение, это только усилит нервозность офицеров.

Птицы, испуганные неожиданным шумом в глубине леса, поднялись в воздух, хлопая крыльями. Пора.

Четырнадцать танков Ml выехали из леса, двигаясь на высокой скорости сплошной линией. Из-под гусениц высоко в воздух разлеталась грязь. Сквозь открытые люки Новачик видел в каждой башне очертания шлемов танкистов.

"Хорошо", – подумал он. Командиры танков сидят наверху, рискуя получить в голову осколок или пулю снайпера, пока они оглядывают территорию в поисках врага. Искушение сидеть в безопасности внутри зашитой в броню машины всегда было очень сильным, но при закрытых люках танковые экипажи были практически слепы и глухи, особенно при движении через лес, что очень часто оказывалось причиной их гибели.

Когда танки выехали из леса, Новачик услышал, как один из офицеров отдал приказ перейти к активным действиям.

В пятистах метрах от движущихся танков появились вдруг как из-под земли картонные мишени. Некоторые из них изображали "Леопарды"-2, другие – бронемашины типа "Мардер". Как и другие офицеры польской армии, генерал считал, что нет смысла выставлять мишени, изображавшие врага вообще. Надо придавать им очертания конкретных потенциальных противников.

Не успела появиться последняя мишень, как танки отреагировали на приказ. Башни начали поворачиваться вправо, давая возможность наводчикам прицелиться из 105-миллиметровых пушек. При этом вся танковая цепь продолжала двигаться на север со скоростью около шестидесяти километров.

ХЛОП! Один из танков выстрелил, исчезнув на несколько секунд в клубах дыма из ствола собственной пушки. Когда он снова стал виден, остальные танки стали стрелять один за другим, отправляя в цели снаряд за снарядом.

Звуки канонады едва успели достигнуть ушей генерала Новачика, когда танки прекратили стрельбу. Они развернулись и опять цепью поехали на сей раз в западном направлении.

Новачик поднял бинокль, наводя его на то место, где стояли мишени. Фантастика! Все макеты были сбиты – лежали на развороченной снарядами земле.

– Учения закончены, господин генерал.

Новачик дружелюбно улыбнулся молодому офицеру, организовавшему это представление.

– Я вижу, Хенрик. Очень впечатляюще.

Он действительно так считал. Танки Ml могли дать фору в смысле точности стрельбы на марше Т-72 и Т-55, которыми была оснащена его дивизия. К сожалению, в 5-й механизированной дивизии все еще было недостаточно американских танков и бронемашин, чтобы оснастить хотя бы один танковый батальон. Судя по донесениям, дополнительные поставки американского вооружения были уже в пути, но польский генерал понимал, что вряд ли может рассчитывать на скорое получение этой техники. Если намеренно или по недоразумению враги развяжут войну, ему придется отражать атаки все той же смесью разношерстной техники и комбинациями разных тактических приемов.

Новачик повернулся к стоящему рядом с ним невысокому темноволосому американскому офицеру.

– А что вы думаете, майор?

Майор Билл Таки провел в Польше уже шесть месяцев. Он довольно быстро усваивал язык.

Хорошее исполнение, сэр. Ваши солдаты учатся пользоваться новой техникой едва ли не быстрее, чем я успеваю их обучать.

Очень рад это слышать Новачик внимательнее пригляделся к стоящему перед ним американцу японского происхождения Он старательно работал с Новачиком и его людьми, абсолютно уверенный в том, что где-то, когда-то им пригодятся полученные от него знания.

На плечах молодого человека красовались погоны бронедивизии, прозванной "Адом на колесах" Это свидетельствовало о том, что Таки принимал участие в операции "Буря в пустыне". Когда он улыбался, на правой стороне его лица появлялся едва заметный шрам, тянущийся от щеки к глазу Генерал-майор испытывал странное чувство, имея под началом человека, участвовавшего в настоящей войне, в то время как сам он всю жизнь лишь командовал учениями Американцы вроде Таки работали в польской армии и авиации, стараясь слить американскую технику и тактику со старой, советской в некое единое целое, которое должно было служить интересам Польши.

Сопровождаемые остальными офицерами подразделения и другими наблюдателями, Новачик и Таки направились по грязному развороченному полю обратно, туда, где стояла колонна "ГАЗов" и "Хамви". Ступая по хлюпающей земле, Новачик думал, можно ли сравнить молниеносную войну среди пыльных бурь и горящей нефти, в которой принял участие Таки, с войной на фоне этого мягкого, зеленого пейзажа. "Здесь война будет более-кровавой, – мрачно подумал он. – Намного более кровавой".

Глава 14

Ограниченное пространство

15 АПРЕЛЯ, НОВОСТИ "СИ-ЭН-ЭН"

Главной темой выпуска новостей "Си-эн-эн" стало дальнейшее развитие событий в Европе.

"В порыве негодования, вызванного планами Вашингтона увеличить поставки оружия в Польскую и Чешскую республики, Секретариат иностранных дел ЕвроКона выразил протест на оперативно созванной по этому поводу пресс-конференции в Париже"

На экране появился репортаж, отснятый несколько часов назад перед Министерством иностранных дел Франции. Чиновник, имя которого не было названо, читал по-французски заготовленное заранее заявление. Моросил мелкий весенний дождь, от которого чиновника прикрывали зонтиками несколько его помощников. Голос с акцентом переводил сердитые слова чиновника на английский для американских зрителей.

"Конфедерация решительно осуждает предпринятые недавно попытки Соединенных Штатов вмешаться во внутренние дела Европы. В период нарастающей напряженности актом настоящего сумасшествия можно считать поставку еще большего количества оружия в регион, и без того уже кишащий военной техникой. Если, к прискорбию обеих сторон, конфронтация выйдет из-под контроля и перерастет в вооруженный конфликт, ответственность целиком ляжет на Соединенные Штаты, которые, фигурально выражаясь, сами полили Европу бензином и поднесли спичку..."

Камера показывала теперь военный аэродром, про который диктор сообщил только, что он находится "где-то в северной части Германии". На экране видны были механики, готовящие к полету несколько закамуфлированных самолетов, в то время как другие машины выруливали на взлетную полосу. В отдалении виднелся забор из колючей проволоки, вдоль которого стояли солдаты и сторожевые собаки. Голос диктора звучал за кадром:

"Пока дипломаты выражают свое недовольство друг другом в залах заседаний, Секретариат обороны ЕвроКона принимает более жесткие меры. По сведениям "Си-эн-эн", несколько французских и немецких эскадрилий приведены в состояние повышенной боевой готовности. Высокопоставленные служащие Секретариата охарактеризовали эти шаги как "необходимые меры предосторожности, вызванные тем, что гораздо большее количество американских военных кораблей размещены теперь у нашего северного побережья"".

* * *

24 АПРЕЛЯ, НА БОРТУ АМЕРИКАНСКОГО СУДНА "ЛЕЙТЕ ГАЛФ", СЕВЕРНОЕ МОРЕ

Восемь кораблей двигались на большой скорости к юго-востоку, скользя по серо-зеленым волнам. Длинная цепь низких темных облаков закрывала горизонт к западу, позади кораблей – край медленно надвигающейся грозы, через которую они уже прошли, огибая северную оконечность Шотландии.

Четыре корабля были массивными грузовыми судами SL-7, длиной почти тысяча футов каждый, которые могли, тем не менее, двигаться со скоростью тридцать три узла. Все вместе грузовые суда везли достаточно танков "Абраме", боевых машин пехоты М2 "Брэдли", артиллерийской амуниции, вертолетов и запчастей, чтобы полностью переоснастить польскую механизированную бригаду. Грузовые суда сопровождали четыре снабженных антеннами корабля военно-морского флота США – два крейсера с самонаводящимися ракетами типа "Эгида" – "Лейте Галф" и "Монтерей", "Джон Барри" – эскадренный миноносец класса "Берк" и улучшенный вариант противолодочного эсминца типа "Спрюнс" – "Конолли".

Группа 22.1 была мощным эскортом для четырех грузовых кораблей, гораздо более мощным, чем предписывала стандартная морская доктрина. В условиях нарастания напряженности в Европе Вашингтон использовал этот военный конвой еще и для того, чтобы показать политическим лидерам Парижа и Берлина: Америка не отвернется от своих польских и чешских союзников. Даже в условиях нарастающего давления ЕвроКона.

Вице-адмирал Джек Уорд опустил бинокль, вполне довольный видом, открывавшимся с мостика "Лейте Галфа". Он вел группу кораблей от места их встречи в Атлантическом океане, принимая одну за другой меры предосторожности против предполагаемых угроз. И теперь этот нелегкий труд начинал приносить свои плоды. Даже суда, управляемые невоенными моряками, держали строй с почти армейской точностью.

Адмирал был среднего роста, с широкими плечами и длинными руками, которые сослужили ему неплохую службу в морской академии, где он занимался боксом. Снежно-белые волосы обрамляли загорелое лицо с квадратным подбородком, которое краснело только в тех случаях, когда вице-адмирал готов был вцепиться кому-нибудь в глотку. А это случалось нечасто. Однако достаточно регулярно, чтобы подчиненные ходили перед ним на цыпочках.

Поступив на флот в начале шестидесятых, Уорд довольно регулярно получал повышения по службе. На пути к своей теперешней должности он переучился во всех возможных школах офицерского и командного состава, занимал несколько важных постов как на берегу, так и на море, и умудрился участвовать в большем количестве военных патрулей, чем все его коллеги. Для адмирала быть моряком означало находиться на борту военного корабля, а не держать штурвал за письменным столом или же осуществлять навигацию в запутанных коридорах Пентагона.

Сейчас вице-адмирал командовал конвоем 22, состоящим из американских военных кораблей, назначенных осуществлять конвоирование нефтеналивных и газовых танкеров, доставляющих необходимое для жизни топливо Польше, Чехии и Словакии. Группа 22.1 и те, кого она конвоировала, были лишь частью обязанностей подопечных вице-адмирала.

Его крейсеры, эсминцы и фрегаты вот уже более шести недель проводили корабли из Шотландии и Норвегии по узким проливам к Гданьску, оберегая их от плавучих бомб и прочих опасностей. Сначала главной проблемой для конвойных кораблей были члены движения "Гринпис", которые пытались пристегивать цепями к кораблям свои лодки или же устраивали небольшие "баррикады" из лодок. В последнее время, однако, все чаще стали поступать рапорты об увеличившейся активности франко-германских войск на море и в воздухе вдоль побережья Балтики.

На этот раз Уорд ожидал еще больших неприятностей. Подстрекаемое своими политическими лидерами, военное командование ЕвроКона принимало все более серьезные меры, чтобы облечь свой гнев в конкретные действия. За последние несколько дней их авиапатрули стали летать над Атлантикой и Северным морем, привели в состояние повышенной боеготовности несколько эскадрилий морской авиации и большое количество дизельных и ядерных подводных лодок.

Но все это были лишь игры, рассчитанные на то, чтобы запугать его конвой, охраняющий нефть и газ. Возможно.

Адмирал нахмурился. Он был не из тех, кого легко запугать. И уж конечно не собирался облегчать жизнь своим противникам. Вот почему он повел конвой вокруг Шотландии, а не через Ла-Манш. SL-7 двигались настолько быстро, что лишнее расстояние не отнимало много времени. А выбирая северный путь, они были избавлены от необходимости идти мимо побережья Франции – таким образом самолетам-разведчикам ЕвроКона было гораздо труднее проследить их путь.

Вице-адмирал поднял глаза и увидел, что на ближайшем к нему миноносце, "Джоне Барри", вспыхнул яркий свет. Он взглянул на часы. Наверное, хотят отдать полуденный рапорт.

Связь между кораблями осуществлялась по старинке – либо сигнальными флажками, либо с помощью мигающего фонаря. Группа 22.1 работала по системе ЭМКОН, необходимым условием которой было отсутствие радаров и радиосвязи. Таким образом, немцам и французам было труднее обнаружить конвой. Чем меньше они знали о его местоположении, курсе и скорости, тем спокойнее чувствовал себя вице-адмирал.

Но на самом деле, чем ближе подходила их группа к узкому проливу Скагеррак, тем легче будет ее обнаружить. Но это не имело особого значения. Дания и Швеция ввели строгие ограничения на курсирование судов у своих берегов. А так как и ЕвроКон, и американские дипломаты обхаживали эти страны, желая перетянуть их на свою сторону, ни те, ни другие не собирались доставлять им беспокойство. Нет, единственное место, где им могли устроить какой-нибудь фокус, было здесь, в Северном море.

Уорд последний раз вдохнул резкий и чистый морской воздух и спустился с мостика, направляясь в информационный центр, откуда, собственно, осуществлялось управление любым военным кораблем. Пора было приступать к работе. По дороге к этому сердцу корабля его эхом сопровождало сообщение корабельного радио: "Адмирал покинул мостик".

Прошли те дни, когда вражеские корабли сталкивались нос к носу. Современные военные баталии велись на расстоянии людьми, скрючившимися над компьютерами в затемненных каютах с кондиционерами.

Информационный центр располагался на нижней палубе за дверью, запиравшейся на замок с цифровым кодом. Латунная дощечка гордо сообщала имя корабля, его конструктора, даты спуска на воду и начала последней миссии. Набрав код и открыв дверь, Уорд как будто бы очутился в другом мире.

Затемненное помещение было забито аппаратурой, настоящие размеры которой скрывали громоздящиеся ряд за рядом дисплеи и приборные панели. Почти через все отделение вели две "аллеи", огражденные с обеих сторон специальными кронштейнами. На другом конце "аллей" находились специальные отделения для Уорда и капитана "Лейте Галфа" в центре и для офицеров-наблюдателей по бокам.

Оборудование корабля больше не располагалось на столе. Старомодные плексиглазовые доски, на которых отмечали раньше специальными карандашами положение судна, давно уступили место телемониторам, показывающим координаты корабля, его контакты, а также состояние компьютеров системы "Эгида" и другую жизненно важную информацию Вращающаяся телекамера давала на мониторы изображения пространства вокруг судна, все кругом было напичкано новейшей электроникой и вентиляционным оборудованием.

Уорд кивнул своему офицеру-наблюдателю, капитану третьего ранга Миллеру, и офицеру, отвечающему за тактические задачи корабля. На этих двух местах обязательно кто-нибудь находился, и именно этим людям в случае возникновения реальной угрозы придется вступить в бой. Прежде чем сесть на свое место, Уорд внимательно просмотрел мониторы, пытаясь определить их положение.

Перед командными отсеками висели четыре компьютерных монитора, каждый с диагональю четыре фута. Эти машинки могли по выбору оператора показать ему любую часть света. Но сейчас мониторы ничего не показывали – они были лишены доступа к сетям из-за статуса ЭМКОН, который имела группа.

Экраны показывали нарисованную компьютером карту Северного моря, усеянную значками, изображающими предполагаемое место расположения потенциальных воздушных, надводных и подводных противников. Скопление значков посредине карты изображало группу 22.1. Несколько офицеров и солдат были заняты тем, что постоянно приводили изображение на экране в соответствие с поступавшими к ним последними данными – от наблюдателей, глядящих в бинокли или же с дистанционных электролокаторов.

Некоторые данные поступали от находящихся в пассивном состоянии сенсоров группы. Хотя корабли Уорда не включали никакие электронные системы слежения, они слушали каждой антенной то, что все же могли услышать. А они могли воспринимать сигналы самолетов-разведчиков и кораблей ЕвроКона, которые после анализа позволяли сделать выводы об их характеристиках и о том, что находится у них на борту. Информация, собранная пассивными сенсорами, никогда не была достаточно достоверной, но это было лучше, чем ничего.

На борту "Джона Бэрри" имелось даже специальное отделение с разведывательной аппаратурой. Вице-адмирал не знал точно, что происходило в этом отсеке, но ему было доподлинно известно, что там содержалось достаточно электронной аппаратуры, чтобы шпионить за маленькими зелеными человечками на Марсе, если операторам придет такое в голову. Большая часть собранных ими данных шла прямо в Комитет начальников штабов. Пентагону хотелось знать, насколько слаженно работают вместе французы и немцы. Насколько тесно они сотрудничают? Как осуществляется тактическая связь? Используют ли страны ЕвроКона традиционную тактику НАТО или разрабатывают новые методы?

Информация поступала также от частей британского флота и авиации, которые старались, как могли, облегчить задачи своих союзников – например, следуя тенью за своими французскими и немецкими коллегами или же затрудняя задачи разведчиков ЕвроКона тем, что давали им больше объектов для слежения и опознания.

Адмирал сел на свое место и одел наушники. Вслушиваясь в спокойные деловые переговоры подчиненных, Уорд изучал экран, стараясь углядеть какую-нибудь схему в том, что на первый взгляд казалось беспорядочным скоплением самолетов, кораблей и подводных лодок ЕвроКона. Он был уверен, что такая схема существует. Должна существовать. Квалифицированный морской поиск был задачей нелегкой. Чтобы сформулировать правила, по которым вытанцовывались фигуры этого сложного морского балета, необходимо было учитывать все – скорость, угол обзора, дальность плавания, погоду. Если он сумеет предсказать следующую фигуру этого сложного танца, это поможет его кораблям и танкерам, везущим ценный груз, добраться до порта назначения незамеченными. Если же ему это не удастся, придется прибегнуть к запасному варианту – использовать корабли англичан, чтобы сбить охотников со следа.

Человек, следивший за электронной панелью прибора, показывающего объекты, угрожающие кораблю, неожиданно резко выпрямился в своем кресле. В голосе молодого человека слышалось волнение, но отрапортовал он довольно четко:

– Пеленг ракеты один-шесть-пять. Предположительно радар "игуаны", находящейся на борту самолета. Очень сильный сигнал. Время один-два-один-девять.

На дисплее появился соответствующий символ, и, выделяя его, Уорд увидел линию пеленга, тянувшуюся от "Лейт Галфа" в направлении засеченного радара. Нельзя было точно сказать, где находился самолет, несущий на борту этот радар, но, поскольку сигналы были сильными, можно было предположить, что, возможно, он находился очень близко – слишком близко.

Миллер, сидевший слева от адмирала, поглядел на свою панель и кивнул:

– Это "Атлантик", сэр.

Черт побери! Французский "Атлантик" был патрульным самолетом, аналогичным "Ориону" Р-ЗС, который использовали в морской авиации США. Уорд внимательно изучил свой дисплей. Там не появилось ничего нового. Похоже, этот самолет материализовался из воздуха. Этот пилот, должно быть, летел прямо над гребнями волн. Адмирал подавил в себе возникшее было восхищение летными качествами противника и задал один-единственный интересовавший его вопрос:

– Он засек нас?

– Вполне возможно, сэр. Сила сигнала все увеличивается.

Второй оператор подал голос из-за перегородки:

– Мы приняли высокочастотный радиосигнал, сэр. Тот же пеленг, что и на радаре.

Уорд поморщился. Должно быть, эти сигналы означали, что "Атлантик" засек их и входит в контакт. Это просто ужасно. Их выследили. Уорд снова посмотрел на монитор. Французский самолет наверняка был близко. И летел он именно из той точки карты, которую он чуть раньше определил как брешь в разведывательной схеме ЕвроКона. Либо французские сенсоры были гораздо лучше, чем думали о них служащие морской разведки, либо кто-нибудь из психологической службы противника просто-напросто прочитал его мысли.

Что ж, позже ему будет о чем подумать. А сейчас у него был достойный противник, этакая жирная рыбка, которая неплохо будет выглядеть на сковородке. Но сначала ее нужно поймать. Он еще раз взглянул на приборы и кивнул:

– Хорошо, Джерри, ну-ка посвети им. Сообщи всей группе, чтобы включили наши радары и сети. Посмотрим, с кем мы имеем дело.

– Да-да, сэр. – Капитан-лейтенант тихо передавал в микрофон его приказ как своим матросам, так и на другие корабли. Уорду слышно было, как он сообщил капитану "Лейте Галфа" об изменении статуса корабля.

Один за другим стали оживать все мониторы информационного центра. На главном дисплее вдруг появились сотни воздушных и морских объектов, которые быстро отсортировывались компьютерами системы "Эгида". Большинство самолетов противника были снабжены импульсными повторителями, и регистрировались на экранах только эти устройства, в то время как свои самолеты определялись вплоть до типа и номера, написанного на боку. Импульсные повторители самолетов ЕвроКона откликались только на свои, шифрованные сигналы.

Компьютерные сети группы 22.1 были не менее важны, чем ее радары. Они позволяли компьютерам, установленным на разных кораблях, общаться между собой, делиться информацией о предполагаемых целях и состоянии орудий. Поскольку сети работали с использованием радио, они были отключены, чтобы конвой не выследили. Но как только сеть снова начинала действовать, крейсеры и миноносцы конвоя могли действовать уже не как отдельные корабли, а как единый, хорошо отлаженный механизм.

Уорд сконцентрировал внимание на главном мониторе, ожидая, пока на экране появится изображение того, кто их выследил. Наконец на экране появилась расплывчатая черная точка, обозначавшая "Атлантик", от точки шла линия, показывавшая курс и скорость самолета.

Патрульный самолет летел на расстоянии шестидесяти миль от корабля на средней высоте. В военное время он бы немедленно сбил этот самолет. Сейчас же все, что он мог сделать, это смотреть, как кружит над его конвоем этот самолет – считает, сортирует информацию и передает ее врагам.

Адмирал снова посмотрел на офицера-наблюдателя.

– Нам требуется больше информации, надо подняться в воздух и добыть ее. Готовьте к вылету вертолеты.

Через несколько минут три вертолета SH-60 "Сихок" летели на восток, юг и юго-восток. Вместе они образовывали пикет, способный пролететь восемьдесят миль, прежде чем потребуется спуститься на дозаправку. Хотя радар "Лейте Галфа" мог отслеживать крупные цели на довольно большой высоте – до нескольких сот метров, он не мог обнаружить низко летящие военные самолеты, пока они не появлялись на линии горизонта. Даже фазовый радар не обладал способностью видеть на сто метров под землей. Использование "Сихоков" с их собственными радарами, электроникой и командами наблюдателей давал группе выигрыш во времени.

– Сообщите, что нам нужно подкрепление. И свяжитесь с англичанами. Спросите, не смогут ли они обеспечить хоть какое-то дополнительное прикрытие.

Уорд предпочел бы, чтобы над его головой летал патруль из американских истребителей. Им привычнее было работать с кораблями, оснащенными системой "Эгида". Но рядом не было свободных F-14 или F-18. Ближайший авианосец был еще далеко – в Северной Атлантике, на расстоянии около тысячи миль. Вашингтон, не желая дальше наращивать напряженность, не хотел вводить авианосцы в Северное море. Адмирал понимал, что здесь была задействована политика. Но действуя без обычной авиационной поддержки, он чувствовал себя каким-то... голым.

– Объявляйте готовность номер один! – приказал Уорд Миллеру.

Через несколько секунд послышались завывания корабельной сирены.

* * *

"СИХОК" 202

Лейтенант Дэн Магайр, оператор сенсоров "Сихока" 202 громко зевнул, радуясь тому, что звуков не слышно из-за дребезжащего гула двигателей. Даже когда все время ждешь, что что-то может случиться, долгое патрулирование над морем было занятием скучным и утомительным. Сейчас они были в семидесяти милях и в часе полета от группы 22.1.

Магайр был низеньким жилистым человеком лет двадцати пяти, полным энергии. Он прослужил в морской авиации уже два года и чувствовал себя в удобной кабине "Сихока" практически как дома. Черные волосы пилота были скрыты под шлемом и видеоприбором.

Магайр изучил в определенной последовательности дисплей за дисплеем. Главным предназначением "Сихока" была сенсорная разведка – самолет был этакой подвижной парой глаз и ушей, поставляющих информацию кораблям. На борту самолета был радар для обследования поверхности моря, оборудование для обнаружения магнитных аномалий, способный отреагировать на корпус подводной лодки, а также специальное электронное оборудование системы ESM, позволяющее определить направление и тип вражеских радаров.

– Что-нибудь интересное?

Магайр оторвал взгляд от приборов. Пилот "Сихока" 202, лейтенант Питер Чен, следил за своими собственными приборами, отвечавшими за положение самолета в пространстве, и периодически обследовал небо и море вокруг.

– Нет, – ответил Магайр на его вопрос. – Куча морских объектов, но все это в основном рыболовные траулеры и торговые суда.

– А что "Атлантик"?

– Все еще кружит. – Магайр повернул голову влево. – Вон там. В десяти милях от порта.

На таком расстоянии французский самолет казался едва различимой точкой. Солнце вдруг блеснуло на его крыльях, когда машина сделала очередной медленный и ленивый поворот.

Магайр и Чен летали вместе уже около шести месяцев и успели прекрасно сработаться.

Магайр снова изучил свои сенсоры. На дисплее радара было все то же скопление медленно движущихся кораблей. Вдруг у него все похолодело внутри Нет, этого не может быть. У самого края экрана появились новые сигналы – сигналы, которые быстро приближались. Магайр нажал кнопку микрофона.

– "Лейте Галф", говорит "Сихок" 202. Вижу множество неопознанных объектов, движущихся на высокой скорости в направлении один-семь-шесть, сорок миль, нулевой уровень!

Он услышал, как координатор, следящий за соответствующим прибором на корабле, подтвердил, что принял его сигнал, и проверил, нормально ли работают цифровые анализаторы вертолета. Они работали нормально. Люди, сидевшие в полутемном информационном центре группы, видели то же, что и он.

– Неопознанные объекты по-прежнему движутся в направлении один-семь-шесть. Теперь под углом три-пять. Скорость шестьсот.

"Сихок" развернулся и, теряя высоту, стал снижаться. Подлетающим к конвою самолетам придется пролететь мимо них. Слава богу, двое пилотов "Сихока" в состоянии были идентифицировать их визуально.

Магайр не сводил глаз с дисплея радара, продолжая передавать информацию о постоянно меняющихся углах и неизменном курсе. Чен выровнял вертолет в пятистах футах над уровнем моря и стал внимательно наблюдать за горизонтам к югу от них.

– Угол шесть. Их еще не видно?

– Нет... да! – Чен увидел впереди три группы, каждая из четырех самолетов. Они летели ниже, чем вертолет, с каждой секундой становясь все больше.

– Господи, Дэн, да они метят прямо в палубу корабля!

– Вы можете идентифицировать их, "Сихок" 202, – запрашивал координатор с "Лейте".

– Пока нет. Ждите на связи Неопознанные объекты приближаются... О, боже!

Ревя моторами, работающими на полную мощность, самолеты ЕвроКона пролетели прямо над "Сихоком" – пронеслись мимо на расстоянии всего сотни футов от крыши вертолета. Восемь из них были двухместные самолеты с большими хвостами, немецкими крестами на фюзеляжах и с белыми ракетами, висящими под смещенными назад крыльями. Четыре самолета-разведчика были украшены трехцветным французским флагом. Чен изо всех сил старался восстановить положение машины, так как вертолет стало бросать во все стороны, прежде чем он смог опуститься еще ниже к морской поверхности.

Магайр вцепился одной рукой в свои наплечные ремни, по-прежнему сжимая другой микрофон.

– Неопознанные объекты – "Торнадо" и "Рафали". "Торнадо" снабжены ракетами! Повторяю, "Торнадо" снабжены ракетами!

Магайр продолжал поддерживать связь, почти не обращая внимания на информацию, постоянно меняющуюся на всех дисплеях. Атака немецких самолетов – такое можно было увидеть только в старых фильмах про войну. Неужели им предстоит это испытать?

* * *

"ЛЕЙТЕ ГАЛФ"

На главном дисплее информационного центра появились двенадцать символов, напоминающих по форме стрелы. Появившись на горизонте пространства, доступного радарам, приближающиеся немецкие штурмовики и сопровождающие их французские истребители были наконец определены компьютерами системы "Эгида". Они находились на расстоянии шестидесяти шести миль и продолжали приближаться. Уорд почувствовал, как волосы встают дыбом.

– Предупреждение кораблям сопровождения! Множественные цели, наведение один-семь-шесть.

Хотя координаты наведения были обозначены линиями на экранах, оператор продолжал комментировать.

– Сигнал слабеет, – доложил одновременно оператор приборов слежения. – Они идут ниже моего горизонта.

Черт! Уорд посмотрел на боковой экран меньших размеров, на котором все еще видна была картинка, переданная "Сихоком" 202. Самолеты ЕвроКона по-прежнему были здесь. Теперь они летели очень низко над волнами. "Сихоку" все еще удавалось следить за самолетами, поэтому компьютер продолжал выдавать на дисплей их координаты.

Адмирал хорошо понимал, что это означает "Торнадо" подлетели и включили свои радары на время, которое было необходимо для того, чтобы обнаружить конвой и собрать информацию для наведения ракет, находящихся у них на борту. Теперь же они могли позволить себе лететь достаточно низко, чтобы атаковать корабли, оставаясь практически в полной безопасности.

Уорд не сводил глаз со значков, обозначающих "Торнадо". Ведущий самолет сидел у них на крючке. Это означало, что на экране можно было увидеть его скорость, курс и, что гораздо важнее, угол. Маленькая черточка над крышей самолета показывала, что он несет на борту ракеты. Система "Эгида" определила тип оружия каждого самолета.

Еще до того, как группа 22.1 встретилась в океане с кораблями SL-7, в Вашингтоне был издан приказ о "зоне допустимости", соответствующий международным нормам. Любой самолет, приближающийся к конвою ближе чем на пятьдесят морских миль, в соответствии с этим приказом надлежало атаковать.

"Торнадо" находились уже в шестидесяти милях и приближались со скоростью около десяти миль в минуту. У вице-адмирала было очень мало времени для принятия решения. Каждый немецкий штурмовик во время миссии, предполагающей полет на дальнее расстояние на низкой высоте, мог иметь на борту две ракеты типа "Корморан"-2. Восьми ракет, выпущенных со столь близкого расстояния, достаточно даже для того, чтобы разрушить защиту крейсера, направляемую системой "Эгида".

Радиус поражения ракет "Корморан"-2 – тридцать морских миль. Противовоздушным ракетам SM-2, которыми были оснащены "Лейте Галф", "Монтерей" и "Джон Бэрри", требовалась всего одна минута, чтобы покрыть это расстояние, и еще одна – чтобы уничтожить сами самолеты, несущие на борту "Корморан"-2. Это означало, что как только немецкие и французские самолеты пересекут границу допустимого приближения к конвою, у адмирала будет всего тридцать секунд, чтобы решить, начинать или не начинать войну.

Пятьдесят пять миль. У Уорда пересохло во рту. Повернув голову, он увидел напряженно застывшую у клавиш приборов руку контролера, отвечающего за наведение ракет, имевшихся на корабле.

Пятьдесят три мили. Теперь это может произойти в любую секунду.

И тут линии, обозначавшие на дисплеях скорость и курс "Торнадо", вдруг резко укоротились, а затем начали перемещаться в другую сторону. Через секунду было уже очевидно, что линии смотрят теперь в другую сторону. В следующую секунду самолеты завернули и летели теперь под углом девяносто градусов к своему изначальному курсу. Адмирал посмотрел на небольшой экран прямо перед собой. Самолеты явно замедляли ход и разворачивались. Они опять находились в пределах досягаемости радаров слежения. "Торнадо" и охраняющие их "Рафали" набирали высоту. Они улетают!

Уорд шумно выдохнул воздух. Самолеты ЕвроКона всего-навсего проводили учения на "живых" объектах. Это был вызов, но одновременно обучение в самом что ни на есть чистом виде. Париж и Берлин не хотели начинать стрелять – по крайней мере, пока.

* * *

28 АПРЕЛЯ

Навигационные радары "Лейте Галфа" показывали польский берег в девяноста милях впереди. Группа 22.1 и вверенные ей танкеры находились в четырех часах пути от Гданьска.

Уорд отхлебнул обжигающе горячего кофе и стал обдумывать ситуацию. Это была пятая чашка кофе, которую пил адмирал за последние несколько часов. С момента первой имитации атаки командиры ЕвроКона "обрушили" на его конвой все, что только имелось в их распоряжении – еще самолеты, дизельные подводные лодки, небольшие корабли-ракетоносцы, военные вертолеты и даже группу немецких эсминцев и фрегатов. Ситуация напомнила адмиралу конец шестидесятых – начало семидесятых годов. Он был тогда младшим офицером и служил на Средиземном море. В течение нескольких лет 6-й флот США и советская 5-я эскадра играли друг у друга на нервах, проверяя, как далеко готов зайти противник. Теперь бывшие союзники играли друг с другом в ту же игру. ЕвроКон играл хорошо, даже лучше, чем когда-то русские.

Что ж, по крайней мере подобная конфронтация была хорошей тренировкой для его необстрелянной команды. В течение последних нескольких лет, когда Российский флот стоял в основном у собственных берегов, американские военные корабли во всех океанах были как бы предоставлены сами себе. И каждая такая психическая атака со стороны потенциального врага была только на пользу в смысле тренировки боевых качеств группы и способности контролировать ситуацию.

Четырехдневная "война" научила адмирала тому, что наибольшую угрозу из всей военной мощи ЕвроКона представляют подводные лодки. При достаточно большом пространстве для маневра три корабля, оборудованные системами "Эгида", могли отследить и обезвредить практически любую воздушную атаку и любую ракету. А вот отыскать и потопить вражескую подводную лодку – это совсем другое дело.

Современные подводные лодки считались невидимыми и бесшумными машинами, несущими смерть. Тот, кто пытается выследить их, должен ухитриться отделить едва слышные звуки, которые издают их винты и моторы, от множества шумов, присутствующих в глубине моря. А так как и Северное, и Балтийское моря были достаточно мелкими, практически любая щепка на поверхности воды во много раз увеличивала уровень омывающих шумов. Добавьте к этому звуки, издаваемое другими военными и гражданскими судами, действующими в этом районе, звуки от движения обитателей морских глубин – и получается бог знает что, просто какофония. Не имея под собой необходимой глубины, люди, следящие за гидролокаторами, были подобны глухим, пытающимся расслышать в работающей бойлерной шорох ползущей змеи.

А невыслеженная подводная лодка, атакуя с небольшого расстояния, способна разнести в пух и прах весь конвой своими торпедами и ракетами.

В результате, как только оператор гидролокатора сообщал о любом сигнале, на который заведомо нельзя было положиться целиком и полностью, адмиралу приходилось уводить весь конвой от этого места, идя зигзагами на большой скорости, а потом возвращаться обратно. Таким образом они задержались на несколько часов, но Уорд не считал это время потерянным. Единственный способ избежать торпедной атаки – это не давать лодкам подойти достаточно близко, чтобы начать обстрел.

Адмиралу также пришлось использовать авиалокаторы ASAC, с которыми летали над всем районом и без того перегруженные работой вертолеты, чтобы хоть иногда снабжать адмирала достоверной информацией о расположении подлодок. Попугать как следует подводные лодки – это могло гарантировать, что их капитанов гораздо больше будет заботить собственное выживание, и им будет не до атак.

Насколько мог судить Уорд, комбинация маневров и патрулирования вертолетов, демонстрирующих свою агрессивность, дала ожидаемые результаты. Ни одна французская или немецкая подводная лодка не смогла подойти к его кораблям на расстояние, достаточное для того, чтобы открыть стрельбу.

– Несколько новых объектов, господин адмирал. Наведение два-пять-пять. Угол восемь-ноль. Приближаются. – После четырех дней постоянного напряжения, голос его начальника штаба казался грубым и хриплым.

Уорд допил одним глотком остававшийся в чашке кофе и сосредоточился на дисплее. Одни символы показывали новый самолет ЕвроКона. Другие – польский МиГ-29, движущийся на перехват.

– Продолжайте.

– Судя по показаниям приборов на "Сьерра-фокстрот", это предположительно "Миражи"-2000 и еще несколько "Торнадо". Они отвлекают на себя поляков.

Адмирал кивнул. "Сьерра-фокстрот" было условным обозначением американского сторожевого патруля Е-3, летающего над Гданьском. К тому же с военной базы англичан подняли самолет типа "Авакс", который должен был обеспечить конвою дополнительное прикрытие, как только он войдет в Балтийское море. Адмирал посмотрел на молодого темноволосого офицера, стоящего как бы в нерешительности в одном из углов переполненного информационного центра. Майор был одет в незнакомую форму сине-стального цвета – польская авиация. Его доставили на борт "Лейте" вертолетом, и он должен был обеспечить связь с берегом в то время, как группа 22.1 будет приближаться к порту.

Уорд и его сотрудники руководили перехватом, наблюдая его на экранах радара и слушая по рациям, настроенным на связь с польским берегом, а также с операторами на борту патруля Е-3.

Адмирал нахмурился. Польские пилоты работали весьма эффективно, отвлекая от его конвоя истребители ЕвроКона и их эскорт. Но они подвергались серьезному риску. На дисплее адмирал видел, что самолеты пересекают линии следования друг друга, несмотря на то, что в их распоряжении было довольно небольшое пространство. Нормы безопасности игнорировались и той, и другой стороной. Генерал помахал рукой координатору, отвечающему за противовоздушные системы.

– О, черт! – Восклицание вырвалось одновременно у нескольких офицеров.

Уорд снова впился глазами в дисплей. Два символа, изображающих самолеты – польский МиГ и французский "Мираж" – вдруг слились в один – самолеты столкнулись на скорости четыреста узлов. Теперь оба быстро падали вниз.

В наушниках вновь наперебой зазвучали голоса. Некоторые говорили по-польски. Другие, исходящие с Е-3, – по-английски.

– "Зеленый"-2, говорит "Сьерра-фокстрот". Прыгайте! Прыгайте! Выбирайтесь оттуда!

Оба падающих самолета исчезли с радара "Лейте Галфа".

– "Зеленый патруль", говорит "Сьерра-фокстрот"! – Голос оператора звучал взволнованно, почти потрясенно. – Кто-нибудь видит "Зеленого"2?

Сердитый голос с акцентом ответил:

– Нет данных, "Фокстрот". Он упал в воду. Парашют не отделялся.

– А "Мираж"?

– Тоже упал. И тоже никакого парашюта.

У Уорда похолодело внутри. Атаки ЕвроКона, рассчитанные на то, чтобы подразнить противника, все-таки обернулись жертвами.

Из динамиков послышался новый голос, ожесточенно требующий чего-то.

Уорд увидел, как польский офицер связи побледнел.

– Что, черт возьми, происходит, майор?

Молодой человек сглотнул слюну, прежде чем ответить:

– Командир "Зеленых" просит разрешения стрелять!

– Господи Иисусе! – Уорд кинулся к координатору противовоздушной обороны. – Вызывайте "Сьерра-фокстрот"! Пусть уберут МиГ-29! Сейчас же!

– Да, да, сэр.

Ни один несчастный случай в воздушном пространстве не стоил того, чтобы развязывать из-за него конфликт.

"Миражи" и "Торнадо" меняли курс, поворачивали назад, в сторону Германии. Должно быть, коллега Уорда из ЕвроКона пришел к тем же выводам.

Через четыре часа группа 22.1 вошла в территориальные воды Польши.

Стоя на мостике "Лейте Галфа", устало облокотившись о перила, Джек Уорд думал, что тронутые ржавчиной подъемные краны и доки Гданьска – один из красивейших пейзажей в мире. Ему удалось выполнить свою миссию и не пришлось при этом стрелять. На этот раз.

Глава 15

Полномочия убивать

1 МАЯ, ГОСУДАРСТВЕННОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ. ИНФОРМАЦИОННЫЙ ВЫПУСК, НОВОСТИ ПОСЛЕДНЕГО ЧАСА

После краткого обзора событий дня диктор из Вашингтона заговорил: "Теперь мы обращаемся к главному событию прошедшей пятницы – Празднику цветов Будапештской весны. Поль Гамильтон – британский независимый телевизионный журналист, передает этот репортаж, счастливо избежав вмешательства венгерских цензоров".

Камера, медленно перемещаясь, как бы покинула Вашингтонскую студию, и телевизионная картинка уютного помещения сменилась панорамой Будапешта. Взгляд телеобъектива запечатлел сцены и события, уже принадлежавшие прошлому. Время обернулось вспять на несколько часов назад. Нервный динамичный монтаж выдавал собственное возбуждение автора. Любительские видеокадры, снятые самодеятельными операторами из-за чешской границы, чередовались со снимками из космоса, где изображение было четким, высококачественным и профессионально смонтированным. Чувствовалось, что Венгерское оппозиционное движение имеет своих сторонников и у себя на государственном телевидении, а также во всем телевизионном мире.

Устремленная ввысь готическая архитектура храмов, дворцов и грандиозного здания Парламента в сочетании с многотысячными толпами демонстрантов, заполнившими площадь и каменные узкие ущелья близлежащих улиц, представляла собой зрелище величественное, но и исполненное тревожного предчувствия каких-то грядущих и грозных катаклизмов.

Сотни красно-бело-зеленых венгерских знамен, флагов и флажков бились на ветру над головами людей. Словно всполохи пламени то там, то здесь, на необозримом пространстве площади, в разных ее концах, стихийно возникали нестройные хоры хрипловатых, суровых голосов. Эхо многократно усиливало их звучание. Чувство единения, сопричастности друг с другом, великое и таинственное чувство толпы – этот невидимый, но властный дирижер – вносило в общее пение организацию, и вот уже звуковая волна приобрела такую мощь, что грозила разрушить стены древних зданий.

"Венгерская политическая оппозиция сегодня вышла из подполья и заполнила улицы столицы демонстрантами в количестве, превзошедшем 1990-й год, когда после первых свободных выборов пал коммунистический режим. К удивлению нынешних властей, люди, пришедшие на площадь Кошута, открыто и решительно потребовали отмены военного положения и возвращения демократических порядков".

Камера приблизилась и показала крупным планом худого седовласого оратора. Стоя на мраморных ступенях у главного входа в Парламент, он обращался к толпе. Репродукторы, установленные на полицейских фургонах, разносили его чеканные тирады по каменному лабиринту городских улиц.

"В своем ярком эмоциональном двадцатиминутном выступлении Владимир Кушин, лидер запрещенного Демократического Форума, призвал к восстановлению гражданских прав, проведению свободных и честных выборов и к выходу Венгрии из находящейся под франко-германским диктатом Европейской Конфедерации".

Телевидение вновь перешло на общий план. Камера поплыла над толпой. Море голов, возбужденные лица, открытые в яростном крике рты.

И опять общий план – тысячи мужчин и женщин, взявшись за руки, раскачиваются в такт мелодии гордого гимна венгерской нации.

"Хотя этот, длящийся более часа, массовый митинг был созван в нарушение законов военного положения, правительственные силы безопасности проявили странную пассивность. Ни один офицер не отдал ни одной команды, не предпринял никаких действий".

Камера показала несколько небольших групп полицейских, расположившихся в стороне от все растущей толпы. Многие из них выглядели смущенными или даже испуганными. Они, казалось, стыдились своей полицейской формы и экипировки.

"События принимают неожиданный оборот..."

На экране появились офицеры полиции, которые стояли в толпе и пели вместе со всеми. У некоторых слезы текли по щекам.

"Каков дальнейший план действий вновь возрожденной венгерской оппозиции – пока неясно... Ясно одно... оппозиция требует вернуть в страну Демократию".

* * *

6 МАЯ, БУДАПЕШТ

За последние недели Кушин сменил уже третью конспиративную квартиру. Помещение было тесным и пропахло жареной рыбой, которой, видимо, в основном питались ее владельцы. Предыдущие встречи проходили в доме какого-то немца, представителя химической фирмы. Там для собраний имелся отдельный кабинет.

Теперь же штаб оппозиции вновь переместился в рабочий район Будапешта, где нищета его обитателей сразу бросалась в глаза. Единственная спальня, крошечная кухня, скудно обставленная общая комната – вот и все владение рабочей семьи. Ванная была одна на весь этаж. Чтобы дать возможность Кушину развернуть свою деятельность, хозяева квартиры – бездетная супружеская пара – переселились куда-то, вероятно, потеснив своих друзей или родственников.

Несмотря на неудобства, частая смена квартир была необходима. Это являлось лучшей защитой от бдительности ищеек Релинга и сотрудничающих с ним венгерских агентов службы безопасности.

Полковник Золтан Храдецки в нетерпении поглядывал на плотно закрытую дверь, ведущую в спальню, где Кушин более часа совещался с каким-то неизвестным человеком, не представившимся полковнику.

За окном уже сгущались сумерки. Храдецки прибыл на явку точно в назначенное время, и вот теперь он вынужден ждать. Его полицейское удостоверение позволило ему на пути сюда беспрепятственно пройти через все кордоны и патрули, но полной уверенности, что он не привел за собой "хвост", не было. Затянувшееся ожидание усиливало его беспокойство. Если точно следовать правилам конспирации, ему надо было бы покинуть явочную квартиру мгновенно и потянуть предполагаемый "хвост" за собой.

– Как долго еще продлится эта архиважная беседа? – не выдержал он.

Оскар Кирай, шеф охраны Кушина, изобразил на лице нечто подобное улыбке, что было ему крайне несвойственно.

– Беседа продлится ровно столько, сколько понадобится. У Кушина есть на то свои причины.

Кирай не счел нужным добавить какую-либо информацию о переговорах Кушина с незнакомцем. Храдецки на это и не рассчитывал. Бунтовщики, находящиеся вне закона, должны были соблюдать строжайшую конспирацию, если хотели выжить. Чем меньше он знал, тем меньше Релинг и генерал Дожа смогут вырвать у него сведений, если он попадет в их руки. Кирай угостил его чашкой кофе, крепкого и горького, и они, усевшись за кухонным столом вместе с еще двумя людьми Кушина, коротали время в молчании. Помощник Оскара в углу комнаты углубился в игру на дешевеньком компьютере. Минуты утекали за минутами.

Этот круг людей, эта строгая молчаливая атмосфера, царящая в штабе, была уже знакома Храдецкому и, как ни странно, вносила умиротворение в его мятущуюся душу. После того, как он был отстранен от должности в Шопроне и переведен в Будапешт, он впервые почувствовал, что в его жизни есть какой-то смысл, какая-то цель наконец появилась впереди.

Возможность принести пользу, что-то совершить на благо нации, подействовала на него, как возбуждающее лекарство. Переживания прошедшей зимы забылись, мрачные мысли почти перестали терзать его сознание. Он вновь ощутил себя солдатом, готовым выполнить свой воинский, патриотический долг. Как полицейский, он всегда презирал политиков, но сейчас понял, что наступил момент для активной политической деятельности. Прихлебывая кофе, Кирай изредка внимательно поглядывал на полковника. Тот чувствовал на себе его пристальный взгляд. Чуть усмехнувшись, Кирай произнес, то ли серьезно, то ли шутя:

– Вы представляете для нас проблему, полковник.

– Как так?

– В наше "войско" вступило уже вдвое больше новобранцев, чем мы рассчитывали. Нам нелегко управлять таким разросшимся контингентом...

Храдецки согласно кивнул. Мысль Оскара была ему понятна. Первый же митинг, в организации которого полковник принимал самое деятельное участие, прошел на редкость успешно. Никто не ожидал подобной удачи. Сведения об их выступлении против последних указов правительства словно зажгли бикфордов шнур и привели к информационному взрыву необычайной силы. Людская молва, подпольные газеты, радио и телевидение Польши, Чехии и Словакии мгновенно распространили весть по всей территории Венгрии. Искры протеста вспыхнули в Дьере, Пече, Дебрецене, в других городах и поселках, и везде – вероятно, не без влияния имени и личности самого Храдецки – местная полиция не предприняла против демонстрантов никаких мер. Генералы в столице должны были ощутить, что положение их шатко, как никогда не было до сих пор.

Дверь комнаты отворилась. Наконец-то! Храдецки и все остальные сразу же вскочили на ноги, когда Кушин буквально ворвался в кухню. Он был не один. С ним были еще четверо. Все незнакомые полковнику люди. Выглядели они на удивление одинаково. Одинаковыми были их жесты, походка и гражданская одежда, более похожая на униформу, чем на цивильные костюмы. Опытный взгляд Храдецки сразу распознал в них людей, привыкших носить форму. Даже шагали они в ногу.

Проводив их до лестницы, Кушин возвратился в кухню. Глаза его горели возбуждением. Он словно помолодел.

– Друзья! Настало время действовать. И действовать решительно!

Кирай и Храдецки озадаченно глянули друг на друга. Шеф охраны от имени всех задал лидеру вопрос:

– Что же произошло?

Кушин выпрямился во весь рост. Казалось, он вырос прямо на глазах у соратников. Голова его чуть не упиралась в низкий потолок тесной квартирки.

– Мы не должны упускать момент! Мы пережили зиму. Месяцы нашего отчаяния и торжества наших врагов. Народ голодал. Народ мерз. Народ жил в страхе. Пища и тепло – вот что нужно было народу. За это он был готов платить любую цену, даже жертвовать своей свободой, своими правами. Но пришла весна, и весной наши соотечественники расправят плечи, гордо вскинут головы и потребуют отдать им обратно их права: права граждан.

Он заметил сомнение в глазах своих слушателей и улыбнулся.

– Не бойтесь, друзья, я не сошел с ума. Во всяком случае, в моем безумии есть система и рациональное зерно.

Его тон вдруг резко изменился. Из пламенного трибуна он мгновенно превратился в расчетливого штабного работника, планирующего очередную войсковую операцию.

– Мы проведем еще один марш. Мы выйдем на улицы в еще большем числе, чем прежде. Нас нельзя будет не заметить, как пытались сделать вид в прошлый раз правящие нами негодяи. Но я хочу, чтобы перед маршем город был парализован всеобщей забастовкой.

Храдецки с сомнением пожал плечами.

– В прошлый раз мы кое-чего добились, но... Организовать массовую стачку и вывести на демонстрацию еще больше людей – это невозможно сделать...

Нахмурившись, он добавил, поясняя свою позицию:

– Это нельзя организовать скрытно.

– Конечно! – тут же согласился Кушин. – Но кто говорит о скрытности? Наша подготовка должна проводиться открыто. Пусть о нас пишут и говорят. Пусть вещают по радио и телевидению на всю страну и на весь мир. Пусть все знают про все – место, время, все подробности и детали. Через друзей в мировой прессе я придам событию всеобщую огласку.

Кирай покивал головой с плохо скрытой мрачной иронией.

– Разумеется, растрезвонить обо всем легче легкого. Так же легко, как службе безопасности сцапать нас всех разом.

– Это будет проверка на прочность, – возразил Кушин, – решатся ли генералы и их франко-германские хозяева произвести аресты до того, как мы действительно нарушим законы чрезвычайного положения? Уверен, что нет.

Храдецки чувствовал, как от волнения мурашки бегут по телу. Кровь приливала к голове. Мысли метались, как бешеные. Он пытался остановить их, охладить свое разыгравшееся воображение. Перспектива будущих событий, изложенная Кушиным была заманчива, желанна, но насколько реально все это?

"А мы готовы к акции такого масштаба?" – мысленно он задал себе вопрос. Вслух он не произнес ни слова, но Кушин словно прочитал его мысли.

– Я твердо верю – мы готовы, – услышал полковник слова вождя. – Народ с нами. Пресса на нашей стороне. А правительство слабее, чем нам кажется.

Он опять улыбнулся, но теперь его улыбка была жесткой. Это была улыбка провидца, Высшего судьи, вершителя судеб.

– Оно слабее, чем оно само о себе думает...

* * *

8 МАЯ, ПАЛЕ-РОЙЯЛЬ, ПАРИЖ

– Вы в этом уверены?

Никола Десо похлопал ладонью по красному переплету лежащей на его письменном столе папки. В ней находился сверхсекретный доклад.

– Не вызвало ли всю эту панику лицезрение на улице нескольких бородатых болванов с намалеванными на картоне лозунгами в руках?

– Нет, господин министр. Источник вполне надежен, я верю в достоверность его информации.

Хотя Жак Морин ныне возглавлял французскую разведывательную службу, а также Секретариат по безопасности Европейской Конфедерации, он никогда не забывал, кто он и кто его патрон.

Десо состроил гримасу. Поднимающаяся в Венгрии волна сопротивления собственному военному правительству, а также противостояние франко-германскому влиянию озадачивали его. Его внимание почти целиком сосредоточилось на конфликте с Польшей, Чехией, Словакией, Британией и США. Какие-то жалкие протесты какой-то маленькой страны выглядели так ничтожно по сравнению с той крупной игрой, которую он вел в глобальном масштабе, с событиями, разворачивающимися в Северном море и на восточной границе Германии. Он пожалел, что выпустил из поля зрения венгерскую проблему, не занялся ею раньше. Теперь он почувствовал, что ему нанесли укол, пусть не очень болезненный, но неожиданный и поэтому неприятный. Позволять себе такие просчеты никак нельзя.

"Конечно, – подумал он, – это пустяк, локальный эпизод одного общего сражения, которое ведется на территории Европы. Польша и ее соседи создают, по мере своих слабых возможностей, дополнительные трудности в надежде хоть как-то отомстить за энергетическое эмбарго. Похоже на попытку блохи укусить слона. Но и блошиные укусы нельзя оставлять без возмездия".

Поэтому Десо уже внимательнее вновь пробежал глазами доклад, особо сосредоточившись на заголовках разделов и выводах. Его беспокоила позиция венгерских сил охраны порядка. Хотя ни одно подразделение полиции не перешло открыто на сторону оппозиции, нарушившие закон демонстранты не получили должного отпора. И рейды против редакций и типографий подпольных газет тоже не дали ощутимых результатов. Было ясно, что оппозиция проникла в ряды служб безопасности, запустила туда свои щупальца.

Хуже всего, что уже поползли слухи о разложении армии, о недопустимых настроениях среди младших офицеров и рядовых. Венгерские руководители явно нервничают. Одна деталь бросилась в глаза Десо – некоторые генералы перевели деньги из венгерских в швейцарские банки. Трусы! И дураки! Если это стало известно информатору – это, вероятно, известно и бунтовщикам. А уж они не преминут воспользоваться "жареным". Известие о том, что кое-кто из правящей хунты готовится драпать из страны, всколыхнет самых равнодушных, и они тоже пойдут вслед за Кушиным и его компанией размахивать национальными флагами. Десо закрыл красную папку и отодвинул ее от себя.

– И что же? – спросил он. – Эти горячие головы задумали устроить в столице еще больший переполох?

Морин кивнул. Он выглядел озабоченным.

– Кушин и другие лидеры призывают к всеобщей политической стачке. Затем последует марш протеста через весь Будапешт и массовый митинг. Все намечено на шестнадцатое число.

– Тонкий ход! – высказал свое мнение Десо. Раскрывая заранее свои намерения, оппозиция вызывает генералов на поединок, в котором те, вполне вероятно, могут оказаться проигравшей стороной. Позволить противнику открыто готовить забастовку и демонстрацию – это значит идти на смертельный риск, не зная, чем обернется вся затея, до каких пределов может дойти оппозиция в своих требованиях. Предпринять же превентивные меры, произвести аресты, запретить стачку, опираясь на не вполне лояльную полицию, тоже рискованно, так как в случае провала операции, взрыв общественного возмущения неминуем. Действия правительства только ускорят ход событий.

Он повернулся вместе с вращающимся креслом и устремил взгляд на Париж за окном. Армейские вертолеты парили низко над крышами и памятниками великого города, патрулируя все его необозримое пространство. Несмотря на месяцы относительного затишья, столица еще жила по законам военного положения.

Солдаты охраняли все более или менее важные объекты, и с наступлением сумерек и до рассвета улицы пустели. "Город света" – как еще недавно называли Париж – по ночам погружался во тьму и выглядел пугающе пустынным.

В дневное время угрюмые толпы безработных нарушали порядок, создавая помехи уличному движению, устраивая сидячие забастовки и разбивая витрины продовольственных магазинчиков и лавчонок, чем повергали в отчаяние их ни в чем не повинных владельцев. Большинство граждан имели и пищу и работу, но безработица все росла, и благополучие многих висело на волоске. Все больше озлобленных, неудовлетворенных своим положением людей бесцельно бродили по парижским тротуарам или, укрывшись в своих жилищах, копили в себе ярость, не находя пока выхода. Пока? А что будет дальше?

Экономика была в тупике. Не хватало средств, сил, энергии, свежих идей. Жесткие меры правительств задушили торговлю и коммерцию, на которых основывалось благосостояние Европы. Самые развитые экономически страны континента – Франция и Германия – шли ко дну. В этом году погружение происходило еще быстрее, чем в прошлом. И вот сейчас восточные европейцы, а за их спиной США и Британия, открыто воспротивились попыткам франко-германского альянса создать единый, замкнутый, но спасительный для его участников континентальный рынок.

Десо нахмурился. Он и его коллеги по Комитету по чрезвычайному положению Французской республики придерживались мнения, что управлять своими неуправляемыми согражданами легче и проще с помощью армейской "большой дубинки". Зрелище патрульных вертолетов над городом, однако, наводило его на неприятные размышления о том, что "большая дубинка" срабатывает не совсем надежно и оперативно. Время шло, а достижений в установлении порядка в стране было до обидного мало.

Франция занимала доминирующее положение в новообразованной Европейской Конфедерации, но сама Конфедерация существовала пока что только на словах и на бумаге. Как политический и экономический инструмент, она еще не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Слушая заверения своих правительств о том, что вхождение в Конфедерацию обеспечит мир и процветание, народы малых стран Европы ощущали в реальности и глубоко переживали потерю своего суверенитета.

Если венгерская хунта, поддерживающая Конфедерацию, прикажет долго жить, начнется цепная реакция и карточный домик рассыплется вмиг.

Десо яростно тряхнул головой. Он этого не допустит. Он оторвал взгляд от окна, от вида Парижа, который чем-то притягивал, словно гипнотизировал его.

– Прекрасно, Морин. Теперь слушайте меня внимательно. Если венгры сами не могут пресечь эту нелепую заварушку, мы им поможем. Вам все ясно?

– Вполне, господин министр. Вы хотите, чтобы специальный комиссар Релинг взял работу на себя?

– Нет. – Десо хлопнул ладонью по столу. – Категорически нет! Только не немец. Немцы слишком мягкотелы. И слишком увлекаются бумажной волокитой. Релинг имел свой шанс, но просрал его.

Он вновь стукнул по столу, но теперь уже кулаком.

– Мне нужен человек более твердый, более решительный... Тот, кто не побоится рискнуть и пойдет во всем до конца. Кто не поморщится, если дело станет "мокрым" в случае необходимости. Мне нужен результат любой ценой, а не оправдания, почему то или это не получилось. Вы меня хорошо поняли?

– Может быть, майор Дюрок?..

Улыбка Десо была зловещей.

– Конечно. Я и имел в виду этого человека. Пусть будет Поль Дюрок.

* * *

16 МАЯ, МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, БУДАПЕШТ

Полковник Храдецки удивился, что обычно наглухо закрытая дверь в кабинет Белы Силвануса приоткрыта. Он вошел и увидел, что хозяин кабинета разыгрывает спектакль. Он изображает лихорадочную деятельность, просматривая и отбрасывая какие-то якобы важные бумаги. При виде гостя Силванус тут же прекратил игру в важную персону.

– Закрой дверь поплотнее!

Храдецки выполнил его распоряжение.

– Я получил вашу записку. Что случилось?

– Ничего хорошего. Сядь и слушай. – Силванус расслабился и закурил сигарету. Храдецки насторожился. С тех пор, как Силванус передал ему взрывоопасные документы, их контакт сводился к минимуму. Силванус предпочитал ничего не знать, не слышать и не видеть. Как Храдецки использовал полученную информацию – его это не касалось.

Сейчас Силванус был явно встревожен.

– Есть проблемы, мой друг! Проблемы, о которых тебе полезно узнать заранее.

– Какие проблемы? Мои личные или... только меня повесят или всех разом? Сколько дней мне осталось жить?

– Не так много. Европейская Конфедерация восприняла вас всерьез.

Короткая фраза, брошенная Силванусом, несмотря на шутливость тона, несла в себе важнейшую информацию. Не генерал Дожа, не венгерские войска, не коллеги из службы безопасности – нет... Теперь оппозиции противостояла невидимая и поэтому вдвойне страшная сила.

Храдецки тут же вспомнил, как несколько минут назад он шел по коридору министерства, направляясь в кабинет Силвануса. Офицеры, которые днем раньше были готовы чуть ли не кинуться ему в объятия, проходили мимо, словно не замечая полковника. Они боялись! Они знали, что телекамеры, установленные в коридорах, и телеглаз следят за ними. И еще страшнее. С каждым из них была проведена беседа, и каждому было обещано тридцать, сорок или больше сребреников за предательство. И никто не знал, сколько кто получит, но все надеялись быть в числе награжденных.

– Ну и что? – спросил Храдецки так равнодушно, как будто речь шла о перегоревшей лампочке на лестнице.

– Я так занят... – В тон ему ответил, а вернее, не ответил, а пожаловался на свою судьбу Силванус.

– Я понимаю, – подхватил Храдецки.

– Ты не поймешь до конца. Их столько! Они прилетают и прилетают. Все хотят увидеть нашу страну, но главное – столицу. Все они бизнесмены. Из Парижа. Молодые и энергичные парни. Я их встречаю, размещаю и организую им развлечения. Но как они развлекаются – я не контролирую... Я только оформляю им документы на приобретение оружия. Может быть, оно им понадобится?

– Тяжелая у вас работа! – сказал полковник.

– Хлопотная.

– Сколько их прилетело?

– Я встретил пятьдесят человек.

Пятьдесят агентов французской секретной службы! Это сила, это возможность контрудара, если их энергия будет направлена на одну, заранее им известную цель. Методы Релинга более или менее известны, а кто руководит этими "призраками"?

– ...Майор Поль Дюрок, – вторгся в мысли Храдецки Силванус.

– Тот, кто в Шопроне?

– Не знаю...

Храдецки встал с кресла, собираясь уходить.

– Вы прекрасный начальник, Бела! Служить под вашим руководством...

– Я уже на пенсии. С двенадцати часов сегодняшнего дня.

– Жаль.

– Надеюсь, немцы и французы не доберутся до моей деревни. А после того, как вы отстоите свободу Венгрии, я угощу вас отличным ужином.

– Филе "Поль Дюрок"?

– Мы не увидимся больше?

– Будапешт стал городом вредным для моего здоровья.

* * *

16 МАЯ, ПЛОЩАДЬ ГЕРОЕВ, БУДАПЕШТ

Им повезло с погодой. Обычно в мае в Венгрии каждый день идут дожди, но этот день обещал быть солнечным. Полковник Золтан Храдецки стоял на наскоро сколоченной трибуне рядом с Кушиным и Кираем. Когда их плечи соприкасались, он чувствовал тепло их разгоряченных тел. Людские потоки текли из узких улиц на площадь, как реки в море. Большая часть столицы бастовала. Не только рабочие и мелкие лавочники, но и хитрые банкиры на всякий случай прикрыли свою деятельность. Работал только городской транспорт. Он доставлял демонстрантов с окраин в центр. Парадная полицейская форма полковника бросалась всем в глаза. Храдецки чувствовал себя неуютно под взглядами тысяч разъяренных и ненавидящих эту форму людей. Но Кушин сказал, что это политически необходимо, и полковник подчинился. Он понял, что простым людям важно ощутить причастность к властным структурам, что их протест освящен законностью. Кушин был прирожденным политиком, а в политике все средства хороши. Невольно пальцы Храдецки тянулись к позолоченным аксельбантам, пытаясь прикрыть их блеск, когда бесцветная масса в серых пиджаках и куртках потоком, словно лава из вулкана, выливалась на площадь.

В жизни полковника Золтана Храдецки насту пил решающий момент. Если власть объявит демонстрацию незаконной, и полиция, подчиняясь приказам, начнет производить аресты – он конченый человек. Но он устал от двойной игры. Серые люди в серых пиджаках – его товарищи. Он встал на их сторону и будет охранять их права.

То, что полицейские, окружившие демонстрантов, чувствовали себя неуверенно, и казалось, не знали вообще, что им делать, – не удивляло полковника. Его испугало вторжение в толпу десятка молодых людей, на опытный взгляд офицера полиции, не имеющих никакого отношения к демонстрантам. Они появлялись, словно ниоткуда, и исчезали в людской массе. Его профессиональный глаз легко выхватывал из толпы их лица. Сигнал тревоги был принят, но он не знал, какими действиями, словами или поступками на него ответить.

Были ли это люди Поля Дюрока или просто праздношатающаяся молодежь? Кто знает?

– Вам нельзя идти впереди, – сказал Кирай Кушину. – Один удар, одна пуля – и все.

– Молчи. Это моя идея, моя страна, моя демонстрация. Я вывел людей на площадь, я подставил их под дула автоматов, и теперь ты предлагаешь мне спрятаться за их спинами? Время вождей-трусов кончилось.

– Тогда пошли, – сказал Кирай просто и спокойно.

Веры в победу в его голосе не было, но не было и обреченности. Он, как солдат, выполнял свой долг на поле сражения. Храдецки решал для себя сейчас главную задачу жизни. За кого он? Против кого? Ведь все они его соотечественники Он понимал, что "испытание на прочность?" правительства, провозглашенное Кушиным, игра, бессмысленная и жестокая, подобная сценам из американских фильмов, когда два автомобиля сталкиваются лоб в лоб – чей мотор мощнее, или кому, по сюжету, отдано право победить.

Кушин посмотрел на часы и глубоко вдохнул воздух, словно собираясь нырнуть в глубину.

– Время, Кирай...

Оскар кивнул и, казалось, небрежно махнул кому-то рукой. Но по этому знаку выключилась телефонная сеть Будапешта. Работники, сочувствующие оппозиции в этот день, как по заказу, были на дежурстве.

Подошвы тысяч башмаков, туфель, сапог касались асфальта и камней будапештских мостовых, и этот шум все нарастал, и вот больше ста тысяч человек заполнили Площадь Героев. И опять в воздух взметнулись национальные флаги и мощный хор пением национального гимна потряс древние стены будапештских зданий.

Колонна демонстрантов двигалась к парламенту. Впереди шел Кушин, рядом с ним самые его близкие помощники. Те, кто всю долгую тревожную зиму скрывались в подполье. Теперь майское солнце светило им в глаза. Исчез страх... Голубые мундиры полицейских их уже не пугали. Полиция смешалась с толпой, и повязки с цветами национального флага, раздаваемые девушками-патриотками, красовались теперь у них на рукавах. Транспарант с надписью "За Венгрию! За любимую нашу Родину!" несли ветераны полиции и бывшие работники службы безопасности.

Шеренга за шеренгой граждане Будапешта втягивались в уличное шествие. К организованным оппозицией колоннам стихийно присоединялось все большее число просто прохожих и жителей близлежащих кварталов. Матери с детскими колясками, чиновники и бизнесмены в строгих костюмах, рабочие в неизменных своих кепках, молодежь в ярких рубашках – соседи по дому, товарищи по работе, сослуживцы или просто незнакомые люди брались за руки и заряжались друг от друга энергией. Бесчисленные оркестры, играя на ходу, еще больше взбадривали демонстрантов. От радостного возбуждения кружились головы, сердца бились в унисон.

Шагая рядом с Кушиным и Кираем, Храдецки глядел на их просветленные лица, без тени былой озабоченности или озлобленности, и постепенно начинал смотреть на все происходящее вокруг их глазами. Тревожные предчувствия его таяли, уступая место ощущению восторженного полета.

* * *

КОМАНДНЫЙ ПУНКТ ПО РУКОВОДСТВУ СПЕЦИАЛЬНОЙ ОПЕРАЦИЕЙ

Неподалеку находился еще один наблюдатель, который разглядывал толпу. На него это зрелище производило совсем иное впечатление.

Майор Поль Дюрок прижался лбом к оконному стеклу на третьем этаже конторского здания, фасад которого выходил на Радиальный проспект. Он "позаимствовал" это помещение у одной скромной французской фирмы и разместил здесь свой штаб.

Штабных работников было немного – один радист и один помощник, отвечающий на телефонные звонки и передающий приказы. Этого было достаточно, чтобы постоянно держать под контролем французских агентов и руководство венгерских сил безопасности. Если ему понадобятся еще люди, он сможет их тотчас же вызвать по телефону или по рации. Шеф разведки в Париже дал ему понять, что правительство Венгрии будет неуклонно следовать его указаниям. Выпустив из рук руль, генералы теперь были готовы схватиться за любую соломинку, чтобы волна событий не смыла их.

Он, конечно, предпочел бы нанести удар первым, арестовав Кушина и других лидеров до того, как они возглавят марш протеста. К сожалению, некомпетентность и неповоротливость венгерских властей помешала этому. Нельзя надеть наручники на тех, кого невозможно обнаружить. Оппозиция словно владела шапкой-невидимкой.

Поль Дюрок смотрел на демонстрантов. Количество ничего не значит! У него хватит сил разогнать эту демонстрацию и, что еще важнее, уничтожить ее мозговой центр. Но силой действуют только дураки. Умные используют быстроту и внезапность, не оставляя противнику никаких шансов защититься и ответить ударом на удар. Но перед ним была поставлена еще более масштабная задача. Указание, полученное им в Париже, было однозначно. Ему было поручено раз и навсегда навести порядок на улицах Будапешта. Его начальство желало раздавить оппозицию, превратить ее в пыль, размазать по стенке.

"Что ж, – подумал он, – сделать это достаточно просто". Кушин со своими товарищами сам добровольно плывет в сеть, заняв место в первом ряду демонстрации. Наконец-то он не прячется, не маневрирует, а идет в лобовую атаку. Это, разумеется, мужественный, но весьма непродуманный шаг.

С годами Дюрок приучил себя планировать неожиданности. Поэтому он расположил в подъезде дома пятерых вооруженных автоматами людей под началом Мишеля Вомера с целью обезопасить командный пункт от непрошенных гостей, если дела пойдут не так, как хотелось бы.

Он еще плотнее прижался к стеклу, чтобы лучше разглядеть все детали происходящего за окном действа. Голова колонны, где как раз находился Кушин, стала пересекать тесное пространство площади Кодали. Старинные дома, окружающие площадь, образовывали своими фасадами геометрически правильный крут. Поэтому площадь и получила название "Круг" Кодали. Узенькие переулки, как ручьи, стекающие к "Кругу", представляли собой сплошную массу магазинчиков, лавчонок и крохотных отелей. В этих переулках затерялось некоторое количество мужчин, чей внешний вид и поведение, как надеялся Дюрок, никак не могли привлечь чье-либо внимание. Эти люди ни от кого не прятались, но их трудно было выделить из толпы.

Позади них, уже вне поля зрения Дюрока, находились грузовики, набитые полицейскими из спецподразделений по охране общественного порядка и военные бронемашины. Когда король, ферзь и тяжелые фигуры попадут в руки Дюрока, подчиненные ему венгры двинутся и начнут давить вражеские пешки. Без своих лидеров толпа превратится в стадо испуганных овец и побежит, куда ее направят, рассыпаясь и тая на ходу.

Люди за окном вообще не представлялись ему людьми, личностями. Они были лишь материалом, с которым ему и его подручным предстояло в скором времени работать.

Голова колонны уже находилась в центре "Круга". Дюрок отдал приказание радисту.

– Передай, чтобы начинали первую фазу.

* * *

"КРУГ" КОДАЛИ

Храдецки от неожиданности чертыхнулся, когда увидел, что люди, которые с самого начала показались ему подозрительными, проявили себя приступив к активным действиям. Полицейские дубинки внезапно вынырнули из-под ветровок и курток и оказались у них в руках. От тридцати до сорока мужчин мгновенно образовали три монолитные группы и, легко разрезая толпу, двинулись вперед. Остальные, вооруженные короткоствольными гранатометами, без какого-либо дополнительного приказа открыли стрельбу из переулков по главной магистрали, ведущей на площадь. Они отсекали головные ряды от остальной демонстрации.

Храдецки громко закричал, предупреждая товарищей об опасности, но было уже поздно.

Гранаты со слезоточивым газом летели в толпу, взрываясь над головами людей и окутывая их белым, удушающим дымом. Паника распространилась мгновенно. Демонстранты падали на мостовую, пытаясь вырваться из ядовитой пелены, но дым опускался ниже, к самой земле, и тогда люди, задыхаясь, кашляя и корчась, начинали ползти по площади, словно призрачные мертвецы с кладбища в фильме ужасов. Слезы потоками лились из уже ничего не видящих глаз.

Отравленная дымовая завеса отделила Кушина, Кирая и Храдецкого вместе с несколькими сотнями демонстрантов от остальных. Они оказались в изоляции от остальной массы.

Дубинки поднимались и опускались, дробя на осколки группу знаменосцев. Люди бросали флаги, прикрывая руками разбитые головы и окровавленные лица. Венгерские и французские проклятия, крики боли и ярости, многократно умноженные эхом, отраженным от каменных стен зданий, слились в одну отвратительную в своей дисгармоничности симфонию.

Часть французов смогла пробиться к Кушину.

Двое телохранителей из команды Кирая стали на их пути, но тотчас же под ударами рухнули на булыжную мостовую.

"Негодяи! Негодяи!" – мысленно повторял про себя Храдецки, уклоняясь от дубинок, извиваясь ужом, то нагибаясь низко к земле, то выпрямляясь на мгновение. Ему удалось перехватить руку с занесенной дубинкой, вывернуть ее, ударить противника коленом и, наконец, сбить его с ног. Когда француз ударился головой о камни, Храдецки с размаху пнул его ботинком и оглянулся в поисках очередного противника.

"Круг" Кодали превратился в поле битвы. Площадь была усеяна телами. Кто-то шевелился, другие были недвижимы. Тупорылые чепельские грузовики, битком набитые спецназовцами, начали выезжать из переулков.

Светлая шевелюра Кушина изредка мелькала в самой гуще схватки. Жестокая бойня происходила вокруг него. Вцепившись друг в друга, люди падали на мостовую и, катаясь по земле, продолжали бороться. Храдецки видел, как Кирай метался из стороны в сторону, заслоняя собой своего Старика от сыпавшихся отовсюду ударов.

На пути полковника оказался француз-тяжеловес. Зубы оскалены, уже окропленная чьей-то кровью дубинка поднята вверх. Храдецки, склонившись, поднырнул под нее, ударил агента головой в живот, потом кулаком в пах. Француз отпрянул, но устоял на ногах. Он и Храдецки закрутились на месте, ища, кто из них первым откроется для удара.

Дюрок с каменным выражением на лице наблюдал за развитием событий. Он не мог не оценить отвагу и ярость, с которой венгры отбивались от его людей. Но его раздражало то, что этим они ломали тщательно составленный им временной график. Между тем остальные демонстранты не побежали прочь, как он рассчитывал, а наоборот, отдельные, достаточно многочисленные группы, стали возвращаться на площадь. Дымовая завеса, словно одушевленное существо, попятилась под их напором и начала опасно приближаться к переодетым в гражданское платье боевикам, сражающимся с окружением Кушина и Кирая.

Проклятье! Кушин и его сподвижники к этому моменту уже давно должны быть захвачены, и французы, добившись своей цели, – отступить, открыв "зеленую улицу" полицейским подразделениям. Но этого пока не произошло. Практически с начала операции не достигнуто никакого реального успеха.

– Майор! Капитан Миклош просит дать ему приказ на выдвижение.

Дюрок резко повернулся к радисту. Лицо его было темным от гнева.

– Нет! Категорически – нет. Передай, пусть ждет.

Он запомнил Миклоша – молодой, черноволосый офицер полиции, подчиненный Дюроку распоряжением министра внутренних дел. У французской секретной службы он был на подозрении. В его досье упоминались факты нелояльного отношения к властям и к Конфедерации, а именно, – критические высказывания в их адрес. Напуганные приготовлениями Кушина, генералы мобилизовали даже самых ненадежных офицеров.

Чутье никогда не обманывало Дюрока. Он понял, что события разворачиваются не так, как он планировал.

На улице Храдецки отбил левой рукой коварный "свинг" и в свою очередь обрушился на француза. Несмотря на боль от ударов противника, бешено молотящего кулаками по его телу, он сдавил горло врага и душил его, пока тот не рухнул на колени, потеряв сознание.

Что же делать дальше? Он искал взглядом Кушина или Кирая. Кричать и звать их было бесполезно. Его бы никто не услышал. Все больше и больше демонстрантов возвращалось на площадь чтобы схватиться с подонками, превратившими мирное шествие в кровавое побоище. Видя, что их товарищам грозит окружение, французы, вооруженные гранатометами, прекратили стрельбу слезоточивыми гранатами и вступили в общую потасовку.

– Полковник!

Храдецки едва успел обернуться на зов Кирая, как тот уже упал, сраженный ударами сразу нескольких дубинок. Боже мой! Храдецки кинулся на помощь, но тут затылок его как будто взорвался.

Он опустился на четвереньки, ничего не видя и не слыша от боли и ожидая нового, еще более страшного удара. И этот второй удар погрузил его во мрак, в пучину нестерпимой боли. Следующий удар был бы уже смертельным, но его враг в свою очередь был сбит с ног кем-то из телохранителей Кушина. Несколько разъяренных демонстрантов тут же набросились на поверженного врага и стали топтать ногами уже недвижное тело. Среди них был и полицейский с повязкой Демократического фронта на рукаве.

Собравшись с силами, Храдецки привстал. При каждом движении словно кинжал вонзался в его затылок, а боль разрывала голову.

– Кушина взяли! – Истошный крик внезапно прояснил его сознание. Зрение и слух вернулись к нему в полной мере. Широко раскрытыми глазами он озирался вокруг себя.

Те из французов, кто еще был в состоянии двигаться, обратились в бегство. Но отступали они не с пустыми руками. Они уносили с собой потерявшего сознание Кушина. Его тащили за руки и за ноги, как громадную куклу. Голова на длинной шее была неестественно запрокинута назад и, казалось, вот-вот должна оторваться, стукнуться о булыжник и откатиться прочь.

Храдецки не сразу смог пошевелиться. Несколько секунд он стоял на месте, покачиваясь от головокружения и восстанавливая дыхание. Наконец, собравшись с силами, он кинулся в погоню вслед за убегающими французами. Те, кто успел разобраться в ситуации, тоже преследовали отступавших.

Французам было нелегко. Чем ближе они были к безопасной зоне за пределами "Круга", тем больше препятствий вставало на их пути. Люди грудью шли на них, хватали их за ноги. Их пытались окружить живым барьером. Не только кулаки и древки знамен – зубы и ногти тоже участвовали в деле.

Теперь уже только несколько метров отделяло полковника от агентов, тащивших Кушина. Кто-то из французов отчаянно махнул руками полицейским, наблюдавшим за схваткой из глубины переулка. Французы просили помощи. Их было слишком мало, чтобы отстоять свою добычу.

Один могучий парень из команды Кирая смог оттолкнуть француза, державшего руку Кушина, и издал торжествующий крик. Дальнейшее предстало перед взором Храдецки в виде кинокадров, снятых замедленной съемкой.

Намертво вцепившись в руку Кушина и не выпуская ее, несмотря на дерзкую атаку со стороны противника, француз запустил свою левую руку под ветровку. Казалось, что его рука скрылась там надолго, но вот она снова появилась. Теперь в ней был зажат пистолет. Ствол пистолета, произведя медленный, сложный маневр, описал в воздухе дугу и уперся в грудь венгерского парня. Раздалось два выстрела, и две дырки зачернели на светлой одежде телохранителя. Тот, как будто поскользнувшись, взмахнул руками и стал падать.

Другие французы последовали примеру своего товарища. На белый свет выползло огнестрельное оружие. Полковник узнал МПСК – автоматический пистолет-пулемет немецкого производства с укороченным стволом, очень удобный для скрытного ношения под одеждой.

Замедленное кино кончилось.

– Ложись! Ложись! – кричал Храдецки, расстегивая кобуру и доставая собственный пистолет.

Пальба началась без предупреждения. Пули густым роем полетели в плотную цепь. Французы стреляли не для того, чтобы напугать, а для того, чтобы убить. Стрельба велась "на поражение". Пулями они расчищали себе дорогу. Живые и мертвые падали на мостовую вместе, и мертвецы становились укрытием для живых.

Храдецки встал на одно колено. Свой табельный пистолет он держал в правой руке. Левая рука служила для опоры. Он быстро выбрал цель – француза, который первым произвел выстрел. Две пули полковника нашли свою жертву. Первая попала французу в плечо и заставила его закрутиться, словно в танце. Вторая уложила его на землю навсегда.

Полковник поспешно искал новую мишень, проклиная мечущихся демонстрантов, которые перекрывали сектор обстрела.

Вправо-влево он водил дулом пистолета, наконец пространство перед ним на мгновение расчистилось. Полмгновения ему было дано для принятия решения Подстрелить ли одного из французов, уносящих с собой Кушина, или бить по тем, кто сейчас убивает соотечественников?

Один из людей Дюрока выпустил длинную очередь в толпу, как будто невидимой косой срезав целый ряд мужчин и женщин.

Полковник нажал курок. Вражеский стрелок застыл в неподвижности, потом рухнул лицом вниз.

Товарищи убитого перешагнули через него и устремились дальше. Они шли по телам, и люди падали им под ноги, раненные или сраженные насмерть. Двое агентов повернулись в сторону проспекта и стали поливать его очередями, чтобы остановить горожан, спешащих на подкрепление сражающимся в "Круге" Кодали бойцам. Пули просвистели над головой Храдецки. Он укрылся за трупом убитого только что демонстранта. Упав в лужу крови, он услышал крики ужаса с проспекта. Новые жертвы, новая кровь. Он рискнул поднять голову и оглядеться. Агенты Дюрока уже почти были в безопасности. От полицейских рядов их отделяло несколько метров. Они стремились укрыться за спинами полицейских и за их грозной бронетехникой.

Французы находились теперь слишком далеко от полковника, и он не решился на еще один выстрел. Был риск попасть в Кушина или в кого-то из своих. Ярость душила Храдецки. "Мы проиграли..."

В этот момент все перевернулось. Резко изменилась ситуация, и события приняли неожиданный поворот.

Капитан Ференц Миклош напряженно следил за приближением французов. Неужели они уверены, что он прикроет их, обеспечит им защиту после того, что он видел собственными глазами, как они убивали людей на площади.

Он до крови искусал себе губы. "Круг" Кодали превратился в гигантскую мясорубку. Мостовая вся была покрыта упавшими телами. Он услышал плач младенца из коляски. Молодая мать неподвижно лежала рядом. Ее глаза были устремлены в небо. Он услышал и другое – шепот за своей спиной. Шептались его люди. Строй соблюдался, люди стояли, как каменные, но шевелились губы и мысли метались в головах, накрытых одинаковыми беретами. Все эти ребята, принимая присягу, клялись защищать закон и порядок. Он тоже – будучи кадетом, принимал такую же присягу. Но чей закон и чей порядок? Венгерский или французский? Или германский? И разве закон и порядок торжествовали сейчас на площади? Там справляла свой омерзительный праздник Смерть. Там совершалось преступление против Человечности, против его Родины, против любого закона.

Французы подтащили Кушина совсем близко.

Еще несколько избитых в кровь, почти потерявших сознание людей они толкали вперед дубинками и стволами пистолетов.

Тупорылый пистолет-пулемет в руках француза мелькнул перед лицом капитана Ференца Миклоша. Жест означал требование посторониться, разомкнуть ряды и пропустить группу в тыл полицейского соединения.

Какой-то ток пробежал по всему телу молодого низкорослого чернявого офицерика. Он шагнул навстречу агенту французской разведки и скомандовал почему-то сначала по-немецки:

– Хальт!.. Стой!

На мгновение в глазах француза появился страх, и это доставило Миклошу радость. Но мгновение истекло, пистолет-пулемет уткнулся капитану в живот, и пули прошили его насквозь. Молодой офицер умер, так и не успев решить – на чьей он стороне.

Храдецки вскочил на ноги прежде, чем смолкло эхо этих последних выстрелов. Неужели люди Дюрока полностью потеряли рассудок?

Метрах в пятидесяти от полковника происходило безмолвное противостояние полицейских рядов и кучки французских агентов. За этим противостоянием мертвыми глазами следил лежащий на земле расстрелянный венгерский капитан.

Но безмолвие длилось недолго. Заговорили пистолеты-пулеметы немецкого производства. Плотные ряды солдат мгновенно начали редеть. Живые становились мертвыми. Автоматные очереди разрезали людей пополам.

Но ответный удар не заставил себя ждать. Дубинки и пластмассовые щиты обрушились на французов, сбивая их с ног.

Со своей позиции почти в центре площади Храдецки увидел, что другие полицейские соединения тотчас же сдвинулись с места и стали окружать французов. На демонстрантов они не обращали никакого внимания.

Те из агентов, кто отделался сравнительно легко, вновь обратились в бегство. Путь к бронемашинам, предназначенным для их спокойного исчезновения с места преступления, был им теперь отрезан.

Внезапно французы свернули к небольшому трехэтажному особняку. Они втащили в подъезд Кушина и скрылись внутри здания. Преследующие их спецназовцы и полицейские были остановлены пулеметным огнем из подъезда.

Бронетранспортеры выдвинулись вперед, предоставив им укрытие. К полицейским присоединились и демонстранты.

Не выдержав бездействия, Храдецки пробрался на линию огня. Он искал кого-нибудь из высших офицеров.

Он заметил майора, который склонился над раненым полицейским капралом, пытаясь как-то помочь несчастному.

– Вы здесь командуете? – спросил Храдецки.

– Катитесь к черту! – не оборачиваясь, крикнул майор. Полковник тронул его за плечо. Майор устремил на Храдецки бешеный взгляд, но, увидев полковничьи знаки различия, выпрямился и отдал честь.

– Выполняйте мои приказы, майор.

Прищурившись, полицейский офицер пару секунд глядел на трехцветную повязку Демократического фронта на рукаве полковника. Потом перевел взгляд на раненого, лежащего на земле. Храдецки хорошо понимал, что творится сейчас на душе у его коллеги, какая там происходит борьба.

– Слушаюсь! – с опозданием, наконец, произнес майор.

– Предупредите ваших людей. Они переходят в мое подчинение.

– Слушаюсь!

– Полковник! – услышал Храдецки. Словно из-под земли перед ним вырос Кирай. Он хромал при ходьбе. Засохшая на лице кровь делала его почти неузнаваемым.

– Где Кушин?

Храдецки показал на особняк.

– Там. Французы сцапали его.

– Черт побери!

Кирай с силой ударил кулаком по стальной броне. Слезы вдруг потекли у него из глаз, размывая засохшую кровь.

– Я не смог ничего сделать! Я проиграл...

Храдецки перехватил его кулак, прежде чем Кирай успел вновь обрушить его на броню. Он мог переломать себе кости, от отчаяния не чувствуя боли.

– Никто не мог ничего сделать. Первый раунд за ними. Но это еще не конец! Ты нужен сейчас нам всем, Кирай. Так что возьми себя в руки, парень!

Полковник отошел в сторону, оставив великана в одиночестве. Он посчитал, что так будет лучше. Парень быстрее придет в себя.

"Круг" Кодали был по-прежнему заполнен тысячами демонстрантов. Кто-то искал своих среди раненых и мертвых. Плач и горестные возгласы доносились с разных сторон. Большинство вновь собиралось в колонны, чтобы продолжить шествие к правительственным зданиям и дать выход гневу, вспыхнувшему в душах. Жители Будапешта были полны желания отомстить тем, кто ответственен за сегодняшний кошмар.

Члены команды Кирая держались среди полицейских особняком, но многие из демонстрантов сновали туда-сюда, раздавая рядовым и офицерам трехцветные повязки. Марш протеста вылился теперь во всеобщее народное восстание. Храдецки задумался. Он пытался разобраться в ситуации. Бывают моменты, когда ты в состоянии управлять событиями, но случается и такое, что события сами управляют тобой, толкая тебя в неизвестность.

Задача полковника состояла в том, чтобы все происходило быстро и, по возможности, без новых жертв. Майор ждал от него новых приказаний.

– Я хочу воспользоваться вашим радио. Установите связь со всеми полицейскими участками города и армейскими штабами столичного гарнизона и сообщите им о том, что здесь произошло. Во всех деталях и подробностях! Ничего не упустите, майор!

Майор был рад выполнить такой приказ. Он не противоречил ни присяге, ни его чести и совести. Он тотчас направился к своему штабному автомобилю.

Храдецки вновь отыскал Кирая. Тот уже выглядел получше.

– Оскар! Бери на себя командование. Блокируйте этих мерзавцев в их логове. Только не подставляй людей под огонь.

– Мы будем их атаковать?

– Не сейчас. Мы просто безоружны, а они чертовски здорово вооружены.

Как бы в подтверждение слов полковника, пулеметные очереди из окон особняка ударили по броне, и группа полицейских и демонстрантов, покинувшая укрытие, чтобы занять новые позиции, поспешно вернулась обратно.

– А ты, полковник? Что будешь делать ты?

– Я отправлюсь в Парламент. Пока ты будешь держать этих свиней взаперти, я хочу вытащить трусов, разрешивших устроить сегодняшнее побоище, на суд. На наш суд.

Кирай мрачно кивнул. Военные правители Венгрии, продавшие свою страну иностранцам, должны полной мерой ответить за все, содеянное ими.

* * *

КОМАНДНЫЙ ПУНКТ ПО УПРАВЛЕНИЮ СПЕЦИАЛЬНОЙ ОПЕРАЦИЕЙ

Ближайшие сподвижники майора Дюрока собрались вокруг него. Он и его уцелевшие агенты попали в ловушку. Они сидят, запертые здесь, в этом богом забытом домишке уже целый час, в то время как Будапешт находится во власти анархии.

С лестницы донеслись звуки выстрелов. Вероятно, Веермер и его люди снова пресекли попытку бунтовщиков ворваться в здание.

– Майор, мы не можем связаться ни с Министерством внутренних дел, ни с парламентским зданием. Все телефоны молчат.

Дюрок вздохнул, поглядывая сквозь окно на будапештские небеса. Слезоточивый газ смешивался с черными клубами дыма от начавшихся кое-где в центре пожаров. Полицейские грузовики, заполненные солдатами и демонстрантами, с ревом неслись по проспекту. С грузовиков махали руками и флагами, приветствуя людей, стоящих на тротуарах, а те, в свою очередь, махали и выкрикивали приветствия в ответ. К радиоантенне каждой армейской машины был теперь прикреплен трепещущий на ветру флажок. Он проиграл, проиграл из-за трусости и нерасторопности своих агентов и предательства венгерской полиции.

Окно разлетелось вдребезги. Осколки стекла и щепки впились в кожу. Стреляли с площади. По-видимому, из крупнокалиберного пулемета. Дело принимало серьезный оборот. Наступило время сматывать удочки. Дюрок обратился к радисту.

– Свяжись с послом. Скажи, что я требую немедленной эвакуации.

И когда испуганный молоденький радист взялся за работу, Дюрок выдал еще одно приказание:

– И свяжись с капитаном Жилем. Пусть высылает вертолеты.

* * *

"КРУГ" КОДАЛИ

С горьким чувством Оскар Кирай наблюдал, как две перегруженные сверх нормы "Пумы" тяжело поднялись с крыши здания и взяли курс на юг, к аэропорту, а следовательно, и дальше, за пределы страны. Наскоро собранные им силы никак не могли помешать группе тренированных коммандос организовать это отступление, или, точнее сказать, бегство. Полицейские револьверы, карабины и несколько охотничьих ружей были бессильны против мощного оружия, находящегося в руках людей, умеющих им пользоваться. Восставшие и в полицейской форме, и в гражданской одежде, оставшиеся лежать на земле перед входом в здание, в подъезде и на лестнице, были убедительным и страшным доказательством неравенства сил в этой последней схватке.

Теперь Дюрок со своей компанией удирает за границу. И Владимир Кушин, в качестве трофея, будет доставлен во Францию.

* * *

КАБИНЕТ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА В ЗДАНИИ ПАРЛАМЕНТА

Полковник Золтан Храдецки склонился над картой города, делая на ней пометки карандашом. Одновременно он разговаривал по радиотелефону.

– Согласен с вами, капитан. Обязательно выставите патрули по всей Кольцевой магистрали. Пусть следят за всем. Если появятся танки или военные грузовики, или даже хоть одна армейская машина, – немедленно докладывайте мне. Желаю удачи, капитан!

Он отключился и вновь занялся картой. Его беспокоило положение на шоссе М-1. Эта дорога вела на запад, к Дьеру, Шопрону и австрийской границе. Она проходила через Тату, маленький городок в семидесяти километрах от столицы. Но в Тате дислоцировался наиболее мощный и боеспособный корпус венгерской армии. Если армия решится на подавление восстания в Будапеште, танки и тяжелые орудия этого корпуса двинутся именно по шоссе М-1.

Он надеялся, что этого не случится. Все последние часы работники венгерского телевидения монтировали снятый материал об атаке французами мирной демонстрации. В передачу вошли и кадры ничем не спровоцированного убийства агентами Европейской Конфедерации одетых в форму и находившихся при исполнении служебных обязанностей полицейских. Всякий, кто увидит на экране телевизора эти страшные сцены, поймет, почему население столицы решило взять власть в свои руки.

Полковник закончил работу с картой и огляделся вокруг. Помещение было заполнено народом. Люди в деловых костюмах и в джинсах смешались с людьми в форме офицеров полиции. Общее дело объединило их. Все носили на руках повязки с цветами национального флага.

Глаза Храдецки слезились. Он весь пропах газом. Атмосфера столицы еще никак не могла очиститься. Но чистка государственного аппарата уже началась. Восставшие, поддерживаемые полицией, почти беспрепятственно овладели правительственными зданиями. Министры словно испарились, ни следа не осталось от их пребывания в кабинетах. Немногие офицеры полиции, сохранившие верность генералам-правителям, или погибли, защищая своих трусливых хозяев, или попрятались по своим норам. А главные виновники, ударившись в панику сразу же после первых донесений с "Круга" Кодали, улетели за границу вместе с комиссаром Европейской Конфедерации, французским и германским послами и с некоторым числом разной мелкой чиновничьей шушеры.

Разумеется, им удастся избежать возмездия. Только несколько человек из правительственных кругов было схвачено и под охраной доставлено сюда, в вестибюль Парламента. Полковник с удовлетворением отметил, что среди них находится очень хорошо знакомая ему личность. Некогда роскошная форма этого бригадного генерала теперь была порвана во многих местах и испачкана грязью. Имре Доже не повезло. Он не сумел удрать вовремя. Но допрос Дожи полковник мог и отложить. Были дела более срочные.

Он отыскал в толпе Кирая.

– Оскар! Я должен попросить тебя и твою команду выполнить одно задание.

Кирай еще не отошел от переживаний по поводу печальных событий сегодняшнего дня. Слишком много потерь, слишком много крови пролито.

– Что мне для тебя сделать, полковник? Скажи. Я на все согласен.

– Разыщи всех лидеров нашей организации. Кто остался жив и кто на свободе. Доставь их сюда как можно скорее.

– Зачем?

– Зачем? – переспросил полковник и показал на окно. На улице сгущались сумерки. – Близится ночь, Кирай, а после ночи наступит утро, – сказал полковник. – А утром Венгрия проснется и узнает, что у нее есть правительство. Новое правительство новой Венгрии.

* * *

Глава 16

Смена курса

18 МАЯ, ПАРИЖ

Никола Десо с нескрываемым презрением скользил взглядом по лицам венгерских генералов, заполнивших его кабинет. Они, подобно ученикам, проштрафившимся перед грозным учителем, расположились на стульях напротив его письменного стола. Бездарные попрошайки не заслуживали, чтобы с ними вежливо обращались. Покинув свою столицу, как самые ничтожные паникеры, они предали его великие идеи и ввергали Европейскую Конфедерацию в кризис, который был совсем не ко времени. Прежде чем начать свою речь, он решил помучить их продолжительным молчанием. Генералы ерзали на своих стульях. "Нервишки у них пошаливают!" – отметил про себя Десо.

– Буду с вами откровенен, господа. Многие из моих коллег считают, что мы должны отдать вас в руки победителей. Так мы сможем быстро наладить отношения с теми, кто правит сейчас в Будапеште.

Он сделал паузу для переводчика. Немногие из них понимали французскую речь. Идиоты, невежды!

Испуганные его резким тоном, горе-вояки обратили свои взоры на своего лидера, свою последнюю надежду – генерала Ласло Брука. Седовласый великан-генерал имел за плечами богатую биографию. Долгие годы он был влиятельным членом коммунистической партии, потом перешел в стан демократов-реформаторов, вслед за этим занял председательское кресло в правящей военной хунте. Политические взгляды его менялись со временем, но одно в нем было постоянно – оппортунизм и умение приспосабливаться к любым переменам.

Генерал поспешно выдвинулся вперед вместе со стулом. Стул под ним скрипнул.

– Месье, я заверяю вас...

– Я не нуждаюсь в заверениях. Мне нужны результаты.

Брук покивал головой в знак полного согласия.

– Разумеется, господин министр! Я...

– Вы заявили моим заместителям, что большинство военных поддерживают правительство. Это правда?

Брук избегал встретиться взглядом с некоторыми из своих здесь присутствующих коллег. Они придерживались противоположного мнения. Но смертельно опасно вдаваться сейчас в какую-либо дискуссию. Тем более на глазах разъяренного французского министра.

– Я говорил с командующим нашим 1-м корпусом. Он обещал подавить восстание в считанные дни. В крайнем случае за неделю.

– Серьезно? – Десо иронично поднял бровь, изображая крайнее изумление.

– Когда Будапешт падет, в других городах законность восстановится сама собой.

В этом Десо был с ним согласен. Будапешт всегда был средоточием всего. И хорошего и плохого. Парализуйте нервный центр – и организм впадет в спячку. Тогда остальных можно брать "тепленькими", сонных, прямо из постелей!

Он пристально уставился в генеральские глаза. Тот не выдержал тяжелого взгляда министра и опустил голову.

– Ну и что дальше? Что-нибудь хотите еще сказать?

– Вся ясно, господин министр.

– Хорошо. – Десо нажал кнопку. Тут же явился помощник и широко распахнул двери кабинета. – Нам нечего больше обсуждать... На сегодня мы расстаемся, господа. До получения свежей информации.

Десо углубился в бумаги, более не обращая внимания на сконфуженных военных, спешно покидающих кабинет.

Когда все удалились, он взялся за телефонную трубку.

– Соедините меня с Министерством обороны. Я хочу говорить лично с Гюши.

Неудачливые венгерские правители уже подвели его однажды. Вторичный их провал его бы не удивил.

* * *

19 МАЯ, ЗДАНИЕ ПАРЛАМЕНТА

Полковник Золтан Храдецки, сощурившись, следил, как военные зелено-коричневые вертолеты, словно стая хищных птиц, кружат над крышами Будапешта.

Минуло три дня после восстания. Жизнь столицы пришла в норму. Удалось погасить пожары. Государственные службы – почта, телефонная связь и прочее – были восстановлены в кратчайшие сроки. Торговые и финансовые учреждения, по крайней мере те, что находились во владении лиц венгерской национальности, тоже начали функционировать. После всех ужасов кровавого столкновения появилась надежда, что впереди их ждет свободная и спокойная жизнь. Но ни в коем случае нельзя было расслабляться.

Армия находилась вне Будапешта.

Вооруженные силы блокировали дороги, выставив повсюду усиленные бронетехникой наблюдательные посты. Позади наблюдателей расположилась грозная сила – три механизированные мотострелковые бригады 1-го армейского корпуса. Внешне мирные холмы, окружающие Будапешт, скрывали от постороннего взгляда тысячи солдат, десятки танков и артиллерийских установок. До сих пор армия молчала, не отвечая ни на одно обращение нового правительства.

Храдецки понимал, что войска, притаившиеся за холмами, способны легко смести, обратить в пыль, наскоро организованную им оборону. Легковооруженные полицейские и бригада зенитчиков будапештского гарнизона не могли противостоять танкам и обученным пехотинцам.

Если армия в самом деле решится выступать против собственного народа, венгерский демократический режим рухнет мгновенно.

* * *

ШТАБ 1-го АРМЕЙСКОГО КОРПУСА

Командный пункт был оборудован соответственно требованиям полевого устава. Он расположился за гребнем высоты, господствующей над Будапештом, был глубоко врыт в землю и скрыт от наблюдения с воздуха тщательной маскировкой. Впрочем, последние меры не имели никакого смысла, так как военно-воздушные силы не сказали еще своего слова, оставаясь в бездействии на аэродромах, а повстанцы не имели ни самолетов, ни вертолетов для воздушной разведки.

Генерал-лейтенант Эмиль Лакош, командующий 1-м корпусом, прибыл на вертолете за полчаса до наступления рассвета. Плотный брюнет со жгучими цыганскими глазами, он был полон энергии и обладал даром мгновенно оценивать ситуацию и вникать во все мельчайшие детали. Он сразу дал почувствовать окружающим свое присутствие. Он неожиданно материализовывался перед остолбеневшим часовым, штабным офицером или писарем и тут же, подметив нарушения порядка, делал внушения подчиненным.

Командный пункт был прекрасно оснащен. В нем были – центр радиосвязи со сверхсовременной техникой, центр по визуальному и локаторному наблюдению, центр по управлению стрельбой артиллерии, специальный бункер на случай применения атомного оружия, бункер-укрытие для вертолетов и укрепленные огневые позиции, предназначенные для отражения возможного десанта противника.

Артиллерийский наблюдательный пункт был выдвинут на самую передовую позицию, и Лакош нашел, что это самое приятное место, чтобы начинать отсюда войну, оставаясь самому в полной безопасности и даже в относительном комфорте.

Перед ним расстилался город, окутанный утренним туманом. Серебряная лента Дуная разрезала его пополам.

Он и начальник артиллерийского корпуса были люди тучные и здорово потеснили офицера-наблюдателя и его помощников, занимая очень много пространства. Но Лакош желал именно отсюда произвести полную рекогносцировку и уточнить все цели предполагаемого артиллерийского обстрела, имея перед глазами не карту, а живой реальный город. В тесном помещении его голос, отражаясь от стен, гремед так, что чуть не лопались барабанные перепонки.

– Их огневые средства опасны только на близком расстоянии. Я собираюсь молотить, молотить и размолотить их вконец, прежде чем пущу в город нашу пехоту. И надо подавить их зенитные пушчонки, чтобы бронекатера свободно действовали на реке.

Лакош пальцем ткнул в несколько мест на карте Будапешта.

– Здесь, здесь... и здесь стоят их чертовы батареи. Бомбы и ракеты с воздуха. Прицельный огонь отсюда, с этих позиций, создадут там хорошенький тарарам Мне нужна чистая работа. Чтобы и следа от них не осталось.

Полковник Кемени был опытным артиллеристом. Будучи моложе Лакоша на десять лет и ниже званием, он помалкивал, но в душе не во всем соглашался с генералом. Он был противником массированного обстрела территории, где преобладало гражданское население.

– Генерал, разрешите обратиться! – наконец собрался с духом полковник.

– Говорите.

– Я считаю, что у мятежников имеется очень малое число боевых соединений. У них мало боеприпасов. У них нет системы управления огнем.

Нет опытных корректировщиков. Артиллерия их слепа.

Генерал начал терять терпение. Он собрался было резко оборвать полковника, но тот, слегка повысив голос, заставил генерала выслушать его доводы до конца.

– Они не в состоянии маневрировать огнем. Траектория полета их снарядов будет ограничена стенами зданий на узких улицах. Их батареи не представляют большой угрозы. В городе всегда можно найти "мертвые", непростреливаемые зоны и использовать их для продвижения вперед. Вступив в город, наши войска почти сразу же войдут в соприкосновение с противником на минимальном расстоянии...

– Хватит болтовни! – крикнул генерал. – И не читайте мне лекций! Я кончал ту же академию, что и вы. Я не допущу, чтобы мои пушки молчали, а солдаты гибли. Я не начну штурм до тех пор, пока их огневые средства не будут подавлены. Целиком и полностью! С земли, с воды, с воздуха – отовсюду!

Кемени предпринял еще одну попытку.

– Господин генерал! Есть опасность, что мы превратим Будапешт в руины. И среди гражданских лиц неминуемы жертвы. Подумайте, что натворит только один ошибочно пущенный снаряд с собором Святого Стефана или с памятниками Римской эпохи? Мое твердое мнение – только полицейские кордоны в пригородах могут задержать продвижение наших сил. И то на короткое время. Если мы применим дымовую завесу...

Генерал словно окаменел и стал похожим на памятник самому себе. Он произнес голосом, каким говорят ожившие статуи в спектаклях и фильмах:

– Еще одно слово, и я отстраню вас от должности, полковник. Я предам вас суду и расстреляю.

Генерал положил ладонь на кобуру пистолета.

Встревоженный начальник штаба, маячивший у входа вместе с генеральской охраной, тут же рванулся вперед.

Но полковник Кемени замолчал, и инцидент был исчерпан.

Генерал сменил тон и заговорил как ни в чем не бывало:

– Я выслушал ваши аргументы, полковник, и частично с вами согласен. Но мне необходимо подавить мятеж. И как можно скорее. Правительство дало мне полномочия навести в стране порядок, но прежде всего полное взаимопонимание должно быть среди нас. Без этого мы не достигнем нужного результата. Согласны, полковник?

Кемени проглотил комок, застрявший в горле.

– Так точно, господин генерал!

– Затяжные бои в городе дадут мятежникам право называться воюющей стороной. Этого нельзя допустить. Мы пришли сюда не воевать с ними. Мы пришли, чтобы казнить банду уголовных преступников. Буз судебного разбирательства. На то у меня есть полномочия. Теперь дайте мне слово офицера, что будете выполнять все мои распоряжения.

Кемени холодно произнес:

– Даю слово офицера, господин генерал.

– Тогда от слов перейдем к делу. Через шесть-десять минут открывайте огонь.

– Слушаюсь, господин генерал!

Лакош был доволен. Ему удалось подавить в зародыше попытку мятежа в собственном стане. Он с гордо поднятой головой направился в центр радиосвязи, чтобы уведомить свое беглое правительство о начале активных действий.

Кемени задерживался на наблюдательном пункте. Он не мог поверить в то, что могло бы сейчас случиться. Это казалось ему кошмарным сном. Величественный, но изящный силуэт огромного города на фоне бледного утреннего неба открывался его взору. Судьба этого города была в его руках. Более ста артиллерийских стволов, находящихся в его подчинении, за один день интенсивного обстрела, как того желал Лакош, превратят город в дымящееся черное кладбище, где здания и люди будут похоронены вместе. Погибнут сотни, а может быть тысячи ни в чем неповинных граждан. Вина за их смерть камнем ляжет на его совесть.

Наблюдатель с помощниками, оторвавшись от окуляров, тупо уставились на полковника. Их невыразительные одинаковые лица вызывали в нем раздражение.

– Капитан!

– Слушаю, господин полковник!

– Приказ на открытие огня даю только я. И никто другой. Вам понятно, капитан?

– Да, господин полковник.

Кемени аккуратно сложил схему артиллерийского огня и спрятал в карман. У него оставалось чуть меньше часа на то, чтобы нанести несколько весьма важных, но очень рискованных визитов.

Генерал-лейтенант Эмиль Лакош уединился в своей палатке, чтобы обдумать в тишине некоторые детали оперативного плана перед встречей с командирами танковых и мотострелковых подразделений.

Он был целиком погружен в работу, когда до него донесся шум дизельных моторов. По звуку это были бронетранспортеры. Шум нарастал. Машины явно приближались к командному пункту. Бронетранспортеров, как и танков, было предостаточно на исходных рубежах, но никаких передвижений боевой техники в дневное время в непосредственной близости от противника не намечалось. Наоборот, было приказано не запускать моторы и не двигаться с места, чтобы не обнаружить себя. И ни в коем случае не приближаться к командному пункту. Кто-то дерзко нарушил приказ!

Лакош одел каску, откинул полог палатки и вышел.

Солнечный свет на мгновение ослепил его, и он не сразу разглядел солдат, вылезающих из люков с оружием в руках. Что за черт? Откуда они взялись? Он не вызывал никаких дополнительных подразделений для охраны командного пункта. Чья это идея? Он позвал своего начальника штаба.

– Полковник Фенрик!

Оглянувшись, он заметил вдалеке группу офицеров, бегущих к его палатке. Фенрик был среди них. Он выглядел очень озабоченным. В этой группе был и Кемени. В руках он держал АКМ, явно подготовленный к стрельбе. Остальные офицеры тоже были знакомы генералу – бригадные или батальонные командиры. Всего человек двадцать.

Он шагнул им навстречу, едва удержавшись, чтобы не перейти на бег и немедленно задать вопрос – что тут происходит в конце концов?!

Группа приблизилась и остановилась на положенном по уставу удалении. Офицеры отдали генералу честь. Но один из них тут же поднял пистолет и направил его на генерала.

Измена? Несмотря на холодный ветер, лоб Лакоша покрылся потом. Голова закружилась, он едва не упал.

Старший по чину офицер, командир танковой бригады, произнес:

– Генерал Лакош, я отстраняю вас от командования корпусом за нарушение высшего долга венгерского офицера! В отличие от вас, мы не собираемся убивать наших соотечественников. Их преступление состоит лишь в том, что они предпочли свободу, а не иностранное рабство. Но это естественное и законное право каждого человека. Все, кто выразит желание присоединиться к нам, могут это сделать. Кто не захочет, – офицер сделал паузу, – будет изолирован в целях его же собственной безопасности.

Лакош огляделся. Большинство офицеров его штаба слушали речь бригадного командира не выражая никакого протеста. Ясно было, что они разделяют его идеи. Несколько человек уже были арестованы. Их обезоружили, и они, заложив руки за голову, под дулами автоматов удалялись в сторону колонны прибывших боевых машин.

Произошел бескровный переворот. Сила была на стороне путчистов. Словно подкрепляя этот факт, низко над землей сделали круг два тяжеловооруженных вертолета. Стволы их грозных пушек убеждали лучше всяких слов – сопротивление бесполезно!

– С правительством национального спасения покончено. И с вашими особыми полномочиями тоже, генерал!

Лакош досадливо сплюнул. Он встретился взглядом с Кемени.

– Вы дали мне слово. Вы поклялись быть верным мне и правительству!

Кемени улыбнулся.

– Я вас обманул, генерал.

Армия Венгрии сделала свой выбор.

* * *

21 МАЯ, ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ПОГРАНИЧНЫЙ ПУНКТ ЭРКОН IV, АВСТРИЯ

– Внимание! Встать!

Грохоча подкованными ботинками, военные ворвались в помещение контрольного пункта. Повинуясь команде, все служащие вскочили со своих мест. В неожиданно наступившей тишине стал слышен слабый звук включенного компьютера на одном из столов. Вслед за "ударным" отрядом в комнате появился генерал армии Клод Фабвьер в сопровождении французских и немецких армейских чинов. Все были вооружены и одеты в боевую форму. Фабвьер был смугл, словно араб. Долгие годы службы в Республике Чад и на Ближнем Востоке оставили свой след на его лице. Взмахом руки он усадил служащих на места.

– Спокойно, господа! Если я не ошибаюсь, у вас работы по горло...

В ответ на свою шутку генерал услышал чей-то нервный смешок.

– Но короткий отдых, надеюсь, никому не повредит, – продолжал веселиться генерал. – Мы на время отправляем вас в отпуск. А поработают за вас наши люди.

Генерал обратился к немецкому полковнику, заранее назначенному контролировать движение через этот пункт.

– Какие у вас проблемы, Иоахим?

– Никаких проблем, герр генерал.

Немец разложил на столах топографические карты. Каждая карта представляла в крупном масштабе отдельный участок австро-венгерской границы в районе Шопрона. Отсюда до Вены было примерно сорок километров.

– Здесь указано расположение всех дивизий, бригад и батальонов. Цвет значков обозначает род войск.

Иоахим красным карандашом обвел каждый значок аккуратным кружком.

Фабвьер некоторое время изучал карту. На первый взгляд, вся работа была выполнена безукоризненно. Войска надежно укрыты от зорких глаз венгров, защищены от неожиданного нападения и имеют перед фронтом удобные пути для выдвижения.

– График движения составов готов?

– Почти, – он представил генералу солидную пачку листов. – Координация перемещения трех дивизий, огромного количества снаряжения, десятков тысяч тонн различных припасов с территории Франции и Германии к венгерской границе – процесс сложный и трудоемкий. Это была работа Геракла. Головные составы пойдут уже сегодня, – сказал полковник.

Фабвьер просмотрел верхний лист из представленной ему пачки документов. Кодовые знаки и аббревиатуры были абсолютно непонятны далекому от штабной работы человеку. Существовал особый штабной язык, недоступный простым смертным.

– Войска займут позиции двадцать седьмого?

– Так точно, герр генерал.

– Прекрасно. Чистая работа, полковник! Я преклоняюсь перед вами.

Генерал считал, что никогда не надо скупиться на похвалы, если они заслуженны.

Подталкиваемая Никола Десо Европейская Конфедерация двинула мощные силы к границе Венгрии. Десятки боевых эскадрилий и сорок тысяч вооруженных до зубов солдат сосредоточивались в Австрии. Их присутствие заставит мятежников крепко подумать, прежде чем рвать экономические связи с Конфедерацией и втаптывать в грязь заключенные ранее договоры. "Раз уж Венгрия угодила в сеть ЕвроКона, ей оттуда не выбраться", – так рассуждал Никола Десо.

* * *

25 МАЯ, БЕЛЫЙ ДОМ, ВАШИНГТОН

За окнами Овального кабинета молнии вспарывали угольно-черное небо. Громовые раскаты заставляли дрожать стекла. Ливневые потоки хлестали по крышам зданий и асфальту улиц Вашингтона. В садах вокруг Белого дома вздрагивала листва на деревьях и беспомощно трепетали головки цветов.

Дождь и гроза угнетающе действовали на президента.

– Не ошибся ли я, признав новый будапештский режим? Может, стоило прислушаться к мнению Франции и не торопиться?

Росс Хантингтон пожал плечами.

– Не думаю, что вы вправе сомневаться. Точка зрения у всех экспертов одна – это революция патриотов и демократов.

У него вдруг перехватило дыхание и он сделал паузу, чтобы придти в себя. Он был рад, что президент не смотрит на него, стоя к нему спиной. Боли в груди все чаще мучали Росса.

– Кроме того, – Росс наконец смог продолжать свою речь, – это первая трещина в Европейской Конфедерации. Выглядит обнадеживающе. Я так считаю.

– Д-да! – пробормотал президент, отворачиваясь от окна. – Легче прикончить детеныша, чем взрослого зверя.

– Разумеется, хотя это и неспортивно.

Президент вздохнул. Тень мрачной усмешки мелькнула на его лице и пропала.

– Я бы чувствовал себя гораздо лучше, если в французы и немцы не совали свое свиное рыло в Австрию. Каждый разведывательный спутник показывает нам все более веселенькую картинку. Войска все прибывают. Они копошатся там, как муравьи.

На взгляд Хантингтона, франко-германское бряцание оружием давало еще один убедительный повод США и Британии встать за спиной венгров и укрепить в новом правительстве страны веру в себя. Вместе с Польшей, Чехией, Словакией, с их обещанной военной помощью, с открытой для свободной торговли с ними границей, Венгрия быстро поднимется на ноги. Это будет предупреждением для Франции и Германии. Они тогда поймут, что угрозы и милитаристский блеф – это одно, а прямое вторжение – совсем другое. И за такой проступок они будут отвечать по всей строгости.

Один из множества телефонов на рабочем столе президента ожил, мелодично просигналив. Президент схватил трубку.

– Да!

Прямо на глазах он съеживался, как надувной шарик, теряющий воздух, пока выслушивал сообщение.

– Это Терман. Наш новый посол в Венгрии.

Хантингтон был удивлен. Что могло там произойти такого чрезвычайного за такой короткий срок?

– По-моему, венгерские революционеры хватают недопеченную картошку из костра. Что им надо? Франция и Германия их признают... при определенных условиях.

– Эти условия для них неприемлемы, – сказал президент. – От них требуют сохранить все законы прежнего военного положения и экономические договоры с Европейской Конфедерацией. Тот же балет... Те же "па"...

– А если они откажутся?

– Ультиматум... и применение чрезвычайных мер.

– Блеф.

– Не думаю, – сказал президент и, нажав кнопку переговорного устройства, обратился к дежурному секретарю. – Марта! Держи постоянную связь с послом в Венгрии Терманом и вызови ко мне Рида Галлоуэя и Уолтера Куинна – обоих вместе.

* * *

26 МАЯ, ПАРИЖ

Майской ночью Париж был красив и элегантен, как всегда, но Никола Десо было наплевать на все, что творилось за окном его министерского кабинета.

– Значит, так! На наше великодушие они ответили обычным своим восточноевропейским хамством.

– Да, господин министр, – курьер, доставивший дипломатическую почту из Будапешта, знал, что, может быть, в первый и последний раз в жизни удостоился лично говорить с министром иностранных дел. Судя по реакции министра, доставленные вести не помогут курьеру в продвижении по службе. Наоборот, он тотчас же почувствовал, что его, как гонца с плохой новостью, отправят на казнь, как в средневековой Персии. Была, конечно, слабая надежда на права человека.

– Убирайтесь.

– Да, господин министр.

Десо подождал, пока этот человек-букашка исчезнет, и тогда, освободившись от присутствия мелких людишек, стал размышлять.

Хорошо, он согласен, пусть Германия распоряжается в Венгрии. Венгры всегда льнули к Германии. Все их лакеи и официанты учат сначала немецкий язык, а потом уже французский и английский. Но дать им – этим подонкам-люмпенам в Будапеште – шанс играть на наших противоречиях?!

Тогда крах всей Конфедерации. Пусть венгры не испытывают мое терпение. Пусть не договариваются с кем-то по отдельности! Есть только один способ лишить новое Венгерское правительство власти – три французские и германские дивизии, которые перейдут австро-венгерскую границу. Немедленно! Венгерские повстанцы заказывали "оркестр". Пусть теперь рассчитываются с "музыкантами"!

* * *

27 МАЯ, 1-я ТАНКОВАЯ БРИГАДА ВЕНГЕРСКОЙ АРМИИ, ДИСЛОЦИРОВАННАЯ В ОКРЕСТНОСТЯХ ШОПРОНА

Лейтенант Штефан Терени был счастлив. Он нашел одно-единственное место в размокшей от непрерывного дождя почве, где было хоть чуть-чуть сухо. Локтями он оперся на что-то твердое и сразу почувствовал, как ему хорошо и удобно. Его подчиненным так не повезло. Утопая в скользкой холодной слякоти, они монотонно и скучно переругивались, проклиная все на свете, – и своих офицеров, и себя самих, и французов, и немцев, и воду, льющуюся с неба.

Терени усмехнулся, услышав, что его имя тоже попало в список. Они залегли в километре от самой границы, от ржавой проволочной нити, протянутой между опустевшими сторожевыми вышками. Никаких укреплений и особой охраны здесь не существовало, так как Венгрия и Австрия давным-давно стали, добрыми соседями, но теперь Австрия примкнула к Европейской Конфедерации и исполняет все, что ей прикажут...

"Дурные приказы... Добром это не кончится, – подумал Терени, наблюдая, как в сумерках через поля и рощи приближаются к границе чудовищные массы бронетехники. – Французы идут. Что ж! Они хотят, чтобы мы их видели, и мы их видим! Танки "ЛеКлерк" и АМХ-10 – самоходные артиллерийские установки. Французские пижоны хотят ими похвастаться, покрасоваться. Они такие смелые, что не прячутся. Ну, а мы прячемся, хотя смелости у нас не меньше. Мы прижались к земле и стали невидимками, потому что мы настоящие профессионалы и знаем, как воевать".

Так рассуждал Терени, подсчитывая количество боевых единиц в надвигающейся лавине. Тринадцать танков в одной группе, столько же во второй, в третьей... Словно черный веер, медленно раскрываемый пальцами великана, танковые колонны разворачивались в линию. Еще два танка и шесть джипов образовали центр – группу управления. Терени посчастливилось наблюдать развертывание полностью укомплектованного танкового полка французской армии на предельно узком фронте. Такое не увидишь ни на каких учениях. За танками следовали подразделения мотопехоты, слаженно следуя маневру передовой ударной мощи.

Терени приказал капралу сделать несколько фотографий, прежде чем его группа наблюдения скрыто переместится на новые позиции. Смена рубежей заняла достаточно много времени, и Терени успел поразмыслить. Этого, может быть, не стоило делать. Слишком печальными оказались выводы. Шопрон – ближайшая цель противника – в случае начала войны защищен только одной 1-й танковой бригадой. В своих людях он был уверен. Им хватит храбрости и чувства долга, чтобы выстоять. Но нет снарядов, патронов, горючего. А собственную кровь не зальешь в дизельные моторы.

Он любил свою землю и готов был ее защищать. Но если французы и немцы перейдут границу, они сметут его самого, его храбрых венгров, его 1-ю бригаду, как пушинку, и даже могут не заметить, что кто-то пытался воевать с ними.

* * *

28 МАЯ, ШТАБ 4-ГО КОРПУСА АРМИИ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНФЕДЕРАЦИИ. ОКРЕСТНОСТИ ГРОССХОФЛЕЙНА, АВСТРИЯ

Генерал Клод Фабвьер прислушался к шуму дождя, барабанящего по алюминиевой крыше его штабного фургона. Погода могла бы быть приятнее. Хотя, тут генерал улыбнулся, история доказывает, что великие победы одерживались чаще под дождем и снегом, чем на солнышке, в курортной обстановке. Конечно, он с молодости привык к африканской жаре, но и дождь не помеха горячим сердцам и танковым моторам. Он еще раз перечитал только что полученную шифровку.

"Командующему 4-м корпусом

От министра обороны

Министерство обороны Европейской Конфедерации предписывает Вам начать военные действия, навести порядок и восстановить законность на территории Венгрии. Приказываю подавить сопротивление мятежных венгерских вооруженных сил. Конечная цель операции – овладение Будапештом".

Глава 17

Наступление

29 МАЯ, 1-я ВЕНГЕРСКАЯ ТАНКОВАЯ БРИГАДА, ВЕНГРИЯ, ПРЕДМЕСТЬЕ ШОПРОНА

Дождь не прекращался, обращая в грязевые потоки красивейшие австрийские и венгерские холмы. Лейтснант Штефан Терени скорчился под пластиковой накидкой, страдая от холода и сырости так же, как и несколько его подчиненных. Они вели наблюдение за шоссейной дорогой Вена – Будапешт. Местные крестьяне, может быть, не сердились на такую погоду и, укрывшись в теплых своих домах, безмятежно попивали крепкую, согревающую тело и душу, "палинку", но лейтенант Терени находился на посту и до боли в глазах вглядывался в сырую промозглую тьму, откуда мог внезапно появиться враг.

Они заняли хорошо скрытую от разведки противника позицию – три бронетранспортера, еще советского производства, и двенадцать солдат. Они прикрывали два километра государственной границы. Остальные силы 1-й бригады отошли к Шопрону и расположились на господствующей над городом высоте.

Терени все время протирал бинокль. Дождевые капли затуманивали стекла. Наблюдаемая им местность была полна расплывчатых призраков. "У них сухие стекла, у них нормальная техника", – с ненавистью подумал он, чувствуя свою беспомощность.

Черт побери! На нем лежала вся ответственность. Он получил приказ: если покажется хоть нос их пехотинца, если выглянет кончик ствола пушки или кусочек брони танка – это означает вторжение на территорию Венгрии, и он, лейтенант Терени, обязан начать оборонительную войну.

Из штаба передают, что наступление сил ЕвроКона ждут там с минуты на минуту, а он, лейтенант Терени, слеп. В свой бинокль он может наблюдать, да и то с трудом, за главной магистралью, а остальные участки границы скрывала пелена весеннего дождя. Необходимо было вести наблюдение, перемещаясь вдоль всего рубежа. Он подал знак радисту и стрелку, махнув рукой в сторону БМП, которая вместе с водителем мокла под дождем, чуть позади их позиции.

– Сворачивайтесь! Я решил немного прокатиться.

И тут пулеметчик, чем-то встревоженный, внезапно схватил лейтенанта за плечо.

Терени замер. Сначала он слышал только шорох дождя и биение собственного сердца. Но потом он ясно различил шум дизельных моторов. Совсем рядом, чуть ли не в нескольких метрах.

Он стал шарить биноклем в промозглой тьме. Шум дождя и шум моторов сливались вместе – это была страшная музыка. Никаких гражданских машин здесь быть не должно. Только вражеские силы могли надвигаться на этот участок границы.

Он понял – две тяжелые машины прокладывают себе путь через лес. Два зверя, два хищника. Он шепнул радисту:

– Передай, передвижение противника на нашем участке.

Шум моторов становился все слышнее.

Нервная дрожь охватила его. Он покрепче охватил свой автомат Калашникова. Радист, передав сообщение, тоже взял оружие наизготовку. Стрелок быстрыми движениями подготовил противотанковую ракетную установку к стрельбе.

Все трое залегли, поглубже окунувшись в грязь. Какой-то неясный звук донесся чуть справа, и лейтенант резко повернулся в ту сторону. Вот они!

Два шестиколесных "призрака" с орудийными башнями выплыли из дождевой мглы. Это были настоящие громадины. Их пушечные стволы подавляли своей величиной.

Почему-то эти чудовища, в отличие от наступающих издалека, двигались совершенно бесшумно. Или это так показалось лейтенанту. Может быть он начал сходить с ума?

Маневрируя среди деревьев, одно чудовище слегка развернулось к нему боком, и Терени распознал известный ему по тактическим занятиям силуэт. Это была французская самоходка AMX-10RC, несущая на себе 105-миллиметровое орудие. Европейская Конфедерация заготовила самое мощное и современное вооружение для первого удара по защитникам венгерской границы.

Лейтснант шепнул радисту:

– Передавай. Два АМХ-10 обходят нас с флангов.

Сообщение пошло в эфир. Тут же он обратился к ракетчику.

– Придется бить по ним отсюда! Они слишком близко, и нам от них не уползти.

Стрелок кивнул. Отступить скрытно от этих громадин, вооруженных приборами ночного видения и лазерными прицелами, самыми совершенными в мировой военной технике, было невозможно. Любой движущийся предмет будет тотчас же поражен Против них – троих защитников границы – было все, что создали лучшие европейские умы и лучшие рабочие руки. Локаторы, радары, телекамеры, компьютеры, лазеры. Никакой дождь и туман не скроет их от этого, начиненного электроникой чудовища, не даст даже пробежать или проползти больше двух десятков метров.

Стрелок – простой капрал венгерской армии, стиснув зубы, молчал. Он понимал все. Никаких пояснений не требовалось. Лейтснант отдал приказ.

– Через тридцать секунд ударь по той, что справа.

Стволы деревьев пока еще могли служить защитой от французских телеобъективов. Терени вскочил и бегом рванулся к своей БМП. Эта машина была вооружена только одним крупнокалиберным пулеметом, но на таком близком расстоянии можно было из этого пулемета пробить боковую броню французских самоходок.

Он нырнул в люк и занял командирское Место. Водитель с бледным от ужаса лицом и широко раскрытыми глазами, спросил его шепотом:

– Что делать, лейтенант?

– Воевать.

Терени устроился поудобнее на сиденье, схватился за рукоятки и резко крутанул пулеметную турель. Теперь счет пошел на секунды.

Всполохи огня разорвали тьму. Боковые стороны французских машин засветились огнями пожара, словно при иллюминации, как на праздничном фейерверке 14 июля в годовщину взятия Бастилии. Капрал точно и вовремя направил противотанковую ракету, и Терени тоже не промазал.

У этих чудовищ начало взрываться их нутро, их боезапас, их электроника, и начала гореть их кровь – топливо. Но машина, с которой воевал только 14,5-миллиметровый пулемет Терени, еще жила. Пушка, управляемая электронными мозгами, повернулась в его сторону. И все пулеметы адской машины тут же нащупали цель. Но очередь Терени опередила залп врага. Его пули вновь пробили дырки в боковом алюминиевом покрытии самоходки. Она застыла без движения.

Обессиленный, он откинулся на спинку сиденья. Но расслабляться было некогда. Терени высунулся из люка, вдохнув сырой воздух.

– Ребята, загляните в самоходки. Может, кто-то из этих сволочей еще дышит. Пленные нам пригодятся.

Повинуясь приказу, стрелок-ракетчик и радист, с оружием наготове, осторожно стали приближаться к поврежденным машинам.

Над их головами просвистел снаряд и разорвался на склоне холма. Радость от одержанной победы, еще секунду назад владевшая душой лейтенанта Терени, вмиг поблекла. Их обнаружили. Они обречены. Их первый успех станет и последним.

Снаряды посыпались градом. Он и его люди словно разворошили гнездо ос, злобных и мстительных. Он схватился за микрофон.

– Всем подразделениям "Сьерра". Говорит "Сьерра Альфа". Отходите на линию "Браво"! Повторяю, отходите на линию "Браво"!

Радиоэфир был заполнен голосами наблюдателей других групп, требующих огневого прикрытия. Из этого следовало, что французы одновременно пересекли границу во множестве пунктов на достаточно широком фронте.

Терени инстинктивно вжался в землю, когда снаряд разорвался в пятидесяти метрах от него. Осколки прошуршали над ним и лязгнули о броню транспортера.

Он поднял голову, огляделся. Почему так долго не дают о себе знать стрелок и радист?

Ослепительно яркая осветительная ракета вспыхнула и повисла на парашюте над местом недавней схватки. Холмы, рощи, расщепленные снарядами стволы деревьев, похожие на человеческие кости, внезапно открылись взгляду. Лейтснант увидел, как его товарищи пробираются к нему, увязая в грязи, с обеих сторон поддерживая раненого француза. Он рискнул подняться во весь рост, чтобы поспешить им на помощь. Но то, что внезапно предстало перед его глазами, на мгновение парализовало его. Он замер, бессильный даже пошевелиться.

Всю ложбину между холмов заполнили танки и боевые машины. Их уже невозможно было пересчитать. Европейская Конфедерация не просто решила поиграть мускулами. Она показывала свою вооруженную силу во всем великолепии.

Он протолкнул раненого, истекающего кровью пленного в бронетранспортер, извиваясь, прополз мимо него, освобождая место для стрелка и радиста. Когда люк захлопнулся за ними, Терени закричал так, что глаза его подчиненных округлились от изумления и испуга.

– Жми во всю! Жми!!!

У них у всех чуть не вылетели на ходу зубы от толчков, вибрации корпуса, рева мотора, грохота артиллерийских разрывов.

Венгры покидали первую линию своей обороны.

* * *

ВОЕННЫЙ АЭРОДРОМ ТОКОЛЬ ВБЛИЗИ БУДАПЕШТА

Военно-Воздушным Силам ЕвроКона хватило двадцати минут, чтобы превратить Токоль в изрытую воронками пустошь. Сопровождаемые истребителями три следующие одна за другой через короткие интервалы волны "Миражей" и "Торнадо" разбомбили все, что можно было разбомбить. Лишь одна пара древних МиГ-21 успела подняться в воздух до того, как ад спустился с неба на землю. Но их сбили прежде, чем пилоты смогли увидеть, кто их атакует. Они свалились на землю грудой обломков вместе с первыми бомбами.

Когда французы и немцы, развернувшись, отправились обратно, после них не осталось ничего, что бы подавало признаки жизни.

Направляемые лучом лазера тысячекилограммовые бомбы чертили по земной поверхности линии из дыма, огня, вспоротого бетона и металла. Клочья застигнутых в ангарах и на взлетных полосах самолетов смешались с человеческими останками, с измельченными в мелкие кусочки сооружениями и аэродромными покрытиями. Эта смесь, поднятая в воздух взрывами, медленно оседала в клубах дыма.

Полковник Золтан Храдецки присоединился к печальной группе офицеров Военно-Воздушных Сил, которые с похоронным выражением на лицах взирали на последствия массированного налета. Четверо наиболее опытных телохранителей из команды Оскара Кирая сопровождали полковника. Они охраняли его со всех сторон. Потеряв уже одного вождя революционного движения, Кирай не хотел потерять и другого.

Высшие офицеры только что уничтоженной венгерской авиации молча приветствовали Храдецки. Хотя он не занимал никакого поста в военном командовании, но он был главным советником по безопасности нового правительства и пользовался уважением в армейских кругах.

Храдецки не видел смысла ходить вокруг да около и сразу приступил к деловому разговору.

– Что? Так плохо?

– К несчастью, да! – Командующий авиации говорил с нескрываемой горечью. – Они уничтожили наши аэродромы в течение одного часа. Работали, как по телефонной книге – с адресами и фамилиями. Не пропустили ни одной установки SAM, ни одного радара...

Говоривший побагровел, гнев захлестывал его. Храдецки хорошо понимал причину его ярости. Четверо офицеров из высшего командования Военно-Воздушных Сил пару дней назад угнали самолет за границу и унесли с собой бесценную для французов и немцев информацию. Указательный палец профессионала-знатока предательски точно отмечал на карте страны все хоть сколько-нибудь важные объекты, и пилоты и бомбометатели ЕвроКона не ведали забот.

– Каковы наши потери?

– Все! То, что вы видите здесь, – командующий указал на разбитый аэродром – в других местах выглядит точно так же. По предварительным данным у нас нет больше ни одного перехватчика, нет зенитных установок и ракет "земля-воздух". Разрушены системы связи и наведения, склады боеприпасов и хранилища топлива. До девяноста процентов боевых и транспортных вертолетов выведены из строя. Даже если нам доложат в ближайшее время, что что-то сохранилось или можно восстановить, мой вывод однозначен – мы лишились противовоздушной обороны на всей территории страны.

Храдецки с трудом скрывал тревогу. За шестьдесят минут французы и немцы уничтожили по меньшей мере восемьдесят МиГ-21С и МиГ-23С и пятнадцать тяжеловооруженных вертолетов "Хинд-А". Он даже присвистнул, представив себе всю эту мощь, вбитую в землю бомбовыми ударами и так и не сумевшую подняться в воздух. Небо над его родиной теперь было открыто для врага.

Наземные войска лишились какой-либо защиты против атакующих сверху стервятников. Конец наступит очень скоро, если Венгрия не получит поддержки от своих новых друзей с севера.

* * *

30 МАЯ, "ГОЛУБОЙ ПОЛЕТ". НЕБО НАД ВЕСПРЕМОМ, ВЕНГРИЯ

Четыре двухвостных самолета рассекали холодный ночной воздух. Навигационные огни, в мирное время обеспечивающие безопасность полета, теперь были погашены. Польские "Игл-Орлы" летели на войну.

Внутри ведущего F-15 лейтенант 1-го класса Тадеуш Войцик едва сдерживал желание толкнуть рукоятку скорости до предела вперед и выжать всю мощь из мотора своей послушной машины.

Поврежденная система оповещения венгерской противовоздушной обороны не смогла засечь надвигающуюся вражескую армаду до тех пор, пока она не приблизилась на половину дистанции до намеченной цели – вертолетной базы в Веспреме, городке поблизости от озера Балатон. Еще несколько драгоценных минут было потеряно при передаче команды по цепочке связи, прежде чем она дошла до летных кабин, где Тэд и трое его товарищей дежурили в полной боевой готовности уже в течение нескольких долгих ночных часов.

Когда они, наконец, получили приказ и взмыли вверх с бетонной полосы, бомбы уже падали на Веспрем. Теперь перед пилотами стояла задача уничтожить мерзавцев на их пути к дому.

За те часы, пока правительство Польши размышляло, что ответить на просьбу венгерских демократов о помощи, эскадрилья Войцика перебазировалась в чешский город Брно. Отсюда рукой подать до Вены и до военных аэродромов ЕвроКона, расположенных вокруг австрийской столицы. Польские и чешские летчики подчинялись строжайшим ограничениям, установленным по заключенному только что договору. Они могли атаковать самолеты ЕвроКона только в случае их вторжения на территорию Венгрии. Если бы не эти ограничения, они могли бы легко, с одной попытки перерезать горло агрессору.

Войцик бросил взгляд на полетную карту, лежащую у него на коленях. В уме зафиксировал свое местоположение, когда с земли поступил сигнал о смене курса. Диспетчер, контролирующий полет, сначала повернул их к востоку, а потом прямо на юг. Он пытался вывести четверку F-15 в тыл уходящему с венгерской территории противнику, и на такую позицию, чтобы те, в свою очередь, имели в тылу чистое от вражеских истребителей пространство.

Такой сложный маневр был крайне необходим, но для него требовалось гораздо больше времени и топлива. Под острым углом они стали приближаться к вражеской армаде, заходя ей в хвост. Германские "Торнадо" имели противорадарное покрытие на двигателях, включающее такие компоненты, как золото и платина, но это защищало их только спереди и не делало самолет полностью "невидимым".

Тэд взглянул на стрелку показателя запаса керосина. Даже при наличии дополнительных самоотделяющихся топливных баков им надо быть очень экономными, если они хотят добраться обратно до Брно. Любая венгерская база раньше могла бы дозаправить их, но большинство посадочных полос было выведено из строя, а там, где они еще существовали, был риск подвергнуться нападению с воздуха.

Его взгляд скользнул по экрану локаторного дисплея, запечатлевая в мозгу появляющиеся на нем условные обозначения. На приборной панели каждое деление на каждом циферблате, на котором застыла стрелка, имело важнейшее значение. Он должен был постоянно четко представлять себе ситуацию на данный момент и предугадывать момент будущий. Лихорадка погони, азарт, самоуверенность – вот главная опасность. Особенно для него – ведущего эскадрильи, впервые входящей в соприкосновение с реальным, а не учебным противником.

Каждый из его четверки F-15 был вооружен четырьмя "Спарроу-Воробьями" и четырьмя ракетами "воздух-воздух", расположенными под фюзеляжем по бокам гирлянды самоотделяющихся топливных емкостей. Хотя "Иглы" могли нести на себе новейшие ракеты AMRAAM, на вооружении у поляков было всего несколько этих превосходных "серебряных пуль". Они предназначались для защиты только собственной территории. "Такое решение было справедливо", – считал Тадеуш. Но сейчас он больше думал о безопасности того кусочка польской территории, которую представляла его тесная пилотская кабина.

Скорость полета достигала семисот пятидесяти узлов. Они шли на высоте десять тысяч метров над сплошным облачным покровом. Под облаками была промозглая ночь, ливень и сырая мгла – отличные погодные условия для агрессора.

Поляки отключили радары, чтобы полностью скрыть от врага свое приближение. Войцик конечно хотел бы держать включенными пилотские "глаза", но он понимал, что они вряд ли принесут пользу, так так их "цель", как насытившийся хищник, пробирающийся в свое логово, была ниже облачной пелены на высоте не более ста метров над пересеченной местностью.

Бесстрастно-ровный голос управляющего полетом с земли продиктовал:

– "Голубой полет"! Эскадра в десяти километрах. Пеленг – один-семьдесят пять.

Сердце Тэда забилось еще сильнее. Приближался момент, когда можно будет оживить их локаторы. Его четверка выйдет на рубеж радарной ракетной атаки через тридцать километров – при их скорости это одна минута полета.

План сражения был таков: включить радары, тут же отключить их и тут же задействовать "Спарроу", выпустив "воробышков" на волю прежде, чем "Торнадо" успеют прореагировать. Хотя, разумеется, они откроют яростный ответный огонь, но первый залп нарушит порядок армады ЕвроКона и заставит их маневрировать, расходуя лишнее топливо. В данное время вражеские пилоты уже утомлены и поглощены одной мыслью – скорее убраться прочь из недружественного воздушного пространства. Может быть, у некоторых машин есть неисправности, а кто-то уже почти исчерпал запас топлива. Одним словом, они стали сейчас легко уязвимы. А то, что они немцы, то есть извечные враги, сделает съеденный поляками пирог еще вкуснее.

Адреналин бушевал в его крови, искажая ощущение времени. Секунды казались минутами. Он не отрывал взгляда от часов на панели. Стрелка показала, что они вышли на рубеж атаки. Но контролирующий прибор молчал, не подавая сигнала тревоги. И Тадеуш подчинил свою волю этому прибору. Чем ближе враг, тем лучше. Он рискнул чуть повернуть голову и поискать взглядом товарищей, но они, выстроившись в линию с интервалом в полкилометра, были невидимы в темноте.

Стрелка часов передвинулась на несколько делений и приблизила их к врагу еще на двенадцать километров. Внутренний голос сказал ему – пора! Он включил микрофон. Губы его шевельнулись.

– "Голубой полет"! Включаемся!

Ответные щелчки в микрофоне означали, что сигнал принят тремя остальными пилотами.

Сперва изображение на дисплее радара выглядело как бесформенное скопление пятен различной величины. Работая в бешеном режиме, радарный компьютер очищал картинку от погодных помех. После третьей "чистки" Войцик увидел уже явственно различимые точки, расположенные в определенном порядке. Вот они, наконец, – три связки вражеских самолетов по одной паре в каждой и отставший "одиночка" – чуть позади. Искусство управляемой радарами атаки с дальней дистанции заключалось в том, чтобы не выпустить сразу более одной ракеты на одну цель. Атакующие пилоты должны мгновенно распределить между собой цели. Зная, что простейший метод всегда самый эффективный, Тадеуш заранее договорился с пилотами, что каждый из них берет на себя соответствующий противостоящий ему номер – слева направо. У Тэда слева летел юный новичок Милан Рожек. Он, следовательно, должен уничтожить левый от Тэда германский борт. Войцик откроет огонь по "Торнадо", летящему правее. Тренировки сделали распределение целей автоматическим. Для этого уже не требовалось никаких радиопереговоров и команд.

Он нажал кнопку на рычаге, фиксируя этим движением точку на экране дисплея, которая станет его мишенью. Крошечный квадрат тотчас же обрисовал эту точку, как бы выделив ее из остальной массы точек и пятен.

Вражеский борт находился слишком далеко внизу, чтобы его радар мог "увидеть" Войцика, атакующего сверху и сзади... Поэтому Тэд дал своим ведомым время, измеряемое несколькими толчками пульса, чтобы каждый успел обрисовать квадратиком свою мишень, и после этого нажал "пуск".

Грозное шипение и отсвет от пламенной вспышки ракетного выхлопа сообщили Тадеушу, что пусковое устройство сработало и "воробей" вылетел из гнезда. Зеркало кругового обзора отразило три другие вспышки. Его ведомые почти не отстали от командира.

Маленький мальчик, который до сих пор жил в душе взрослого лейтенанта 1-го класса Тадеуша Войцика и обожал фейерверки и салюты в праздничные дни, жаждал проследить огненный путь ракет, вплоть до конечного взрыва, но пилот заставил себя вернуться к действительности. А она требовала мгновенных решений...

Немцы, получив от своих приборов тревожный сигнал, начали маневрировать. Боевой компьютер "Орла" уже отобрал и произвел необходимую проверку следующего "Спарроу", и Тэд снова нажал кнопку.

Выпуск двух ракет по такой ценной мишени, как "Торнадо", был вызван необходимостью иметь гарантию ее поражения.

Опытный и талантливый летчик мог бы искусным маневром или благодаря везению убежать от первой ракеты, но второго пуска он уже просто не успел бы увидеть.

Впереди Тадеуша возникали из тьмы ответные ракеты врага. Они стремились вверх, туда, где разряженный воздух позволял им передвигаться со скоростью, вчетверо превышающей звуковую. Когда их жизненная сила выгорала дотла и моторы умирали, они все же упорно, повинуясь инерции, карабкались по заданной траектории, растворялись в темноте, чтобы, достигнув предельной высоты, вслепую упасть на свои мишени. Такова была дьявольская задумка их конструкторов.

Тэд вновь включил микрофон.

– Выходим на вираж.

Он принял это решение не только с целью сберечь топливо, но и чтобы избежать опасного сближения с противником. Превосходные по всем своим качествам "Спарроу" имели один изъян. Атакующий должен все время держать свою мишень в луче радара, как бы освещая ракете путь вплоть до соприкосновения с целью. Даже на такой ничтожной дистанции полет ракеты занимал около минуты, и только отсутствие истребителей ЕвроКона спасало польские истребители от их нападения в этот минутный интервал, в котором все четыре машины должны под управлением ведущего держаться строго определенного курса и одной и той же высоты, не имея права увернуться от вражеского огня.

Экран дисплея вновь стал мутным. "Торнадо", совершая маневр, использовали радиопомехи, и ленты из фольги спасали их от цепкой хватки радаров. Цель, уже вроде бы пойманная Тадеушем в квадратик, померкла и растаяла. Тэд выругался. Неуправляемая теперь, но продолжающая движение ракета, могла взорваться рядом с мишенью и взрывной волной и осколками уничтожить ее, а могла уйти далеко вниз к земле.

Случилось первое. На месте исчезнувшей было мишени вновь возникла на одно, почти неуловимое, мгновение ясно видимая точечка и тотчас же пропала. Немецкий борт со всеми своими ухищрениями и помехами не избежал поражения. От радостного возбуждения у Тэда перехватило дыхание. Это была его первая победа в войне со старым врагом.

Двенадцать километров отделяло их от эскадры воздушных кораблей ЕвроКона, завершавших маневр. "Торнадо", летевшие парами, по-разному реагировали на нападение. Одна пара уходила в сторону, стремясь уйти подальше от боя. Две другие развернулись навстречу атакующим, чтобы самим нанести удар с близкого расстояния до того, как поляки успеют снова открыть огонь. Быстрота реакции и действий пилотов решали все в этом скоротечном сражении.

Тэд уже приготовил боевой компьютер к пуску ракеты "воздух-воздух", расположенной под фюзеляжем, когда радар отметил исчезновение контакта с радаром. Это означало уничтожение объекта. Три немецких борта можно сбросить со счета, осталось четыре. Он усмехнулся под своей кислородной маской. Небо становится чище!

Войцик продолжал обшаривать пространство вокруг себя, но не смог обнаружить никого – ни друзей, ни врагов. Вдруг радар отметил присутствие немецкого самолета прямо перед ним. "Это просто замечательно!" – мелькнула у него мысль.

– Уходим влево парами! – скомандовал он и бросил машину влево и тут же вниз. Они должны уйти под облачный покров прежде, чем его ракеты "воздух-воздух" достигнут цели.

Огненная струя мелькнула у него справа. Он ушел еще больше влево, ощущая огромную перегрузку. Вывернув шею, он попытался разглядеть, что у него за кормой. Там не было ничего. Но кто-то же пустил ракету? Значит, опасность была налицо.

– Истребители за кормой. Уходим вправо.

В этот момент новая ракета скользнула сквозь тьму, теперь уже с левого борта. И взорвалась! Тэд на мгновение увидел пылающий F-15, потерявший управление и падающий вниз. Эта ракета сбила его соседа.

– "Голубой"-2! Катапультируйся!

Ответом была тишина. Горящий самолет, разваливаясь на куски, падал. Боже! Войцик судорожно сглотнул, борясь с тошнотой. Рожека больше нет.

Он продолжил свой стремительный спиральный спуск, теперь уже надеясь на облака, как на укрытие, а не как на барьер в дуэли между ним и врагом. Резко выправив машину, словно прочертив в воздухе фамильную подпись такого блестящего самолета, как F-15E, он выпустил на волю весь мусор, создающий помехи, и организовал тем самым ловушки для преследующих его ракет.

Экстренные вызовы от "Голубого"-3 и "Голубого"-4 прозвучали в наушниках. Их радары как будто ослепли, цели исчезли с экранов и пилоты отчаянно закручивали свои машины в воздухе, пытаясь обнаружить врагов-призраков, угрожающих им откуда-то с тыла.

"Орел" Тадеуша все глубже проваливался в пропасть, на дне которой шевелилась черная облачная пелена. В эти мгновения мозг Тэда работал с быстротой компьютера, вычисляя невидимого противника, его местонахождение, тип и количество боевых единиц.

Сигнал предупреждения его радара не подавал признаков жизни. Должно быть, они использовали инфракрасные сканеры, раздробляя отражения поисковых лучей локаторов "Голубого полета" на их обратном пути к экранам F-15. Словно штурм крепости при полном отсутствии активных действий. Догадка забрезжила в мозгу Тэда. МиГ-29 был снабжен подобным устройством! А немцы получили в наследство при воссоединении Германии две полных эскадрильи МиГ-29, окрещенных "Фалкрумами".

Дикая, бессмысленная ирония судьбы. Он, бывший пилот Варшавского Договора, управляет американским истребителем и сражается с бывшим союзником по НАТО, вооруженным советскими МиГами. Он бы с удовольствием дал себе разрядку, расхохотавшись от души над этим парадоксом, если бы не стояла перед ним самая насущная и неотложная проблема – как выжить?

Он отключил радар, став для врагов невидимкой. Немцы, вероятно, сделали то же самое, так как его сигнал тревоги молчал.

Облака поглотили его машину, но Тэд опустился еще метров на пятьсот, прежде чем перейти на горизонтальный полет. В этой клубящейся массе его нельзя было обнаружить, используя инфракрасное излучение. Если немцы хотят его засечь, они вновь включат радары.

Его самолет летел в угольно-черной тьме, вновь приближаясь к той точке, где ракета, едва не сбившая Тадеуша, уничтожила Рожека. F-15 чуть не разваливался от вибрации и тряски под действием турбулентных потоков, бушевавших в облачной пучине.

Вот они! Рискнув включить поисковый луч, он тут же увидел на экране два пятнышка. Дружественный инфракрасный код не улавливался трансмиттером. Значит это они! Те, кто потерял и теперь настойчиво разыскивает Тадеуша в ночной мгле. Лейтснант мгновенно прикинул дистанцию – они находились в пределах досягаемости "Спарроу". Завершив вираж, они шли ему навстречу. Не обнаружив Тадеуша с помощью инфракрасного излучения, немцы тоже решились на радарный поиск. Сигнал тревоги оповестил об этом лейтенанта. Но они опоздали.

Палец Тадеуша с силой нажал пусковую кнопку.

Третий "Воробей" воспламенился и покинул свое убежище под правым крылом "Орла". Ракета тут же пропала во мгле, оставив только светящийся след в облаках.

Тэд передвинул рукоять управления вперед, бросив машину навстречу приближающемуся германскому МиГу, и через компьютер отобрал для пуска очередной "Сайдвиндер". Как только его ракета пробила облачный покров, вражеский самолет в панике резко развернулся и стал набирать высоту. Что ж! Это уже неплохо.

Войцик, передвинув рычаг, тоже начал взбираться наверх. Внезапно F-15 вырвался в чистое от облаков пространство. Низкий нарастающий звук в его шлемофоне означал, что ракета "увидела" свою жертву. Вражеский МиГ, отчаянно пытаясь убежать от ракеты, вытягивал из двигателей всю мощь, забыв напрочь об опасности сжечь их совсем.

Тэд снова нажал пусковую кнопку. Тепловая ракета сорвалась с места и умчалась вслед за истребителем противника. Их разделяло только две мили. Квадратик появился на экране дисплея и обрисовал мечущийся в поисках спасения МиГ. Светящийся выхлоп "Сайдвиндера" ворвался в квадратик, слился с ним, и на этом месте образовался ярко-оранжевый огненный шар.

Попадание! Обломки, образовавшиеся после взрыва, мелкими точками мелькнули на экране и исчезли, проваливаясь в бездну. Войцик крутанулся на сиденье в безуспешных поисках второго германского истребителя. Немец сгинул, пропал. Его не было ни в поле зрения пилота, ни на экранах радара. Еще осталось четыре невредимых "Торнадо". Но плохо было то, что "Голубой"-3 и "Голубой"-4 тоже исчезли. На радиовызов Войцика они не откликались.

Оставшись в одиночестве в ночном небе, Тадеуш Войцик решил покинуть поле битвы и взять курс на дружественный аэродром. То, что вначале выглядело как не очень удачная охотничья вылазка, обернулось отчаянной схваткой за собственную жизнь. Он не имел ни желания, ни сил прятаться в засаде в надежде продолжить сражение. Даже две его личные удачи – два сбитых немца – не могли облегчить тяжесть, которая с этих пор будет в его душе. Ему казалось, что он в чем-то ответственен за смерть своего малоопытного соседа по левому крылу.

* * *

ЗАЛ ДЛЯ ОСОБО ВАЖНЫХ СОВЕЩАНИЙ, БЕЛЫЙ ДОМ, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

За последние два дня Совет по национальной безопасности созывался уже дважды. Все собравшиеся по экстренному вызову несколько ошеломленно поглядывали на Росса Хантингтона, который одним из последних появился в зале. Он разделял их тревогу и подавленное настроение. Несмотря на все угрозы ЕвроКона и демонстративное передвижение войск, никто не верил, что вторжение в Венгрию состоится.

Генерал Рид Галлоуэй положил телефонную трубку и обратился к президенту.

– Сэр! Том Фосс, наш офицер связи при штабе Польских Военно-Воздушных Сил, подтверждает полученные нами ранее сообщения. Польские эскадрильи, базирующиеся в Чехии и Словакии, имели столкновение с самолетами ЕвроКона над территорией Венгрии.

– Боже ты мой! – Харрис Терман даже побледнел. – Есть ли там, на этих базах, граждане США?

– Нет, господин госсекретарь! Но... – Галлоуэй развел руками, – но группы наших инструкторов тренировали польских летчиков перед тем, как перебраться на юг.

Откровенно испуганный госсекретарь бросил умоляющий взгляд на президента.

– Мы должны немедленно отозвать наших инструкторов из Польши!

– Почему? – невозмутимо спросил президент. Из всех, кто находился в зале, он выглядел наиболее спокойным.

Терман с трудом сдерживался.

– Вы спрашиваете, почему?! Разве это не очевидно? Если они останутся там, французы и немцы могут обвинить нас в участии в войне...

– ...которую они развязали, – докончил за него фразу Хантингтон.

Слишком красноречивый и эмоционально неуравновешенный госсекретарь постоянно вызывал в нем раздражение. Публика в зале вряд ли расслышала реплику Росса. Их внимание было приковано к человеку, на которого так обрушился государственный секретарь.

– Мистер президент, единственный путь к спасению – немедленно вывести наш военный персонал из Польши, Чехии и Словакии. Из всех трех республик одновременно. И заявить об этом публично! Так, и только так мы избежим ловушек, которые нам расставили некоторые...

– И как вы думаете, ЕвроКон расценит этот наш шаг? – прервал его президент. – И что решат наши союзники?

Президент сделал паузу и сам ответил на свой вопрос:

– Они решат, что мы предали поляков. И поджали хвост при первых раскатах грома. Я считаю, что вы предлагаете наихудший из всех вариантов. И самый постыдный. Я считаю, – со значением повторил президент, – что лучшей преградой агрессорам из ЕвроКона будет наше открытое и достаточно ощутимое присутствие на территории Польши. – Он обратился к Галлоуэю. – Передайте бригадному генералу Фоссу и другим нашим офицерам приказ – ни при каких обстоятельствах не покидать своих постов.

Хантингтон машинально кивнул, соглашаясь с президентом. Если Париж и Берлин не окончательно потеряли способность к здравому мышлению, они поймут, что президент Америки стоит на твердых позициях.

* * *

31 МАЯ, ШТАБ-КВАРТИРА ПЕРЕДОВЫХ ЧАСТЕЙ 4-го КОРПУСА АРМИИ ЕВРОКОНА, ФЕРТОД, ВЕНГРИЯ

Два века назад выстроенный в форме подковы элегантный дворец князей Эстергази служил летней резиденцией княжеской семьи и их придворного композитора Иосифа Гайдна. Теперь древние камни мощеного двора дробили танковые гусеницы, а на размокших лужайках и газонах, разбрызгивая черную грязь вместе с клочьями весенней травы, буксовали военные машины. Из сизой пелены удушливой мазутной гари, вверх, как поднятые шпаги, торчали бесчисленные радиоантенны. Штабные офицеры – французы и немцы, в защитном камуфляже, бродили вдоль золотисто-желтых, широко раскинутых крыльев дворцового здания. Особенно дисгармонично их форма смотрелась на фоне белоснежного фасада в стиле барокко. Европейская Конфедерация не постеснялась расположить штаб передовых частей армии вторжения во всемирно известном дворце, издавна носящем гордое звание – "Венгерский Версаль".

Командующий корпусом Клод Фабвьер стоял у ажурных главных ворот, наблюдая за движением по подъездной аллее, ведущей ко дворцу. Вокруг, насколько мог охватить взгляд, все кишело военной техникой. Особенно выделялись и радовали генеральское сердце тяжелые танки "ЛеКлерк" 2-го авангардного дивизиона и гусеничные АМХ-10Р – ударная сила артиллерии 4-го корпуса армии ЕвроКона, предназначенные для взламывания самой прочной и насыщенной огневыми средствами обороны. Это были пушки-убийцы. Они отлично смотрелись среди мягкой зелени парка и в окружении раздетых до пояса солдат, наслаждающихся весенним солнышком или, наоборот, прохладной тенью под живописными купами деревьев. Любуясь этой идиллической картиной, генерал с удовольствием отметил про себя, что он правильно поступил, дав двум французским полкам отдых после триумфального марша через венгерскую границу.

В данный момент на самых передовых позициях находились германские танки и два батальона из 10-го танкового дивизиона. Они сражались за крохотную деревеньку Зарфольд в двадцати километрах отсюда. Дым от возникших там пожаров заволакивал горизонт в восточном направлении. Генерал слышал монотонные удары орудийных залпов, смягченные расстоянием. Это его доблестные войска сравнивали с землей венгерские инженерные сооружения вдоль основной магистрали Вена – Будапешт.

Его немного раздражало то, что бой еще продолжается. За два дня они продвинулись на пятьдесят километров в глубь вражеской территории. Но, хотя его пехота и танки проявляли чудеса героизма и преимущество армии ЕвроКона было подавляющим, военная кампания, как ни странно, была далека от завершения. Венгерские развалюхи Т-55 и самоходки ПС-4 не могли противостоять четырем сотням его танков "ЛеКлерк" и "ЛеКлерк-2" – особенно на широком фронте наступления. Один господь бог знает, сколько этого расплавленного металлолома еще дымится по обочинам дороги на Шопрон, доказывая правильность генеральского предвидения. И все же венгры неистово сопротивлялись везде, где представлялась хоть какая-то возможность. Чтобы выкуривать их, оставшихся без техники артиллеристов, из лесных убежищ и маленьких деревень, приходится входить с ними в непосредственное огневое соприкосновение. А это доставляет массу хлопот и неприятностей.

С момента пересечения границы командующий корпусом нагляделся на бессчетное количество санитарных машин, спешно увозящих раненых и убитых на запад. Поток этих машин не иссякал. Наоборот, он был угрожающе постоянен. Ремонтные бригады валились с ног от усталости, латая поврежденные танки и самоходки.

Фабвьер с досады скрипнул зубами. Не потребовалось бы таких усилий и столько жертв, если в "неженки" из военно-воздушных сил выполнили свое обещание – завоевать абсолютное господство в воздухе над полями сражений. После первого ночного сокрушительного удара по аэродромам, французские и немецкие штурмовики должны были работать на наземные войска "по вызову", уничтожая одиночные цели, мешающие продвижению 4-го корпуса – все, что преграждает путь и стреляет, будь то танк, пушка или пехотный взвод. Предполагалось, что другие эскадрильи будут сопровождать французские мотострелковые полки, осуществляя защиту с воздуха, глубинную разведку и расчистку пространства впереди головных подразделений.

Польское и чешское вмешательство поломало все планы. Опасаясь атак F-15 и МиГов, летные командиры ЕвроКона отказывались выполнять боевые задачи без надежного прикрытия и тщательной подготовки. В результате пилоты больше времени отсиживались в Австрии, чем проводили в воздухе. Они медленно реагировали на вызовы полевых командиров, и господство в воздушном пространстве было частично утрачено. Колонны венгерских войск, которые обречены были, по расчетам генерала, погибнуть под градом осколочных и фугасных бомб и снарядов, выпущенных из авиационных пушек, так и не достигнув фронта, благополучно выдвигались на позиции и вступали в бой.

Тревогу вызывало и то обстоятельство, что по некоторым признакам Польша и ее союзники намереваются принять участие в боевых действиях не только в воздухе, но и на земле. По меньшей мере две чешские танковые дивизии сконцентрировались возле столицы Словакии Братиславы, совсем рядом от северной границы Венгрии.

Генерал хмуро сдвинул выгоревшие от африканского солнца брови. Если он встретится лицом к лицу с чешской армией, ему придется затребовать значительное подкрепление, чтобы продолжить наступление. Даже в случае пассивного пребывания этой массы танков и бронетранспортеров на рубеже справа от его линии атаки, на него навалится куча проблем. Он будет вынужден постоянно крутить головой, заглядывая через свое левое плечо, желая узнать, что собирается предпринять потенциально новый противник. Чтобы обезопасить левый фланг от возможного нападения с севера, ему придется при подходе к Будапешту отвести туда некоторые части, ослабив тем самым ударную группировку.

Кто-то бежал к нему через двор. Подбитые железом ботинки лязгали по камням. Фабвьер оглянулся. К нему спешил его помощник, майор Кастелен.

– В чем дело, майор?

– Из Рошонвилля передали – мы должны продвигаться быстрее... Они утверждают, что мы уже отстали от графика на восемь часов. Я старался объяснить им ситуацию, но они хотят говорить лично с вами.

Кастелен был расстроен. В Рошонвилле – местечке неподалеку от Меца, обитало сейчас самое высокое начальство. Там располагался подземный штаб французской армии. Оттуда руководили всеми боевыми операциями.

Командующий 4-м корпусом побагровел от ярости. Он ненавидел тыловых лодырей и гражданских простофиль, которые толпами слонялись там по залитым неоновым светом коридорам. Никто из них не ведал, что такое солдатский труд и солдатский пот.

Генерал ткнул пальцем в грудь помощника.

– Скажи министру Гюши и его лизоблюдам, что я сейчас занят на войне. И еще скажи, что мы будем продвигаться быстрее, если они уберут чертовых поляков и чехов с нашей дороги и очистят от них небо. Иначе я могу вообще здесь остановиться и любоваться пейзажем.

Майор отсалютовал и умчался в обратном направлении так же стремительно, как появился. Он торопился к машине с аппаратурой для специальной секретной связи.

Гневная тирада генерала, продиктованная заносчивостью и дурным настроением, имела последствия гораздо более глубокие, чем он сам мог себе представить.

* * *

2 ИЮНЯ, КОМИТЕТ ОБОРОНЫ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНФЕДЕРАЦИИ, РОШОНВИЛЛЬ, ФРАНЦИЯ

Глубоко под землей, в зале заседаний Чрезвычайного военного штаба, за огромным круглым столом расположилось одиннадцать человек. Вдоль стен были расставлены стулья для помощников, готовых в любой момент сорваться с места и выполнить какое-либо поручение или немедленно перевести с одного европейского языка на другой какой-либо текст.

Шестеро мужчин за столом были облачены во французскую и немецкую военную форму. Остальные были в гражданском. Хотя вентиляция работала безупречно, дым от сигарет висел голубоватым облаком под низким потолком. Высшее военное руководство Европейской Конфедерации заседало здесь уже с раннего утра.

– Всем нам ясно, господа, что мы не можем продолжать операцию, не имея полной уверенности в том, что она пройдет быстро и безболезненно. К сожалению, мы должны рассмотреть негативный для нас вариант завершения кризиса, пока положение не стало еще хуже.

Министр обороны Германии Юрген Леттов говорил очень тихо. Он выглядел совершенно опустошенным.

– ...На мой взгляд, предложение Швейцарии стать посредником в переговорах заслуживает внимания.

Никола Десо слушал его с нарастающим раздражением. Когда Конфедерация уже ввязалась в войну, поздно заниматься самокритикой и бить себя в грудь кулаком – зачем, мол, было применять силу для восстановления в Венгрии военного правления? После того, как раздались первые выстрелы, надо думать только о победе. И главное, о быстрой победе. Победа, обставленная рядом оговорок и уступок, разваливает на куски Конфедерацию, которую он мучительно долго, с трудом, до кровавых мозолей на руках, сковывал железными цепями.

Некоторые из малых стран, например Австрия, уже начали проявлять гонор и нарушать договорные обязательства. Австрийские войска, которым было поручено охранять тыловые коммуникации наступающего в Венгрии 4-го корпуса, демонстративно остались в своих казармах. Правительство Австрии заявило, что это сделано в целях обеспечения "национальной безопасности".

Французский министр иностранных дел беспокойно ерзал в своем кресле. Он испытывал отвращение ко всякой говорильне, особенно, когда разговор касался военных проблем. Комитет, где главное внимание уделялось сглаживанию острых углов, компромиссам и согласованию мнений, не мог помочь там, где требовалась быстрота решений и действий. Говорить можно только о победе. Французские и немецкие танки должны были войти в Будапешт еще два дня назад.

В любом случае Леттов прав в одном. Все руководители Конфедерации оказались в дураках. Давно пора было снять розовые очки. Те, кто планировал вторжение, не верили в то, что венгерские солдаты станут проливать кровь, защищая свое новое правительство.

Венгерские генералы опять опростоволосились. Это случается с ними не в первый раз. Согласно донесениям разведки, почти все танковые и мотострелковые части венгерской армии поддержали революцию в Будапеште.

Но самым большим и самым неприятным сюрпризом было появление польских и чешских самолетов в небе над Венгрией. Подымаясь в воздух со своей, вроде бы нейтральной и поэтому неуязвимой территории, их истребители, штурмовики и истребители-бомбардировщики наносили ощутимый ущерб и доставили много неприятностей генералу Фабвьеру. Если, конечно, брать его слова на веру. Десо никак не мог предугадать, что страны "зоны свободной торговли" окажут Венгрии не только моральную поддержку. Янки и британцы одобрительно похлопывают их по плечам. Это и делает их отчаянно смелыми, вопреки здравому смыслу.

Десо отыскал взглядом Шредера. Разделяет ли канцлер Германии мнение своего растерянного министра иностранных дел? Трудно сказать. За весь день канцлер произнес всего пару слов, а лицо его не выражало никаких чувств. Когда-то Шредер занимался историей. Из истории ему должно быть известно, что генералы и политики, проигравшие войну, недолго потом занимают места на вершине пирамиды власти. Любой народ предпочитает победу поражению, и вождь-победитель всегда обладает большим правом на власть. Поздно, поздно кричать: "Отбой!" и возвращаться на исходные рубежи.

Десо нервно подался вперед в своем кресле, прерывая выступление министра обороны Германии.

– Разумеется, мы благодарны Швейцарии за столь любезное предложение посредничества, но, по-моему, речь должна сейчас идти о другом...

Он обращался теперь непосредственно к германскому канцлеру.

– Мы поддерживаем законное правительство Венгрии – нашего партнера по Конфедерации. Все наши действия по восстановлению порядка в этой стране согласуются с международным правом и нашими обязательствами по Договору, – в голосе Десо прозвучали железные нотки. – Если кто и виновен в возникновении кризиса, то это Польша и ее друзья, но не мы!

Некоторые из присутствующих что-то пробормотали в знак одобрения. Твердость убеждений Десо невольно вызывала уважение к нему. Шредер неохотно, но все же кивнул, как бы соглашаясь. Леттов был обескуражен.

– А как вы думаете мы сможем убедить поляков? Опубликуем официальное коммюнике? – резко высказался Мишель Гюши. Как глава Министерства обороны, он более, чем кто другой, был обеспокоен создавшимся положением. Вторжение в Венгрию могло окончиться пирровой победой или вообще полным провалом.

Десо отрицательно покачал головой.

– Нет, Мишель! Слова бесполезны, когда уже падают бомбы! Я имел в виду нечто более практичное – дать понять Варшаве и всей этой шайке, что их вмешательство в венгерские дела не пройдут им даром.

Он обратился к низенькому, круглолицему человечку, командующему Военно-Воздушными Силами Франции.

– Генерал Вишери более профессионально посвятит нас в военные аспекты проблемы. Прошу вас, генерал!

– Я готов, министр. – Вишери повернулся к висящей на стене громадной карте. На ней условными символами было обозначено расположение всех союзных и вражеских наземных и воздушных подразделений вдоль восточных рубежей Конфедерации. Он последовательно отметил указкой три аэропорта – два в Польше и один в Чешской республике.

– Это жизненные центры проводимой против нас воздушной кампании. Все они доступны для нападения нашей авиации. Один быстрый, правильно скоординированный удар парализует их.

Леттов взорвался.

– Зто несерьезно, месье Десо! Там находятся американские граждане – советники и технический персонал...

– И что из этого? – холодно спросил Десо. – Без всякого объявления войны Польша с союзниками фактически начала военные действия. Военно-воздушные базы, на которые вам указал генерал Вишери, используются для атак на наши войска и уничтожения наших летчиков. Оставаясь на базах и работая на поляков, американцы естественно приобретают статус добровольцев польской армии. И, как добровольцы, они рискуют собой. – Десо усмехнулся. – Настала пора дать понять народу Америки, что президент США играет в опасные игры с жизнями рядовых американцев.

Леттов судорожно сглотнул.

– Но опасность войны с Америкой?!

– Она минимальна! – отрезал Десо. – Военное присутствие США в Европе ограничивается несколькими сотнями специалистов. И у Америки нет возможности доставить хоть сколько-нибудь значительный контингент в Польшу в короткие сроки. Ну, а если...

Тут Десо гримасой выразил сомнение и после паузы продолжил:

– Им придется вести войну на нашей территории, имея предельно растянутую линию коммуникаций для снабжения войск. Я убежден, что Вашингтон не втянется в войну, в которой нельзя победить.

Он испытующе взглянул в лица сидящих за столом руководителей. Особенно его интересовала реакция Шредера.

– Вопрос требует честного ответа, господа! Позволим ли мы Польше и Чехии атаковать нас без должного отпора? Или нанесем удар возмездия и покончим с этой двусмысленной ситуацией раз и навсегда.

Поочередно все проголосовали за предложение Десо. Лишь Леттов был против. Он выглядел мрачнее тучи.

Никола Десо почти не слушал дальнейшие объяснения генерала Вишера. Проблемы топлива и боеприпасов, воздушных коридоров, количество квадратных метров площадей, которые будут подвергнуты бомбардировке, он пропустил мимо ушей. Его интересовал конечный результат. Польша с партнерами получат урок и поймут, что дразнить Конфедерацию – опасное развлечение.

* * *

2 ИЮНЯ, НЕБО НАД ГЕРМАНИЕЙ

Шесть двоек однохвостных, с утопленными крыльями, истребителей "Мираж" F-1E, сотрясая воздух, взвились в небо с бывшей советской базы в Восточной Германии. Поднявшись на высоту пятьсот метров, они плавно перешли на горизонтальный полет над мирными полями, фермами и зеленеющими лесами.

Человеческий гений, сотворив электронные системы управления, чутко реагирующие на малейшие изменения во внешней среде, превратил F-1 во всепогодный самолет. Летчики, управляющие "Миражами" в рейде на Польшу, должны будут доказать это на деле. Каждый "Мираж" нес под крыльями по два огромных, причудливой формы предмета – управляемые ракеты "Апач". Это было новейшее оружие армии Франции, мощное и непобедимое. Никакая электронная защита не могла остановить это чудовище, рвущееся к намеченной цели.

Разбившись на три четверки, F-1 еще больше прижались к земле и устремились навстречу восходящему солнцу. Их черные тени мчались вслед за ними, мелькая над полями и рощами, со скоростью пятисот узлов.

* * *

ВОЕННО-ВОЗДУШНАЯ БАЗА, ВРОЦЛАВ, ПОЛЬША

Старший сержант Военно-Воздушных Сил США Джим Фрезер, стоя в дверях ангара наблюдал, как польский капитан прилаживает радарную антенну АПГ-70 на F-15. Спешка здесь была неуместна, так как истребитель через несколько часов должен был перебазироваться в Брно и участвовать в боях над Венгрией. Требовалась тщательная и точная работа. Носовая часть истребителя лишилась своего металлического покрова. Обнажилась вся невообразимо сложная электронная начинка F-15. Чертежи с инструкциями, переведенными на польский язык, были разложены по всей поверхности самолета, везде, где можно было разместить бумажный лист.

Фрезер улыбнулся. Капитан Александр Гиртич был отличным пилотом, но не ладил с английскими терминами. Даже пробыв, в Польше в качестве военного советника уже много месяцев, сержант никак не мог привыкнуть к тому, что польские офицеры постоянно занимаются той работой, которую в США быстро и качественно выполняет низший технический персонал. "Люди везде разные, и разный подход у них к делу", – размышлял Джим. Сколько раз он находил этому подтверждение, наблюдая, как совершается довольно трудный и болезненный процесс перехода польского летного состава и наземных служб с русских МиГов на американские F-15C.

В русской системе, которую унаследовали поляки, офицеры-летчики все делают сами, а наземные техники, в основном, лодырничают. Все в скором времени должно, разумеется, измениться, но такой переворот в привычках и образе жизни не совершается за одну ночь. К чести поляков, они охотно учились у американцев жить по-новому и внимательно слушали его лекции и наставления.

Приятно было и то, что разница в чинах почти не ощущалась. Ученики приглашали его к себе домой, знакомили с семьями, он был желанным и почетным гостем. Джим стал своим парнем в 11-ом истребительном полку. Про себя он называл польских летчиков "мои мальчишки", а их самолеты "птичками". Польша была далеко от Миннесоты, где он вырос, и от базы Лэнгли, где он служил, но он не чувствовал себя оторванным от дома и чужим на этой земле.

В данное время его класс был готов к выпуску. Большая часть полка уже воевала в Венгрии. Теперь все силы он отдавал подготовке и обучению последней эскадрильи. Шести месяцев даже самых напряженных занятий было недостаточно для приобщения 11-го полка к новой технике. Он надеялся, что не отправил в бой необученных мальчишек. И сейчас он будет придирчиво проверять надежность радарной системы "птичек", улетающих на юг. Гиртич, нахмурив лоб, трудился, стараясь сделать все самостоятельно, не спрашивая совета у сержанта, хотя тот в любой момент готов был прийти ему на помощь.

Джим, широко распахнув ворота ангара, чтобы дать доступ свету и свежему воздуху, наблюдал за ним издалека. После долгой холодной зимы было приятно чувствовать, как весенний ветерок обдувает спину, а ласковые солнечные лучи ласкают кожу. Единственно, что не нравилось американцу в Польше – это погода, большей частью сырая и холодная. Он привык к жаре и сухому воздуху штата Невада, где прослужил на военно-воздушной базе Неллие недалеко от Лас-Вегаса несколько лет...

Над аэродромом взвыла сирена. Реакция сержанта и Гиртича была мгновенной. Капитан крикнул что-то по-польски одному из своих техников. Тот нажал кнопку. С ревом, подобно пробудившемуся вулкану, массивные стальные двери задвинулись, перекрыв солнечный свет. Переход от света к полутьме был внезапен. Лязг от столкновения двух тяжелых бронированных плит заглушил грохот первого взрыва.

Фрезер и Гиртич, оба разом, кинулись к аварийному выходу для личного состава. Находиться взаперти в убежище, не зная, что происходит снаружи, было невмоготу.

Клубы дыма уже заволокли ту часть базы, где располагался пункт управления полетом. Как только они отодвинули люк, прозвучал низкий нарастающий звук. Новый взрыв и горячий вихрь чуть не сбил их с ног.

Огненные облака полыхали над аэродромом. В воздухе носились обломки. Их крутил невидимый смерч. Глухие удары следовали один за другим, словно великан вбивал гигантские гвозди в живую плоть.

Черный призрак мелькнул в воздухе и взорвался. Его почти догнал точно такой же и довершил дело. О, Иисус! Они используют двойной заряд. Они бьют наверняка! Они разрушили соседний ангар и находящийся рядом штаб.

Джим бросился туда. Гиртич следовал за ним.

Двухракетный заряд взорвался в четверти мили от них, но они видели красные и оранжевые языки пламени, пляшущие в дымном облаке. Управляемая ракета пронеслась чуть ли не над их головами. "Это французы или немцы", – определил сержант. Русские ударили бы с другой стороны.

Ракета, слегка изменив направление, обрушилась на далекий, приподнятый над землей на какой-то ничтожный сантиметр бетонный квадрат. "Хранилище авиабомб", – с тоской подумал Джим, и в подтверждение его мысли словно фейерверк взлетел в небо. Защелкали одиночные взрывы, слившиеся вдруг в один могучий взрыв, разворотивший земную поверхность. В отличие от ангаров, склады не имели надежной броневой защиты. Тысячи раскаленных осколков, пробивая алюминиевые крыши и стены, летали по коридорам и комнатам штабных помещений.

Джим предугадывал дальнейшие события. На вооружении армии Соединенных Штатов были автоматические бомбометы, способные сотнями выбрасывать округлые снаряды размером с детский мяч и весом в несколько фунтов. Эти шары пробивали слабую броню и, разрываясь, скашивали, как траву, все живое, укрывшееся за ней. Конечно, пилоты ЕвроКона обладали подобным оружием.

Приблизившись к горящим зданиям, задыхаясь на бегу он проклинал себя в душе за то, что слишком много знает о смертоносных вооружениях, и поэтому может предвидеть участь десятков парней, запертых там внутри. И проклинал врагов, проклинал их ракеты и бомбометы!

Они приблизились на сотню метров к очагу пожара. Путь им преградил нестерпимый жар. Густой дым, прижатый ветром к земле, душил и заставлял слезиться глаза. Пожарные в противогазах и блестящих асбестовых костюмах могли проникнуть туда, но куда они подевались? Да и спасать, вероятно, было некого. Сержант выискивал взглядом оставшихся в живых. Никто не выбегал из здания, не звал на помощь. Он увидел только мертвые тела, распластавшиеся на зеленой траве. Некоторые в польской форме, но многие, даже большинство, в голубой форме американских Военно-Воздушных Сил.

Горе в душе сержанта сменилось приступом ярости. Он и его товарищи часто дискутировали на тему, как ЕвроКон отнесется к польскому вмешательству в ситуацию в Венгрии, но все они отметали прочь как безумную мысль о том, что Франция и Германия атакуют базу в Польше, даже не предъявив предварительно ультиматум.

"Они все ошиблись!" – с горечью подумал Джим. Управляемые ракеты были точно нацелены и не пощадили американский персонал. Выбирая в качестве мишени штабные строения, вражеские пилоты знали, что там полным-полно американцев. "С этой минуты, – решил сержант, – Америка вступила в войну!"

Сам не сознавая, что делает, он пробирался потихоньку вперед и вскоре оказался среди мертвецов. Он узнал Майка Каммингса, еще одного он тоже, кажется, распознал. Остальные были разорваны на куски или обгорели до неузнаваемости.

Он слышал, как позади него Гиртич давится польскими проклятиями. Его глаза наполнились слезами – от дыма, от печали. ЕвроКон прошелся разрушительным вихрем по всей базе. Пожары повсюду возникали уже самопроизвольно. Загорелось топливо, и пламя уже лизало бронированные стены уцелевших ангаров.

Сержант только сейчас осознал, как дьявольски точно враг рассчитал свой удар и его последствия. Зачем тратить ракеты на одиночные самолеты, когда можно вывести из строя систему управления полетами, сжечь все топливо и весь боезапас! Уничтожить мозговой центр базы – американских военных советников. 11-ый истребительный полк теперь уже не представлял опасности для ЕвроКона.

* * *

БЕЛЫЙ ДОМ, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Известие о ракетном нападении ЕвроКона на польскую авиацию разбудило столицу на рассвете. Репортеры, поспешившие к Белому дому, увидели сквозь задвинутые шторы свет во всех кабинетах и в восточном и в западном крыле. Горел свет и в окнах Пентагона и государственного департамента. В пять утра черные лимузины с мрачно настроенными пассажирами проскользнули к изящным колоннам здания Белого дома. Совет национальной обороны экстренно собирался вновь.

Несмотря на напряженную атмосферу, царившую в зале заседаний, Росс Хантингтон, как ни странно, чувствовал некоторое облегчение. Его тело и мозг существовали как бы раздельно. Намеченная консультация с врачом теперь будет отложена на неопределенный срок или не состоится совсем. Бурное развитие событий – разве это не отличный предлог для того, чтобы хоть на время забыть о своем здоровье.

Он придвинул кресло поближе к столу, уселся поудобнее и весь обратился в слух. Председатель Объединенного комитета начальников штабов докладывал обстановку.

– Как стало известно, ракетный удар был нанесен по трем объектам сразу. Два аэродрома в Польше и один в Чехии подверглись нападению. Атаку осуществляли самолеты, поднявшиеся в воздух с баз в Германии. Разрушения огромны, ущерб велик. Самое плохое то, что убито или тяжело ранено по меньшей мере двадцать пять американских специалистов. Эта цифра растет с каждым вновь полученным сообщением.

Лицо генерала Галлоуэя, обычно излучающее добродушие, теперь пылало гневом.

– Мистер президент! Они поставили перед собой цель уничтожить как можно больше людей Особенно граждан США.

– Вы уверены?

– Да, сэр. Если бы ЕвроКон намеревался разрушить только аэродромы и технику, налет совершился бы ночью, когда ограниченный персонал несет дежурство. С военной точки зрения это было бы целесообразней. Меньше риска, что кто-то опознает ракеты.

Харрис Терман решил вмешаться.

– Это выглядит как серьезное предупреждение ЕвроКона Польше и Чехии. А через них – нам.

– Какое, к черту, предупреждение! Это объявление войны! – Галлоуэй вспыхнул. – Вы сочли два десятка, если не больше, оторванных голов и изувеченных тел фишками в дипломатическом покере!

– Напоминаю вам, генерал, что это нападение последовало после, именно после польско-чешской интервенции в Венгрии.

– Джентельмены! – Все взгляды устремились на президента. Он сидел в одиночестве у дальнего края длинного стола. От него веяло холодом. – Мне абсолютно безразлично, что послужило поводом для нападения. Наша политика в отношении Венгрии такова – наши союзники имеют полное право помочь венгерскому народу в отражении франко-германской агрессии. А мы, в свою очередь, имеем право оказывать им материальное и военное содействие. Ясно? – резко закончил президент.

Терман стушевался мгновенно.

– Разумеется, мистер президент.

Президент вновь сосредоточил свое внимание на Галлоуэе.

– Готовится ли возмездие?

– Да. Верховное командование Военно-Воздушных Сил Польши запросило у нас снимки со спутников германских аэродромов, а также данные, полученные с помощью "Авакса". Они просят организовать специальный разведывательный полет.

– Когда?

– Четвертого июня. Но потери достаточно велики. Передовые эскадрильи фактически уже не существуют. И теперь, когда Конфедерация царапнула когтями их собственную территорию, каждый самолет понадобится им самим для отражения новых налетов.

Последние слова генерала повергли всех присутствующих в уныние. Без воздушного прикрытия Венгрия неминуемо падет, раздавленная грубой силой и огневой мощью.

Победа ЕвроКона над венгерскими демократами станет политическим и экономическим поражением Америки и усилением торговой войны. Щупальца Европейского протекционизма еще крепче присосутся к таким малым странам, как Дания или Нидерланды. Если заглядывать в будущее, то расправа ЕвроКона с Венгрией создает опаснейший прецедент. Если позволить большим странам давить на малые, угрожая, или, что еще страшнее, применяя силу, весь свод законов международного права можно выбросить на свалку. И начнется новый цикл войн за передел мира.

В наступившей тишине вновь зазвучал голос президента.

– У нас есть единственный шанс спасти Европу. Один последний шанс, чтобы пробудить разум вождей ЕвроКона от гипнотического сна, в который они сами себя ввергли. Вы согласны со мной?

Хантингтон кивнул. Его примеру последовали все присутствующие в зале. Но каждый задавал себе вопрос – что это за шанс? Провести жесткую миротворческую резолюцию через Совет Безопасности ООН? Французское право вето не даст этого сделать! Что же остается?

– Вы подразумеваете наш ультиматум правительствам ЕвроКона? Не так ли, мистер президент? – спросил Хантингтон.

– Да. Я беседовал с лидером большинства в сенате и спикером палаты. Они согласились со мной, что надо действовать. И действовать немедленно!

Голос главы государства был полон решимости.

– Мы ходили вокруг да около уже достаточно. Я хочу, чтобы эта компания безумцев наконец-то поняла, что они сунули голову в жерло заряженной пушки, а фитиль уже подожжен.

* * *

"Ассошиэйтед Пресс". Экстренное сообщение. Вашингтон, округ Колумбия /АП/ – Полный текст заявления Белого дома. 19 часов по среднеевропейскому времени.

"В 3.30 утра сегодня французские и германские военные самолеты провели серию ракетных атак на аэродромы Польши и Чехии. Убито несколько сотен человек, среди них более тридцати американских граждан. Количество раненых превышает тысячу человек.

Как и предшествующая агрессия против Венгрии, эти действия Франции и Германии открыто демонстрируют их намерение управлять Европой посредством угроз, шантажа, применения силы и вооруженного вмешательства во внутренние дела этих стран.

Соединенные Штаты не могут и не хотят терпеть это вопиющее насилие над малыми государствами и не оставят его безнаказанным. Мы требуем, чтобы правительства Франции и Германии прекратили агрессию против своих соседей. Иначе последствия будут трагическими – для Франции, для Германии, для Европы и для всего земного шара.

В соответствии со сказанным выше, Соединенные Штаты Америки совместно с Великобританией, Польской, Чешской, Словацкой и Венгерской республиками требуют от правительств Франции и Германии немедленного и безоговорочного вывода всех родов войск с территории Венгрии к полуночи по Гринвичскому времени третьего июня. В случае невыполнения этого условия, мы оставляем за собой право в целях восстановления мирового порядка в международных отношениях применить все необходимые средства – вплоть до использования американской и британской военной мощи".

Пресс-секретарь Белого Дома Майкл Кеннет объявил, что президент обратится к нации в 21.00. Его речь будет передаваться по радио и транслироваться по телевидению.

Глава 18

Удар грома

3 ИЮНЯ, "ЛЕЙТЕ ГАЛФ", БЛИЗ ОСТРОВА АНХОЛЬТ, КАТТЕГАТ, МОРСКОЕ ПРОСТРАНСТВО МЕЖДУ ДАНИЕЙ И ШВЕЦИЕЙ

Вице-адмирал Джек Уорд часто вспоминал старый фильм, один из самых его любимых. В нем герои в поисках сокровища разрушают храм и в его развалинах попадают в хитроумную ловушку. Наглухо закрываются все выходы, стены начинают сдвигаться, из них вылезают густыми рядами острые отравленные шипы...

Его корабли оказались в схожей ситуации.

Персонажам фильма было легче. Туземец-проводник, пропавший ранее неизвестно куда, внезапно объявился в кадре и отключил древний механизм – как раз в тот момент, когда героев вот-вот должны были проткнуть насквозь.

К несчастью, с ним не было туземца-проводника. Двери спереди и сзади могли захлопнуться в любое время. В этом случае он бы не знал, что делать. Советоваться с компьютером было бесполезно. Его совет, если бы такой поступил, все равно бы опоздал. Ситуация оставалась неизменной уже достаточно долго. Она висела над ним, как грозовая туча, и нервы его, еще немного, и могли лопнуть, как перегруженные буксирные тросы. Это были как раз те минуты, когда он полностью отрабатывал адмиральское жалование и играл не в кино, а в жизни роль "старого моряка" из морских легенд.

Он перегнулся через перила капитанского мостика. В рубке он страдал от замкнутого пространства и духоты, но и на воздухе было не легче. Неяркие вспышки маяка Коббергрунд отмечали западную оконечность острова Анхольт. Там простиралась грозная песчаная мель, а над ней всего лишь десять метров морской воды. Сам остров находился в нескольких милях. Он почти сливался с линией горизонта. Анхольт был точкой, означавшей, что пройдена половина труднейшего маршрута сквозь Каттегат, узкую полоску моря между Швецией и Данией. В водах Каттегата можно было двигаться только в двух направлениях – на юг и на север.

Хотя минуло уже три часа с момента их вхождения в Каттегат, до более безопасного для плавания и маневра пролива Скагеррак было еще далеко.

Анхольт принадлежал Дании и адмирал был уверен, что неприятельские наблюдатели с большим интересом обшаривают через бинокли вереницу его кораблей. Хотя Дания заявила о своем нейтралитете, Германия находилась так близко, что датский берег можно было рассматривать как вражеский. Швеция, правда, свято соблюдала нейтралитет, и хоть одна стена в комнате-ловушке не таила в себе отравленных шипов.

Адмирал стал прохаживаться по мостику, надеясь снять гнетущее напряжение. Как он жаждал открытого моря и глубокой воды! Здесь все было плохо. Рельеф дна и берегов был так причудлив, что подводная локация выдавала обманчивую акустическую информацию. Каттегат становился все уже и извилистей. Эскадра словно втягивалась в горлышко бутыли, где могла застрять навсегда. Основной фарватер дробился островами на дюжину малых. Разведка сонарами не могла дать представление о том, какой фарватер выбрать. Сонар не мог определить, что ожидает корабли за каким-то очередным поворотом. Слежка за воздухом вообще была кошмаром, какой не привидится ни в одном страшном сне. Германские авиабазы располагались совсем рядом. Флот почти буквально залезал им в специально оттопыренный для приманки карман. В случае нападения, запаса времени на организацию отпора не было. Локаторы сотни раз обнаруживали в небе какие-то движущиеся объекты, но какой из них таил угрозу?

Адмирал этого не знал и предпочитал не думать об этом до поры, когда в полночь истечет срок ультиматума. Черт побери! Вашингтон определил слишком жесткие сроки. Уорд был согласен с президентом, что твердость необходима, но было бы неплохо, если бы политики согласовывали свои действия с планами Пентагона и командования ВМФ.

В момент, когда Конфедерация обрушила управляемые ракеты на польские и чешские аэродромы, оперативная группа 22.1 Военно-Морских Сил США не была готова к сражениям на море. Три разбросанных на большое расстояние конвоя отвлекали крупные силы, которые требовались для их охраны. Сухогрузы, контейнеровозы, танкеры везли в Гданьск военное снаряжение, горючее и природный газ. Группа кораблей, оставшихся в Атлантике для "демонстрации флага", была слишком незначительна, чтобы успешно отразить массированное ракетное и торпедное нападение – два фрегата, два эсминца и пара крейсеров. Сам Уорд находился на крейсере "Лейтс Галф", снабженном наиболее совершенными средствами связи и обнаружения противника.

Следуя указаниям из Вашингтона, адмирал проводил транспортные конвои до самого последнего момента, чтобы сражающаяся Венгрия не испытывала нехватки в боеприпасах, а Польша с партнерами почувствовала бы себя увереннее.

Первый из конвоев прибудет в Гданьск в 23.00, за час до того, как он сам рассчитывал войти в Скагеррак, миновав маяк на северной оконечности Дании. Другой еще не прошел "Скаген", следуя вдоль норвежского берега. Его прикрывали пока только самолеты, базирующиеся на далеком авианосце. К сожалению, его собственное подразделение – крейсер "Лейтс Галф", фрегат класса "Перри" "Симпсон" и два транспорта – слишком медленно продвигались по мелководью. Не было никакой надежды, что эти два конвоя доберутся до Гданьска до истечения срока ультиматума. Если Франция и Германия откажутся вывести войска из Венгрии и начнется война, конвои обречены.

Даже если они с боем пробьются в польскую гавань, корабли окажутся там в плачевном состоянии – скорее всего, с повреждениями, без боезапаса и, почти наверняка, с потерями в личном составе. Исходя из очевидного факта, он принял трудное для себя и ответственное решение – повернуть обе группы судов, взять обратный курс и, по возможности, полным ходом идти в северном направлении к дружественным берегам. Как бы отчаянно ни нуждались поляки в помощи, обречь свои корабли на гибель он не мог!

На Балтике он находился под постоянным контролем локаторов и воздушной разведки ЕвроКона, С первой минуты битвы за Венгрию психические атаки на его корабль прекратились. Вероятно, французы и немцы решили немного отдохнуть. Но зато береговые радары и самолеты-разведчики не сводили глаз с его кораблей. Это психологическое давление было даже тяжелее, чем имитация нападения. Он имел средства защиты, но в затеянной игре все козыри были на руках у ЕвроКона.

Больше всего адмирала беспокоило отсутствие поддержки с воздуха. Столько опасностей подстерегало военное судно в современной войне, что оно, как бы мощно его ни вооружили, не могло отстоять себя в одиночку. Два или три корабля, соединив воедино свои средства защиты, могли некоторое время прикрывать друг друга. Но корабли имели ограниченный боезапас, недостаточное количество локаторных датчиков и вертолетов. Только авианосец, оборудованный приборами, предупреждающими о появлении врага на расстоянии сотен миль, мог успешно вести бой, раскрыв над собой "зонтик" из эскадрилий истребителей и ракетных штурмовиков.

Ближайший авианосец, приданный Уорду, был "Джордж Вашингтон". Он расположился далеко в Северном море. Плавучий "птичий двор" нуждался в открытом морском пространстве для свободного маневра. Авианосцы были слишком дороги, чтобы рисковать ими, направляя их в закрытые воды.

Самолеты с "Вашингтона" здесь, в Каттегате, не могли оказать Уорду помощь. Объявив нейтралитет, Дания закрыла свое воздушное пространство для военных полетов. Разумеется, если начнется всеобщий трам-тарарам, это не будет иметь значения. Он сомневался, что датчане вздумают как-то помешать пролету над своей территорией боевых машин противоборствующих сторон. Никто не ждет, что армия маленькой нейтральной страны решится на самоубийство ради принципа. Тогда у эскадрилий его авианосца будут развязаны руки. Но вполне может случиться так, что они опоздают, и никто не спасет его разрозненные суда и уставших до предела моряков. А моряки устали.

Как только президент огласил ультиматум, адмирал объявил "готовность номер два" во всех подчиненных ему соединениях. "Номер один" подразумевал всеобщее бессменное дежурство и полную боевую готовность. При "номере два" часть личного состава могла выкроить время на еду, на краткий сон и на работы по жизнеобеспечению корабля. Но и такое напряжение выдержать почти сутки было нелегко.

Сам адмирал зевнул, спать хотелось смертельно.

В кильватере крейсера шел танкер "Даллас Стар" с грузом авиационного топлива. За ним контейнеровоз с ракетами "Пэтриот", радарным оборудованием и боеприпасами для танков – всем, в чем так отчаянно нуждалась Польша и ее южные соседи. Сознание неудачи жгло его – он, поджав хвост, бежал! Дезертирство ли это? Он убеждал себя, что нет. Груз этих плавающих громадин все равно не достиг бы порта назначения. Он неминуемо остался бы лежать на балтийском дне.

Пока он оглядывал суда, находящиеся под его защитой, солнце скрылось. Светилась только закатная алая полоса вдоль горизонта на западе. Подернутая туманом, она тлела, мерцая, словно угасающие угли в очаге. Темнота накрыла Каттегат. Звезды блекло засветились на небе. Луна была в первой четверти. Погода оставалась ясной.

В сумерках очертания кораблей становились все менее различимыми. Скоро их совсем поглотит ночь. Но для "очей" наземных, воздушных и его собственных радаров ночь была все равно что ясный день.

Из распахнувшейся двери рубки выглянул офицер. По силуэту, гибкому и стройному, по манере держать голову набок, адмирал, несмотря на сгустившийся мрак, сразу узнал своего начальника штаба капитана Джерри Шапиро. В голосе его была озабоченность.

– Сэр! Мы приняли радиограмму от поляков.

Тоном и всем своим видом капитан давал понять, что новость серьезна. Шагнув внутрь командирской рубки, Уорд сразу же услышал голос, говоривший по радио с акцентом:

– ...очень тяжелое. Буксиры вышли в море, но я не думаю, что они спасут судно.

Шапиро пояснил:

– На "Каньоне" произошел взрыв. Возможно, мина. Подводных лодок вблизи не обнаружено.

Тяжесть сдавила грудь Уорда. "Каньон" вез ракеты "воздух-воздух", компьютеры и технику для спутниковой связи. Дополнительно на палубу "Каньона" было погружено тяжелое артиллерийское вооружение для установки оборонительной огневой завесы. "Каньон" входил в группу судов первого, наиболее продвинутого вперед, конвоя и был всего в нескольких часах хода от порта назначения. Его уже охраняли польские военные корабли. Незадолго до этого американское прикрытие было снято и защитные корабли – эсминец класса "Киддли-Скотт" и фрегат класса "Перри" – "Обрей Фитч", расставшись со своими подопечными и сразу набрав скорость тридцать пять узлов, взяли курс на север.

Голос по радио сообщал:

– ...продолжаем сонарный поиск. Сигналов обнаружения пока не поступает. Предполагаем минную диверсию. Рекомендуем вам принять меры предосторожности...

Радиоголос замолчал.

Уорд подумал, что рекомендации польского информатора несколько запоздали. Он обратился к находящимся в рубке офицерам:

– Объявляю всеобщее боевое дежурство. Капитан Шапиро! Немедленно свяжитесь с другими кораблями и передайте этот приказ, установите связь через спутник с командованием ВМФ. Поторопитесь, Джерри! – чуть мягче добавил адмирал.

Ожили сирены. "Лейтс Галф" ревел, как морское чудовище.

Адмирал вошел в помещение информационного центра. Полукруг передней стены сплошь покрывали датчики от всех приборов корабля. Приказ капитана на поражение вражеской цели давался не из рубки управления кораблем, а именно отсюда. Напряженная работа электроники оставалась неслышимой и невидимой. Здесь царствовало Его Величество Внимание, а напряженное внимание требовало полного покоя. Персонал центра располагался в удобных креслах, никто не делал лишних движений. Головы, стянутые металлическими дужками наушников, не шевелились. Необходимые переговоры и обмен информацией осуществлялись по внутренней связи, голоса разносились невидимыми радиоволнами, и ничто не нарушало тишины. Даже рев сирен не проник сюда. Объявленная тревога обозначилась только вспыхнувшей световой полоской над приборными панелями. Уорд опустился в кресло. Секундой позже рядом с ним занял свое место капитан крейсера.

Командирский дисплей последовательно, с заданной быстротой развернул перед ним полную картинку внешнего пространства – фарватер пролива Каттегат, рельеф дна и берегов, обстановку в воздухе, на поверхности моря и под водой. Соседний дисплей точно так же проиллюстрировал донесение об обстановке в прилегающем районе Балтики. Дисплей всегда производил на адмирала впечатление "всевидящего ока", и трудно было не поддаться искушению почувствовать себя божеством, знающим все и проникающим своим взглядом во все потаенные уголки нашего грешного мира. Условные значки – квадратики, треугольники, кружки отмечали различные по характеру объекты – дружественные, неопознанные или объекты, принадлежащие ЕвроКону.

Пока он изучал экран, Шапиро связался с ним.

– Командование спрашивает, адмирал, не собираемся ли мы изменить наши планы и снова взять курс на Гданьск. Я ответил – "нет".

– Правильно, Джерри!

Хороший начальник штаба всегда знает досконально, как намерен поступить его шеф и имеет право говорить от его имени.

"Если бы существовал шанс выжить и сохранить корабли, наш ответ был бы другим", – с горечью подумал адмирал.

– Вызови "Скотт" и "Фитч", – приказал он. – Пусть не меняют курс и идут в Гданьск. Им все равно не выбраться из Балтики вовремя.

Задумавшись на мгновение, он пояснил:

– Я думаю, что шарик очень скоро лопнет.

– Сэр! Только через час они войдут в зону польского прикрытия с воздуха.

Уорд вздохнул.

– Я это знаю, Джерри. Поэтому пусть торопятся, как черти. Пусть выжмут из машин все, что смогут. Гданьск все-таки близко, а назад уже пути нет.

Шапиро отключился. Адмирал еще раз прокрутил в уме всю полученную только что информацию. Только один, но именно решающий, фактор ему был неизвестен. Сколько времени он имеет, прежде чем ЕвроКон начнет молотить его конвой? Сам он не может атаковать первым – без приказа сверху он должен только держать палец на курке. И ему очень не хотелось нажимать курок – ведь каждая минута приближала его корабли на полмили к безопасным водам.

Сообщение о нападении на "Каньон" мгновенно нарушило иерархическую цепь – он, то есть командир эскадры в Северной Атлантике, затем командующий всем флотом в Атлантическом океане, затем командующий ВМФ США и, наконец, Верховный главнокомандующий, каковым является президент Америки. Теперь он имел право на прямое обращение к президенту. Современные средства связи давали возможность в течение минуты войти в контакт с президентом. Но как скоро он получит ответ?

"Не рассиживайся, Джек, – пробормотал он самому себе. Хотя срок американского ультиматума еще не истек, кто-то где-то уже начал пальбу. Практически его эскадра уже участвует в сражении и несет потери. – Не дай врагу опередить себя. Давай порассуждаем! Итак, Конфедерация уничтожила один контейнеровоз. Хотя в деле вроде бы не принимали участие самолеты, ракеты и подлодки, выслеживающие этот конвой. "Лейтс Галф" более завидная мишень, чтобы ее проигнорировать и пропустить мимо. Пусть его огневая мощь не так велика, но политически выгодно в первое же мгновение войны лишить флот США одного из лучших крейсеров".

Если французы и немцы решили все-таки воевать, то они уже упустили время – драгоценную минуту, за которую он успел предупредить Вашингтон и подготовиться к отпору. Неважно, что говорят поляки. Он не верит, что "Каньон" подорвался на мине. Средства обнаружения мин пока работали безотказно.

Адмирал готов был держать пари, что капитан немецкой или французской подводной лодки, патрулируя в польских водах, засек "Каньон", прошел как ни в чем ни бывало мимо, удалился на приличное расстояние и оттуда выпустил управляемую торпеду. Этот морской ястреб прекрасно понимал, что корабельный груз жизненно важен для Польши и не мог удержаться от соблазна. Значит, это было спонтанное решение одного отдельно взятого офицера.

Адмирал был доволен итогом своих размышлений. Гипотеза соответствовала фактам.

"В результате – кто-то все-таки спустил курок". Если дело обстоит именно так, то высшие командиры ЕвроКона заняты тем же, что и американский адмирал. Мысли бешено крутятся в их головах. Если из Берлина и Парижа поступит приказ, они, конечно, будут действовать быстро, но для подготовки всех средств для массированного удара требуется время. А это значит, что у него есть несколько минут, чтобы полностью собраться с силами. Он представил себе весь перечень грядущих опасностей. Прежде всего, где таится угроза для жизни его корабля? В морской глубине? Подводная лодка напала на конвой в Балтийском море. Почему же стратегам ЕвроКона не повторить удачный эксперимент? Самый простой и надежный способ потопить крейсер – это подводная атака. Снизу крейсер защищен только пассивными средствами обороны – приборами, предупреждающими о нападении. Но там, где нет простора для маневра, приборы бесполезны".

Он набрал нужный код на панели одного из дисплеев. Бегущие по экрану строчки мгновенно выстроились в чертеж рельефа морского дна с обозначением глубин. Дисплей также показал рассчитанный заранее путь прохождения конвоя.

При скорости двадцать два узла – один час хода остался до скопления островков и отмелей у маяка Гровс Флак, где отлично могли спрятаться малые дизельные подлодки. В этом месте судоходный фарватер сужался.

"Плохо, очень плохо!" – подумал адмирал. Он вызвал командира отряда вертолетов.

– Организуйте разведку архипелага Гровс Флак. Пусть обшарят отмели справа и слева по курсу. На данный момент воздержитесь от атаки. Только пассивный поиск, никаких наступательных действий. Если там обнаружатся французские или немецкие подлодки – прикинем, сможем ли мы пройти мимо, не задев их.

Адмирал, переключившись на другой канал связи, прослушал, как лейтенант приказывает поднять в воздух по одному вертолету с "Лейтс Галфа" и "Симпсона" и дает инструкции пилотам.

Работая в тандеме, два вертолета "Сихок" ЕХ-60, скоординировав поисковые устройства своих радаров и сбросив дюжины акустических снарядов, обшарят подозрительную местность вдоль и поперек и "увидят" подлодки ЕвроКона, как бы они ни прижимались к песчаному дну. Сложность ситуации заключалась в том, что Уорд до сих пор не знал, как он поступит, если подводные лодки действительно находятся там. По условиям ультиматума, он имел право открыть огонь только в ответ на огонь противника. Но Каттегат был слишком узок, чтобы играть в нем в салочки.

Вертолет с "Симпсона" патрулировал пространство вблизи конвоя. Адмирал дополнил свое первоначальное распоряжение:

– Как только "стрекозы" вылетят, сажайте вертолет на "Симпсон" для дозаправки. Погрузите глубинные бомбы и противолодочные ракеты.

Экран показал перемещения объектов в воздухе соответственно его приказаниям. Минуты, отпущенные Уорду, текли слишком медленно. Ожидание – это самое тягостное испытание для капитана корабля, для командующего эскадрой. Когда же вспыхнет ракетное сражение, оно пойдет на сверхзвуковых скоростях, и времени для раздумий, даже для элементарной мыслительной работы, уже не будет.

Появился капитан Шапиро и молча встал за спиной Уорда. Его сообщение не было экстренным.

Поэтому он ждал момента, когда адмирал оторвется от дисплея.

– Вашингтон настаивает на соблюдении условий ультиматума. – Шапиро увидел выражение лица адмирала, но был вынужден добавить: – Но обещает реагировать на все ваши запросы немедленно.

Уорд вздохнул. Космическая связь – великолепная штука, но в момент, когда ЕвроКон вот-вот...

– Сэр! – голос лейтенанта, управляющего вертолетным рейдом, ворвался в его наушники. – 401-й докладывает. Несколько объектов движутся к нам с запада на восток...

"Опоздали! Упустили свой шанс!" – тотчас же сделал вывод Уорд. Конфедерация опередила его. В драке кто первый замахнулся, тот...

* * *

СХ-60 "СИХОК" 401

Билл Альварец, пилотирующий "Сихок" 401, в шоке уставился на экран дисплея. За плечами лейтенанта Колхауна, контролирующего его полет, было более пятисот часов, проведенных в воздухе на "Сихоках". Для менее опытного Альвареца события развивались слишком стремительно.

– Что предпримет "Лейтс"? – в растерянности спросил он.

– Разворачивайся. Курс три-три-ноль, скорость семьдесят узлов.

Колхаун держал все нити управления вертолетом в своих руках. Он самостоятельно принял решение держать вертолеты в воздухе.

Резко бросив тяжелую машину влево и вниз, Альварец пронесся в тридцати футах над темными водами Каттегата. Пока Альварец маневрировал, Колхаун сверился со своими приборами и доложил:

– Радар не показывает наличие "вампиров".

Тепловое излучение не обнаружено. ФЛИР молчит. FSM молчит.

Противорадарная технология ракетного оружия ЕвроКона прошла успешно очередную проверку. Система АПС-124, установленная на "Сихоке", не обладала достаточным "зрением", чтобы засечь приближающиеся ракеты в особо сложных условиях извилистых и густонаселенных берегов Каттегата.

Колхаун прервал связь с "Лейтс Галфом" и вновь вступил в радиоконтакт с 401-ым.

– У "Лейтс Галфа" свои дела, у нас – свои. Настало время поработать на дядю Сэма. Еще один круг, курс два-два-пять.

Альварец действовал как автомат. Именно в этом ключе он был натренирован – подчиняться и рефлекторно выполнять команды.

Самолеты, выпустившие эти ракеты, должны находиться где-то неподалеку. Чтобы не привлечь их нежелательного внимания, лучше всего было бы зависнуть неподвижно у самой воды... Кстати, это позволило бы сэкономить топливо и увеличить полетное время. Если корабли подвергнутся атаке, неизвестно, когда и где можно будет произвести посадку. К тому же необходимо было выйти из зоны поражения огневыми средствами "Лейтс Галфа" и "Симпсона". Никому не хочется попасть под свой же огонь.

Ослепительные вспышки разорвали темноту. Контуры судна словно очертились гирляндой мигающих лампочек. "Лейтс Галф" нес на себе больше сотни зенитных ракет и две пусковые вертикально направленные установки на носу и корме. Обе сразу вступили в дело.

Вся громада крейсера озарилась ярким оранжевым сиянием. Ракеты поднялись над кораблем. Вертикальная траектория их полета изогнулась. Огненный выхлоп заволокло дымным облаком, светящимся изнутри.

Первая пара ракет "земля-воздух" пробилась сквозь тучи. Даже на расстоянии двадцати миль их трасса выглядела, как ярко освещенная автомагистраль, подернутая туманом.

Секундой позже за первой парой последовала вторая. С таким же ревом, огнем и дымом, она прочертила в небе такую же дугу и устремилась вслед за первой. Мощь звуковой волны еще не ослабла, когда в небо вонзилась третья пара ракет. Крейсер как будто сам воздвигал над собой колоннаду из столбов пламени и дыма.

Оглянувшись, Альварец не разглядел в темноте свой корабль. Он все ждал, когда его фрегат откроет огонь. Но тот словно бы пропал.

– Где же "Симпсон"?

Колхаун сам был встревожен, но быстро нашел ответ.

– "Стелт" ему не по зубам. Вот если они подлетят поближе, он их засечет.

Колхаун глубоко вдохнул воздух, увидев на горизонте вспышки.

– Вот и "Симпсон"!

Ракетные трассы возникли и засветились справа и слева над вертолетчиками.

Ракеты, пущенные с "Лейтс Галфа", уже стали невидимыми. Где-то в пространстве они вот-вот должны столкнуться с ракетами ЕвроКона. Огненные точки ярко вспыхнули во мраке – одна, другая, третья... Каждый раз все ближе к кораблям. Стая вражеских ракет, неся гибель, сверлила воздушное пространство...

Наконец, это случилось.

Ночь исчезла. Над самой поверхностью моря зажглось солнце. И только когда оно померкло, Альварец осознал то, что успел увидеть. Черная масса грузового судна постепенно окутывалась ярко-белым покровом. Покров этот шевелился и сиял, слепя глаза. Огонь нашел себе жертву и безжалостно пожирал ее с пугающей быстротой.

Несколько секунд понадобилось Альварецу, чтобы отогнать прочь кошмарное видение и восстановить способность видеть другие предметы. Через дисплей он стал обшаривать горизонт, но желто-оранжевый свет проникал в кабину. На экране локатора горящий корабль выглядел, как ярко разгорающаяся точка, пляшущая на одном месте. Это танцевали языки пламени. Мощное тепловое излучение от пожара ловил сонар и преобразовывал в картинку на экране дисплея.

Все тело Альвареца словно заледенело, несмотря на обогреваемый летный костюм.

– Поворот вправо, курс два-семь-ноль, – услышал он команду Колхауна и тут же выполнил ее. Он посмотрел на альтиметр. Он ощущал дыхание моря под самым днищем вертолета. Хотя вертолет – послушная, ловкая и сообразительная машина, в такой близости от морских волн надо быть предельно внимательным.

– Проведи радарный обзор, – получил он указание и тут же, выполняя его, наткнулся на движущиеся объекты.

Он передал:

– Вызываю пять. Десять объектов. Пять-ноль миль, пеленг три-ноль-ноль. Скорость семь-ноль-ноль. Радарный сигнал отсутствует.

Самолеты противника идут на сближение с конвоем с отключенными радарами.

Колхаун поспешно прервал его.

– Выключи радар. Разворот. Курс пять-три-ноль.

Его голос дрожал, словно ему передавалась вибрация вертолета.

– Чуть увеличь скорость, – скомандовал он.

Альварец выполнил маневр. Скорость вертолета увеличилась до ста узлов. Они обследовали радарами пространство на северо-западе и теперь знали, что оттуда приближается угроза. Находясь у самой кромки поверхности воды, они были лишены возможности визуального наблюдения и полагались только на приборы. Развернувшись и набрав высоту, отключив радар, они положились на собственное зрение, и оно сразу преподнесло им неприятный сюрприз.

С юга, низко над водой, стремительно вырастая в размерах, приближались мерцающие точки. О, боже! Они атакуют с двух сторон. На таком расстоянии невозможно было разобраться в деталях, но зловещее мерцание полностью раскрывало смысл увиденного зрелища. Альварец прекрасно знал, как выглядит огненный ракетный хвост.

Он представил себе, как парни на военных кораблях, прильнув к экранам, в страшном напряжении обливаясь потом, организуют огневую завесу, боясь совершить хоть одну ошибку. Ведь только одна ошибка – это уже неминуемая смерть.

"Лейтс Галф" и "Симпсон" теперь оба вели интенсивный огонь. Ракеты "земля-воздух" вонзались в небо сплошными черно-оранжевыми потоками.

– Билл! Десять делений влево!

Колхаун предупредил вовремя.

Черный стреловидный предмет скользнул по небу справа налево. Включить сейчас радар, даже на миг, было бы все равно что взмахнуть красной тряпкой перед разъяренным быком. Пилоты "Сихока" должны положиться только на свое зрение. И вражеские пилоты тоже. Их радары не могли определить местонахождение вертолета, укрывшегося на такой малой высоте над поверхностью моря.

Колхаун приказал убрать тепловые сенсоры. Вертолетчики затаились и были вознаграждены за это. Перед их вооруженными приборами глазами пронесся черно-белым призраком, почти касаясь воды, французский "Мираж". Его скорость превышала на сотню узлов скорость "Сихока".

У обоих пилотов перехватило дыхание. Если бы враг их обнаружил, они были бы уже на том свете, а так хищник, сделав крутой вираж, ушел к северу, высматривая более "жирную" или более заметную добычу.

Альварец бросил взгляд на свою эскадру. Трассы ракет SAM были теперь разбросаны в пространстве по разным направлениям. Неужели ЕвроКон штурмует корабли со всех сторон?! В дополнение к зенитным ракетным установкам заработали зенитные орудия и системы "Фаланга".

Вражеские ракеты и самолеты прорвали внешнюю оборону конвоя. Бой шел одновременно и на дальних рубежах, и вблизи самих кораблей.

Одно грузовое судно было объято пожаром. Его очертания почти исчезли в огне и дыму. Желание догнать и раздавить, как ядовитое, мерзкое насекомое, только что промчавшийся мимо них "Мираж", охватило Альвареца сильнее всех других чувств. Если в он обладал скоростью и оружием – ракетой или пушкой, он бы разнес врага в клочья!

Вспыхнувшее пламя ударило ему в глаза. Проклятый вражеский самолет совершал обратный заход и выпустил порцию ракет "воздух-земля".

Колхаун тотчас передал тревожный сигнал на "Лейтс Галф". Переключившись на другой канал, он ободрил Альвареца.

– Порядок, Билл. Курс три-пять-два. Снижайся.

Альварец автоматически выполнил приказ, уже не задумываясь о том, что волна может лизнуть брюхо вертолета.

Через правое стекло кабины перед ним предстало зрелище воюющей эскадры. Ее почти всю заволокло дымом, прорезанным вспышками и огненными полосами. Горящее судно замерло на воде.

Ослепительный сгусток пламени заслонил от Альвареца "Симпсона". Альварец вздрогнул. Вместе с ним вздрогнул и его вертолет, словно мяч, отскочивший назад от стены. Но тут же в наушниках прозвучал успокаивающий голос Колхауна:

– "Фаланга" ужалила! Одной меньше!

Шестиствольная автоматическая "Фаланга" сбила ракету ЕвроКона в трехстах ярдах от цели.

Колхаун прослушал радиопереговоры "Лейтс Галфа" и сообщил Альварецу:

– На "Тарту" дела плохи.

Его бодрый тон куда-то испарился.

Низко над горизонтом появились мерцающие точки. Еще одна ракетная волна наваливалась на конвой. Альварец не мог заглянуть в пункт управления огнем и увидеть цифры на дисплеях, но он догадывался, что защитные ресурсы американцев скоро будут исчерпаны!

– Меняем курс. Идем на север!

Расползаясь, дымная черная туча окончательно скрыла из виду корабли. Огоньки от выстрелов и пусков ракет уже едва просматривались. Колхаун рискнул включить на своем "Сихоке" ESM радар и поделился с Альварецом печальной новостью:

– На "Симпсоне" вышел из строя МК-92.

Черт! Если "Симпсон" лишился радара противоракетной защиты, значит, он получил повреждение, и это сделало его беспомощным перед лицом новой опасности.

– Чем мы можем помочь? – спросил Альварец. – Прощупать нашим радаром всю цепь?

– Это ничего не даст. Если он разбит или сгорел, тогда все бесполезно. Но есть надежда, что их только тряхнуло хорошенько и оборвался какой-то проводочек.

Альварец знал, что Колхаун лжет.

Любое попадание современной антикорабельной ракеты в судно означает катастрофу. Всю сложную технику разнесет на куски, десятки людей погибнут или станут калеками. Сейчас по "Симпсону" гуляет смерть. Там царит хаос, и в этом хаосе умирают или кричат от боли друзья и знакомые Альвареца.

Старший по званию и более опытный Колхаун считал своей обязанностью любыми средствами не дать своему молодому напарнику, еще зеленому новичку, впасть в отчаяние. И себя тоже он заставлял верить в собственную ложь.

Еще одна серия огненных точек замерцала в облаках. Накатывался новый ракетный вал... Но прежде, чем до сознания дошло, что угроза близка, охваченный пожаром "Тарту" взорвался и, выбросив столб пламени, распался на части.

– "Тарту" вез "Пэтриот"! – в ужасе прошептал в микрофон Альварец, но Колхаун не отозвался. Он молчал. Его рот так пересох, что он не мог произнести ни слова.

Взрыв заглушил все шумы боя и монотонный рев винтов вертолета, хотя они находились в пятнадцати милях от места, где разыгрывалась трагедия. Громоподобный звуковой удар – вот все, что осталось от "Тарту". Темнота сгустилась. Лишь обороняющиеся корабли озарялись мигающими огоньками, продолжая вести стрельбу.

Колхаун напрягся, повторяя распоряжение координатора полета с "Лейтс Галфа".

– Три-ноль градуса. Понял!

Колхаун связался с Биллом.

– Они считают, что справа атаки не будет. Поднимемся на двести футов и подойдем к "Тарту". Может, там кто остался живой... Потом сядем на "Лейтс Галф" для дозаправки.

– Что случилось с "Симпсоном"? – спросил Альварец.

– Там плохо. Три попадания, несколько пожаров... Разбита палуба. Им надо полчаса на расчистку.

Оператор с "Лейтс Галфа" утаил от Колхауна худшие новости. Обстановка и так была ясной.

– "Лейтс" тоже стукнули дважды – в корму и спереди... Пока все.

Деловой тон Колхауна означал, что пора прекратить обсуждение ситуации. Альварец начал действовать. Вертолет завис над местом гибели судна. Искать живых после такого взрыва – занятие безнадежное, но может, кто-то покинул корабль до того, как огонь подобрался к ракетам.

Каттегат выглядел неспокойным. Происходящее на его поверхности сражение нарушило его многовековой сон.

В бою понесли потери обе стороны.

В пяти милях от "Тарту" медленно погружались в море останки сбитого истребителя. Фюзеляж постепенно наполнялся водой. Волны играли с ним, как с мячиком. Над разрушенной кабиной колыхался полувыпущенный парашют. Механизм аварийного выброса пилота не успел сработать или был уничтожен вместе с летчиком.

Тепловые пеленгаторы "Сихока" ФЛИР обшарили почти ушедшее под воду судно. Холодные волны гасили последние очаги пожаров. Из стального борта был вырван огромный клок, словно морское чудовище укусило корабль. Лежа на боку, судно шумно втягивало в себя потоки воды. Корпус был еще раскаленным и шипел. Горячий воздух достигал вертолета.

– Боже ты мой, Том! Скоро ему конец! – воскликнул Альварец.

Колхаун кивнул.

– Сделай еще круг, может, еще кто-нибудь выберется наружу...

Надо было спешить, пока Каттегат еще не проглотил полностью свою добычу.

За стеклом кабин вдруг засверкало ярчайшее из солнц. Оно как бы вынырнуло из моря, своим нестерпимым для глаз белым сиянием оно смогло победить ночь. В мозгу Альвареца мелькнула мысль, что взорвался вертолет. Но он был жив и жива была его машина. Ослепший на мгновение пилот, затаив дыхание, слушал ровное гудение мотора своего "Сихока".

Колхаун прозрел первым. Его крик раздался в наушниках:

– Это "Симпсон"!

Бой длился всего пару минут, но за это время три ракеты поразили "Симпсон". Первая была противорадарной ракетой АКСМАТ, одна из четырех, выпущенных по фрегату. Она взорвалась в ста футах, точно над палубой, и вихрем осколков смела оттуда все радарные устройства и легкие палубные укрытия для команды.

Вторая волна самолетов выпустила противокорабельные ракеты. Четыре ANL, почти касаясь воды, устремились к фрегату. Поврежденное судно, не имея возможности контролировать радарами полет своих ракет "земля-воздух", вынуждено было встретить противника тучей 76-миллиметровых снарядов, но ни один из них не разорвался достаточно близко от ANL, чтобы, сбив ее с курса, заставить упасть в море.

За считанные секунды защитный хлам, выброшенный специальными устройствами, словно простыней запеленал корабль с обоих бортов. Глаза различали только разрывы снарядов, а экраны направляющих ракеты радаров заполнились яркими, подвижными мишенями, гораздо более привлекающими внимание, чем корабль, скрывающийся за их завесой.

Когда наступающие ракеты ЕвроКона приблизились на расстояние менее километра, смогла, наконец, вступить в дело установка "Фаланга". С третьего выстрела она покончила с одной из ANL. В одно мгновение ракета изменила траекторию, описала в воздухе спираль, снижаясь к воде, и взорвалась, правда, достаточно близко от корабля, чуть не опрокинув его на борт взрывной волной.

В дальнейшем ход сражения был таков. Три другие ракеты уже сблизились с кораблем настолько, что применение "Фаланги" стало опасным. Одна ракета, заблудившись в летающем "хламе", пролетела мимо, соблазненная эфемерной целью, сотворенной из блестящего пластика.

Две оставшиеся определили себе цель еще до сооружения защитного занавеса и не сошли с курса. Со скоростью звука они подлетели к фрегату и нанесли удар. Одна разрушила капитанский мостик на палубе, как раз над машинным отделением.

Разрушительная мощь двух ракет потрясла фрегат до основания. Все, кто еще стоял на ногах, упали – мертвыми, ранеными. Вряд ли кто уцелел в этой кровавой каше. Боеприпасы, снабженные взрывателями замедленного действия, срабатывающими только после выстрела, избежали детонации, но это только на время отложило окончательный исход. Каждые триста шестьдесят фунтов взрывчатки были заключены в циркониевую оболочку. Этот летающий гроб раздулся до гигантских размеров и лопнул, разлетевшись на тысячи раскаленных, оплавленных частичек. Эти металлические молекулы пронизали насквозь весь корабль, превратив его в решето и оставляя за собой очаги пожаров. Только несколько жизненно важных отсеков, снабженных бронезащитой Кевлара, выстояли в этом поединке с полчищем смертельно жалящих "ос". Почти все, кто находился по другую сторону бронезащиты, погибли от осколков или сгорели в огне.

Капитан "Симпсона" понял, что судно обречено, сразу же, как только огненные шары осветили палубу. Задыхаясь в ядовитом дыму, он отдал приказ об экстренной эвакуации с корабля. Он не надеялся, что кто-то услышит его, кроме тех, кто находился рядом. К моменту, когда "Сихок" начал кружить над "Тарту", только несколько человек смогли покинуть фрегат. Ледяная вода Каттегата на первое время показалась спасительным убежищем от нестерпимого жара. Чудом избежав смерти на родном корабле, они, захлебываясь в волнах, уплывали от него прочь.

"Симпсон" расстался с жизнью внезапно, но эффектно.

Конец наступил в момент, когда огонь добрался до боеприпасов и ракет. Малые взрывы загрохотали, как тамтамы, и слились в один мощный взрыв. Вместе с фрегатом взлетели на воздух, а потом ушли на дно пролива три четверти его экипажа. Всего сто семьдесят пять человек.

* * *

КРЕЙСЕР "ЛЕЙТЕ ГАЛФ", 2-й ФЛОТ ВМС США

Уорд следил, как маленькие полукружия выползают на экран, постепенно заполняя его, и слегка увеличиваясь в размерах. Компьютер вычислил их курс – они шли на сближение, и определил по радарным зашифрованным символам их принадлежность к ВВС США. Это был выводок "Котиков" с авианосца "Джордж Вашингтон". Джек Уорд ждал их, как ангелов небесных.

Хотя его суда шли со скоростью всего двадцать узлов в час, с момента, когда он принял решение направить конвой обратно, они приблизились к авианосцу на сто пятьдесят миль.

Несколько минут только что окончившегося сражения состарило адмирала на десяток лет. Все в этом рейсе складывалось крайне неудачно и тягостно. ЕвроКон потопил два его корабля из четырех, и повредил еще одно судно. Правда, им не удалось нанести сокрушительный удар или блокировать эскадру в Балтийском море. Их потери тоже были достаточно велики. Немало французских и немецких летчиков уже никогда не вернутся домой.

Он вспомнил морские сражения, о которых читал. Сам он воевал в Персидском заливе. Он и его коллеги мечтали о применении своих знаний на практике. Но конфликт в заливе не дал ему необходимого опыта. Ничто не могло сравниться с только что закончившейся ночной схваткой по быстроте и свирепости. Он был не готов к таким скоростям, к такому лимиту времени для принятия решений. Он был растерян настолько, что утерял способность действовать в необходимом темпе и, боясь совершить ошибку, предпочел пустить дело на самотек. Он заметил, что только мысль о том, что они все вместе во главе с ним самим могут пойти на дно, побуждала его совершать какие-то поступки и отдавать приказы.

Ему было тяжело признаваться самому себе в этой позорной растерянности, но если бы "Котики" не появились, он и жалкие остатки его эскадры не избежали бы гибели.

Он закашлялся, жестокий спазм сдавил ему горло. Он судорожно хватал ртом воздух, отравленный дымом. Казалось, что пожар продолжается у него в легких. Боль от потери "Тарту" и "Симпсона" ощущалась физически, а рана, нанесенная крейсеру "Лейтс Галф" жгла, как собственная рана. Ракета ударила в крейсер неподалеку от рулевой рубки, разрушила центр управления и часть радаров "Спай"-1, повредила носовую установку для пуска ракет. Уорд благодарил бога за то, что в установке не было в это время боевого заряда.

Вторая ракета нанесла еще больший ущерб. Она взорвалась вблизи машинного отделения, убив двенадцать человек, и только мгновенное применение всех противопожарных средств не позволило огню распространиться. Искалеченный крейсер остался на ходу, но почти без ракет, лишенный половины двигателей, радаров и переполненный ранеными. И своими и поднятыми на борт из воды. Люди с "Симпсона" и "Тарту" особенно страдали от ожогов. Каждую минуту, как ему докладывали, кто-то из них умирал.

Единственный оставшийся вертолет вынужден был сесть на палубу "Даллас Стар". Таков был печальный итог ночного сражения. Но крейсер еще оставался боевой единицей. Некоторые системы обороны – одна ракетнопусковая установка, часть радаров "Спай"-1 и компьютеров еще функционировали. Корабль мог оскалить зубы и укусить, если понадобится.

– Мы готовы, адмирал.

Капитан крейсера "Лейтс Галф" Ральф Ганстон взял на себя обязанности начальника штаба адмирала. Джерри Шапиро лежал без сознания в санитарном отсеке, нашпигованный осколками и со сломанной ногой. Ральф скорее был похож на матроса, чем на командира корабля. Короткий светлый ежик на голове больше подходил новобранцу, чем старшему офицеру.

– Вы предполагаете, будет новый налет?

– Пока они крутятся на месте. Мы засекли вроде бы всех и определили цели. Орудия перезаряжены, как вы приказали, сэр.

– Хорошо, капитан. Только не прозевайте момент... Не позволяйте опередить себя. Слишком дорого мы заплатили... – Уорд не закончил фразу из-за приступа кашля.

– Разумеется, сэр, – уверил его капитан.

Уорд медленно встал на ноги. Он ухватился за спинку кресла, чтобы не потерять равновесие. Голова кружилась, тело было ватным. Больших усилий стоило ему подняться на верхнюю палубу. Часть капитанского мостика сохранилась, и он желал быть там в момент, когда крейсер задаст жару этим мерзавцам – французам и немцам.

Тем временем капитан Ганстон спустился в недра корабля в аварийный пункт управления и оттуда по радиосвязи скомандовал:

– Все по местам! Палубная команда в укрытия!

Приказ был чистой формальностью. Это было третье и, на этот раз, последнее предупреждение. Уцелевшие члены экипажа уже больше минуты ждали этого сигнала, застыв в напряженном ожидании каждый на своем месте.

Резкий свежий ветер помог адмиралу очнуться и вдохнул в него силы. Уорд услышал в громкоговорителях корабля пронзительное "бип-бип-бип", а затем все потонуло в раскатах грома.

Быть снаружи во время пуска ракеты – это совсем не то, что управлять им из командного пункта. Звукоизоляция съедала шумы, превращая громовые удары в мягкие хлопки. Отражение первой атаки, когда опасность грозила отовсюду, стоило адмиралу такого бешеного расхода нервной энергии, требовало такой концентрации внимания, что его слух не реагировал на посторонние шумы. Тогда он был похож на человека, который умирает, но судорожно борется за жизнь.

Сейчас он имел возможность видеть и слышать. Каждые десять секунд двенадцатиметровая стрела взлетала в небо над крейсером, предваряя вспышкой пламени изменение траектории полета.

Двадцать ракет класса "земля-земля" – стратегический резерв крейсера – одна за другой направлялись к югу, нацеленные на германские аэродромы. Это было возмездие за убитых моряков, за погибшие корабли. Но это была только малая часть той смертоносной силы, которая собрана для мщения, для ответного удара по ЕвроКону. Последний "Томагавк" скрылся в темноте, оставив за собой в небе дымный след.

Уорд покинул мостик. Тело и мозг его жаждали отдыха, но еще кое-что он должен был сделать немедленно. Прежде всего сообщить в Вашингтон, что он начал операцию "Возмездие".

* * *

ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ КОСМИЧЕСКОЙ ОБОРОНЫ США

Личное кресло бригадного генерала ВВС США Говарда Ноумена было расположено в центре зала, до отказа заполненного электроникой. Любой непосвященный растерялся бы, глянув на ряды датчиков, коммуникационных приборов, дисплеев. Мягкий, приглушенный свет и ровный, ласкающий слух звук кондиционера создавали иллюзию покоя. Дежурные офицеры расположились в уютных креслах. Для каждой консоли с приборами предназначался свой наблюдатель, контролирующий через экран дисплея ситуацию в определенном секторе космического пространства. Данные на дисплей шли от спутниковых радаров и оптических телескопов. Они проходили через компьютеры, корректирующие эти данные с учетом наклона земной оси, планетарной орбиты и скорости вращения земли. Доминирующую позицию в зале занимал гигантский дисплей главного компьютера. Он давал изображение всего земного шара целиком и всех искусственных спутников, которые к настоящему моменту вращались вокруг него. Обычно наблюдение в Центре велось одновременно за тысячами космических объектов, но сейчас большой экран показывал только несколько спутников, приковавших к себе всеобщее внимание. Мерцающая полоска обозначала орбиту каждого из них, а векторные стрелки отмечали их положение относительно земной поверхности.

Ноумен, человек скрупулезно методичный, буквально помешанный на аккуратности, любил свою работу. В юности он был увлечен космосом и мечтал о полетах на Луну и Марс. Будучи молодым офицером, он жестко тренировал себя, готовясь стать астронавтом, но упустил свой шанс. Мечта послужить своей стране на этом поприще продолжала жить в нем и, наконец, она частично осуществилась. В сорок пять лет он руководил самой передовой, самой надежной системой космической обороны.

После многих лет научных исследований, горьких разочарований и блестящих открытий, парламентских битв за ассигнования спутники СОИ вышли на орбиту, и человечество вздохнуло свободно.

Красный сигнал на компьютерном мониторе означал, что генерала вызывают из Объединенного комитета начальников штабов Вооруженных Сил США.

Ноумен набрал на клавиатуре условный код, исключающий утечку секретной информации, включил двухстороннюю связь и увидел перед собой на экране знакомое лицо.

Генерал Рид Галлоуэй выглядел усталым. После первого сообщения об активных действиях ЕвроКона против американских конвоев Совет национальной безопасности заседал непрерывно.

– Слушаю, сэр!

– Буду краток, Говард. Президент одобрил твой план. Хватит темнить! Выкидываем карты на стол. Когда ты можешь начать?

– В любой момент. Мои люди все проверили и перепроверили. Все системы управления готовы. Коды заложены в компьютер.

– Сделай это ради нас всех, Говард. Мы должны выложить все козыри, какие имеем.

– Вы можете рассчитывать на это, сэр.

Ноумен знал, какие карты у него на руках. Французы и немцы одержали победу в первом раунде поединка. От него зависело, проиграют ли они второй раунд.

Минуту спустя Ноумен, передав по своему каналу сигнал о готовности и надев наушники, ждал главного сигнала. На большом экране появился квадрат, по которому поползли, казалось бы, беспорядочные ряды цифр и букв. Это передавался особый президентский код для доступа к системе СОИ.

Едва появившись, код тотчас исчезал с экрана. Вместо него вспыхнула надпись крупными буквами:

"ЗАПУСК СИСТЕМЫ РАЗРЕШЕН"

Ноумен вызвал координатора системы:

– Ты готов, Джек?

Дежурный полковник отозвался сразу же:

– Да, сэр. Синхронизация пусковых установок проведена.

Ноумен окинул взглядом свой монитор, потом главный дисплей, еще раз запечатлев в памяти относительное местоположение вооруженных спутников и определенных для каждого из них мишеней. Все соответствовало предварительным расчетам. Он выпрямился в кресле, расправил плечи.

– О'кей! Полный вперед!

* * *

ГРУППА СПУТНИКОВ-ПЕРЕХВАТЧИКОВ СИСТЕМЫ СОИ "БРАВО-1", ОКОЛОЗЕМНАЯ ОРБИТА, ВЫСОТА 400 МИЛЬ

Над зелено-голубой планетой пролетело скопление из пятидесяти темных предметов, очертаниями напоминающих револьверные пули Они кружились вокруг земного шара со скоростью семнадцать тысяч миль в час.

Каждый "Бриллиантовый булыжник" был диаметром не больше девяноста сантиметров и весил около сотни фунтов. Эти "камушки" были начинены сложнейшей микроэлектроникой, центром которой являлся компьютерный мозг, обладающий сверхмощной памятью и сверхскоростным мышлением. Он был разделен на три доли. Каждая представляла из себя суперкомпьютер, считывающий информацию с телевизионных миниатюрных установок, снабженных антеннами самого широкого диапазона и мощными телеобъективами. Ракетные установки для маневра и топливные резервуары занимали все остальное пространство внутри спутника.

Команда, переданная через систему связи "Джи-Пал" к приемным устройствам пяти спутников, отменила программу, заложенную в их компьютеры шестьюдесятью минутами раньше. Медленно, но уверенно пять "Бриллиантовых булыжников" отделились от основной массы космических перехватчиков и вышли на новую орбиту. Поисковые головки, направленные прежде на земные объекты, сейчас сфокусировали свое внимание на участке пустого пространства в нескольких сотнях миль выше земной поверхности. Крохотный объект обрисовался в этом пространстве, вынырнув из-за невидимой части планеты, словно он специально прятался там. Объект стремительно приближался по дуге своей орбиты. Наш главный источник энергии – солнце – сверкало, отражаясь от экранов солнечных батарей, прикрепленных по обе стороны двухтонного, причудливой формы спутника. Это был "Гелиос" – французский военный космический разведчик. Его сверхзоркие телекамеры могли разглядеть любой предмет в космосе и передать на землю его изображение. Даже если в на орбиту запустили бейсбольный мяч, "Гелиос" изловил бы его своей "ловушкой".

На востоке Европы был рассвет, и низкое солнце расчертило земную поверхность тенями, которые так обожают фотографы.

Завидев добычу, "Бриллиантовые булыжники" включили все свои "охотничьи" и управляющие системы. Как только суперкомпьютер получил электронное изображение с телевизионного монитора, он определил параметры цели, скорость ее движения, расстояние и вычислил модель атаки.

При каждом маневре "Бриллиантовый булыжник" выпускал небольшое облачко тепла от сгоревшего топлива. И сейчас спутники на мгновение окутались дымкой. Все пять стройно продвигались вперед, навстречу "космическому фотографу". Они достигли его за двадцать восемь секунд.

"Гелиос" растворился в огненной вспышке, протараненный перехватчиком. Их встречные скорости, сложенные вместе, составили тридцать тысяч миль в час. Миллионы частиц металла распылились в пространстве на десятки квадратных миль. Два "Бриллиантовых булыжника" влетели в это метеоритное облако и распались. Два других обошли облако стороной и по снижающейся орбите стали опускаться в атмосферу, где они через несколько витков благополучно сгорят, не доставив неприятностей жителям Земли.

В массе перехватчиков вновь началось оживление. Еще пять "Бриллиантовых булыжников" проявили активность. Новый предмет поднимался по восходящей орбите. Новая мишень. Франко-германский радарный спутник SAR устремился навстречу своей гибели. Меньше чем через час все французские и германские разведывательные спутники постигла та же печальная участь.

Глава 19

Шаг за грань

5 ИЮНЯ, 19-я МОТОПЕХОТНАЯ БРИГАДА, КОТБУС, ГЕРМАНИЯ

Над ярко освещенным пространством, ограниченным проволочным заграждением, нависло черное беззвездное небо. Хотя была уже полночь, огни горели повсюду. Офицеры и солдаты 19-й мотопехотной бригады готовили себя, свое оружие и технику к войне. Работа кипела вокруг боевых машин. Опустошались склады, контейнеры с боеприпасами, запчастями, пищевыми походными рационами грузились на прицепные платформы и накрывались маскировкой. Снабженцы суетились в поисках того, в чем нуждались их подразделения. Отсутствие того или иного снаряжения было скорее правилом, чем исключением.

Когда третьего июня на море началась война, бригада уже находилась в состоянии передислокации и была разбросана чуть не по всей территории Германии. Некоторые части перехватили по дороге и срочно направили на восток, в Котбус, где разместили в полуразвалившихся строениях, сооруженных еще в 1945 году для советских оккупационных войск. Другие батальоны еще оставались на прежнем месте, в своих казармах, в ожидании путешествия по германским железным дорогам и автобанам.

Штаб прибыл в Котбус за сутки до того, как от командования 2-го корпуса поступил приказ о начале превентивных действий. Перемещение танковой бригады сопровождалось транспортировкой сотен тонн различных грузов. Процесс этот был трудоемким и хлопотным.

Подполковник Вилли фон Силов хмуро взирал из окна по-спартански обставленного кабинета командира бригады на суматоху, творящуюся снаружи. Он со своими помощниками несколько дней трудился вовсю, чтобы как-то наладить снабжение и разрядить обстановку. Они полностью выдохлись, добившись очень малого результата. Несмотря на их героические усилия, 19-я бригада пойдет в бой обеспеченная только на пятьдесят процентов от необходимого количества боеприпасов, продовольствия и горючего.

Насколько можно верить слухам, другие войсковые подразделения Конфедерации находились не в лучшем положении. Вся армия испытывала колоссальное напряжение, срочно передислоцируясь к польской границе и одновременно продолжая тяжелые бои в Венгрии.

Фон Силов сердито тряхнул головой. Одно дело – генералы и политики с их рассуждениями о грядущей войне как о легкой прогулке по чужой территории И совсем другое – реальная война. Особенно, если половина военных запасов лежит на стратегических складах за четыреста километров позади линии фронта.

Он отвернулся от окна, когда зазвенел телефон на столе командующего бригадой.

– Бремер слушает!

Фон Силов следил за выражением лица своего приземистого черноволосого командира.

– Да, герр генерал!

Бремер внимательно слушал, делая пометки в блокноте, потом отложил карандаш. Фон Силов никогда не видел, чтобы у его начальника было такое лицо.

– Да, герр генерал! Я понял! На нас вы можете положиться. Спасибо. Вам тоже желаю удачи, герр генерал.

Он положил трубку.

– Это Лейбниц...

Генерал Карл Лейбниц командовал дивизией, в которую входила их бригада. Бремер встал и оправил мундир.

– Решение принято. Марш на Польшу начнется в 4.00. Операция "Летняя молния".

Фон Силов похолодел. Когда отношения с Польшей и Чехией ухудшились, генштаб разработал несколько ограниченных операций в районе польской границы. "Летняя молния" была наиболее авантюрной по характеру. Разумеется, фон Силов, как штабист-оперативник, не верил, что какой-либо план будет реализован – даже когда стало совсем "жарко". Он надеялся, что горячие головы поостынут и возобладает здравый смысл.

По плану "Летняя молния" два корпуса ЕвроКона в полном составе – 2-й и 3-й – должны форсировать Нейсе южнее Франкфурта. Оба корпуса вместе располагали четырьмя сотнями тяжелых танков, тысячью с лишним артиллерийских самоходок, шестью сотнями единиц артиллерии. Если к этой огневой армаде добавить сто двадцать тысяч хорошо обученных солдат, получится внушительная армия. С воздуха ее должны будут поддерживать истребители, бомбардировщики и больше ста боевых вертолетов.

Еще три дивизии 1-го корпуса – французы и немцы – согласно плану перейдут через Одер севернее Франкфурта.

В случае удачи передовые польские части сразу же попадут в окружение. В то же самое время 6-й корпус и ряд союзных австрийских частей проведут ряд атак на чешские позиции и укажут расхрабрившимся чехам, что их место – мыть сортиры в обновленной Европе... 5-й корпус и две германские танковые дивизии останутся в резерве в центральной Германии.

Если все пойдет по плану, шесть дивизий ЕвроКона вторгнутся в брешь между двумя польскими механизированными армиями, которые противостояли им по ту сторону границы. Но разве этим все кончится?

Он решился спросить:

– В чем заключается наша стратегическая задача?

– "Наказать" польские вооруженные силы, – Бремер пожал плечами. – Только, черт побери, я не понимаю, что это означает!

"Вся эта затея дурно пахнет", – подумал фон Силов.

Не имея перед собой ясной цели, политической и военной, врываться на территорию соседней страны и растрачивать на эту операцию драгоценное время и силы, кричать "ура", одерживая легкие, но иллюзорные победы, – на взгляд опытного штабного офицера было бы ошибкой с роковыми последствиями.

Бремер словно прочитал его мысли.

– Я разделяю ваше мнение... Не хочется делать бесполезную работу. И еще хуже – зря проливать кровь. Но это наша ближайшая задача, по крайней мере, определенная четко, – он невесело усмехнулся. – Попробуем соединить несоединимое – безумие с разумом.

Операции, подобные "Летней молнии", разрабатывались в масштабе армий. Намечались лишь общие контуры военной кампании. Штабные офицеры в ранге фон Силова отвечали за детальную разработку плана действий более мелких подразделений – бригад, дивизий и корпусов. Оперативный план 2-го корпуса был составлен на основе концепции, выработанной во время последних штабных учений. Фон Силов и его коллеги из других подразделений внесли свои предложения. Из разрозненных кусочков мозаики сложилась общая картина. Мысль о том, что его "безумные" идеи, как однажды пошутил начальник штаба корпуса, будут проверяться под огнем противника, беспокоила фон Силова. В душе его боролись противоречивые чувства. Как профессиональный военный, он радовался тому, что его способности в области тактического мышления наконец-то будут по достоинству оценены друзьями и вышестоящим начальством. В то же время у него появились сомнения в необходимости и справедливости этой войны.

До него доходили сведения о бесцеремонных поступках ЕвроКона по отношению к Польше и другим малым странам Европы. Немецкий офицер не был так глух и слеп, как того хотелось бы политическим вождям Франции и Германии.

Бремер, видимо, мучился теми же проблемами.

– У нас есть одно оправдание. Мы – солдаты. Наш долг – выполнять приказы. Политику определяют избиратели. Они выбрали таких вождей. Пусть заменят их другими!..

Фон Силов сомневался в правильности подобных рассуждений. Солдаты Третьего Рейха тоже выполняли свой долг. Но они совершили непростительную ошибку. Неужели это повторится?

Высшие чины в армии и бонзы в правительстве, вероятно, отметали саму мысль о том, что у солдата может быть совесть. Они полагались целиком и полностью на профессиональных военных, таких, как фон Силов. А если в они узнали, о чем он думает, о чем думают его солдаты? Изменило бы это ситуацию?

Введение канцлером Германии чрезвычайного положения было продиктовано необходимостью. Хотя бы в качестве экстренной меры для наведения порядка. Многие решили, что это временная мера, и согласились с ней. Но шли месяцы, и Вилли не мог не видеть, что в стране ничего не меняется, законы и методы правления становятся все жестче. Демократические свободы, отнятые у граждан, правительство явно не собиралось возвращать обратно. Это тревожило Вилли. Будучи молодым офицером, он, против своей воли, служил диктаторскому режиму. Ему не хотелось, чтобы подобный эпизод в его биографии повторился.

Два часа спустя 19-я бригада была уже на марше. Длинная вереница танков и самоходок подползала к польской границе. Путь проходил мимо одиноких небогатых хуторов, сквозь мертвые или умирающие леса. Открытые угольные разработки превратили этот край в грязную, дымящуюся черными терриконами свалку.

Остальные танковые и механизированные части тем временем такой же нескончаемой колонной шли через Котбус. Словно металлическое сверло пробуравило город насквозь. Основные силы 2-го корпуса армии ЕвроКона следовали по пятам за 19-ой бригадой. Ей предстояло расчистить им дорогу внутрь Польши.

* * *

ФОРСТ, ПОЛЬСКАЯ ГРАНИЦА

Светало. Солнце поднялось над горизонтом. Громадный светлый диск повис в безоблачном небе над темной полосой леса на польском берегу Нейсе.

Красноватые лучи блеснули в металлических конструкциях железнодорожного моста через реку. Впечатление было такое, что мост охвачен пожаром. Ласковый ветерок дул с юга. Все предвещало хорошую погоду, славный летний денек.

Люди в маскировочных комбинезонах скользнули на мост и соорудили деревянный настил поверх рельсовой колеи для свободного прохождения танков и бронемашин. Другие инженерные части, приданные 19-й бригаде командованием дивизии и корпуса, занялись возведением понтонных переправ через Нейсе. Работа шла четко, в стремительном темпе. Как только подвозилась очередная секция, ее тут же спускали на воду и скрепляли с другими. Переправа росла со сказочной быстротой. Батареи артиллерийских самоходок заняли открытые позиции возле моста. Танки "Леопард" подняли радарные антенны. Из гнезд выползли зенитные 35-миллиметровые установки, на случай, если польские самолеты появятся в небе над Форстом. В самом городе расположились установки ракет "земля-воздух". Они тоже сторожили небо, обеспечивая спорую работу саперов.

Улицы Форста были забиты техникой. Бронированные самоходки, пехотные машины "Мардер", танки "Леопард" стояли вплотную. Никогда еще не скапливалось такой массы металла на таком узком пространстве. Танкисты и артиллеристы использовали каждый подходящий кусочек брони, чтобы улечься и урвать часок для сна. Лишь наблюдатели торчали над башнями танков и разглядывали в бинокли польский берег. Низкое солнце било им в глаза. Лес на том берегу был темен и молчалив.

В конце улицы, ведущей к мосту, возле штабной гусеничной машины американского производства М577 собралась кучка офицеров. Низко пригнувшись, Вилли выбрался из М577, служившей оперативным командным пунктом бригады, и растворился среди подчиненных. Он жмурился на ярком солнце. После ночи, проведенной в чреве бронемашины над тактической картой при мигающей на ходу тусклой лампочке, утренний свет был нестерпимым для глаз.

– Есть новости, сэр?

Фон Силов кивнул.

– Майор Гаузер заверил меня, что грузы уже в пути. Через тридцать минут мы получим полный комплект, согласно представленным спискам. Пунктуальность – его конек, и я склонен ему верить.

Взрыв смеха последовал за этим сообщением. Смеялись громче, чем обычно, когда он ранее выдавал подобные новости. Люди нарочно бодрились, пряча в душе страх. Перспектива быть убитым через час или два была настолько реальна, что всем хотелось повеселиться напоследок. Подавление мятежей и уличное патрулирование – все это было бескровное и безопасное времяпрепровождение по сравнению с современной войной. Фон Силов хорошо понимал, почему они так возбуждены, и сам ощущал некоторую дрожь. Ему пришлось побывать под огнем, когда он участвовал в миротворческой операции на Балканах. В то время сербы дрались с хорватами, но миротворцам тоже доставалось. Тогда он действительно испытал страх, гораздо более глубокий, чем сейчас. Воспоминания о тех днях ему были неприятны. Он полностью зависел от чьих-то приказов, не располагал собой, его бросало, как щепку в бурном потоке, куда угодно по чужой воле. Теперь же он нес слишком большую ответственность и слишком был занят, чтобы думать о смерти.

Движение на том берегу привлекло его внимание. С поднятыми руками, обезоруженные, польские солдаты – числом около взвода, брели уныло к реке, под прицелом германских конвоиров, чьи лица и руки были вымазаны для маскировки черной краской.

Поляки были взяты в плен в результате первой и самой опасной фазы операции по форсированию Нейсе. Одетая в темные прорезиненные костюмы ударная группа разведывательного батальона 19-й бригады перед рассветом переплыла реку. Немцы обрушились на крохотный польский гарнизон в ближайшей деревне, который осуществлял охрану моста. Польская военная форма отличалась некоторым щегольством, и контраст в одежде между пленными и их конвоирами, похожими на чертей, сбежавших из ада, вызвал у офицеров новый приступ смеха.

Легковооруженные пехотинцы из егерских батальонов дивизии, совместно с разведчиками танковой бригады, скрытно заняли позиции в лесу. Лес был напичкан солдатами, как грибами. Теперь уже немцы охраняли мост от поляков. Десантники, затаившиеся в лесу, будут нести караул до момента, когда удар тяжелых танков и самоходок освободит их от этого дежурства.

Вилли заключил пари, что этот пограничный пункт будет слабо охраняем, и выиграл. Имея всего четыре дивизии на фронте протяженностью четыреста километров, поляки не могли оборонять каждый участок границы. Нить была тонкой и рвалась во многих местах. В секторе напротив Форста польские подразделения сосредоточились десятью километрами южнее, возле Ольшина, где проходила автомобильная магистраль. Они не ожидали немецкого удара в районе Засеки. Железнодорожный мост, на их взгляд, не представлял большой ценности для немецких танковых частей.

Фон Силов рассчитывал доказать полякам, что они ошиблись. После форсирования Нейсе 19-я бригада двинется вдоль железнодорожного полотна через лес, который в основном состоял из молодняка и не был способен преградить путь танкам. Хвойный подлесок был достаточно тверд для прохождения колесных и гусеничных машин. Помогут и бульдозеры, которые фон Силов собирался послать на расчистку дороги от лесных завалов. Они пересекут лес наискось и проложат путь "Леопардам" и "Мардерам" до автомобильной магистрали. Поляки в Ольшине будут атакованы с тыла и с фланга еще до того, как их командир узнает о вторжении армии ЕвроКона.

* * *

7-Й РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ БАТАЛЬОН, ТУЛЬПИЦ, ПОЛЬША

7-й разведывательный батальон танковой дивизии продвигался через леса, на километр опережая основные силы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, изрисовали броню и стволы орудий светлыми и темными пятнами. Нежная зелень трепетала перед глазами водителей. Ветки шуршали, касаясь железных громадин, замаскированных и почти невидимых в лесной чаще. Восьмиколесные разведывательные машины "Лухс" шли впереди, готовые первыми вступить в бой при столкновении с поляками. Танки и шестиколесные бронетранспортеры с пехотой следовали за авангардом на расстоянии в триста – четыреста метров.

Майор Макс Лауэр гордо возвышался над распахнутым люком своего командирского "Леопарда"-1. Хотя этот танк был вооружен пулеметами и пушками меньшего калибра, чем новейший "Леопард", тридцать шесть танков его батальона представляли собой грозную силу. Он и его люди могли вести бой с противником, превосходящим его по численности и одолеть любого врага за счет большой маневренности и скорости передвижения.

С юго-запада доносились глухие раскаты орудийных залпов. Лауэр взялся за радиотелефон и прослушал последнюю сводку. На его лице промелькнула мрачная усмешка. Полякам, обороняющим автомобильный мост, приходится несладко. Сейчас они буквально жарились в аду под огнем двенадцати батарей тяжелой артиллерии.

Майор отключил связь и снял наушники. Взятие автомобильного моста не входило в его задачу.

Его батальон должен был захватить и удерживать транспортный узел Ягловице в шести километрах от начала главной польской автомагистрали. Овладение этим важным пунктом позволило бы танкам и пехоте Лауэра стать хозяевами положения и лишить поляков возможности подтягивать подкрепления. Они также отрежут пути отступления уцелевшим в сражении при Ольшине польским соединениям.

* * *

ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛЬСКОГО 411-го ПЕХОТНОГО БАТАЛЬОНА, ОЛЬШИНА

Майор Маляновски был сбит с ног взрывной волной, когда неприятельский снаряд ударился в бетонное покрытие командного бункера. Пыль и дым просачивались сквозь амбразуры, с потолка сыпался песок. Кто-то из сержантов помог ему встать.

Майор наклонился, поднял с земляного пола свою фуражку и, отряхнув, водрузил себе на голову.

– Не очень-то они нас любят! – пошутил он.

Сержант оскалил в улыбке желтые от курева зубы.

– Чем-то мы им не понравились, сэр!

Маляновски выглянул в амбразуру. Впечатление было такое, что они находятся внутри гигантского смерча из дыма и пламени. Дымно-огненная пелена бешено вращалась, с ревом, от которого лопались барабанные перепонки.

Снаряды падали градом, взрываясь на земле и в воздухе. Деревья лишились верхушек и веток. Торчали только голые стволы. От них отлетали щепки. Мощные звуковые удары следовали один за другим с частотой пулеметной очереди. Огромные бревна и куски металла летали по воздуху, и смерч втягивал их в свою воронку. Из разбитых машин вытекало топливо, которое тут же воспламенялось.

Однако весь этот кошмар почти не затронул личный состав. Если нервы обороняющихся выдержат испытание, то батальон, занявший хорошо укрепленные позиции, сохранит боеспособность даже после более мощной бомбардировки. 411-й батальон, несмотря на грохот, огонь и дым, был жив и не терял присутствия духа. Обстрел вот-вот должен был закончиться, и тогда ЕвроКон убедится, что польская пехота способна огрызаться и пресекать все попытки форсировать реку.

Батальон Маляновского был организован по американскому образцу, но имел на вооружении в основном советскую технику и огневые средства. Три подразделения БМП были закопаны в землю у самого берега и могли прикрыть огнем 73-миллиметровых гладкоствольных пушек и противотанковых ракетных установок все направления возможной атаки противника. Люди находились в надежных укрытиях, защищенных от осколков, и только прямое попадание могло поразить их. В распоряжении майора был еще танк Т-72. При такой огневой завесе любой немецкий танк, появившийся на мосту, будет уничтожен, не пройдя и ста метров. А если они решатся послать через реку пехоту на десантных лодках и надувных плотах, тогда им придется только пожалеть. Даже дымовая завеса бессильна против плотного минометного и пулеметного огня. Шансы поразить цель вырастают соответственно интенсивности и скорости стрельбы.

Конечно, проще всего было бы взорвать мост, но командование в Варшаве решило сберечь его для контрудара.

– Есть донесения из Засеки? – обратился майор к лейтенанту, который отвечал за связь командного бункера со всеми подразделениями батальона.

– Нет, пан майор!

– А лейтенант Лязняк?

– Молчит!

Маляновски с досадой закусил нижнюю губу. Уже больше часа наблюдательный пункт в деревне Засеки не давал о себе знать. Связь прервалась как только начался артиллерийский обстрел. Вероятно, осколок снаряда перерезал телефонные провода. А может быть, случилось что-то другое?

Встревоженный отсутствием вестей с правого фланга, он послал туда небольшую группу с заданием проверить обстановку и срочно доложить на командный пункт. Но связные тоже молчали. Может, они залегли, укрывшись от обстрела? Или немцы применили радиоглушители? О худшем варианте Маляновски старался не думать.

После того, как майор сообщил об усилении активности противника на том берегу реки, его полковой командир пообещал прислать подкрепление. Но Маляновски знал, что ждать его в ближайшее время бесполезно. 4-я механизированная дивизия обладала очень ограниченными резервами. Его батальон должен полагаться только на себя.

Столкнувшись с этой реальностью, он принял самостоятельное тактическое решение – закрыть правый фланг мотострелковой ротой с четырнадцатью БМП. Это было все, что он имел в запасе на случай крайней необходимости.

Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Последние снаряды взорвались у самой кромки берега и окутали его клубами сероватого дыма. Немцы готовят дымовую завесу! Он оскалил зубы в хищной усмешке. Его батальон достаточно натерпелся от артиллерийского обстрела. Теперь у них появился шанс отплатить немцам сполна.

– Тепловой прибор!

Сержант поднес к амбразуре прибор, снятый с американской установки для запуска ПТУРСов. Прибор улавливал тепловое излучение различных объектов, будь то листва деревьев, вода, человек или машина, и преобразовывал его в четкое черно-белое изображение невидимого мира. Более теплые участки поверхности представлялись глазу прибора светлыми, более холодные выглядели темнее.

Маляновски ощупывал прибором противоположный берег, стараясь засечь передвижения противника. Никто и ничто не шевельнулось в поле зрения прибора. Сколько же немцы собрались выжидать? Это не могло продолжаться долго.

Он скомандовал офицеру связи:

– Передай: всем приготовиться!

Майор еще раз обследовал реку. Снова полная неподвижность. Что за игру затеяли их командиры? Чем дольше они медлят, тем для них хуже. За это время его солдаты успеют переместиться из укрытий на огневые позиции, убрать с орудий и установок маскировку, расчистить секторы огня.

Выстрел раздался на правом фланге – сначала сопровождаемый одиночным, гулким эхом, потом заговорили все разом – гранатометы, пушки, пулеметы, танковые орудия. Лейтснант связи, зажав в руке трубку радиотелефона, закричал:

– Атака справа. Силой до батальона. Танки, пехота!

Маляновски бросился к амбразуре, выходящей на север. Вдоль линии польской обороны беспрерывно рвались снаряды. Несколько бронетранспортеров уже горели. Столбы черного дыма, чуть колыхаясь, поднимались к небу. Огненные трассы сталкивались и скрещивались, пролагая себе путь в обе стороны – и польскую, и немецкую. Лавина танков накатывалась на позиции поляков не только с севера, но и с востока. Грозный ее рев не могла заглушить даже интенсивная перестрелка. "Боже мой! Они атакуют и с тыла!" – подумал майор и обрушил на лейтенанта связи, склонившегося над аппаратом с побледневшим под слоем пыли лицом, серию стремительно следующих один за другим приказов.

– Рота "Д". Удерживать правый фланг. Капитан Сташек! Направить Т-72 к северу.

Если рота "Д" продержится хоть несколько минут, он сможет реорганизовать оборону. За эти драгоценные выигранные минуты он заплатит кровью солдат роты "Д".

Но было уже поздно. Маляновски увидел, как из дымного облака появилась отступающая пехота. Кое-кто из солдат успевал еще послать парочку-другую противотанковых гранат по наседающей бронированной массе, но ответный огонь валил их на землю. Они оставались лежать там – мертвые или еще живые – неизвестно. Один транспортер опрокинуло взрывной волной, другой с разрубленной гусеницей крутился на месте. Колеса его бесполезно вращались. Т-72 прорвался сквозь цепь отступающих. Экипаж на ходу втягивал в люк маскировочную сеть. Башня шевельнулась. Ствол танкового орудия выискивал свою первую мишень.

Бам! Т-72 внезапно оказался внутри раскаленного оранжевого шара. Германский бронебойный снаряд просверлил броню и взорвался внутри. Башня взлетела в воздух и упала позади горящего танка. Огонь мгновенно добрался до топливных баков и боеприпасов. Последовал второй взрыв, еще более мощный.

Порыв ветра чуть отогнал дым, и Маляновски увидел немцев в маскировочной форме, перебежками передвигающихся по лесу. Они забрасывали гранатами польские траншеи и блиндажи. Немцы смяли его фланг и проникли сквозь линию обороны поляков.

Мгновенно он принял решение. Удар был слишком внезапным и молниеносным и не оставил полякам никаких шансов. Оставаться на месте означало здесь и умереть, не оказав врагу никакого сопротивления. Но, может быть, ему удастся спасти хоть часть батальона. Оторвавшись от амбразуры, он выкрикнул:

– Всем отходить к югу! Занять запасной рубеж и перегруппироваться!

Лейтснант тут же передал приказ по батальонной радиосвязи. Те, кто остался в живых, должны были его услышать. Маляновски вернул прибор ночного видения сержанту, а сам взял в руки свой АКМ. Сборы были недолгими. Времени на упаковку документов не оставалось. Все, что подлежало уничтожению – бумаги, карты, шифровальные книги, – собрали в одну кучу.

Пулеметная очередь раздалась почти рядом. Шальные пули звякнули о металлическую крышу блиндажа, вонзились в песчаный бруствер вокруг него. Немцы были уже совсем рядом. Настало время уходить.

Маляновски с сержантом распахнули тяжелую дверь и выскочили наружу с АКМ наизготовку. Остальные цепочкой, пригибаясь от буравящих воздух пуль, летящих с двух направлений, следовали за ними. Замыкающий выдернул чеку из гранаты. Он метнул гранату в открытую дверь и побежал. Гулкий удар заставил блиндаж вздрогнуть. Фонтаны грязи, смешанной с песком и пылью, обрывки бумаги, вырвались через амбразуры наружу.

По-прежнему пригибаясь, они добежали до штабной БМП, укрытой с трех сторон земляной насыпью, с бревенчатым каркасом и замаскированной сверху. Экипаж уже находился внутри. Двигатель был заведен, люк открыт.

Немецкий "Леопард" возник из дымной пелены в ста метрах от них. Его башня, вместе с длинным орудийным стволом, двигалась в поисках подходящей цели.

– Всем залечь! – крикнул Маляновски и сам распластался в песке, лицом вниз, выгребая его руками из-под себя, чтобы зарыться поглубже.

Орудие БМП рявкнуло единожды, выпустив 73-миллиметровый кумулятивный снаряд с близкой дистанции по вражескому танку. Немецкий танк дернулся и замер неподвижно. Дым повалил из рваного отверстия, пробитого в броне. Мертвое тело командира танка навалилось на пулеметную установку, которая возвышалась над танковой башней впереди открытого люка.

Не успел польский майор торжествующе улыбнуться, как тут же стер улыбку с лица. Другой "Леопард", невидимый в дыму, нащупал радаром цель и одним выстрелом отомстил за гибель боевого товарища. БАМ! БМП взорвалась, распавшись на множество мелких острых осколков, разлетевшихся по сторонам. Маляновски услышал отчаянные вопли своих парней, сгорающих заживо среди расплавленных останков машины.

Он услышал немецкую речь неподалеку и вскочил.

– Бегом! Бегом! – кричал он, подымая своих подчиненных с земли. Они обогнули горящую БМП и нырнули в лес, укрываясь за стволами деревьев от летящих вслед пуль.

Их стремительный бег продолжался долго. Только через несколько километров они остановились, совершенно измотанные, не имея сил, чтобы двигаться дальше.

Маляновски сделал глоток из походной фляги. Пересохший рот жаждал влаги. Он подержал в нем воду, прежде чем открыть ей путь в раскаленное от внутреннего жара горло. Последние капли он вытряхнул на платок и попытался хоть как-то стереть с лица пот, сажу и пыль...

В лесу, где они остановились, еще не падали вражеские снаряды. Деревья сохранили листву, и прохладная тень спасала солдат от палящего зноя. Постепенно восстанавливая дыхание, он прислонился к стволу могучей сосны и окинул взглядом то, что осталось от его батальона.

Кроме уцелевших сержантов и офицеров своего штаба, он насчитал около тридцати рядовых пехотинцев. Собрав всех вместе и построив в колонну, майор повел их дальше к югу. Он стремился увеличить дистанцию, разделяющую победителей и побежденных. После того, как они покинули место первого короткого привала, к ним присоединились еще люди – по одному, по двое они вливались в колонну. Теперь под его началом было уже пятьдесят солдат, вооруженных карабинами АК. Несколько человек несли на плече противотанковые гранатометы. Это составляло всего десять процентов личного состава батальона. Остальные были мертвы, захвачены в плен или затерялись в лесах.

В ожидании наступления темноты он вновь устроил привал. Ночью они двинулись дальше. Лесной массив достаточно долго будет служить им прикрытием. Если им повезет, то, используя гражданский транспорт, они в скором времени соединятся со своими частями.

Если же нет... Мысль, внезапно пришедшая в голову, заставила его вздрогнуть. Что же тогда?.. Он и его отряд начнет партизанскую войну. Они будут нападать на коммуникации ЕвроКона, уничтожая припасы, транспорт, живую силу противника.

Польша в прошлом не раз терпела поражения, но солдаты всегда сражались до конца. Маляновски, будучи кадетом, слушал об этом лекции, читал книги. Они проиграли только одну битву, но не всю войну.

* * *

19-я МОТОПЕХОТНАЯ БРИГАДА, ШОССЕ № 12, ЛЮБЕШОВ

Солнце опускалось за горизонт на западе. Закатные лучи окрасили серое бетонное покрытие шоссе и верхушки сосен в багровый цвет. Жаркий день подходил к концу. Темнота уже сгущалась в лесной чаще и наползала на дорогу.

Ровный гул множества могучих двигателей был слышен за десятки километров. Клацанье металлических гусениц о бетон автобана смешивалось с этим гулом в один жуткий звуковой коктейль. Сотни танков и других боевых машин сплошной стальной лентой ползли по шоссе. Конец колонны терялся за линией горизонта. Вслед за 19-й бригадой на территорию Польши вошла вся 7-я танковая дивизия.

В тускло освещенном тесном пространстве М577 Вилли фон Силов примостился с картой. Возглавляемый лично Бремером авангард бригады проник в Польшу уже на глубину в тридцать семь километров. Усиленные дозоры разведывательного батальона ушли еще дальше вперед.

Они хозяйничали там, в глубине, перерезая телефонные линии и создавая помехи радиосвязи противника. Хотя потери бригады под Ольшиной были значительнее, чем он предполагал, победное шествие германских танков успешно продолжалось. После утреннего боя немцы уже почти не сталкивались с активным сопротивлением поляков. Операция "Летняя молния" развивалась точно по плану.

Ранним утром 3-й корпус начал наступление далеко на юге в районе Горлице, где местность была более открытой, свободной от лесов. Главные оборонительные силы поляков были стянуты именно туда. Поступали сообщения, что в этом секторе до сих пор идут тяжелые бои и 11-я механизированная польская дивизия и большая часть 4-й до сих пор удерживают позиции.

Это было как раз то, что хотело высшее командование ЕвроКона. Пока поляки буквально пригвождены к своему месту, скованные действиями 3-го корпуса; 2-й корпус, форсировав Нейсе южнее, продвинется сквозь лесные массивы в восточном направлении вплоть до Легницы, а там повернет на юг, и наиболее боеспособная часть польской армии окажется в ловушке.

Руководители Конфедерации считали, что это сразу же поставит Польшу на колени и заставит просить пощады. Вслед за Польшей Чехия, Словакия и венгерские демократы выстроятся в очередь, чтобы лизнуть руку хозяина. Вся Европа, от русской границы до Атлантики, будет под их контролем. Америка и Великобритания поймут, что им уже нечего делать на континенте, и уберутся восвояси. Лишенные опоры в Европе, они не решатся продолжать изнурительную и бессмысленную войну. Изоляционизм всегда имел много сторонников в этих странах. Вашингтон и Лондон под напором народных масс и собственных парламентариев пойдут на уступки и начнут мирные переговоры с европейскими властителями.

Однако Вилли фон Силов не очень-то в это верил. Слишком многое в военных разработках ЕвроКона было построено на амбициях и вере в собственное превосходство. Конфедерация рассчитывала на замедленную реакцию противника, на то, что его стратеги будут плясать под дудку ЕвроКона.

А что если Варшава и Вашингтон предпочтут для военных танцев другую мелодию?

* * *

б ИЮНЯ, МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, ВАРШАВА

Генерал Веслав Старон, министр Национальной обороны республики Польша, склонился над картой западных областей, изучая дорожную сеть и рельеф местности. Старон знал географию страны так же хорошо, как собственное лицо. Каждое утро, изо дня в день, бреясь, он смотрелся в зеркало, и каждый день перед его мысленным взором возникала карта Польши. Леса, реки, дороги, населенные пункты – все это он представлял себе с достаточной ясностью, но зрелище это генерал наполнял иным содержанием, чем обычный человек. Весь окружающий мир был для него местом сосредоточения или передвижения войск – своих и противника.

Начав карьеру с должности командира взвода, он уже двадцать лет занимался тем, что перемещал воинские части по польской земле – батальоны, полки, дивизии, корпуса. Никто в польской армии не знал лучше него, какие возможности предоставляет та или иная местность для обороны, наступления и организации снабжения войск.

Сдвинув густые брови, он поднял глаза от карты.

– Не нравится мне это, Игнаций!

Генерал-лейтенант Игнаций Зданский был сдержан. Он никогда не выплескивал свои эмоции в открытую, предпочитая прятать и переживать в себе.

– Очень не нравится... – повторил задумчиво Старон и вновь уткнулся в карту. Его палец коснулся голубой линии реки.

– Здесь две дивизии перешли Нейсе у Горлицы. Третью дивизию они держат в резерве. Так или нет?

Его подчиненный кивнул.

– 5-я танковая, 4-я танковая, мотогренадерская и 3-я французская бронетанковая. Переправились в нескольких пунктах, но не продвинулись далеко.

– Почему? Что им мешало?

– Берегут силы.

– Вы так считаете? – задумчиво покачал головой министр.

Он представил себе местность – реку, леса, как будто он был снова молодым командиром маленького подразделения, а не высшим военачальником, укрывшимся в своем кабинете в министерстве и всю ночь напролет изучающим карту.

Выставив три атакующие дивизии против двух обороняющихся, немцы никак не могли надеяться достичь положительного результата на этом участке. Хотя, по данным, полученным с американских спутников, по меньшей мере еще три дивизии ЕвроКона расположены неподалеку. Почему они не задействованы? В какую они играют игру?

Он догадался. Их командование вообще не собиралось пробивать брешь в обороне на этом участке. Они задумали нечто иное. Часто говорят – "догадка осенила его, как вспышка молнии". Сейчас происходило все по-другому. Как будто тяжелый театральный занавес медленно поднимался вверх, и перед взглядом предстала давно знакомая декорация.

– Арденны!

Старон еще раз с силой ткнул пальцем в карту.

– Чертовы Арденны! Вот что они собираются устроить нам!

Он указал на отрезок шоссе между Ольшиной и Лигнице.

– Они пройдут лесами с севера и оседлают дорогу. Вот здесь!

Министр возбужденно стукнул по столу кулаком.

– Смотри, Игнаций! Теперь понятно. Все похоже на учебник.

– Матерь божья! – чуть слышно прошептал Зданский. Разлившаяся по лицу бледность выдавала его тревогу. Нарушение связи на всем пространстве вдоль Нейсе севернее Ольшины со вчерашнего утра не было вызвано действиями отдельных диверсионных и разведывательных групп. Находясь здесь, в Варшаве, они не вняли грозному предупреждению. Оттуда накатывается волна!

Старон сейчас укорял себя за то, что прислушивался к советам некомпетентных политиков и для демонстрации силы опрометчиво выдвинул лучшую половину польской армии к самой границе. Но, будь он проклят, если повторится историческая ошибка сентября 1939 года и он допустит окружения своих войск в ходе нового германского блицкрига!

– Приказываю – 4-й и 5-й дивизиям начать отступление. Немедленно! Оторваться от противника и отойти на рубеж... – он помедлил, потом обвел карандашом кружок на карте близ Вроцлава, – в семидесяти пяти километрах от Нейсе. Если командиры частей проявят оперативность, они выскользнут из пасти до того, как ЕвроКон сожмет челюсти...

– А президент и премьер согласятся с тем, что мы уступим противнику такой большой кусок территории?

– С этого момента я сам буду принимать решения. Времени для совещаний не осталось. Землю всегда можно возвратить обратно. А Польша будет жить, пока жива ее армия!

Когда начальник штаба удалился для передачи срочных распоряжений министра, Старон снова углубился в карту. Даже если операция по отводу войск пройдет успешно, это только оттянет по времени неминуемую развязку. Бросить две польские дивизии против двух полных армейских корпусов означало обречь их на поражение. Он должен послать на линию фронта дополнительную живую силу и технику. Но где он найдет их?

Только не на восточной границе! Ни в коем случае! Объявленный Россией нейтралитет ничего не значит. Маршал Каминов и его приспешники уже однажды всадили Польше нож в спину в обмен на французское золото. Кто может поручиться, что они вновь не заключат сделку?

Взгляд Старона скользнул по линии Нейсе – Одер на север, вплоть до Балтийского побережья. ЕвроКон здесь ограничился разрозненными вылазками отдельных подразделений, численностью не более батальона или роты... Подтянут ли они сюда силы для массированного удара? "Нет, вряд ли", – решил он.

Франция и Германия хотят быстро завершить войну, добившись убедительной и впечатляющей победы в одном-единственном генеральном сражении. Поэтому они не будут распылять силы. Что ж! Он тоже начнет играть по-крупному. Свою ставку он сделает в расчете на северный фронт.

* * *

ШТАБ 5-й МЕХАНИЗИРОВАННОЙ ПОЛЬСКОЙ ДИВИЗИИ, СВЕЙКО, ПОМЕРАНИЯ

Высокий худощавый полковник, занимающий должность начальника дивизионной разведки, закончил свой доклад. Он был краток и не пользовался никакими записями. Его указка легко летала по карте.

– Наш вывод таков. Три дивизии ЕвроКона форсировали Нейсе в направлении Форст – Ольшина. Их задача – выход к Лигнице, чтобы перехватить там наши части, отступающие из Горлицы.

Генерал-майор Ежи Новачик следил за реакцией офицеров, битком набившихся в палатку. Все были расстроены вестью о нападении ЕвроКона. Его это не удивило. Когда в самом начале кризиса Варшава словно в цирковом "парад-алле" выстроила половину польской армии тоненькой цепочкой вдоль всей границы, многие поняли, что это первый шаг к военной катастрофе.

Он встал и возвысил голос.

– Не буду тратить лишних слов, господа. Стратегическая ситуация черна, как ночь... – Все обратились в слух. – Положение можно исправить! Дивизия будет введена в бой на южном фронте. Два полка – 51-й и 52-й – выступают немедленно. 53-й полк временно остается здесь охранять данный сектор до подхода частей 20-й механизированной дивизии.

Он заметил удивление и даже тревогу на лицах, обращенных к нему. Снимая 5-ю дивизию с рубежа по Одеру, Варшава шла на большой риск. Растянув до опасного предела фронт 20-й дивизии и оставляя ее в одиночестве, если не считать слабо вооруженных пограничников, командование еще больше утончало и так достаточно тонкую оборонительную ниточку.

Новачик взял у полковника указку. Он отметил на карте несколько пунктов, провел через них воображаемую линию. Путь следования дивизии представлял собой дугу, протянувшуюся от берега Одера через Познань и далее на восток и упирающуюся во Вроцлав. Дивизия должна была обогнуть немецкий танковый клин, вбитый в тело Польши там, где проходила автомагистраль № 12.

– Переброску необходимо осуществить форсированным маршем. Неисправные машины оставляем здесь до завершения ремонта. Сон и прием пищи посменно, на ходу. Нам предстоят скачки, господа. Утешительных призов за второе место не ожидается. К сожалению, противник взял старт раньше нас.

Офицеры разделяли его чувства. Судьба Польши, свободной, независимой или порабощенной, была в их руках.

* * *

ПОСОЛЬСТВО США, МОСКВА

Эрин Маккена заулыбалась, когда Алекс Банич появился в дверях ее кабинета. Они оба были так заняты в эти дни, что почти не виделись. Военные действия в Восточной Европе потребовали от них максимума усилий для экстренного сбора дополнительной информации о российской армии и военной промышленности.

Но улыбка ее быстро погасла. Несмотря на умение владеть собой, он не мог скрыть, что чем-то удручен.

– Что-нибудь случилось?

– Обидно, конечно, но нам не удастся пообедать вместе. Мой долг призвал меня!

– Жутким, скрипучим голосом?

– Жутким и очень неприятным...

Он вошел и плотно прикрыл дверь.

– Я перекинулся парой слов с Катнером. Он получил срочное распоряжение из Лэнгли.

– Что им надо на этот раз? Телефон новой любовницы Каминова?

– Если бы! – он аккуратно положил стопку отпечатанных листков и занял свое обычное место, усевшись на краю ее письменного стола. Ее всегда удивляло, почему он такой противник стульев и кресел.

– Так что же?

– Им надо знать – планируют ли русские напасть на Польшу?

Банич произнес это спокойно, без всяких эмоций.

Эрин ошеломленно уставилась на него.

– И как ты надеешься получить эти сведения? Поехать в Кремль и спросить у первого встречного чинуши?

Банич пожал плечами.

– Если ребята с верхнего этажа что-то хотят, их не заботит, как я это для них достану. Придется сунуть кусок пожирнее в некоторые жадные ручонки в Министерстве обороны.

Эрин заволновалась.

– Это безумие! Там все здание напичкано агентами Федеральной службы контрразведки. Они только и ждут, чтобы туда заявился глупенький шпион с Запада с деньгами для подкупа в кармане и миниатюрной фотокамерой в галстучной булавке.

Банич был во всем согласен с ней.

– Возможно, – сказал он и добавил с усмешкой: – В каждом деле есть свой риск. Если в я предпочитал безопасную работу, то вернулся бы в цирк и ходил бы там по канату с завязанными глазами, как мой папаша.

Она постаралась выдавить из себя ответную улыбку. Они достаточно долго сотрудничали вместе, чтобы она досконально смогла изучить его характер. Бравада была напускной и служила лекарством против стресса.

Банич пристально посмотрел ей в лицо, словно хотел оставить навсегда в памяти ее черты. Потом взглянул на часы и вскочил.

– Надо бежать. Мое "альтер эго", Юшенко, наметил важную деловую встречу на десять часов. Пожелай мне удачи.

– Удачи тебе! – произнесла Эрин как можно беззаботнее. – Если в ты уделил мне еще несколько минут, я бы успела признаться тебе в любви. Я так долго готовилась...

– Потом... потом... в следующий раз.

Он помахал ей рукой, рассмеялся и исчез.

– Будь оно проклято! – вслух произнесла она.

Слишком большой опасности он подвергался, а она была бессильна хоть чем-нибудь ему помочь. Тряхнув головой, она снова взялась за шифровки. Набирая код, она чересчур сильно нажимала на клавиши, и компьютер издал строгое "б-и-и-п" в знак протеста.

Ее деятельность в Москве практически не приносила никакой пользы. Контрразведка дышала ей в затылок. Она не решалась установить контакт с каким-либо носителем информации или завязать новые знакомства. Оставался только электронный шпионаж, но русская служба компьютерной безопасности выявляла проникновение в сеть и очень быстро и оперативно меняло коды. Все, что она делала сейчас, она с тем же успехом могла делать, сидя не в Москве, а в округе Колумбия и составляя никому не нужные сводки и отчеты для департамента экономики.

Молодая женщина переключила все свое внимание на компьютер. Европа была объята пламенем, а Эрин Маккена, запертая в своем кабинете посольства США в компании с компьютером и кондиционером, занималась бессмысленным, но нескончаемым сизифовым трудом.

Глава 20

Назначенная встреча

7 ИЮНЯ, ШТАБ 7-й БРОНЕТАНКОВОЙ ДИВИЗИИ, ЛЕГНИЦА, ПОЛЬША

Маленькая деревушка Легница Польская имела бурную и многовековую историю. В 1241 году герцог Генрих Благочестивый и его польские и силезские рыцари были раздавлены здесь копытами монгольских коней, хлынувших из восточной Великой Степи. В память о неудачливом герцоге бенедиктинские монахи воздвигли здесь монастырь, но их вытеснили немцы во времена Реформации. Столетие спустя монахи возвратились и построили новый монастырь напротив старого. Но бенедиктинцам не везло. В следующем веке прусский король прогнал монахов и передал оба здания под Военную Академию. Одним из ее выпускников был Пауль фон Гинденбург, последний Главнокомандующий германской армией в первой мировой войне, тот самый, кто провозгласил Адольфа Гитлера канцлером Германии.

Теперь Легница временно приютила передовой командный пункт наступающих немецких войск. Вокруг по периметру оборонительных порядков расположились мотострелковые части, батареи противотанковых ракет "Милан" и подразделения противовоздушной обороны. Поляки не смирились с поражением и постоянно тревожили победоносные германские войска, атакуя транспорты с амуницией и продовольствием, наблюдательные посты, и даже осмеливались нападать на боевые соединения. Требовалась постоянная готовность к отражению атаки – ночью опасность возрастала вдвойне.

Вилли фон Силов задержался на минуту, прежде чем проследовать за полковником Бремером в штабную палатку. С начала войны он проводил в замкнутом пространстве бригадного штабного бронетранспортера М577 от восемнадцати до двадцати часов в сутки. Он составлял новые оперативные планы в зависимости от стремительно меняющейся обстановки. Теперь он наслаждался редкой возможностью выпрямиться во весь рост, вдохнуть свежий воздух, хотя и пахнущий дизельным топливом, потом и пороховым дымом. Зарево пожаров освещало небо на юге. Оттуда доносились приглушенные расстоянием выстрелы и взрывы. Тяжелая артиллерия 3-го корпуса крупнокалиберными снарядами стирала в порошок наспех возведенные польские укрепления в районе дорожного узла близ города Явор. На западе тоже полыхал пожар. Это горела деревня, в которой днем шел бой. Все живое, что могло двигаться, покинуло ее, и огонь, став хозяином положения, разгулялся вовсю.

Фон Силов слышал также непрерывный гул моторов. На юг и на восток по магистралям, обтекающим Легницу, продолжали движение потоки военных машин. Шесть дивизий, наступающие на фронте всего в пятьдесят километров, нуждались в огромном количестве транспортных средств для снабжения, и все дороги в тылу, включая лесные просеки, были буквально забиты техникой. Они напоминали ручьи, переполненные половодьем, по которым текла "кровь войны" – дизельное топливо, боеприпасы, продовольствие. Казалось, что земля не выдержит тяжести и расползется под этим давящим грузом.

Военная стратегия вступала в противоречие с реальными возможностями. Он тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли, и вошел в палатку. Командир бригады стоял в центре освещенного тусклой лампочкой пространства, окруженный группой офицеров. Вилли с трудом пробрался сквозь толпу и встал рядом с ним. В палатке находились все три командира танковых бригад, начальники их штабов, а также пехотинцы, артиллеристы.

Генерал Карл Лейбниц, вероятно, решил собрать на это ночное совещание командиров и высших офицеров всех подразделений дивизии. Мотивы, которыми руководствовался генерал, были понятны. События прошедшего дня развивались не по плану, разработанному накануне войны. С каждым часом ситуация все больше не соответствовала прогнозам. 7-ая танковая дивизия да и все другие подразделения Конфедерации должны были получить новые инструкции и тактические задачи, составленные на основе вновь полученных данных о положении и состоянии войск – своих и противника.

Все офицеры вытянулись по стойке "смирно", когда Лейбниц шагнул под полог палатки.

– Вольно, господа! Не будем тратить время на формальности. Я позволю себе начать.

Он тотчас же обратился к картам, развешанным справа и слева от него. Рукой его начальника штаба на них были уже нанесены позиции немцев и поляков на этот час Генерал громко и четко, короткими рублеными фразами обрисовал обстановку.

– "Летняя молния" не смогла решить основную задачу – окружить и ликвидировать 4-ую и 11-ую дивизии польской армии. Им удалось оторваться от наших войск, которые не проявили достаточной оперативности. Быстрота передвижений всех подразделений дивизии оказалась ниже планируемой в каждый контролируемый отрезок времени.

Все согласно кивнули. Несмотря на усилия, предпринятые командованием дивизии, 7-ая танковая затянула свой марш через лесные массивы В немецкие когти угодили лишь самые неповоротливые польские части, всего несколько рот пехоты на устаревших бронетранспортерах и разрозненные танки Т-55. Наиболее мобильные подразделения ушли с позиций прежде, чем замкнулось кольцо окружения. "Стальные челюсти" – такой термин использовали стратеги ЕвроКона – щелкнули впустую, захватив в пасть лишь воздух, пропитанный запахом пожаров, да несколько покинутых жителями деревень.

– В результате командование корпуса изменило план действий 7-ой танковой...

Генерал показал на карте ряд красных стрелок, как будто струйка крови вылилась на карту и потекла сначала на север мимо Легницы, потом по дуге на восток и снова на юг.

– Мы развернем дивизию на северо-восток, используя грунтовые дороги... – он показал их на карте, – выйдем к мосту через Тихо Воду и Кавице.

Генеральская указка задержалась у маленькой деревушки. Здесь в Одер впадал, отмеченный еле заметной голубой извилистой линией, приток.

– Далее мы двигаемся в юго-восточном направлений на Срода-Слазка и Каты-Вроцлавска, используя Одер как прикрытие левого фланга.

Генерал искал на лицах офицеров понимание.

– План реален, господа. Если мы будем двигаться быстро, очень быстро, мы обойдем поляков и отрежем их от Вроцлава, прежде чем они успеют вновь отступить.

"Что? – Вилли опешил. – Какой идиот в штабе корпуса придумал эту игру в догонялки?" Не отдавая себе отчета, какие это может иметь для него последствия, Вилли шагнул вперед и приблизился почти вплотную к карте.

Его поведение обратило на себя внимание генерала.

– У вас есть возражения, фон Силов?

Все взгляды теперь были прикованы к нему.

– Да, герр генерал. – Вилли поборол в себе внезапно возникшую робость. – Герр генерал! Этот мелкотравчатый полуманевр не кажется мне продуманным, это полумера, которой мы не добьемся значительного успеха. Как только поляки поймут наши намерения, им не доставит труда, подтянув локальные резервы, атаковать нас на марше или преградить нам путь, заставив развернуть в линию походные колонны. Мы понесем потери и упустим время. В результате мы втянемся чуть ли не в рукопашный бой, утратив наше преимущество в дальнобойности артиллерии и ракет.

– А что вы предложите взамен? – тон генерала ясно выдавал его желание иметь альтернативный план. Ему самому не нравилась вся эта затея малореального обходного маневра.

Фон Силов постарался придать своему голосу как можно больше уверенности.

– Я предлагаю двинуться на север в обход Ковице и перейти Одер до того, как поворачивать на восток. Имея реку как прикрытие с правого фланга, мы оставим Вроцлав у себя глубоко в тылу. Если 3-й корпус проделает аналогичный маневр на южном направлении, в наших руках окажется значительная территория и такой крупный населенный пункт, как Вроцлав.

Лейбниц молча уставился на карту. В палатке воцарилась напряженная тишина. Фон Силов почувствовал, что его уверенность в себе улетучивается. Генерал отрицательно покачал головой.

– Подполковник! Приказ есть приказ! Его отдал лично генерал Монтан. Может быть, у него не хватило времени и квалифицированных оперативников для составления иного плана, который был бы для нас более приемлем... Вы меня поняли, подполковник?

Фон Силов в душе разразился проклятиями. До сих пор этот француз, командующий немецким корпусом, полагался на своих подчиненных и доверял им составление стратегических и тактических планов. От мысли о том, что теперь ему придется претворять в жизнь бессмыслицу, придуманную самолично Монтаном, Вилли почувствовал неприятный холодок в спине.

Лейбниц вновь возвысил голос.

– Господа офицеры! Рассвет в 4.15. К этому времени – полная готовность к выступлению. Заправить полные баки. Полный комплект продовольствия и боеприпасов. Когда мы выйдем в тыл противника, у нас возникнут сложности со снабжением – надеюсь, только на первых порах.

Он отыскал взглядом командира разведбатальона.

– Танки майора Лауэра первыми начинают движение... Макс, выбросьте из памяти все слова, оставьте только одно – скорость. И повторяйте все время: скорость, скорость, скорость!

Фон Силов чувствовал себя школьником, которого в присутствии одноклассников выдрали за уши.

* * *

8 ИЮНЯ, РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ БАТАЛЬОН 7-й ТАНКОВОЙ БРИГАДЫ, ОКРЕСТНОСТИ КОВИЦЕ

Шестьдесят танков "Леопард-1", бронетранспортеров "Лухс" и транспортеров "АРЧ" молотили гусеницами и колесами еще не созревший хлеб на польских полях. Пыльный шлейф тянулся за ними. Последнюю неделю дождей не выпадало, и земля высохла.

Майор Макс Лауэр выплюнул сгусток черной слюны, освобождая рот от набившейся туда пыли. Кожаной перчаткой протер стекла защитных очков.

Он не отрывал пристального взгляда от изрытой ухабами грунтовой дороги, стелющейся далеко за горизонт, пытаясь обнаружить первое строение деревеньки под названием Ковице. Она открылась впереди, когда его командирский танк оказался на вершине пологого холма, возвышавшегося слегка над скучной польской равниной. Шпиль деревянного невысокого костела торчал над крышами домов всего на расстоянии двух километров. Река, обрамленная кудрявой зеленью, разделяла деревню пополам. Мост еще не был виден, но при скорости, с которой мчались вперед танки разведбатальона, они окажутся возле него через пару минут.

Он услышал в наушниках искаженный радиопомехами голос.

– "Бродяга-1"! Вызываю "Бродягу Чарли-1"!

Командир роты "В" торопился передать донесение.

– Группа машин движется к населенному пункту. Справа по берегу реки...

Лауэр направил бинокль в ту сторону. Сначала он увидел только густое желто-коричневое облако пыли, взметаемой гусеницами и колесами. Потом сквозь пыль начали проступать зеленоватые пятнышки – начало длинной цепочки, тянущейся от самой Срода Слазка. Пятнышки перемещались с большой скоростью. Цепочка в поле зрения все удлинялась.

Новое донесение прозвучало в радионаушниках. Это докладывал наблюдатель из передовой машины.

– ...Колонна разведывательных машин БРДМ и танки Т-72. Общая численность около роты.

Черт побери! Они нарвались на польский разведотряд. Получилось так, что их маршруты пересеклись. И поляки окажутся у места раньше них.

– Говорит "Бродяга Чарли-1"! Наблюдаю противника. Идти на сближение?

Выполняя команды, танки и колесные бронемашины роты сошли с дороги и, перевалившись через неглубокий кювет, устремились по вспаханному полю, расходясь веером и атакуя левый фланг польской колонны. Если они остановят поляков и заставят их перестроить боевой порядок, немецкий батальон сможет выиграть гонку за обладание Ковице.

Он включил микрофон.

– Всем "Бродягам"! Говорит "Бродяга Чарли-1"! Приказываю занять Ковице. Безостановочно, полный вперед!

Вдали прогремело танковое орудие. "Леопарды" роты взялись за дело. Они били по врагу прямой наводкой – 105-миллиметровыми снарядами. Секундой позже к грому пушек прибавился свирепый рев скоростных 20-миллиметровых пушек, установленных на колесных машинах.

Черный дым смешался с дымным облаком. Попадание! И не одно, а несколько сразу! Загорелся ведущий БРДМ-С, взорвался и превратился в огненный факел. Загорелся следующий за ним бронетранспортер. Превращенный в решето 20-миллиметровыми снарядами, подбитый БМП был сброшен с дороги и, выпустив шлейф черного дыма, заметался по полю. Горящие фигурки посыпались из его нутра, размахивая руками, падая и, наверное, крича от боли. Один из танков Т-72 сполз с дороги и застыл на месте. Его башня на десяток метров отлетела в сторону.

Но большинство польских машин, лавируя между останками погибших, упорно стремилось к Ковице.

В ярости Лауэр выругался. Эти мерзавцы за рекой слишком расхрабрились.

Что-то просвистело над башней его "Леопарда". Взрывная волна сорвала с него черный шлем вместе с наушниками. Он согнулся, ударившись лбом о край люка, и вновь выругался. Польский Т-72, развернув башню, послал на ходу снаряд в его "Леопард". К счастью, сделанные еще в СССР 125-миллиметровые пушки редко поражали цель даже с расстояния пятнадцати сотен метров.

Он с азартом руководил действиями батальона, позабыв, что сам находится в зоне обстрела. Майор нырнул в люк и опустился на свое командирское сиденье. Он схватился за рычаги управления пушкой и повернул массивную танковую башню вправо. Приникнув к окуляру перископа, он искал танк, который только что выпустил по нему снаряд. Вот он! Силуэт вражеской машины, приземистый, словно вжатый в землю, с приплюснутой башней и с чудовищно длинным орудийным стволом, шевелился в дыму и пыли, пробираясь по пшеничному полю.

– Стрелок! Танк – десять делений вправо.

– Есть, пойман! – сообщил стрелок. Он располагался впереди командирского сиденья. Его голова касалась колен майора.

– Готов! – доложил заряжающий. Противотанковый кумулятивный снаряд, предназначенный для стрельбы из главного орудия. "Леопард" скользнул на свое место.

– Огонь!

Орудие выстрелило. Отдача бросила тяжелый "Леопард" влево. Металлическая стрела, составленная из различных сплавов, обутая в стальной башмак, или, как его называли танкисты, "сабо", подталкиваемая энергией порохового заряда, начала пробираться к выходу из тоннеля орудийного ствола. Вырвавшись на свободу, "сабо" стало стремительно удаляться от танка, на лету превращаясь из объемистого, округлого, вращающегося в воздухе предмета в реактивный снаряд меньших размеров, но обладающий убийственной бронебойной мощью. Облако дыма и пламени, вылетевшее из ствола, на мгновение закрыло обзор, но танк неуклонно продолжал свое движение и пробил эту завесу.

Т-72, невредимый, по-прежнему маячил в окулярах! Промах!

– Стрелок! Уточнить прицел!

Дымный фонтан, смешанный с пылью, вырос над землей перед неприятельским танком. Т-72 прошел сквозь него и остался целым. Только осколки исхлестали его броню. Опять промазали!

– Снаряд пошел! Готов!

– Огонь!

Еще вспышка и звуковой удар. Снова пелена дыма и огня. Когда "Леопард" вынырнул из нее, Лауэр увидел, что неприятельский танк вздрогнул, словно наткнувшись на стену. Снаряды и топливо внутри его железной скорлупы взорвались от детонации. Взметнувшееся пламя вытолкнуло вверх черную громаду башни.

Он похлопал стрелка по мокрому от пота плечу.

– Браво, сержант! Ищи новую цель.

Он снова распахнул люк и высунул голову наружу. Занятый уничтожением вражеского танка, он утратил контроль за общей картиной боя и теперь хотел вновь овладеть ситуацией.

Его "Леопард" почти достиг Ковице.

Виднелись домишки, крытые черепицей, огороды. Гусеницы лязгнули о булыжник мостовой. Авангардные части уже заняли окраину городка. Немецкие танки и колесные машины, сметая все жалкие преграды, маневрировали, вновь выстраиваясь в колонну, чтобы двигаться дальше к мосту.

Он мысленно приказывал им, просил, умолял их поторопиться! Все решала скорость. Они должны были во что бы то ни стало оказаться на противоположном берегу раньше поляков. Краем глаза он заметил клубок белого дыма, вылетевшего из окошка одного из домов у реки. Сгусток пламени материализовался из дыма и стал приближаться к его "Леопарду" на высоте не более метра над землей.

– Ракета!

Водитель резко бросил танк в сторону, обрушив стену ближайшего домика. Лауэр лихорадочно искал кнопку, пускающую в ход установку дымовых маскировочных гранат, но его рука скользнула мимо из-за толчка, который вышиб его из сиденья и ударил лбом о панель управления. В следующую секунду главное орудие танка выстрелило, и новый толчок отбросил Лауэра назад.

Вражеская противотанковая ракета с надрывным свистом пролетела рядом и врезалась в мостовую всего в нескольких метрах от "Леопарда". Тянувшийся за ней провод управления опутал командирский танк как свидетельство, что он был на волосок от гибели от прямого попадания. Только мгновенная реакция водителя и снаряд, посланный главным орудием и взорвавшийся возле вражеского "гнезда", заставили польского стрелка, управляющего траекторией ракеты, растеряться на мгновение и упустить цель.

Другие танки, обнаружив ракетную установку, открыли огонь и обрушили град снарядов на одноэтажный домик, где прятался истребитель танков. Строение разлетелось на куски, взметнувшись оранжевым пламенем. Кувыркаясь в воздухе, обломки когда-то обитаемого дома вспыхнули и, разгораясь все ярче и ярче, упали в реку. Пожар продолжался и на воде. Столб песка и обломков вырос словно из-под земли рядом с "Леопардом", соседним от Лауэра. Второй снаряд угодил "Леопарду" в боковую броню. Внутри танка раздался взрыв. Пополз черный дым. 125-миллиметровый снаряд был пущен из пушки Т-72, высунувшей свое жерло из-за дымков на том берегу реки. Польский танк сразу пропал из виду до того, как немцы смогли бы открыть ответный огонь.

Голос командира роты "В" ворвался в наушники, перекрывая усиленный эхом треск пулеметов и грохот танковых пушек.

– "Бродяга Чарли-1"! Говорит "Бродяга-1". Двигаюсь по мосту. Я...

Связь прервалась. К своему ужасу, Лауэр увидел поднявшийся над дальними крышами Ковице еще один столб черного дыма.

– "Бродяга Чарли-1"! "Бродяга-1" горит. Мост блокирован! Повторяю. Мост блокирован!

Майор чертыхнулся. Несмотря на потери в технике, слишком много польских танков и бронемашин уже ворвались в Ковице, и Лауэр со своим батальоном не имел достаточно сил, чтобы справиться с ними, столкнувшись лоб в лоб. Расположив в домах и среди садов противотанковые ракетные установки и пехотинцев с пулеметами, поляки превратили занятую ими часть Ковице в смертоносное осиное гнездо.

Разведбатальон 7-й танковой дивизии проиграл гонку. Лауэр сплюнул и взялся за микрофон.

– "Бродяга-дельта". Говорит "Бродяга Чарли-1". Спешить пехоту у моста. Отсечь огнем подступы к мосту!

Рота "Дельта" состояла из трех пехотных взводов. Покинув бронетранспортеры и окопавшись, рота имела бы больше шансов сохранить личный состав. Легкая броня колесных машин не могла уберечь солдат от прямых попаданий снарядов или ракет.

– Всем "Бродягам"! Отступить на полтора километра к западу!

Один за другим командиры "Бродяг" по цепочке подтвердили получение приказа.

Майор был взбешен, но понимал, что свой гнев он расходует впустую. Расклад сил был не в его пользу. Выковыривать поляков из Ковице – это совместная задача пехоты, танков и тяжелой артиллерии. У Лауэра не было достаточно пехоты. Дивизионная артиллерия находилась где-то в пути. А в открытую идти со своими "Леопардами"-1С против Т-72С было бы самоубийством. Верный способ превратить танковый батальон в пыль да еще развеять эту пыль по ветру.

Он решительно мотнул головой. Пусть 19-ая бригада в полном составе штурмует Ковице. У нее есть возможности для этого. Когда Бремер и его люди вступят в бой, Лауэр намеревался двинуться к югу вдоль реки и искать подходящее место для переправы своих "плавающих" танков. Если ему не удастся найти достаточное мелководье, чтобы они смогли пройти по дну, придется ждать, пока дивизионные саперы соорудят понтонный мост через Тихо Воду.

Молниеносный удар 7-й танковой не удался, и ее передовой отряд начал отход. Надсадный рев моторов сменился ровным, постепенно стихающим, по мере удаления от польских позиций, рокотом.

* * *

19-АЯ МОТОПЕХОТНАЯ БРИГАДА, ВИЛКОВО

Вилли фон Силов, лежа на животе в поросшей травой ложбинке, наблюдал, как артиллерия долбит польские окопы, укрытые в лесной полосе. Тридцать шесть 155-миллиметровых гаубиц стреляли безостановочно. Вместе с комьями земли и щепками взлетали на воздух останки человеческих тел.

Штабной передвижной пункт и другие командные машины расположились за гребнем небольшой высотки позади него. Они были тщательно замаскированы и защищены земляными брустверами. Солнце превратилось в красный шар, который все ниже опускался за линию горизонта на западе.

Полковник Георг Бремер выпрыгнул из штабной машины, пробежал несколько шагов вверх по склону высоты и упал на землю рядом с фон Силовым. Он только что провел сеанс связи со штабом дивизии и корпуса.

– Безумие! Они все-таки сошли с ума, Вилли! Когда полячишки утерли им нос, не дав себя окружить, их озарила свежая гениальная идея! Лобовой атакой мы выбьем поляков из Вроцлава и тем самым победно закончим войну!

Фон Силов мрачно выслушал эту печальную новость. Все, что предлагало, а, точнее, приказывало высшее командование, противоречило усвоенной им с первого класса обучения в кадетском корпусе германской военной доктрине – три фактора, ведущие к проигрышу в сражении, и три – к победе. Штурм в лоб одного отдельного оборонительного пункта – это потери в живой силе, ресурсах и, главное, упущенное время. Обход с флангов, охват, и продвижение авангарда вперед – путь к победе.

Оставив половину своей армии на границе с непредсказуемой Россией, поляки не могли на всем западном фронте выдержать давление дивизий ЕвроКона. И бросить в атаку на самый мощный участок польской обороны всю технику и всех людей, вместо того, чтобы проникать, где угодно, в пустое от польских войск пространство, было глупостью, достойной только презрительной насмешки со стороны настоящих профессионалов. Правители Конфедерации, уподобившись страусам, прячущим голову в песок при малейшей угрозе, отметают всякую мысль о длительной войне. Два-три дня промедления – это уже гибель всех их великих замыслов. Им нужна немедленная капитуляция Польши.

– Значит будем атаковать? – спросил Вилли, заранее зная ответ.

Бремер молча кивнул. Говорить и обсуждать что-то не хотелось. Не хотелось и думать о том, что им предстоит делать в ближайшем будущем. Оба офицера использовали все аргументы, убеждая высшее командование предпринять новый марш-бросок для охвата польских частей, блокирующих дорогу в районе Срода Слазка. Но генерал Монтан отверг все их доводы, желая добиться победы немедленно и любой ценой. Их дивизионный командир, генерал Лейбниц уступил давлению со стороны высокопоставленного французского полководца – свежеиспеченного Наполеона.

Обстрел внезапно прекратился. Уши не привыкли к такой тишине. Но это продолжалось недолго.

Двенадцать штурмовых вертолетов РАН-1, ощетинившись стволами пушек и остриями противотанковых ракет, подобно летающим ящерам из "Затерянного мира", появились в небе неизвестно откуда и на максимальной скорости, низко над землей, на ходу выстраиваясь в линию, устремились к лесной полосе. Сверкающие ленты серебристой фольги пышным цветком распускались за каждой машиной, сбивая с толку локаторы противника.

Несколько белых дымовых струек взмыли над лесом. Поляки использовали ручные ракетные установки американского производства "Стингер" или их советский аналог СА-14С. Фон Силов, затаив дыхание, следил за их полетом. Ракеты прошли мимо цели, запутавшись в "павлиньих хвостах" фольговой защиты.

Ответом на атаку "Стингеров" стал ракетный залп всех двенадцати РАН-1. Сотни реактивных снарядов посыпались на лес. За каждым тянулся коричневый дымовой след, тут же отбрасываемый в сторону мощным турбулентным потоком воздуха от винта вертолета. Лесная полоса была мгновенно прошита огненными стежками взрывов.

Продолжая выпускать позади себя кажущуюся нескончаемой, серебристую фольговую ленту, вертолеты развернулись обратно на запад. Этими стреляющими "ящерами" управлял один мозг, одна воля.

Эта воля бросила в бой новую стаю чудовищ. Четыре "Торнадо" с утопленными крыльями, по сигналу военно-воздушного диспетчера, прошлись вдоль лесной полосы с севера на юг, перпендикулярно к трассе вертолетного рейда. Четырехсоткилограммовые бомбы вываливались из их нутра, из отверстий в крыльях и фюзеляже, как градины при грозовом ливне.

"Торнадо" завершили разворот, когда польские зенитки ЗСУ-23 начали отбарабанивать свою дробь. Прошитый этой смертоносной швейной машинкой, один из "Торнадо" тотчас же потерял управляемость, закрутился в штопоре и врезался своим хищным носом в польскую землю. Взрыв, крохотный пламенный шарик, и конец пилоту и его сверхзвуковой машине. Три других "Торнадо" исчезли из виду также мгновенно, как появились.

Из-за падающей с неба вертолетной фольги лес теперь стал похож на рождественский елочный базар. Когда танец воздушных призраков прекратился, Вилли увидел, во что превратилась линия обороны поляков. Среди праздничного серебристого убранства черным дымом горели танки, пылали ярким пламенем расщепленные деревья.

– Как вы считаете, сэр? Авиация сделала свою работу? – спросил Вилли.

Бремер молча поднялся с земли, отряхнул с мундира приставшие травинки. Секунды прошли, пока Вилли дождался ответа начальника.

– Дыра есть! Просунем туда голову.

Они оба сбежали с высотки. Их команды тотчас же разнеслись через радиосвязь...

Экипажи "Леапардов" сорвали с брони маскировочное покрытие. 19-ая бригада приготовилась к прыжку. Каждый раз, когда его подразделение выполняло приказ, сердце Вилли фон Силова наполнялось гордостью. Он наслаждался зрелищем двенадцатиметровых "Леопардов"-2 и артиллерийских самоходок АПС со 120-миллиметровым стволом, начинающих свое движение так изящно, как балерины в когда-то виденном им балете в берлинском Штадт-Холле. Его "детеныши" рванулись со старта. Предохраняя их от поражения, перед ними выросла защитная преграда артиллерийского огня. Ни одно вражеское орудие не обладало "зрением", способным проникнуть сквозь эту сплошную стену взорванной и взметнувшейся в воздух земли, металла и кусков обожженной древесины. Эта стена двигалась впереди танков, и так будет продолжаться, пока гусеницы "Леопардов" не пройдут по головам поляков.

Фон Силов посмотрел на уплывающий за горизонт солнечный диск. Они не успеют пробить дырку достаточного диаметра, чтобы хлынуть туда широким потоком. Вроцлав продержится еще несколько часов, и генерал Монтан будет дергаться в своем кресле от нетерпения и ярости. Многое может измениться за это время. Танки остановятся, ожидая дозаправки топливом, наступающие войска вытянутся в неподвижную колонну, беззащитную против атаки с воздуха. Каждая минута промедления давала возможность противнику собрать силы для контрудара.

* * *

10 ИЮНЯ, 11-Й ИСТРЕБИТЕЛЬНЫЙ УДАРНЫЙ ПОЛК ВРОЦЛАВ, ПОЛЬША

– Поручик! Поручик! Лейтенант!

Тадеуш Войцик вырвался из кошмара ночных видений. Кто-то тряс его за плечо. Он медленно возвращался в реальность. Потребовалось время, чтобы мозг его перевел польские слова на привычные английские, чтобы пробудиться, вскочить и отрапортовать по-польски.

– Есть, пан подхорунжий.

За последние пять суток он провел в воздухе почти сто часов. Четыре-пять боевых вылетов за дежурство. Нервная система исчерпала все ресурсы, организм пилота начал давать сбои.

Светящийся циферблат часов показывал 3.04. Снова в бой.

Он сам, Тадеуш Войцик и его летчики, совершали на глазах всего мира смертельный цирковой номер – танец на лезвии бритвы. Причем нельзя было допустить, чтобы это лезвие разрезало тебя или ты свалился с него в пропасть. Ты должен был остаться в живых, а твой самолет – неповрежденным. А враг – один, второй, третий – должен быть убит и, распавшись в воздухе на мельчайшие кусочки, найти себе могилу в польской земле. Умереть легко, остаться живым трудно. Но каждая машина, каждый пилот – это величайшая ценность, это знак того, что Польша живет.

Восьмерых вражеских летчиков Тадеуш похоронил в польской земле. С отличным салютом, какого они были достойны! "Торнадо", "Фалкрумы" и французские "Миражи" вместе с неизвестными ему коллегами по воздушному пространству нашли себе последний приют на польских просторах. Он надеялся, что пилоты умерли быстро и безболезненно, не успев выброситься с аварийными парашютами. Польские крестьяне были круты на расправу, и на земле их ждало то, что не приснится ни в каком страшном сне.

Плеснув в лицо холодной водой, он прошел через штабную комнату, где в углу мерцал экран постоянно включенного телевизора. Диктор "Си-эн-эн", как всегда скучно и монотонно, сообщал последние новости. Краем уха Тэд поймал фразу: "...Варшава и Прага просят оказать им немедленную военную поддержку..."

"Кого просят? Кто откликнется? Америка, Англия?.. Две толстозадые проститутки... Пся крев! Мы остались одни, но Польша еще не сгинела!"

Слишком раздражающе-равнодушным был тон диктора для летчика Тадеуша, в чьем сердце пылал пороховой заряд.

Быстро, одним рывком, он застегнул молнию летнего комбинезона, ударом ноги распахнул дверь и нырнул во тьму, окутывающую аэродром. Ни фонарика, ни лампочки нельзя было зажечь. "Стервятники" со своими инфракрасными сонарами только и ждали малейшего проблеска света, чтобы выпустить по обнаруженной цели тепловую ракету. Все ремонтные работы проводились, как в "пещерное" время. Слишком громкий удар молотка или тлеющий огонек сигареты мог спровоцировать прыжок хищника.

Из-за постоянных налетов в светлое время суток день ничем не отличался от ночи. Дым от пожаров заволакивал небо и прятал от них солнце. "Игл" Тадеуша Войцика, его "Орел" сохранился чудом. Может быть, Божья Матерь была на их стороне и, проливая слезы, молилась за них обоих – за летчика и его самолет.

Последние вражеские налеты обработали взлетные полосы, уничтожили четыре самолета на земле и два, успевших подняться в воздух, чтобы защитить свой аэродром.

К счастью, русские строили когда-то пусть грубо, но надежно. Стены подземных бункеров треснули, осели, но сохранили жизнь многим офицерам. Земляное покрытие улетучилось от удара взрывной волны, обнажился голый бетон, но жизнь в бункере не прекращалась. Продолжали действовать некоторые приборы. Для еды и сна тоже нашлось место, разумеется, до первого прямого попадания.

Смертельно рискуя, наземные службы тут же заливали быстросхватывающимся бетоном рваные дыры на взлетной полосе. Это была бригада "камикадзе". Их шанс выжить был также мал, как у пилотов. Личный состав таял, как снежный сугроб на жарком солнце.

Радовало одно – каждый воздушный рейд обходился ЕвроКону недешево. Вроцлав и его ПВО не превратились в молчаливого мальчика для битья. Американские "Хоуки", ракеты "Патриот" и зенитки советского производства достойно проявили себя в бою. Аэродром был засыпан кусками металлолома, оплавленного, обгоревшего. Остатки приборных панелей фиксировали застывшими стрелками мгновения свершившейся трагедии. Смерть страшна, но, когда погибает враг, сердце пляшет от радости. Там, внизу, в потрескавшемся от ударов бомб бункере, его товарищи глотают из бумажных стаканчиков в кафетерии холодный кофе, вряд ли шутят, больше молчат, бережно сохраняя остаток сил и думая не о своей смерти, а о гибели такого же, как они парня – вражеского пилота. Бог зачем-то наделил нас чувством ненависти, агрессивностью, желанием уничтожить себе подобного, убить такое же человеческое существо. Но не нам рассуждать о Божьих намерениях!

Разведывательная служба растерялась и не знала, где "стервятники" пополняются топливом и боезапасом. В пунктах, занятых противником, могли быть расположены их зенитные батареи и тепловые ракеты "земля-воздух". Смертельный удар мог быть нанесен отовсюду.

Тадеуш, ощущая запах пищи из кафетерия, подавил в себе желание наесться до отвала бутербродами с ветчиной перед почти неминуемым расставанием с жизнью. Он уже достаточно долго играл в "кошки-мышки" со смертью. Шансов, чтобы выжить, оставалось все меньше.

Ночью был отдан врагу Костомлоце – пригородок Вроцлава. Офицер разведки, поведав эту новость летчикам, тут же опустил голову, пряча глаза. Видеть их лица, ощущать их отчаяние и ярость – он был неспособен выдержать это. Остальную часть доклада он пробормотал себе под нос.

– Чем ближе они продвинулись, тем более они уязвимы. Но армейское командование не уверено, что город продержится долго. Ваша задача – нанести как можно более ощутимый урон силам ЕвроКона.

Может быть, открыть шампанское, взметнуть пробки в потолок и произнести тост за талант наших стратегов?

Двадцать пять километров – противник под носом – стукни его и беги, как в мальчишеской уличной драке?

– Напоминаю – наша тактика – это затяжка времени. Наши друзья защитят нас, но дайте им время!

Чертов пропагандист! Со времен коммунистического правления ничего не изменилось. Тогда сверху сыпались слова о близком светлом будущем, теперь о том, что Америка и Британия нам помогут.

Слова, слова, слова – и тогда, и сегодня, а немцы тем временем пашут танками польские поля, жгут хлеба и леса, гусеницами вдавливают в землю останки его товарищей по оружию.

Они хитры, опытны и отлично подготовлены, а мы – новички, верим в словесную шелуху.

* * *

10 ИЮНЯ, 5-Я МЕХАНИЗИРОВАННАЯ ДИВИЗИЯ, СРОДА СЛАЗКА, ПОЛЬША

Немцы опять начали "молотьбу". Мерзкий ядовитый дым отравил чистый, предрассветный воздух. Фрицы сыпали снаряды на поляков, только что занявших позиции во внешнем оборонительном кольце Вроцлава.

Генерал-майор Ежи Новачик нашел себе надежное укрытие в высокой траве между двух скрещивающихся автомобильных магистралей.

Немцы били настолько точно по выбранным целям, что генерал оказался в "мертвой зоне". Мертвецов, раненых и обожженных, он за последнее время навидался предостаточно. А польские сгоревшие танки и бронемашины были ему даже дороже людей. Он чувствовал, что с каждым погибшим танком убывает его вера в себя. Только что он совершил невозможное – проделал безумный марш-бросок и преградил путь наступающим немцам. Как в крестовых походах, как при Грюнвальде в 1410. Железо против железа! Храбрость против грубой силы! Но у вражеской стороны всего было больше – снарядов, ракет, мазута, локаторов, радаров, компьютеров – всей этой "нечисти". А сверху поляков атакуют летающие "ящеры". Время обратилось вспять! Опять чудовища, опять торжество грубой и безмозглой силы. Бог устроил на польской земле Армагеддон! Будь проклят Бог! Вряд ли искалеченные бойцы, которых вытаскивают с поля сражения рискующие жизнью санитары, верят, что Бог им поможет. Ничего не осталось, никакой веры ни во что, ни в кого! Нет! Вера только в себя, в свою способность всадить пулю в тело врага, убить его прежде, чем он убьет тебя...

* * *

КАБИНА "ОРЛА", АЭРОДРОМ БЛИЗ ВРОЦЛАВА

Вернувшись в Польшу всего за несколько недель до вторжения, Тадеуш не успел навестить могилы своих деда и бабушки. Они вдосталь хлебнули лиха в годы второй мировой войны и коммунистического правления. Пусть земля им будет пухом! Но мать и отец Тадеуша были еще живы. Неужели им придется пить из той же горькой чаши?

Ночью пришла от них телеграмма, профильтрованная через все секретные службы в поисках вражеского шифра. А там был только один вопрос, один вскрик души – бежать из Варшавы, куда глаза глядят – в болота, в леса, или ждать смерти в разбомбленном городе? На Варшаву накидывали петлю и Суворов, и Паскевич, и Гитлер, и Рокоссовский с Жуковым, а теперь еще генерал Монтан.

* * *

ВОЗДУШНОЕ ПРОСТРАНСТВО НАД ВРОЦЛАВОМ, "ОРЕЛ" ТАДЕУША ВОЙЦИКА

Взлетев и завершив разворот, Тадеуш направил свою трудноуправляемую из-за опасного груза машину на север, а потом, чуть наклонив крыло, влево, на восток. Голубая лента Одера, такая же голубая в реальности, как на географической карте, служила ему ориентиром и напоминала о том, что жизнь бесконечна, что река будет течь и после его смерти, и все, что сейчас происходит, "к чертям собачьим", никому не нужно.

Тадеуш Войцик прочертил в воздухе большую дугу, такую же, как пропахали в польской земле немецкие танковые подразделения, обходя Вроцлав. Тридцать минут полета обеспечивали ему запас топлива. За это время он мог успеть расплющить в лепешку заготовленный немцами хитроумный замок и выбить им побольше зубов. Как когда-то, в детстве, в мальчишеской драке!

Поверхность речной воды Одера сверкнула так, что на мгновение ослепила его. Немецкие истребители, если они поднимутся ему навстречу, будут иметь сверкающую реку за спиной. Она им не помешает. Неужели польская земля – реки, и озера, – предадут своих защитников? Он слегка изменил курс. Теперь река не так уж блестела. Сонная, привольно раскинувшаяся, как спящая женщина в постели, она была нежна и прекрасна. Неужели он в последний раз видит все это? Неужели ему осталось жить всего несколько минут? Жить только для того, чтобы, нажав нужные кнопки, окутать эту ласковую землю дымом пожара и самому почти тотчас погибнуть, рассеявшись на молекулы от удара вражеской ракеты.

На экране дисплея появились две темные точки. Две ракеты SAM уже летят, чтобы поразить его. Он отбросил самолет влево. Тяжело нагруженная машина вяло повиновалась. Но зато он нес на себе порядочный запас "смерти". Чтобы отомстить немецким ублюдкам.

Тадеуш вспомнил, как он в последний раз смеялся. Это случилось, когда офицер разведки бодро закончил свой доклад.

– Если мы потеряем Вроцлав, 11-й полк передислоцируется в Варшаву и будет защищать нашу столицу.

Все тогда поперхнулись, кто бутербродом с ветчиной, кто кофе, кто, у кого было, глотком виски...

Вот тогда, после этого конфуза, Войцик вдруг получил специальное задание.

– Ешь, ешь, – сказал ему незнакомый сержант секретной службы, державшийся с таким достоинством, что можно было догадаться, что он по чину, по крайней мере, полковник. Расстелив на пластмассовом столике карту, он умудрился примостить рядом два подноса со стандартным рационом. Для себя и для Войцика. Пока они второпях поглощали пищу, карта покрывалась жирными и кофейными пятнами.

– В Легнице теперь их штаб. К твоему самолету прикрепили четыре ракеты. Ударь по центру! Если уцелеешь, остаток сбрось на дорогу... Твой маршрут рассчитан нашими компьютерами...

Он протянул листок бумаги с отпечатанной колонкой цифр.

Тадеуш завел оба двигателя. Бронированный ангар затрясся, автоматически управляемые двери разъехались в стороны, освобождая ему выход на свободное пространство. Вибрация всех конструкций убежища могла разрушить все то, что осталось, или дать врагу сведения, что на земле еще копошится что-то живое. Поэтому буксирная машина, как можно скорее, вытащила его самолет на только что отремонтированную взлетную полосу.

Летчик и наземный водитель были оба смертниками. Поэтому их прощание было коротким и дружеским: "Встретимся на том свете".

До опасного предела заполненный авиабомбами и ракетами "Игл" Тадеуша был похож на японский "камикадзе", когда-то ужаливший Пирл-Харбор. Он был опасен и для врагов, и для друзей. Его спешили вытолкнуть прочь от себя.

Он оставил позади себя две бесполезно выпущенные немцами ракеты. Через двадцать секунд он пролетит над Вроцлавом, через тридцать – над Срода Слазка. Последняя сводка сообщала, что этот городок пока еще не занят немцами. Но, как обычно, сведения устарели, может быть, на несколько минут, но эти минуты на войне и решают судьбу пилота.

Едва Войцик подлетел к предместьям Срода Слазка, приборы оповещения о вражеской атаке ожили. Он повернул голову и справа от себя увидел два поднявшихся над землей столба дыма. Две управляемые ракеты "земля-воздух"!

Очередной рывок влево дался ему с трудом. Самолет был слишком тяжело загружен. Что-то случилось с управлением. Машина была не так послушна, как прежде. Может быть, металл и микротранзисторы так же устали, как и человек. Он нажал все кнопки выброса антирадарной защиты. Пусть SAMи всласть побегают за воздушными привидениями. Первую их парочку он обманул, второй тоже утрет нос. Тадеуш направил самолет вниз, почти в штопор. Такого маневра немецкие самоуправляемые "умники" никак не могли предугадать. Они же все-таки летающие роботы, не способные мыслить творчески. Заостренный клюв "Орла" едва не вонзился в землю, сделал немыслимый поворот и вновь направил свое жало параллельно земной поверхности. Самолет мчался над бетонным автобаном, как скоростной автомобиль. Альтиметр показал "ноль" высоты, еще полдюйма, и он черкнет брюхом по бетонным плитам. Он поднял нос F-15 вверх и сам задрал голову. Летчик и его самолет слились в одно целое.

Его руки – его крылья, его ноги – его шасси, его радары – его глаза. Он забыл, что он человек. Он стал машиной, напичканной бомбами и ракетами. Прозрачная кабина истребителя могла вращаться на все триста шестьдесят градусов по окружности. Тадеуш мог обозревать окружающее пространство. Убийцы притаились везде, но он, Тадеуш Войцик, им не по зубам. Он сам вот-вот задаст им жару.

Компьютер подсказал ему, что заранее отмеченная цель зафиксировалась в его мозгу с поправкой на скорость перемещения "Орла" в воздушном пространстве.

Крошечный хутор, несколько яблонь и вишен, маленький огород – там враг. Огонь!

Он направил туда два "Спарроу" и триста килограммов бомб. За вишенками и яблоньками прятались два "Леопарда", доверху заполненные горючим и боеприпасами. От них осталось одно лишь воспоминание. Жаль только, что немцы успели нажраться польских яблок!

Как послушный робот, Тадеуш на секунду включил связь с землей и передал службе разведки свежие данные – Сроде Слазка занята противником.

Отступающие польские части уничтожили все переправы, но немецкие саперы мгновенно соорудили понтонные мосты через узкую речушку. Тратить оставшийся боезапас на эту мелочь Тадеуш не посчитал нужным. Немцы слишком споры на работу. Они восстановят переправу минут за десять. Истраченная ракета обойдется Польше дороже.

Войцик решил ударить по скоплению техники на западном берегу реки. Если он превратит этот кусок польской земли в свалку немецкого металлолома – его жизнь не будет потрачена впустую. Он воздвигнет "железный вал" на пути новоявленных механизированных "крестоносцев".

"Я, наверно, сошел с ума, – подумал Тадеуш. – Я ощущаю себя птицей, такой же, как мой "Орел", с таким же заостренным носом, как его клюв. Я уже больше не человек, я – реактивный истребитель-штурмовик".

Он опустил голову, уткнувшись носом в приборную панель. "Игл" тоже точно под таким же углом склонил свой "клюв", стремясь к земле. Стрелка альтиметра упала вправо со ста метров до двадцати. Ни один пилот никогда за всю историю авиации не выполнял подобного трюка.

Что творилось внизу с этими, обосравшимися напоследок немцами Тадеуша не волновало. Он скинул еще полтонны бомб и взмыл в небо.

"Я жив! Я жив!" – Сердце его стучало, мозг и двигатели самолета работали синхронно. Все небо пело вместе с ним победную песню.

Провода высоковольтной линии едва не задели его фюзеляж. Хорошенькая была бы вспышечка! Но теперь он – хозяин в небе! Компьютер напомнил ему, что у него остался еще боезапас и две не-уничтоженные мишени только и мечтают сгореть как можно скорее. Не отдавая себе отчета – жив он или мертв, Войцик направил F-15 на новую цель. Теперь он превратился в персонаж фильмов ужасов – "летчик-привидение", неуязвимый мститель. Но враг был непобедим. У него, как у сказочного дракона, вырастали все новые и новые головы.

ПВО ЕвроКона быстро засекла цель. Экраны локаторов "Орла" погасли. Выпущенный в воздушное пространство фольговый "мусор" ослепил Тадеуша, а шесть ракет, как гончие собаки, чующие любое тепло, любое изменение температуры в его теле и в двигателе самолета, начали рыскать по небу в поисках добычи.

Но он, Тадеуш, не хотел быть жертвой. Он был охотником. Синюю ленточку реки перерезала понтонная переправа. Замаскированная зелено-желтыми пятнами, словно травка и песочек, там скопилась громада бронированной техники. Самолет Войцика, преследуемый "гончими псами" промчался над переправой, освободившись еще от одной порции бомб. "Баба с возу – мужику легче", – так, кажется шутили русские летчики. Он обрушил бомбовый удар на полоску шириной метров в пятьдесят и длиной меньше километра.

Он ясно себе представил, что там творилось у него за спиной. Этого кусочка польской земли больше не было. Земля перемешалась с металлом. Что ж, с годами природа возьмет свое, и там снова будет цветущий луг, песчаный пляж и ребятишки будут с визгом плескаться в реке.

Серии взрывов позади себя он, разумеется, не услышал. Каждая сброшенная им бомба могла уничтожить один танк или одну самоходку и изрешетить осколками все живое, что находилось поблизости. Приборы показывали, что "Игл" полегчал на три тонны, но все пространство на земле, все дороги были заполнены немецкой и французской техникой. Избавившись от хвоста из шести преследующих его противовоздушных ракет, Тадеуш обрел хладнокровие и уверенность в своих силах. Как много, оказывается, в человеческом организме резервов. Программа, заложенная в компьютер еще на аэродроме, выдала ему очередное задание. Он вновь наклонил клюв "Орла" вниз и нажал кнопки пулеметной и пушечной стрельбы. Он не видел и не слышал, но ощущал, как его бронебойные пули и 20-миллиметровые снаряды прожигают сталь и убивают людей, скрывшихся за броней. Он методично давил змею, ползущую по дороге на Вроцлав.

Почувствовав, что он сделал все, что мог сделать один человек – один против целой вражеской армады, Тадеуш решил подумать и о себе, о том, как спастись и спасти свой самолет.

Он был хитер. "Поляки вообще все хитрецы!" – подумал он. Выполнив почти гибельный для любой летательной машины, немыслимый разворот, он ушел в северном направлении на двадцать пять километров, а потом повторил тот же трюк, бросил свой "Игл" на юго-восток. Пусть их ракетчики сойдут с ума. Они не могут и их компьютеры тоже не могут мыслить так же быстро, как он.

Он снизил скорость для экономии топлива. Чтобы дотянуть до Вроцлава, ему оставалась всего одна минута полетного времени. На экране локатора перестала бушевать буря. Приборы показывали полный штиль... И тут же засветился вновь сигнал тревоги. Вслед за этим экран опять стал показывать "страшное кино". Две точки, вырастая стремительно в размерах, пожирая разделяющее их расстояние с жадностью доисторических чудовищ, вновь появились перед ним. Тадеуш мгновенно обследовал их тепловым лучом и узнал старых приятелей. Два сверхновых истребителя ЕвроКона шли к нему навстречу. Пилоты, наверное, улыбались, потому что видели его так же ясно, как он их. Когда он инстинктивно, нажатием рычага увеличил скорость до предела, до того самого смертельного предела, когда реактивный двигатель сожжет последний запас горючего, а пилот превратится в тяжеленный гранитный монумент от перегрузок, он не подумал, что идет на таран. Он просто испытал дикую жажду встретиться наконец с врагом лицом к лицу. На такой скорости радар не поспевал за действиями пилота. Но, может быть, их радары тоже запоздают? Сейчас противник нажмет кнопку "пуск" и ракеты полетят ему навстречу. Но никакой электронный мозг не опередит его. Ракеты проскочат мимо, а пока они повернут, учуяв его тепловой след, пройдет еще несколько десятых долей секунды. Еще одна порция защитного фольгового "мусора" вылетела позади его самолета. Пусть позабавятся, поохотятся их "ищейки". Но ему не удалось обмануть противника – ни скоростью, ни защитным хвостом. Экран показывал, что французские управляемые ракеты шли прямо на него. Тэд знал, что полетный ресурс французских ракет "Мика" всего полсотни километров. Они не рассчитаны на то, что вражеский пилот проскользнет мимо них и им придется разворачиваться и догонять его.

Тадеушу пришлось делить свое внимание между экраном локатора, дающим ему представление о приближении смертельно опасных объектов, и другим локатором, предупреждающим о том, что земная поверхность находится в угрожающей близости. Он опустился так низко, что радары французских истребителей неминуемо потеряют его, смешав вместе с наземными объектами в одну хаотичную картинку. Его собственные экраны покрылись пляшущими пятнами. Человеческий мозг уже не мог фиксировать молниеносное появление все новых и новых объектов на экране. Но все-таки кое-что Тэд успел уловить.

Цель возникла на экране. Она увеличилась в размерах. Ее мгновенно обрисовал черточками квадратик. Поймана! Тадеуш нажал на кнопку с тем же чувством, с каким азартный охотник нажимает на курок своего любимого, бережно лелеемого ружья. Направив ракету на цель, Тэд тотчас же рванул рычаг управления на себя, и реактивный двигатель поднял его самолет вертикально вверх. Как свеча, почему-то обращенная пламенем вниз, "Игл" набирал высоту. Технические возможности такой машины, как F-15, были безграничны. Казалось, что она пренебрегает всеми законами элементарной физики. Мощь ее двигателей давала ей право полностью хозяйничать в воздушном пространстве. "Спарроу" с ревом направился к цели, а Тэд вынырнул из звуковой волны и на мгновение насладился тишиной.

Радарный поисковый луч зафиксировал первую цель и теперь ловил вторую. Одновременно со звуковым и зрительным сигналом, оповещающим, что цель поймана, Тадеуш нажал на боевой спуск. Еще один "воробей" отправился в путь. Его радары теперь управляли сразу двумя "Спарроу". Дымные хвосты от выпущенных ракет на мгновение окутали его прозрачную кабину. Он поднялся еще на сотню метров и вновь очутился в "чистом" небе. Его взгляд обшаривал прозрачный воздух. Истребители ЕвроКона находились где-то на полтора километра выше его. Секунда – две и "Спарроу" сольются с ними в огненной вспышке.

Как мучительно долго тянется время. Цели с экрана исчезли – ни взрыва, ни вспышки. Маневр, противорадарный занавес, фольговый "хлам" – все это сбило с толку "Спарроу". Они ушли куда-то вниз. Бесполезным мусором они свалятся на землю, может быть, разрушая и убивая что-то совсем неповинное, не ведающее, что смерть падает с неба.

Оба "Рафаля" растворились. Сколько бы Тэд не наносил ударов в пустоту остриями своих радарных антенн, он не мог ничего отыскать в воздушном пространстве... Их способность к маневру, заложенная величайшими европейскими умами в конструкцию самолета, превзошла все таланты, все полетные качества F-15. Самое страшное было то, что они могли находиться теперь где угодно, даже висеть у Войцика на хвосте.

Опять вспыхнул над приборной панелью сигнал тревоги – атака справа. Белая черта тянулась по серой плоскости экрана дисплея, фиксируя приближение ракеты. Тэд бросил свою машину сразу на четыре деления влево, опять выбросил защитный фольговый хвост и начал метаться в воздухе, чтобы ракета противника как можно скорее исчерпала свой топливный ресурс, а управляющий ею вражеский электронный мозг сам запутался в своих маневрах.

Зажатый в прозрачном гнездышке своей кабины, Тадеуш взирал на бешено вертящийся вокруг него мир – землю, небо, облака... Голубизну небесного пространства прочертили две белые линии – след полета выпущенных им "Спарроу". Одна ракета ушла куда-то совсем далеко, и след ее растворился в воздухе, вторая взорвалась на глазах, превратившись в грязно-серую тучу. Хотя оба пуска не поразили цель, Тадеуш все-таки был доволен. Взрыв "Спарроу" заставил пилотов "Рафаля" истратить нервную энергию и энергию своего двигателя на дополнительный маневр.

Самолет Тэда тряхнуло с такой силой, что летчик решил – больше он уже никогда не соберет себя в одно целое из разлетевшихся по воздуху частиц. Однако он был еще жив. Только адская боль в голове и полная неподвижность. Может быть, сломана шея и позвоночник? Как будто каменная глыба ударилась сбоку в его "Игл". Самолет, оставшись без управления на самом трудном вираже, тотчас же стал падать вниз. "Но человека убить не просто", – подумал Тадеуш. Его пальцы шевельнулись. Повинуясь им, рычаг управления сдвинулся с места, и клюв "Орла" вновь стал задираться вверх. Встречный воздушный поток опять подхватил железную птицу. Свершилось чудо – небо вновь оказалось наверху, а земля – внизу. Хоть бы удалось продержаться секунды две-три в нормальном горизонтальном полете, он бы смог тогда немного прийти в себя.

Тэд попытался чуть пошевелить головой. Кажется, она, несмотря на боль, еще держалась на шее. Глаза тоже видели. Экран дисплея был девственно чист. "Рафали" словно испарились. Может быть, французских пилотов срочно отозвали для отражения более опасной угрозы, чем подбитый самолет Тэда, оставшийся почти без горючего, боеприпасов и с полумертвым летчиком за штурвалом.

Тадеуш медленно, очень медленно скользнул взглядом по приборам. В первую очередь, он определил свое местонахождение. Локаторы и визуальное наблюдение показало, что горизонт чист. До аэродрома было всего двадцать километров. Основные топливные емкости уже опустели. Тэд включил подачу топлива из аварийного запаса. Повреждения нарушили обтекаемость самого самолета и снизили его скорость, но для того, чтобы долететь и совершить посадку, горючего должно было хватить. В последние секунды ему придется перейти на свободное планирование, но, если приборы исправны, он сбережет и самолет, и свою жизнь.

Он проверил сохранность оборудования. Навигационная система полностью вышла из строя. Датчики углового наклона и высоты, вероятно, тоже, так как их стрелки застыли намертво, показывая какие-то немыслимые цифры. Зажигание боковых двигателей не включалось, работал только хвостовой. Какие-то осколки проникли внутрь механизмов. Ему повезло, что не произошло короткого замыкания в электрических цепях. Бог великодушно не позволил ему сгореть заживо.

Он чуть прибавил скорость. Стрелка показателя уровня топлива в аварийном баке стремительно стала падать. Это означало, что в баке есть пробоина, через которую под давлением улетучивается горючее. Плохо! Очень плохо! Сократить время полета, понадеявшись на Бога и на всем известное русское "авось, пронесет", или наоборот, снизив скорость, уменьшить давление и тем самым уменьшить расход и утечку топлива? Вопрос жизни и смерти, на который он был не в состоянии ответить.

Он вызвал по экстренной связи пункт управления полетом аэродрома во Вроцлаве, требуя подготовить для него аварийную посадку.

Торопливые, сбивчивые фразы наземного диспетчера ворвались в его уши, как пулеметная очередь.

– "Зебра-1"! Бери курс на Лазы. Мы под обстрелом артиллерии...

Диспетчер тяжело дышал в микрофон. Отдельные его слова заглушались взрывами.

– ...пожар в пункте управления. ПВО не действует. Батареи SAM вышли из строя. "Зебра-1" – Вроцлав закрыт. "Зебра-1"!

"Если ты сейчас запаникуешь – тебе конец!" – подумал Тэд. Усилием воли он унял дрожь в пальцах, в ногах, во всем теле. Надо мыслить, действовать, надо успеть принять какое-либо решение. Как могло случиться, что враг очутился так близко от аэродрома? Что это? Полный разгром или только тактический просчет командования?

Но сейчас это его не касалось. Лазы были в ста пятидесяти километрах к востоку. Ему туда не попасть. Самолет вот-вот развалится на куски, а топливные баки пусты.

– От маневра отказываюсь. Иду на посадку. Нет горючего. Машина повреждена. Не знаю, сколько продержусь в воздухе. Срочно освободите полосу для посадки.

Тэд не стал докладывать о собственной контузии. На земле творился ад. Такой же, как в его голове, раскалывавшейся от боли. Он не был ранен в какую-то часть тела, он не истекал кровью, но все его жизненные центры постепенно умирали так же, как умирал и его самолет. Может быть, он убьет себя и избавится от мучительной боли, получив в награду легкую смерть, сажая на землю свой искалеченный F-15.

– "Зебра-1"! Разрешаю посадку. Полоса свободна. Берегись воронок и трещин. Удачи тебе, "Зебра"!

Тэд двумя щелчками микрофона подтвердил прием информации. Теперь он полностью сосредоточился на управлении поврежденной машиной. Неимоверных усилий ему стоило, чтобы она раньше времени не клюнула носом. Сканер чудом заработал, и Тэд обозрел окрестности.

Он знал весь район Вроцлава назубок, но сейчас не видел аэродрома. Грязно-бурая туча заволокла поверхность земли в этом направлении. Локатор показывал на экране мутное пятно, непрерывно меняющее свои очертания. Долгая и суровая практика научила летчика полагаться на свою интуицию, на сверхчутье птицы, возвращающейся к своему гнезду. Может быть, и на этот раз интуиция не подведет.

Он оказался ближе к земле ровно на пятьдесят процентов от нормы, установленной правилами и техническими возможностями самолета, когда, наконец, разглядел такую родную серую бетонную ленточку. И три таких родных, желанных, зеленых огонька вспыхнули сбоку от полосы, заботливо оберегая жизнь пилота и его истребителя. Он начал выправлять машину, но самолет вновь занесло влево. Правая половина его умницы-машины не повиновалась воле пилота и импульсам собственного электронного мозга. Страшно было себе представить, что творилось там, какая каша из осколков тела самолета, обрывков проводов – остатков его нервной системы.

Но Тэда выручили одновременно резкий маневр вправо и предельно малая скорость умирающей машины.

В момент приземления Войцик уже понял, что его 11-го истребительного полка не существует. Нет и наземных служб, нет в живых никого, кто только что называл его ласковым именем "Зебра" и зажег ему спасительные зеленые огоньки. Два снаряда рухнули откуда-то с неба и добавили еще больше дыма и огня в адскую кухню.

Приземление было неожиданно нежным. Ветер оторвал от Тэда в сторону гарь и вонь, и летчик вдохнул чистый воздух. Он "съел" всего лишь половину посадочной полосы, избежав всех повреждений покрытия. Вероятно, ветер, польский ветер, как и польский Бог, помогли ему.

Но гостеприимство родной земли было обманчивым. Металл и бетон терлись друг о друга, вступив в борьбу, грозящую пожаром. Остатки самолета кидало из стороны в сторону и, наконец, в сопровождении целого снопа огненных искр, вынесло на участок, куда уже падали вражеские снаряды. "Игл" сначала метался по посадочной полосе, теперь он вспахивал травяное поле между полосами, беспомощный против любого попадания вражеского снаряда. Смешно! Воздушный хищник превратился в подранка, в жалкого птенца. Тэд крутил свою машину, как мог, стремительно, вспахивая немыслимые головоломные круги, раня польскую землю, оставляя на ней глубокие борозды. Земляной фонтан взрыва, как гейзер, вырос у него прямо перед носом. Тэд рванулся в сторону, загасил взрыв комьями взрытого им польского чернозема. Силы инерции его машины еще хватало, чтобы бешено крутиться, уклоняясь от падающих снарядов, а нервной силы у Тэда, когда он коснулся родной земли, было больше, чем у Антея.

Но и инерция, и энергия все-таки кончились. "Игл" застрял во вспаханной им земле. Тэд рванул рычаг и освободился от прозрачного колпака кабины. Запахло травой и дымом пожарищ. Аварийный выброс пилота не сработал. Тэд не забыл выхватить из ящика бумаги – полетные карты и листки с расчетами компьютеров – перекинул ноги через борт кабины, спустился на родную землю и, с трудом передвигаясь, начал петлять, как заяц, преследуемый гончими собаками. Его раскаленный после вынужденной посадки самолет был отличной мишенью для тепловых радаров противника.

Он мечтал хоть о каком-нибудь укрытии. Он был одинокой фигуркой на огромном поле, обозреваемом неизвестно каким количеством враждебных зорких глаз.

Такой родной и до боли знакомый "ГАЗ-69", подпрыгивая на ухабах, несся ему навстречу.

Водитель, тоже знакомый ему парень, выскочил на ходу. "Газик" застыл с распахнутой дверцей, пробуксовывая колесами в размокшей земле. Водитель протянул руки, чтобы обнять Тэда или поддержать его.

Тэд чуть кивнул головой. Сержант понял, что надо быть осторожным. Дружеские объятия могли принести смерть.

Он распластал руки, подсаживая Тэда.

– Нам надо торопиться!

Тадеушу показалось, что с неба сыплется черный дождь, вернее, град. Каждая черная градинка, касаясь земли, взрывалась. Огонь охватил то место, где остался его самолет, его путь от самолета тоже прочертился огнем.

Сержант одной рукой по-прежнему управляя "газиком", другой сорвал из гнезда огнетушитель. Им предстояло пробиться сквозь стену пламени. Но то, что сделал сержант в следующую секунду, было для Тэда самым ужасным. Расположенный в хвосте "газика" огнемет выпустил пламенную струю и сжег его "Орла". Сверхсовременная воздушная птица не должна была попасть в руки врага. Ни один ее кусочек. Это означало, что танки ЕвроКона находятся уже совсем близко.

– Вас доставят в первую эскадрилью... – сказал сержант.

– 11-го полка? – Спросил Тэд.

– Полков нет. Есть только одна первая эскадрилья... – ответил сержант.

Глава 21

Лабиринты

21 ИЮНЯ, БЕЛЫЙ ДОМ, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Росс Хантингтон с удовольствием наблюдал, как садовники Белого дома, естественно, сотрудники секретных служб, стригут газон на известных всему миру лужайках. Зрелище этой методичной работы умиротворяло его душу, истерзанную последними событиями в Восточной Европе.

Пусть Америка и ее союзники проигрывают войну. Мы будем стричь газон. Польские войска все отступают. Немцы откусывают у них все новые куски территории. "Крошечки" – Чешская и Словацкая республики – только и способны на то, чтобы умолять о помощи. Венгерские демократы держатся, обороняя Будапешт, но они всегда были "камикадзе".

Но им всем надо как можно скорее что-то кинуть в "лапу". Америка всегда раскошеливалась на доллары, оружие, продовольствие. То же самое придется сделать и на этот раз.

Как только разведывательные спутники США засекли пересечение польской границы первой же французской управляемой ракетой, тут же президент и премьер-министр Великобритании заявили, что Космос будет мирным. Они добились этого, истратив немыслимое количество миллиардов долларов и кучу "бриллиантовых камешков", и мало чего добились.

Нидерланды, веками существующие за счет свободной торговли, испугались войск ЕвроКона, одерживающих одну победу за другой, и сразу же заявили о своем нейтралитете. В любом случае они получат сумму наличными – или от нас или от наших противников.

Дания – она всегда была и теперь остается европейской проституткой. Не по своей воле, а по своему географическому положению. Бедная Дания! Через ее территориальные воды проходят военные корабли, над ней проносятся самолеты и ракеты-убийцы.

Одна Норвегия – наш верный союзник. Она открыла свои аэродромы для посадки наших F-15. Там они заправляются топливом, а пилоты расслабляются с помощью норвежского пива.

Если Германия объявит Норвегии ультиматум, сможет ли выдержать давление столь слабый союзник? "Иглы"-15 и 15-С останутся на своих аэродромах на территории Соединенных Штатов, бессильные чем-то помочь европейским союзникам.

Интонация в голосе президента была столь нежна и вкрадчива, как будто он говорил со своей дамой сердца.

– Разумеется, я разделяю вашу точку зрения, госпожа премьер-министр... Но ведь мы должны как можно скорее согласовать наши планы. Ваше воздушное пространство и территориальные воды...

Хантингтону надоело любоваться пейзажем из окна Овального кабинета. Он прошелся по комнате и опустился в кресло. Президент все продолжал ворковать со своей собеседницей по телефону "горячей" линии. Молодой человек, сотрудник Государственного департамента, застыл как статуя, приник к параллельной трубке и был в полной готовности перевести любое слово с английского на норвежский. Президент беседовал с госпожой премьер-министром Норвежского королевства. Вряд ли услуги молодого переводчика понадобились бы. Фрекен Бригитта Петерсон в совершенстве владела английским.

Вероятно, она поддавалась на уговоры президента США. Выражение его лица постепенно менялось – от мрачного к удовлетворенному. Будто голодному коту подставили блюдце, полное жирных сливок.

– ...спасибо, госпожа премьер-министр. Еще раз благодарю вас от всей души. Не утруждайте себя. Ваши и наши вояки из министерств обороны согласуют все детали. Да поможет нам Бог – и мне и вам!

Когда властелин Америки, закончив разговор, взглянул на Хантингтона, он выглядел очень довольным.

– Пляши, Росс! Все оказалось не так трудно... А уж Конгресс и Объединенный комитет начальников штабов я уломаю за милую душу... И прессу, и ТВ.

– Черчилль и Рузвельт были в такой же ситуации... – начал было Росс, но вдруг осекся.

– Что... что ты хочешь сказать? – настаивал президент. – Закончи свою мысль... Что-нибудь не так? Что-нибудь очень плохое?

– Нет. Не драматизируйте ситуацию, сэр! Но ведь маленькие государства, они и маленькие трусишки. Мы далеко, а Франция и Германия близко. И ЕвроКон обещает им золотые горы, мир и процветание... Мы объявим войну почти всей Европе, и если, черт побери, они начнут с нами воевать?..

– Ты предлагаешь...

– Взорвать ЕвроКон!

– Как? Чем?

– Помолчи. Дай мне подумать пару минут...

Хантингтон набрал в легкие побольше воздуха. Каждое такое действие давалось ему с трудом.

– Я подышу и подумаю, – сказал он, закрыв глаза.

– ЦРУ? Провокация? – не удержался, чтобы не задать вопросы, президент.

– "Плащ и кинжал", – усмехнулся Хантингтон. – Мы с тобой мыслим синхронно. У тебя есть Куинн...

Хантингтон попытался отключить себя от внешнего мира. Ему понадобится еще немного времени и еще немного сил, чтобы уберечь этот, для него уже ненужный мир от самоуничтожения.

* * *

12 ИЮНЯ, ГЛАВНЫЙ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР. ФОРТ РИД, ШТАТ МЕРИЛЕНД

Вы все знаете про ЦРУ, ФБР, КГБ и прочее, но маленькую фирму, расположенную в штате Мериленд, не знает большинство из потребителей гамбургеров, глотателей телевизионной рекламы, строящих радужные планы бизнесменов, потенциальных рантье и всех, кого в газетах и на ТВ называют гражданами и избирателями. Все было настолько секретно, что Росс Хантингтон – доверенное лицо президента и сам начальник этого управления, сидящий рядом с ним в машине, – должны были предъявить охране магнитные карточки с идиотскими кодами, взятыми из диснеевских мультфильмов. Сотрудники, продавливающие сиденья стульев перед компьютерными дисплеями, обращались друг к другу не по званию и должности, а как "муженек" и "моя женушка".

Обеспечив несколькими нажатиями кнопок электронную защиту от любой утечки информации, директор Управления национальной безопасности приступил к беседе.

– Чем я могу вам помочь, мистер Хантингтон?

– Утенок "Джим", – попробовал пошутить Росс.

На директора УНБ шутка не возымела никакого действия. Как будто они только что не прошли карикатурно выглядевшую проверку. Хантингтон молча протянул ему дискетки с зашифрованным посланием президента. Пройдя через длительный процесс дешифровки, текст появился на несколько секунд на экране дисплея. Потом он исчез, стерся из "памяти" компьютера. Он существовал теперь только в уме руководителя УНБ.

– Чтобы выполнить пожелания мистера президента, потребуется большая работа. Мои люди сейчас заняты...

– "...более важными делами, чем спасением цивилизации от третьей мировой войны..." – мысленно докончил за него фразу Росс, но, конечно, не произнес ее вслух. Он вежливо промолчал. Верховный начальник всех "Джеймсов Бондов" продолжал разглагольствовать.

– "...мы выполняем особую миссию... контролируя каждый квадратный сантиметр земной поверхности... Конечно, согласно распоряжению президента, мы прервем выполнение некоторых операций и выделим людей..."

Хантингтону все это надоело. Он сунул в щель под дисплеем компьютера магнитную карточку. То, что появилось на экране, заставило человечка-супершпиона замереть. Расшифрованный приказ содержал только одно слово.

– Исполнить!

* * *

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, МОСКВА

Алекс Банич занял место в очереди пахнувших потом и одеколоном полковников и генералов, ожидающих прибытия лифта, чтобы, поднявшись на свои этажи, разойтись по кабинетам, разместить свои мощные зады на казенных стульях и начать свою работу – вершить судьбы человечества. Как русские намеревались управлять всем миром, имея такие тихоходные, дышащие на ладан лифты, не укладывалось у Алекса в голове.

Он только что закончил совещание в соседнем корпусе этого же министерства. Там шел разговор о поставках продовольствия для армии – вечная проблема, будь то СНГ или свежеиспеченная демократическая Россия. Этому государству и его прожорливой армии вечно не хватало еды. Обсуждая условия нового контракта, Алекс осторожно прощупывал почву – куда и в каком количестве он должен будет доставить продовольствие? На основании этих данных можно было узнать о перемещении русских войск и намерениях Москвы в отношении Польши. Но, к сожалению, Сорокин был как никогда молчалив. Банич чувствовал, что этот внешне добродушный и говорливый толстяк на самом деле дрожит от страха перед возросшей активностью спецслужб. Если он решит, что агенты госбезопасности уже наложили на него лапу, он тотчас же сдаст им человека, которого знал под фамилией Юшенко, наговорив им с три короба – правды и неправды. Здесь будет и попытка дачи взятки высокопоставленному чиновнику министерства с целью склонить его к шпионажу в пользу какой-либо иностранной державы, какой – неважно.

– Кого я вижу! Господин Юшенко! Решили навестить нас?

Голос, прозвучавший у Банича за спиной, был ему знаком. Такую властную уверенную интонацию не скоро забудешь.

Банич обернулся. В дверях кабинета стоял высокий, аристократического вида офицер. Баничу вспомнилась их весьма прохладная беседа в октябре прошлого года, за день-два до знаменательного события, когда демократические лидеры России передали власть в руки генералов.

Полковник Валентин Соловьев был доверенным лицом маршала Каминова, тем, кому поручается вершить "темные" дела в коридорах власти, а также частенько выполнять "грязную" работу – устранять офицеров, утерявших расположение высокого начальства.

Банич приложил максимум усилий, чтобы улыбка на его лице выглядела искренней и приветливой.

– Рад вас видеть, полковник.

– Взаимно.

Полковник слегка вопросительно поднял свои бесцветные брови.

– Опять дела? Опять кипучая деятельность?

– Вы угадали. Я пытаюсь получить от вашего правительства новые заказы.

– Купец, который торгует себе в убыток! Помню, помню! Вы любопытная личность, господин Юшенко. Уникум, я бы так сказал.

Соловьев сделал несколько шагов. Теперь они стояли с Баничем почти вплотную. Банич решил промолчать. Любой ответ на такой откровенный зондаж со стороны полковника был бы опасен.

Довольно долго Соловьев молча разглядывал Банича. Потом улыбнулся. Но его тусклые глаза остались холодными.

– Мне кажется, вы поступаете неразумно, так часто наведываясь сюда. Выгоды это вам не принесет! А повредить вашей репутации может. На вашем месте, я поискал бы себе другое поле для деятельности... и других компаньонов. Не вмешивайте генерала Сорокина и прочих работников министерства обороны в свой, не очень-то мне понятный бизнес. Кое-кто уже заинтересовался вашими крупными финансовыми операциями с генералом Сорокиным. Возникнет мысль, за что вы так щедро одариваете нашего общего друга. Вы меня хорошо поняли?

Не прощаясь, Соловьев быстро пересек коридор. Двери специального лифта тут же закрылись за ним. Банич почувствовал облегчение, но только буквально на пару секунд. Он не понимал игры, в которую играет полковник. Хотел ли Соловьев напугать его или предостеречь? И какое дело ближайшему сподвижнику военного правителя страны до какого-то украинского коммерсанта, которого он, в принципе, мог в любой момент арестовать или просто уничтожить. Так или иначе – запугивал ли полковник Банича или предупреждал, двери министерства обороны с этого момента перед ним наглухо закрылись.

* * *

ШТАБ-КВАРТИРА ВЕРХОВНОГО КОМАНДОВАНИЯ КОРОЛЕВСКОГО ФЛОТА ВЕЛИКОБРИТАНИИ, НОРТВУД, ЛОНДОН

Окруженное кирпичной стеной, с пущенным поверху ограждением из колючей проволоки, здание штаба было выстроено из того же блеклого кирпича, что и ограда. Оно выглядело неприметным, даже невзрачным, но по внешнему виду нельзя судить о важности того или иного объекта.

Военный флот, некогда гордость Британии, главная ее ударная мощь, сильно сократился в последние годы, преуменьшилось и количество офицеров в штабе верховного командования.

В Нортвуде теперь также размещались представители американского, норвежского и польского флотов. Здание было набито людьми до отказа. Служебных помещений не хватало, и во дворе поставили специально арендованные трейлеры.

Вице-адмирал Джек Уорд, разумеется, не ютился со своим штатом в трейлере. Ему и его подчиненным выделили самые удобные и просторные комнаты в здании. Только адмирал флота Джефри Стоун, командующий всеми Военно-морскими силами Соединенного королевства, имел право по своему рангу и должности занимать помещение не хуже, чем Уорд. Конечно, американский флотоводец не претендовал ни на какие особые привилегии и ни в коем случае не собирался стеснять первого лорда Адмиралтейства. Но размах операций в Северной Европе, организация взаимодействия надводных и подводных кораблей нескольких флотов, транспортов, авиации и ракетных войск требовали очень большого числа квалифицированных, по горло занятых своим делом работников и соответствующей важности этой работы атмосферы, и удобств.

В данный момент Уорд находился в конференц-зале в Нортвуде и выслушивал доклады об обстановке в оперативном пространстве действия флотов. Зал был не так давно отремонтирован, но британский консерватизм не позволил архитектору нарушить радующую глаз и душу элегантность старинных дубовых панелей и сменить мебель, стоящую здесь со времен постройки здания. Уорд все хотел спросить у кого-нибудь из англичан: не за этим ли столом двести лет назад адмирал Хоув планировал свои рейды против восставших колоний Америки. В помещении было покойно и уютно. Неуютно было на морях, омывающих северные берега Европы.

Новости были из ряда вон плохими. Союзники несли большие потери в Северном море, и шансы доставить что-либо морским путем в сражающуюся Польшу падали с каждым часом. Последняя попытка прорвать блокаду закончилась катастрофой. Два быстроходных корабля с ценнейшими военными грузами, вооруженные самыми современными средствами против торпедных, ракетных и бомбовых атак, используя ночное время и плохую погоду, постарались пробиться сквозь заслоны. Совместными усилиями трех флотов – США, Британии и Норвегии, им была оказана поддержка в виде отдельных диверсионных выпадов, ложных атак и одного массированного удара по военно-морской базе ЕвроКона в Вильгельмсхафене.

Все усилия были напрасны. Немецкая подводная лодка подстерегла оба транспорта в Скагерраке и торпедировала их. Потери в личном составе были ужасающими. И хотя американский воздушный удар по Вильгельмсхафену прошел успешно, причиненные бомбардировкой разрушения немцы смогут устранить за короткое время. До сих пор милитаристская машина ЕвроКона действует слаженно, не давая сбоев.

Конечно, погибшие суда – это только одно порванное звено в цепочке, протянувшейся от британских островов к восточной Европе. Транспортные самолеты с усиленным эскортом сбрасывают необходимые грузы над еще не занятой противником территорией. Но рейды тяжелонагруженных самолетов на большие расстояния и на малых высотах – дело неблагодарное. Они не могли даже на десятую долю обеспечить потребность воюющих стран – Польши, Чехии, Венгрии.

То, что союзники потеряли в море, в связи с гибелью обоих транспортов, в сотни раз превышало все возможности воздушных перевозок. Получив сообщение о ночной трагедии, Уорд принял твердое решение поставить перед правительствами трех союзных стран: США, Британии и Норвегии – вопрос об усилении военного давления на ЕвроКон. До тех пор, пока военная мощь союзников не будет усилена на театре военных действий, попытки доставлять в Польшу грузы морским путем прекратить, как ведущие к невосполнимым и непоправимым потерям.

Единственное радостное известие среди потока печальных новостей пришло из Соединенных Штатов. "Джордж Вашингтон" со всем своим эскортом полностью передается в подчинение Уорду. Другой мощнейший авианосец "Теодор Рузвельт" в сопровождении эскадры крейсеров и эсминцев покинул базу в Норфолке через сорок восемь часов после начала морских сражений. Завтра он займет свое место на позициях в Северном море. "Винсон", поставленный в док на профилактический ремонт еще до начала кризиса, спешно возвращается в строй и также направляется в распоряжение Уорда. Через неделю Уорд будет иметь три авианосца. Самый могучий кулак со времен второй мировой войны. Но продержится ли Польша эту неделю?

Докладчик закончил долгое перечисление воздушных эскадрилий, единиц оборудования и подразделений личного состава, прибытие которых ожидается в ближайшие сутки. "Джордж Вашингтон", как и было оговорено прежде, будет своими самолетами поддерживать морское и воздушное патрулирование совместно с британскими и норвежскими судами.

Когда все вопросы были наконец согласованы и решены, комната стала пустеть. Флаг-офицер адмирала лейтенант Харада тихими шагами приблизился к шефу и замер в ожидании, когда тот обратит на него внимание. Он выглядел удрученным.

– Сэр, капитан Заглоба ждет вас для разговора в вашем кабинете. Он сказал мне, что это очень срочно.

Заглоба был польским представителем при объединенном командовании ВМС союзников. Среди польских военных, находящихся в данное время за пределами своей страны, он был старшим по чину.

– Он не сказал, о чем пойдет речь? – спросил Уорд.

– Нет, сэр. Но он очень возбужден и просит...

– Давайте не будем заставлять его ждать, – вздохнул адмирал. – Я думаю, что у него достаточно серьезных поводов для волнения.

Кабинет Уорда был еще роскошнее, чем конференц-зал, и был местом приятным во всех отношениях. Удобные кожаные кресла располагали к покою и мирной беседе, но капитан Казимерж Заглоба чувствовал себя здесь как на иголках. Для него последняя неделя была полна сплошных стрессов и адского напряжения всех нервных сил. Как официальный представитель правительства своей страны, он старался "держать марку", выглядеть подтянутым, даже щеголеватым, но никакая великолепно отутюженная форма не могла скрыть от постороннего взгляда его угнетенного состояния, морщин на лбу и темных мешков под глазами.

Заглоба приветствовал адмирала по уставу и опустился на предложенный хозяином кабинета стул, настоящий раритет эпохи правления королевы Анны. Адмирал уселся рядом на такой же стул, желая сделать атмосферу беседы более дружеской.

Поляк сразу приступил к делу.

– Адмирал. Мое правительство поручило мне высказать свою глубокую озабоченность и тревогу в связи с вашим приказом о прекращении всех морских поставок.

Уорд помолчал, прежде чем ответить ему. Ему было нелегко найти подходящие слова. Заглоба принял эту паузу, как предложение адмирала высказать какие-либо новые аргументы, и он продолжил с горячностью.

– Мы все понимаем, чем вы рискуете, помогая нам. Вы жертвуете жизнями моряков, теряете корабли и миллиардные ценности. Мы благодарны вам. Мы скорбим вместе с вами о погибших. Имена героев, отдавших свою жизнь за свободу Польши, навечно останутся в памяти нашего народа. Но все жертвы будут бессмысленными, если Польша падет.

Его тон стал почти умоляющим.

– Мы сделаем все возможное для охраны ваших конвоев. Мы тоже несем колоссальные потери. Может быть, наших усилий недостаточно. Может быть, мы что-то упустили. Посоветуйте нам, подскажите...

Уорд покачал головой.

– Нет, капитан. Вы совершаете невозможное! Доблесть и умение ваших летчиков, моряков восхищает меня. Весь свободный мир желает вашей победы. Здесь нет никакой ошибки с вашей стороны, ничьей вины. Обстоятельства таковы, что струйка, питающая вас, слишком тонка...

– Она дает нам возможность жить... и воевать!

Уорд остановил его жестом.

– Нет, сэр, нет! – сказал он твердо. – Она уже иссякла. У нас пока нет ресурсов, чтобы поддерживать ее. Многие транспорты лежат на дне Балтики. Они потеряны для нас и для вас. Многие грузы тоже лежат на дне, и у нас нет ресурсов, чтобы восполнить их потерю.

Адмирал вынужден был быть категоричным, как бы он не жалел собеседника.

– Посылка новых конвоев в Балтийское море – это сейчас даже не игра в "русскую рулетку". Это чистой воды самоубийство! Маленькое мелководное пространство, окруженное базами, не даст никаких шансов выжить. Согласитесь, капитан! Нельзя посылать людей на верную смерть. Мы, офицеры, не имеем на это права. Мы должны изменить всю стратегию войны. Лишить ЕвроКон пары-тройки кораблей или дюжины самолетов – этого недостаточно. На эти мелочи мы не будем больше растрачивать наши силы и наш престиж. Мы собираем невиданную по своей мощи ударную группировку. Я планирую одним массированным ударом уничтожить все базы, все аэродромы ЕвроКона. Смешать их с грязью, превратить в пыль, развеять по ветру... Сбить ЕвроКон с ног и объявить нокаут. Вот так мы по-настоящему поможем Польше.

Заглоба печально опустил голову.

– Не произойдет ли это слишком поздно, адмирал. Если французы и немцы будут продвигаться с прежней скоростью, вы никогда уже не сможете войти в Гданьск. Он будет занят врагом.

– Я хочу с вами кое-чем поделиться, капитан, – сказал Уорд. Он поднялся, прошел к столу, вынул из ящика пакет, бережно открыл его. В пакете лежал один единственный небольшой листок бумаги. Он протянул его Заглобе.

– Это пришло утром с дипломатической почтой. Личное письмо президента. Как видите, написано его рукой. Прочтите. Он поддержал мое решение о приостановке конвоев. Но самое главное содержится в следующем параграфе. Мне кажется, здесь есть все, что устраивает правительство Польши – ясное определение позиции руководства Америки в отношении вашей страны.

Заглоба прочел.

"Ключ к решению всех проблем, к спасению Польши и других стран Восточной Европы лежит в ваших решительных действиях по очистке Северного и Балтийского морей от всех, подчеркиваю, всех военных кораблей и самолетов ЕвроКона. Тотальное уничтожение любых военных объектов противника, полное закрытие морского и воздушного пространства для передвижения его любых транспортных средств. Только открыв эту "узкую дверь", мы сможем решить наши стратегические и политические задачи. Мною как Верховным Главнокомандующим выделены в ваше распоряжение необходимые средства. Как только будете готовы, атакуйте! И атакуйте всей мощью! Не прекращайте боевых действий, пока поставленная задача не будет выполнена до конца".

Вернув послание президента адмиралу, Заглоба осторожно произнес:

– Польша никогда не сомневалась в серьезности намерений США. И в ваших лично, господин адмирал. Но вы должны понять и озабоченность нашего правительства положением дел на фронтах.

– Я понимаю.

Уорд внезапно решился. Он собирался сперва оповестить о новом оперативном плане офицеров своего штаба, но подумал, что будет красивым жестом с его стороны, если этот благородный, но такой несчастный поляк узнает обо всем раньше остальных.

– Хорошо, капитан. То, что я сообщу вам, не должно пока выйти за пределы этого кабинета. Я полностью доверяю вам лично, но даже министр обороны Польши получит об этом информацию через некоторое время и только по моей личной связи. Особенно мне не хотелось бы, чтобы об этом прослышали гражданские политики. Они ведь одинаковы во всех странах – слишком азартные и шумные игроки. Вы меня поняли? Я выразился достаточно ясно?

Заглоба кивнул. Он прекрасно понимал, как любой секрет может быть разнесен болтливыми языками и самая великолепно задуманная операция провалится за считанные часы.

– Хорошо! – сказал Уорд. – Мы ждем только прибытия "Рузвельта" с ударной группой крейсеров и атомных подводных лодок. И тогда я отправлю весь ЕвроКон прямехонько в ад. Операция "Противостояние" начнется через сорок восемь часов.

Глава 22

Штормовой фронт

13 ИЮНЯ, КОМИТЕТ ПО ВОЕННЫМ ВОПРОСАМ КОНФЕДЕРАЦИИ, МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, ПАРИЖ

Пышное убранство в стиле барокко комнаты для совещаний в Министерстве обороны больше подошло бы для Версаля или Елисейского дворца. Хрустальные люстры заливали светом натертый до блеска паркет, зеркала на стенах и лепнину высокого потолка. Огромный стол из полированного красного дерева занимал середину комнаты. За ним заседали человек тридцать высших чинов. Секретари, референты, переводчики расположились на стульях, расставленных вдоль стен.

Комната заполнилась людьми в отлично сшитых дорогих костюмах или мундирах, блистающих обилием орденов и медалей. Устав от спартанской обстановки подземного штаба в Рошонвилле и отсутствия парижских удовольствий, члены Военного комитета решили перенести свои заседания в этот зал.

Адмирал Анри Жибьерж готовился произнести доклад о ситуации на морских просторах. Он чувствовал себя не очень комфортно в этой атмосфере.

Папка с докладом подрагивала в его руках. Хотя он возглавлял все Военно-Морские Силы Конфедерации, многие из здесь присутствующих обладали гораздо большей властью, чем он. Одного их слова было достаточно, чтобы его карьера бесславно закончилась. Но главной причиной его нервозности были цифры, которые он собирался огласить. Вряд ли они кому-либо доставят радость. Бронзовые часы мелодично пробили десять ударов. Заседание открылось.

Жибьерж начал без обычных вступительных слов.

– Есть все основания полагать, что Америка и Англия начнут действовать против нас в самые ближайшие дни. Как только наши наземные части повернули к северу, на Познань, поляки усилили свое давление на союзников, прося экстренной помощи. Причина их энергичного нажима понятна. Если мы возьмем Познань, два из пяти крупнейших городов Польши будут в наших руках. Им придется подписывать мир на наших условиях. Разведка сообщает, что всех их запасов: горючего, боеприпасов, запчастей – хватит не более, чем на две недели активных боевых действий.

– Три дня тому назад мы слышали то же самое, адмирал. Может быть, за это время поляки изобрели способ получать дизельное топливо из воды, а снаряды для танков делать из булыжников?

Никола Десо говорил очень мягко. В его тоне не было никакой оскорбительной иронии. Казалось, он просто проявляет любознательность, интересуясь новым гениальным изобретением поляков. Но это было затишье перед бурей. Адмирал собрал все свое мужество в кулак, чтобы продолжить доклад как ни в чем не бывало. Все знали, что Десо не любит, когда с ним начинают спорить, но так же презирает тех, кто начинает ему трусливо поддакивать.

– Нет, господин министр иностранных дел.

Поляки ничего гениального не изобрели, но плохие погодные условия в последние двое суток снизили активность боевых операций и, следовательно, уменьшили расход снарядов и горючего.

Кое-кто из военных экспертов, присутствующих в зале, согласился с доводами адмирала.

У Жибьержа было немало сторонников в министерстве. Он был до мозга костей профессионалом, придерживающимся выработанных веками военных традиций армии Франции. О нем ходили слухи, что он беззастенчивый и трусливый карьерист. Но то, что он был компетентен в своем деле – сомневаться не приходилось. Адмирал разделял взгляды Десо на историческую миссию Франции в Европе, и он был один из множества сторонников могущественного и амбициозного министра – сверхпатриота.

– Достоверно известно, – продолжал адмирал, – что Польша по-прежнему держит часть своих дивизий и техники на границе с Белоруссией. Естественно, такое положение долго продолжаться не может. Поляки балансируют на туго натянутой веревочке, которая должна скоро лопнуть.

Адмирал из осторожности не упомянул о том, что франко-германские дивизии, углубившиеся в Польшу до опасного предела, сами испытывают нехватку в снаряжении. Ему незачем было вызывать огонь на себя на этом ответственном совещании. Пусть сухопутные вояки сами расхлебывают кашу, которую заварили.

Десо обратил внимание на непредусмотренную, но многозначительную паузу в гладкой речи адмирала и нетерпеливым жестом попросил его продолжать.

Жибьерж углубился в свои записи.

– В данный момент противника поддерживают ВВС и ВМФ Соединенного королевства, за исключением самолетов и судов среднего тоннажа, которые уже выведены нами из строя. К этим силам надо прибавить четыре эскадрильи ВВС Соединенных Штатов и, по меньшей мере, две ударные группы морской авиации в полном составе. Увеличение людского персонала на английских объектах позволяет сделать вывод, что в Англию прибудет в скором времени 101-я воздушно-десантная дивизия Соединенных Штатов. Другие американские дивизии, по нашим данным, срочно готовятся к переброске.

Адмирал придал своему лицу и тону максимальную серьезность.

– Короче говоря, господа, если враг пробьет через Балтику в Гданьск открытый коридор для снабжения Польши, то туда хлынут американские войска и военные грузы. Вся детальная информация вам роздана в отпечатанном виде. Я позволю себе на этом закончить, чтобы не занимать ваше время в такой ответственный момент.

Закрылись папки, зашелестели страницы. Каждый из участников был заблаговременно снабжен такой папкой с грифом "совершенно секретно", содержащей карты, статистические данные, агентурные сведения и прогнозы. Никакими видеоэкранами и компьютерами в этом зале не пользовались. Все предпочитали иметь перед глазами печатный текст. Кто-то из присутствующих о чем-то тихо спросил адмирала. Тот, наоборот, повысив голос, уверенно ответил.

– Я убежден, что так называемые объединенные силы – то есть Америка и Великобритания – собирают ударный кулак, чтобы добиться перелома в ходе войны. По всей вероятности, они уже готовы к этому. Пришло время решительной битвы за Балтику. Все признаки налицо. Британские противолодочные патрули увеличили свой состав в Северном море в несколько раз. Американские атомные подлодки заняли позиции вдоль наших берегов. Активизировались разведывательные полеты.

– Вы что же, еще не закончили свой доклад, адмирал? – нетерпеливо прервал его Десо. – По-моему, вы повторяетесь.

Но адмирал уже завладел вниманием аудитории. – Когда они начнут атаку, они не ограничатся полумерами. В их распоряжении силы, достаточные для тотального удара. Их бомбардировочная авиация превосходит нашу. В их арсенале имеются управляемые боевые средства, которые нам будет трудно задержать. Что касается подводных кораблей, то у них опять же преимущества – в количестве, в технических параметрах, в квалификации и выучке экипажей.

Адмирал решил позволить себе сказать правду. Каждой произнесенной им фразой он словно гвозди вбивал молотком в головы слушающих свою речь. Нужно было убедить их, тут же, не выходя из зала, немедленно принять тяжелейшее и опаснейшее решение, необходимое для достижения победы.

Дальнейшие операции флота ЕвроКона в Северном море потеряли смысл. Западный и восточный берега его были напичканы военными базами союзников. Еще сутки – и Северное море превратится в кладбище всех судов Конфедерации. Уже сейчас потери в подводных лодках были невосполнимы.

– Наша реальная мощь и наша надежда – это Балтика. Там, по берегам, расположены наши основные базы, там наши минные поля, там – узкое пространство, лишающее суперкорабли объединенных сил возможности маневра. Их воздушный транспорт вынужден выбирать кружные и более длинные маршруты, спасаясь от наших истребителей. Американцы знают, что мы, пока держим ворота через Балтику на замке, – хозяева положения. Значит, единственный вариант их действий – это уничтожение наших баз, сил и средств по берегам Северного и Балтийского морей. Этого нам и следует ждать, может быть, с минуты на минуту.

Он сделал паузу. К концовке своей речи он готовился особенно тщательно.

– ...И они могут добиться своей цели...

Его слова упали в тишину, не вызвав никакого всплеска эмоций. Как будто все вокруг были парализованы беспощадной логикой адмирала. Снова, чуть помолчав, как бы размышляя, адмирал продолжил.

– Итог можно предугадать, произведя в уме несколько простейших арифметических расчетов. У нас имеются подробнейшие агентурные сведения о том, какими силами и средствами располагает противник. Нам известны наши ресурсы. Огневая мощь американцев и англичан, не говоря уже о технологии, более чем вдвое превосходит нашу. Война продлится еще какое-то время, но, в конце концов, мы раньше их исчерпаем все наши запасы и потеряем контроль над Балтикой. А следовательно, лишимся всяких шансов на быстрое и победное для нас окончание войны.

Жибьерж взглянул на Десо. Он был самым грозным из всех потенциальных оппонентов, кто мог вступить в полемику с адмиралом. Другие способны были только на то, чтобы следовать в кильватере политики министра иностранных дел. Но министр пока молчал.

– На основании расчетов, произведенных штабом ВМФ Конфедерации, я как командующий флотом предлагаю следующее – нанести концентрированный воздушный удар, собрав все имеющиеся в наличии силы, по единственному из американских авианосцев, который находится в пределах полетных возможностей нашей авиации. Уничтожение одного из двух ныне действующих авианосцев Америки существенно ослабит ее. Более того, это будет серьезное политическое поражение Соединенных Штатов.

Адмирал опасался, что с ним будут спорить Возражений не последовало. Голосование прошло единодушно и в полном молчании. Гибель шести тысяч моряков и летчиков, находящихся на борту авианосца, потрясет Америку и заставит общественное мнение страны обрушиться на свое правительство, втянувшее Соединенные Штаты в кровопролитную войну за чужие интересы.

"Хорошо! – подумал Жибьерж. – Я дал им надежду. Теперь я эту надежду развею в пух и прах".

– К несчастью, господа, этот план неосуществим!

Он ожидал взрыва. Но взрыва не произошло. Все молча уставились на адмирала остекленевшими от растерянности глазами.

– Без ракет большой дальности со сверхмощными боеголовками атака на американский авианосец и его охранение не принесет ничего, кроме колоссальных потерь авиации. Советская доктрина борьбы с авианосцами рассчитана на использование ракет с дальностью действия до шестисот километров, способными нести боеголовку с тонной взрывчатого вещества. Наши ракеты воздушного базирования имеют половину этой дальности полета и гораздо меньшие боеголовки. Таким образом, чтобы нанести удар необходимой мощности, мы должны истратить намного больше ракет, поднять в воздух в несколько раз большее число ракетоносителей, отправить их на гораздо большее расстояние от места взлета и тем самым почти лишить их прикрытия истребителями. Американские "Коты" и перехватчики "Хорнет" развеют нашу армаду по ветру, прежде чем будет пущена хоть одна наша ракета.

Адмирал расправил плечи, прежде чем пустить в ход орудие главного "калибра".

– Есть только один способ решить исход борьбы в нашу пользу. Только один единственный... – применить ядерное оружие.

И вот тут заговорили все разом. Нестройный хор голосов заполнил помещение. На разных языках звучало: "Невозможно! Это безумие!"

Жибьерж терпеливо ждал, пока кто-нибудь не возьмет на себя миссию утихомирить разбушевавшихся членов комиссии ЕвроКона. Это сделал Десо. Взгляды министра и адмирала встретились и долго не отрывались друг от друга.

– Я с удовольствием выслушал ваши доводы, адмирал! – произнес Десо ледяным тоном. Понять, что под этой оценкой на самом деле подразумевает министр было невозможно. – Вы были более чем убедительны, адмирал, – добавил Десо.

– Я старался сделать все, что мог, – скромно подтвердил Жибьерж. Последние дни он буквально жил в мире цифр, расчетов и диаграмм. – Наши самые крупные антикорабельные ракеты имеют радиус поражения в пределах ста восьмидесяти километров. Это хорошее оружие – надежное и точное. Одной или в крайнем случае двумя ракетами мы сможем потопить фрегат или эсминец. Чтобы уничтожить что-нибудь, подобное авианосцу, нам понадобятся многие десятки таких ракет, – причем, при условии абсолютной точности попаданий. Если учитывать возможности американской противоракетной защиты – точность поражения будет ниже пятидесяти процентов. Такого количества ракет и воздушных ракетоносителей у нас просто нет, даже если мы полностью оголим нашу внутреннюю оборону. Наши сверхзвуковые ядерные ракеты ASMP с двумя боеголовками, мощностью по сто пятьдесят килотонн каждая, имеют большую дальность полета после боевого пуска. Одно попадание одной ракеты такого класса уничтожит авианосец. Вы сами можете взвесить все "за" и "против", господа! Разница в цифрах расхода боеприпасов и в шансах на успех предприятия, по-моему, весьма наглядна.

Он обращался к политикам, которые, пошумев, начали понемногу утихать.

– Военные преимущества очевидны, адмирал, но каков риск эскалации конфликта? В конце концов США тоже обладает ядерным оружием и в большем количестве, чем мы.

Десо по-прежнему играл роль простака, не имеющего своего мнения по обсуждаемому вопросу, или судьи, равнодушно ожидающего вердикта присяжных. Жибьерж гадал: кто они, эти присяжные, которые наконец-то что-нибудь решат.

Он был готов к вопросу, заданному министром иностранных дел, и поэтому ответил без задержки.

– Если мы атакуем цель в открытых для плавания океанских водах, я не думаю, что Америка осмелится атаковать цели на суше. Выгода слишком мала, а политический риск, наоборот, слишком велик. Наши береговые базы – это небольшие объекты, окруженные множеством городов с гражданским населением. Ядерный удар по ним будет означать убийство десятков тысяч ни в чем неповинных мирных жителей. Ни американские, ни британские политические лидеры не пойдут на это. Особенно, если мы заранее пригрозим им возмездием. Наше ядерное оружие вполне способно достичь их территории. Британию мы просто можем стереть с лица земли, и они об этом прекрасно осведомлены.

Адмирал чувствовал, что его доводы начинают действовать. Американская система космической противоракетной обороны не рассчитана на ядерную атаку с близкого расстояния. Она большей частью предназначена для борьбы с межконтинентальными гигантами советского производства. Даже если СОИ сработает и разрушит все ракеты, направленные на Штаты, у французских ВВС останется достаточно ракет воздушного базирования, чтобы устроить на Британских островах ядерное пекло.

Некоторые из тех, кто находился в зале совещаний, в основном немцы, явно были в ужасе от последних слов адмирала, но Жибьерж решил проигнорировать их реакцию.

– Если атака удастся, а есть основания на это надеяться, мы сможем проделать то же самое с другим американским авианосцем!

Адмирал ощущал необычайный прилив сил. С его точки зрения, как профессионального военного ограниченное применение ядерного оружия на море было лишь удачным тактическим ходом в военной операции – не более того. Все другие методы ведения боя обрекали дорогой его сердцу флот на неминуемое поражение.

– Потеря только одной авианосной группы остановит наступление Объединенных сил. У Америки и Британии не хватит времени предпринять новую попытку до того, как Польша и Чехия запросят мира, исчерпав все свои ресурсы.

Все больше адмирал начинал верить, что ему удалось убедить большинство членов комитета: и военных, и политиков. Он смотрел на Десо и догадывался, что тот что-то подсчитывает в уме и делает это в спешке. Наконец Десо пришел к какому-то решению. Он спросил у адмирала:

– Когда вы можете доложить о готовности?

– Оба авианосца находятся сейчас в Северном море, но вне досягаемости наших средств. Я не сомневаюсь, что они подтянутся ближе к нашим водам, чтобы начать операцию. Мы должны их опередить.

– Я понял вас, – Десо кивнул и окинул взглядом своих коллег. – Хотя, на мой взгляд, мы еще должны кое-что обсудить, прежде чем одобрить ваш план; адмирал, вы должны приступить к подготовке его осуществления.

Гюши, Морин и другие выразили свое согласие Отдав бразды правления армией ЕвроКона в руки французов, немцы получили право только на совещательный голос в решении военных вопросов Политические дискуссии служили только ширмой, прикрывающей реальное положение вещей. Европа полностью находилась под французским контролем.

Жибьерж испытывал смешанное чувство – и облегчения, и нервного напряжения одновременно. Перспектива использования ядерного оружия пугала даже самого автора подобного плана. Правда, он был честен сам перед собой, потому что не видел другого выхода из создавшейся ситуации. "Десо легко согласился со мной, слишком легко, – размышлял он. – Разумеется, это хорошо, что министр иностранных дел согласен с военным деятелем. Десо имеет репутацию человека "быстрого реагирования", сторонника решительных действий. Но он так же быстро может поменять свою точку зрения..."

Адмирал решил закрепиться на завоеванных рубежах.

– В принципе, господин министр, – мы уже готовы. Мы только ждем, чтобы авианосцы выдвинулись на дальность полета наших ракетоносителей.

– Прекрасно! В свою очередь, я предлагаю спустить командующим наших сухопутных войск приказ ускорить темпы наступления. Давайте покончим с Польшей до того, как эта проклятая Америка успеет вмешаться! Это снимет нашу "головную боль", господа!

Десо вдруг просиял улыбкой, обратившись к Мишелю Гюши.

– Пусть наши боевые командиры зададут полячишкам жару.

* * *

14 ИЮНЯ, ВОЕННО-ВОЗДУШНАЯ БАЗА В ГДЫНЕ, ПОЛЬША

– Подъем!

Бешеный вой сирены вырвал Тадеуша Войцика из мягкого кресла, в котором он расположился вздремнуть. Двери во всем помещении уже были нараспашку. Все пришло в движение.

Привычка и прилив адреналина в кровь, мгновенно побудили Тадеуша включиться в эту сумасшедшую круговерть.

Пилоты ныряли, как в воду, в прохладный утренний воздух. Джипы и "уазики" с заведенными моторами уже ожидали их. Локаторщики и зенитчики разбегались по своим постам. Потом началась стремительная гонка по изрытому воронками полю, к самолетным ангарам.

База в Гдыне собрала в своих казармах и ангарах почти все остатки польских истребительных полков. Боевой опыт Тадеуша, девять сбитых им самолетов противника сделали его как бы старейшиной среди летчиков, и молодых, и тех, кто прошел подготовку в Штатах. Ему доверили самую большую драгоценность – последний из F-15, прибывший из Америки. В честь заслуг его прежнего "Орла" он носил на фюзеляже знаки отличия – изображение пяти немецких мальтийских крестов и четырех французских "медальонов". Товарищи по эскадрилье, измученные от беспрерывных схваток с врагом и недосыпанием, все-таки нашли время украсить этими символами его новый F-15 Войцику присвоили звание капитана.

Как только включились турбины, "Игл" стал наливаться силой и вздрагивать от избытка энергии.

Тэд связался по радио с руководителем полета.

– Лидер "Океана" на связи! Проверка!

Он вел с собой в полет троих хороших, быстрых и исполнительных парней. Вся четверка работала слаженно.

Истребитель Тэда мгновенно ожил, как только позволил ему сделать это его хозяин и повелитель. Технические параметры F-15 сокращали до минимума обычную подготовку истребителя такого класса к старту. А на войне время решает все. Инерционная система управления F-15 требовала несколько минут, чтобы сориентировать самолет для автоматического пилотирования. Поэтому Тэд вначале руководствовался указаниями наземного диспетчера. Эфир был заполнен голосами с других четверок. Некоторые из них он узнал. Другие были ему менее знакомы. Это были летчики 34-го истребительного полка. Большие потери вынудили польское командование слить вместе в единое подразделение 34-й и 11-й полки.

Он был уже почти готов к взлету, когда услышал голос майора Домовского, офицера-оперативника 34-го полка. Майор передавал по всем каналам.

– Вызываю "Океан", "Бритву", "Контур". Сорок бандитов на подлете. С тяжелым грузом. После взлета курс два-восемь-ноль!

Тэд даже присвистнул. Он позволил своим рукам действовать автоматически, а мозгу немного поразмыслить. Большая рыба сама плыла в сеть. Недостатка в мишенях для стрельбы сегодня не будет. Стрелка на круге посреди приборной панели дрогнула и прекратила подъем. Достигнут нужный температурный режим хвостовой турбины.

Он просигналил техникам своего ангара. Они тотчас привели в движение механизм, открывающий бронированные двери. Войцик легко коснулся рычагов. "Такси поехало".

По радио Домовский продолжал передавать сведения и определять позиции двенадцати польских истребителей, которых он посылал в небо на битву с приближающейся вражеской армадой.

– Всем "Полетам"! Уровни – одна, две, три тысячи метров... Открывать огонь только по радару.

Повернув голову, Тэд увидел своих товарищей по четверке "Океан" Они исправно следовали за ним. Он выкатился на взлетную полосу и чуть придержал свой самолет, чтобы товарищи "по крылу" заняли нужные для синхронного взлета позиции.

– Всем "Полетам"! Взлет отложить. Вторая волна позади первой. Количество бортов неизвестно. Предположительно – много. Ждите!

Тэд вновь мягко толкнул рычаги управления вперед. Глядя на полосу, не спеша уходящую назад под стеклянный колпак его кабины, он подумал, чтобы ни ждало его в небе, сколько бы ни было там вражеских машин, взлететь все равно придется и надо быть в полной готовности.

Домовский опять возник в радиоэфире.

– Всем "Полетам"! Говорит "Замок". Противник рассеялся, и пока не обнаружен. Центр подвергся атаке. Всем "Полетам". Идите в свободный поиск! Удачи вам! Победа будет за нами!

Он вещал так бодро, как будто был в самом деле уверен в успешном исходе боя. Враг прошел сквозь польскую радарную защиту, исчез из поля зрения наземных служб наблюдения без ущерба для себя, ослепив Тэда и всех пилотов прежде, чем те могли подняться в воздух. Плохи дела!

– "Океан", "Океан"! Я лидер полета "Океан". Включить радары. Все внимание на левое крыло.

Он сам включил радар и повернул острый клюв самолета влево. Экран локатора заполнился множеством точек. Прибор тревоги подавал одновременно столько сигналов, что нервы не выдерживали, и появилось мимолетное искушение выключить его совсем и избавиться от его советов.

Несмотря на защитные противорадарные меры ЕвроКона, фольговые ленты и электронные помехи, локатор истребителя поймал цель на расстоянии семидесяти миль. Теперь ему оставалось только выжить самому и сохранить самолет до того момента, когда он выйдет на рубеж атаки. Тэд Войцик вспотел под своей кислородной маской. Предстоял тяжелый денек.

* * *

ДОЛИНА ЛУАРЫ, САМЮР, ФРАНЦИЯ

Луара, самая большая река Франции, казалось, самим господом Богом охранялась от посягательств на ее первозданную красоту со стороны бесцеремонного современного человечества. Быстрины, омуты, водовороты, быстрое течение – все это мешало судоходству и отпугивало смельчаков, возымевших намерение искупаться в ее коварных водах. Луарой можно было любоваться, можно было строить на ее берегах замки и города, но никак не использовать ее для судоходства или курортных развлечений.

Но были люди, которые, проведя всю жизнь с рождения возле опасной реки, не страшились ее опасного нрава. Они выучили реку наизусть, предугадывали все ее хитрости, легко обнаруживали расставленные ею ловушки.

Жак Либож был именно таким человеком. Неизменно бодрый, несмотря на свои шестьдесят шесть лет, он каждый день в пять утра отправлялся к реке на рыбалку. Будучи еще мальчишкой, он, благодаря этому промыслу, поддерживал существование семьи в трудные годы войны. Теперь же рыбная ловля стала для него не столько средством добывания пропитания, сколько отдыхом для души.

Воскресным утром, спускаясь по тропинке к деревянным мосткам, где колыхалась на воде его крохотная лодчонка, он радовался предстоящему солнечному ясному дню и размышлял о том, что жизнь так или иначе прекрасна.

Луара, стремительная и непокорная, катила свои прозрачные воды на запад к далекому океану. Еще не совсем рассвело, и поэтому пожилой рыбак был осторожен, пуская свое утлое судно в плавание. Он аккуратно оттолкнулся от мостков, взялся за весла и направил лодку поперек сильного течения. Каждая такая утренняя встреча со своей старой знакомой, можно сказать, "дамой сердца" – Луарой, доставляла ему неизъяснимое удовольствие. Поднимающееся солнце освещало постепенно южный возвышенный берег – весь в зелени виноградников с золотистыми вкраплениями подсолнухов. Изредка вода тихо плескалась о борт лодки, но Жак старался грести бесшумно. Ему казалось, что красавица Луара еще дремлет и незачем нарушать ее сладкий сон.

Маленькая ферма Либожа располагалась на северном берегу. Там теперь всем хозяйством заправляли его сыновья. Дом был построен еще два века назад. Такими же старыми были и соседние крестьянские усадьбы. Сменялись поколения, яблони вырастали и цвели, плодоносили и умирали. Рождались, жили и умирали люди. Каждую весну луга покрывались зеленью молодой травы... А мимо текла река, вечная, как само время.

Таких крестьянских хозяйств, как у Либожа, во Франции были тысячи и тысячи.

Становилось светлее, солнышко стало пригревать, согревая ласковым теплом его старые кости. Рыба не спешила клевать, но Либож тоже не торопился, убежденный, как всякий французский крестьянин, что терпение всегда вознаграждается сторицей.

Сначала в бледной голубизне утреннего неба мелькнули какие-то неясные силуэты. От них пробежала по воде тень. Прозрачная глубина на мгновение потемнела. Летающие предметы устремились к востоку и растворились в лучах восходящего солнца.

На Жака это не произвело никакого впечатления. Рыба словно проснулась, и он добыл уже семь прекрасных рыбешек. Издали донесся колокольный звон. Деревенский кюре созывал прихожан на воскресную утреннюю мессу Жак знал, что его жена будет сердиться, что он пропустит службу. Но так было всегда, и так будет, и пожилой рыбак улыбнулся своим мыслям. Жена покричит, посердится и простит. А Бог его поймет. Разве сам святой Петр не был рыбаком? И кто иной, как сам Господь, благословил его сегодняшнюю рыбалку, раз рыбка так и тянется к его наживке?

Звук, в котором одновременно слились воедино и рев хищного чудовища, и вопль терзаемой жертвы, нарушил мирную тишину Жак задрал голову. Черный силуэт промчался в небе прямо над его лодчонкой, на высоте метров сто, не более.

От удивления Либож выронил удочку. Спохватившись, он тут же потянулся за ней, но за эту секунду в небо успело вторгнуться другое такое же чудовище.

На этот раз Жак не потерял голову от страха и проследил за полетом черного призрака. Предмет был, как ему показалось, неимоверной длины, со зловеще заостренным клювом впереди. Чудовище словно обладало разумом или направлялось чьей-то волей. Оно точно повторило все изгибы речной долины, обогнуло возвышавшуюся на холме ветряную мельницу. Оно извивалось в воздухе, как головная часть гигантского летающего червя, оторвавшаяся от туловища. Следующий предмет повторил в точности движения предыдущего. Всего Либож насчитал двенадцать ракет. А что это могло быть, как не ракеты? Жак за время войны навидался различных самолетов, но в этих бешеных штуках вряд ли сидели управляющие ими пилоты.

Они летели на восток, к верховьям реки. Франция вновь воюет. Были ли это вражеские ракеты? Если это так, то их, слава богу, пронесло мимо его дома.

Как только последняя ракета скрылась из виду, Либож схватился за весла и погнал свою лодку к мосткам. Он спешил рассказать обо всем увиденном мэру. Ведь мэр должен знать, что им теперь делать.

"Томагавки" единой стаей промчались по долине Луары. Ориентиры, вроде древней полуразрушенной ветряной мельницы, были заранее заложены в их компьютерную память. Каждая ракета держала в уме подробную топографическую карту местности, и сама управляла своим полетом.

Эта дюжина ракет была выпущена с одной единственной американской подлодки, находящейся в ста милях от побережья западной Франции. В обычных условиях их полагалось выпускать отдельными группами, чтобы уменьшить риск перехвата. Но те люди в Лондоне, кто планировал этот запуск, очень торопились. У них хватило времени только на то, чтобы составить и заложить в каждую ракету автономную программу полета и выбора цели.

На этот раз расчет строился на том, что локаторы ЕвроКона – даже переданные когда-то Франции по линии НАТО, американские Е-ЗС не засекут запущенную "стайку", обладающую противорадарным покрытием РАМ и преследующую точно по долине Луары, как по укрытому брустверами ходу сообщения.

Почти все "глаза" Франции были обращены к северу и востоку, а не на запад. Когда их заметил крестьянин Либож, первый "Томагавк" был уже в четырех минутах полета от своей цели. Он продолжал мчаться над Луарой, как по автомагистрали, повторяя все повороты речной долины, держась высоты, достаточной, чтобы избежать столкновения с каким-нибудь мостом, вышкой или церковным шпилем.

За десять минут до Тура ракета резко свернула вправо, потом на мгновение взмыла вверх, чтобы окончательно определить для себя позицию перед поражением цели. Ей в жертву предназначался производственный комплекс Томпсон – важнейший объект ВПК ЕвроКона, изготавливающий и ремонтирующий радарные системы для истребительной авиации.

Устройство, наводящее на цель каждый "Томагавк", было особым творением рук и интеллекта одной личности, одного американского специалиста, который годами занимался только этой проблемой. Это было истинно "авторское произведение". Собрав данные с переданных спутником изображений, специалист составлял для себя точную картину производственных линий, расположения отдельных цехов, сборочных помещений, хранилищ материалов и готовой продукции, средств оповещения, связи, противопожарной и прочей защиты. Все это закладывалось в программу компьютера, управляющего прицельным механизмом боеголовки.

Неся на себе тысячефунтовую боеголовку, первая ракета вломилась в здание управления заводским комплексом. Последующий за этим взрыв и пожар не уничтожил сами локаторы. Такая задача к не ставилась. Важнее было вывести из строя электронные "мозги", компьютеры и линии, тянувшиеся от них к производственным комплексам. Разрушение нервного центра сделало бы невозможной любую попытку восстановить производство.

Один за другим одиннадцать "Томагавков" довершали дело, начатое первым. Серия взрывов разнесла здания и все, что находилось в них и под ними в клочья. Повылетели все стекла в окнах домов старинного города Тура.

К моменту, когда последняя двенадцатая боеголовка сработала, три из пяти заводских зданий обратились в груду битого кирпича, стекла и оплавленного металла. Два других были объяты пламенем пожара. Десятки квалифицированных рабочих, инженеров, компьютерщиков расстались с жизнью. Других постигла еще более страшная участь. Они сгорали заживо. Несмотря на воскресное утро, на заводе трудились одновременно все три смены, обеспечивая срочные военные заказы ЕвроКона.

Руководимая Десо и его приспешниками, Франция захватила половину Европы, заставив ее народы признать власть Европейской Конфедерации. Соединенные Штаты решили напомнить французам, что им придется расплачиваться за агрессивные действия и амбиции своих правителей. Американский разведывательный спутник пролетел над местом только что произошедшей трагедии. Снимки были тотчас переданы в аналитический центр. Их изучение дало право экспертам немедленно доложить наверх, что заводы Томпсон в Туре разрушены на восемьдесят процентов. Восстановление их – хотя бы частичное, для пуска первой линии – займет не менее шести месяцев. Чтобы начать выпуск продукции в полном объеме, французам придется потратить более миллиарда долларов в течение трех лет.

Рассказ рыбака Жака об увиденных им ракетах достиг ушей французских сотрудников спецслужбы ПВО как раз в тот момент, когда на стол президента США в Белом доме легли фотографии, полученные из космоса, и оригинал доклада экспертов о результатах ракетного удара рейда "Томагавков".

* * *

СЕВЕРНОЕ МОРЕ. ВИЛЬГЕЛЬМСХАФЕН, ГЕРМАНИЯ

Вильгельмсхафен являлся не только главным торговым портом и местом для строительства и ремонта судов, но и крупнейшей военно-морской базой Германии на побережье Северного моря. В то время как мелкотоннажные корабли немцев успешно действовали в балтийских водах, погодные условия Северного моря вынуждали их использовать более крупные и более мощные суда. Поэтому основная масса фрегатов и эсминцев германского флота базировалась именно здесь. Германия проявляла большую заботу об охране этого важнейшего объекта. Постоянно барражирующие в воздухе истребители и вертолеты, минные поля и патрулирующие подводные лодки защищали подступы к гавани.

Германское командование ВМС, разумеется, догадывалось об американских планах нападения на Вильгельмсхафен и предприняло все меры раннего предупреждения в случае атаки. Локаторные установки, приборы ночного видения, сложные зенитные системы, снабженные радарами, должны были нанести атакующим колоссальный урон, прежде чем противник сможет обрушить на город и порт свою боевую мощь.

Корабли, укрывшиеся в гавани, своими огневыми средствами укрепляли береговую оборону. Минный заградитель "Сашхенвальд" с эскортом из двух фрегатов и двух минных тральщиков был послан с заданием выставить новый оборонительный барьер протяженностью от устья Эльбы до входа в стратегический и экономический жизненно важный Кильский канал, соединяющий Балтику с Северным морем. Эта операция имела особое значение еще и потому, что второй по численности населения город Германии и первый по грузообороту порт этой страны – Гамбург – располагался всего в семидесяти километрах выше по течению Эльбы. Залив служил фактически продолжением речного устья, так как лишь слегка скрытые под водой мели сужали пригодный для прохода кораблей фарватер до минимума. Такие узкие ворота в заборе, воздвигнутом самой природой, очень легко было запереть на засов.

Только особо доверенные немецкие лоцманы знали подробную карту минных полей и сложную систему проходов через них: ни одно вражеское судно не могло напасть на Гамбург или атаковать Кильский канал украдкой или в открытую. Любая подобная попытка окончилась бы для него плачевно. Мины, особенно современной усложненной конструкции, являлись действенным и сравнительно дешевым оружием. Мина никогда не "спит", она всегда начеку, и ее очень нелегко обезвредить или очистить от нее путь для прохождения кораблей. Мины применялись в морской войне уже более ста лет и с каждым годом совершенствовались. Когда адмирал Фэррагатт приказал плюнуть на мины, послав их к "чертям собачьим", и на полной скорости ворвался в Мобил-Бей в годы гражданской войны в Америке, он имел дело с примитивными минами, установленными конфедератами южных штатов, раздавил их, как арахисовые орешки, и овладел гаванью. Немцы были уверены, что нынешнему американскому адмиралу так легко не удастся повторить подвиг своего славного предшественника.

Солнечные лучи скользнули по серым громадам пяти немецких кораблей, тщательно выкрашенных для маскировки под тусклый цвет воды Северного моря. Корабли осторожно, на малом ходу, покинули акваторию порта и выбрались на обманчивый простор залива. На самом деле – и справа и слева – их окружало опасное мелководье. Они шли не по общеизвестному фарватеру, а руководствовались своими собственными специальными сверхсекретными картами. Минные тральщики прокладывали путь, используя инфракрасные локаторы. Они прощупывали фарватер в поисках вражеских мин, которые могли быть установлены подлодками или сброшены с самолета за последние дни.

За ними следовал "Сашхенвальд", оберегаемый с каждой стороны фрегатами. Их сонары и радары вели наблюдение за воздушным, надводным и подводным пространствами. Ни ракета, ни самолет, ни вражеский корабль или подлодка не остались бы незамеченными. Эта напряженная работа не имела целью спрятаться от врага или затаиться в засаду. Она велась только для организации необходимого предупреждения береговых средств обороны. Находясь вблизи родной гавани, корабли могли рассчитывать на их мощную поддержку и надежную защиту от любого нападения.

Постоянно пересекая курс эскадры, в небе дежурил противолодочный вертолет, периодически погружая щуп своего сонара в морские глубины. Еще выше в небе патрулировала эскадрилья истребителей, готовая растерзать любого противника, раздробить на молекулы любой подозрительный объект, осмелившийся появиться в поле зрения их локаторов.

Со скоростью пятнадцати узлов эскадра в течение четырех часов следовала в восточном направлении, миновав на пути к Эльбе устье Везера и порт Бремерхафен. Ей предстояло углубиться в водное пространство Северного моря достаточно далеко, чтобы обойти мели и взять курс на Куксхафен.

Ничего внушающего тревогу не произошло за время Недолгого плавания немецких военных судов. Когда они обошли западную оконечность полуострова, как бы стерегущего речное устье, силы прикрытия расширили периметр обороны, разойдясь немного в стороны, а миноукладчик приступил к своей серьезной, ответственной работе.

"Сашхенвальд" был судном старой постройки, но миноукладчики и не нуждались в сонарах и в современном вооружении. Он был снабжен последним навигационным оборудованием, и его обширные специальные отсеки вмещали тысячи якорных мин класса САИ. Продвигаясь очень медленно, корабль через отверстия в бортах спускал в воду смертельно опасные аппараты. Каждый вначале освобождался со всей осторожностью от предохранительной оболочки, а очутившись в воде, должен был быть окутан смертоносной паутиной, непроходимой для всего, что может коснуться ее. Экипаж знал, что эта работа займет целый день, но торопливость в таком деле чревата смертью.

Когда разразился кризис, британская подлодка "Урсула" находилась в порту. Выполняя приказ адмиралтейства, моряки спешно освобождали ее от запаса торпед "Тайгерфинн" и "Спеарфинн", чтобы заменить их на меньший по весу, но такой же смертоносный груз – мины класса "Стоунфиш".

В ту же ночь "Урсула" покинула свою базу в Шотландии и через четверо суток объявилась неподалеку от Эльбы – не замеченная никем. Она прошла через частый гребень заграждений и патрулей ЕвроКона, тех самых, которые так успешно преградили путь англо-американским транспортным конвоям.

Передвигаясь почти ползком, с помощью своего чуть слышного, как дыхание спящего ребенка, маломощного электродвигателя, она совершила замысловатые маневры вблизи германского побережья, в путанице мелей и подводных протоков, вырытых в песчаном дне течением впадающих в море рек. Особые условия в этом районе подводного пространства затрудняли маневрирование, но, с другой стороны, помогали игре в прятки со вражескими сонарами. Пресная вода смешивалась здесь с соленой, и там, где Эльба встречалась с Северным морем, на экранах сонаров возникала неподдающаяся расшифровке картина, напоминающая полотна какого-нибудь сверхбезумного абстракциониста.

С торпедными аппаратами, наполненными вместо торпед, невинными на вид пузатыми шарами морских мин, "Урсула" продвигалась по заранее разработанному маршруту, выстреливая их одну за другой. Это был изнурительный для нервов экипажа, многочасовой рейд вдоль главного судоходного фарватера.

Успешно завершив свою миссию, британская подлодка уползла прочь так же тихо и тем же путем, каким и приплыла, и лишь косяки рыб, может быть, заметили смутно мелькнувшую над морским дном неясную тень.

Одна из этих оставленных подлодкой мин класса "Стоунфиш" теперь оказалась на пути "Сапгхенвальда". Она ждала его безмолвно и неподвижно. Она не спала и не бодрствовала. Она ничего не делала. Она просто находилась на том месте, куда ее поставили. Другие немецкие суда уже проходили вблизи ее, пока она преспокойно полеживала, наполовину погребенная в илистом дне, но каждое из этих судов было отвергнуто, как возможная жертва, особым микроустройством, вставленным в электронный мозг мины. Большинство из них были или рыболовные траулеры, или патрульные катера и канонерки. Сенсоры высчитывали мгновенно тоннаж судна по колебаниям и давлению воды и решали пренебречь ими из-за их малых размеров. Другие суда – сухогрузы, баржи, транспорты – были вполне достаточного размера, но акустический сенсор мины отвергал их, потому что их звуковой "почерк" не соответствовал заданию, четко заложенному программистом в "разум" мины, в ее компьютерную память.

Одним из кораблей, отвергнутых "Стоунфишем", был минный тральщик, снабженный магнитным и сонарным чистильщиком; хотя сонарный луч миноискателя прошел прямо над ней, мина лежала на дне, чуть наклонившись набок, и ее пластиковый корпус, и прорезиненное покрытие не отразили достаточно сильное эхо, сенсор не прореагировал достаточно активно, сигнал не заинтересовал дежурного наблюдателя, и тральщик прошел равнодушно мимо объекта.

И вот теперь к мине приблизился "Сашхенвальд".

Он шел со скоростью двенадцать узлов, используя только один из трех своих винтов и вспенивая спокойно текущие в море гладкие воды Эльбы. Волна реки, соответствующая размерам и давлению волны, поднимаемой на морской поверхности эскадренным миноносцем, возбудила внимание мины. Ее "разум" вспомнил данные, заложенные в ее память. Шум дизеля соответствовал по количеству децибелл тому уровню шума, при котором, как она "помнила", надо было готовиться к решительным действиям.

"Разумное оружие" приготовилось пустить само себя в ход, но не торопилось. Могло случиться так, что этот вражеский корабль пройдет мимо на расстоянии, недоступном для нанесения ему смертельного удара.

Шум двигателя "Сашхенвальда" становился все громче. Когда калькулятор акустического сенсора сделал вывод, что цель уже близка к рубежу, на котором ее поражение неминуемо, мина окончательно "вооружилась". Но все же она пока не дала себе команду взорваться.

Хотя германский миноукладчик подошел уже на расстояние в семьдесят метров, шум его работающего двигателя все нарастал. Можно было позволить себе еще подождать, чтобы ударить наверняка. "Сашхенвальд" подплыл ближе. Сквозь отверстия в бортах по наклонным желобам через равные временные интервалы в воду опускались какие-то массивные устройства.

Мина прислушалась. Ее смутил этот новый незнакомый звук, – это был шум мотора лебедки и постукивание в спускающем механизме. Еще на десять метров приблизился корабль, и опять повторилось это, не заложенное в память мины сочетание звуков. "Стоунфиш" приняла разумное решение. Ее мышление отбросило посторонние для основной программы данные и сосредоточилось на важнейшей цели – уничтожении главного источника шума, чьи параметры соответствовали запрограммированной первоначально задаче.

Сенсоры привели в движение взрывной механизм.

Пятьсот килограммов самого современного взрывчатого вещества высвободили заложенный в них сгусток энергии. Это произошло в тридцати двух метрах от стального форштевня корабля.

Чудовищной силы толчок мгновенно развернул корабль правым бортом к эпицентру взрыва. Столб мокрого ила со дна, высотой метров в пятьдесят, поднялся в воздух над водяной поверхностью и всей массой обрушился на палубные надстройки миноукладчика, раздавливая все, что оказалось под ним. Ничто живое не могло уцелеть, когда с неба свалилась такая тяжесть. Корабль тряхнуло так, что те, кто уцелел, были сбиты с ног. Их, беспомощных, ничто не могло защитить от ударов о металлические конструкции. Они катались, как груда шариков для пинг-понга, высыпанных на наклонную поверхность, ломая кости, разбивая головы. Громадные дизельные двигатели корабля оторвались от стальных плит, к которым они крепились. Получив свободу, громадные массы металла превратились в адские машины разрушения, сминая и круша все на своем пути. Киль судна изогнулся от подводного удара, нарушилась центровка. Корабль потерял всякую возможность выровняться, вернуться в нормальное положение.

И все-таки "Сашхенвальд" еще был на плаву. Его обшивка не поддалась воздействию ударной волны. В корпусе не было пробоин. Главным врагом судна стал теперь огонь. Топливные трубопроводы, разорванные, но по-прежнему находящиеся под давлением, выталкивали горючую смесь в машинное отделение. Миноукладчик в наклонном положении крутился на одном месте. Внутри него перемещались, сталкиваясь друг с другом, груды металлических обломков, и высеченная очередным мощным ударом искра воспламенила насыщенный распыленным мазутом и огнеопасными парами воздух. Еще один взрыв потряс корабль, убив всех, кто находился в машинном отделении и ближайших отсеках.

Те, кто находился на мостике и палубе, услышали и почувствовали чудовищной силы и свирепости ураган, который бушевал под ними. Кто смог глянуть на корму, увидел черный дымный смерч, высоко поднявшийся над кораблем. В центре этого смерча плясало ярко-красное, слепящее глаза пламя.

Капитан "Сашхенвальда" лежал на палубе, не в силах пошевелиться. Многочисленные переломы и ушибы причиняли адскую боль. Но все-таки он заставил себя сесть, дотянуться до микрофона и отдать несколько команд по дублирующей аварийной связи. Он решил бороться за жизнь корабля, пока еще "Сашхенвальд" держится на воде. У него не было другого выбора. Если пожар не удастся взять под контроль, ни один из находящихся в непосредственной близости кораблей не уцелеет.

Но огонь уже вышел из-под контроля. Разрушенные переборки позволили пламени добраться до минных хранилищ. Пробитые во многих местах пожарные трубы не позволяли автоматической системе огнетушения накачивать воду в достаточном количестве, чтобы охладить мины.

Только пятая часть мин, перегруженных на "Сашхенвальд", была установлена. Остальные находились еще на борту, и большинство хранилищ было набито до отказа. Нагретые пожаром докрасна, они начали "выкипать". Струи огня с ревом прорывались к предохранительным устройствам, языки пламени лизали и расплавляли оболочку и ту сложную электронику, что пряталась за ней. Детонация подхлестнула цепную реакцию. Мины начали взрываться. САИ обладали меньшей разрушительной силой, чем британские "Стоунфиш", но их было восемьсот штук на борту миноукладчика – более шестидесяти тонн мощной взрывчатки сконцентрировалось в замкнутом и достаточно тесном пространстве.

"Сашхенвальд" окружила стена из воды, огня, дыма и летающих по воздуху обломков. Серия взрывов, каждый из которых мог полностью уничтожить судно, последовала с таким ничтожным временным интервалом, что почти все они слились в один колоссальный взрыв. За сорок пять секунд взорвались все мины.

Некоторые взлетели в воздух, покрутились там и взорвались, другие успели до взрыва упасть в воду и взорваться уже в море. От огненного облака, в который превратился миноукладчик, над морем пронеслась ударная волна. Ее мощи хватило почти опрокинуть ближайший корабль – "Коли", фрегат класса "Бремен", находящийся в трех километрах от эпицентра взрыва. Остатки корпуса "Сашхенвальда" обрушились на палубу фрегата, снесли локаторы и радиоантенны и убили всех, кто был на палубе.

Все суда эскорта пострадали в той или иной степени от разлетевшихся обломков миноукладчика.

Но несчастья на этом не кончились.

Приблизившись к месту трагической гибели "Сашхенвальда", "Байерн" – второй фрегат эскорта, встретился с другой миной "Стоунфиш", спрятанной "Урсулой" на илистом дне. Фрегат затонул. В отличие от погибшего в полном составе экипажа "Сашхенвальда", несколько человек из команды фрегата спаслось.

* * *

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, ПАРИЖ

Несколько лет тому назад в старом здании Министерства обороны был оборудован подземный бункер, предназначенный для экстренных заседаний в случае напряженной ситуации. Военные высшие чины и политические деятели были укрыты здесь от потенциальной опасности и нежелательных соглядатаев, но в то же время не были слишком оторваны от своих привычных кабинетов и удовольствий столичной жизни. Огромная карта на компьютерном дисплее – воистину "живая", дающая не только в сухих цифрах, но и, в случае надобности, иллюстрирующая телевизионными кадрами картину того, как разворачиваются боевые действия на всех фронтах, имела право именоваться одним из "чудес света". Ее создатели – французские ученые и инженеры, могли гордиться своим творением.

Комитет Обороны Конфедерации собрался сегодня в полном составе. Зал был заполнен до отказа и шумел, как растревоженный улей. Немецкие и французские военные всех родов войск, собравшись группами по трое-четверо человек, взволнованно обсуждали последние события. Никола Десо и адмирал Жибьерж заняли свои места в центре.

Они наблюдали за ходом сражения. Накануне адмирал уже предупредил руководство Конфедерации, что Объединенные силы приступили к активным наступательным действиям.

Увеличение разведывательных рейсов вражеской авиации, заполненность эфира зашифрованными радиограммами, бурная деятельность наземного персонала на британских аэродромах – все указывало, по его мнению, на то, что наступление союзников вот-вот начнется. И он оказался прав.

Сам министр обороны, его заместители появились в зале еще глубокой ночью. Они были проинформированы о налете "Томагавков" через французскую территорию на Германию, о гибели "Сашхенвальда" и "Байерна", о диверсии отрядов коммандос против военно-морской базы в Бресте. Все это было весьма неприятно и настраивало на грустный лад, но хуже всего было то, что все понимали – это только начало. Первые крупные капли дождя перед грозовым ливнем. Все услышали далекий раскат грома и ждали, когда сверкнет молния и гром грянет над головой.

На центральном экране появилась карта побережья Ла-Манша, части Бельгии и Нидерландов, северного берега Германии и южной половины Северного моря. Дисплей вбирал в себя сведения из многих источников, в том числе информацию с радаров разведывательного самолета Е-3, пару лет назад переданного американцами своим тогдашним союзникам по НАТО. Картина на дисплее "жила", постоянно меняясь в зависимости от изменений ситуации. Второй Е-3 поднялся в воздух с базы в Аворде и передавал добавочную информацию. Символическими обозначениями разного цвета указывались позиции самолетов, кораблей. Рядом вспыхивали цифры – скорость передвижения и курс в градусах. Зрелище было динамичным, даже захватывающим и понятным самому неискушенному наблюдателю. Истребители и противолодочные корабли, патрулирующие морское пространство, суда, заходящие в порты или, наоборот, покидающие гавань, а в самом центре две плотные группы красных символов. Продвижение американских авианосных ударных групп, обозначенное этим цветом, сразу привлекло к себе внимание. В заполненном судами Северном море прятаться, отключив свои локаторы, было опасно. Поэтому американцы двигались с включенными радарными системами, и разведчики ЕвроКона засекли их, легко определяя, какими локаторами пользуется то или иное судно. А суда, идущие без радаров, засекались воздушными разведчиками.

Ясно различались на экране значки, обозначающие "Джорджа Вашингтона" и "Теодора Рузвельта". Каждый из них был окружен красными значками меньших размеров – их эскорт – танкеры и транспортные суда. Символы, расположенные вокруг авианосцев, содержали информацию о количестве самолетов и удалении их от авиаматки. Другие круги, очерчивающие французские и немецкие авиабазы, давали представление, на каком расстоянии от аэродромов находятся их самолеты. Символическая окружность авианосца "Джордж Вашингтон" уже почти касалась побережья Германий вблизи Вильгельмсхафена.

Жибьерж взглянул на часы и, наклонившись к Десо, шепнул ему:

– Сейчас мы должны нажать на "пуск", господин министр! Если повезет, мы поймаем американцев в момент, когда они будут опускать палец, чтобы нажать на свою кнопку.

– Они не засекут нас?

Адмирал отрицательно покачал головой.

– Мы пустим самолеты, вызывающие помехи, создадим завесу и скроем атакующие подразделения. Когда американцы протрут глаза, наша ударная сила будет уже на пути к цели.

Он оскалился в недоброй улыбке и стал похож на волка из мультфильмов.

– Объединенные силы действуют так, как мы и планировали. За свою пунктуальность они и поплатятся.

* * *

ВЕДУЩИЙ ЭСКАДРЫ "МУСТАНГОВ", ВОЗДУШНОЕ ОХРАНЕНИЕ АВИАНОСЦА ВМФ США "ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН"

Около сотни военных самолетов морской авиации крутились над водной поверхностью Северного моря. Этот рой металлических пчел, эта грохочущая и ревущая туча все росла по мере того, как катапульта авианосца "Джордж Вашингтон" выбрасывала вверх все новые и новые "крылатые машины".

В тридцати тысячах футов над пенистыми гребнями волн командир морской авиации США Руди Манн выстраивал свою эскадрилью. Все шло по часам, как и ожидалось. Его пилоты – надежные парни. Перед пуском многое потребовалось сделать, но все было выполнено точно по графику, расписанному по минутам. Моложавое лицо командира было почти полностью скрыто шлемом, кислородной маской и летными очками. Его редеющие, гладко причесанные волосы говорили о его возрасте больше, чем почти юношеские черты лица. Ему было чуть больше тридцати – возраст, типичный для командира эскадрильи с жизненным опытом, налетавшим достаточно много часов на "Хорнетах".

"Хорнет" F/A-18-Шершень" не имел большой дальности полета, и поэтому самолеты Манна и его товарищей по эскадрилье не были основной ударной силой предстоящей операции. Однако у них была своя задача, и они ее выполнят – он был в этом уверен. "Что ж, повоюем!" – подумал Манн. Он скользнул взглядом по приборной панели, еще раз проверяя показания всех датчиков, затем отдал приказ.

– "Мустанги!" Курс ноль-восемь-пять!

Глянув через плечо, он увидел, как все остальные самолеты эскадрильи, все двенадцать – повторили его маневр. Основная армада самолетов тоже вышла на новый курс. Она шла со скоростью в триста семьдесят узлов в час. Его "Хорнеты" имели преимущество в скорости на целую сотню узлов.

В ясном утреннем воздухе он мог видеть, как десятки самолетов с "Вашингтона" и "Рузвельта" выстраивались внизу под ним в боевой порядок для проведения операции "Удар Альфа". Так именовалось нападение на наземную цель. Атака на морской объект – "Удар Сьерра". Количество сил, собранных для удара, зависело от важности цели и от того, желательно ее уничтожить или какого размера ущерб ей нанести.

Для полного уничтожения требовался максимум усилий, для частичного разрушения – естественно, меньшая концентрация средств. На этот раз – объект атаки, вероятно, должен быть колоссальным. Манн понял это, видя всю ту мощь, поднятую за считанные минуты в воздух.

Адмирал Уорд накануне полдня занимался тем, что перебазировал самолеты, предназначенные для "Удара Альфа" на "Джордж Вашингтон". Истребители прикрытия были взяты и с "Рузвельта". Защиту "Рузвельта" осуществляли самолеты наземного базирования – британские "Торнадо" и американские F-15 и F-16. Если все пойдет по плану, воздушная армада после завершения рейда разделится, и каждый самолет вернется на свой авианосец.

Эскадрилья Манна шла чуть впереди и слегка правее главной армады. Шесть самолетов, создающих локаторные помехи, уже выполнили свою работу, напустили в воздушное пространство электронного тумана и летели теперь вместе с подразделением "Хорнетов" на более низкой высоте. Немного опережая всех, шли две четверки штурмовиков А-6, вооруженные антикорабельными ракетами "Гарпун". Их задачей было уничтожение любого встречного корабля противника.

Командующий авиацией "Джорджа Вашингтона" занял место на одном из двух "Хокай" Е-2, сопровождавших армаду. Мощнейшие радарные системы этого невооруженного самолета-наблюдателя с экипажем, состоящим из операторов радиолокации и связи, а также компьютерщиков, способных мгновенно оценить боевую обстановку, были глазами и ушами армады.

Другой такой же самолет-наблюдатель был где-то в стороне, Манн не видел его. Но он и не должен был находиться близко от ведущей и основной группы. Так же, как самолет ВВС РЦ-135 и морской ЕЗ-С – разные по системе, но имеющие сходные задачи, – самолеты-наблюдатели должны совершать круговые облеты воздушного пространства. Снабженные сенсорами, густой сетью антенн-уловителей и другими электронными устройствами, они ловили сигналы обеих противоборствующих сторон, классифицировали их и докладывали командному центру свои выводы. И все это за время, измеряемое долями секунд.

Манн видел пространство впереди себя через свой локатор так же ясно, как через хороший бинокль. Он был предельно внимателен. Если его ожидала какая-нибудь неприятность, то лучше было знать о ней заранее.

* * *

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ

Дежурный офицер доложил.

– Резкое повышение активности авиации возле авианосца "Джордж Вашингтон"!

Действительно, гораздо больше авиационных значков-символов замелькало вокруг обоих американских авианосцев. Десо вопросительно глянул на Жибьержа.

– Вероятно, они начинают свою операцию. Не думаю, что это прибыло подкрепление для защиты. Наш рейд формируется скрытно от их радаров. В любом случае, американцы не бросят свою истребительную авиацию вперед, пока точно не узнают наши силы и наши намерения.

Он некоторое время сосредоточенно изучал дисплей.

– Эти самолеты сосредоточились на значительной высоте и хорошо просматриваются нашими локаторами. Они явно не стесняются своей кипучей деятельности. Все так, как я и думал. Американцы открыто демонстрируют нам, что наша оборона их не пугает.

Десо кивнул, соглашаясь с адмиралом. Ему импонировала такая уверенность в себе и спокойствие профессионального военного, но все-таки он спросил:

– Я думал, что вы собирались атаковать авианосцы прежде, чем они нанесут удар.

Десо внешне был невозмутим, но адмирал почувствовал некоторую нервозность в голосе министра. Он поспешил успокоить своего собеседника.

– Да, так было задумано, господин министр, но ситуация несколько изменилась: Причем в нашу пользу. Американский удар неизбежно потребует отправки большего количества истребителей для сопровождения главных сил. Меньше останется у них самолетов для защиты. Если их первейшая цель – Вильгельмсхавен, то два их рейда мы встретим во всеоружии. А тогда, я уверен, американцы махнут рукой на все и повернут назад, чтобы защищать свои корабли.

– А мы выдержим эти два налета?

– Да, господин министр. Почти половина наших оборонительных средств сосредоточена здесь.

Адмиралу показалось, что ему удалось убедить Десо. Он снова вернулся к оперативным делам, решив слегка разрядить напряжение напускной бравадой.

– Что нового во вражеском стане?

Дежурный оператор дисплея доложил:

– Мы засекли воздушные радары на F/A-18 и А-6. Плюс еще появились два "Хокай" Е-2, сопровождающие ударную группу. – Молодой лейтенант добавил извиняющимся тоном. – Мы не можем пока определить общее количество боевых единиц. Слишком сильные помехи...

Адмирал кивнул с улыбкой, пытаясь ободрить молодого офицера.

– А другого мы и не ждали...

Адмирал, действительно, не рассчитывал, что все будет организовано как-то иначе. Американцы, естественно, пустили в дело электронные глушители и использовали свои самые лучшие радарные системы раннего оповещения на самолетах-наблюдателях. Он столько раз участвовал в штабных учениях и маневрах НАТО, что наизусть знал азбуку организации подобных операций крупного масштаба.

Предстоящий рейд будет состоять из двух эскадрилий штурмовиков А-6, двух эскадрилий "Хорнетов", сопровождаемых усиленной по численности эскадрильей "Котов" F-14 и парочкой ЕА-65 для создания электронного тумана. Наличие двух "Хокаев" свидетельствовало о том, что американцы собрали в один кулак силы с обоих авианосцев.

Адмирал подумал, что все, что ни делается, к лучшему.

– Как, по вашему мнению, поступят американцы, когда мы с ними столкнемся? – спросил Десо.

– Есть несколько вариантов. Возможно, они будут бить и бить, пока не обдерут костяшки пальцев в кровь, надеясь на свои корабельные ракеты и оставшиеся истребители. Для нас это самый выгодный вариант.

– А что они сделают с Вильгельмсхафеном?

– Конечно, ущерб будет ощутимым, но у нас есть ракеты "земля – воздух" и свои истребители.

В ответе адмирала, в его тоне, в том, как он непринужденно развел руками, сквозил истинно галльский оптимизм. Десо его понял. Вильгельмсхафен был немецким городом, и Франция не так уж должна переживать за его судьбу.

– Самое главное не это, – адмирал возвысил голос, глаза его загорелись. – Какая разница, куда и на кого обрушатся американцы? После атаки они все равно повернут восвояси, к родному очагу. А возвращаться им уже будет некуда. Вместо авианосцев на море будет только радиоактивное пятно.

* * *

ВМФ США. "ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН"

– Адмирал!!

Лейтснант Харада старался перекричать шум ветра. На скорости в тридцать с лишним узлов на капитанском мостике ветер мгновенно уносил любой самый отчаянный крик куда-то в морскую даль. А если учитывать, что над головой ревели реактивные турбины десятков боевых самолетов, то проще было перейти на язык жестов.

Наконец Уорд обернулся. Они стояли вплотную, почти прижавшись друг к другу – адмирал и его адъютант.

Напряжение последних дней перед выходом в море вроде бы улетучилось вместе с морским ветром. Он обрел новые силы. Зрелище могучих летающих машин, покидающих гигантскую палубу корабля, заряжало такой энергией, что даже умирающий, казалось, мог бы вскочить на ноги и сплясать что-нибудь эдакое веселенькое. Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки. Пришла пора действовать, а не томиться в ожидании.

Развязка кровавой драмы близка. Когда все эти самолеты выйдут на цель – ЕвроКону конец!

Лейтенанту не хотелось беспокоить своего шефа, отзывать его с мостика вниз, но дело было срочным.

– Действия противника... Германия... – услышал адмирал обрывки фраз. Он кивнул и спустился по шторм-трапу. Харада рывком распахнул перед ним тяжелую дверь, ведущую во внутренние помещения корабля.

Тактический центр командования флотом был надежно защищен от всех внешних шумов. Адмиралу нравилась атмосфера, царившая там. Сюда стекалась информация с сотен сенсорных устройств и осуществлялась обратная связь со всеми отсеками авианосца, с кораблями эскорта, с самолетами-наблюдателями и наземными локаторными станциями. И еще существовала возможность общения с "Авакс", с космосом и далекой-далекой Америкой. Отсюда Уорд руководил военными действиями на морских просторах. Здесь работали спокойные, серьезные люди, специалисты высочайшего класса. Главным среди них был начальник штаба 2-го флота капитан Гарри Марч. В мирной жизни он бы преуспел на любом поприще – в бизнесе, в политике, в юриспруденции, но военно-морскому флоту повезло, что Гарри Марч связал свою судьбу с ним. Марч приветствовал адмирала и сразу изложил суть возникшей проблемы.

– "Авакс" перехватил радиограммы между немецкими базами Бремерхафен и Куксхафен... Туда поступили шифровки из Франции. – Марч выглядел очень озабоченным. – Есть также сигналы радаров о появлении в воздухе объектов...

– В чем дело, Марч? – спросил адмирал. – Вы предлагаете встречное наступление?

– Вполне возможно. И самая вероятная цель для них – это мы. Проблема в том, – Марч вздохнул, – что мы не имеем ясной картины того, что происходит. Наши локаторы выдают ноль информации.

Уорд нахмурил лоб в раздумье. Все офицеры его штаба и разведки единодушно пришли к выводу, что нападения ЕвроКона с воздуха на авианосцы ожидать не следует. Компьютерные расчеты на основании агентурных сведений и данных космической разведки показали, что ЕвроКон не соберет для такой атаки достаточно сил, а затевать подобную операцию с меньшими силами было бессмысленно. Очевидно, французский генштаб совместно с немецким по-другому оценил ситуацию? Кто-то, они или мы – ошибся в расчетах?

– Их компьютеры не хуже наших. И умных профессионалов у них тоже хватает. Не правда ли, Марч?

– Согласен с вами, адмирал!

– Так кто же ошибся?

– Скоро мы это узнаем, – спокойно заявил Марч. – Пока я могу утверждать только одно. Я просчитал все варианты. Мы – это единственная цель их готовящейся атаки. Вернее, уже начатой атаки.

Адмирал почувствовал, что холодок пробежал у него по спине.

Они оба понимали, что в таком случае рейд Объединенных сил столкнется с не менее грозной и вооруженной до зубов армадой ЕвроКона. Как это произойдет и каковы будут последствия?

Уорд и Марч оба задавали себе этот вопрос, хотя знали, что не смогут найти на него ответа.

– Когда мы в точности узнаем их намерения?

Марч с готовностью откликнулся.

– Через десять минут, сэр. Я учитывал скорость, расстояние от всех баз, время на маневр в воздухе, перестроение в боевой порядок. Я приказал дозаправить топливом самолеты нашего прикрытия и передал на "Рузвельт", чтобы они сделали то же самое.

Адмирал снял фуражку, нервно потер коротко стриженный ежик волос.

– Это правильно. Пусть "Рузи" сохранит свою защиту, хотя дозаправка задержит наш удар. В любом случае, как вы сказали, сэр, через десять минут мы будем "со щитом или на щите"... Я правильно цитирую древних спартанцев?

* * *

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ

– Наше наступление началось, – сообщил дежурный оператор.

Жибьерж с удовлетворением окинул взглядом электронную карту. Символические значки голубого цвета хлынули потоком с юга на север. Две эскадрильи "Мираж", вооруженные ядерными ракетами ASMP. К ним присоединились две эскадрильи немецких "Торнадо" с антирадарными и противокорабельными ракетами. Еще одна эскадрилья "Рафаль", две "Мираж"-2000С и две эскадрильи немецких истребителей составляли эскорт. Воистину королевское шествие. Он и его друзья отлично срежиссировали спектакль. Все "звезды" Военно-воздушных сил Конфедерации участвуют в этом гала-концерте. Сто двадцать самолетов, управляемых лучшими воздушными асами.

* * *

ВМФ США, "ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН"

Марч докладывал, как всегда, спокойно, но голос его слегка дрожал.

– Они идут прямо на нас... Они выпустили целую кучу электронных помех, но мы с ними справимся. Группа состоит примерно из ста самолетов...

Уорд выпрямился во весь рост, расправил плечи. Усталость и переживания последних дней – все это усилием воли отбросил прочь.

– Быстрее доканчивайте дозаправку истребителей! Быстрее, черт возьми!

* * *

ЛИДЕР ЭСКАДРИЛЬИ "МУСТАНГОВ"

Манн следил, как последний из его F-14C всасывает через похожий на змею анаконду шланг топливо из самолета-заправщика. Слава богу, что эта процедура происходила при дневном свете. В воздухе дозаправка требовала от летчиков высочайшего мастерства. Это был цирковой номер, достойный аплодисментов, все равно, что два гонщика на ралли Монте-Карло на ходу перекидываются батончиками "Марса"!

Но самолеты изнывали от жажды. Им хотелось глотнуть топлива. Добраться до берега Германии, выполнить задачу и иметь гарантию вернуться назад – для этого надо было сейчас напиться вволю. Наконец они наполнили свои "желудки" до краев.

– Всем "Лошадкам"! А ну-ка, быстро в загон!

Капитан Макмиллан, выходец из штата Монтана, часто употреблял ковбойский жаргон по радиосвязи. Манн – по рождению и воспитанию городской житель, предпочел бы бруклинские выражения, но в воздухе язык американских прерий был более действенным. Когда ранчеро хлыщет кнутом, некогда рассуждать. Надо повиноваться. Манн очень хотел бы понять, что происходит. Но у летчика, даже у самого из самых, мозг мыслит не так быстро, как компьютер у Уорда в командном центре.

* * *

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ

Жибьерж наблюдал на дисплее за движением двух скоплений символов разной расцветки – голубых и красных. Пока их разделяло расстояние в двести миль, но при скорости в четыреста узлов их ракетная перестрелка могла начаться через четверть часа. F-14C, вооруженные "Фениксами", могли первыми нажать на курок, но на большом расстоянии они вряд ли могли поразить более одной цели.

Он сосредоточил свое внимание на центральной группе американских сил. Напрягли ли они свои мускулы?

Красные значки задержали свое движение к югу. Некоторые поползли назад, стремясь присоединиться к общему "пчелиному рою". Будут ли они, как намеревались, "жалить" германское побережье или кинутся на защиту своей "пчелиной матки". Зрелище собираемых в плотные группы красных символов, означающих эскадрильи "Котов", "Хорнетов" и "APQ-15G" заставило его призадуматься.

Впрочем, это не удивительно. Их радары в тысячу раз умнее их командиров. Ну, а командиры не такие уж дураки, чтобы не слушаться советов своих радаров.

– Они почуяли что-то, – шепнул он на ухо Десо. И вдруг Жибьерж понял, что Десо уже все знает, что ситуация ему ясна, и все объяснения адмирала – это только пустое сотрясение воздуха.

Вдруг пространство дисплея, занятое вражеской армадой, покрылось переплетением линий, подобно густой паутине. Только часть красных символов изменила направление. Основная масса двигалась прежним курсом. Утолщение линий на экране означало увеличение скорости. Армада нарастила скорость до шестисот узлов, встречные голубые значки шли со скоростью, не превышающей пятисот.

– Что это значит, Жибьерж? – требовательным тоном задал вопрос Десо. Но адмирал уже устремился к красному телефонному аппарату экстренной связи.

* * *

ЛИДЕР "МУСТАНГОВ"

Оставив позади себя заправщики и самолеты защиты, Манн почувствовал себя свободным от всех оков. Как бык, выпущенный на арену Вспышки на экране радара означали приближение бесчисленных врагов. Созданные ими помехи скрывали их истинное количество, но то, что навстречу ему катилась лавина, было ясно. Испытывать при этом открытии какие-либо чувства, например, удивление, было для пилота непозволительной роскошью. Он провел радарную разведку и перепроверил через компьютер вооружение самолета. Через несколько минут он и его враги сблизятся на расстояние действия "Спарроу".

Но F-14C выйдут на рубеж атаки чуть раньше. Он сверху видел их летящие стрелы с втянутыми до предела внутрь крыльями.

– "Кактус", "Лассо", "Лонгхорн". Разрешаю ракетную атаку. Распределите цели. – "Ранчеро" дал команду трем эскадрильям "Котов", находящихся в его подчинении, атаковать противника. Каждый из тридцати F-14C нес на себе четыре ракеты "воздух – воздух" дальнего действия, по две менее дальнобойные "Спарроу" и по две ракеты "Сайдвиндер" для отгона "собак", то есть собственной защиты. Так же, как "Хорнеты" Манна, они имели по два запасных самоотделяющихся топливных бака. Эти баки, разумеется, снижали скорость полета, но, израсходовав топливо или при встрече с легкоманевренным противником, "Коты" мгновенно избавлялись от них.

Почти одновременно с приемом команды "Ранчеро", все F-14C совершили парный "пуск". Белые, прошитые огненной нитью линии, протянулись вперед от каждого "Кота"... Манн, насколько мог, проследил глазами полет ракет, но их след еще не растаял в воздухе, когда "Коты" выстрелили вторично.

Вслед за первой, вторая волна "Фениксов" по восходящей траектории ворвалась в тропосферу; повинуясь команде, они обе перешли на горизонтальный полет, держась на высоте в сто тысяч футов. Почти в полном вакууме они могли сохранять по инерции нужную скорость, даже израсходовав все топливо. Их цели находились в семидесяти милях – всего девяносто секунд их полета.

* * *

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ

Панические возгласы раздражали его Ему хотелось заткнуть уши, но Жибьерж пытался сосредоточиться на том, что ему докладывали по телефону Словоизвержение политиков, мечущихся по залу заседаний, отвлекало его. Даже Десо поддался общему настроению. Покинув свое председательское место, он подошел к адмиралу и легким прикосновением пальца попытался обратить на себя внимание.

– Какова ситуация, адмирал?

Адмирал не отрывался от аппарата, крича в трубку.

– Немедленно атакуйте! На полной скорости! Пусть будет хоть одно попадание!

Он швырнул телефонную трубку и тут только осознал, что человек, постукивающий пальцем по его украшенному золотом адмиральскому погону – сам министр иностранных дел и вождь Европейской Конфедерации.

– Что происходит? – холодно спросил Десо.

– Встречная атака истребителей, месье... С обоих авианосцев. На основании какой-то информации они резко изменили свои планы. Армада по-прежнему идет на Вильгельмсхафен, но истребительная авиация сменила курс и встречает наши силы на полпути. Они здорово морочат нам голову!

Как профессионал, Жибьерж даже в самый критический момент не мог не отдать должное противнику. Таков моральный кодекс дуэлянтов.

Впервые Десо выглядел опущенным, и адмиралу хотелось, хотя бы из жалости, подбодрить его.

– Нам достаточно одного попадания, месье.

– Мне нужна правда, адмирал.

– Правда такова – если мы не прорвемся, то бросим всю нашу истребительную авиацию на защиту. Встретимся лоб в лоб Американцев будет больше, и, соответственно, меньшими будут их потери.

Десо нервно кусал свои тонкие губы.

– У нас нет "старой гвардии", как у Наполеона при Бородине. "Старую гвардию" мы подняли в воздух с аэродромов. Если ее побьют, мы останемся спереди без рубашки и с голой задницей. Дайте же им кулаком в зубы, адмирал!

– Мы ударим в пустоту, месье Еще шестьдесят-восемьдесят секунд. Воздушная война скоротечна, но требует терпения.

Десо что-то хотел сказать, но впервые Жибьерж оборвал его.

– Все необходимые приказы отданы... Давайте расслабимся, месье.

Дежурный оператор дисплея громко доложил.

– Атака на ведущего ударного отряда.

* * *

УДАРНЫЙ ОТРЯД АВИАЦИИ ЕВРОКОНА

"Фениксы", вылетевшие из своих гнезд и управляемые теми странными двурукими и двуногими существами, которые их создали, а теперь отправили в полет, чуть наклонили свои клювы вниз, увидев обреченную на уничтожение цель в двенадцати милях ниже их по высоте.

Обе волны американских ракет с момента пуска тотчас же были засечены локаторами пилотов ЕвроКона. Началось цирковое воздушное шоу, кувыркание и маневрирование в воздухе, чтобы заставить "Фениксов" сжечь как можно больше топлива. Другими средствами защиты "Миражи"-2000 и "Торнадо" – кроме антилокаторного "мусора" – не обладали. Их ракеты были предназначены для выполнения основной задачи.

"Мусорщики" приняли на себя первый удар. Они добросовестно выполнили свою работу "чернорабочих", построив из фольги и электронных помех завесу, вернее волнорез, о который ударился и потерял свою мощь вражеский ракетный вал. Они, словно магнитом, притянули к себе по несколько ракет. Вряд ли хоть кто-то из летчиков успел осознать, что совершил подвиг. Уцелел лишь один "Мираж" F-1, один из шести.

Но американских ракет было шестьдесят. Взорвалось всего пятнадцать. Остальные, проблуждав в "джунглях" электронных помех и израсходовав все топливо, однако, сохранили инерцию, набранную в вакууме стратосферы и не утеряли желание и возможность поразить им заранее предназначенную цель.

* * *

ВОЗДУШНОЕ ПРОСТРАНСТВО НАД СЕВЕРНЫМ МОРЕМ

Когда просматриваемое локаторами пространство слегка очистилось от искусственно созданных помех, ситуация прояснилась. Две воздушные армады находились друг от друга на расстоянии сорока миль. Каждая примерно на высоте тридцать тысяч футов над поверхностью моря. Сумма их встречных скоростей составляла тысячу двести узлов в час.

ЕвроКон поднял в воздух шестьдесят истребителей-штурмовиков трех классов, вооруженных в зависимости от типа самолета ракетами "воздух – воздух" различной дальности полета и мощности. "Рафаль" – гордость ВВС Франции, новейший и самый неуязвимый истребитель, был наконец-то испытан в настоящем деле. Целая эскадрилья этих самолетов, охраняемая "Миражами"-2000С, была как раз той головой ядовитой кобры, которая должна ужалить. Немцев в рейде представляли достаточно устаревшие "Фантомы-2". Но в состав эскорта они отдали почти все свои "Торнадо" и "Миражи".

Встречный поток американских ВВС состоял из восьмидесяти самолетов. И они нажали на кнопку "пуск" первыми. Их ракеты первыми начали охоту. Система AMRAAM позволяла американским пилотам сразу же после пуска ракеты исчезнуть из поля зрения локатора противника и избежать "кровной мести".

Все, что было у американцев самого страшного и разрушительного, было направлено на эскадрилью "Рафаль". В бешеной круговерти самолетов и ракет даже два наблюдателя-адмирала – Уорд и Жибьерж, не могли предугадать, чья сторона возьмет верх. Большинство ракет взорвалось вслепую, но пять лучших самолетов Франции нашли свое место успокоения на дне Северного моря.

Остальная часть армады ЕвроКона не подверглась обстрелу и поэтому имела возможность направить свои ракеты в сторону противника. "Миражи"-2000С выпустили свои управляемые радарами ракеты "воздух – воздух". Немецкие "Фантомы" также открыли огонь. Более пятидесяти когда-то полученных от американцев "Спарроу" устремились навстречу накатывающейся волне американской морской авиации.

Одновременно летчики США произвели новый залповый пуск. Из-под серебристо-серых, утопленных в фюзеляже крыльев вырвались черные стрелы с огненным оперением. Обе армады разделяло двадцать пять миль, и для сражающихся пилотов противник представлял собой скопление мерцающих пятнышек на экранах радаров, а выбранная стрелком мишень очерчивалась квадратиком.

Это была серьезная проблема для французских и немецких летчиков. Изображение на их экранах буквально кипело из-за создаваемых американцами помех. Они все равно выпускали ракету за ракетой, но, воюя с помехами, делали это медленнее, чем их враги, а в воздушной схватке фактор времени, быстрота совершения операций имела решающее значение.

В центре американской армады, в окружении истребителей, шли шесть "Проулеров" ЕА-6В. Их оружием были антенны и трансмиттеры такой мощности, что подавляли всю радиосеть, все локаторы противника и в воздухе и на земле Они постоянно прочесывали весь радиоспектр и, обнаружив любую электронную активность какого-либо вражеского объекта, тут же обрушивали на него лавину электронных помех.

Аппаратура всех шести самолетов была замкнута в одну цепочку, но могла работать и самостоятельно, и как единое устройство.

Еще по одной ракетной стае пронеслось навстречу друг другу. Только ракеты ЕвроКона были более разбросаны в пространстве.

Самолеты сблизились уже на дистанцию визуального прицела. Враги, наконец, смогли узреть друг друга в реальном обличии, а не в виде электронных символов. Огненные трассы, переплетаясь и перекрещиваясь, стягивали обе армады, завлекая их в одну смертоносную паучью сеть.

* * *

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ

Следить за ходом сражения по радару стало бессмысленным занятием. Жибьерж видел только хаотическое мелькание красных и голубых символических знаков. Только одно было очевидно Количество голубых символов все уменьшалось.

Радиоприемник доносил в зал заседаний то, чем был заполнен радиоэфир. Как когда-то, полвека назад, штабные офицеры пытались выудить какие-то крохи информации из услышанных ими радиопереговоров пилотов, сражающихся где-то вдалеке, в пятистах милях отсюда. Отчаяние, ярость, торжество, страх – вся гамма человеческих чувств обрушивалась через радиоприемник на присутствующих в зале руководителей ЕвроКона. "...три самолета справа!.. пуск!.. держись за мной... я подбит!.. потерял правое крыло..."

Каждый вскрик, вопль, команда предварялись сигналом включения связи, и эти беспрестанные "бип, бип, бип" в сочетании с ревом выпускаемых ракет создавали мощный, леденящий душу аккомпанемент хору человеческих голосов.

На особой волне локатор улавливал последний сигнал сбитого пилота. Разваливающийся на куски самолет автоматически передавал прощальный "бип, бип, бип". Только невозможно было определить, какая из воюющих армий лишалась еще одного летчика и еще одной машины. Такой похоронный сигнал звучал все чаще.

* * *

ЛИДЕР "МУСТАНГОВ"

Манн где-то в подсознании молил бога о том, чтобы его товарищ по полету был цел и невредим. Он потерял из виду всех F/A-18 в первую же минуту боя и, разумеется, не имел времени на поиски. Пространство вокруг было заполнено таким количеством самолетов, снующих вверх и вниз, крутящихся и совершающих неожиданный маневр, что он больше думал, как уберечься от столкновения, чем об уничтожении какой-либо вражеской цели. Один раз он только чудом избежал смерти, когда разрезанный на куски чьей-то ракетой немецкий "Фантом" свалился на него сверху, задев фюзеляж и процарапав в нем рваную пробоину.

Темные, неясных очертаний предметы с огненными хвостами мелькали в разных направлениях за прозрачным колпаком кабины. "Живые" самолеты крутились в воздухе вместе с "мертвыми". Внизу пространство над морем было расцвечено куполами парашютов. Это катапультировались летчики с подбитых машин. Неизвестно только, кого плавно опускали вниз эти парашюты – может быть, трупы, а может, еще живых, кричащих от боли пилотов.

Один раз он упустил свой шанс, не успев нажать на "пуск", когда "Мираж" пронесся в считанных метрах от его кабины.

Он чувствовал себя мячиком, летающим над сеткой при игре в пинг-понг. На полной скорости пронеслись мимо него "Коты". Их острые жала нацелились на "Рафаль", который успел нырнуть вниз и оказаться позади него. Манн через компьютер выбрал "Сайдвиндер" и развернулся, чтобы пустить ракету вслед врагу, но, черт побери, тот скрылся. Он увеличил скорость, передвинул рычаг на максимум, готовый мгновенно нажать "пуск", как только враг вновь покажется в поле зрения, но тут засветился сигнал на радарном экране, предупреждающем об опасности. Под углом в двадцать пять градусов на него шел "Мираж". Манн рванул рычаг на себя и развернул машину. На повороте он убрал крылья "Хорнета" и резко вильнул влево. Маневр, который совершил "Мираж", был зеркальным отражением того же, что проделал "Хорнет". Они промчались мимо друг друга в нескольких ярдах. Их прозрачные кабины едва не соприкоснулись. Откуда-то вновь выскочил "Кот" и погнался за "Миражом". Манн последовал за "Котом" и увидел, как тот выпустил "Сайдвиндер" из-под своего правого крыла.

Но каков был результат пуска, он так и не узнал. Радар предупредил о появлении немецкого "Фантома" над головой. Ему пришлось задрать нос "Хорнета" вверх. Ракета, приготовленная для французского "Рафаля", вылетела мгновенно. Четверть мили было до "Фантома". Для "Сайдвиндера" это не расстояние. Пуск ракеты и поражение цели произошли практически одновременно. Левое крыло немца отвалилось и запорхало в воздухе, как крылышко бабочки. Счет открыт!

Он видел, как откинулся прозрачный колпак "Фантома", как немец вылетел пулей из кабины, уже объятой пламенем, как, кувыркаясь, полетел вниз, ища спасения в холодных водах Северного моря.

– "Мустанг"! "Ранчеро". Всем-всем! Курс три-один-пять. Сволочи на высоте десять. Тяпнем по глоточку, ребята! Конец связи.

Координатор полета был в своем репертуаре "Три-один-пять" означал резкий поворот для возвращения на авианосец. Значит, кто-то из "сволочей" ЕвроКона прорывается к авиаматке. "Тяпнем по глоточку" – означало "жать на полном ходу".

Он включил связь с эскадрильей.

– "Роджер"! "Ранчеро". Всем "Мустангам" курс три-один-пять. Конец связи.

Он двинул рычаг вперед и почувствовал, как напряглась машина, как турбины начали усиленно заглатывать кислород из воздуха и сжигать топливо, как отяжелело его тело от перегрузки.

Несмотря на предельную скорость, любая ракета могла догнать его. К счастью, ни одна смертоносная стрела не погналась за ним.

Вырвавшись из общей свалки, Манн наконец-то увидел чистое небо и заметил, что несколько "Хорнетов" летят тем же курсом. Вражеские цели мелькали на экране локатора – некоторые впереди, некоторые внизу, милях в двадцати, но на них не стоило тратить время. Был приказ – вернуться на авианосец как можно скорее. F/A-18 был теперь легок на ходу, как настоящий дикий мустанг. Запасные топливные баки сброшены. Индикатор "Бинго" показывал, что и основной бак тоже почти пуст. Нужна дозаправка в воздухе. Оставалась еще одна ракета "Спарроу". От нее можно избавиться, если он достигнет какой-нибудь вражеской цели на дистанции стопроцентного поражения. На всякий случай он через компьютер приготовил свой последний "Спарроу" к пуску.

* * *

ВМФ США, "ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН"

– Противник приближается со скоростью пятисот пятидесяти узлов. Орудия правого борта системы "Фаланга" и зенитные установки приведены в готовность номер один. Но я предлагаю поднять в воздух истребители защиты.

Доклад Марча был чистой формальностью. От адмирала требовался ответ только на один вопрос – когда поднимать истребители? Если они поднимутся в воздух слишком рано, то им понадобится дозаправка топливом и часть их практически выйдет из строя.

В той каше, которая кипела на экране дисплея, трудно было выделить принадлежность того или иного предмета, приближающегося к кораблю – друг он или враг?

Адмирал чувствовал, что не он управляет ходом событий, а, наоборот, события диктуют ему свою волю. Он принял "соломоново" решение.

– Поднимайте в воздух заправщики вместе с истребителями. Так мы сэкономим время, хоть тридцать секунд. И отдайте приказ: Открыть огонь!

– Всем, Всем, Всем! Говорит "Ранчеро". Курс ноль-четыре-пять.

"Что-то новенькое", – подумал Манн. Он уже почти догнал прорвавшуюся к авианосцу шайку воздушных бандитов. На тысячу футов ниже его, под углом в тридцать градусов к авианосцу, устремлялись "Миражи". Для пуска "Сайдвиндера" они были слишком далеко.

Из всей армады ЕвроКона наступление продолжали только восемь машин. Остальные или погибли, или повернули к дому залечивать раны, потеряв возможность участвовать в боевых действиях. Уцелевшая восьмерка образовала два ударных отряда. Впереди шли три немецких "Торнадо", за ними пять французских "Миражей"-2000С, которые имели под крыльями ракеты с ядерными боеголовками. И немецкие и французские пилоты понимали, что время их пребывания в воздухе подошло к концу. Они уже не рассчитывали по датчикам расход топлива, а бездумно выжимали из двигателей всю мощь, на которую были способны. Одна надежда была на то, чтобы успеть достичь рубежа поражения цели и произвести залп. После этого каждый будет спасать себя, как сможет, пока американцы займутся собственной защитой от выпущенных ракет. Катапультирование и путешествие на резиновом надувном плотике по штормовым волнам было бы сравнимо с пребыванием в райских кущах после того адского пекла, в котором они только что побывали. Соответственно заранее разработанному плану, "Торнадо", опередившие французов уже на значительное расстояние, должны были вывести их на цель. Радары "Миражей" действовали только на короткой дистанции и не могли заранее увидеть американские корабли. По команде "Торнадо" "Мираж" выпустит ракету, а управлять ею будет радар "Торнадо". Поэтому обе группы самолетов должны были синхронизировать свои действия. Даже используя ядерную боеголовку, пилот мог гарантировать поражение военного корабля в радиусе не более полутора миль от центра мишени.

Получив сигнал от "Торнадо": "Вижу цель!", "Миражи" произвели пуск. Пять ракет покинули свои цилиндрические убежища и со сверхзвуковой скоростью, оставляя далеко позади себя громовые раскаты, устремились к цели.

Когда французские самолеты, исполнив свой долг, повернули назад к дому, "Торнадо" опустились вниз до пятидесяти метров над гребнями волн. Отсюда они произвели залп антикорабельных ракет "Корморан". Эти ракеты пролетят над самой поверхностью воды тридцать миль, пока не найдут свою жертву.

* * *

ВМФ США, "ДЕЙЛ"

Капитан "Дейла" принял решение открыть огонь еще до получения адмиральского приказа. Раз враг приближается и виден на экранах локаторов, значит, надо палить по нему изо всех стволов.

Входящие в эскорт авианосца фрегаты "Дейл" класса "Лиху" и "Клакринг" класса "Перри" вместе составляли выдвинутый вперед на тридцать миль антиракетный заслон флагманской авиаматки. Это был передний край американской обороны.

Экипаж "Дейла" уже много часов находился на боевом дежурстве. Наблюдатели следили через радары за ходом воздушного сражения. Чем ближе надвигался грозовой фронт, тем напряженнее становилась атмосфера во всех отсеках и службах корабля. Локаторы засекли группу вражеских самолетов, оторвавшуюся от общей массы. Каждый самолет выпустил ракету. Несколько пляшущих искорок на экране дисплея особенно приковывали к себе внимание. Плотно сжав губы и нахмурив брови, капитан смотрел на экран. Он с трудом поверил в реальность происходящего. Неужели эти безумцы тратят ракеты просто так, чтобы только подразнить волка?

Дежурный локаторщик доложил.

– Они войдут в зону нашего обстрела через минуту... Я насчитал пять ракет.

– Чем вооружены?

– Непонятно, сэр. Сонар не показывает наличие антикорабельных ракет обычного типа. От них не поступает радарных импульсов.

– Сверьте данные!

Лейтенант поспешно раскрыл справочник, провел пальцем по колонке цифр и аббревиатур, потом еще раз сверился с дисплеем. Когда он вновь перевел взгляд на раскрытую на нужной странице книгу, его лицо окаменело. Он в очередной раз перепроверил себя – цифры на дисплее соответствовали тем, которые он нашел в справочнике. Кровь отхлынула куда-то, мертвенная бледность разлилась по лицу.

* * *

ВМФ США, "ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН"

В командном пункте авианосца Уорд и офицеры его штаба также наблюдали за полетом пяти неприятельских ракет и опознали их в тот же момент, когда это сделал и лейтенант с фрегата "Дейл". Голос дежурного локаторщика изменился до неузнаваемости, когда он докладывал.

– Адмирал! Ракеты, вероятно, несут ядерный заряд. Пять французских ASMP... по 150 кило-тонн... две минуты полета до нас!

Уорд собрал всю свою волю в кулак. Никакой паники! Можно еще многое сделать. И сделать это надо обязательно!

– Всем кораблям! Развернуться кормой к налету. Экипажам спуститься во внутренние отсеки. Полный ход! Курс на север! Экстренно передать сообщение в Управление национальной безопасности.

Поворот судов кормой к эпицентру ядерного взрыва смягчит воздействие ударной волны. Включение на полную мощность двигателей и большая скорость придадут кораблям дополнительную маневренность, и, следовательно, появятся некоторые шансы на спасение от неизбежного цунами, возникающего после взрыва, когда разверзнется пучина морская.

Адмирал посмотрел на своего начальника штаба.

– Я все учел, Гарри? Ничего не забыл?

– Надо отключить всю электронику, кроме самой необходимой. Это может ослабить воздействие радиации, – подсказал Марч.

– Сделайте это...

Теперь оставалось только ждать.

Сквозь зубы адмирал бросил, ни к кому не обращаясь, вероятно, только к себе самому.

– Мерзавцы, ублюдки. Я заставлю их пожалеть, что они родились на свет.

Но внутренний голос подсказал ему, что вряд ли адмирал останется в живых и сможет выполнить свое обещание.

– "Дейл" доложил, что открывает огонь через тридцать секунд.

* * *

ЗВЕНО "ТОРНАДО"

По разработанному плану атаки немецкие "Торнадо" должны были ударить первыми по кораблям антирадарной обороны, тем самым расчистить путь ядерным ракетоносителям. Но случилось так, что, вместо того, чтобы подавить защитников авианосца плотным огнем, три уцелевших после воздушного побоища "Торнадо" произвели всего один ракетный залп в сторону противника, надеясь, что этого будет достаточно для выполнения боевой задачи.

Когда немцы передавали информацию французским пилотам, они одновременно своими радарами отыскивали передовой крейсер противоракетной обороны американцев. Они летели на высоте всего лишь пятьдесят метров, то есть ниже "горизонта" действия локаторов "Дейла" – вне поля его зрения и вне зоны его обстрела. Но и они также, разумеется, не могли увидеть американский крейсер.

Однако в память их компьютеров были заложены координаты местонахождения вражеского корабля. И когда они приблизились к нему на расстояние в тридцать миль – предельная дистанция противокорабельной ракеты "Корморан", – приборы дали пилотам разрешение на "пуск".

"Торнадо" взмыли вверх до пятисот футов над уровнем моря. Поочередно первая, затем вторая ракета рассталась со своими носителями. Произведен был пуск шести ракет.

С легким сердцем немецкие летчики развернули свои машины в обратном направлении и отправились в долгое и опасное путешествие к родным берегам.

Опережая "Кормораны" на двенадцать миль, пять ASMP с ядерными зарядами спешили к цели.

То, что французы произвели запуск своих ракет раньше немцев, сыграло решающую роль в последующих событиях.

* * *

ВМФ США, "ДЕЙЛ"

– Вижу звено "Торнадо". Набрали высоту. Вероятно, готовятся к пуску, – доложил управляющий огневыми средствами крейсера оператор. – Засек пуск!

Тут же крейсер ответил первой парой ракет SAM.

Капитан лишь краем уха прослушал эту информацию. Все его внимание было сконцентрировано на той грозной опасности, которую они обнаружили ранее.

– Если они запустили "Кормораны", капитан, мы их увидим только за двадцать миль от нас, то есть примерно через минуту. "Клакринг" может засечь их раньше.

– Передай на "Клакринг"! Пусть сбросит маскировку, включит локаторы и откроет огонь!

– Я насчитал шесть ракет. "Клакринг" не справится в одиночку.

Капитан понял, что новая угроза тоже достаточно серьезна.

– Я согласен с тобой, Том, но у нас есть задача поважнее.

Он встретился взглядом с офицером. Тот понимающе кивнул головой.

Защитить "Джордж Вашингтон" – вот что было главнее всего. Защита самих себя отодвигалась на второе место.

Лейтенант, управляющий пусковой установкой, выкрикнул.

– "Птички" полетели!

Рев покидающих свои "гнезда" ракет перекрыл его голос.

На носу и корме корабля располагались массивные двухствольные пусковые установки на подвижном основании, позволяющем менять уровень наклона ствола и их направленность. В стальной обшивке позади каждой установки распахивался люк, оттуда появлялось заостренное тело ракеты и вползало на свое место в стволе. Громадины весом в полторы тонны скользили легко и быстро. Установка управлялась с трехтонным грузом, подбрасывая его вверх и подхватывая новый, как цирковой жонглер с мячиками. Зарядка, пуск и перезарядка – весь цикл занимал меньше тридцати секунд. За это время уже четыре ракеты SAM вылетели навстречу стремительно приближающейся черной смерти, обладающей скоростью, в три раза превышающей звуковую.

"Клакринг" тоже открыл огонь. Его единственная установка запускала ракеты меньшей дальности полета и более устаревшего типа, чем у "Дейла", но зато она работала еще быстрее. Каждые десять секунд из нее вылетала ракета. Краска на палубе фрегата полопалась от жара, а установка обгорела до черноты от ракетных выхлопных газов.

Ракетам SM-1 трудно было справиться с морскими разбойниками "Корморанами". Немецкие ракеты летели так низко, что на пути срезали гребни волн. Водная поверхность отражала эхо, которое сбивало с толку ракетное поисковое устройство.

"Дейлу" и "Клакрингу" достались трудные противники. Первый враг летел очень высоко и очень быстро. Второй был помедленнее, но зато почти прижался к воде.

Ракеты "Дейла" были более совершенны и яснее видели цель. Из первой запущенной четверки две столкнулись с ASMP и разрушили их корпус и боеголовки.

Первая из ракет, выпущенных "Клакрингом", промахнулась, вторая поразила "Корморан" и слилась с ним, как в объятии, в одном общем взрыве. Вместе они рухнули в воду и пошли ко дну. Третья ракета предназначалась для уничтожения той же цели и поэтому была истрачена впустую.

Немецкие "Кормораны" были уже совсем близко. Когда "Дейл" произвел второй ракетный залп, скорострельное трехдюймовое орудие фрегата стало осыпать снарядами водное пространство перед судном. Клубки серого дыма возникали над такой же серой водой, и волны лизали их, словно пробуя на вкус.

Четыре ракеты SAM с "Дейла" преградили путь оставшимся ASMP. Еще два ядерных чудовища окончили свой полет на дне морском. Остался один-единственный боец.

С момента начала схватки "Клакринг" успел выпустить восемь ракет, но только одна поразила цель. "Кормораны" устремились к крейсеру. У фрегата в запасе было достаточно ракет SAM, но немецкие ракеты были уже так близко, что, стреляя по ним, фрегат мог поразить своего более крупного соседа.

Какие-то секунды отделяли "Кормораны" от соприкосновения с целью. На защиту "Дейла" встала его палубная "Фаланга". Потоки снарядов, выпускаемых с интервалом в одну четверть секунды, выстроили перед крейсером оборонительную преграду. Шестиствольное автоматическое орудие Гатлинг с радарным управлением тоже вступил в дело. Радар ловил цель и как бы притягивал к ней струю мелкокалиберных снарядов. Два "Корморана" взорвались на подходе, а три оставшихся достигли корабля.

Две ракеты взорвались, поразив крейсер в правый борт. Одна – в подпалубном пространстве, другая вблизи капитанского мостика. Каждая из них обладала силой удара предмета, летящего со скоростью звука и вдобавок пятью сотнями фунтов взрывчатки. "Дейл" раскололся пополам, в образовавшуюся трещину рухнули раскаленные обломки палубных надстроек. В одно мгновение судно превратилось в погребальный костер. Но уже в момент взрыва сработали пусковые установки и еще четыре ракеты SAM поднялись в воздух. Это был прощальный залп, который не принес успеха. Последняя французская ядерная ракета благополучно миновала эту преграду. С ее приближением все другие корабли эскорта авианосца теперь оказались на огневой позиции. Одновременным яростным залпом всех пусковых установок SAM встретили и тяжелый крейсер, и фрегат класса "Перри", и ракетный эсминец класса "Кидд". Это был залп отчаяния! На расстоянии в двадцать миль и высоте в тридцать тысяч, одна из ракет SAM нашла свою цель.

Последняя из французских ракет достигла рубежа, на котором она имела право привести в действие собственный взрыватель. Она это и сделала, совершив самоубийство и сея смерть вокруг себя. Те моряки, кто по какой-либо причине не успел укрыться в закрытых помещениях, увидели сияющий шар, размером в мелкую монету. Он некоторое время висел в небе, как второе солнце зловещего ярко-красного цвета.

Взрыв на таком расстоянии не представлял реальной опасности. Это был лишь символ несостоявшегося Армагеддона, самой страшной из войн – символ конца света.

Через двадцать секунд над кораблями пронесся горячий вихрь – результат той космической катастрофы в миниатюре, что разразилась на высоте в тридцать тысяч футов над морем, где лопнуло, высвободив колоссальное количество энергии, искусственное солнце.

Гениальная задумка адмирала Жибьержа не удалась.

* * *

ВМФ США, "ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН"

Уорд подвел в уме итог прошедшего дня. Им всем на редкость повезло. Они обвели вокруг пальца и, вернее, утерли нос хитроумнейшему из противников.

Они потеряли один крейсер и двадцать истребителей, но сокрушили воздушную мощь ЕвроКона. Пятьсот моряков и летчиков заплатили своей жизнью за эту победу, но затяжные бои потребовали бы гораздо большого числа жертв.

Место "Дейла" в сторожевом патруле занял другой ракетный крейсер, эскадрильи вернулись на авианосцы. Пилотам был дан кратковременный отдых. Но операцию "Удар Альфа" он не отменял. Удар по военно-воздушным и морским базам Франции и Германии будет нанесен незамедлительно. ЕвроКон должен сполна расплатиться за свои деяния.

Конечно, если в ближайшее время подойдет, наконец, авианосец "Винсон", удар Объединенных сил будет еще эффективнее. ЕвроКон перешел опасную грань, применив ядерное оружие. Уорд предчувствовал, что у него будут большие разногласия с политиками, как в Вашингтоне, так и в Лондоне. Но что характер войны резко изменился, в связи с событиями сегодняшнего дня, должно быть ясно не ему одному. Теперь все пойдет по-другому. Спираль войны вышла на новый виток.

Глава 23

Фортуна изменчива

СОВЕЩАНИЕ СОВЕТА ПО НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Росс Хантингтон, почти утонув в мягком кресле, прислушивался к словесным перепалкам, беспрестанно возникающим вокруг него. Он твердо решил хранить молчание и воздержаться от полемики.

Пусть члены Совета по национальной безопасности сначала выпустят пар. Чисто военные проблемы, возникшие после ядерной атаки на "Вашингтон", были вне его компетенции. Он согласился быть политическим советником президента, но не военным экспертом. Последние двадцать четыре часа и так стоили ему пятнадцати лет жизни, хотя вряд ли он мог на них рассчитывать:

Он метался из одной страны в другую, встречался с людьми из организаций с закодированными аббревиатурами, ничего не говорящими простым налогоплательщикам этих стран, выдерживал штурмовые налеты лидеров средств массовой информации, пытаясь загасить ту мусорную свалку, которая загорелась в Европе, отравляя весь мир зловонным дымом. Все, с кем он общался, знали, что делать и требовали, чтобы это было сделано немедленно.

Ему стоило огромного труда слушать, молчать, иногда улыбаться. Слова, слова, слова – они сыпались на него, как бомбы. Взбешенные консерваторы требовали немедленной массированной бомбардировки Франции и Германии, чтобы эта территория превратилась в пустыню; еще более бешеные настаивали на ядерном ударе. Были и такие советчики, предлагавшие дать возможность европейским малышам разбить в драке друг другу носы, а уж потом разнять их, взяв на себя роль доброго дядюшки или строгого, но справедливого отца.

Невежество и наивность потребителей и поставщиков информации раздражали его постоянно. Неужели они верят, что русские решатся применить химическое оружие или, например, Саддам Хуссейн... испугавшись экономических санкций уйдет из Кувейта. Реальность была далека от действительной картины мировой политики, созданной средствами массовой информации. Люди верили во все: в могущество СОИ, в донесения спутников-шпионов – верили вроде бы бесстрастным тирадам, бросаемым в эфир дикторами Си-эн-эн.

К несчастью, он пришел к такому выводу – влияние телевидения победило в схватке со здравым смыслом.

Неудивительно, что в высших кругах администрации президента тоже начались бои. Те, кто с самого начала были противниками активной поддержки Восточной Европы, тотчас же после ядерной вылазки ЕвроКона подняли крик о бессмысленности войны за чужие интересы, о том, что подвергать риску жизни и благополучие граждан Америки – это преступление.

Лусиер, Скоуфилд и Куинн, наоборот, придерживались мнения, что надо стоять насмерть и выдержать любое давление ЕвроКона. Терман метался между двумя противоборствующими лагерями, надеясь, вероятно, усидеть своей толстой задницей на двух остроконечных заборах одновременно. Разумеется, военные чины заботились о тех, кто был в их подчинении – жизнь этих мужчин и женщин буквально была в их руках. Им не хотелось идти на уступки, но и бросать на жертвенный алтарь войны своих товарищей по оружию, ради не очень понятных целей, они тоже отказывались.

В зале появился президент, и совещание началось.

Первый вопрос он задал председателю Объединенного комитета начальников штабов.

– Какие силы мы можем бросить в Европу незамедлительно?

Рид Галлоуэй с готовностью доложил:

– Мы имеем возможность перебросить по воздуху 101-ую и 82-ую дивизии в Гданьск.

Хантингтон понимал, что скрывалось за этими цифрами. Для перемещения только одной бригады 101-й дивизии потребовалось бы поднять в воздух до пятисот боевых вертолетов и других машин.

Во время памятной всем операции "Буря в пустыне" аналогичное количество войск перебрасывалось в течение тринадцати дней. Лишь два фактора облегчали задачу. Во-первых, 101-ая дивизия была уже готова к передислокации на территорию Объединенного королевства, чтобы участвовать там в намеченных на лето совместных учениях, во-вторых, Польша была не так далеко от Штатов, как Аравийские пески.

– А как обстоят дела с морской пехотой?

На вопрос президента ответил офицер штаба тактических операций флота, худощавый, весь пропитанный океанскими ветрами и солеными морскими волнами, профессионал-моряк, с явственным акцентом урожденного бостонца.

– Транспортные суда подготовлены для переброски двух дивизий вместе с тяжелой техникой. Вся операция займет время от восьми до десяти суток.

Занявший место рядом с президентом Терман легким покашливанием напомнил о себе.

– В чем дело, Харрис?

Государственный секретарь состроил самую серьезную мину.

– Я бы воздержался от немедленной отправки транспортов. До полного выяснения ситуации.

– Выражайтесь точнее, сэр.

– Хорошо, мистер президент. Я буду предельно откровенен. Мы направляем наше ценнейшее достояние – людей – в зону, контролируемую ядерными средствами Франции. Медленные и громоздкие транспортные суда, заполненные людьми и техникой – соблазнительная мишень для отчаявшихся политиков и военных стратегов. Согласитесь со мной, мистер президент... Дразнить буйно помешанных, сбросивших смирительные рубашки, разумно ли это, сэр? Прежде, чем выпустить первые суда из гавани, я предлагаю добиться от Парижа твердых заверений, что ядерная атака не повторится!

Чуть слышный шепот нарушил тишину, воцарившуюся в зале после выступления госсекретаря. "Изоляционисты" явно разделяли его точку зрения.

– Опять ждать? Опять плестись в хвосте стада и глотать пыль, вонь и дерьмо?

Хантингтон твердо решил держать рот на замке, но не смог удержаться. Он и сам не ожидал, что с его уст сорвутся такие грубые слова.

– Как нас обзывают поляки... и все, все, все... У каждого из народов Европы в языке достаточно крепких выражений... О, боже... – Хантингтон осекся и распластался в кресле, пронзенный болью в груди. Он услышал, как президент распорядился.

– Врача! Немедленно!

Очнувшись примерно через час, Хантингтон с неудовольствием обнаружил, что находится в стерильно белом помещении и в плотном окружении белых халатов. В его обнаженную грудь впились какие-то резиновые присоски, от них куда-то в пространство уходили провода. Он разжал губы и спросил:

– Ну и что? Где я?

Френсис Пардолези, личный врач президента, ответил тотчас же:

– На этом свете, сэр. Не надейтесь, что вы в раю.

Он пошуршал над беспомощно лежащим Россом длинным свитком бумаги, только что выползшим из электронной машины. Он манипулировал им, как древнеегипетский жрец свитком из папируса.

– Вам огласить сейчас ваш диагноз или?..

– Лучше положите его со мной в мой саркофаг, – сказал Хантингтон и закрыл глаза. Боль отпустила его, и он отдыхал.

– Ваше последнее желание будет исполнено, сэр, – жизнерадостно откликнулся врач. Все вокруг были так озабочены и деятельны, их белые одеяния порхали, как крылья ангелов. Хантингтон понял, что на этот раз "снаряд" пролетел мимо и ему еще придется помучиться и поработать на этом свете.

– Мы на войне, доктор. Поэтому верните мне мою форму – рубашку, галстук и пиджак.

– Парочка дней отдыха вам бы не повредила.

– А вы мне можете гарантировать, что ничего не случится за эти два дня?

– Я не волшебник Мерлин!

– Зато вы Гиппократ и Парацельс. Спасибо вам, мистер Целитель.

– Оставьте мне ваш автограф, мистер Хантингтон. – Врач протянул ему листок бумаги с напечатанным текстом. – Подпишитесь там, где я поставил галочку.

Росс удивился.

– Что это?

– Формальность, сэр. Обыкновенный бланк АМА.

– Что значит АМА? – нахмурил брови Росс.

– Аббревиатура Американской Медицинской Ассоциации. Ваша подпись подтвердит, что больной сам, в здравом уме и памяти, отказался от дальнейшего излечения.

– Если я подпишусь, а потом отдам концы, моя семья не предъявит вам никаких претензий...

– Вы ловите мои мысли на лету, сэр.

Росс поставил свою подпись не раздумывая.

Приоткрыв дверь, в палату заглянул президент.

– Как дела, Фрэнк?

– Мы вернули мистеру Хантингтону его любимый галстук, – отрапортовал Френсис Пардолези.

Президент тактично остался стоять у двери, пока Росс одевался.

– Мне не хотелось бы, чтоб мои друзья превращались в "камикадзе". Расслабься, Росс.

Хантингтону не понравилось, что с ним обращаются, как с ребенком, подхватившим простуду во время игры в футбол на школьной площадке.

– Давайте забудем про этот инцидент, – сказал он. – Мистер президент, вы нашли время подумать о моем проекте?

Президент был несколько обескуражен таким стремительным переходом от пустой беседы к насущным делам.

– Вы считаете, что УНБ недостаточно компетентен?

– Нет, сэр, но...

Они вышли в коридор, плотно закрыв за собой дверь медицинской палаты.

– Скажи мне, Росс, честно – ты плетешь свою сеть?

– Не совсем так, мистер президент, – улыбнулся Хантингтон. Но скрытый подтекст явно читался в его усмешке.

– Я не вмешиваюсь в твои дела, я не проникаю в твою тайну. Я только выслушиваю здравые и разумные суждения... Мой совет – отдохни в мягкой постели в гостевой комнате Белого дома... у меня под боком. Вместе мы дождемся донесений и выводов нашей разведки, а тогда...

Хантингтон не сдержался и повысил голос:

– А если я вздремну на минутку... и транспорты с войсками окажутся в зоне ядерного удара?!

Лицо президента внезапно словно окаменело. Исчезла улыбка и морщинки со лба и из уголков глаз. Он стал похож на собственное скульптурное изображение.

– В конце концов, решать придется мне. Для этого меня избрали.

* * *

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, ВАРШАВА

Генерал Веслав Старон молча изучал карту, не обращая внимания на снующих по комнате офицеров. У каждого из них было свое дело, своя задача. Военное счастье пока еще ни разу не улыбнулось полякам. Войска медленно, но постоянно отходили на заранее подготовленные позиции, и, неся потери, покидали их, вновь отступая. Три польские дивизии сохраняли боеспособность и, вообще, избежали уничтожения только благодаря тактическому отступлению, отдавая тем самым противнику польскую землю кусок за куском. В воздушном пространстве ситуация складывалась по-другому – более счастливо для поляков, ЕвроКон потерял гораздо больше самолетов, чем они.

Проигранное ЕвроКоном воздушное сражение над Северным морем изменило весь характер авиационной войны. Острые жала немецких и французских "ос" реже стали впиваться в тело истерзанной Польши. Но добрые вести тут же сменялись плохими, и даже очень плохими. Давление ЕвроКона на каждом участке фронта усиливалось. Он опустил руки в карман мундира в поисках сигарет и обнаружил мятую пачку с одной единственной сигаретой. И только одна спичка оставалась в коробке. Он чиркнул ею и закурил. Он был рад хоть на какие-то мгновения отвлечься от карты.

Табачный дым запахом и вкусом напоминал жженные сухие листья. Будучи молодым офицером, Старон на свое грошовое жалование не имел возможности покупать американские или французские сигареты. Он рос в чинах, росло и его материальное благополучие, но привычка к дешевому табаку сохранилась. Впрочем, для него сейчас любая сигарета пахла пороховым дымом и выхлопом танковых двигателей.

Сигарета, которую он курил, была русской. Россия! Он держал четыре дивизии на восточной границе. Там, на востоке, офицеры из окопов с опаской глядели через бинокли на белорусскую и украинскую территории, но всех волновало одно – как поведет себя "старший брат" славянских народов, грозным и молчаливым великаном высившийся за спиной новообразованных государств. Почти половина польской армии пока не принимала участие в войне, оберегая восточные рубежи. Русские затаились. Американские спутники не зафиксировали каких-либо значительных передвижений войск. Старон не очень верил в космическую разведку. Их орбиты были четко определены, и умный противник мог обмануть их сенсорные устройства. Министр больше полагался на политический зондаж, на агентурные сведения, доставляемые прямо из кремлевского логова. Но пока все было неясно, призрачно, туманно. Высокий пост и большие серебряные звезды, которые Родина прикрепила на его погоны, возлагали на него обязанность быть мудрым и расчетливым. И не принимать скороспелых решений на основе непроверенных и смутных данных. Один неверный шаг, и страна окажется на дне пропасти.

Он отдал распоряжение старшему офицеру связи:

– Соедините меня с командиром 8-й механизированной дивизии.

* * *

17 ИЮНЯ, РАСПОЛОЖЕНИЕ 19-й МОТОПЕХОТНОЙ БРИГАДЫ, ЛЕСЗНО, ПОЛЬША

Площади и узкие улицы городка были забиты "Леопардами" и самоходными АПЦ. Их темно-зеленые орудийные башни, броня, гусеницы, антенны жутко дисгармонировали с пестрой радостной окраской домиков старинной барочной архитектуры похожего на кукольный городка Лесзно. Скучающие немецкие солдаты, взобравшись на броню, тупо и неподвижно устремляли к небу пустые, ничего не выражающие от тоски и усталости глаза или бродили по булыжным мостовым, лязгая подкованными ботинками. Но никто не выпускал оружие из рук, и танковые шлемы с радионаушниками были наготове.

Двенадцать дней почти непрерывных боев измотали офицеров и солдат. Они потеряли много машин, а большинство оставшихся нуждалось в серьезном ремонте. 7-й батальон практически лишился половины своей ударной силы. Всей дивизии требовалось время на перегруппировки, пополнение и отдых.

Гусеницы лязгнули по мостовой. Танки "ЛеКлерк" и самоходки АМХ-10 прокладывали себе путь через город. 5-й французский дивизион из стратегического резерва направился к линии фронта.

Вилли фон Силов поскреб колючий подбородок, с брезгливостью ощупывая двухдневную щетину. Теперь, наконец, он дорвался до горячей воды, мыла и бритвы.

Прервав свое занятие по "наведению красоты", он прислушался к шуму моторов.

– Здорово шуруют, – прокомментировал находящийся по соседству Отто Йорк. – Неужели наши доблестные союзнички решились кинуть свои хваленые новейшие танки в топку для поддержания жара?

Вилли пожал плечами.

– Может быть, – он взглядом подсчитывал количество бронемашин. Их вереница была нескончаема. – Я думал, генерал Монтан бережет их для парада победы.

– У этих французиков есть одна мерзкая черта в характере – не сдвинуться с места, пока не отлакируют все до блеска, – проворчал Отто.

Вилли кивнул. Раздражение друга было понятно. Слишком долго они ждали этой подмоги. Среди офицеров распространялись слухи, что Монтан получил секретную инструкцию из Парижа не втягивать французские резервы в войну, ставшую затяжной и непопулярной.

Теперь, когда бронетехника французов наконец собралась вступить в сражение, 2-й корпус и, следовательно, 7-я танковая дивизия в его составе двинется на северо-восток. Им предстоит форсировать Варту в районе поселка Стрем, чуть ниже по течению реки от Позвани. Далее, они пройдут восточным берегом Варты к северу и попытаются отрезать Познань с востока от остальной польской территории.

Монтан, Лейбниц и другие генералы надеялись таким образом обойти с фланга сильно укрепленные польские позиции и далее, соединившись с силами 3-го корпуса, замкнуть вокруг Познани кольцо и образовать обширный и смертельно опасный для поляков "котел".

На взгляд фон Силова, они тешили себя напрасными иллюзиями, что окружение или даже падение Познани, заставит поляков капитулировать. Американцы вот-вот уничтожат все германские базы на Балтике. После этого путь для американских и британских транспортов с войсками и техникой станет свободным и безопасным. Чего ради поляки будут торопиться поднимать руки вверх, когда время работает на них. Покончив с бритьем и умыванием, Вилли направился к своей штабной машине. Разум и воображение подсказывали ему, что он и его товарищи по оружию уже по колено застряли в болотной трясине, и с каждой минутой их засасывает все глубже.

* * *

20 ИЮНЯ, ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ МАЛЯНОВСКОГО, К ЮГУ ОТ ВАРТЫ

С севера доносились орудийные раскаты. Словно там собрались тучи и громыхал гром. День был серый, пасмурный, душный. Сорок грязных, оборванных польских солдат, укрывшихся в реденьком лесу, не реагировали на звуки далекого сражения. Бой шел в таком отдалении, что даже шальные снаряды им не угрожали. Они были заняты скучной, но необходимой работой – разборкой и чисткой стрелкового оружия, частично своего, польского, но большей частью захваченного у французов в результате партизанских вылазок. У них появился даже свой небольшой автомобильный парк, правда, требовавший кое-какого ремонта – две гражданские машины, польский "газик", и американский "хамви", и немецкий гусеничный транспортер.

Майор Марек Маляновски, отделившись от основной группы и усевшись на травке, вел беседу с пожилым, морщинистым от солнца и ветра крестьянином. Он внимательно выслушал старика, потом задал вопрос.

– Почему вы так уверены, пан, что это именно штаб? Может быть, в этих палатках расположен полевой госпиталь или склад продуктов?

– Я кое-что соображаю в военном деле, пан майор, – с достоинством заявил крестьянин. – Там слишком много вооруженных солдат и офицеров. Если в там был госпиталь, то были бы доктора и медсестры. А тут из каждой палатки торчит антенна. И разве доктора отдают честь друг другу и щелкают каблуками?

Маляновски усмехнулся.

– В логике и наблюдательности вам не откажешь. А как там с охраной?

Старик с досадой сплюнул и чертыхнулся.

– Тут дело обстоит хуже. Часовых там до... и даже больше. Два пулеметных гнезда и до... этих, которые с гусеницами.

– Они не собираются сворачиваться?

– Нет. – Старик доверительно приблизил к майорскому уху свою седую кудлатую голову. – Что нет, то нет. У них там машин испорченных куча. Механики так и снуют туда-сюда и ковыряются в моторах. Некоторые вообще на части разобрали. Вся лужайка в железяках и в этой масляной гадости.

Маляновски поднялся с земли, скривившись от боли. Легкое ранение давало о себе знать, а мышцы ныли от почти беспрестанного передвижения – и ночью и днем.

– Спасибо, друг. Я сам схожу туда и посмотрю, что там творится. Может быть, сегодня ночью мы попробуем получить с немцев "должок"...

Немного погодя он поделился полученными сведениями с бойцами. Жажда мести владела каждым. В основном это были оставшиеся в живых солдаты его батальона, оборонявшего мост через Нейсе. Уже немало дней они вели свою войну – уничтожая патрульные и транспортные машины ЕвроКона и, где можно, нарушая связь. Но это все была мелочь. Наконец-то им попалась крупная дичь. Жалко было ее упустить.

* * *

КОМАНДНЫЙ ПУНКТ 19-й МОТОПЕХОТНОЙ БРИГАДЫ, МОХОВ

Командный пункт расположился на лесной поляне рядом с проселочной дорогой, соединявшей Лесно и Стрем – важнейший стратегический пункт на берегу Барты. В полукилометре за вспаханным танковыми гусеницами ржаным полем виднелись останки сгоревшей во время боя деревни Мохово.

Фон Силов, выйдя из своего штабного автомобиля связи, немного постоял, привыкая к темноте. Солнце закатилось часа два назад, и луну закрывали низко нависшие над землей тучи.

На северо-востоке небо периодически освещалось вспышками, сопровождающимися раскатами грома. Вилли озабоченно нахмурил брови. Хотя командование 2-го корпуса спускало вниз по иерархической цепочке очень скупую информацию, можно было догадаться, что поляки отчаянно сопротивляются французам. Откуда только они берут для этого свежие части и технику? Не волшебники ли они? Значит, где-то они ослабили фронт, и наоборот, усилили оборону на этом участке.

В штабной палатке над столом, с развернутой на нем картой, горела тусклая лампочка и было полным-полно офицеров. Понимая, что в любой момент бригада может быть отозвана из резерва, в связи с ухудшением ситуации на берегу Варты, Бремер собрал всех на короткое совещание.

Карта ясно отображала ход наступления Конфедерации в глубь Польши. Расположение войск и направление их движения, изображенное на карте, напоминало странной формы громадный рыболовный крючок, привязанный к леске в районе Вроцлава. "Вероятно, поляки тоже уловили это сходство", – подумал фон Силов. Кто-то настойчиво потянул его за рукав. Он оглянулся. Это был Неуманн, связист из его штабной машины.

– В чем дело?

– Дивизия выступает. Немедленно! Я принял радиограмму.

Вилли мысленно выругался. Он только что связывался со штабом дивизии, буквально пару минут назад. Что могло так резко измениться за такой короткий промежуток времени? Он поймал на себе встревоженный взгляд Бремера и жестом показал, что его опять вызывают на связь. Полковник кивнул, отпуская фон Силова, и продолжил свой доклад о ситуации на фронте.

Вилли направился к своей замаскированной и почти невидимой в темноте машине. Ему почему-то бросилось в глаза, что количество часовых, охраняющих штаб, меньше, чем обычно. Хотя, может быть, он кого-то не разглядел из-за темноты, сгустившейся вокруг. На всякий случай, он взял себе на заметку незамедлительно приказать начальнику охраны лейтенанту Прейсснеру увеличить число сторожевых постов, хотя выполнить такой приказ было нелегко. Специальное подразделение охраны штабов бригад 7-й танковой было раздроблено на мелкие группы и разбросано по всей юго-западной Польше. Эти группы сторожили мосты и сопровождали транспортные колонны. Для непосредственной охраны штаба Бремер приказал Прейсснеру набрать людей понемногу из каждого батальона бригады. Как говорится – с миру по нитке.

Теперь Вилли понял, что полковник допустил ошибку. Случайно набранные солдаты-непрофессионалы, не очень-то охотно выполняли свои новые и нелегкие обязанности. Они не отличались дисциплиной, им недоставало и других качеств, необходимых часовому в условиях настоящей войны. Будь у него достаточно времени, опытный начальник снял бы с них, конечно, стружку и навел порядок. Но только не Прейсснер. Худощавый лейтенант, мягкий и вежливый, заядлый книжник, был типичным штабным офицером, не умеющим и не любящим работать с личным составом. Такого человека фон Силов послал бы на строевую службу в последнюю очередь. Но обстоятельства диктовали свою волю. После двух недель боев бригада буквально задыхалась от нехватки младших офицеров. Назначение Прейсснера на должность начальника охраны штаба произошло не от хорошей жизни.

Согнувшись почти пополам, фон Силов всунул голову в люк, откинул маскирующий полог и нырнул в тесное пространство штабной машины связи. Один из его дежурных помощников тотчас же протянул ему наушники. Проблема с Прейсснером может быть решена позже. Командование 2-го корпуса, несомненно, решило взвалить на плечи 19-й танковой бригады новый неподъемный груз.

В укрытом мешками с песком окопе, в двухстах метрах от штаба, у тропинки, ведущей к Мохову, зажглась спичка.

Прейсснер не удержался от окрика.

– Ради всего святого, Воглер! Убери эту чертову сигарету! Ты на передовом посту, а не на автобусной остановке.

– Ладно, герр лейтенант! Пусть будет по-вашему, – уныло отозвался рядовой. Красный огонек выскользнул из его пальцев и медленно спланировал вниз, остался на сырой земле. Прейсснер, словно оторопев от возмущения и ужаса, несколько мгновений тупо смотрел на него, потом яростно вдавил окурок подошвой ботинка в землю. Ему хотелось рвать на себе волосы. Безнадежные кретины!

Когда же он избавится от них и вернется к тихой и интеллигентной штабной жизни?

Они услышали надсадный рев дизельного двигателя. Машина свернула с главной дороги и теперь месила грязь на раскисшей дороге, приближаясь к поляне, где располагался штаб.

– Что это, Воглер?

– Транспортер, герр лейтенант.

Прейсснер с трудом подавил в себе желание хорошенько стукнуть этого рядового по башке.

– Какой!

– Вроде бы наш.

Лейтенант закрыл глаза и провел ладонью по лбу, пытаясь взять себя в руки. Этот идиот совсем вышиб его из колеи. Как можно более спокойным тоном он произнес.

– Почему вы не проверите его, рядовой?

Воглер что-то пробормотал. Прейсснер предпочел расценить услышанное не как ругательство, а как "слушаюсь, герр лейтенант". Во всяком случае, рядовой вылез из окопа, водрузил себе на плечо противотанковое ружье и сделал несколько шагов в темноту. Узконаправленным лучом фонаря он помахал в сторону гусеничного транспортера, делая тому знак остановиться.

Прейсснер, до пояса высунувшись из окопа, следил за его действиями. Люк машины открылся. Оттуда вылез человек, легко спрыгнул на землю прямо перед остолбеневшим Воглером. Что-то непривычное почудилось рядовому в той форме незнакомца. Может быть, это какой-то новый вид маскировочного облачения? Ярко-красный свет фонаря мешал как следует во всем разобраться. Но все-таки Воглер был не совсем уж полный дурак. Его глаза расширились от ужаса, он открыл рот и обратился в бегство, пытаясь крикнуть. "Это поляк!" Но что-то вспыхнуло в темноте и ударило его в спину. Слова застряли у него в горле. Он с размаху упал на землю.

Прейсснер не пошевелился. Он только перевел взгляд с неподвижного тела рядового на поляка, который сделал движение обратно к машине. Но оцепенение прошло мгновенно. Рука лейтенанта потянулась к пистолету. В этот момент темный предмет по дуге пролетел по воздуху и шлепнулся на дно окопа у ног лейтенанта.

Пауль Прейсснер успел узнать знакомый по учебному плакату силуэт осколочной гранаты советского производства прежде, чем она взорвалась. Как только осколки разлетелись по сторонам, с земли безмолвно поднялись десятки темных фигур.

Майор Маляновски пошел со своими ребятами получать с немцев "должок"...

– ...Французы откатываются, Вилли... Нужно, чтобы вы прибыли к утру... Положение критическое...

Вилли фон Силов прижал ладонями наушники, стараясь сквозь треск радиопомех яснее разобраться в обрывочных фразах, доносящихся до него из штаба дивизии. "Глушители" поляков работали вовсю, а проводную связь еще не успели проложить.

Два печальных фактора были понятны без дальнейших пояснений. Во-первых, чертовы французы разбиты и отступают. Во-вторых, Монтан рассчитывает, что 19-я танковая опять будет таскать за них каштаны из огня.

Он переключился на ответную передачу.

– Ситуация понятна, сэр, но...

Уу-у-у! "Ждите!" – крикнул Вилли и, сбросив наушники, стал вслушиваться в наступившую сразу же тревожную тишину.

– Что это было, черт побери? – спросил он у сержанта.

Стрельба, начавшаяся неподалеку от штабной машины связи, была яснее любого ответа. Частый, сухой треск автоматных и пулеметных очередей, уханье гранатометов, щелканье винтовочных выстрелов слились с паническими возгласами и воплями раненых. Разбираться в обстановке было уже некогда. Они подверглись чьей-то атаке.

Вилли сунул передатчик сержанту.

– Вызывай подмогу!

Он выпрямился во весь рост, откинул люк и высунулся в темное простреливаемое пространство.

Машины, окружавшие командный пункт, были объяты пламенем. Горящий бензин превратил ночь в белый день. Он увидел, как на свету мечутся люди и падают, скошенные плотным огнем. Пули пронизывали палатки насквозь. Кто-то пытался добраться до машин и пулеметных гнезд, чтобы, скинув маскировку, организовать ответный огонь, но пока этого никому не удавалось сделать.

Мощная РПГ русского производства возникла из мрака и взорвалась внутри "Мардера". Острые, как отточенные бритвы, мелкие осколки срезали сразу полдюжины немцев, укрывшихся за ним "Мардер" превратился в ярко-красную, раскаленную и плавящуюся от собственного жара громаду.

Поляки располагались по всему периметру лагеря и не появлялись в освещенном пространстве Они, видимо, уже сворачивали свою операцию, отправляясь на перекур. Граната влетела в машину связи, опрокинула стол и завертелась, запутавшись в разбросанных картах.

Вилли успел до взрыва выскочить из командного люка, прихватив с собой ручной пулемет. Он выпустил длинную очередь в сторону поляков, вероятно, поразив кого-то. Во всяком случае, он увидел, что несколько тел остались лежать на земле. Один из упавших приподнялся на колени и направил на Вилли гранатомет. Палец фон Силова нажал на гашетку, и пули калибра 7,62 мм со скоростью две тысячи семьсот футов в секунду струей полились, как из шланга, на отчаянного поляка.

Наконец, немцы что-то смогли предпринять в ответ на налет поляков. Трассирующие очереди исчертили пространство – поле, лес, дорогу – все, что было вокруг лагеря.

Атака закончилась так же мгновенно, как и началась. Поляки растворились, подобно призракам, в темноте, унося с собой своих раненых и убитых. "Должок" свой они получили. Штаб 19-й бригады превратился в свалку горящего хлама.

Через пару минут фон Силов, войдя в главную штабную палатку, увидел, что там ничего не изменилось. На столе разостлана карта, над ней склонился командир бригады. Вилли окликнул его. Не получив ответа, он тронул его за плечо. Офицер упал, уткнувшись в карту лицом. Полковник Бремер был мертв.

У Вилли перехватило дыхание. Он вышел из палатки, направив туда кого-то из встреченных им офицеров. За полчаса были подсчитаны все потери. Среди тяжелораненых были первый заместитель командира бригады Юрген и старый друг Вилли – Йорк.

– Что тебе надо, Неуманн? – хрипло спросил Вилли у подошедшего рядового.

– Вас вызывает командование 2-го корпуса. Они хотят знать, когда мы выступаем. Там ситуация...

– ... – закончил за него Вилли. – А у нас здесь что? Пикник?! Завтрак на траве?

Фон Силов сразу же пожалел, что дал волю своим чувствам в присутствии рядового. Тот выполнял свой долг, свои обязанности – не более того. Он положил руку на плечо молодого солдата и почувствовал, что парень дрожит мелкой дрожью.

– Скажи капитану Веберу. Пусть передаст во 2-й корпус... два батальона бригады выступят через час. И пусть расчистят нам все мосты от бегущих трусов. А то мы их сбросим в воду! Понял?

Неуманн отдал честь и исчез из поля зрения. В темноте Вилли не видел никого, кроме призраков. Живого Бремера, живых товарищей по бригаде, ожившие танки и самоходки. Если б можно было воскресить из мертвых эту силу и отправить в бой. Он теперь по званию и по должности командовал бригадой. Но бригада существовала лишь как символический знак на оперативной карте высшего командования.

* * *

21 ИЮНЯ, 19-я МОТОПЕХОТНАЯ БРИГАДА. ПЕРЕПРАВА ЧЕРЕЗ ВАРТУ

Фон Силов с ненавистью смотрел на восходящее солнце. Несмотря на заверения командования 2-го корпуса, все три моста через Варту были забиты отступающими в беспорядке французскими танками и прочим движущимся железным хламом. Признаки панического отступления наблюдались повсюду. Танки "ЛеКлерк" с порванными гусеницами или заглохшими моторами блокировали мосты или торчали огородными пугалами возле хуторов и деревень. Пешие солдаты огибали свою бывшую грозную защиту, харкали на броню черной от дыма и пыли слюной, вяло ругались и шли, шли на запад, обратно туда же, откуда их направил в бой генерал Монтан. Вилли тряс за плечи французского капитана военной дорожной полиции.

– Я требую, чтобы вы выслушали меня! Сейчас же очистите мосты! Или я сброшу с них вашу рухлядь сам!

Офицер-регулировщик выдавил из своих пересохших губ робкий ответ:

– Генерал Беллар приказал... Мосты предназначены для отхода 5-го дивизиона...

"А если я убью генерала Беллара, командующего 5-м дивизионом", – такая соблазнительная мысль мелькнула в мозгу Вилли.

Фон Силов бросил взгляд вокруг. Сзади него скалились "Леопарды" и "Мардеры", готовые к прыжку через Варту. Они были легки на подъем – эта стая диких уточек. Недаром танкисты шутили, что даже мартышка может управлять "Леопардом".

Но, к сожалению, "уточки" не могли плавать и пересечь этот проклятый ручей, называемый Вартой. Господь Бог их пожалел и почему-то не направил польские штурмовики на эту массу танков, скопившихся возле мостов, как нищие безработные в очереди за пособием.

– Где же этот генерал Беллар?

Последовал нервный смешок, потом ответ:

– Не знаю, сэр. Еще ночью командные машины проследовали на запад.

Вилли фон Силов уже раскалился докрасна, пар давил на стенки, котел скоро лопнет... Значит, генерал Монтан обосрался от страха и меняет свои штаны на не менее нарядные. А я должен подтирать ему задницу и еще прикрывать его стыд спереди?!

Он тряхнул французского капитана, как куклу, и указал на передовой "Леопард".

– Знаешь, что это такое, капитан?

– Знаю, сэр.

– Прекрасно! – Вилли приблизил свое лицо к лицу испуганного офицера так, что они стукнулись лбами.

– Если ты сейчас же не освободишь мост от своего хлама, я истрачу дорогостоящие ракеты и сожгу всех вас... к матери. Ну что? Отпустить тебя на волю, или ты крикнешь: "Вив де франс!" – и сдохнешь тут же?

Офицер судорожно затряс головой и, когда его освободили, побежал выполнять свои нелегкие обязанности. Его бригада была готова вступить в битву.

Глава 24

Кулак сжимается

21 ИЮНЯ. ГРУЗОВОЙ ПОРТ. САВАННА, ШТАТ ДЖОРДЖИЯ, США

Над гаванью Саванны раздавался колокольный звон. В церкви начиналась воскресная служба. Но этот мягкий, нежный звук тонул в реве моторов грузовиков, подъемных кранов и автопогрузчиков. Гавань напоминала растревоженный муравейник. Над кипящим человеческим морем, над водой, радужной от маслянистых и мазутных пятен, метались в поисках случайной добычи стаи бесстрашных морских чаек.

Суда, заполнившие гавань, загружались людьми, техникой и военным снаряжением для отправки в Европу. Среди судов были новейшие транспорты RO/RO со специальными подъемными устройствами, откидывающимися бортами, с подвижными палубами, изменяющими угол наклона, предназначенные для быстрейшей погрузки и разгрузки в экстремальной ситуации. Большинство же составляли обычные морские сухогрузы и контейнеровозы, которые выстроились в очередь под портальными кранами многочисленных причалов Саванны.

Майк Дейкер положил на привычное место свою коробку с домашней снедью, как всегда заботливо приготовленной женой для трапезы в короткий рабочий перерыв, растянулся во всю длину на деревянной скамье. После восьми часов, проведенных в стальной коробке на немыслимой высоте по соседству с нахальными чайками, любая жесткая скамья покажется королевским ложем. Он потер себе щеки шершавыми ладонями, смежил веки и прикрыл лицо носовым платком. Таким образом он расслаблялся. Позади была тяжелая ночь, а предстоял не менее тяжелый день.

Он отработал уже две смены. Стрела его крана монотонно проделывала один и тот же маршрут, в одном и том же ритме, подхватывала с бетонных причалов и опускала в развернутое нутро палубы кораблей одни и те же грузы – танки, бронемашины, зачехленные пушки и опять пушки, бронемашины, танки. Порядок менялся, суть оставалась та же. Более молодому человеку, может быть, было бы легче выдержать этот бешеный рабочий график, все-таки Майку оставалось всего ничего до выхода на долгожданный отдых после тридцати лет работы крановщиком, но молодым не доверили бы такой работы, да еще в такие напряженные дни. Было важно не сбиться с ритма, а у молодых нервы, как нитки. Зато у Майка нервы, как толстые просмоленные веревки. Поэтому он мог расслабиться и отдохнуть на жесткой деревянной скамье, а молодым нужна дискотека, чтоб попрыгать, виски или еще что похлестче, вроде "дымка" – самодельной сигаретки с травкой. Никто его не информировал, зачем такая спешка. Газет он не покупал, телевизор не смотрел из-за надоедливой рекламы и физиономий нелюбимых им актеров и политиков. Но здравый смысл ему подсказывал, что Соединенные Штаты вступили в войну. А Штаты – его страна, и правда, и справедливость всегда на ее стороне. Значит, надо пожелать кораблям, которые он загрузил, счастливого плавания.

* * *

22 ИЮНЯ. РОТА "АЛЬФА", ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ 3/187, ГДАНЬСК

Внутри обширного помещения грузового самолета С-141 было сумрачно, несмотря на включенное освещение под потолком. Капитан Майк Ренолдз с трудом разглядел мощную фигуру сержанта, вставшего во весь рост в дальнем конце самолета. Чтобы преодолеть гул моторов и быть услышанным всеми, сержанту пришлось поднести к губам микрофон. Огромную воздушную машину потряхивало, и сержант держался свободной рукой за металлическое кольцо в потолке.

– Слушайте меня, джентльмены! Посадочка наша будет "горяченькой"! Прохлаждаться некогда. Уж извините, если я кому-нибудь заеду коленкой под зад. Выпрыгивать вы должны быстрехонько, как лягушки в пруд. На земле нам делать нечего. Скорее бы от вас избавиться и обратно домой. Вы отстегнете ремни, как только приземлимся, и бегом марш к открытым люкам. За десять минут вы должны освободить самолет от своего присутствия. И забирайте свое барахло. В аэропорту нет камеры хранения забытых вещичек.

Легкий смешок, пробежавший по рядам, был откликом на грубоватый юмор сержанта. Но за его шуточками скрывался весьма серьезный подтекст. После того, как Объединенные силы обеспечили себе господство в воздушном пространстве над Гданьском, неожиданный налет ЕвроКона был маловероятен. Враг мог послать несколько штурмовиков или выпустить с десяток управляемых ракет – и тогда катастрофа неминуема. Промахнуться было невозможно. Аэродром был забит до отказа самолетами и различным снаряжением. Одни самолеты взлетали, другие садились, третьи, а их было множество – кружились в ожидании освободившейся полосы для посадки. Гданьск стал главным разгрузочным пунктом "дороги жизни", которая имела решающее значение для достижения победы в войне за демократию в Восточной Европе.

Устав от долгой неподвижности, Ренолдз прошелся вдоль рядов сидений, занятых солдатами. Теснота в самолете была страшная. Сиденья были расположены парами, и ряды были сдвинуты почти вплотную. Некуда было девать ноги, и колени неминуемо упирались в спинку сиденья, расположенного впереди. У каждого солдата была масса всяческой амуниции. Рюкзаки были заполнены различными твердыми предметами с выпирающими углами, и одиннадцать часов монотонного воздушного путешествия из форта Кэмрелл в штате Кентукки до балтийских берегов было тяжелым испытанием для человеческого организма. Промежуточных посадок не было. Была только дозаправка горючим в небе где-то над Ирландией, но это не могло особо развлечь изнывающих от скуки солдат. Большинство из них ее просто не заметили. Один раз в самолете возникла легкая паника. Кто-то узрел в иллюминаторе истребители сопровождения и принял их за неприятельские. Атмосферу разрядил пилот "Старлифтера", разъяснивший по радио ситуацию.

Зная, что им предстоит изнурительная и опасная работа, многие старались выспаться впрок, но это не очень-то удавалось, так как при малейшем движении сосед будил спящего прикосновением какой-нибудь железяки в своем рюкзаке.

Рота "Альфа" капитана Ренолдза входила в состав 3-го батальона 187-го пехотного полка. Вместе с подразделениями противотанковой защиты, связи и разведки и штабными службами, батальон насчитывал более восьмисот человек личного состава. У него была славная боевая история, берущая начало еще во времена второй мировой войны. За быстроту передвижения, маневренность и решительность в атакующих действиях их прозвали "Адскими ангелами". Офицеры и солдаты относились к этой кличке весьма серьезно и гордились репутацией своего батальона. В роте "Альфа" было всего сто бойцов. Ренолдз прошел вместе с ними напряженный и суровый тренировочный процесс и за это время приложил много стараний, чтобы поближе узнать каждого – его характер, привычки, возможности. Большинство младших офицеров и сержантов имели боевой опыт. Ренолдз такого опыта не имел. Он стал офицером вскоре после окончания войны в Персидском заливе. За его плечами был Вест-Пойнт и пехотные офицерские курсы. Поэтому он, как и обычный рядовой солдат, мысленно задавал себе вопрос: "Как я поведу себя под огнем? В реальном, а не в учебном бою?"

Зуммер просигналил, что осталась одна минута до посадки. Спящие открыли глаза, капрал Кук с сожалением расстался с романом ужасов, который читал во время полета.

Самолет быстро терял высоту. Ренолдз вернулся на свое место и заглянул в иллюминатор. Сквозь разрывы в облаках он увидел город и поблескивающую поверхность воды.

Гданьск был страшно далеко от Техаса, где он родился, от всех тех мест, где он учился или служил. Вот за эту возможность повидать мир Ренолдз и любил армейскую службу.

Окрестности Гданьска выглядели мирно – домики, перелески, зеленые луга, желтая песчаная полоса вдоль кромки воды. Фронт находился в двухстах километрах от города. Но в современной войне это не расстояние. Колеса "Старлифтера" ударились о бетонную полосу и покатились по ней. Рота "Альфа" прибыла в зону военных действий.

Глава 25

Игра в темную

22 ИЮНЯ, ПАЛЕ-РОЙЯЛЬ, ПАРИЖ

За окнами кабинета Никола Десо сиял огнями Париж. Уличные фонари, неоновые рекламы, ярко-освещенные витрины и террасы кафе отгоняли прочь темноту и окрашивали небо в нежно-оранжевый цвет. Локаторы и электронные системы защиты обеспечивали безопасность города от вражеских налетов. Отпала необходимость в затемнении, и правительство не настаивало на введении светомаскировки, чтобы без надобности не беспокоить жителей Парижа.

Но улицы, театры, рестораны пустовали. В столице по-прежнему действовал комендантский час.

Трое мужчин расположились в креслах вокруг низкого столика. На серебряном подносе стояли хрустальные бокалы с вином для Десо и Жака Морина, директора Департамента разведки. Мишель Гюши предпочитал кальвадос – крепкий яблочный напиток, изготовляемый в Нормандии. Он сам был родом оттуда. Десо, Морин и Гюши образовали триумвират, правящий Францией, а также через высшие органы Конфедерации, большей частью Европы. Они собрались втроем обсудить ход войны, которую сами же и развязали.

Никакого прогресса в развитии ситуации не наблюдалось. Наоборот, дела шли все хуже. С нескрываемой горечью Десо констатировал:

– Итак, американские и британские войска уже находятся в Польше.

Гюши утвердительно кивнул головой.

– Пока они расположились в Гданьске и вокруг него.

Мишель Гюши выглядел неважно. Темные мешки под глазами были результатом бессонных ночей, проведенных в зале заседаний комитета обороны, и изнурительных поездок на театр военных действий.

– Сейчас туда прибыли только легковооруженные десанты и группы морских коммандос, но тяжелая техника на подходе. День-два, и они развернутся в полную силу.

Десо поморщился. Неудавшаяся затея адмирала Жибьержа с ядерным ударом не только не вспугнула союзников, а наоборот, подстегнула их активность.

– А что поляки? – обратился он к третьему из компаньонов.

– Они спешно перебрасывают свои силы на западное направление, – ответил Морин. Начальник разведки отбросил прочь свою обычную осторожность и изворотливость и выдавал информацию с неестественной для него прямотой и жесткостью. – Когда мы начали войну, четыре польских дивизии на востоке караулили русских. Теперь же одна дивизия – 5-я механизированная, уже сражается и немцы сообщают, что еще одна движется к фронту. У меня нет оснований им не верить.

Десо молча проглотил эту неутешительную новость. Не будучи профессиональным стратегом, он понимал военные термины и знал, что такое "количество штыков" и "стволов" и сколько их в дивизии или в бригаде. С подходом подкреплений союзники будут иметь на линии фронта восемь с половиной дивизий – шесть польских, две американских и одну британскую бригаду. Даже пустив в дело свой главный стратегический резерв – 5-й корпус, Франция и Германия выставят против врага всего одиннадцать дивизий.

Он понимал, что можно было снять некоторые части с чешского и венгерского фронтов, но это был бы смертельно рискованный шаг. Французы и немцы уже начали уставать от нарастающих трудностей и порядком подрастеряли иллюзии и надежды на быстрое и победоносное окончание войны. Им надоело жить в суровых условиях военного положения. Если сейчас объявить дополнительную мобилизацию, может произойти социальный взрыв и вообще все кончится крахом.

Чтобы как-то скрыть от собеседников свое удрученное настроение, Десо поднял бокал, сделал глоток и подержал вино во рту, смакуя его аромат и вкус. Вино всегда расковывало мысль, будоражило фантазию. Вот и сейчас он вроде бы нашел выход из мрачного лабиринта, луч света блеснул в сгустившемся мраке. Он аккуратно поставил бокал на поднос, полюбовался бликами его хрустальных граней и улыбнулся.

– Что вас так развеселило, Никола? – поинтересовался несколько раздраженно Гюши.

Десо перевел торжествующий взгляд с одного своего собеседника на другого.

– Я смеюсь над тем, какие мы глупцы, друзья мои! Залезли в туннель и мечемся в поисках выхода. А он впереди! Как во всяком туннеле! Переброска польских войск это для нас не катастрофа, а наоборот, благо. Если мы достаточно быстро устремимся вперед, то добьемся решительной победы!

И Гюши и Морин – оба озадаченно уставились на него. Они ничего не понимали. Десо буквально в двух словах пояснил им свою идею. Гюши в изумлении раскрыл глаза.

– А как же боши?! Они будут в ярости. Они никогда не одобрят подобный шаг!

– Согласен, Мишель. Но мы и не будем спрашивать. Обо всем они узнают, когда будет уже слишком поздно что-нибудь переделывать.

* * *

23 ИЮНЯ, АЭРОПОРТ ВНУКОВО, МОСКВА

Крупнейший из аэропортов Москвы, Внуково, находился в двадцати километрах от центра города, вблизи шоссе, ведущего на Киев. До развала бывшего СССР Внуково использовалось только для внутренних рейсов. Иностранные самолеты садились в Шереметьево-1 или Шереметьево-2, севернее Москвы. Непредусмотренное появление четырехмоторного аэробуса А-340 с эмблемой "Эйр Франс" взбудоражило внуковских диспетчеров, механиков, весь обслуживающий персонал. Однако на глазах у сотен агентов ФСК и военных, заполнивших все коридоры, вестибюли и служебные помещения, они делали вид, что это событие их мало волнует. Под автократическим руководством маршала Каминова это было необходимо. Каждый работник аэропорта помнил еще со времен СССР мудрое изречение: "Хочешь жить – держи рот на замке". Они и следовали этой весьма полезной истине. Направляемый инструкциями, поступающими из диспетчерской вышки, аэробус плавно свернул с главной посадочной полосы Внуково и остановился возле строя почетного караула. Там же расположился военный оркестр и вытянулась вереница длинных черных лимузинов. Служащие поспешно подкатили трап и остановили его возле передней двери воздушного гиганта. Сотни рук, облаченных в белые нитяные перчатки, обхватили приклады карабинов, и вскинутые вверх штыки сверкнули в ярких лучах летнего солнца. Два флага затрепетали под небом Внуково – русский флаг и флаг Франции. Открылась дверь аэробуса, и группа мужчин стала медленно спускаться по трапу навстречу собравшимся русским военным. Некоторые из французов были одеты в темные элегантные, великолепно пошитые костюмы, другие были в военной форме, представляющей все три различных рода войск.

Военные оркестранты исполняли знакомую всему миру "Марсельезу". После длинного окружного перелета над территорией Конфедерации и нейтральных стран полномочный посланец Никола Десо и сопровождающие его лица наконец очутились на гостеприимной российской земле.

Майор Поль Дюрок держался на положенной дистанции от полномочного посла Сорэ. Одетый в скромный гражданский костюм, он затерялся в толпе помощников, переводчиков и прочего младшего персонала делегации. Его рука прижималась к груди в том месте, где было сердце, но на самом деле он просто ощупывал плечевую кобуру своего пистолета, спрятанного под пиджаком. Ему нравилось прикасаться к этому твердому небольшому, но внушающему уверенность предмету. Это было единственное что-то надежное, что никогда не предавало его среди бурь и волнений извилистой карьеры. Он пережил падение с вершины в пропасть, с поста независимого руководителя специальными секретными операциями до должности телохранителя при высокой персоне французского посланника.

Справедливо или несправедливо, но он был обвинен в провале будапештской операции. Даже то, что ему удалось захватить лидера венгерских демократов Кушина и доставить его в Париж, не снискало ему лавров победителя. Отношение к нему в правительственных кругах резко изменилось к худшему. Бюрократам нужен был козел отпущения, и они его нашли в лице Дюрока. Важно было на кого-то взвалить вину за неуклюжую попытку вмешательства в ход политических событий, а самим умыть руки.

И вот теперь он, бывший старший офицер секретной службы, выполняет роль телохранителя. Париж, отправляя его в Москву, снабдил Дюрока строжайшими инструкциями: держать язык за зубами, смотреть в оба, но, главное, не предпринимать ничего, что могло как-то побеспокоить гостеприимных хозяев. Ему разрешили налаживать контакты с русскими секретными службами, но ни в коем случае не сотрудничать с ними. А в общем-то – майор это хорошо понял, его поставили "стоять на часах".

Каждый раз, когда он вспоминал об отданных ему приказах, он стискивал зубы, чтобы не дать своему возмущению вырваться на волю. "Хорошо, я буду часовым на посту. Буду выполнять все пункты инструкции от "а" до "я", но если появится шанс восстановить свою репутацию, нарушив эти унизительные приказы – как тогда поступить?" Он мысленно принял решение – послать тогда этих засранцев-бюрократов к чертям собачьим!

* * *

24 ИЮНЯ, ПОСОЛЬСТВО США, МОСКВА

Эрин Маккена задержалась в дверях в ожидании, когда объявят ее фамилию. Она взглядом окинула приемный зал посольства. Там бурлило море смокингов, военных мундиров и вечерних платьев. Половина московской элиты толпилась вокруг столов с закусками, вином и крепкими напитками. Часть зала была заполнена пустыми стульями и нотными пюпитрами, предназначавшимися для большого оркестра, приглашенного послом США. По мере того, как разгоралось пламя военного пожара, американские дипломаты предпринимали все больше усилий, чтобы завоевать расположение русских политических и военных лидеров – особенно тех, кто был близок к маршалу Юрию Каминову.

С этой целью и был организован прием "для укрепления мира и взаимопонимания между великими народами России и Соединенных Штатов Америки". "Ура, ура, ура!" – иронически подумала про себя Эрин. Увиденное в Москве за последнее время утвердило ее окончательно в суждении, что излюбленным методом достижения маршалом Каминовым "мирного взаимопонимания" была пуля, пущенная партнеру в затылок.

Эрин надеялась, что Алекс Банич будет ее спутником в этот вечер. Но он, проглядев список гостей, сразу же отрицательно покачал головой.

– Там будет слишком много персон, знающих меня под псевдонимом Николая Юшенко, – он хитро улыбнулся. – Зачем ставить их в неловкое положение?

Его доводы были, разумеется, убедительны, но зато она лишилась его общества.

Она прошлась по залу, в глубине души получая удовольствие от восхищенных взглядов мужской половины гостей и работников посольства. Благоразумие подсказывало ей одеться на этот прием поскромнее, во что-нибудь эдакое серенькое, незаметное. Подозреваемая в связях и даже тесном сотрудничестве с ЦРУ, она практически стала узницей в здании посольства и представляла своим существованием проблему для дипломатических функционеров. В таких обстоятельствах ей вообще бы было лучше совсем не показываться на публике. Несколько часов тому назад она почти так и решила – провести вечер в одиночестве. Но вдруг в ее душе что-то взорвалось, подобно вулкану. Черт побери! Почему она должна обрекать себя на затворничество? Почему бы не показать себя во всем блеске? Это желание произвести на окружающих впечатление материализовалось в виде изумрудно-зеленого шелкового платья с открытой спиной, туфель на шпильках, изумрудных серег и элегантной прически. Улавливая перешептывания и откровенно восхищенные взгляды, она поняла, что цель произвести своим появлением эффект в зале достигнута. Да, это не дипломатично, не скромно, не профессионально, но зато она доставила радость себе и другим. Эрин взяла двумя пальцами узкий высокий бокал шампанского с подноса у проходящего официанта, отхлебнула глоток и стала разглядывать толпу.

Прямо перед ней возник высокий, приятной наружности мужчина в форме. В русской военной форме. Она опустила глаза и прочла фамилию на карточке, приколотой поверх рядов орденских планок и значков, незнакомых ей. "Полковник Валентин Соловьев". Словно какой-то контакт немедленно замкнулся в ее мозгу. Фамилия была ей знакома. Это был человек, которого Алекс называл "главный палач" Каминова. Странно. Он не был похож на портрет, нарисованный ее воображением.

Эрин внезапно почувствовала, что Соловьев как будто просвечивает ее рентгеновским лучом.

– Вы и есть та самая мисс Маккена? – он улыбнулся широко и добродушно. – О вас говорят, что вы шпионка?

– А вы, значит, полковник Соловьев? О вас говорят, что вы деспот, садист и хладнокровный убийца!

– Страшненькая парочка получается! Удивляюсь, почему нас обоих удостоили чести пригласить сюда. – Улыбка исчезла с лица полковника, тон разговора изменился, стал сухим и каким-то бесцветным.

Эрин против своей воли вдруг расхохоталась.

– Я тоже удивлена, полковник. Может быть, кто-то надеялся, что мы найдем с вами общий язык и соединим наши усилия для свершения каких-нибудь темных дел?

Серые глаза полковника сверкнули и тут же погасли.

– Я вижу все в более мрачном свете, мисс Маккена.

У них за спиной оркестр заиграл мелодию Кола Портера.

Соловьев некоторое время молча смотрел на музыкантов, а потом вдруг обратился к Эрин тоном, не терпящим возражений.

– Потанцуем?

Она сама удивилась – почему согласилась, не раздумывая.

– С удовольствием.

Он взял ее под руку и провел через толпу на свободное пространство возле оркестра. Две-три пары уже скользили по паркету. Эрин заметила, как расширились глаза ее коллег, когда она и ее партнер – высокий русский офицер – появились среди танцующих. Она немного рассердилась. Какого дьявола они так смотрят на нее? Что им за дело? Соловьев выглядел вполне прилично, даже аристократично, и вел себя вполне воспитанно. Конечно, ближайшие сподвижники маршала Каминова имели право поступать, как им хотелось, даже отплясывать заморские танцы с предполагаемыми агентками ЦРУ.

Кстати, он был первоклассным танцором.

В танце он наклонился, коснувшись подбородком ее пышных волос, и прошептал на ухо:

– Должен вам признаться, мисс Маккена, что вы самый необычный иностранный шпион из тех, с кем мне приходилось иметь дело. Приятное разнообразие. Я просто отдыхаю душой. Мне так надоели курящие трубку ваши таинственные рыцари "плаща и шпаги", буквально наводнившие Москву.

Она засмеялась, вообразив Банича с трубкой, зажатой в зубах. Он бы выглядел очень смешным, если в курил трубку.

– Мне жаль разочаровывать вас, полковник, но я не шпионка, а только скучный, аккуратный до отвращения экономический атташе. Я могу вам показать несколько действительно настоящих шпионов в этом зале. Посмотрите – они так заняты своей шпионской работой, что скоро от усталости окажутся под столом.

Она кивком обратила внимание Соловьева на небольшую, но достаточно плотную группу русских, которые вели дружное наступление на запасы посольской водки. Соловьев улыбнулся ей в ответ.

– Огромное вам спасибо. Я учту вашу информацию!

В дальнейшем они танцевали молча. Разговор исчерпал сам себя.

Закончилась и мелодия Кола Портера; последовали вежливые аплодисменты. Соловьев еще несколько мгновений крепко прижимал ее к себе после того, как закончился танец. Потом отпустил, сделал полшага назад и поклонился.

– Благодарю вас!

Его губы коснулись ее руки. Эрин вздрогнула. Но не потому, что ей стало неловко от его старомодных манер, а совсем по другой причине. Крошечный комочек бумаги выскользнул из его пальцев и упал на ее ладонь. Полковник выпрямился. Его лицо выглядело совершенно спокойным. Она сжимала записку в кулаке, с трудом веря в реальность происходящего. Неужели она только что получила секретное послание?

– Мне было очень приятно провести с вами, мисс Маккена, эти несколько незабываемых минут. Может, так случится, что мы когда-нибудь еще потанцуем.

Она молча кивнула и проследила, как он скрылся в толпе. Не одна она смотрела ему вслед – женщины с интересом, мужчины – со страхом и с ревностью. Постепенно она начала приходить в себя. Все-таки что же произошло?

Впервые за этот вечер Эрин пожалела, что не оделась скромнее и незаметнее. Ей пришлось потратить несколько минут, чтобы найти укромный уголок, где она могла развернуть записку, скрытно переданную ей русским офицером. Короткий текст, написанный твердым мужским почерком. "Я должен увидеться с вами еще раз. На встречу приходите одна. В шесть утра послезавтра. Возле Новодевичьего монастыря. Дело важное, не терпящее отлагательств".

Удивлению Эрин не было границ. Инстинктивно она поискала взглядом Соловьева в толпе гостей. Но, вероятно, он уже покинул прием. Она вновь свернула записку в крошечный бумажный шарик и направилась наверх, туда, где в посольском здании размещалась секретная служба. То, что произошло, было настолько важным, что касалось не только ее лично.

Получасом позже Эрин и Алекс Банич сидели в кабинете руководителя московского отделения ЦРУ. Лен Катнер уже несколько минут молча разглядывал записку. Он ослабил галстук, расстегнул воротник, как будто что-то душило его.

– Что все это значит, Алекс?

– Ловушка ли это, провокация или что другое – мы все равно не угадаем, – убежденно сказал Банич. – Этот хитрый подлец Соловьев – для нас проблема. Причем проблема с большой буквы. Эту проблему можно обозначить словом, начинающимся с большой буквы "к".

– Каким же? – удивилась Эрин.

– КГБ, – ответил Банич.

– КГБ больше нет. Его разогнали.

– И ты в это веришь?! – взорвался Банич. – Эта гидра бессмертна. Они назовут ее ФСК или еще как-нибудь, но все равно это будет та же шайка.

Эрин с сомнением покачала головой.

– Я не совсем согласна с тобой. Он не похож на кого-нибудь из этой организации.

– В том-то и дело! – воскликнул Банич. – Не забудь, я уже сталкивался с этим парнем раньше.

Соловьева так просто не ухватишь. Он скользкий и верткий, как угорь. Он будет улыбаться тебе и очаровывать, а в это время размышлять, как бы всадить половчее нож тебе между лопаток.

Катнер в раздумье подпер голову руками.

– Вероятно, все это так, но у меня не укладывается в голове, для чего главный советник Каминова будет связывать себя с какой-то сомнительной операцией, влезать в какую-то аферу.

– Потому, что он сам и есть лучшая на свете приманка. Он занимает высокий пост и имеет хорошие связи в высших кругах. Они прекрасно знают, что мы соблазнимся затеять с ним игру и поверим в его искренность. В их руках он сильнейший козырь.

– Но почему именно сейчас? – спросила Эрин. – ФСК уже давно выяснила, что я работаю на ЦРУ. Зачем было столько ждать, прежде чем начать за мной охотиться?

– Потому что ветер переменился. В воздухе витает что-то новенькое. Что-то, что они очень бы хотели скрыть от нас. Может быть, это связано с Польшей? А может быть, что-то другое. – Банич обратился к Катнеру. – Вы видели мой рапорт о том, что происходило в аэропорту? Каминов не стал бы подымать на ноги столько секретных агентов ради какого-нибудь пустяка. Я понимаю, что у этих ублюдков на уме. Они, конечно, знают, что мы имеем в Москве достаточно плотную сеть, с которой они не могут никак справиться. И вот, – Банич встал, шагнул к Эрин и слегка обнял за плечи, – предположим, они выманили мисс Маккену из здания посольства, выболтали ей парочку не представляющих ценности якобы государственных секретов и тут же захватили ее с поличным. ФСК сразу же получает в игре два очка. Первое – они нарушат ход наших операций и вынудят нас чем-то с ними поделиться в обмен на ее свободу. Второе – у них есть средства расколоть ее на допросах. И уж они не постесняются применить их.

Он походил по комнате, потом вновь заговорил, теперь уже тихо и с какой-то печалью в голосе.

– Эрин знает слишком много, Лен. Мое имя, мой псевдоним, мою крышу – торговую компанию – все. И эти проклятые русские все это получат на блюдечке.

Эрин, конечно, рассердило, предположение, что она так просто может выдать все сведения противнику. Но в душе она понимала, что Банич во многом прав. Она была аналитиком, а не агентом, работающим в "открытом поле", ее не готовили к тому, чтобы уметь выстоять при длительных интенсивных допросах, – может быть, даже с применением пыток или наркотиков.

Все же ей казалось, что он видит ситуацию слишком в черном свете. Был бы он так категоричен и высказывал столько же опасений, если бы русский полковник вошел в контакт с Майком Хеннеси, а не с ней. Вероятно, нет.

Каждую ситуацию можно рассматривать с разных точек зрения – пессимиста и оптимиста. Например, про стакан можно сказать, что он наполовину полон, а можно, что он наполовину пуст.

– А если предположить, что Соловьев не готовит никаких ловушек? Что, если он обладает важной информацией, которую хочет передать нам? Послушай, Алекс. Ты только что сам говорил, что что-то витает в воздухе, что в правительстве России происходят какие-то катаклизмы. Есть у тебя источники, из которых ты можешь черпать информацию об этих переменах?

Банич с сожалением покачал головой.

Эрин продолжила, оживившись.

– Так, может быть, это и есть необходимый нам источник? Может быть, стоит все-таки пойти на риск? Большая игра стоит свеч.

Банич был слишком непреклонен.

– Риск слишком велик. Я не хочу делать ставки на темных лошадок. Как бы ни была велика сумма выигрыша.

Теперь Эрин обратилась к Катнеру.

– Значит, так и решим? Так и пройдем мимо человека, предлагающего нам открыть потайную дверь и проникнуть в кремлевский "внутренний мир"? Имеем ли мы право упустить такой шанс?

Шеф разведывательной службы ответил ей не сразу. Он еще некоторое время размышлял, склонившись над лежащим перед ним на столе мятым листком бумаги. Когда он вновь поднял голову, то посмотрел не на Эрин, а на Банича.

– Должен вас огорчить, Алекс, но мисс Маккена, кажется, права. Все-таки нам придется сделать ставку на темную лошадку.

Глава 26

Бег времени

25 ИЮНЯ, НЕБО НАД АНГЛИЕЙ

Четыре дельтокрылых "Миража"-2000 пронеслись над волнообразной, сглаженной постоянными ветрами возвышенностью Лэмборн. Они летели так низко, что их тени, скользящие по земле, почти сливались с силуэтами самолетов. Трава на газонах и лугах вставала дыбом, школьники, только что пришедшие на первый урок, вскакивали из-за парт и кидались к окнам, но не успевали что-либо разглядеть, скаковые лошади, готовящиеся к утренней прогулке рысцой, вырывались в панике из стойл и мчались бешеным галопом по лужайкам.

Пилот ведущего "Миража" слегка нажал на рычаг, чуть поднимая нос машины вверх, так как перед ним постепенно вырастала гряда меловых холмов. Сто метров, двести, триста...

Местность вновь пошла под уклон. Внизу раскинулась плоская обширная равнина, усеянная маленькими поселками, прямоугольниками полей и зелеными кружочками рощ – долина Белой Лошади, так она называлась.

"Миражи" вновь почти прижимались брюхом к поверхности земли. В радионаушниках пилотов прозвучал низкого тона басовитый прерывистый сигнал – бип, бип. Это означало, что воздушная радарная разведка начала за ними охоту. И американцы, и англичане держали в небе над южной Англией самолеты "Авакс".

Сигналы радара стали тоном выше. Они уже не гудели, они попискивали. Значит, их засекли.

Летчик усмехнулся. "Авакс" слишком поздно проснулся. Четыре французских боевых машины были уже в двадцати километрах от цели. Всего девяносто секунд полета. Он покачал свой "Мираж" в воздухе, привлекая внимание товарищей, и увеличил скорость.

* * *

НОВОСТИ СИ-ЭН-ЭН, РЕПОРТАЖ СО ВЗЛЕТНОЙ ПОЛОСЫ, АЭРОДРОМ НОРТОН, В ОКРЕСТНОСТЯХ ОКСФОРДА

Телеведущий Си-эн-эн оживлял свой рассказ об усилении военных приготовлений показом впечатляющих кадров, передаваемых непосредственно с места событий.

Гигантские транспортные самолеты, вытянувшиеся в линию, не были похожи на летательные аппараты, способные оторвать свою колоссальную массу с бетонированной полосы. С разных сторон к ним устремлялись грузовики и тягачи с платформами, забитыми контейнерами, ракетными установками, бронетехникой. Направляющие диски конвейеров безостановочно вращались и тянули бесконечные серые ленты, на которые ложился груз, давя на них всей тяжестью, чтобы почти тотчас же быть проглоченным и исчезнуть в ненасытной утробе воздушного великана. Гражданские самолеты разнообразной раскраской отличались от выкрашенных в одинаково зеленый цвет военных машин, предназначенных для переброски личного состава.

Нескончаемые колонны пехотинцев исчертили взлетное поле зелено-коричневыми пятнистыми лентами. Они тянулись из-за горизонта к трапам самолетов и проглатывались распахнутыми, как жадные рты, люками. Солдаты горбились под тяжестью своего снаряжения. Каждый нес на себе не меньше ста двадцати фунтов амуниции, не считая оружия.

Главная взлетная полоса длиной в три километра сделала военно-воздушную базу Нортон основным пунктом, откуда люди и грузы направлялись на польский фронт.

Тележурналист специально надел брюки цвета "хаки", такую же рубашку и десантную маскировочную куртку. Одежда военного образца давала ему ощущение сопричастности ко всему происходящему.

Он чувствовал себя маленьким, но небесполезным винтиком в запущенной на полную мощь военной машине. Он напрягал голос, перекрикивая рев авиационных двигателей и лязг ленточных погрузчиков.

– Британская 1-ая бронетанковая...

Внезапный, сверлящий слух до боли звук остановил его на полуслове. Волны этого звука кругами расходились в пространстве, леденя душу.

– Что это за шум? – Паническое свое состояние репортер старался упрятать за внешней деловитостью. – Может быть, это учебная тревога?

Но он уже знал, что это такое.

Телевизионный кадр пересек бегущий куда-то офицер с криком:

– В укрытие! Всем в укрытие!

Взрывы перекрывали надсадный вопль сирены.

Изображение в телекамере вздрогнуло, потом перекосилось. Мелькнули в кадре ангары, казармы, диспетчерские вышки. Обрывки фраз доносились через микрофон до телезрителей.

– Боже, посмотри туда! Ты в порядке?.. Что с камерой?

Изображение мелькало и металось, так же, как и люди вокруг, охваченные паникой. Но вот кадр вновь установился, и взгляду открылась совсем иная картина. Столбы дыма поднимались над взлетной полосой. Из горящих машин вырывались огненные ленты и, как змеи, сплетались в воздухе. Это взрывались контейнеры и ящики с боеприпасами. Колонны пехотинцев рассыпались и превратились в толпу куда-то бегущих с воплями ужаса людей, спотыкающихся, падающих и корчащихся от боли или остающихся лежать неподвижно на обожженной траве и бетоне. Дымно-огненные грибы вырастали на глазах. Красно-оранжевые шары возникали повсюду и лопались, рассыпая в воздухе вокруг раскаленные металлические частицы.

* * *

УСТЬЕ ТЕМЗЫ

Немецкая подлодка под командованием капитана Теодора Риттера лежала на дне в устье Темзы. Она спряталась за обломками корабля, затонувшего еще в годы последней войны. До Лондона было рукой подать – всего сорок километров.

Подводные лодки Германии были безымянными. Лодка Риттера не составляла исключения из общего правила. Она просто обозначалась номером "U-32". Размеры ее были небольшими – в одну пятую часть атомной подлодки класса "Лос-Анджелес". В отличие от американских подводных великанов, немецкие подлодки не совершали далекие рейды на расстояние в десятки тысяч миль. Они предназначались для прибрежных операций неподалеку от своих баз.

Подлодка "U-32" класса "212" принадлежала к новому поколению подобных судов. Современная техника давала ей дополнительные шансы на победу в схватке с противником. Вместо дорогостоящего атомного реактора, на ней стоял не потребляющий воздуха двигательный агрегат. Более старшему поколению подлодок, когда их аккумуляторы "садились", приходилось всплывать на поверхность, запускать для подзарядки дизельные моторы и запасаться воздухом. Это был достаточно "шумный" процесс, а на войне "шуметь" подлодке было очень рискованно.

"U-32" и лодки такого же типа не нуждались в подзарядке и всасывании воздуха. Баллоны с жидким кислородом под давлением приводили в движение механизмы, заменяющие дизели. Субмарина могла заряжать свои батареи под водой и далее продвигаться в полной тишине при помощи электромоторов. Сочетание такой бесшумной техники с поглотителями электромагнитных полей, с покрытием, поглощающим сонарное эхо, с локаторной системой поиска целей разведки и управления огнем делало лодку "U-32" так же, как и ее сестер-близнецов, смертельно опасной для любого противника.

Проникнуть так глубоко во вражеский тыл мимо противолодочных патрулей Объединенных сил было нелегко. Немецкая подлодка не спешила ввязываться в бой. Осторожно маневрируя, она благополучно обошла все одиночные фрегаты и эсминцы, встреченные по пути, не трогая их. Зато и ее никто не тронул. У капитана и экипажа была своя задача.

И вот, наконец, лодка тихо опустилась на мягкий ил на дне Темзы. Когда остановились все двигатели, ни один акустический сонар уже не мог ее обнаружить. Она не отражала никакого электронного эха. Локаторы прощупали устье Темзы и ничего не "увидели", кроме слегка холмистого дна и утонувших предметов – следов всеми давно забытых кораблекрушений.

На руках у немцев были три козырные карты – во-первых, малые габариты подводной лодки, водоизмещением всего в одну тысячу тонн; во-вторых, ее надежное антирадарное покрытие. И, в-третьих, что важнее всего, ее скрывал проржавевший корпус мертвого корабля, лежащего на дне. "Покойник" прикрывал собой живого, застывшего в напряженном ожидании подводного хищника. Риттер и его экипаж приготовились ждать долго. Терпения и выдержки им хватало, как у паука, раскинувшего свою сеть и выжидающего свою жертву. Только воздух внутри лодки с каждым часом становился все тяжелее и все непригоднее для дыхания.

Корабль Королевского флота "Брекон" возглавлял конвой судов, направляющихся в Гданьск. Построенный из особо прочных материалов, снабженный всем, что смог изобрести человек для борьбы с подводным врагом, "охотник" за минами класса "Хант" зарекомендовал себя в битве за Фолклендские острова, в считанные часы уничтожив минные заграждения аргентинцев, установленные перед входом в Порт-Стэнли.

Теперь он следовал со скоростью десять узлов, исследуя устье Темзы со всей тщательностью, на которую был способен. В кильватер ему шли два фрегата "Чатэм" и "Лондон". Три крупнотоннажных транспорта и замыкающий морской фрегат "Арджилль". На военных кораблях поддерживалась полная боевая готовность. На транспорты было погружено тяжелое вооружение, боезапас, а также личный состав одного из ударных полков армии Великобритании.

Сонар оповещения о приближающейся цели особым сигналом известил экипаж подлодки, что скоро предстоит заняться серьезным делом.

Риттер, задрав голову, вслушивался в нарастающий шум мощных двигателей приближающихся кораблей. Каждое судно имело свой звуковой почерк, играло "свою музыку". Звуки, издаваемые сонарами, так же отличались друг от друга, как и шумы двигателей. Например, "Чатэм" посылал в эфир более густой, басистый электронный сигнал, чем "Брекон".

Подводники чувствовали, как прощупывается пространство вокруг них, и замерли, затаив дыхание, словно корпус лодки стал прозрачным и их могут увидеть и услышать. Конечно, это было не так. Никакой локатор не мог их обнаружить.

Старший локаторщик "Брекона" досконально знал фарватер и рельеф дна устья Темзы. Остов затонувшего в 1940 году каботажного судна был для него ориентиром, мимо которого он проходил не раз за свою морскую практику. Он взглянул на часы. Конвой точно соблюдал график движения. Он внимательно обследовал локатором место кораблекрушения. По экрану медленно проплыли неясные очертания разорванного на куски и почти погрузившегося в мягкий ил судна. Никакого предмета, хоть как-то напоминающего подводную лодку, он не заметил.

Чувствительный сонар "U-32" в это же время рассматривал проходящие сверху корабли и передавал данные компьютеру, мгновенно производящему подсчеты и классифицировавшему каждое судно. В его память еще с мирных времен были заложены все параметры. Теперь это пригодилось в дни войны.

Риттер не отрывал взгляда от дисплея компьютера. Двигающиеся на экране пятнышки обозначали семь кораблей. Они вытянулись цепочкой, следуя друг за другом по центральному фарватеру. Его пальцы непроизвольно постукивали по приборной панели. Это была дрожь предвкушения удачной охоты. Три военных корабля были соблазнительной добычей, но он получил ясные инструкции. На первом месте стояла задача уничтожения всех трех.

– Приготовиться к атаке! Две торпеды на правый транспорт. По три на два остальных!

Шум двигателя миноискателя стал стихать по мере его удаления. Теперь над головами подводников проходили фрегаты. Риттер отдал приказ к всплытию. Сжатый воздух вытолкнул часть воды из балластных емкостей, слегка изменив тяжесть подлодки. "U-32" медленно поднялась над илистым дном, получив возможность маневра.

Когда лодка стабилизировалась во вновь обретенном положении, Риттер обратился к офицеру, управляющему торпедными аппаратами.

– Готовы?

– Расчеты закончены. Результат получен.

Риттер для устойчивости схватился рукой за металлический выступ над головой.

– Огонь!

Одна за другой восемь торпед "Сиалз" были вытолкнуты из направляющих труб, и каждая занялась выполнением поставленной перед ней задачи. Двухжильный кабель соединял ее с компьютером подлодки. Компьютер корректировал ее продвижение, направлял на цель. Экран давал возможность подводникам видеть то, что "видела" впереди себя торпеда.

За шумом своих двигателей и колебаний воды англичане не "расслышали", как германская подлодка избавлялась от балласта и поднималась со дна. Но они сразу же уловили специфический звук приближающихся торпед. Почти мгновенно локаторы засекли торпеды и определили их возможные цели. Но было уже слишком поздно.

"Ван Дейк", двадцатитысячетонный "грузовик" получил один удар в борт ниже ватерлинии, другой – в машинное отделение. Сразу же, потеряв ход и сильно накренившись, он замер на месте. Хотя в каждой торпеде было заложено четверть тонны взрывчатки, корабль не погиб, а был только поврежден. Теперь ему предстояло отправиться на буксире в док на ремонт и оставаться там до конца войны.

Три торпеды вонзились в "Фэлмаунт Бей", контейнеровоз такого же водоизмещения. Три фонтана желтой от вытекшего мазута, смешанного с дымом и языками пламени, воды взметнулись высоко вверх. "Фэлмаунт Бей" разломился пополам и утонул.

Только две торпеды поразили контейнеровоз "Сент-Луи". Третья прошла мимо, бесполезно покружилась в воде и, исчерпав запас топлива, нашла покой на дне Темзы. Но "Сент-Луи" вез огнеопасные и взрывчатые вещества. Сильный взрыв, и через минуту он перестал существовать.

"Чатэм" и "Лондон" задержались у места старого кораблекрушения и направили всю мощь своих локаторов на поиски "невидимок". "Арджилль" поспешил на помощь "Ван Дейку". С его палубы поднялся один из двух его вертолетов "Вестланд Линкс" и начал охоту за подлодкой.

Риттер не стал хлопать по плечу моряков и пожимать им руки. Праздник они устроят себе в родном порту, если как-нибудь доберутся туда.

– Полный вперед! – скомандовал он.

Единственным средством спасти подлодку и себя стало бегство с поля боя на максимальной скорости. Лодка проскользнула буквально в метре под килем "Чатэма". Был риск получить от тройки английских фрегатов торпеду, но события развивались так быстро, что британцы не успели поймать их в прицел.

Каждая минута движения "на полном ходу" забирала энергию из аккумуляторов, достаточную для пяти часов нормального хода. Но здесь решался вопрос жизни и смерти. Если удастся оторваться от противника, батареи можно будет подзарядить.

План капитана Риттера был примитивно прост. Если он избежит столкновения с этими тремя кораблями, впереди его ждет свободное пространство широкого устья Темзы, а дальше простор Северного моря. Там он снизит скорость и англичане вряд ли отыщут его. Главную опасность для него представлял вертолет... Лодка, идущая на полном ходу близко к поверхности, неожиданные водовороты и вихри, резкие перемещения водной массы – все это было отлично видно сверху. "Линкс" засек ее и уже не упускал из виду, даже когда лодка сбавила скорость. Вертолет сделал над нею круг и сбросил две глубинные бомбы. Они с плеском ударились о поверхность воды, опустились и взорвались на заданной глубине, одна в пяти, другая – в десяти метрах от германской подводной лодки. Два сильных удара от вырвавшихся на свободу газов и взрывной волны потрясли лодку. В корпусе образовалась огромная вмятина. Половина батарей, пусковая машина, локаторы и системы управления огнем – все вышли из строя. Свет погас, тускло мерцали только аварийные лампочки.

"Чатэм", следуя указаниям, полученным с вертолета, стремительно развернулся, занял атакующую позицию и выпустил вслед подраненной немецкой лодке торпеду "Стингрей". Боевой радар фрегата точно направил ее в цель.

Внутри "U-32" экипаж предпринимал отчаянные усилия, чтобы "оживить" погибающее подводное судно. Угрожающие сигналы, означавшие, что их держат в поле зрения британские сонары, звучали все громче и настойчивей.

"Скорей!" – пронзительно взвыл электронный прибор.

– Торпеда! Два-четыре-пять! – вскричал оператор.

Капитан заглянул в последний раз в глаза тех, кто окружал его "Что ж, с нами покончено!" – мелькнула мысль.

Экипаж "U-32" состоял всего из двадцати трех человек, и все они были, как братья Настоящее братство товарищей по оружию.

– Всплываем! – отдал приказ капитан.

Подлодка и торпеда – два извечных врага. Дороги их пересеклись в момент, когда командная рубка "U-32" только еще появилась над поверхностью. Вода ручьями стекала с нее. Торпеда "Стингрей", предназначенная для поражения судов гораздо больших размеров, уничтожила лодку полностью. Лишь бесформенные обломки ушли на дно. Масляное пятно на воде – вот и все, что осталось от "U-32" Из морского братства уцелело пять человек.

* * *

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, ЛОНДОН

С большой неохотой признав печальный факт, что на континенте за Ла-Манш идет настоящая война, солдаты, охраняющие знаменитые лондонские дворцы и правительственные здания, облачились в обычную военную форму вместо своих живописных мундиров. Они заменили меховые медвежьи шапки и алые кафтаны на пилотки и маскировочное обмундирование.

Адмирал Джек Уорд прошел во внутренний двор Министерства обороны мимо часовых, отдавших ему честь. Секретарь адмирала, лейтенант Харада, сопровождал его. Они прилетели из Хитроу на крошечном британском вертолете, прозванном "Газелью". Эта же "Газель" ожидала их в центре дворика. Мотор уже работал, винт медленно вращался. Адмиральский самолет с флагманского авианосца в свою очередь ждал их на взлетной полосе Хитроу, чтобы доставить командующего флотом обратно в море.

Адмирал низко пригнулся под вращающимися лопастями винта "Газели", протиснулся внутрь вертолета и уселся на узкую неудобную скамью за спинами двух пилотов. Харада занял место рядом с ним и захлопнул боковую дверцу вертолета.

Адмирал наклонился к уху второго пилота и попросил:

– Пожалуйста, взлетайте, как только будете готовы, мистер!

– Есть, сэр! Потерпите еще полминутки, – светловолосый блондин оглянулся на адмирала с улыбкой. – Мы только ждем Высочайшего соизволения подняться в воздух от очень "нервных девиц" из службы противовоздушной обороны. – Я прав, Тони?

Старший пилот, не снимая наушников, кивнул.

– Проклятые лягушатники и джерри полезли на нас опять, сэр! На этот раз их засекли над Саутхемптоном. Говорят, они натворили там немало гадостей.

Уорд нервно ерзал на жестком сиденье. Ему было совсем не с руки пережидать на берегу воздушные атаки неприятеля. Особенно сейчас, когда события начали разворачиваться с молниеносной быстротой.

Внезапная возросшая интенсивность французских и немецких нападений на британские аэродромы и порты принесла очень много неприятностей. После неудачной попытки нанести вред его авианосцам, высшее командование ЕвроКона, вероятно, решило ударить по самому слабому звену той цепи, которая связывала польский фронт и Америку. Оно стремилось нанести как можно больший ущерб, а может быть, совсем вывести из войны Англию.

Окончание холодной войны сразу же замедлило деятельность военных Соединенного королевства по перестройке и укреплению своей воздушной обороны. Станции слежения за противником, несколько эскадрилий перехватчиков "Торнадо" и батареи ракет "Пэтриот" могли, разумеется, поразить достаточное количество вражеских целей. Но они не были в состоянии уберечь страну от всех вражеских рейдов, появление которых в небе над Англией было непредсказуемым. Ведь французские авиабазы находились так близко от британских островов – всего несколько минут полета, и они уже над южной Англией.

И вот результат. Первые же атаки ЕвроКона нанесли непоправимый ущерб. Рейд "Миражей" на базу в Нортоне оставил после себя развалины, сотни убитых, больше тысячи тяжелораненых. Последующие рейды привели к почти таким же потерям. Воздушные и подводные атаки уничтожили большое количество транспортных самолетов и судов, а главное, погиб их груз, который был дороже золота.

Лидеры ЕвроКона питали надежду, что удар по Англии заставит США и других союзников содрогнуться от ужаса. Действительно, значительные потери привели к тому, что британские войска приостановили свое продвижение на польском фронте. Вероятно также, они надеялись, что командование ВВС Объединенных сил, чтобы усилить оборону Британии, прекратит, за недостатком средств, бомбардировки объектов на территории Франции и Германии. Но жертвы, принесенные Соединенным королевством на алтарь войны за демократию, наоборот, укрепили решимость Вашингтона и Лондона сотрудничать еще теснее между собой и ответить ударом на удар. Негодяи, засевшие в парижских и берлинских правительственных кабинетах, вероятно, плохо знали историю и законы, управляющие сознанием людей в экстремальной ситуации.

Уорд прибыл в Лондон накануне поздно ночью, чтобы присутствовать на утреннем заседании Объединенного комитета начальников штабов. Перелет обошелся ему дорого – сутки без сна, гнетущая усталость, боль во всем теле. Но зрелище, которому он стал свидетелем, вознаградило его за все неудобства и страдания во время долгого пути. Несмотря на три большие звезды, сверкающие на его погонах, адмирал был незаметен и, казалось, играл самую незначительную роль в блестящем обществе, в которое он попал. Его окружали такие деятели, как британский премьер-министр, командующий британской армией, королевскими военно-воздушными силами, королевским военно-морским флотом, а также командующий морскими операциями всех флотов США и председатель Объединенного комитета начальников штабов всех родов войск Америки.

Премьер-министр начал свою вступительную речь со следующего сообщения:

– Я только что разговаривал по "горячей" линии связи с президентом США, а также с премьер-министром Норвегии. Нами было решено возложить на вас новое задание, джентльмены. Причем, его необходимо выполнить как можно скорее. Миссия, которая вам предстоит, имеет значение поистине историческое. Вы должны уничтожить весь арсенал тактического и стратегического ядерного оружия Франции.

Уорд вспомнил тот внезапный и изумленный хор голосов, которым встретило высокое собрание заявление премьер-министра, произнесенное, кстати, тихим голосом, без всякого пафоса. Начать охоту за французским "атомом" означало переступить опасную грань. Несмотря на то, что он получил из Вашингтона предупреждение о том, что такой приказ может поступить, он все-таки не ожидал от политиков подобной решительности.

– Пока, слава богу, не наблюдается признаков того, что наши враги намерены использовать ядерное оружие против Соединенного королевства или Норвегии. Но мы все прекрасно знаем, что их поведение непредсказуемо.

Уорд в очередной раз восхитился истинно британской логикой премьер-министра. Подтекст был таков: они очень плохие, а мы – очень хорошие, поэтому мы имеем право делать все, что нам заблагорассудится, и это всегда будет справедливо и пойдет на благо человечеству. Уорд слушал премьера и вспомнил то, чему был свидетелем несколько дней назад. Воспоминание об "атомном солнце" в небе над своим кораблем заставило его вздрогнуть.

– Париж должен почувствовать, что его прижали спиной к стене, – продолжал премьер-министр. – Мы не можем предугадать действия людей, доведенных до отчаяния, поэтому мы должны пойти на этот шаг, чтобы лишить змею ее ядовитого жала.

Началось обсуждение деталей операции. Уорд еще раньше предлагал кое-какие меры, которые были теперь включены в план. Но некоторые из превентивных действий, предложенные премьер-министром, были настолько решительны и жестоки, что даже у адмирала они вызвали внутренний протест.

Американские корабли класса "Огайо" получили приказ перенацелить свои ракеты на Францию, а также часть их на Германию. Главная мишень – это ядерные силы. Вторая цель – центры управления связью с армейскими подразделениями на всех направлениях.

То же задание получили корабли королевского флота.

Наибольшую тревогу в оперативном плане вызывал пункт о выведении из глубоких и тщательно охраняемых шахт и приведении в боевую готовность ядерного оружия. Специально отобранные американские подлодки и надводные корабли должны срочно переоборудовать свои управляемые "Томагавки" на использование ядерных боеголовок. Хотя Объединенные силы не хотели бы первыми применять ядерное оружие на густонаселенной территории, они полны решимости заставить Францию понять, кто победит и кто проиграет, если начнется потасовка.

Вот такой тирадой закончил свое выступление премьер-министр Великобритании.

Тревожные размышления адмирала прервал голос пилота:

– Понял, мое сердечко, моя любовь до гроба! Даешь свободный коридор прямо в Хитроу? Спасибо, моя красавица. Два-шесть-два... Уровень пятьсот футов. – Он крутанулся на своем вращающемся сиденье. – Пожалуйста, пристегнитесь, джентльмены! Взлетаем! Лягушатников прогнали. Они драпают к себе домой, в болото! Нам расчистили дорожку.

Лейтенант Харада поинтересовался:

– А что будет, если мы выйдем за пределы воздушного коридора?

– Тогда сыграем в "кошки-мышки" с ракетой или с зенитками, только получим оплеуху не от лягушатников, а от своих. У нас в британских ПВО служат самые строгие красавицы.

"Газель", поднимаясь вверх, вздрагивала и вибрировала. Набрав высоту пятьсот футов, машина перешла в горизонтальный полет. Уорд глянул в боковой иллюминатор. Вид Лондона с небольшой высоты представлял собой зрелище удивительной красоты и очарования. Под ним простирался полный жизни, необъятный людской муравейник. Миля за милей тянулись ряды больших зданий и маленьких домиков, деловых кварталов, элегантных особняков, церквей, изумрудно-зеленых скверов и парков. Он узнал очертания Букингемского дворца, окруженного деревьями Сент-Джеймского парка. Прохожие на улице в испуге поднимали головы, лондонцы еще хранили память об опасностях, которыми грозило им небо, а экстренные сводки Би-би-си о последних налетах усугубляли их тревожное состояние.

Взвыли сирены. Сначала где-то далеко, а потом все ближе и ближе. Они уже перекрывали шум мотора "Газели".

– Черти, – мрачно процедил сквозь зубы пилот, снизил вертолет и увеличил скорость. Внизу замелькали деревья, лужайки, аккуратные дорожки для пешеходов. Солнце отражалось, как в зеркале, в пруду длиной почти целую милю. Они пролетали над Гайд-парком. До Уорда доносились обрывки радиопереговоров из наушников интеркома.

– Служба предупреждения! Налет на Лондон!

Пилот обратился к своим пассажирам:

– Мне приказали срочно садиться. По моей команде, быстро выпрыгивайте и ищите ближайшее убежище. Только поторапливайтесь!

"Газель", задевая ветки деревьев, опустилась на лужайку, по траве побежали волны, гонимые струями воздуха от винтов вертолета.

– Скорее, скорее, скорее!

Харада мгновенно отстегнул ремень безопасности, выскочил первым и сделал попытку помочь адмиралу. Пригнувшись, придерживая фуражки, оба американца бросились под защиту высоких раскидистых, вероятно, очень старых дубов. Отбежав на порядочное расстояние от вертолета, они вновь услышали сирены воздушной тревоги, теперь разносившиеся по всему городу. До ближайших домов, где могло быть бомбоубежище, было не меньше мили. Вертолет совершил посадку в самом центре Гайд-парка.

Заглушив мотор "Газели", пилоты тоже выскочили из кабины и побежали, ища укрытие. Брошенный вертолет с распахнутыми дверцами выглядел как-то сиротливо на зеленой лужайке.

После такой, непривычной для него пробежки Уорд задыхался. Он расстегнул мундир и воротничок рубашки. Светлые точки пронзили небесный свод, двигаясь к югу и востоку со сверхзвуковой скоростью. Их грохот и дымно-огненные хвосты оставались позади. Батареи британских ракет "Пэтриот" вступили в бой, защищая Лондон. Они старались остановить атакующих за пределами города. Пока противник находился еще вне поля зрения. Его "видели" только локаторы.

Прошло несколько секунд. Уорд заметил на юге слепящую вспышку низко над горизонтом. Только одну.

БАММ! БАММ! БАММ! Серия взрывов прочертила пространство парка, заполнив его дымом, на этот раз черным. Такой же черный дым клубами начал подниматься над центром города. Второй пилот, прикрыв глаза от солнца, поглядел в ту сторону.

– Это загорелась нефть. Мерзавцы бомбят доки.

Он мог и не говорить этого. И так ясно, что грузовые суда и нефтяные танкеры, стоящие у причала Темзы, и есть главная цель налета. По ним били прицельно, как охотники бьют по стае сидящих на воде уток.

Уорд мысленно прикинул ущерб, причиненный вот таким, даже очень коротким французским налетом. "Там на реке, наверное, ад. Уж больно густой дым. Они зажгли не меньше, чем полдюжины кораблей".

Какой-то предмет мелькнул перед его глазами, быстро увеличиваясь в размерах.

– Смотрите! – он указал на него товарищам.

Стрелоголовое длинное тело промчалось над их головами, едва не задев верхушки деревьев, и, развернувшись, быстро набрало высоту. Четверо людей упали ничком на траву, но все-таки успели разглядеть дельтообразные крылья, серую и светло-голубую камуфляжную окраску и трехцветную эмблему на фюзеляже. Это был "Мираж", подобный тем, что когда-то несли к его авианосцу атомную смерть. Уорд подумал, что он впервые в своей жизни видит врага в реальности, собственными глазами, а не на дисплее радара. Каждое сражение он наблюдал в командном отсеке, куда поступала вся информация, и противник представал перед ним в виде различного размера и конфигурации световых пятен, сопровождаемых цифровыми пояснениями.

– Смотрите, адмирал! – Харада дернул его за рукав.

Еще один самолет появился в небе. Он совершил вираж на несколько сот метров выше первого самолета. Это был "Торнадо". Но чей? Немецкий или английский? Они смогли разглядеть эмблему британских ВВС. Наконец-то в бой вступили перехватчики.

Оба самолета, "Мираж" и "Торнадо", затеяли в воздухе бешеную, смертельно опасную погоню друг за другом. Они то падали штопором вниз, то взмывали вверх, резко меняли скорость. На какое-то короткое мгновение они сошлись нос к носу, оба выстрелили и разошлись, каждый преследуемый, как ищейкой, ракетой противника. Уорд проследил отчаянные маневры француза, пытавшегося увернуться от следующего за ним по пятам "Сайдвиндера". Старания его были напрасны. "Сайдвиндер" взорвался буквально в одном метре от самолета, и разлетевшиеся осколки пробили топливные баки "Миража". Самолет взорвался, шар пламени затрепыхался в небе. Горящие обломки упали в пруд, посыпались на крыши окружающих парк домов.

– Боже ты мой!

Адмирал услышал за спиной горестный возглас и обернулся. Пилот "Газели" увидел, что "Торнадо" загорелся в воздухе точно так же, как и французский "Мираж". И точно так же закрутился в воздухе огненный шар, и обломки упали в воды Темзы.

– Почему они не катапультировались ? – Вертолетчик в бессильной ярости сжал кулаки.

Уорд понял, почему экипаж "Торнадо" не покинул свой погибающий самолет. Пилоты не хотели, чтобы он взорвался над домами и улицами, полными лондонскими жителями.

* * *

ВМФ США, "БОСТОН", АТЛАНТИЧЕСКОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ ФРАНЦИИ

Капитан "Бостона" был сам уроженцем Бостона и очень гордился тем, что его атомная субмарина названа в честь его родного города. Он был маленького роста, черноволосый ирландец и с трудом сдерживал свой темперамент, когда получал приказы, которые ему не очень нравились. Командор Конрой имел собственный взгляд на все, что происходило вокруг него. Он имел на это право, так как за его плечами были долгие годы морской практики и большой жизненный опыт. "Бостон" и две другие подлодки класса "Лос-Анджелес" уже довольно долго охотились за французской подводной лодкой, вооруженной баллистическими ракетами, но делали они это, по его мнению, абсолютно безграмотно. Три субмарины выстроились в линию с интервалом в три мили. "Бостон" занимал позицию в центре. Они шли со скоростью всего пять узлов, находясь как раз на границе между теплым поверхностным слоем воды и нижним холодным течением. На душе у Конроя было неспокойно. Это были французские прибрежные воды, а наверху, над их головой, французское воздушное пространство. И хотя командование обещало прикрыть их истребителями, в любой момент могла произойти какая-нибудь неожиданная неприятность.

Что, если лягушатники, сопровождая свою атлантическую подлодку, сверху оберегают ее безопасность. Больше всего ему не хотелось услышать, как радар просигналит о пуске вражеской торпеды, направленной прямо в рубку его любимого подводного корабля. А хуже всего было то, что он, как и весь его экипаж, потерял надежду отыскать эту иголку в стоге сена. Или – выражаясь по-морскому, песчинку на дне океана. Командование Объединенными силами было убеждено, что эти воды усиленно патрулируются ЕвроКоном. Их доводы были резонны. Этот район представлял собой удобный плацдарм для нападения на внутренние военные объекты Франции. Все просчитав и все взвесив, они убедили себя, что хотя бы одна из немногих атомных подводных лодок Франции затаилась здесь где-то в тишине и ждет приказа выпустить все свои шестнадцать ракет с отделяющимися боеголовками.

Сложность состояла в том, что и "охотники" и "дичь" должны были соблюдать тишину и прятаться друг от друга, очень осторожно и редко пользуясь средствами локаторной разведки. При первом появлении, а тем более атаке вражеского корабля или подлодки, американцам надлежало потихоньку смываться.

Уже много часов плохое настроение не покидало командора. Хотя его подлодка не очень-то "шумела" на скорости пять узлов, все-таки она нарушала тишину, и это сводило насмарку всю охоту.

Конрой был недоволен еще и тем, что в операции участвовали сразу три субмарины. В подводной войне лучше действовать в одиночку! Здесь самый важный фактор – скрытность и неожиданность удара, а не численное преимущество. Если француз засечет одну американскую подлодку, он тут же обнаружит и две другие. Он подумал: "Нет, мистер Конрой! Тебе и твоему "Бостону" удача не светит. Даже если мы и засечем какую-нибудь чертову подлодку, нам еще нужно выяснить, кому она принадлежит, прежде чем открывать огонь".

– Командор! Локатор засек что-то. Один-три-пять. Почти перед нами!

Конрою очень бы хотелось кинуться к сонару, но он сдержался и прошел в приборный отсек спокойным шагом уверенного в себе капитана. Втиснувшись в заполненное людьми помещение, он негромко поинтересовался:

– Ну и на что это похоже?

Главный оператор локаторной установки ответил:

– Единичный сигнал, сэр. Но очень мощный. Тон низкий.

Конрой понял, что главный оператор не желает брать на себя ответственность и хочет, чтобы капитан сам разбирался в ситуации. По описанию можно было предположить только одно – взрыв.

– Вероятно, это так, капитан, – офицер пожал плечами. – Но трудно сказать, кто произвел выстрел и во что было попадание. И было ли оно вообще. Все это в такой чертовой дали от нас.

Второй из операторов указал на свой экран.

– Опять такая же штука, шеф! На этот раз два сигнала, оба почти рядом. Больше всего похоже на торпеды.

Конрой и операторы склонились над экраном, который показывал два ярко вспыхнувших и все расширяющихся световых пятна. Конечно, это взрывы. Кто-то в этот момент там прощается с жизнью. Но кто?

Им оставалось только ждать, вслушиваться и не терять надежды на лучшее.

Минут через пять новый сигнал появился на дисплее. Это был закодированный приказ, переданный через радар воздушного базирования, чтобы все три атомные подводные лодки вышли на радиосвязь. Еще через несколько минут подлодки были готовы к приему сообщений.

Охота закончилась. Р-3 "Орион" сообщил: "Четвертая субмарина класса "Лос-Анджелес" "Луисвил" выследила дичь и отправила ракетную субмарину класса "Ле Триумф" на дно". В то время, как "Бостон" и его партнеры по охоте расставили капканы с одного края патрулируемого французами пространства, "Луисвил" подкралась с другой стороны, пользуясь сильным подводным течением и не включая двигателей. Только одна из выпущенных торпед при первом залпе попала в цель. Но второй залп покончил с поврежденной лодкой. Ракеты, несущие девяносто шесть стопятидесятикилотонных ядерных боеголовок, были безвозвратно потеряны для Франции. И еще Франция потеряла сто тридцать пять моряков.

Короткое сообщение "Ориона" сопровождалось новыми инструкциями. Им было приказано отправиться на охоту за второй французской атомной подводной лодкой, чье присутствие обнаружено в океане. Проклиная удачу, выпавшую на долю "Луисвила", Конрой надеялся, что какой-нибудь из его выстрелов окажется не менее удачным.

* * *

26 ИЮНЯ, ПЛАТО Д'АЛБИЙОН, ФРАНЦИЯ

Плоскогорье д'Албийон простирается на восток от южного французского города Авиньон в Верхнем Провансе. Одна часть плоскогорья как бы тянется к небу, образуя первые отроги Альп. На западе оно резко обрывается, переходя в знаменитую своими виноградниками долину реки Рона. На плоскогорье разместились шахты, скрывающие в себе восемнадцать баллистических ракет средней дальности. Это был важнейший компонент французских ядерных сил наземного базирования. Два подразделения по девять ракет в каждом имели на вооружении управляемые летающие чудища с боеголовкой 1,2 мегатонны и дальностью полета две тысячи двести миль. Одно попадание такой ракеты в город размером, как Москва или Лондон, способно было превратить его в обгорелые радиоактивные руины. Твердо решив сохранить свою национальную независимую военную стратегию и статус великой державы, предшествующие французские правительства истратили миллиарды франков на создание и периодическое обновление сил обороны "последнего рубежа". Еще сотни миллионов ушли на то, чтобы защитить эту гордость Франции от наземного и воздушного нападения. Блиндажи и минные поля окружали ракетный комплекс, охраняемый солдатами 27-й горной дивизии в темно-голубых беретах. Батареи ракет "земля – воздух", "Роланд" и "Хоук" обеспечивали оборону против вражеских воздушных рейдов. Но главное укрытие баллистических ракет было их местонахождение глубоко в недрах земли.

* * *

БАТАРЕЯ А 5-ГО ПОЛКА ПРОТИВОВОЗДУШНОЙ ОБОРОНЫ

До отказа напичканный электроникой фургон, прикрытый маскировочной сетью, расположился неподалеку от трейлера, на котором была смонтирована радарная установка. Дежурная бригада настежь распахнула двери фургона, чтобы впустить в тесное помещение хоть немного прохладного ночного воздуха, пропитанного запахом хвои и эвкалиптов.

Сержант, наблюдающий за дисплеем SAM, обратился к старшему офицеру:

– Опять те же сигналы. Тот же пеленг, только ближе.

Сержант устал, ему хотелось спать, ему смертельно надоело вглядываться в светящиеся на экране пятнышки, символы и цифры.

Капитан Клод Жюсси отложил в сторону словарь технических терминов, который обычно изучал на досуге. Он имел полное право в данный момент отдыхать в своей постели, а не бодрствовать в душном, забитом до отказа дежурным персоналом фургоне. Люди не сводили ослепших от бессонницы глаз от мутных экранов, а он вроде бы был надзирателем за их спиной. Эта роль была ему не по душе.

К сожалению, когда Америка стала регулярно бомбить военные объекты на севере Франции, по всей стране была объявлена "Готовность номер один". Ложные тревоги измотали людей. Одна мечта была у всех – сомкнуть глаза и поспать всласть.

Капитан крутанул свой вращающийся стул и спросил:

– Где ты их видишь?

– Они опять скрылись. Они то появляются, то пропадают.

Сержант был честный и добросовестный малый. И, главное, не фантазер.

– Вот они скрылись! – вдруг вскричал он.

Среди множества объектов, бороздящих воздушное пространство над Францией в тревожные дни войны, ни человеческий мозг, ни даже всемогущий компьютер не мог с нужной быстротой определить на основе радарной информации – друг это или враг? А секунды решали исход любого сражения.

Капитан немедленно включил экстренную связь с главным центром военной информации.

Бомбы посыпались сверху, как град. Сначала они были маленькими, приближаясь к земле, они увеличивались в размерах и, наконец, достигнув зрелого возраста, то есть взрываясь, превращались в огромные огненные шары.

– Вызываю центр, – бормотал Жюсси куда-то в пространство.

Фургон давно был разнесен на куски взрывом, вся электроника расплавилась, все его подчиненные были мертвы.

А бомбы все сыпались, сыпались... Казалось, что туча, пронесшая смертоносный черный град, обладала неисчерпаемой энергией. На самом деле это была не туча, а самолеты-"невидимки", штурмовики "Стелс" 45-й авиадивизии США, высшее достижение волшебников-ученых, инженеров. Их пилоты-лоцманы не ведали страха, заплывая в самые опасные места воздушного океана. Им не грозило быть пойманными щупальцами спрутов-радаров.

В 1991 году Америка опробовала это оружие в небе над Ираком. Прошли месяцы и даже годы. Оружие совершенствовалось, стремясь к идеалу.

Оно прошло еще одно испытание. Не потеряв ни одного самолета, "Стелс" ликвидировали базу на плоскогорье д'Албийона с ядерными ракетами, а заодно и людей, возделывающих там свои виноградники.

* * *

РУКОВОДСТВО ВОЗДУШНЫМИ ОПЕРАЦИЯМИ НАД ТЕРРИТОРИЕЙ ФРАНЦИИ

Экипаж "Авакса" был обеспокоен тем, что находился так далеко от поля боя, но командира 3-й бригады разведывательных самолетов, наоборот, это не волновало. Связь была налажена отлично, и он незамедлительно получал информацию об успешном поражении тщательно выбранных целей. Война для бригадного генерала Роберта Келлера, при всем его боевом опыте, представляла набор фотографий, снятых с высоты, и в ракурсах, немыслимых для какого-нибудь земного фото – или телерепортера. И еще вдобавок, он понимал язык цифр, недоступных тем, кто не причастен к системе "Авакс"...

Его компьютеры и он сам вместе с ними почти одновременно сделали вывод, что дело идет неплохо. Даже очень хорошо – можно позволить себе выставить такую оценку.

Он опасался только одного – как бы Париж не решился от отчаяния на "последний шаг" и не опередил его на несколько секунд. Поэтому он уже много часов держал под прицелом столь любимый им, роскошный и веселый Париж.

* * *

ЛИДЕР ШТУРМОВИКОВ ЗВЕНА "ИГЛ", ПЛАТО Д'АЛБИЙОН

Полковник Нейл Кампос видел, в какую помойку превратили его бомбочки зеленые склоны гор и драгоценные виноградники. Он сам был любителем французских вин. Но, к сожалению, каждую работу нужно закончить и отчитаться перед хозяином.

Цепочка защитных ракет "Хаук" уже вспыхнула короткими тройными залпами. Французы немного запоздали с приветственным салютом, но увернуться от "черной смерти", чтобы убить змею, которая сама была способна убить миллионы живых существ, было не так-то просто. Нужно было бы сунуть руку в ее змеиное логово.

"Иглы" уже направили свои клювы вниз к земле. Еще мгновение, и машина вслед за выпущенной ракетой пробуравит земную поверхность и найдет там себе могилу где-нибудь в слоях мезозойской эры. Но на это и существует человеческий гений конструктора и пилота. Машина вышла из штопора, и "Томагавк" ушел в глубину, чтобы крушить змеиное гнездо.

* * *

СТАНЦИЯ СЛЕЖЕНИЯ СИСТЕМЫ КОСМИЧЕСКОЙ ОБОРОНЫ, ВОУМЕР, АВСТРАЛИЯ

По другую сторону экватора, в двадцати трех тысячах миль от места действия, спутник, вращающийся вокруг Земли на такой же примерно высоте, принял "картинку" с другого спутника, имеющего другую орбиту и пролетающего в этот момент над Европой. Обмен информацией произошел мгновенно, и дежурные офицеры в пункте слежения стали очевидцами события, сведения о котором в прошлом веке могли дойти до них не меньше чем через полгода. Здесь, на другом краю света, тоже было объявлено круглосуточное боевое дежурство. Все опасались пуска стратегических ядерных ракет Франции. Стая "Бриллиантовых булыжников", разумеется, остановила бы их за пределами земной атмосферы, но они были бессильны прервать их полет на небольшой высоте на дистанции средней дальности.

Блеснули сверкающие пятна – словно разбился на ярком свету хрустальный бокал. Дисплей показывал в это время один из южных районов Франции – плоскогорье возле Авиньона. Радарные символы преобразились в живые телевизионные кадры... Верхний слой земли еще не был затронут катастрофой... Благодатная почва еще несколько мгновений выполняла свою работу – питала соками виноградные гроздья. Но внутри уже клокотал вулкан. Проникшие в ракетные шахты "Томагавки" устроили там резню, которую первыми засекли электронные приборы. Потом и сама земля вспучилась, почернела и задымилась.

Но ядерному французскому Геркулесу уже скрутили руки. "Атом" так и не был выпущен на волю. Роковой контакт внутри каждой ракетной боеголовки не произошел. Все было как на спринтерской дистанции – на несколько сотых секунды обошел соперника, и тебе на шею вешают медаль победителя. А как будет в следующий раз?

Глава 27

Благовещение

26 ИЮНЯ, МОСКВА

Дипломаты, аккредитованные в столице России, особенно из развитых стран, пользовались такими широкими льготами и привилегиями, какие и не снились рядовым москвичам. Одной из этих льгот был свободный доступ к свежим продуктам. Обыкновенные граждане получали продовольствие по карточкам и могли насладиться мясом, как и другой подобной роскошью, два-три раза в месяц, а любой иностранец с рублями в кармане мог позволить себе все что угодно, за что только был в состоянии заплатить.

Это была одна из немногочисленных уступок свободному рынку, на которые пошла управляемая военными бюрократия. Именно поэтому группа Федеральной службы контрразведки, состоявшая из трех человек и выставленная для наблюдения в доме напротив американского посольства, не удивилась, когда на рассвете к островку чужой территории в самом сердце столицы подкатил продфургон из Кусковского спецколхоза. Всем было известно, насколько разборчивы американцы, особенно если дело касалось их драгоценных желудков.

– Эх ма! Ты только взгляни! – присвистнул Павел Воронцов, самый молодой и наименее опытный из троих, не отрывая взгляда от окуляров установленного на треноге бинокля. Оптическое устройство было направлено на фургон, подруливший к красному кирпичному зданию канцелярии и остановившийся у боковой двери.

– На что взглянуть, Паша? – второй член их группы сдвинул наушники и поднял голову от многочисленных магнитофонов, выстроенных в ряд на столе. В такую рань мощные направленные микрофоны группы не уловили ничего достойного внимания; милиционеры на посту у входа жаловались друг другу на собачью жизнь, то и дело срываясь на грубый мат, а морские пехотинцы, охранявшие ворота посольства изнутри, маловразумительно толковали о каких-то спортивных событиях.

– Свежие сосиски! Корзины с зеленью! – глядя на то, как рабочие в голубых комбинезонах разгружают все это великолепие, молодой человек почувствовал, что рот его наполняется слюной. – Боже мой! Две говяжьи туши! Апельсины в ящиках!

– Ради бога, заткнись и смотри на что-нибудь другое, – раздраженно оборвал Воронцова старший группы. – Мы охотимся за шпионами, а не за всей этой петрушкой.

Его раздражение было вполне объяснимо. Даже специальные карточки, выпущенные для государственных служащих и обеспечивавшие, в соответствии с законами военного положения, более щедрый паек, не могли прокормить крепких, здоровых мужчин. В лучшем случае, на них можно было с трудом дотянуть до конца месяца. Уже вчера вечером он поужинал лишь жидким чаем, куском несвежего хлеба с тонким слоем масла и салатом из капусты, испещренной какими-то подозрительными пятнами. Одернув Воронцова, старший офицер продолжил заполнять бланки донесений, прислушиваясь к голодному урчанию в животе.

Пристыженный Воронцов развернул свою оптику на канцелярию. В здании было освещено всего несколько окон, и все они располагались на том этаже, на котором американцы круглосуточно дежурили возле установки связи. Тот, кто не спал в посольстве, наверняка так же отчаянно скучал, как и сам Воронцов. "Зато у американцев всегда было полным-полно отличной жратвы, – подумал Павел и позавидовал: – Шоколадные конфеты и, может быть, даже Биг Мак!". При мысли о еде он вздохнул.

Незаметно для него самого процедура разгрузки еды снова приковала к себе его внимание. Но тут его ждало разочарование: рабочие Кусковского колхоза уже закончили разгрузку и уезжали. Счастливцы! Наверняка после каждого рейса им что-нибудь да перепадает! И Воронцов снова отвернул окуляры в сторону, потеряв к опустевшему грузовику всякий интерес. Все съедобное уже успело переместиться в посольскую кухню, и теперь ему едва ли посчастливится увидеть что-нибудь столь же привлекательное до следующего дежурства.

Ему не приходило в голову, что фургон вовсе не пуст и что во время разгрузки продуктов в него незаметно мог забраться человек.

Тем временем огромный фургон из Кусковского колхоза, находившегося целиком в собственности "Ново-Киевской торговой компании" и ЦРУ, повернул налево и быстро покатился к воротам посольства.

Покачиваясь в такт движению кузова, Эрин Маккена расстегнула многочисленные молнии на своем рабочем комбинезоне и сбросила его на пол. Бесформенная кепка, скрывавшая ее золотисто-каштановые волосы, полетела следом. Под грубым камуфляжем скрывалась темно-синяя блуза, шорты и кроссовки.

Подняв голову, она увидела что Алекс Банич смотрит на нее, старательно удерживая на лице бесстрастное выражение. Она знала, что он все еще не одобряет встречу с полковником Соловьевым – это мероприятие казалось ему слишком рискованным.

Чтобы сломить его упорство, потребовалось прямое указание Лена Катнера, за спиной которого стояло Лэнгли, но даже после этого он продолжал настаивать на том, чтобы принять все мыслимые и немыслимые меры предосторожности.

Например, вся та электроника, которая была под ее одеждой. При каждом движении Эрин чувствовала, как крошечный микрофон слегка постукивает о ключицу, ощущала тонкий, как волос, соединительный кабель, спускавшийся на живот, где были укреплены блок питания и миниатюрный диктофон. К коже на спине был приклеен передатчик. Система была полностью автономной и автоматической, так что в случае, если ей придется бежать, не было необходимости что-то второпях крутить и подстраивать.

– Только не потей, – сказал Банич и слабо улыбнулся. Как бы там ни было, это была первая его улыбка с тех пор, как русский полковник вышел на них.

Вся эта шпионская техника была в пределах расчетного риска. Если предложение Соловьева было ловушкой, то укрепленный на теле передатчик мог стать неопровержимым доказательством принадлежности Эрин к иностранной разведке. С другой стороны, эти миниатюрные приспособления позволяли Баничу и Майку Хеннеси слышать всю беседу от начала и до конца. Если что-то пойдет не так, у них будет возможность выручить ее из беды. Может быть...

– Ты помнишь, что надо сделать, если заметишь что-нибудь странное или если появится ощущение, что разговор развивается не в том ключе? – задал вопрос Банич.

Эрин молча кивнула. Предыдущей ночью она потратила несколько часов на то, чтобы выучить целый лист безобидных, на первый взгляд, кодовых фраз, которые подскажут Алексу и Майку, как действовать. По его настоянию она даже прочла краткую инструкцию, касающуюся техники контрнаблюдения и отрыва от преследования. Ей также сообщили адрес одной из конспиративных квартир ЦРУ в Москве, где можно было укрыться.

– Помни, тебе важно разговорить Соловьева. Отделывайся общими фразами где только можно. Понятно?

Эрин снова кивнула. Ее немного сердило, что с ней обращаются не то как с младенцем, не то как с круглой идиоткой, однако она была тронута столь очевидной заботой Алекса о своей безопасности. Он не мог не знать, что процедура встречи давно ею обдумана, однако не в силах был удержаться от того, чтобы не заставить ее еще раз остановиться на всех возможных нюансах. Для человека, известного среди прочих работников посольства под кличкой "Ледышка", Алекс слишком нервничал.

Если бы она сказала ему об этом сейчас, он мог ответить, что опасается, как бы эта их авантюра не испортила превосходное прикрытие, которым они пользовались уже несколько лет. Но Эрин-то знала, отчего его так трясет. Они вместе работали, все лучше узнавали друг друга, и это сближало их все сильнее, независимо от того, хотели ли они в этом признаться или нет. Тем временем грузовик притормозил и остановился.

– Приехали, Алекс. Новодевичий монастырь прямо и направо, – донесся из кабины заглушенный перегородкой голос Хеннеси.

– Хвоста не было?

– Нет. Алкотт и Теппер тоже подтверждают, что все чисто.

Вторая пара оперативных работников ЦРУ должна была следовать за грузовиком на легковом автомобиле, чтобы вовремя засечь всякого, кто попытается за ним проследить.

– Все в порядке, не так ли? – спросила Эрин.

– Возможно, – Алекс вовсе не выглядел удовлетворенным. – Возможно, их наружное наблюдение уже дожидается нас на месте, так что им не было нужды вести нас по городу. – Он вздохнул. – Это твоя последняя возможность отказаться, Маккена. Никто не осудит тебя за то, что ты отказалась сунуть голову в осиное гнездо.

– Нет, – Эрин энергично тряхнула головой, стараясь отогнать сомнения и легкий страх, шевельнувшийся глубоко внутри. Что если русские уже здесь, уже поджидают ее? Картины ареста, пыток, заключения в камеру пронеслись у нее в голове стремительной чередой, и она почувствовала, как сердце ее забилось быстрее.

– Отлично, – ровным голосом подвел итог Банич. Повернувшись к ней спиной, он быстро поднял жалюзи, прикрывавшие одно из задних окон кузова. – Похоже, все чисто. Начинаем.

Быстрым движением он отпер заднюю дверь, спрыгнул на мостовую и помог Эрин выйти. Ей показалось, что эта быстрота была вызвана стремлением Алекса к тому, чтобы все началось и закончилось как можно скорее, пока он не передумал и не запретил ей в последний момент пойти на встречу.

Агенты сверили часы.

– Сейчас – 5.58. Если Соловьев не появится через пять минут после назначенного срока, возвращайся прямо сюда. Не вздумай медлить. Все ясно?

Эрин не ответила. Повинуясь долго сдерживаемому импульсу, она подалась вперед и внезапно поцеловала Алекса. Затем девушка повернулась и побежала к стенам монастыря.

Алекс Банич смотрел ей вслед, и с лица его не сходило ошеломленное выражение.

Новодевичий монастырь – Новый Монастырь Пресвятой Девы Марии – вырастал перед ней массивной громадой высокой зубчатой стены с двенадцатью башенками. Постройки монастыря, увенчанные православными золотыми куполами и резными крестами, лишь едва выглядывали из-за этих белых гладких стен. "Что бы вы ни делали, не заходите на территорию монастыря, – предупреждал ее Алекс, – иначе мы потеряем с тобой связь".

Теперь Эрин стало понятно, почему он так на этом настаивал. Радиосигналы ее передатчика непременно были бы экранированы толстыми стенами, возведенными с таким расчетом, чтобы противостоять стенобитным машинам и пушечным ядрам. Выстроенный в 1524 году, монастырь и снаружи и изнутри напоминал скорее крепость или тюрьму, нежели святой храм. Некоторые из русских царей действительно использовали его в качестве золотой клетки для опальных женщин из знатных родов, которые казались им слишком влиятельными или слишком опасными. Эрин помнила об этом и надеялась, что назначенная здесь встреча не станет для нее дурным предзнаменованием.

Совсем рядом блестела река, отражая лучи утреннего солнца, которое вставало где-то за спиной Эрин. Москва-река, петлей охватывая огромный комплекс стадионов, кортов, бассейнов и тренировочных площадок, значительно расширенный накануне Московской Олимпиады 1980-го года, текла мимо монастыря на север.

Эрин увидела Валентина Соловьева у главных ворот монастыря – у высокой арки, поддерживаемой двумя толстыми колоннами. Одетый в спортивные трусы и футболку, полковник выглядел несколько иначе, чем в форме. Теперь он казался доступным и не столь внушительным. В ожидании полковник старательно делал вид, будто наблюдает за работой двух бородатых, перепачканных красками художников. А вдруг это переодетые сотрудники контрразведки, притворившиеся художниками? При мысли об этом Эрин невольно замедлила бег.

Она знала, что Новодевичий монастырь был излюбленным местом уличных московских художников, однако в такой ранний час ворота монастыря были все еще закрыты. Эрин перешла на шаг и приблизилась. Оба художника работали над акварелями, изображавшими монастырь на восходе солнца. Толстые кисти двигались быстро, уверенно нанося прозрачные краски на белую пустоту листов.

Эрин почувствовала значительное облегчение, и все ее страхи немного отступили. Либо среди агентов ФСК были одаренные художники, либо эти парни на самом деле были теми, кем они казались – голодными студентами, пытающимися заработать несколько лишних рублей продажей своих картин с изображением одной из самых знаменитых достопримечательностей города.

Заслышав шаги, Соловьев обернулся. Увидев Эрин, он улыбнулся, но она обратила внимание, что взгляд офицера остался внимательным и настороженным. Полковник заговорил с ней по-русски:

– Вы все-таки приняли решение. Я рад.

Эрин ответила на его родном языке, стараясь смягчить свой американский акцент:

– Вас, кажется, это удивляет. Почему?

Полковник пожал плечами.

– У вас и так, должно быть, немало других дел, особенно в последнее время. Вы могли быть заняты, – покосившись на двух художников, Соловьев кивнул головой в направлении улицы за ее спиной.

– Может быть, пробежимся?

Эрин отметила, что он старательно избегает называть ее по имени.

– Разумеется. Если, конечно, вы уверены, что сможете выдержать мой темп.

Соловьев снова улыбнулся, на этот раз от души. Шагнув вперед и выйдя из-под арки, он повернул направо, направившись к реке. Эрин без труда удалось приноровиться к его темпу.

Несколько минут они бежали молча, потом свернули в тихую улочку, параллельную Москве-реке. Вдали виднелись бледно-коричневые башни гостиницы "Украина". Навстречу им попадалось совсем мало машин и грузовиков – бензин для частных автомобилей выдавался по карточкам, и количество его строго ограничивалось.

Наконец Эрин, не в силах и дальше сдерживать свое любопытство, нарушила затянувшееся молчание:

– Итак, полковник, все решать вам. Для чего вы хотели меня видеть?

Соловьев повернул к ней голову, и Эрин с удивлением увидела в его серых глазах веселье и радость. Полковник слегка приподнял одну бровь:

– Нужна ли еще какая-то причина, кроме простого и естественного желания насладиться вашим обществом?

– Да, нужна, – Эрин знала, что многие мужчины находили ее привлекательной, однако у нее в голове никак не укладывалось, что такой человек, Как Соловьев, может ради плотского желания или даже ради любви поставить под удар свою карьеру. Кроме того, она догадывалась, что такой привлекательный мужчина вряд ли имеет затруднения со здешними русскими красавицами. Удовлетворить его желаниям они могли с тем же успехом, а волочиться за ними было куда безопаснее.

– Ну что же, это справедливо, – кивнул Соловьев, и его лицо стало серьезнее. – У меня такая причина есть.

Эрин ждала продолжения, держась рядом с ним. Похоже, что Соловьев в конце концов пришел к какому-то решению. Не сбавляя темпа, полковник повернул в небольшой парк, раскинувшийся на берегу реки у западной стены монастыря. Засыпанная гравием дорожка вела сквозь благоухающий сад, огибая два прудика. Наконец он остановился возле парковой скамейки и повернулся так, что они с Эрин оказались лицом к лицу.

– Я знаю, что вы выказали мне огромное доверие, придя сюда сегодня утром, мисс Маккена. Я вполне мог оказаться подсадной уткой, агентом-провокатором, ведь верно?

– Эта мысль приходила мне в голову, – призналась Эрин.

– Все это вполне объяснимо, – пожал плечами полковник. – Кое-кто из моих соотечественников славится своим умением проделывать подобные штуки. Но не я.

Пристально поглядев Эрин в глаза, он продолжил:

– Вы должны правильно понять меня. Если хоть одно слово из того, что я сейчас вам скажу, достигнет чужих ушей... Фьюить! – он присвистнул, одним быстрым движением полоснув себя ребром ладони по горлу. Взгляд его внезапно стал угрюмым. – Я не драматизирую, мне просто известно, что такие вещи случались. Я знаю это, быть может, лучше других.

Эрин внезапно почувствовала, как ее мысли, словно сорвавшись с цепи, помчались куда-то бешеным галопом. Звуки, запахи, картины окружающего – все разом усилилось, как будто ее органы чувств одновременно проснулись и заработали во всю мощь. Это ощущение было ей знакомо – она всегда приходила в такое состояние, когда ей удавалось найти ключ к какой-то исключительно сложной проблеме. И одновременно она осознавала, что все ее страхи и опасения никуда не делись, что они тут, рядом. Все, что бы ни говорил Соловьев, – все могло оказаться маскировкой, частью хитрого плана, разработанного русской контрразведкой, предназначенного для того, чтобы заманить ее в капкан. Однако ее интуиция и все инстинкты хором твердили, что это маловероятно.

Эрин развела руками.

– Я могу только пообещать, что сделаю все, что в моих силах, полковник.

Соловьев слегка повеселел.

– Мне остается только поверить вам.

С этими словами он опустился на скамейку. Эрин последовала его примеру, краем глаза заметив среди листвы светлое пятно. Это мог быть только продуктовый фургон Банича, припарковавшийся в нескольких кварталах от них дальше по улице. Оставалось надеяться, что передатчик еще работает.

– Французы хотят, чтобы мы вторглись в Польшу, – неожиданно сказал полковник. – Они прислали высокопоставленную делегацию для переговоров непосредственно с маршалом Каминовым и остальными представителями Военного совета.

Эрин вздрогнула как от холода. Вступление России в войну с некоторых пор стало навязчивым кошмаром Вашингтона. Ни США, ни даже Великобритания не смогли бы так быстро направить свои вооруженные силы в Польшу, чтобы отразить франко-германскую атаку против этой страны с запада и остановить лавину русских войск с востока. Глубоко вдохнув воздух, Эрин спросила:

– Согласились ли на это предложение Каминов и члены Совета?

Полковник покачал головой.

– Пока нет. Они хотят получить больше, чем предлагают французы, – в его голосе прозвучало явное осуждение.

– А что предлагают французы?

– Финансовую помощь и передачу технологии на сумму в несколько миллиардов ваших долларов, – ответил Соловьев.

– И этого недостаточно?

Полковник снова пожал плечами.

– Нет. – Наклонившись вперед и слегка сутулясь, он пояснил: – Каминов понимает, что чем дольше он ждет, тем важнее для Парижа становится наша помощь. В любом случае понадобится несколько дней, чтобы необходимые нам силы проследовали через территорию Белоруссии и заняли позиции вдоль польской границы.

Эрин кивнула.

– Чего же он хочет?

– Больших денег. Более широкого доступа к передовым военным технологиям. Статус равноправного члена Конфедерации наравне с Германией и Францией...

Самую скверную новость полковник приберег напоследок:

– И еще он хочет получить свободу действий в отношении Украины, государств Балтии, Казахстана и прочих республик.

Эрин заметила, что губы его сжались в угрюмую тонкую линию.

– Слишком много высокопоставленных чиновников в моей стране так и не смирились с распадом Советского Союза, мисс Маккена. Они стремятся вернуть былую империю. Для них не имеет значения, какую цену заплатят другие за их славу и за их неограниченную власть. И ведь многие пойдут за ними. Мои соотечественники устали от голода и неопределенности. Они жаждут процветания и благополучия, жаждут снова занять почетное место на мировой арене.

Эрин сидела неподвижно, словно оцепенев. Призрак Европы, захваченной франко-германским альянсом, был страшен сам по себе, но перспектива того, что на востоке снова возникнет объединенная и агрессивная советская империя, была еще страшнее.

В задумчивости Эрин беспощадно теребила свой "конский хвост". То, что рассказал Соловьев, – равно как и то, о чем он еще не упомянул, – представлялось ей крайне важным.

– Вы все время упоминаете французов, – задала она вопрос, – но что в это время делают немцы? Они тоже в этом участвуют?

– Я так не думаю. Все участники делегации, которых я видел – французы. Встречи проходят в обстановке строжайшей секретности на даче под Москвой, – полковник лукаво улыбнулся. – Сомневаюсь, что немцы имеют хоть какое-то представление о том, что задумали их так называемые союзники.

Все это выглядело довольно странно, однако предположение полковника было не лишено смысла. Германия вряд ли приветствовала бы идею о возрождении России. С другой стороны, готовность французов отказаться от партнерских отношений с таким союзником, как Германия, красноречиво свидетельствовала либо о чрезмерной самонадеянности французов, либо об их глубоком отчаянии. Эрин пришла к предварительному заключению, что скорее всего тут имеет место и то и другое.

По улице прогрохотал грузовик, выведя Эрин из состояния задумчивости. Москва просыпалась. Вскоре им придется либо разойтись, либо подвергнуть себя опасности: обратить на себя внимание кого-нибудь из ранних прохожих. Мало кто из русских мог позволить себе проводить время на скамейке в парке, да еще в разгар рабочей недели.

– У вас есть какие-нибудь доказательства?

Соловьев поморщился.

– Нет, мисс Маккена. Как я уже говорил, переговоры ведутся крайне осторожно, и дача хорошо охраняется.

Эрин нахмурилась. Без конкретных доказательств, которыми можно было бы подтвердить свое заявление, Соединенные Штаты не могли обнародовать то, что стало им известно о секретных франко-русских переговорах. Обе державы не преминут с достоинством опровергнуть обвинение, Соловьев исчезнет в неглубокой могиле вновь открытого ГУЛага, а переговоры будут и дальше продолжаться в соответствии с намеченным планом.

– Вы смогли бы добыть доказательства? – она приподняла на него глаза.

Соловьев очень долго смотрел на нее и молчал. Потом медленно кивнул.

– Вероятно... хотя это будет нелегко. Для того, чтобы пронести мимо охраны магнитозапись или документы, потребуется тщательно продуманный план... и немного везения. План я разработаю, а вот везение не по моей части.

– Это важно, полковник. Очень важно.

Соловьев кивнул.

– Я понимаю, – он посмотрел на часы да встал. – Мне кажется, мы немного засиделись.

– Как я смогу связаться с вами?

Полковник решительно тряхнул головой.

– Вы не сможете. ФСК становится сильнее с каждым днем. Я подозреваю, что они прослушивают все входящие и исходящие звонки Министерства обороны.

Эрин решилась. Банич очень неохотно дал ей телефонный номер, который она должна была передать Соловьеву, в случае если он покажется ей заслуживающим доверия.

– О'кей, полковник, тогда сами позвоните мне и назначьте следующую встречу, если сумеете найти безопасную телефонную линию. Используйте только этот номер: двести пятьдесят три двадцать четыре шесть два.

Он повторил номер только один раз, правильно. Потом на его лице появилась улыбка – словно луч солнца проглянул из-за туч.

– Вы поразительно изобретательны для простого торгового атташе, мисс Маккена.

Несмотря на все старания, Эрин вспыхнула.

– Ну что ж, тогда до следующей встречи, – полковник галантно поцеловал ей руку и повернулся, собираясь уйти.

– Полковник!

Соловьев обернулся.

– Еще один вопрос. – Эрин встала со скамейки и подошла к нему. – Почему вы решились на этот шаг?

– Я патриот, мисс Маккена, – он состроил сардоническую гримасу. – "Моя преданность России-матушке гораздо больше, чем у кого-либо другого". Примерно так сказал маршал Каминов моему президенту, когда взял в свои руки власть и начал все это безумие. И если его аргументы обернулись теперь против него самого, словно псы, бросившиеся на хозяина, что ж... тем лучше.

* * *

27 ИЮНЯ, БЕЛАРУСЬ, ТРАССА СМОЛЕНСК – БРЕСТ В РАЙОНЕ ДЕРЕВНИ СТОЛБЦЫ

Главное шоссе, соединяющее российский город Смоленск с пограничным белорусским городом Брестом, пролегало по краю широкой равнины реки Неман. Тенистые дубравы и безмятежные зеленые луга простирались далеко на север от шоссе. К югу от него все было закрыто непроницаемой стеной густой желтоватой пыли, поднятой колесами и гусеницами военной техники, запрудившей трассу.

Милиция и отряды военной автоинспекции стояли на каждом перекрестке, направляя гражданские автомобили и грузовики в объезд, по второстепенным дорогам, зачастую лишенным твердого покрытия, и по проселкам. Три мотострелковые дивизии, торопясь на запад, двигались и по встречной полосе шоссе. Огромные танковые тягачи с ревом волокли по асфальту низкие платформы, на которых покачивались укрытые брезентом танки Т-80 и боевые машины пехоты. К польской границе направлялось около двух тысяч единиц боевой техники и шестьдесят тысяч солдат, растянувшихся в походную колонну больше чем на семьдесят километров. Эшелоны с топливом и боеприпасами двигались по железной дороге параллельно шоссе.

Пока его подчиненные продолжали торговаться с французами, маршал Каминов усиливал концентрацию войск на границе.

* * *

ПАРИЖ

Никола Десо смотрел на мужчину и женщину, сидевших напротив него, со смесью раздражения и презрительности. Эти бельгийцы были совершенно невыразительной парой. Да и кто мог всерьез воспринимать министра обороны – женщину? Особенно такую, которая больше походила на расплывшуюся, седую домохозяйку, а не на высокопоставленного государственного чиновника. Не внушали ему особого уважения располневшая талия и хмурое выражение лица начальника Управления кадров бельгийской армии. Единственным достоинством этой пары могло быть только то, что оба они понимали, кто обладает реальной властью в Конфедерации. Десо покачал головой.

– Я никак не могу согласиться с вашими требованиями об особом отношении, госпожа министр. Ваша просьба не вводить в бой две полноценные мотопехотные бригады столь же неуместна, как и претензии на льготное налогообложение.

– Однако эти бригады – это почти половина нашей регулярной армии, месье, – возразила ему министр обороны. – Хуже того, если вы отправите их на театр боевых действий, вы тем самым заставите наше правительство нарушить одно из важнейших обещаний, данных избирателям. Им было обещано, что наши войска не будут принимать участия в войнах за пределами национальных границ!

Десо сердито уставился на нее. Это была его идея – в первую очередь использовать бельгийские войска. Судя по донесениям из Москвы, становилось предельно ясно, что, чтобы уговорить русских вступить в войну, потребуется гораздо больше времени. Между тем германские и французские войска в Польше срочно нуждались в пополнении живой силой и танками, чтобы возобновить свое приостановившееся наступление. Использование бельгийских войск для обороны коммуникаций и складов Конфедерации могло высвободить для передовой несколько боеспособных соединений. Иными словами, Десо был не готов к тому, что его блестящий план потерпит крушение, столкнувшись с упрямством тупоголовых бельгийских политиков.

– Торжественные клятвы вашего правительства ЕвроКону должны перевесить соображения внутреннего порядка, мадам. Если вы хоть сколько-то в этом сомневаетесь, мне остается только предложить вам еще раз перечитать соответствующие соглашения.

Десо и не собирался смягчать свои слова. Эти двое представляли маленькую, весьма уязвимую страну, втиснутую как раз между Германией и Францией. Им не следует забывать об этом. К тому же, продемонстрировав жесткий подход, он может предотвратить сползание бельгийцев от простого неудовольствия к открытому противодействию.

Наклонившись вперед, Десо твердо закончил.

– Приказ Секретариата обороны окончателен, и мы ожидаем от вас полного и быстрого его исполнения. Я предлагаю вам немедленно заняться подготовкой распоряжений для вашего командования.

С этими словами Десо отвернулся, не обращая внимания на обиженное, напряженное выражение их лиц. К тому времени, как его помощники вывели из его кабинета двух испуганных бельгийцев, Десо уже думал о других, гораздо более важных проблемах.

Глава 28

Плацдарм у моста

27 ИЮНЯ, ШТАБ 19-й МОТОПЕХОТНОЙ БРИГАДЫ В РАЙОНЕ ЮЖНЕЕ БЫДГОЩ, ПОЛЬША

Приметы войны были густо разбросаны по польским полям и шляхам. Так у шоссе № 5, на самой его обочине, замерли два сгоревших танка Т-72, пытавшиеся сдержать наступление армий ЕвроКона. Трава вокруг них почернела, и в ней виднелись оплавленные обломки стали и куски резины. В воздухе еще витал легкий, тошнотворно-сладкий запах дыма, нефти и горелого мяса, и становилось тревожно, когда этот запах вплетался в обычные ароматы польского села – в запахи нагретой солнцем травы, лошадей и навоза.

Подполковник Вилли фон Силов стоял на противоположной стороне обочины и смотрел, как походная колонна его 19-й бригады торопится на север, оседлав бронетранспортеры "Мардер" и броню "Леопардов". Одновременно с ними двигались еще тысячи боевых машин и орудий, поднимая над равниной тучи пыли.

2-й армейский корпус ЕвроКона провел в резерве пять дней и теперь возвращался на позиции, отдохнув и перегруппировавшись. Как всегда впереди шла 7-я бронетанковая дивизия.

На броне "Мардеров" группами сидели угрюмые пехотинцы. Многие из них завязали рты и носы платками, спасаясь от густой, смешанной с песком пыли, летевшей из-под гусениц и колес. Выхлопы дизельных двигателей и раскалившее броню солнце сделали непереносимым пребывание в душных десантных отсеках.

Лица некоторых солдат были знакомы Вилли, но куда больше было лиц незнакомых. Часть потерь бригады удалось возместить за счет легкораненых и выздоравливающих, однако большая часть пополнения была из числа резервистов – бойцов Территориальных формирований, которые в срочном порядке были призваны под знамена.

Территориальные войска Германии – приблизительный аналог Национальной гвардии в США – предназначались в основном для обороны своей родной страны, а вовсе не для наступательных операций на чужой территории. Перемены в официальной политике были вызваны тяжелыми потерями, но радости от этого никто не испытывал. Не были довольны ни командиры, которые получали в свое распоряжение целые подразделения плохо обученных и физически слабо подготовленных солдат, ни сами эти солдаты. Территориальные войска в основном составляли мелкие предприниматели, лавочники или фабричные рабочие, которые готовились оборонять свой родной край от советского вторжения. Значительная часть из них, недовольная тем, что их посылают сражаться на чужой территории, вообще не явилась на призывные пункты, а те, кто явился, загодя запаслись медицинскими заключениями, подтверждающими их непригодность к строевой службе. В результате едва ли половина из всех призванных влилась-таки в ряды германских дивизий, сражавшихся на территории Польши.

Вилли глядел на проносящиеся в облаках пыли мрачные, подавленные лица и вздыхал. Хотя на бумаге бригада, которой он командовал, была почти полностью укомплектована, на деле это было далеко не то блестящее, мощное боевое соединение, которое форсировало Нейсе двадцать два дня тому назад.

Из колонны вырулил бронетранспортер и остановился рядом с командирской машиной фон Силова Буквы и цифры, выведенные мелом на бронированных боках боевой машины, свидетельствовали, что принадлежит она подполковнику Клаусу фон Ольдену, командиру 192-го батальона мотопехоты Вилли не без удовольствия отметил про себя, что с брони исчез яркий геральдический крест, некогда исполнявший функцию бортового номера. По всей видимости, здравый смысл и редкое чутье, касающееся премудростей выживания на поле битвы, возобладали над гордостью Клауса за своих прусских предков-аристократов. Тем временем из люка машины выкарабкался и легко спрыгнул на траву сам фон Ольден, человек среднего роста с жестким, неулыбчивым лицом.

Вилли сделал ему навстречу несколько шагов, стараясь сохранить на лице бесстрастное выражение. Дерзкий, несносный, честолюбивый комбат сидел у него, как заноза в ноге, с того самого дня, как он получил свое назначение в бригаду. Ольден презирал "осси" – жителей Восточной Германии, – особенно таких, как фон Силов, опередивших его в продвижении по службе. Вилли, однако, понимал, что нравится ему это или нет, но ему придется работать с Клаусом и ему подобными.

Как бы там ни было, его стремительное возвышение до поста командира бригады усилило между ними взаимную антипатию. Фон Ольден не делал тайны из того, что считает себя гораздо более компетентным и достойным этой должности, чем "этот восточный беженец-выскочка". Вилли всерьез подозревал, что его мнение разделяет кое-кто из офицеров 7-й танковой дивизии и из штаба 2-го Армейского корпуса.

Фон Силов принял командование бригадой в самой сложной обстановке, какую только можно себе вообразить, и удачно справился со всеми трудностями. Только война изменила кадровую политику армии в пользу действительно знающих и талантливых командиров.

Фон Ольден тем временем остановился перед Вилли в весьма вызывающей позе.

– Ты хотел меня видеть? – Казалось, все в его облике, начиная от саркастического тона и кончая лихо заломленным зеленым беретом, излучало презрение.

Фон Силов ждал, холодно глядя на него. Дерзость и неповиновение служили достаточным основанием для наложения взыскания даже на старших офицеров, и, если обнаглевший комбат решил поставить вопрос именно так, что же... Он будет счастлив оказать ему эту любезность.

Молчание затягивалось, и с лица Клауса сползло самоуверенное выражение. Фон Ольден нехотя притворился, что встал по стойке смирно, и снова спросил:

– Вы хотели меня видеть, герр подполковник?

Последнее слово он процедил сквозь стиснутые зубы.

Вилли бесстрастно кивнул.

– У нас новый объект для наступления, и я поручаю эту задачу твоему батальону.

Вилли повернулся и отошел к своей командирской М577, где ждал их для краткого совещания майор Тиссен. У подполковника не было другого выхода, и он последовал за своим начальником.

Внезапная контратака польской армии, остановившая стремительное наступление 2-го Армейского корпуса к югу от Познани, была настолько неожиданной, что верховное командование ЕвроКона было вынуждено бросить в бой свои ревностно сберегаемые резервы. На протяжении двух дней две свежие танковые дивизии 5-го Армейского корпуса вели наступление на позиции измотанной польской армии и в конце концов увязли в затяжных, кровопролитных стычках, надеясь расчистить подступы к городу с запада и с востока. Под угрозой фланговых маневров, которые могли и вовсе изолировать Познань, поляки эвакуировали жителей и возобновили сопротивление, оставляя один оборонительный рубеж за другим, но стараясь выиграть время до подхода подкрепления с востока или от Объединенных сил.

Две из шести польских дивизий вышли из боя и отступили к Варшаве, оседлав ведущие к польской столице шоссейные дороги на случай, если немцы или французы повернут в этом направлении. Остальные дивизии, огрызаясь огнем, пятились к Гданьску. Каждый километр, который они уступали, приближал их к более выгодному району обороны и к портовому городу, где вскоре должны были высадиться американские и английские войска.

Армия ЕвроКона изменила направление своего главного удара и повернула на север, преследуя отступавшие польские дивизии. Теперь у них появился еще один важный стратегический объект наступления, третий за прошедшие две недели: необходимо было захватить Гданьск и перерезать тот канал, по которому поступали к противнику подкрепления и припасы. После этого, получив военное преимущество, Париж и Берлин могли начинать мирные переговоры с отступившим и изолированным от союзников врагом.

Фон Силов задумчиво рассматривал карту. Гданьск должен был стать главным объектом наступления с самого начала. Первые атаки франко-германских войск в направлении Вроцлава и Познани помогли им отвоевать значительную часть территории страны – и ничего больше. Захват главного портового города давал реальную надежду, что эта идиотская война может быть выиграна или, по крайней мере, приближена к достойному завершению.

К несчастью, для того чтобы захватить Гданьск до того, как там выгрузятся механизированные дивизии армии США с их тяжелым вооружением, требовались большие усилия. С того дня, как пала Познань, за три дня непрекращающегося преследования дивизии ЕвроКона продвинулись больше чем на восемьдесят километров и приближались к крупному промышленному центру под названием Быдгощ. От него до Гданьска было, однако, еще сто пятьдесят километров, а Быдгощ – в этом он не сомневался – наверняка окажется крепким орешком.

Любой, кто вознамерился бы пройти сквозь город или обойти его справа или слева, вынужден был форсировать реку Нотець, а затем преодолеть довольно широкую полосу густых лесов. Обойти этот район широким маневром к западу было в лучшем случае трудно, в худшем – невозможно. Наступающим войскам пришлось бы двигаться через Померанию – страну тысяч озер и болот. Путь войскам там преградили бы три широкие реки, петляющие по болотистым равнинам. Обходить Быдгощ с востока тоже не имело смысла – с этой стороны свободу маневра ограничивала широкая Висла.

Вилли хмурил брови. Сеть дорог и условия рельефа вынуждали ЕвроКон атаковать Быдгощ в лоб, двигаясь вдоль узкого коридора, ограниченного условиями рельефа. И если противник искал возможности для успешной контратаки, то это было именно такое место.

Река Нотець, хотя и не такая широкая, как Висла, была труднопреодолимым препятствием. Если дать полякам достаточно времени, то они успеют зарыться в землю сразу за рекой и надолго закроют дорогу на Гданьск. Штаб корпуса хотел, чтобы 19-я мотопехотная бригада захватила плацдарм на северном берегу реки Нотець как можно быстрее. Но где лучше всего это сделать?

Майор Тиссен ответил на его вопрос, наклонившись над картой и указывая пальцем на маленькую деревушку, расположенную в нескольких километрах от их нынешнего местоположения дальше по шоссе.

– Здесь, герр подполковник, в Рунаржево. Там мост.

Вилли кивнул, хотя внутри у него все похолодело. Командование требовало, чтобы они атаковали прямо посередине. Если поляки все еще отступают, то мост будет взорван прямо у него под носом. Если они развернутся, чтобы превратить реку в оборонительный рубеж, то атакующая дивизия угодит в настоящую мясорубку.

Перехватив встревоженный взгляд Клауса фон Ольдена, Вилли понял, что и он пришел к тем же неутешительным выводам. Уголки тонких губ подполковника поползли вниз.

– На какую поддержку я могу рассчитывать, майор? – спросил фон Ольден без обиняков.

– Боюсь, мы не сможем поддержать вас сколько-нибудь серьезно, герр подполковник, – виновато улыбнулся Тиссен.

Фон Ольден ткнул пальцем в лесной массив, обозначенный на карте севернее моста. Этот лес мог послужить прекрасным укрытием для польских танков и пехоты, если кому-нибудь придет в голову устроить здесь засаду.

– А как насчет того, чтобы обработать этот район с воздуха? Используя, скажем, напалм или кассетные бомбы?

Майор покачал головой.

– Увы, сэр, никакой воздушной поддержкой мы не можем вас обеспечить.

"Ничего удивительного", – подумал Вилли. Центр воздушной войны переместился на запад, на территорию Германии и Франции. Несколько потрепанных эскадрилий истребителей и истребителей-бомбардировщиков, остававшиеся у обеих сражающихся сторон, использовались исключительно для обороны от воздушных налетов противника или для проведения бомбоштурмовых ударов по важнейшим стратегическим объектам. Ни одна из сторон не могла предпринять ничего существенного, чтобы завоевать господство в воздухе над полями сражений.

Фон Ольден принялся раскачиваться с пятки на носок.

– А артиллерийская поддержка? – спросил он. – На что я могу рассчитывать?

– Только на дивизионную артиллерию и минометы, герр подполковник. Вся корпусная артиллерия занята в других местах, – ответил Тиссен.

Между тем подозрения Вилли почти превратились в уверенность. Командующий 2-ым Армейским корпусом генерал Монтан задумал какой-то трюк. Вряд ли можно было всерьез рассчитывать, что одна-единственная мотопехотная бригада сумеет захватить мост в Рунаржево без всякой поддержки. Судя по всему, его люди должны были драться и умирать только для отвлечения внимания противника. Видимо, Монтан надеялся, что, когда поляки стянут свои силы к мосту, чтобы прикончить 19-ю бригаду, другие соединения корпуса сумеют перейти Нотець где-нибудь в ином месте, не встретив серьезного сопротивления.

Фон Силов почувствовал, как его начинает охватывать гнев. Ему было вовсе не по душе, что его так равнодушно и безжалостно приносят в жертву. Неужели проклятый француз думает, что его германские войска откажутся драться, если узнают правду?

На мгновение Вилли задумался о том, чтобы отказаться выполнить приказ об атаке, однако сразу вернулся к реальности. Если рассуждать абстрактно, то его дерзость будет выглядеть довольно красиво. Если посмотреть на это с практической точки зрения, то он все равно ничего не достигнет. Генералы Монтан и Лейбниц немедленно отстранят его от командования и заменят его фон Ольденом или кем-то вроде него.

Он уставился в карту, чувствуя на себе пристальные взгляды фон Ольдена и Тиссена. Офицеры ждали его распоряжений. Некоторое время в голове Вилли не было никаких мыслей вообще, затем в его мозгу начала вырисовываться идея.

Если нельзя обойти укрепленный район обороны, если нет времени, чтобы сокрушить его мощным огнем, тогда остается только один выход. Как говорят пилоты-истребители, скорость – это жизнь. То же самое было вполне применимо и к наземной войне. Быстрый маневр мог послужить ключом к обороне противника, мог сорвать его планы и помочь захватить инициативу. Этот принцип лежал в основе германской военной доктрины.

Вилли посмотрел на командира 192-го батальона.

– Когда вы сможете начать атаку, подполковник?

– Через час. Может быть, через два, – пожал плечами Клаус. – Когда мы подойдем к реке, мне понадобится время, чтобы разобраться поротно, разведать территорию и проинструктировать офицеров. Кроме того, мне понадобится поддержка танков 4-го батальона.

– Нет, – качнул головой фон Силов и посмотрел на север. – Чем дольше мы провозимся, тем больше у поляков будет времени, чтобы окопаться. – Он повернулся к фон Ольдену и добавил: – Так что не тяните резину, подполковник. Атакуйте, обрушивайтесь на них всеми силами, пока они не закрепились на том берегу. Разворачивайтесь в боевые порядки на ходу, а я стану вводить в бой новые батальоны по мере того, как они будут подтягиваться. Вам ясно?

Командир 192-го батальона неохотно склонил свою аристократическую голову. Было очевидно, что вся эта операция не вызвала в нем прилива энтузиазма. Несмотря на внешнюю агрессивность и дерзость, в душе Клаус фон Ольден был очень осторожным человеком.

Вилли проигнорировал его нерешительность.

– Свяжитесь по радио с капитаном Брандтом, Тиссен. Передайте ему, что я приказал расчистить подступы к этой проклятой деревушке как можно скорее.

Майор козырнул и поспешил прочь. Гюнтер Брандт командовал передовым охранением бригады. Его отряд состоял из разведывательных машин "Лухс" и усилен танковой ротой 194-го батальона, что, без сомнения, повысило атакующую мощь авангарда. Все утро Брандт и его люди постоянно ввязывались в стычки с отступающими польскими частями; оторвавшись на значительное расстояние от основных сил бригады и усиленно маневрируя по сторонам шоссе, они неизменно угрожали полякам с флангов, лишь только те пытались контратаковать. Это был особый способ ведения боя, предназначенный для того, чтобы свести к минимуму потери, не прекращая двигаться вперед, однако на маневры уходило довольно много времени. Приказ фон Силова должен был это изменить.

Что бы там ни думали генерал Монтан и его офицеры-французы, 19-я мотопехотная бригада намерена была сделать все от нее зависящее, чтобы захватить Рунаржевский мост неповрежденным.

* * *

РОТА "С" 421-го ПЕХОТНОГО БАТАЛЬОНА ПОЛЬСКОЙ АРМИИ, ГАРНИЗОН РУНАРЖЕВО

Рунаржево представляло из себя небольшую группу кирпичных и деревянных строений, расположенных по обеим сторонам шоссе. Этот населенный пункт находился на южном берегу реки Нотець. Самыми заметными зданиями в поселке были старая церковь из красного кирпича и двухэтажная серая постройка из железобетонных блоков, служившая почтой, библиотекой и ратушей. Вокруг поселка далеко, насколько хватало глаз, простирались поля, пастбища, отдельные хутора и яблоневые сады. Вдали темнел лес. Узкая голубая лента ленивого ручья, впадавшего в Нотець, петляла по зеленовато-коричневому ландшафту и обрывалась, ныряя под шоссе.

В двух километрах к западу от Рунаржево торчали из реки искореженные останки железнодорожного моста. Несколько дней назад французские штурмовики обрушили целый пролет этого моста при помощи бомб с лазерным наведением, пытаясь приостановить доставку войск и боеприпасов в осажденную Познань по железной дороге.

Однако автомобильный мост через Нотець еще стоял. Бронетранспортеры, грузовики с боеприпасами и прочая боевая техника текли на северный берег нескончаемым потоком, спасаясь от наступающей мотопехоты ЕвроКона. Было очевидно, что это обозы отступающей армии. Поляки не были разгромлены в боях, не терпели сокрушительных поражений, однако три недели постоянного отступления подорвали их боевой дух. Лишь только ветер доносил с юга далекую канонаду, перекрывавшую рев множества двигателей, все головы немедленно поворачивались в том направлении в предчувствии дурного, все понимали, что немцы и французы близко.

Саперы шныряли по пролетам, увертываясь от мчащихся грузовиков и бронетранспортеров, торопливо готовя мост к взрыву. Несколько человек болтались на веревках у ферм моста, закладывая взрывчатку у бетонных быков, которые служили мосту опорами.

В двухстах метрах от южного конца моста невысокий русоволосый польский офицер быстро перебегал из дома в дом на окраине Рунаржево, проверяя готовность своих сил к обороне. Это был капитан Конрад Полинский, командир пехотной роты, которая получила приказ оборонять Рунаржево до тех пор, пока инженерно-саперная служба не закончит минировать мост.

Будучи опытным офицером, Конрад Полинский понимал, что его рота занимает крайне невыгодную в тактическом плане позицию. Да и кому понравится сражаться, имея в тылу реку, единственный мост через которую вот-вот взлетит на воздух? Его небольшой отряд был недостаточно силен, чтобы удерживать деревню против целенаправленной атаки мотопехоты ЕвроКона. Рота "С" получила этот приказ в последнюю минуту и не успела даже поставить мины и натянуть колючую проволоку, не говоря уже о том, чтобы выкопать щели и блиндажи с достаточно надежными перекрытиями.

Предполагалось, правда, что в лесу за рекой будут замаскированы несколько танков, однако они были слишком далеко, чтобы оказать реальную поддержку роте. Кроме того, строения Рунаржево сильно сокращали танкистам сектор обстрела. Самый лучший танкист-наводчик не смог бы попасть в цель, которую он не видит.

Не приходилось рассчитывать и на подкрепление. Все остальные роты пехотного батальона были уже далеко за рекой, перегруппировываясь и пополняя личный состав, прежде чем вернуться к реке и занять оборону.

Остановившись за садовой оградой, капитан поднял к глазам бинокль. Из-за близкого горизонта поднимались к небу столбы черного дыма. Губы капитана, полуприкрытые густыми русыми усами, скривила угрюмая гримаса. По всей видимости, за горизонтом шла нешуточная драка, гораздо более серьезная, чем регулярные стычки с авангардом наступающего противника. Должно быть, ЕвроКон пытался прорваться сквозь заслоны войск, прикрывающих отступление.

Радист, нескладный и худой восемнадцатилетний капрал, подтвердил его опасения:

– Пан капитан, "Фокстрот" сообщает, что в районе Колачково вошел в соприкосновение с мощным подразделением германской армии. Видит танки и бронетранспортеры!

Полинский едва слышно выругался. Колачково было ближайшим населенным пунктом – несколько домишек километрах в четырех к югу по шоссе. Если авангард противника уже там, то через несколько минут и ему придется вступить в бой.

– Прикажи всем взводам приготовиться. Держаться до последнего!

Капитан Полинский повернулся к реке, чтобы посмотреть, как дела на мосту. Саперы продолжали свою работу. Сколько еще времени им понадобится? И сколько времени даст им противник?

* * *

РОТА "А" 194-го ТАНКОВОГО БАТАЛЬОНА, РАЙОН КОЛАЧКОВО

Дым от горящих домов, машин и станковых гранатометов заволакивал поле боя, и в этом черно-сером, затянутом дымкой пространстве, словно в кошмаре, то и дело вспыхивали краткие, смертельные схватки.

– Принять вправо! Вправо! – закричал лейтенант Вернер Герхард. Он уже охрип, так как ему постоянно приходилось перекрикивать оглушительный грохот боя. Гигантский "Леопард" с ревом вырвался из своей собственной дымовой завесы, и лейтенант мертвой хваткой вцепился в поручень люка. Танк вильнул, огибая выросшую на его пути разбитую машину. Пятьдесят пять тонн стали, зацепив на большой скорости подбитый броневик, опрокинули его и отшвырнули с дороги под визг раздираемого металла.

Почти прямо по курсу появился другой танк – польский Т-72. Неожиданно вывернув из-за полуразрушенного строения, он пятился задним ходом, волоча за собой обрывки маскировочной сети. Грозная 125-миллиметровая пушка была направлена в сторону, и поляки еще не видели немецкий танк.

– Наводчик! Цель тридцать градусов по курсу! – лейтенант вцепился в рукоять вращения башни, разворачивая пушку своего "Леопарда" в нужную сторону.

– Заряжай!

– Огонь!

Польский танк, расстрелянный в упор, закрутился на месте и взорвался. Осколки брони, разлетаясь в разные стороны, забарабанили по башне немецкого танка и запели над головой Герхарда. Он инстинктивно пригнулся, затем снова выпрямился и стал оглядываться по сторонам в поисках новых целей.

Из дыма возникло еще несколько немецких танков; все они были выстроены атакующей цепью, и лейтенант поспешно пересчитал их, не забывая высматривать противника. Считая его собственный танк, десять из двенадцати "Леопардов" роты уцелели в этом сражении.

Когда дым немного рассеялся, лейтенант увидел, что разведчикам капитана Брандта и польскому арьергарду повезло гораздо меньше. Все пространство по обеим сторонам шоссе было усеяно сожженными Т-72, разбитыми БМП и разведмашинами "Лухс". Их расположение молчаливо свидетельствовало о беспорядочном, но ожесточенном характере короткого боя. Только его танки могли двигаться дальше.

Герхард переключился на частоту командующего бригадой.

– "Сокол" – "Большой кошке". Прием.

– Докладывай, "Сокол", – голос майора Тиссена доносился слабо, прерываемый статическими разрядами. Должно быть, штабное подразделение бригады находилось в движении.

Герхард нажал на тангенту передатчика:

– Захватили первую деревню. Продолжаем двигаться к реке.

– Вас понял, "Сокол". А где "Бродяга"?

Лейтенант оглядел поле боя и с трудом сглотнул.

– Капитан Брандт и его люди погибли. Все.

В наушниках шлемофона раздался спокойный и решительный голос самого фон Силова. Не время было оплакивать Брандта и его отряд. Сдерживая свои эмоции, Вилли сказал:

– Вас понял, лейтенант. Вы можете продолжать движение?

Герхард крепко ухватился за скобу и кивнул, хотя командир не мог его видеть. Взяв себя в руки, он коротко ответил:

– Да, герр подполковник!

– Отлично! – голос фон Силова зазвучал суровее. – Продолжайте атаковать, "Сокол", не дайте им оторваться и перегруппироваться. "Хищник-1" идет сразу за вами.

Герхард посмотрел вдоль шоссе. Подполковник был прав – он уже видел 192-й батальон мотопехоты, колонной вливающийся в Колачково. Вздохнув, лейтенант отдал своим экипажам необходимые распоряжения.

Десять уцелевших танков роты "Альфа" ринулись на север, к мосту.

* * *

РОТА "С", ГАРНИЗОН РУНАРЖЕВО

Капитан Полинский облегченно вздохнул. Последние крытые брезентом грузовики, БМП и юркие "газики" потихоньку вползали на площадку перед мостом. Черная лента шоссе, протянувшаяся на юг, наконец опустела. Даже стрельба вдали прекратилась. Должно быть, войска прикрытия под командованием капитана Кубяка сумели отбить пробную атаку передовых отрядов противника. Это было прекрасно, так как саперы все еще возились на мосту, и каждая лишняя минута была для них на вес золота.

Капитан взглянул на радиста, который нервно поеживался у своей рации.

– Свяжись с "Фокстротом" и спроси, сколько они еще смогут продержаться, прежде чем нам придется вступить в дело.

Полинский снова поднял к глазам бинокль. За небольшим пригорком на расстоянии примерно километра показались голубые дымки выхлопов. Это были танки, двигатели которых задымили даже на этом некрутом подъеме. Капитан нахмурился. Почему Кубяк ничего не сообщил ему о том, что его танки идут к реке?

– "Фокстрот" не отвечает, пан капитан! – заикаясь от страха, доложил радист.

– Матка Боска! – Полинский разглядел наступающие широким фронтом приземистые "Леопарды", которые, словно черти из табакерки, выскакивали из-за гребня холма. Ошибки быть не могло – крупные угловатые башни и зелено-черно-коричневая камуфляжная раскраска указывали на то, что перед ним отнюдь не польские Т-72. Челюсть капитана отвисла. Кажется, их атакуют!

"Леопарды" открыли огонь, выстрелив трескучей очередью, и над головами обороняющихся завыли снаряды. Грузовики, запрудившие подступы к мосту, один за другим взлетали на воздух в ярких вспышках пламени. Орудия немецких танков методично и аккуратно обрабатывали скопление техники, начиная с ближайших целей и перенося огонь все дальше, осыпая застигнутые у моста грузовики смертоносным дождем бризантных снарядов.

Потрясенный, капитан Полинский выпустил из рук бинокль. Схватив капрала-связиста за руку и подталкивая его к серому железобетонному зданию, он закричал:

– Бегом! Быстро на КП!

Они вместе промчались по улице, старательно прячась за пылающими грузовиками и джипами. Вся мостовая была завалена искореженными кусками металла, изуродованными телами, разорванными в клочья автомобильными покрышками.

Полинский распахнул дверь почты и ринулся вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В библиотеке на втором этаже, служившей штабом роты, были разложены на столе карты и стояла рация дальней связи. Мешки с песком, книжные шкафы и связки книг, сложенные у окон, служили им защитой от осколков и пуль.

Озабоченный лейтенант, заместитель Полинского, поднял голову от передатчика с явным облегчением.

– Капитан! Батальон на связи!

Полинский схватил наушники и надел их.

– Полинский слушает!

– Говорит майор Корицки. Что, черт возьми, у вас там происходит?

Капитан нахмурился. Он терпеть не мог майора и знал, что это чувство между ними взаимно. Майор Збигнев Корицки, настоящая штабная крыса, принял командование батальоном после того, как прежний командир погиб под Познанью. С тех пор мало кто из личного состава боевых подразделений и офицеров видел майора воочию. Его приказы доносились до подчиненных откуда-то из глубокого тыла, из надежного бронированного нутра командирской машины.

– Нас атакуют танки противника, численностью до роты, майор. Я требую подкрепления!

– Это невозможно, – твердо отвечал майор. – У вас же есть средства для борьбы с танками, вот и используйте их. В любом случае вы должны удерживать свою позицию до тех пор, пока саперы не взорвут мост. Помните о своем долге, капитан! И не забывайте информировать меня о ходе боя. Конец связи.

Полинский сорвал с головы переговорное устройство и швырнул его заместителю. С большим трудом ему удалось справиться с собой.

– Попробуй, может быть, удастся убедить командира наших танков выйти из леса и перебраться на наш берег, – обратился капитан к заместителю. – Передай ему, что нам нужна помощь, чтобы отогнать подальше несколько "Леопардов".

Лейтснант кивнул и повернулся к рации.

– Пан капитан! – воскликнул сержант, наблюдавший за театром военных действий из окна. – Вижу бронетранспортеры противника. Их довольно много.

Полинский выглянул в амбразуру, оставленную специально для этой цели в их импровизированной баррикаде. Ему было хорошо видно, как немецкие "Мардеры" спускаются вниз по склону того же небольшого холма. Полинский насчитал штук двадцать. Возможно, их было больше. Их атаковал по меньшей мере усиленный батальон мотопехоты.

– Всем взводам – открыть огонь! – приказал капитан радисту.

Бронетранспортеры, урча моторами, подползали все ближе. Они двигались по открытому пространству, с хода разворачиваясь для атаки. Полинский громко выругался, неожиданно сообразив, что бронетехника перестраивается из колонны в цепь прямо у него под носом. Совсем обнаглели, пся крев!

Три противотанковых ракетных снаряда "Toy" рванулись навстречу бронетранспортерам. Два из них попали в цель. Затем заговорили 73-миллиметровые пушки польских БМП, выпуская в минуту по восемь противотанковых кумулятивных снарядов. Ими были подбиты еще несколько германских "Мардеров". Накренившись, они загорелись и зачадили.

Возмездие последовало молниеносно.

Несколько точных выстрелов башенных орудий "Леопардов", и огонь скорострельных пушек "Мардеров" превратили две из трех ротных пусковых установок ПТУР в костры, а одну из БМП – в дымящуюся руину. Еще больше снарядов обрушилось на окраины Рунаржево, и на узкие улочки поселка снова посыпался битый камень.

Полинский смотрел сквозь амбразуру, стараясь разглядеть сквозь клубы пыли и дыма атакующие порядки противника. Неужели они собираются прорваться к мосту прямо сквозь линию его обороны? Нет! Уцелевшие бронетранспортеры замедлили ход и свернули в укрытие – за холмы, за одиночные хутора, за свои же подбитые машины. Некоторые просто остановились в яблоневых садах. Пехота торопливо покидала боевые машины через люки Немцы были на расстоянии не больше четырехсот метров от оборонительных порядков роты, продолжая наступление в пешем строю.

Капитан польской армии, прищурясь, смотрел на открытое ровное пространство, на котором пехоте противника негде было укрыться. Оскалив зубы, он повернулся к заместителю:

– Свяжись-ка с артиллеристами, Джозеф. Передай им огневую задачу...

* * *

192-й МОТОПЕХОТНЫЙ БАТАЛЬОН, НА ПОДСТУПАХ К РУНАРЖЕВО

Подполковник Вилли фон Силов едва успел ухватиться за поручень, когда его командирская машина внезапно вильнула вправо, ухнула в канаву и снова выскочила оттуда, и все это не снижая скорости.

БАММ!!! Неподалеку разорвался снаряд, и бронетранспортер слегка качнуло. Осколки и мелкие камни пробарабанили по броне. Даже при закрытых люках грохот был оглушительный, от этого грохота можно было сойти с ума.

– Сколько еще, Герд? – спросил фон Силов по внутренней связи. Еще один близкий разрыв оглушил его, так что подполковник не услышал собственного голоса.

– Уже недалеко! – крикнул в ответ командир экипажа. – Я уже вижу "Хищника-1".

– Отлично, он-то нам и нужен. Встань как можно ближе к нему.

"Мардер" нырнул в очередную дренажную каналу, перевалился через что-то, что по ощущению напоминало невысокий бруствер, и затормозил. Теперь, когда на холостых оборотах двигатель почти смолк, барабанный грохот разрывов зазвучал гораздо громче, и в нем была угроза.

Фон Силов проворно отстегнул привязной ремень и встал, скрючившись под низким потолком. Затем он вынул из зажимов позади командирского сиденья свою штурмовую винтовку. Капитан Майер – один из его заместителей, и радист – рядовой Неуманн, в точности повторили его движения, проверив амуницию и личное оружие. И тот и другой на всякий случай подергали бронежилеты, чтобы убедиться, что они застегнуты плотно.

Вилли положил руку на кнопку, которая открывала задний десантный люк бронетранспортера, и в последний раз оглядел десантное отделение машины.

– Вы готовы, господа?

Оба поочередно кивнули.

– Превосходно. Главное, сразу отбегайте в сторону, не толпитесь у люка. Затем во весь дух бегите к машине фон Ольдена. Все ясно?

– Так точно, – несмотря на общепринятый стандартный ответ, которого и ожидал Вилли, в голосе Майера была какая-то неуверенность. Фон Силов заметил, что на высоком бледном лбу капитана выступила испарина.

– Разрешите все же еще раз попросить вас остаться здесь... в относительной безопасности. Позвольте мне привести фон Ольдена к вам, герр подполковник?

– Нет, – Вилли упрямо покачал головой. Он твердо знал, что бывают такие ситуации, когда командир обязан подвергать себя риску, чтобы достичь результатов. Сейчас как раз и была одна из таких ситуаций. Несколько раз быстро вдохнув воздух, фон Силов нажал на кнопку, и люк с лязгом открылся.

– Пошли!

Они оказались во дворе хутора. Невысокая каменная стена, едва достававшая им до пояса, окружала небольшой покинутый амбар и развалины деревянного дома, разбитого попаданием артиллерийского снаряда, прилетевшего из-за реки. Синеватые язычки пламени блуждали по руинам, словно призрачные болотные огни, робко облизывая две уцелевшие стены. Рядом с амбаром валялся на боку опрокинутый взрывной волной трактор, а в грязном стойле лежала убитая свинья и несколько мертвых поросят.

Сразу за хутором начинались поля, засеянные рожью и овсом, которые тянулись до самого Рунаржево. Среди этих посевов чадили подбитые "Мардеры". Несколько сот пехотинцев в касках и камуфлированной форме распростерлись среди колосьев, напряженно прислушиваясь к вою снарядов, проносящихся над их головами или взрывающихся поблизости. Ответный огонь польских артбатарей пригвоздил батальон к земле.

"Мардер" фон Ольдена стоял в нескольких метрах от хутора и был слегка прикрыт дымом, который относил в его сторону ветер. Вилли, почти не прячась, быстро побежал к нему, и в это время с неба с грохотом товарного поезда посыпались новые снаряды.

– Ложись! – крикнул Вилли, бросаясь на землю почти рядом с бронетранспортером.

БАММ! БАММ! БАММ! Земля затряслась, запрыгала и закачалась, когда один за другим снаряды принялись рваться почти рядом с хутором, разбрасывая во все стороны смертоносные визжащие осколки.

В ушах у него все еще звенело, но Вилли встал на ноги и сплюнул, пытаясь прочистить горло. Прикладом своей винтовки он несколько раз ударил по броне "Мардера".

– Открывай, свои.

Люк открылся, и Вилли увидел внутри командирского броневика два складных столика для карт, громоздкую рацию и троих осунувшихся мужчин – фон Ольдена, его начальника оперативной части и сержанта-связиста. Вилли, Неуманн и Майер нырнули в люк.

Тяжелая бронеплита закрылась за ними, отрезав значительную часть шума. Фон Силов протиснулся поближе к комбату и сел.

– Доложите обстановку, подполковник.

Фон Ольден свирепо сверкнул на него глазами.

– Разве и так не ясно? – кулаки его нервно сжимались и разжимались. – Польская артиллерия крушит моих солдат. Мы не можем ни наступать, ни отходить. И то и другое самоубийственно!

Вилли нахмурился. Судя по дрожи в его голосе, комбат балансировал на самом краю и был готов сорваться.

– На связи "Ударник-1"! – вставил сержант-связист. – Его орудия заняли позиции.

Это была хорошая новость. Восемнадцать самоходных 152-миллиметровых гаубиц из артдивизиона бригады наконец-то были готовы открыть огонь.

– Спроси, может ли он подавить польские батареи? – сказал Вилли.

– Никак нет, подполковник, они слишком далеко.

Фон Силов только кивнул. Он знал, что так оно и будет. Поляки решили занять оборону у реки и отодвинули свою артиллерию как можно дальше в тыл, чтобы вывести ее из-под контрудара немецких войск. Это было скверно. Вилли знал, что на войне победа достается тому, кто делает меньше ошибок. Увы, командиры польской армии ошибались недостаточно часто.

– Тогда передай ему, что мне необходима дымовая завеса, чтобы прикрыть отступление! – неожиданно вмешался фон Ольден и покосился на своего начальника оперативной части. – А ты прикажи всем ротам немедленно отходить. Будем перегруппировываться.

– Отставить, майор, – негромкий голос Вилли заставил офицера замереть. Затем фон Силов сурово посмотрел на своего комбата. – Никто отступать не будет. Мы никогда не бежали от врага, поджав хвост. До этого проклятого моста осталось всего ничего. Заставь свои войска двигаться вперед и используй артиллерию, чтобы тебя прикрыли дымом.

Фон Ольден покраснел.

– Я не могу требовать от своих людей, чтобы они совершили самоубийство. Они выдохлись.

– Да? А откуда тебе это известно? – Вилли обвел рукой внутренность броневика. – Ты что, видишь сквозь сталь?

Фон Силов даже не старался скрыть свое презрение. Подполковник фон Ольден должен был быть снаружи, должен был поддерживать своих людей, воодушевлять их своим примером, чтобы в конце концов заставить пойти вперед. Вместо этого комбат отсиживался в своем бронированном ящике, не в силах оторваться от рации.

– Мои приказания остаются в силе, – жестко сказал Вилли, – и я предлагаю тебе подчиниться.

– Провались ты к дьяволу! – закричал фон Ольден, которого ухмылка на лице командира привела в неистовство. – Я не обязан подчиняться проклятому изменнику, какому-то гнусавому выскочке-"осси"!

Вилли тоже разозлился, но на сей раз он не стал сдерживаться.

– Тогда я отстраняю тебя от командования, – отрезал он и, повернувшись к начальнику оперативной части, добавил: – Я принимаю на себя тактическое руководство батальоном, майор. Сообщите об этом всем командирам рот и передайте, чтобы по моему сигналу они были готовы двигаться вперед.

Фон Ольден некоторое время стоял с широко раскрытым ртом. От неожиданности он напрочь лишился дара речи. Когда способность говорить вернулась к нему, он, запинаясь, произнес:

– Т-ты не можешь этого сделать. Я д-доложу наверх и буду оспаривать твою правоту!

– Можешь оспаривать ее сколько угодно, – отрывисто сказал ему Вилли. – Только ради бога – не здесь. Капитан Майер?

– Да, герр подполковник.

– Дождитесь перерыва в стрельбе и отведите этого офицера в мою машину. Нужно вернуть его в тыл в целости и сохранности.

– Слушаюсь! – Майер уселся на ящик с боекомплектом напротив потрясенного бывшего комбата, как бы невзначай положив руку на пристегнутую к ремню кобуру с пистолетом.

Вилли отвернулся, полностью сосредоточившись на предстоящей задаче.

– Вызовите артиллеристов еще раз, сержант. Я хочу, чтобы они немедленно открыли огонь по квадрату между нашей позицией и деревней. Дымовыми снарядами, да пусть не жалеют! Мне нужно столько дыма, чтобы я мог ходить по нему как по земле. Выполняйте.

Сержант поспешно подчинился.

Удостоверившись, что его приказ выполняется, Вилли снова взял свою винтовку и отворил десантный люк "Мардера".

– Рядовой Неуманн, за мной!

– Постойте!

Вилли обернулся и увидел, что ссутулившийся и постаревший Клаус фон Ольден вцепился побелевшими пальцами в край люка.

– Куда вы?

– Делать вашу работу, подполковник, – отозвался Вилли.

Отвернувшись, он побежал туда, где залег батальон. Неуманн, пригибаясь к земле под тяжестью рации, торопился следом. Повсюду во ржи лежали убитые и раненые солдаты, сраженные осколками снарядов или попавшие под плотный пулеметный огонь засевших в деревне поляков. На мгновение подполковник задержался, внимательно осматривая поля в надежде обнаружить торчащую откуда-нибудь гибкую антенну, которая помогла бы ему определить местоположение ротного командования.

Вот и она. Вилли увидел гибкий ус рации у разбитого "Мардера", возле которого укрывались от огня несколько солдат. Теперь он и Неуманн бежали по открытой местности, пригибаясь всякий раз, когда поблизости рвался снаряд.

К этому времени гаубицы бригады уже начали отвечать на огонь польских батарей. Там, где разрывались их снаряды, вырастали султаны плотного серого дыма. Смешиваясь между собой, они образовывали густую дымовую завесу, которую ветер медленно перемещал над землей.

Рядом с тлеющим бронетранспортером возникла фигура темноволосого офицера с тремя светло-серыми капитанскими звездочками на погонах. Заметив фон Силова и Неуманна, он замахал им рукой.

– Скорей! Скорей, проклятые идиоты! Хотите чтобы вас убили?

Вилли первым добежал до укрытия и очутился прямо в центре группы солдат. Он тяжело дышал. Увидев его нарукавную нашивку и узнав своего командира, солдаты принялись во все глаза таращиться на него, и фон Силов осклабился.

– Добрый день, господа.

Капитан, слегка заикаясь, попытался извиниться перед ним, но Вилли кивком головы прервал его.

– Не нужно извиняться, капитан. Вы были совершенно правы. Любой, кто появится на этом поле, безусловно, идиот.

Несколько солдат нервозно хихикнули. Остальные вздрогнули и пригнулись, когда очередной залп польских орудий пришелся на участок всего в паре сотен метров от их не слишком надежного укрытия. Гаубичные дымовые снаряды проносились над их головами с причудливым шелестом.

Некоторое время Вилли наблюдал за тем, как дымовая завеса все выше и выше вздымается над остроконечными крышами Рунаржево, и довольно кивал. Дым стал уже достаточно плотным, чтобы ослепить засевших в деревне корректировщиков артиллерийского огня. Стоит ему вывести батальон с этой открытой местности и приблизиться вплотную к линии обороны поляков, и артиллеристам понадобится немало времени, чтобы снова накрыть их шквалом огня.

Вилли посмотрел на молодого офицера, который так нелюбезно встретил Неуманна.

– Что это за подразделение, капитан?

– Рота "В", герр подполковник.

Некоторое время фон Силов рассматривал испуганные лица солдат, обращенные к нему. Ему было ясно, что одними словами он не сможет поднять их и отправить под огонь противника. Они слишком пали духом, сломлены тяжелыми потерями и непрекращающейся бомбардировкой. Им нужен был пример – его пример.

Что ж, да будет так. Чин командира бригады не должен защищать его от опасности. Фон Силов встал во весь рост и стоял так несколько мгновений, не обращая внимания на близкие разрывы, сотрясающие землю. Он хотел, чтобы его увидел каждый солдат. Только после этого он возвысил свой голос, перекрывая грохот боя.

– Рота "В", вставай! Поднимайтесь, поднимайтесь!

Капитан первым последовал его примеру, за ним стали подниматься и солдаты. Все больше и больше пехотинцев в камуфляжной форме возникало из ржи, по мере того как сила примера фон Силова начинала действовать и на них. Увидев, что происходит, офицеры и сержанты других рот батальона стали поднимать и своих солдат.

Фон Силов поднял свою винтовку и указал ею в направлении польской деревушки, которую почти не было видно за плотной стеной дымовой завесы.

– Вперед! – проревел подполковник. – Надо захватить этот проклятый мост! За мной!

Не дожидаясь ответа, он быстрыми шагами двинулся к Рунаржево. Неуманн догнал его и пошел рядом. Только Вилли слышал, как совсем еще молодой радист бормочет на ходу простую, по-детски наивную молитву, снова и снова повторяя одни и те же слова. Внезапно он поймал себя на том, что и его губы шепчут те же самые, идущие от сердца слова:

– Боже, сохрани и помилуй меня. Дай мне силы, Господи... – И тут его взрослая половина неожиданно добавила: – ...И дай этим людям мужество последовать за мной.

Его молитвы были услышаны. Оглашая воздух хриплыми криками, солдаты 192-го мотопехотного батальона обогнали его и исчезли в дыму.

* * *

РОТНЫЙ КОМАНДНЫЙ ПУНКТ РУНАРЖЕВСКОГО ГАРНИЗОНА

Половина деревни горела. Столбы черного густого дыма от горящих домов поднимались в небо, смешиваясь с более легким серым туманом дымовой защиты, поставленной германской артиллерией. Повсюду на улицах виднелись разбитые машины, вокруг которых валялись трупы. Несколько грузовиков выглядели неповрежденными, однако были покинуты водителями.

Со своего наблюдательного пункта у одного из окон главного административного здания поселка капитан Конрад Полинский заметил какое-то движение почти у самого берега, ниже по течению реки. Дымовая завеса там была реже, и, когда в одном месте ветер разорвал ее, капитан увидел немецких солдат, перебегающих от здания к зданию и стреляющих на ходу. Немцы в Рунаржево! Гораздо хуже этого было то, что теперь ему и его людям был отрезан единственный путь назад, на другой берег.

Полинский почувствовал, как у него защемило сердце. Повернувшись к своему радисту, капитан приказал:

– Вызови командира саперов, живо!

– Майор Бек, пан капитан! – капрал протянул ему переговорное устройство.

– В чем дело, капитан? – спросил Бек. В его голосе звучала вполне понятная тревога. Если немцы прорвут оборону роты Полинского, его люди окажутся под огнем противника.

– Вы уже заложили заряды?

– Почти. Нам необходимо хотя бы минут пять.

Немецкий пулемет заговорил где-то совсем рядом с КП, и в окна полетели пули. Капитан Полинский бросился на пол и укрылся за дубовым столом, чтобы иметь хоть какое-то прикрытие. Наушники и микрофон все еще были у него в руке.

– Проклятье, майор, боюсь, у вас нет этих пяти минут!

* * *

В РУНАРЖЕВО

Вилли фон Силов низко пригнулся под окном, на втором этаже разрушенного здания у самой реки. Отсюда ему был отлично виден пролет моста. Видел он и польских саперов, заканчивающих подготовку моста к взрыву. Только несколько человек еще возились у стальных ферм.

Он и его войска опоздали, и, хотя до цели наступления оставалось не больше двухсот метров, они с тем же успехом могли быть и на обратной стороне луны. Поляки будут готовы взорвать мост в ближайшие несколько минут, а он ничем не может им помешать.

Подполковнику бросилась в глаза рация на спине Неуманна. Один отчаянный шанс у него еще оставался.

– Вызови "Ударника-1", – приказал он.

Когда в наушниках рации зазвучал голос командира гаубиц, фон Силов взял из рук Неуманна микрофон и прижал его к губам.

– "Ударник-1", говорит "Большая кошка". У меня важная огневая задача.

– Говорите, "Большая кошка", мои орудия ждут.

Вилли щелкнул кнопкой микрофона.

– Цель – середина центрального пролета моста. Объект – войска противника, на открытой местности без прикрытия.

– Вас понял, "Большая кошка", ждите. Даю пристрелочный.

Фон Силов приблизился к окну, глядя на то, как саперы с нарастающим нетерпением заканчивают свои приготовления.

"Ну скорей же, скорей! – мысленно торопил он далеких артиллеристов. – Времени мало".

Рация снова зашипела.

– Пристрелочный сделан.

Высоко над головой Вилли прошелестел одиночный снаряд. Фон Силов увидел разрыв напротив моста, на противоположном берегу реки. Снаряд разорвался в открытом поле, но это не имело значения. Торопясь, Вилли щелкнул тангентой и прокричал в микрофон передатчика:

– Разрыв наблюдаю. Ближе сто, огонь на поражение!

* * *

ШТАБНАЯ БМП 421-го ПЕХОТНОГО БАТАЛЬОНА, СЕВЕРНЫЙ БЕРЕГ РЕКИ НОТЕЦЬ

– Боже мой! – майор Збигнев Корицки неподвижно уставился на мост, с ужасом глядя на то, как пять снарядов, выпущенные германской артиллерией, взрываются в воздухе и осыпают осколками беззащитных саперов.

Тысячи острых, как бритва, осколков, разлетались во все стороны после каждого разрыва, врезаясь в бетон моста, в воду и в человеческие тела с одинаково убийственной силой. Саперы, уцелевшие после первого залпа, попали под второй или под третий налеты артиллерии. Когда обстрел прекратился, пролет моста оказался завален трупами, лежащими как попало. Осколки нашпиговали тела так густо, что многие из погибших походили больше не на людей, а на кучки окровавленного тряпья.

Майор почувствовал, как у него трясутся руки. Он не хотел быть здесь, не хотел видеть эту чудовищную бойню. Во рту стало горько от разливавшейся желчи. То, что он находился так близко от поля боя, нарушило его способность рассуждать и мешало принять логически выверенное решение.

На противоположном берегу показались первые группы немецких солдат. Они двигались от здания к зданию короткими перебежками, все ближе и ближе подбираясь к мосту. Из Рунаржево доносились короткие очереди польских автоматов и негромкие щелчки штурмовых винтовок противника.

Корицки печально покачал головой. Несколько взводов отрезанной от своих роты "С" еще продолжали бой, но они были обречены, так как противник во много раз превосходил их численностью и огневой мощью.

Майор поднял окуляры бинокля выше. Какое-то движение привлекло его внимание на окраине пылающей деревни. Германские "Леопарды" наступали быстро, уверенно пробираясь сквозь редеющий дым. Вперед, к мосту. Вперед, к нему, к майору Корицки.

На несколько бесценных секунд майор потерял способность двигаться и думать о чем-то другом, кроме возможности собственной гибели. Когда майор снова смог пошевелиться, то первым делом он посмотрел вокруг и даже довольно далеко высунулся из-за бронированного корпуса БМП, разыскивая командира расстрелянных саперов. Тот стоял на коленях и неотрывно смотрел на серую металлическую коробочку элекгродетонатора.

– Майор Бек!

Рослый офицер, командир инженерно-саперного отряда, повернулся к нему, и Корицки увидел, как из-под его очков катятся на воротник гимнастерки слезы.

– Взорвать мост!

Бек уставился на него так, словно Корицки вдруг спятил.

– Что будет с вашими людьми, майор? Что станет с ротой, которая ведет бой на том берегу?

– Мои люди погибли так же, как и ваши, майор, – прорычал Корицки, ткнув пальцем в направлении Рунаржево – Взрывайте же этот проклятый мост!

Медленно, словно против своей воли, командир саперов протянул руку, взял детонатор и повернул рукоятку.

* * *

192-й МОТОПЕХОТНЫЙ БАТАЛЬОН

Мост в Рунаржево исчез в трескучем грохоте взрывов, прокатившихся по всей длине. Пелена плотного дыма, подсвеченная изнутри яркими вспышками зарядов второй очереди, заволокла мост.

Фон Силов в отчаянии отвернулся от окна и подумал, что все было напрасно. "Я зря погубил жизни своих солдат", – с болью подумал он.

– Герр подполковник! Смотрите! – вопль Неуманна заставил Вилли снова поднять голову.

Мост стоял. Расшатанный, осевший, изуродованный глубокими выбоинами и рваными кратерами, мост все же стоял.

У фон Силова захватило дух. Должно быть, осколки снарядов, посыпавшихся на головы польских саперов, перебили во многих местах проводку электродетонаторов. Конечно, многие из зарядов все же взорвались, и мост был сильно поврежден, так что ни танки, ни тяжелое вооружение нельзя было переправить на тот берег – во всяком случае до тех пор, пока его собственные инженеры не получат возможность наскоро его починить – однако пехота могла уже сейчас использовать его. Сейчас! Он схватил микрофон.

– "Большая кошка" всем ротам "Хищника"! Перейти мост. Повторяю! Всем ротам перейти мост!

Повинуясь его приказу, небольшие группы пехотинцев появились из-за укрытий и ринулись на полотно моста. Не обращая внимания на беспорядочный огонь упрямых поляков, которые все еще удерживали несколько разрозненных позиций в Рунаржево, мотопехота накатывалась на северный берег. Несколько человек упали, скошенные огнем, но остальные продолжали стремительно двигаться вперед, а передовые группы уже разворачивались на местности, чтобы захватить и удерживать плацдарм на вражеском берегу.

Вилли увидел несколько польских танков и подпрыгивающих БМП, которые торопливо пятились, на высокой скорости уходя на север вдоль полотна шоссе. "Почему они бросили свою пехоту? Почему отходят?" – спросил он себя. Грозный рев танковых дизелей и гром пушек "Леопардов" дал ему ответ на этот вопрос.

Лейтенант Герхард подвел свои танки к самой воде и теперь поливал огнем отступающих поляков, не давая им опомниться, пока уцелевшие солдаты 192-го батальона окапывались и закреплялись на противоположном берегу.

К танкам подтягивались "Мардеры" 191-го батальона, и Вилли с облегчением вздохнул. Теперь, когда в его распоряжении будут и другие боевые батальоны бригады, у него будет достаточно сил и средств, чтобы подавить последние очаги сопротивления поляков, засевших в Рунаржево. Только покончив с ними, он мог начать переправлять все больше и больше войск на северный берег реки Нотець, чтобы расширить плацдарм и закрепиться. Танки и другая тяжелая техника должны будут подождать, пока инженерные части не отремонтируют мост и не наладят временную понтонную переправу, чтобы увеличить его пропускную способность.

Продолжая обдумывать свои дальнейшие шаги, Вилли отвернулся от окна и отправился прочь из здания, чтобы посовещаться со своими батальонными и ротными командирами. Радость и печаль одновременно одолевали его. Все шансы были против них, однако ценой тяжелых потерь его солдаты сумели вырвать такую нужную победу. 19-я мотопехотная бригада успела преодолеть рубеж реки Нотець прежде, чем противник сумел организовать свою оборону.

2-й Армейский корпус ЕвроКона занял этот важный плацдарм на главной дороге к Гданьску.

* * *

ШТАБ 3-й БРИГАДЫ 101-й ВОЗДУШНО-ДЕСАНТНОЙ ДИВИЗИИ В ГОРОДСКОЙ РАТУШЕ ГОРОДА ГДАНЬСКА

Несколько дюжин американских офицеров в полевой форме заняли ряды стульев в главном зале заседаний Гданьской городской ратуши – в Красной комнате. Их боевой камуфляж зелено-коричневых оттенков контрастировал с убранством комнаты, с вычурным орнаментом и разноцветными барочными потолками шестнадцатого столетия, со старинными картинами на стенах. Польская сторона позволила американской армии использовать этот зал для совещаний, и теперь одна ее половина, там, где располагалась трибуна, была загромождена подставками и штативами, с которых свисали крупномасштабные карты и схемы. Вокруг них толпились штабисты.

Собравшиеся полевые командиры возбужденно переговаривались, чувствуя, что затевается что-то крупное. Совещание было созвано командиром 3-й бригады полковником Гунаром Айверсоном. Все улицы Гданьска были битком забиты польской и американской военной техникой, направлявшейся на юг, а вооруженные часовые, выставленные у входа в Красную комнату, были еще одним признаком приближающейся беды.

Капитан Майкл Ренолдз, сидевший в заднем ряду вместе с другими командирами рот, подавил зевок. За последние сутки он спал всего часа четыре, да и то урывками Похоже, что в последнее время недосыпание вошло в обычай. Первый их день на польской территории прошел в неразберихе, в растерянности перед названиями чужих улиц и в суматохе, когда его бригада сначала разыскивала, а потом получала свое имущество и снаряжение Однако и в последующие четыре дня отдохнуть как следует войскам так и не удалось. Да и разочарования подстерегали их на каждом шагу.

После всей спешки и суеты, направленных на то, чтобы как можно скорее высадиться в Польше, казалось странным, что 101-я дивизия в полном составе все еще сидит, что называется "на собственных ягодицах" неподалеку от Гданьского аэропорта. Многим десантникам задержка представлялась следствием обычного армейского бардака, еще одним воплощением в жизнь древнего принципа "сначала час торопишься, потом десять ждешь", но Ренолдз почему-то был совершенно уверен, что для их сидения на аэродроме были иные, гораздо более важные причины. В штабе бригады ходили слухи, что 101-я и часть 82-й воздушно-десантных дивизий придерживаются командованием в качестве "стратегического резерва", реальной силы, которая могла предотвратить выступление русских на стороне ЕвроКона. Эти слухи усилились и обросли новыми подробностями, когда командиров подразделений и офицеров дивизионной разведки созвали на специальное совещание в район оборонительных сооружений под Варшавой, причем особое внимание было уделено укреплениям, прикрывавшим столицу Польши с востока.

При одной лишь мысли о возможном вступлении в войну русских капитан почувствовал, как по спине его забегали мурашки. Оказаться втянутыми в войну одновременно с русскими и франко-германскими войсками однозначно сулило короткий бой и долгое заключение в лагере для военнопленных. В качестве альтернативы плену можно было лишь навечно остаться в чужой земле.

Ренолдз беспокойно шевельнулся на своем стуле. Каковы бы ни были причины, но пятидневная задержка не пропала даром. Дивизия была готова вступить в бой в течение нескольких часов после вылета из Штатов, однако лишнее время дало дивизии дополнительные возможности разобраться с вооружением и личным составом. Для срочной доставки в Польшу вооружение и техника грузились в транспортные самолеты ВВС как можно плотнее, чтобы сберечь драгоценное пространство. После того как 101-я дивизия попала в Гданьск, который стал ее временной базой перед броском вперед, все это необходимо было отсортировать от имущества остальных соединений, собрать то, что транспортировалось в разобранном виде и тщательно проверить. Без этого дивизия не могла считаться готовой к переброске вертолетами на линию фронта. Покончив с этой задачей, командиры бригад и батальонов дивизии провели в своих подразделениях усиленные тренировки, включавшие боевую подготовку и физические упражнения, оттачивая и без того острый клинок ударного соединения.

Однако похоже было на то, что их короткая учебная война подошла к концу.

– Смир-рно! – раздалась резкая команда, и под грохот множества башмаков Ренолдз вскочил вместе с остальными офицерами. Полковник Айверсон в сопровождении одного из своих помощников быстро вошел в комнату и остановился, повернувшись лицом к собранию.

– Прошу садиться, джентльмены, – полковник нетерпеливо махнул рукой. – Это не учения. Я буду краток и не задержу вас надолго. Мы отправляемся на линию фронта и будем действовать против войск ЕвроКона.

Не обратив никакого внимания на легкий шум, пробежавший по рядам офицеров, полковник повернулся к своему помощнику, офицеру разведотдела бригады.

– Давайте, Джон, начинайте. Я хочу, чтобы это подразделение отправилось в путь еще до наступления темноты.

Ренолдз удовлетворенно кивнул. От командира не ждали пустых разглагольствований. Полковник Айверсон заслужил репутацию быстрого и до бесцеремонности напористого руководителя. Если, отправляясь к нему в кабинет, ты не был готов к тому, чтобы сказать что-то дельное, можно было не ходить вообще.

Тем временем помощник командира бригады вышел на середину возвышения, где стояла трибуна. Его сообщения ждали с нетерпением, так как именно за этим всех их собрали в Красной комнате: получить информацию о последних действиях противника.

Офицер заговорил, указывая на самую большую карту. Две первые попытки ЕвроКона взять в клещи польскую армию провалились. Теперь франко-германские войска развивали наступление в сторону Гданьска. Согласно последним сообщениям с линии фронта, войска ЕвроКона преодолели рубеж реки Нотець, и теперь их усиленные танками передовые части рвались к городу Быдгощ – важному транспортному и железнодорожному узлу, расположенному всего в ста пятидесяти километрах к югу от причалов Гданьска.

Расстояние в сто пятьдесят километров могло показаться вполне безопасным, однако каждый американский солдат, оказавшийся на польской земле, был наслышан о том, насколько быстро умеют передвигаться войска ЕвроКона, в особенности их немецкие части. Штабные персонажи, пригревшиеся в глубоком тылу и вечно беспокоящиеся за сохранность собственной шкуры, были убеждены, что германские или французские танки могут в любую секунду появиться у городских ворот и начать штурм.

Ренолдз и его люди испытывали глубочайшее презрение к каждому, кто находился вне пределов досягаемости огня противника. Солдаты высокомобильных частей вовсе не считали себя таковыми, несмотря на все свои вертолеты, ведь по полю брани они по-прежнему передвигались на своих двоих. В маневренной войне их легко можно было окружить и уничтожить, а эта война как раз и была войной высоких скоростей и стремительных ударов.

Теперь им предстояло столкнуться с этим на практике. Измотанная тремя неделями упорных боев с превосходящими силами противника польская армия начинала трещать по швам. Позиции, которые можно было оборонять неделями, сдавались через несколько часов. Будет или не будет угрозы со стороны русских, но Объединенное командование не могло допустить сдачи Гданьска ЕвроКону.

– Смирно! – команда Айверсона заставила офицера разведки, поглощенного объяснениями, вздрогнуть. Ренолдз и остальные офицеры снова вскочили, и в зал вошел генерал-майор Роберт Джей Томпсон, по прозвищу "Мясник". Генерал Томпсон был командующим 101-й воздушно-десантной дивизии. Томпсон был на добрых полголовы выше Майкла, в котором было шесть футов роста. Ничем особенным генерал не выделялся. Его начинающие седеть волосы были коротко подстрижены, а лицо было властным, с мощной квадратной челюстью. Светлые голубые глаза смотрели холодно и спокойно. Генерал командовал дивизией чуть больше года, однако за это короткое время он успел привить свой характерный стиль поведения всей дивизии.

Томпсон остановился перед картами и схемами офицера-разведчика и заговорил:

– Во-первых, позвольте поблагодарить личный состав бригады за хорошую работу, проделанную по дороге сюда и здесь при подготовке к сражению.

На мгновение генерал бросил быстрый взгляд через плечо на секретные карты, однако тут же снова повернулся к офицерам.

– Я знаю, что каждый из вас хочет поскорее вступить в дело и задать хорошую трепку этим плохим парням. Некоторые из вас уже имеют опыт боевых действий, однако многие пойдут в бой впервые. Вы, наверное, немного беспокоитесь, каким будет ваш первый бой и как вы справитесь. Это естественно. Я прошу вас только об одном – помните о подготовке, которую вы получили, и помните о своих людях. И то и другое у вас – лучшее в мире! И еще: мы здесь не для того, чтобы разгромить ЕвроКон своими силами. Нас часто называют "пожарной командой", но это не совсем правильно. Мы прибыли сюда не для того, чтобы тушить пожар, а для того, чтобы не дать ему распространиться. Я намерен затруднить наступление противника, сбить всеми доступными способами его темпы, сохранив при этом собственные силы. Каждый из нас хочет умереть в своей постели, однако гораздо более важно то, что наша дивизия – это единственная реальная сила, на которую поляки могут рассчитывать на протяжении некоторого времени. Таким образом, наша задача состоит в том, чтобы измотать противника в боях к моменту, когда подойдут наши основные силы.

Томпсон сделал паузу, чтобы все сказанное получше улеглось в головах подчиненных, а затем продолжил:

– Это будет не просто. Ошибаться нельзя, потому что нас ждет жестокая битва. Но я знаю, что моим парням эта задача по плечу. Уверен, что, когда мы схлестнемся с ними, эти ублюдки здорово пожалеют, что связались с "Поющими Орлами".

Генерал кивнул.

– Это все, джентльмены. Удачи вам, и да благословит вас Господь, десантники!

После того как командир дивизии вышел, штабные офицеры закончили знакомить офицеров с тысячами деталей, которые могли оказаться полезными при движении и во время ведения боевых действий на незнакомой местности. Для Майкла Ренолдза их торопливая скороговорка о маршрутах выдвижения и обеспечения, о пунктах заправки и пополнения боекомплекта прозвучала расплывчато и неясно, так как отныне все вокруг было подчинено одной, всеопределяющей реальности. Сегодняшнее совещание было чертовски настоящим! Все эти годы учебы, подготовки и ежедневных тренировок должны были наконец принести свои плоды. Ему предстояло вести своих людей в настоящий бой.

Когда штабисты закончили инструктаж, полковник Айверсон выступил вперед со своим лаконичным напутствием:

– Посылайте их к черту. Все свободны.

Глава 29

Удар изнутри

27 ИЮНЯ, БЕЛЫЙ ДОМ, ВАШИНГТОН

Росс Хантингтон мрачно расхаживал по ковру, словно пытаясь вытоптать в нем дорожку. Он просматривал толстую кипу совершенно секретных документов Управления национальной безопасности, доставленных специальным курьером. Это были данные радиоперехвата. Когда Росс предложил президенту попытаться найти уязвимые места коалиции ЕвроКона, он был уверен, что этот путь к чему-то приведет. Теперь же эта затея казалась ему самым пустым и бессмысленным делом.

Он выглядел и чувствовал себя физически лучше, чем когда-либо за последние несколько месяцев. Почти две недели самой тщательной заботы и лечения, которые обеспечил ему личный врач президента, совершили настоящее чудо. Боли в груди, одышка и другие опасные симптомы уже почти прошли. В результате постоянных лечебных процедур даже показатели сердечной деятельности несколько стабилизировались, однако с каждым днем он становился все нетерпеливее и буквально не находил себе места. Конечно, гостевые апартаменты Белого дома, в которых он находился, были комфортабельны и даже роскошны, однако он устал от этого уюта, а лежание в постели наскучило ему. И хотя доктор Пардолези и прочая медицинская братия постоянно твердили о том, что улучшение состояния здоровья, которое он ощущал, было по большей части воображаемым или временным, Хантингтон продолжал чувствовать себя в неплохой форме и рвался к работе.

Пока он проводил часы в праздности, вокруг происходили разные события, и все они проходили мимо него. В постоянно меняющемся мире, балансирующем на грани глобальной войны, двенадцать дней означало чуть ли не вечность, и он отчаянно жаждал снова войти в курс дел, пока еще не было слишком поздно.

К счастью, он пока еще не совсем выпал из обоймы. Президент время от времени навещал его, кратко информируя о важнейших событиях или интересуясь его мнением по какому-либо вопросу текущей политики. И у него все еще был доступ к ежедневным секретным отчетам Совета национальной безопасности.

Хантингтон вздохнул. Взятые в совокупности, секретные отчеты Совета складывались в довольно безрадостную картину, а военно-политическая ситуация в Европе, с которой вынуждены были иметь дело Соединенные Штаты и их союзники, имела самые мрачные перспективы. Несмотря на недавние победы на море и в воздухе, США пока ничего не могли противопоставить своим противникам в Восточной Европе. На севере армии ЕвроКона глубоко вклинились на территорию Польши и продолжали продвигаться вперед, несмотря на отчаянное сопротивление поляков, силы которых стремительно таяли. Несколько американских и английских "тяжелых" дивизий отправились на театр военных действий, но ближайший морской конвой все еще был на расстоянии нескольких дней пути от Гданьска. На юге Восточной Европы половина Венгрии уже была оккупирована французскими и немецкими войсками, а Чехия и Словакия висели на волоске и вряд ли могли помочь кому-то еще.

Даже если Польша и ее союзники сумеют продержаться достаточно долго, и помощь поспеет вовремя, в этом случае Объединенные вооруженные силы, скорее всего, вынуждены будут вести длительную сухопутную кампанию, чтобы заставить ЕвроКон вернуться в свои предвоенные границы. Хантингтон знал, что потери обеих сторон исчисляются десятками тысяч. Сколько же еще человек должно погибнуть, прежде чем безумцы в Париже и Берлине опомнятся?

С учетом вчерашнего краткого сообщения резидентуры ЦРУ в Москве ситуация представлялась в еще более мрачном свете. Известие о франко-русских секретных переговорах поразило президента и его ближайших советников словно удар меж глаз. Да и было отчего растеряться. Вмешательство России снизило бы практически до нуля шансы Объединенных вооруженных сил в Восточной и Центральной Европе. Даже в своем теперешнем ослабленном состоянии Россия могла выставить около полумиллиона солдат. Ее военно-морской флот по-прежнему был вторым в мире, а ее немногочисленная авиация состояла из большого количества современнейших истребителей и весьма боеспособных истребителей-бомбардировщиков. Но хуже всего было то, что Россия сохранила у себя значительный запас стратегического и тактического ядерного оружия. Если она вступит в конфликт, мир снова окажется перед призраком неконтролируемой эскалации термоядерной войны.

Пока первые сообщения повергали официальные круги в состояние шока, Совет национальной безопасности и британское военное министерство проводили почти непрерывные совещания, лихорадочно пытаясь найти способ прервать секретные переговоры и оставить Россию за бортом событий, однако пока никакого успеха они не достигли. Если эти первые сообщения ЦРУ были точны, то французы сделали Каминову и его маршалам такие выгодные предложения в военной, экономической и политической областях, что Лондон и Вашингтон даже не надеялись, что когда-нибудь они смогут пойти на подобные уступки без риска реанимировать того самого монстра, который на протяжении почти полувека бродил под дверями свободного мира, пытаясь силой или хитростью проложить себе путь внутрь. Сдерживание имперских амбиций бывшего Советского государства обошлось Западу во много человеческих жизней и триллионы долларов. Именно поэтому никто из власть предержащих не желал рисковать повторением того же самого, но уже на заре двадцать первого века.

Часы Хантингтона тихонько пискнули, напоминая, что пора принять очередную дозу лекарств, прописанных Пардолези. Он перестал мерить шагами ковер и остановился ровно настолько, чтобы проглотить одну из оранжевых пилюль из флакона, который носил в кармане. Даже столь непродолжительное знакомство с врачом президента очень скоро убедило его в том, что только строгое и неукоснительное соблюдение всех его требований поможет ему открыть дверцу этой позолоченной клетки.

Засунув склянку с лекарством обратно в карман, Росс попытался сосредоточиться на возникшей перед ними проблеме. Имея дело с русскими, президент мог рассчитывать на советы сотен прекрасно подготовленных и квалифицированных экспертов. Таким образом, его задача сводилась к тому, чтобы ослабить Европейскую Конфедерацию изнутри.

Чувствуя нарастающее в нем разочарование, он снова пробежал глазами сводки перехваченных сигналов. После двух недель, затраченных на тщательное изучение сотен и сотен скудных крох и фрагментов разведывательной информации, его великое озарение представлялось ему больше похожим на тупик, нежели на путь к победе. Конечно, небольшие страны – члены ЕвроКона – отнюдь не были довольны своими фактическими хозяевами, скорее, наоборот. Наземные линии связи и весь радиоэфир между Парижем и столицами национальных государств были забиты жалобами на французские надменность и самонадеянность. Однако ворчание, скулеж и жалобные стоны вовсе не означали перехода к немедленным действиям, и Хантингтону пока не удалось отыскать ни одной благоприятной возможности, которой можно было бы воспользоваться. Почти ни одно из европейских правительств не питало никаких иллюзий относительно своего действительного положения в Конфедерации, однако никто не хотел рискнуть и навлечь на себя неудовольствие и гнев Парижа или Берлина, в открытую нарушив свои обязательства, тем более что исход войны пока не был определен. Похоже, большинство надеялось отсидеться, не вмешиваясь в сражения и отворачиваясь от назревающих проблем. Правящие круги ЕвроКона, по локоть увязшие в военных действиях на востоке, только одобряли подобную позицию, так как она была им весьма на руку.

Хантингтон застыл, глядя на документ, который он только что прочел. Если аналитики УНБ не ошиблись, то у него в руках была стенограмма разговора между премьер-министром Бельгии и министром обороны этой страны.

Ежедневно десятки спутников и постов прослушивания Управления национальной безопасности перехватывали огромное количество радио-, радиотелефонных, телефонных переговоров, телексных и факсовых сообщений. По иронии судьбы, проанализировать и оценить этот значительный поток информации было гораздо сложнее, чем перехватить сами разговоры. Содержание посланий и депеш, передававшихся открытым текстом, загружалось в память суперкомпьютеров, которые были запрограммированы на поиск отдельных ключевых слов и фраз. Кодированные или шифрованные передачи немедленно попадали на обработку в группы дешифровки, которые обрабатывали их своими специальными компьютерами. Тем не менее, несмотря на то, что компьютеры помогали избежать значительной части подготовительной черновой работы, тысячи специалистов разведки и экспертов по шифрам были постоянно завалены работой. Это был неблагодарный, утомительный труд, но иногда среди пустой породы им попадались и золотые крупинки.

Хантингтон еще раз, более, внимательно прочитал расшифровку стенограммы, проверяя, не подвело ли его чутье. Его брови поднимались все выше по мере того, как его воображение снабжало невыразительный, напечатанный черным по белому текст интонациями и смысловыми ударениями, расставляло акценты и выявляло скрытый подтекст. Всем своим существом он почувствовал – вот она, возможность!

* * *

ПЕРЕХВАТ РАДИОТЕХНИЧЕСКОЙ РАЗВЕДКИ – УПРАВЛЕНИЕ ОПЕРАЦИЯМИ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ, РАБОЧАЯ ГРУППА ПО ЕВРОКОНУ

Станция перехвата: Отряд электронной разведки ВВС США, база Королевских военно-воздушных сил Чиксандз, Великобритания

Время: 27 июня, 12.16

Способ передачи: Микроволновая радиорелейная связь, информация защищена скремблированием.

Министр обороны Бельгии (МО): Боюсь, у меня очень скверные новости, господин премьер-министр. Десо отказался принять во внимание нашу обеспокоенность по вопросу о том, как будут использованы наши войска. Он...

Премьер-министр Бельгии (ПМ): Что? Он отклонил нашу просьбу? Даже не обдумав ее?

МО: Увы, да. И не только это. Он несколько раз напомнил нам о приказе Секретариата обороны Конфедерации. У нас остается всего семьдесят два часа, чтобы привести в движение наши 1-ю и 4-ю механизированные бригады.

ПМ: Но я надеюсь, что их не бросят в бой?

МО: Нет, господин премьер. По крайней мере, не сразу. Меня уверили, что наши солдаты будут использованы исключительно для охраны тыловых баз снабжения – одна из которых находится в Меце, а вторая в Германии, под Мюнхеном. На передовой наших войск не будет.

ПМ: Однако эти базовые склады тем не менее являются одной из целей, по которым американцы время от времени наносят бомбовые удары, не так ли?

(Пауза примерно 6,5 секунд)

МО: Да, господин премьер-министр, вы не ошиблись.

ПМ: Хорошо, Мадлен. Когда вы возвращаетесь?

МО: Немедленно, сэр. Генерал Леман и я не видим никакого смысла в том, чтобы задерживаться здесь.

(Справка: Леман – предположительно генерал Александр Леман – начальник Управления кадров вооруженных сил Бельгии.)

ПМ: Понимаю. В таком случае я созову экстренное заседание кабинета министров, как только вы прибудете.

МО: Разумеется, господин премьер. Правда, я опасаюсь, что у нас нет иного выхода, кроме как подчиниться этой директиве.

ПМ: Да... Вне всякого сомнения, вы правы. И все же я предпочел бы сначала проверить все наши возможности. Желаю вам благополучно добраться, Мадлен.

МО: Спасибо, Герард.

* * *

РАЗЪЕДИНЕНИЕ ЛИНИИ

Степень точности идентификации: высокая. Голоса обоих участников разговора совпадают с шаблоном, имеющимся в досье.

Удостоверившись в том, что интуиция не подвела его, Хантингтон кивнул самому себе. В качестве главы собственной фирмы ему приходилось много раз бывать в Бельгии еще в те времена, когда Брюссель был административным центром прежнего Европейского Сообщества. Он был лично знаком со многими крупными промышленниками этой небольшой страны, с ведущими банкирами и многими влиятельными политиками. Если слегка нажать в нужных местах, эта новая демонстрация французского высокомерия может превратиться в одну из первых трещин в структуре ЕвроКона, в то самое уязвимое место, которое он так упорно искал. Однако сумеют ли Соединенные Штаты и их союзники действовать достаточно быстро, чтобы извлечь из этого выгоду для себя?

Он отложил в сторону остальные материалы сигнальной разведки и снял трубку телефона.

– Говорит Росс Хантингтон. Мне необходимо поговорить с президентом... Да-да, прямо сейчас.

* * *

ОВАЛЬНЫЙ КАБИНЕТ

Примерно час спустя Росс Хантингтон сидел в мягком кресле напротив внушительного рабочего стола президента. Слева и справа от него сидели генерал Рид Галлоуэй и Уолтер Куинн. Выслушав план своего близкого друга и советника, президент потребовал присутствия председателя Объединенного комитета начальников Штабов и директора ЦРУ, которых Хантингтон посвятил сначала в основные предпосылки своего плана, затем в умозаключения, которые он на основе этих предпосылок сделал. Оба чиновника понимали, что ставки в этой игре высоки, и были рады тому, что президент не пригласил на это совещание сверхосторожного, вечно колеблющегося Харриса Термана, государственного секретаря.

– Итак, джентльмены? – спросил президент, когда Хантингтон закончил. – Что вы думаете по этому поводу?

Галлоуэй завозился в кресле и поднял взгляд от своих больших, сильных рук.

– С военной точки зрения, то, что предложил Росс, вполне осуществимо. Конечно, из-за этого наш план бомбоштурмовых ударов на ближайшие дни полетит вверх тормашками, однако у нас определенно есть самолеты и вооружение, чтобы сделать эту работенку, и сделать ее на совесть... – его голос дрогнул и замер.

– Но?.. – требовательно спросил президент, уловив его сомнение.

– Откровенно говоря, сэр, меня беспокоит то, что произойдет потом, – генерал кивнул в сторону Хантингтона. – Послать гражданское лицо, особенно столь высокопоставленное, так глубоко на территорию противника, значит рисковать очень многим. Я не уверен, что игра стоит свеч.

– Формально мы не находимся с Бельгией в состоянии войны, – вставил Хантингтон и поднял руку, чтобы предотвратить возражения генерала. – О, я знаю, что Бельгия входит в ЕвроКон, но мы так и не признали Европейскую Конфедерацию в качестве законного правительства. Брюссель никогда не объявлял нам войны, так что с этой точки зрения все в порядке. Я могу отправиться куда захочу совершенно законно – были бы паспорт и виза.

Галлоуэй фыркнул.

– Конечно. Правда, мы уже знаем, что наши законы для французов ни черта не значат. Если они пронюхают о том, что ты задумал, то Главное управление внешней безопасности тут же возьмет тебя в оборот, независимо от того, есть у тебя виза или нет.

Хантингтон кивнул.

– Именно поэтому только я смогу сделать это достаточно аккуратно. Штат нашего посольства в Бельгии вряд ли справится с этой задачей, так как французская или германская контрразведка несомненно следит за любыми их перемещениями, в то время как я знаю подходящих людей, с которыми можно войти в контакт и быть уверенным, что они не станут болтать.

Галлоуэя все это не убедило, однако он только пожал плечами. Обсуждать нечто невесомое и едва уловимое – это был не его стиль. Он предпочитал иметь дело с конкретными фактами.

Президент посмотрел на директора ЦРУ.

– А ты что скажешь, Уолт? Есть какие-нибудь соображения?

– Да, сэр. Я думаю, стоит попробовать, хотя риск, безусловно, присутствует, – удивил всех своей уверенностью полнотелый директор ЦРУ. Заметив выражение лиц собеседников, он пояснил: – Мы уже довольно давно играем с немцами и французами в салочки, господин президент. Они отрезали Польшу от поставок нефти и газа, а мы организовали доставку морским путем. Они потопили наш танкер – мы организовали конвой. Они нападают – мы защищаемся. – Куинн подался вперед. – Мне кажется, что пора заставить противника поплясать под нашу дудку. То, что задумал Росс, как раз может нам помочь. Если он потерпит неудачу, то мы теряем немногое – только время и дипломатическое лицо.

Президент медленно кивнул и откинулся на спинку своего просторного кожаного кресла, раздумывая над тем, что он только что выслушал. Когда он, наконец, поднял голову, его взгляд остановился на лице старого друга.

– Ну так как, Росс? Ты уверен, что справишься?

– Я чувствую себя хорошо, мистер президент, – ответил Хантингтон со всей убежденностью, которую только мог в себе сыскать. Он был полон решимости и не собирался вновь оставаться за бортом событий из-за пошатнувшегося здоровья или из страха. Он не льстил себе, считая себя незаменимым; просто он был уверен, что никто из ясноглазых мальчиков госдепартамента не владеет достаточной информацией и не обладает преимуществами неофициального статуса, которые были совершенно необходимы для того, чтобы успешно справиться с задачей.

На усталом лице президента промелькнула слабая улыбка.

– И ты можешь представить врачебное заключение, которое подтвердило бы твои слова?

Хантингтон уклончиво пожал плечами.

– Мог бы, если бы у меня было много свободного времени. Неужели ты хочешь, чтобы я именно сейчас начал облаву на твоего доктора?

Президент негромко рассмеялся.

– Пожалуй, нет. Затем его улыбка погасла, сменившись тем упрямо-решительным выражением, которое свидетельствовало: президент принял решение. – О'кей, джентльмены, я согласен. – Президент повернулся к Галлоуэю: – Издайте необходимый приказ, генерал. Я хочу, чтобы военная часть операции началась через тридцать шесть часов.

– Слушаюсь, сэр.

Президент развернулся в своем кресле и нажал кнопку селектора на своем черном телефонном аппарате.

– Марла? Мне нужно, чтобы вы сделали кое-какие приготовления для меня. Записываете? Во-первых, необходимо срочно организовать вылет самолета ВВС для мистера Хантингтона... Куда?.. В Лондон. После того как вы сделаете это, свяжитесь с Даунинг-стрит, 10. Договоритесь с ними о видеоконференции с премьер-министром по защищенному каналу связи сегодня во второй половине дня... – не отрываясь от телефонной трубки президент посмотрел на Хантингтона. – Можешь идти собираться, Росс. Ты будешь в воздухе вскоре после того, как я кончу говорить.

– Хорошо, мистер президент.

С этими словами он встал, несказанно удивившись тому внезапному приливу энергии, который он ощущал каждой клеточкой своего тела. Ответственное задание заставило его почувствовать себя лет на десять моложе. После месяцев беспомощного созерцания того, как Париж и Берлин обрушивают разрушения и смерть на головы союзников и друзей Америки, он собирался воспользоваться предоставившейся ему возможностью, чтобы нанести свой собственный ответный удар.

* * *

29 ИЮНЯ, БАЗОВЫЙ СКЛАД ЕВРОКОНА – ФРАНЦИЯ, МЕЦ

Город Мец расположен в двухстах милях к востоку от Парижа, вблизи границы с Германией и Люксембургом. Выстроенный в долине реки Мозель, город этот располагается в северной части Лотарингии – краю неразвитого фермерства и разваливающейся тяжелой промышленности. Эта земля словно заклеймлена тысячью лет войны. На протяжении столетий рыцари в железных кольчугах и плащах, гордые мушкетеры Короля-Солнце, чеканящие шаг полки Наполеона и его стремительная кавалерия, пехота Кайзера Вильгельма в касках с остроконечными пиками, мрачные танковые армады Гитлера и бесстрашные рядовые 3-й армии Джорджа Паттона сражались и истекали кровью на всем пространстве этой французской провинции. Древний город тоже участвовал во всех этих битвах.

Теперь же целая сеть военных объектов, штабов и складов широкой дугой охватывала западные пригороды Меца. Кроме всего прочего, этот город был постоянным местом дислокации штаба 1-й французской армии и штаба французского Северовосточного района обороны.

Хотя большая часть боевых подразделений и частей ЕвроКона сражалась в Польше, Венгрии и Чешской республике, жизнь в Меце била ключом. На складах и в ремонтных мастерских почти не затихала работа, так как французские военные и вольнонаемные штатские специалисты часто трудились сверхурочно – ремонтируя и готовя к отправке на передовую оружие и амуницию, запасные части и все остальное, что могло понадобиться их товарищам на поле боя.

Их работа не была похожа на кровопролитный бой, однако каждый понимал, насколько она важна. Без снабжения и текущего ремонта любая армия, кроме разве что самой примитивной, потеряла бы способность сражаться в течение нескольких дней. И каждый человек из личного состава центра снабжения благодарил свою счастливую звезду за то, что именно ему выпала эта ответственная миссия, которая, кстати, вовсе не подразумевала неизбежной гибели от пули врага.

Конечно, случались воздушные налеты. С тех пор как воздушная война над территорией Франции набрала обороты, Мец дважды становился объектом бомбовых ударов американской авиации. Потери и разрушения, причиненные этими воздушными налетами, были относительно невелики; их и сравнивать нельзя было с потерями на фронтах. Что и говорить – французские солдаты, прикомандированные к базовым складам Меца, чувствовали себя счастливцами и баловнями судьбы, даже несмотря на то, что им иногда приходилось работать по двенадцать часов подряд. Мало кто из них обрадовался известиям о том, что их вот-вот заменят бельгийцами, чтобы отправить на фронт. Циркулировавшие по лагерю слухи утверждали, что подразделения Бельгийской армии прибудут не позднее ближайших двадцати четырех часов. Пожалуй, впервые в истории лагерные слухи были верны, однако американские летчики опередили бельгийцев.

Сирены воздушной тревоги зазвучали над городом перед самым рассветом. Боевые расчеты еще не успели занять свои места у зенитных ракет и скорострельных пушек, когда в темноте вспыхнуло пламя первых разрывов, четко обозначив силуэты бегущих людей и установок ПВО. Некоторым из обороняющихся удалось разглядеть в воздухе угловатые силуэты неслышно подкравшихся к городу штурмовиков F-117 "Блэкджет".

Незадолго до того как стихло завывание сирен, F-117 исчезли, нанеся удар по средствам противовоздушной обороны, в результате которого установки зенитных ракет и скорострельные пушки были в основном разбиты, превращены в пыль и обломки. Американцы применили бомбы с лазерным самонаведением и кассетные боеприпасы, которые буквально смели огневые средства наземной обороны, радары раннего оповещения, командные бункеры и склады боеприпасов.

Мощная атака сравняла с землей и пункт управления огнем, не оставив ничего, кроме завалов из раскрошенного бетона и искореженного металла. Французский генерал, командовавший базой, прекрасно понимал, для чего понадобилась вся эта подготовка, и предпринял отчаянную попытку хоть как-то восстановить почти полностью уничтоженную оборону, но у него было слишком мало времени.

Несколько мгновений спустя после исчезновения F-117, над головами защитников заревели моторы сорока бомбардировщиков В-1В "Лансер". Система ПВО была разрушена, и поэтому никто не оповестил базу об их приближении. Всякий, кого их появление застигло на открытом пространстве, вынужден был немедленно броситься на землю и молиться о спасении своей души.

Огромные, ширококрылые бомбардировщики принялись плести свои смертельные узоры на равнине в пригороде Меца, где располагались военные объекты. Каждый "Лансер" нес пятьдесят шесть пятисотфунтовых бомб, которые с высоты двухсот футов можно было сбрасывать даже вручную, безо всяких приборов. Бомбы ложились со смертоносной точностью, и бомбардировщики, произведя, благодаря своей численности, страшные опустошения, исчезли столь же внезапно, как и появились. После них остались лишь дымящиеся руины складов, погрузочных терминалов и ремонтных мастерских.

Еще не рассеялся дым от разрывов, а потрясенные французы с ужасом увидели следующую волну бомбардировщиков. Это были уже не В-1, напоминавшие своим силуэтом поднявшиеся в воздух абстрактные скульптуры, а тонкокрылые и узкие В-52. Загремели новые взрывы, сравнивая с землей любое здание, размерами превосходящее будку часового. Даже водоочистные сооружения и водонапорная башня были превращены в развалины.

Немногочисленные, чудом уцелевшие пусковые установки зенитных ракет, попытавшиеся поразить бомбардировщики, были немедленно жестоко подавлены "Дикими Ласками" и другими самолетами воздушного прикрытия. Две эскадрильи истребителей F-15 присматривали за тем, чтобы никто не помешал методичному и прицельному бомбометанию, а на дальних подступах их прикрывали "Коты" подразделений морской авиации, совершая свободный облет района операции и отгоняя немногочисленные истребители-перехватчики ЕвроКона, которые пытались помешать расправе.

Когда В-52 повернули на свои аэродромы, солнце еще только показалось над горизонтом. Из развалин потихоньку выползали уцелевшие защитники. Некоторые из них тут же бросились на подмогу тем, кто был засыпан или блокирован в своих подземных щелях и норах, – остальные, одурев от грохота, бесцельно бродили по развалинам, блуждая в море огня и едкого дыма.

Примерно через час, после того как облака пыли осели, а пожары были потушены, снова завыла сирена воздушной тревоги. Выжившие, с трудом уцелевшие солдаты были слишком подавлены даже для того, чтобы спасаться бегством. Однако на этот раз никто не удостоил их атаки. В небе появился одинокий разведывательный самолет в сопровождении нескольких истребителей. Покружившись над развалинами, он только сфотографировал уничтоженные склады и базы. Те, кто наблюдал за ним с земли, с облегчением вздохнули, не забывая всячески поносить авиацию противника. Разведывательный полет после бомбового удара должен был поставить в операции последнюю точку.

Четыре эскадрильи штурмовиков Военно-морских сил США, в сопровождении четырех эскадрилий истребителей, нанесли удар по городу довольно скоро. Французские солдаты, разгромленные и деморализованные утренним налетом, с криками падали на землю или пытались бежать. Те, у кого еще оставались силы, затаскивали товарищей в укрытия.

Самолеты вторжения ВМС и "Хорнеты", действуя умеренно агрессивно, разворотили и сожгли все, что оставалось целым и могло представлять хоть какую-то ценность, пощадив только госпиталь и пространство, занятое гражданскими постройками. Через полчаса, когда и этот воздушный налет закончился, пригород Меца напоминал Хиросиму после ядерного взрыва.

Но небо недолго оставалось чистым. Защитники города лишь привычно бросились к укрытиям, когда новые эскадрильи самолетов F-15E "Страйк Игл", принадлежащие ВВС США, в безупречном строю и практически без помех освобождались от своего страшного груза. Словно засеивая свежевспаханное поле, они разбрасывали среди руин мины и фугасы замедленного действия. Эти смертоносные устройства должны были существенно затруднить любые попытки заново отстроить базу или хотя бы расчистить развалины.

* * *

СЕВЕРНОЕ МОРЕ, ВОЕННЫЙ КОРАБЛЬ США "ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН"

Адмирал Джек Уорд стоял на открытой галерее над полетной палубой "Джорджа Вашингтона", наблюдая за тем, как заканчивают посадку самолеты второй волны. Опираясь на невысокое ограждение и мужественно выдерживая громкий, пронизывающий до костей звук, адмирал с удовольствием смотрел, как самолеты грузно опускаются на посадочную площадку. Каждое приземление было хорошей новостью, удачным завершением полета для одного из пилотов. Он считал приземляющиеся самолеты и чувствовал, как его тревога постепенно уменьшается.

Сегодня был удачный день. Его ударное крыло потеряло всего две машины, подбитые зенитным огнем. Пилот одного из "Хорнетов" попал под выстрелы, пытаясь подавить одну из зенитных батарей, и, как рассказывали его товарищи, просто продолжал свое пике до тех пор, пока не врезался в землю. Французские стрелки также повредили один из самолетов вторжения, однако экипаж А-6 сумел дотянуть до Северного моря и катапультироваться. Оба пилота уже были на пути к авианосцу, подобранные поисково-спасательным вертолетом.

Когда последний самолет "Викинг" С-3, использовавшийся для дозаправки топливом в воздухе, встал на прикол, адмирал почувствовал изменение направления ветра. "Вашингтон" и "Рузвельт" поворачивали на север, двигаясь со всей возможной скоростью, которую только можно было извлечь из их мощных моторов.

Мец располагался довольно далеко от побережья, почти на две сотни миль вглубь континента, что было почти предельной дистанцией для самолетов авианосца. Желая дать пилотам как можно больше времени для обработки объекта, Уорд приказал подойти очень близко к берегу. Скрытный ночной рейд, завершившийся утренним боевым вылетом, заставил его провести бессонную ночь, однако дело того стоило. Некоторые из пилотов возвращались с задания чуть не с пустыми баками, и если бы не этот рискованный маневр, то потери могли быть гораздо больше.

Уорд крепче вцепился в ограждение. Почему вообще ему было приказано так рисковать? Расположенный далеко от побережья, в глубине вражеской территории, Мец безусловно относился к ведению ВВС, и адмирал был бы только счастлив, если бы эту задачу получили одни военно-воздушные силы. На самом деле базирующиеся на наземных аэродромах В-1 и В-2 могли без труда дотянуться до этого города, однако удар при помощи одних только тяжелых бомбардировщиков парализовал бы базу на какую-нибудь неделю.

Так почему же все-таки Вашингтон приказал использовать объединенную ударную мощь двух авианосцев в качестве одной из составляющих самого разрушительного массированного удара по городу? С военной точки зрения, в этом приказе было немного смысла.

Мец, безусловно, являлся одной из важнейших опорных баз французской армии, и потерять ее было для ЕвроКона весьма неприятно. Однако силы, брошенные против базовых складов и ремонтных мастерских, были достаточны для того, чтобы сокрушить дюжину подобных целей. В обычных условиях авианосцы, находящиеся в Северном море, могли обрабатывать в день по три, по четыре и даже по пять объектов каждый, методически и целенаправленно выполняя намеченный план. Грандиозный воздушный парад с торжественным бомбометанием задержал исполнение этого плана минимум на сутки.

Что происходило на берегах Северного и Балтийского морей, пока они громили эту единственную французскую базу? Авианосцы ВМС США нейтрализовали уже целую сеть морских портов и баз ЕвроКона, расположенных вдоль побережья, однако без постоянного давления на них, ВВС и морской флот Конфедерации могли быстро оправиться.

Уорд нетерпеливо постучал пальцами по ограждению. Благодаря приказам из Вашингтона, ЕвроКон получил двадцатичетырехчасовую передышку, и адмирал надеялся, что уничтожение Меца стоит того.

* * *

ЧЕРЕЗ СЕВЕРНОЕ МОРЕ

Освещенные послеполуденным солнцем, два вертолета "Пума" с гражданскими опознавательными знаками на борту летели низко над синевато-зелеными волнами Северного моря. Только один из них вез пассажиров, второй вертолет был резервным транспортом, снабженным подъемником и другим спасательным оборудованием на случай, если первый борт совершит вынужденную посадку на воду.

Росс Хантингтон находился в салоне ведущего вертолета. Он как раз закончил изучать фотоснимки разгромленной базы, сделанные разведсамолетом, и теперь убирал их в свой кейс. Фотографии ему вручили перед самым вылетом. Защелкнув замок, он поднял взгляд и увидел ошеломленное выражение на лице одного из двух агентов секретной службы, которые сопровождали его в этом полете.

– Господи Иисусе!.. – Агент наклонился к нему, перекрикивая стук двигателя. – Я слыхал о том, что после бомбежки некоторые места возвращаются обратно в каменный век, но не знал, что можно зайти еще дальше!

Хантингтон мрачно кивнул в ответ. Ему еще ни разу не приходилось чувствовать себя лично ответственным за смерть и разрушения, да еще в таких масштабах, и теперь он обнаружил, что это ощущение вовсе ему не по вкусу. Всю свою жизнь он только созидал и строил, разрушать ему прежде не доводилось.

В его наушниках зазвучал новый голос:

– "Пума-1", говорит "Стражник". Вижу четыре борта, приближаются к вам. Индекс 095, дистанция около сорока миль.

Пилот вертолета, уорент-офицер в форме Авиационного корпуса Королевских Вооруженных Сил, подтвердил получение информации от системы "Авакс" и обернулся к Хантингтону.

– Вот и они, сэр. Если бельгийцы играют честно, то это наш почетный эскорт через коридор, где нас не тронут их зенитные ракеты. Если нет... – он пожал плечами. – До Англии плыть довольно далеко.

Минуты через три четыре самолета F-16 с опознавательными знаками бельгийских вооруженных сил на борту вынырнули из-за горизонта и стремительно приблизились к вертолетам. Промелькнув над ними, они развернулись и, значительно снизив скорость, подлетели к вертолетам сзади, чтобы произвести визуальное опознание.

Хантингтон выглянул в бортовой иллюминатор и увидел в кабине ближайшего истребителя голову пилота, повернутую к ним. Из-за опущенного забрала шлема голова казалась лишенной лица. Второй пилот "Пумы" замигал навигационными огнями, передавая сообщение азбукой Морзе, не решаясь без крайней нужды вступать в радиопереговоры в опасной близости от воздушного пространства Франции.

Удовлетворенные осмотром, пилоты истребителей вернулись к нормальной крейсерской скорости и пристроились чуть выше и чуть сзади, то уносясь вперед, то возвращаясь, но не теряя из вида тихоходные британские вертолеты. Вся процессия двигалась на восток, к далекому бельгийскому берегу, серому и едва различимому под растущими облаками.

* * *

ДЕ ХААН, БЕЛЬГИЯ

Вертолеты на высокой скорости миновали береговую линию, сначала опустившись совсем низко над широким песчаным пляжем, затем поднявшись чуть выше, чтобы миновать несколько рядов раскрашенных яркими красками домиков и коттеджей, которые в мирное время принесли Де Хаану славу одного из самых популярных курортов. Примерно на протяжении минуты вертолеты, все еще в сопровождении истребителей, удалялись от побережья, летя над ровной, как стол, долиной, крест-накрест пересеченной узкими каналами, по берегам которых были высажены аккуратные деревца. Впереди замаячил замок из серого камня, окруженный широкими, аккуратно подстриженными лужайками.

Хантингтон вытянул шею, пытаясь получше рассмотреть место назначения. Однажды он вместе с семьей провел в этом замке очень приятные две недели, будучи в гостях у одного крупного бельгийского промышленника. Замок стоял уединенно, и его было довольно легко охранять, что делало его подходящим местом для секретной встречи.

Снизив скорость, британские вертолеты приземлились неподалеку от главного здания. Их тут же окружили солдаты в пятнистой форме и темно-бордовых беретах элитного полка пара-коммандос Бельгийской армии. Они действовали настороженно, но не враждебно.

Хантингтон, стараясь успокоиться, глубоко вздохнул, а затем сдвинул в сторону боковую дверцу и ступил на бельгийскую территорию. Сразу за кольцом солдат он разглядел небольшую группу гражданских лиц, ожидавших его. С облегчением он узнал среди них своего старого друга, Эмиля Дембло, высокопоставленного чиновника из Министерства внешней торговли.

Дембло бросился ему навстречу.

– Росс! Очень рад видеть тебя живым и здоровым.

– Спасибо, Эмиль, – Хантингтон пожал протянутую руку. – Мы вовремя?

Дембло кивнул.

– Да, все готово.

С бьющимся сердцем Росс Хантингтон проследовал за своим другом в замок. Агенты секретной службы, солдаты-бельгийцы и остальные гражданские лица следовали за ними на почтительном расстоянии.

Дембло подошел к толстой дубовой двери и торжественно распахнул ее перед Хантингтоном. За дверью обнаружился небольшой, элегантно обставленный кабинет.

– Прошу вас, друг мой.

Хантингтон почувствовал удовлетворение, когда узнал аккуратно одетого, подтянутого человека, который дожидался его внутри. Премьер-министр Бельгии сам прибыл на рандеву.

Это означало только одно – первая трещина в Конфедерации расширялась.

Глава 30

Тревожные вести

29 ИЮНЯ, ФРАНКО-РУССКАЯ ВСТРЕЧА НА ДАЧЕ ПОД МОСКВОЙ

Просторная, обшитая тесом дача, служившая местом проведения секретного совещания, стояла в сосновом бору в пятнадцати километрах от города. Некогда она предназначалась для высокопоставленных функционеров коммунистической партии, однако теперь она принадлежала маршалу Юрию Каминову. К ней вела только одна дорога – не обозначенная никакими указателями, отходившая от шоссе Москва – Ялта, и все машины, свернувшие на нее, останавливались военным патрулем и тщательно досматривались, прежде чем двигаться дальше по этой узкой и извилистой тропе. Армия и ФСК контролировали лес на подступах к даче со всех других направлений.

В главной гостиной дачи, за большим прямоугольным столом сидели лицом друг к другу высокопоставленные военные и гражданские чины. Переводчики пристроились за спинами переговаривающихся, шепотом комментируя все, что говорилось за столом.

Майор Поль Дюрок стоял у стены вместе с остальными, не слишком важными членами французской делегации. Проведя несколько часов на ногах, слушая все те же усыпляюще-монотонные голоса, обсуждавшие все те же тривиальные вопросы, он отчаянно скучал, одновременно ощущая в себе нарастающее раздражение. Неловко переступив с ноги на ногу, он почувствовал, как пот тонкой струйкой побежал по спине под мундиром, прямо между лопаток. Несмотря на то, что задернутые портьеры защищали комнату от беспощадных лучей яркого летнего солнца, в комнате было душно и жарко.

"Сколько еще времени эти кретины убьют на пустую болтовню?" – спросил себя майор. Сегодняшний раунд переговоров уже давно исчерпал намеченный лимит времени, но никакого прогресса ни одной из сторон достичь не удалось. Похоже, русский маршал и тщательно подобранный для этой миссии самим Десо посланник Сорэ твердо решили заговорить друг друга до смерти, прежде чем на свет появится хоть какое-то взаимоприемлемое решение.

Дюрок состроил унылую гримасу. То, что маршал избрал подобную линию поведения, было ему вполне понятно. Несмотря на все свои регалии и неимоверную власть, русский военный в душе оставался обычным упрямым крестьянином. Такие типы можно было без труда отыскать в любой захолустной деревне во Франции: угрюмый, подозрительный старик, который никогда не купит лошадь, не пересчитав ей все зубы, и успеет довести несчастное животное до безумия, не переставая одновременно обвинять продавца в мошенничестве и коварных замыслах. Сорэ, напротив, был образованным человеком, подлинным представителем высшего европейского общества. То, что он участвует в переговорах такого характера, казалось майору постыдным и глупым.

Если Франция в действительности так нуждается в помощи России, чтобы выиграть эту войну, почему не пообещать Каминову и его генералам все, что им хочется? В представлениях Дюрока все обещания, раздаваемые дипломатами, существовали только для того, чтобы их нарушать или, в лучшем случае, тщательно обходить. В конце концов, какое значение могли иметь несколько лишних миллиардов франков? Если Конфедерация одержит победу, то необходимые средства всегда можно выжать из малых государств – членов ЕвроКона или из побежденных поляков, чехов и мадьяров. Если Конфедерация проиграет, Россия окажется не в том положении, чтобы предъявлять свои финансовые претензии.

Устав смотреть на то, как сидящие за столом роются в своих бумажках и потягивают холодную воду, майор пробежал глазами по шеренге русских военных и гражданских специалистов, подпирающих противоположную стену. Это были его товарищи по несчастью и скуке. В глазах большинства читалось уже знакомое выражение мученического долготерпения или наигранного интереса – выражение совершенно общее для всех подчиненных в любых кабинетах, во всех министерствах и военных штабах всего мира. Однако было одно исключение. Высокий и привлекательный светловолосый полковник был явно чем-то обеспокоен. Пока Дюрок смотрел на него, русский посмотрел на часы и поднял голову в совершенном отчаянии. То же самое повторилось буквально через тридцать секунд.

Дюрок мысленно перебрал в уме все секретные досье, которые он изучал перед приездом в Москву, надеясь вспомнить имя полковника с аристократическим утонченным лицом. Упражнение это оказалось совершенно излишним, если не сказать хуже – оно лишь помогло ему на несколько секунд отвлечься от утомительной скуки переговоров. Лицо русского и заученное досье совместились быстро и безошибочно. Перед ним был полковник Валентин Алексеевич Соловьев, один из высокопоставленных помощников маршала Каминова по военным вопросам.

Одновременно с именем и фамилией в памяти всплыли основные пункты его досье. Отмеченный многими орденами и медалями ветеран войны в Афганистане, имеет репутацию дерзкого и тактически грамотного офицера. В политике – сторонник "жесткого" курса, приверженец политической линии Каминова, лично предан маршалу. Сообщалось, что полковник был идейным вдохновителем и застрельщиком продолжающейся в российской армии "чистки", направленной против демократически настроенных офицеров и военнослужащих, приверженных традициям "землячества". Психологический портрет, нарисованный аналитиками Московского отделения Департамента внешней безопасности, изображал Соловьева рассудительным, сдержанным и спокойным человеком.

Дюрок сжал губы, весьма заинтересованный тем, что он сейчас видел. Если документы, которые он читал, были точны, то нервное напряжение, в котором, безусловно, пребывал полковник, было для него совершенно не характерно. Из своего жизненного опыта майор Дюрок знал, что человек редко ломает свою привычную линию поведения и образ мыслей без достаточно серьезных причин. Почему же этот русский, который должен быть холоден как лед, чувствует себя как уж на сковороде?

Во время небольшой паузы в переговорах, пока переводчики-французы сражались с казенными, скучными и запутанными оборотами речи Каминова, Соловьев наклонился вперед и что-то тихо шепнул маршалу на ухо. Почти не слушая своего помощника, пожилой коренастый маршал раздраженно кивнул, махнув рукой куда-то в сторону выхода.

Полковник с видимым облегчением выпрямился и направился к дверям. Некоторые из его товарищей посмотрели ему вслед с удивлением или с завистью.

Дюрок, не на шутку заинтригованный, прошептал свои бессвязные извинения и вышел из комнаты переговоров сразу за Соловьевым. Русский полковник шел быстро, торопливо пересекая вестибюль в направлении главного входа в строение. Из головы француза – агента безопасности – исчезли последние сомнения. Русский не просто искал туалет; он собирался выйти из дачи и делал это неожиданно и поспешно.

Почему? Что могло быть для него важнее переговоров? Что заставило его покинуть гостиную, рискуя рассердить своего прославившегося крутым нравом начальника? Дюрок нахмурил брови. Что бы ни происходило, он должен знать об этом как можно больше. В Венгрии он допустил несколько проколов, едва не стоивших ему карьеры.

Майор вышел на крытое крыльцо особняка и увидел, как полковник уселся за руль черной штабной "волги". Куда бы он ни направлялся, он собирался ехать один.

"Не так быстро, полковник", – холодно подумал Дюрок. Спустившись по ступеням, майор быстро направился к группе людей, без дела толпящихся около служебных машин, куря сигареты и негромко переговариваясь, ожидая, пока хозяева соизволят закончить свои важные дела.

Вопреки рекомендациям Дюрока, французский посланник и сопровождавшие его лица ездили на место переговоров в нескольких бронированных лимузинах, в сопровождении кортежа спецмашин, в которых за ними следовали сотрудники службы безопасности. Эта практика казалась Полю чересчур помпезной и не слишком благоразумной, однако она давала ему право открыто приказывать большому количеству людей.

– Форе! Вердье! – он поманил к себе двух агентов, стоявших ближе всех. Оба были достаточно опытными сотрудниками, участниками нескольких тайных операций.

Удивленные его неожиданным появлением, агенты торопливо затушили сигареты.

– Да, майор?

Дюрок кивком указал им на черную "волгу", которая задним ходом выезжала с места стоянки.

– Вам надо будет проследить за русским в этой машине. Будьте осторожны, чтобы он не догадался о вашем присутствии. Не спугните его. Необходимо выяснить, куда он направляется и с кем будет встречаться, если, конечно, он будет встречаться. У вас есть фотоаппарат?

Форе, крошечный человечек с крысиным лицом, кивнул.

– Так точно, сэр.

– Превосходно. Сделайте снимки, если сумеете.

Вердье, который был покрупнее и покрасивее своего напарника, кивнул головой в сторону лесной дороги.

– Что нам сказать солдатам на контрольном пункте, если они спросят, отчего мы уезжаем так рано?

Дюрок пожал плечами.

– Скажите им, что французский посланник желает убедиться, те ли вина подали ему к ужину. Я думаю, они сразу вам поверят.

Оба агента заулыбались и поочередно кивнули. Нежная и преданная любовь посланника Сорэ к своему желудку, а также его непоседливость и нервозность, давно стали предметом едких шуток как среди его подчиненных, так и среди их русских коллег.

– Есть еще вопросы? – спросил Дюрок. – Нет? Выполняйте.

Машина Соловьева находилась уже на пути к лесу.

Форе и Вердье бросились исполнять распоряжение, а Дюрок вернулся в дом, тщательно обдумывая свой следующий шаг. Если его тревога окажется напрасной, то слежка за этим русским поможет ему держать своих людей в некотором напряжении, однако Дюрок чувствовал, что его бдительность принесет гораздо более удивительные и неожиданные результаты. Для майора разведка была просто вариантом древней как мир охоты – охоты за фактами в тумане неопределенности, и могла заменить ему воду в сердце пустыни. Он отлично знал, что при помощи собственного сознания человек не в состоянии уловить и сотой доли тех малозначащих фактов и полунамеков, со всех сторон обрушивающихся на него. Главную работу проделывает подсознание, главными инструментами которого являются интуиция и вдохновение, производящие на свет блестящие догадки и озарения. И хотя его решение установить слежку за русским полковником было почти полностью интуитивным, Поль Дюрок уже давно научился доверять своей интуиции.

* * *

МОСКВА, УЛИЦА АРБАТ

В самом начале двадцатого столетия в Москве на Арбате располагались самые дорогие и фешенебельные магазины. В годы коммунистического правления для Арбата настали черные дни, ибо скромная улочка превратилась в один из символов "капиталистической эксплуатации". Теперь же, когда двадцатый век почти закончился, история совершила полный круг. Оживление частного капитала и связанная с этим реставрация многих старинных особняков, иностранные инвестиции и правительственная программа, связанная с сохранением памятников старины, вдохнули в Арбат новую жизнь. Так в Москве появилась вымощенная булыжником пешеходная зона, окруженная множеством сувенирных лавочек, картинных галерей и театров.

Вопреки политике строгой экономии, которую в соответствии с суровыми законами военного времени неуклонно проводило в жизнь правительство маршала Каминова, Арбат не утратил ни своих красок, ни людного оживления. Когда в столице закрывались после рабочего дня министерства и офисы, многие устремлялись на Арбат в поисках развлечений и покупок. Часто попадались здесь и люди в военной форме – это были офицеры, занятые на штабной работе в массивном бетонном здании Министерства обороны, расположенном в самом конце улицы.

Эрин Маккена двигалась по Арбату вместе с толпами зевак, притворяясь, будто разглядывает витрины магазинов, с нетерпением ожидая появления полковника Соловьева. Она уже начинала терять терпение, сознавая, как быстро несется время. Русский офицер запаздывал, и если он не появится в ближайшие несколько минут, ей придется уйти, так и не встретившись с ним. Где, черт побери, он пропадает? Застрял где-нибудь в дорожной пробке или арестован по подозрению в измене? Тревога и неопределенность немилосердно терзали ее, и то, что Алекс Банич находился где-то поблизости, присматривая за ней, служило для нее слабым утешением.

Эрин перешла к следующей витрине, делая вид, будто с интересом рассматривает превосходно вырезанные шахматные фигурки. Прочие пешеходы рекой текли мимо, не останавливаясь, чтобы бросить на витрину еще один взгляд, полностью поглощенные своими собственными радостями и заботами. Эрин вдруг задумалась о том, как странно бывает, когда чувствуешь себя одиноким в самой большой толпе. Алекс был прав, когда говорил ей, что в толпе у человека появляется совершенно особое чувство собственной безвестности и незначительности.

В витрине над ее плечом возникло знакомое отражение; на сей раз полковник был одет по полной форме. Взгляд Эрин лишь скользнул по нему и вернулся к шахматным фигуркам за стеклом.

– Я рада, что вы наконец появились, полковник.

– Приношу свои извинения, мисс Маккена, – слегка задыхаясь от быстрой ходьбы, сказал Соловьев. – Заседание продолжалось гораздо дольше, чем я рассчитывал. Мне пришлось уйти даже раньше, чем все закончилось.

– Не было ли это неосторожно с вашей стороны?

Полковник неуверенно пожал плечами.

– Все может быть. К сожалению, у меня не было времени, чтобы связаться с вами и назначить новую встречу.

Эрин понимающе кивнула. Если бы Соловьев не явился на эту встречу, она сомневалась бы в том, что Лен Катнер и Банич позволили бы ей продолжить общение с полковником. Слишком велика была опасность того, что Соловьева поймают и превратят в двойного агента. Да... Когда занимаешься шпионажем в столице враждебного государства, необходимая для выживания параноидальная подозрительность быстро становится второй натурой.

Они медленно шли по Арбату, останавливаясь то у одной, то у другой лавочки, держась настолько близко друг от друга, чтобы иметь возможность негромко переговариваться, так, чтобы не услышал никто посторонний, и вместе с тем – достаточно далеко друг от друга, чтобы казаться незнакомыми, словно двое случайных прохожих, на короткое время объединенные сходными вкусами и интересами.

– Какие у вас новости? – прямо спросила Эрин. У них не было времени даже на самую короткую беседу; случайные прохожие могли переговариваться друг с другом одну-две минуты, не больше. Слишком долгий разговор привлек бы к ним ненужное внимание.

Соловьев ответил так же немногословно:

– Ничего хорошего. Несмотря на все разногласия, Каминов и французы очень близки к тому, чтобы договориться. Наши продолжают наращивать концентрацию сил на границе. В Белоруссии уже находятся восемь дивизий, три дивизии ускоренным маршем движутся к границе. Несколько дивизий находятся в состоянии повышенной готовности и могут немедленно выдвинуться, лишь только дороги будут свободны. – Он нахмурился. – Мне кажется, Каминов дожидается только того, чтобы последняя атака ЕвроКона захлебнулась, прежде чем твердо заявить о вступлении России в войну.

Он довольно упорно торгуется, наш маршал. К тому же он понимает, что, чем меньше французы будут уверены в победе, тем дороже они заплатят за нашу помощь.

Эрин снова кивнула. Судя по тому, что ей было известно о Каминове, утверждение полковника имело смысл. И она перешла к следующему вопросу из списка Алекса Банича.

– А как насчет доказательств, в которых мы так нуждаемся? Есть ли у вас что-нибудь для меня?

И она посмотрела на хозяйственную сумку, которая стояла на земле между ними. Она захватила ее с собой, во-первых, для прикрытия, а во-вторых, для того, чтобы положить в нее документы, которые может передать Соловьев.

Полковник покачал головой.

– К сожалению, пока никак.

– Но вы же понимаете, полковник, насколько важно нам...

Он поднял руку, призывая ее замолчать.

– Моя дорогая мисс Маккена! Я – человек одаренный во многих областях, но я, увы, не волшебник, – он грустно улыбнулся. – Может быть, мои соотечественники не умеют построить приличный автомобиль или вырастить хороший урожай, чтобы прокормить самих себя, однако в искусстве охранять секреты они превзошли многих. – И, нахмурившись, пояснил: – Все документы, которые используются на переговорах, пронумерованы, и подписи на них ставят только самые высокопоставленные члены обеих делегаций. Любое фотокопирование, будь это даже обеденное меню, может производиться только под надзором офицеров безопасности обеих сторон. И хотя способ обойти все эти предосторожности вполне может существовать, однако я до сих пор такого способа не нашел. – Полковник пожал плечами. – Передайте вашему начальству, мисс Маккена, что я буду продолжать свои попытки, однако они должны иметь в виду, что если я попадусь из-за какого-то жалкого листка бумаги, это не принесет пользы ни вам, ни мне.

– Хорошо, – Эрин услышала в его голосе напряженные нотки и поняла, что за дамоклов меч висит над ним. Если ее арестуют, она может по крайней мере надеяться, что когда-нибудь ее на кого-нибудь обменяют. Если ФСК схватит Соловьева... Однажды КГБ в качестве примера живьем сжег одного "изменника родины" в печи крематория. Экзекуция была заснята на пленку, в назидание всем потенциальным изменникам и "перевертышам". – Поверьте, полковник, мы очень высоко ценим все, что вы для нас сделали, – повернулась она к нему.

– В самом деле?

– Я – да, – она снова посмотрела на него.

Полковник улыбнулся, демонстрируя ту веселую бесшабашность, которая так понравилась ей в день, когда они впервые встретились на приеме в посольстве и танцевали.

– Для меня этого достаточно.

Его улыбка стала задумчивой и немного тоскливой.

– Боюсь, что нам пора разойтись.

Эрин кивнула. Они оба как-то позабыли о времени и об окружающих.

– Когда можно ожидать вашего следующего звонка?

– Завтра.

– Так скоро?

Соловьев мрачно кивнул.

– События развиваются слишком быстро, мисс Маккена. Завтра или послезавтра наши с вами страны уже могут оказаться в состоянии войны.

Никто из них не заметил в толпе маленького человечка с крысиным лицом, который незаметно фотографировал их при помощи миниатюрной камеры с телеобъективом.

Глава 31

Гданьск – ключ к успеху

29 ИЮНЯ, РОТА "АЛЬФА" 3-й БРИГАДЫ 187-го ПЕХОТНОГО ПОЛКА 101-й ДЕСАНТНО-ШТУРМОВОЙ ВОЗДУШНОЙ ДИВИЗИИ, ПОЛЬША, НАСЕЛЕННЫЙ ПУНКТ СВЕЦЕ

Импровизированный конвой, доставивший восемьсот человек 3-й бригады 187-го полка, остановился неподалеку от штаба, расположившегося в небольшом поселке у шоссе, и капитан Майкл Ренолдз пошевелился на своем продавленном сиденье. Он был очень рад, что это путешествие наконец закончилось. Поднявшись, он собрал свое имущество и, потягиваясь, вышел из школьного автобуса, второпях размалеванного под камуфляж.

Они выехали из Гданьска в шесть часов утра и двигались днем, невзирая на все опасности такой поездки. Быстрота и скорость были гораздо важнее, чем все остальное, а в штабе их заверили, что их колонну будет прикрывать патруль истребителей. За весь путь Ренолдз так и не увидел ни одного самолета, ни своего, ни вражеского, однако в конце концов они добрались на место без потерь. В значительной степени облегчение, испытанное в связи с окончанием утомительной поездки, объяснялось еще и тем, что он не находился больше внутри автобуса, представлявшего из себя хорошо заметную, легко уязвимую и практически неподвижную мишень, к которой зачем-то были приделаны колеса. Это чувство было присуще всякому солдату-пехотинцу, который, находясь на поле боя в окружении танков, артиллерии и прочих несущих смерть приспособлений с лазерным прицелом, привык полагаться на свои ноги и чувствовал себя в безопасности только в укрытии.

Для того, чтобы покрыть расстояние в сто двадцать пять километров, отделяющее Свеце от Гданьска, им потребовалось четыре часа. Капитан Ренолдз был уверен, что до них многие туристы неоднократно проделывали тот же путь. Шоссе №5 пролегало параллельно Висле, и по сторонам его то и дело попадались памятники старины и сотни небольших хуторов и ферм. Их путешествие тоже могло быть похожим на туристическую поездку по живописным местам, если бы не толпы перепачканных и оборванных беженцев, запрудивших шоссе. Несмотря на то, что приметы войны ощущались уже в Гданьске, именно это утреннее путешествие подарило капитану ощущение реальности всего происходящего.

На протяжении всего пути разбомбленные дома и сожженные фермы стояли как немые свидетели огневой мощи армий ЕвроКона, однако команды польских подрывников тоже не оставались без дела. Сначала Майкл Ренолдз думал, что разрушенные мосты и изрытое воронками полотно шоссе являлись следствием воздушных рейдов авиации ЕвроКона, однако вскоре они миновали штаб саперного подразделения, которое на их глазах уничтожило мост через Вислу у Грудзёндз.

Относительно недолгое путешествие заставило Ренолдза осознать, насколько близко подошли французы и немцы к своей цели. Даже на скорости около двадцати миль в час их колонне потребовалось лишь одно утро, чтобы покрыть это расстояние. И если 101-я дивизия не сдержит противника в самое ближайшее время, Гданьск неминуемо падет.

Чем ближе они подъезжали к Свеце, тем меньше гражданских лиц появлялось в поле зрения, и тем больше военной техники видели они. Майкл с облегчением заметил стартовую площадку штурмовых вертолетов АН-64 "Апач", полускрытую за небольшой рощицей, а когда они уже въезжали в поселок, он разглядел и батарею ракет "Хот", прикрывавшую эти вооруженные вертолеты.

Свеце был передовой базой поддержки для 3-й бригады и ее трех пехотных батальонов, и узкие улочки поселка были запружены техникой, раскрашенной в грязноватые серо-зеленые цвета. Штаб бригады расположился в единственной гостинице поселка, и Ренолдзу показалось, что теперь, когда большинство жителей снялись с мест и подались на север, в этой маленькой польской деревне американцев стало намного больше, чем поляков.

Пока он наблюдал за тем, как его люди, зевая и потягиваясь, выгружаются из автобусов, к нему подбежал рядовой.

– В отеле – совещание батальона, сэр, – сообщил он, козырнув. – Срочно.

Капитан Ренолдз тоже отдал честь и, собрав своих командиров взводов, пошел в гостиницу.

Отель "Пьяст", выстроенный из серого камня и красного кирпича, выглядел довольно захудалым даже для деревенской гостиницы. Он и в самом деле был старым снаружи и по-спартански аскетичным внутри. Обеденный зал на первом этаже заведения быстро заполнялся офицерами 3-го батальона; все они хранили молчание или разговаривали вполголоса, ожидая последних инструкций и уточнений. Столы и стулья были сдвинуты к стене, а на освободившемся пространстве в центре кто-то уже установил стенды для карт и схем.

Ренолдз заметил своего командира батальона, подполковника Коулби, который торопливо говорил что-то офицеру службы бригады по гражданским делам, в просторечии – С-5, в обязанности которой входили разработка и реализация плана эвакуации гражданского населения. Безусловно, шоссе должно было быть свободным от беженцев, которые могли помешать их конвою прибыть вовремя, и Ренолдз не сомневался, что капитан эвакослужбы как раз получает от подполковника энергичный "втык".

Коулби нравился Ренолдзу. Пылкий, энергичный командир батальона передавал часть этой энергии своим людям, чем отчасти компенсировал сдержанность полковника Айверсона. Иногда, впрочем, он казался чересчур пылким, чересчур приверженным к скачкам во весь опор, чтобы быть достаточно реалистичным. Внешность у него была типично армейской: сухой, подтянутый, с узким загорелым лицом и коротко стриженными русыми волосами. Коулби участвовал в операции "Буря в пустыне", хотя тогда он еще не был командиром батальона.

Ренолдз вздохнул. Теперь все зависело не от подполковника, а от него самого и от всего батальона в целом. Повесят ли их на одном суку? Будет ли действовать сложная машина, состоящая из людей и вооружений? Стрельба была еще слишком далеко, чтобы капитан чувствовал страх за свою шкуру, однако он признался самому себе, что он до смерти боится командовать людьми.

Тем временем Коулби закончил свою беседу с С-5, выпрямился и огляделся по сторонам. Из тридцати с лишним офицеров батальона отсутствовало лишь несколько человек, и он объявил своим громким командным голосом, который, как говорили армейские шутники, бог дает офицерам от подполковника и выше:

– Отлично, тогда за дело!

Он еще не закончил своей фразы, а рядовые и сержанты уже бросились раздавать присутствующим листки с копиями оперативного приказа по батальону. Ренолдз быстро просмотрел так хорошо ему знакомые, сжатые, переполненные привычными сокращениями строки:

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ СИЛ ДЛЯ ВЫПОЛНЕНИЯ ЗАДАЧИ

Временная оперативно-тактическая группа 3-187

Рота "А"/3-187

Группа "БАССЕТ": Рота "В"/3-187; 5/"D"/3-187

Группа "ЦЕППЕЛИН": Рота "С"/3-187; 3/3/"С"/; 326 ПТР

Группа "ВОЛКИ": "D"/3-187(-); 1/3/"С"/326 ПТР;

Группа "КОЛЬТ"; Штаб и штабная батарея/3-320

УПРАВЛЕНИЕ ВРЕМЕННОЙ ОПЕРАТИВНО-ТАКТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ

Разведрота

81 мм. минометы

3/"С"/32б ПТР (Опер. руководство)

3-320 непоср. подд. полевой артиллерии (105 мм)

213 Польск. двзн. полевой артиллерии (155 мм)

А/1/101 крыло тактической авиации

1. Диспозиция:

а) Противник: 2-й Армейский корпус ЕвроКона будет продолжать развивать наступление в направлении Гданьска. На нашем участке обороны ожидается атака силами усиленной бригады, а впоследствии – дивизии мотопехоты при поддержке авиации и артиллерии. Части противника сохраняют боеспособность на уровне от 75 до 90 процентов, боевой дух войск на подъеме.

б) Союзники: перед нами 314-й мотострелковый полк польской армии. Слева (на противоположном берегу Вислы, разграничительной линии между дивизией и корпусом) находится 9-я мотострелковая дивизия. Справа нас прикрывает 2-й батальон 187 полка. Позади – Гданьск. Задача 3-й бригады – занять оборону на указанном участке, обеспечить проход 11-й польской дивизии и уничтожить подразделения первого эшелона противника. По приказу отступить на следующий рубеж обороны в районе Ласковице.

в) Приданные и поддерживающие подразделения: нет.

2. Задача: Временная оперативно-тактическая группа 3-187 должна не позднее 24.00 29 июня занять оборону и быть готова уничтожать живую силу и технику противника на участке обороны в районе н.п. Свеце. Обеспечивает отход 314 МСП польской армии. По приказу отступает...

Дальше в приказе были объяснения и подробные толкования, но капитан Ренолдз практически мгновенно понял свою задачу. Батальон был своим левым флангом привязан к Висле, и его три пехотных роты вместе с приданными на усиление подразделениями располагались в линию. Рота "В", она же – группа "Бассет", заняла левый фланг к западу от шоссе. Затем располагалась группа "Цеппелин", созданная на основе роты "С", и последней шла рота "А", которой командовал Ренолдз. Саперы и пусковые установки ПТУР "Toy" были приданы каждой роте, кроме роты "Альфа", и капитан был несколько расстроен этим обстоятельством, но лишь до тех пор, пока не подумал, что главное пекло, по-видимому, ожидалось на других участках.

Так или иначе, но ему предстояло еще немало увидеть и принять участие во множестве боевых действий. Бригада преградила противнику самый прямой и короткий путь, который вывел бы 2-й Армейский корпус ЕвроКона к Гданьску. ЕвроКону эта дорога была жизненно необходима.

Где-то перед ними вел арьергардные бои 314-й пехотный полк польской армии. Сейчас он находился к северу от Быдгощ. В полку оставалось всего около сорока танков и бронетранспортеров, и он давно должен был быть отведен в тыл для пополнения и перегруппирования, однако у поляков просто не осталось никаких резервов. 314-й полк дрался до последнего, пытаясь хоть немного задержать противника, измотав и обескровив его передовые отряды.

Остатки этого полка должны были миновать линию обороны 101-й дивизии, чтобы воссоединиться со своей изрядно потрепанной и поредевшей 11-й дивизией и образовать мобильный резерв. Пока поляки будут приходить в себя и набираться сил, задача сдерживания французских и немецких войск целиком ложилась на плечи "Поющих Орлов" и, в частности – на "Ангелов Преисподней" Ренолдза.

Солдатам роты "А" потребовалось полчаса ускоренного марша, чтобы достичь своего участка обороны. Эти полчаса еще сильнее отдалили капитана от рассвета сегодняшнего дня и приблизили рассвет завтрашнего, а между тем роте необходимо было успеть сделать еще миллион дел. Его солдаты точно знали, что им положено делать сразу по прибытии на место. И хотя это никоим образом не избавляло офицеров и сержантов от решения задач боевого планирования, однако костяк плана, сложенный из кирпичиков обычной рутины, уже был готов.

Вместе с командирами взводов Ренолдз быстро прошел вдоль рубежа обороны, осматривая местность. Он заставил себя потратить на это немного лишнего времени, но сделать все в точном соответствии с уставом, потому что боевой устав не позволил бы ему упустить из вида ничего важного. Для обороны своего участка в его распоряжении было три взвода пехоты, в каждом из которых было по тридцать солдат, вооруженных автоматическими винтовками и пулеметами. Самым тяжелым вооружением в роте была пара 60-миллиметровых минометов, годных лишь на то, чтобы ставить дымовую завесу или поражать пехоту противника в открытом поле, а так же шесть пусковых установок ПТУР "Джавелин".

В знакомой рутинной процедуре капитан черпал уверенность и силу, несмотря на то, что действовать приходилось в незнакомых условиях на чужой территории. Внешне капитан казался спокойным, однако изнутри его терзали десятки разнообразных вопросов. Выдержат ли его люди ураганный огонь противника? Выдержит ли он сам? Не забыл ли он чего-то важного – такого, что могло бы уберечь солдат роты от напрасной гибели? Он никак не мог ответить на эти вопросы, во всяком случае – до завтра.

Когда рота "Альфа" приступила к ужину, солнце уже опустилось совсем низко и коснулось далекого западного горизонта. Ренолдз сидел на траве вместе с остальными членами штаба роты и механически поглощал из котелка совершенно резиновые шведские мясные тефтели. Он считал, что за столь короткое время роте удалось сделать многое. Единственной проблемой оставались боеприпасы и подрывные средства, однако радио– и проводная связь были налажены, и батальонное командование обещало прислать саперов для установки минных полей и других заграждений.

– Вижу движение по фронту! – донесся крик наблюдателя, и все принялись оглядываться по сторонам, сжимая в руках оружие. Несколько человек, опрометчиво оставивших свои винтовки в стороне, бросились к ним, проклиная себя за оплошность.

Пробираясь к укрытию, Ренолдз заметил небольшой "хамви", который истошно ревел мотором и немилосердно пылил по грунтовой дороге, приближаясь к ним с юго-запада. Водитель, похоже, прилагал все усилия, чтобы крошечный грузовичок проделал часть пути по воздуху, и Ренолдз постарался удостовериться, что нигде поблизости не видно противника, преследующего крошечный грузовичок по пятам.

Когда "хамви" приблизился, Ренолдз разглядел на пассажирских сиденьях подполковника Коулби и капитана Марино, офицера 2-й службы, попросту говоря – офицера батальонной разведки. За рулем сидел еще один подполковник, который показался Ренолдзу знакомым. Грузовичок направлялся прямо к каменному амбару, который служил роте командным пунктом, и Ренолдз добрался на КП как раз в тот момент, когда поднятая затормозившим грузовичком пыль осела, а офицеры выбрались из кабины.

Коулби держался вежливо, как во время официальных выходов.

– Не могли бы вы принять в свою компанию еще троих едоков, Майкл?

– Разумеется, сэр, – ответил капитан Ренолдз, радуясь тому, что хотя бы сегодня вечером ему удалось обеспечить личный состав горячей пищей.

Тем временем комбат представил второго подполковника:

– Познакомьтесь, капитан, это Ферд Иризарри, обеспечивающий взаимодействие с 11-й польской дивизией. Должно быть, вы его помните, мы были вместе в Форт-Ирвине.

Ренолдз кивнул. Теперь он вспомнил, где видел этого подполковника. Невысокий темноволосый офицер излучал такую энергию, которой должно было хватить для человека гораздо более внушительных размеров. Одет он был в полевую форму польской армии, но с американскими знаками различия и с американским автоматом Ингрэма в руках. Рядом с аккуратной формой Марино и Коулби, Иризарри выглядел потрепанным, словно он пробыл на позициях в поле несколько недель.

Когда Майкл Ренолдз видел Фердинанда Иризарри в последний раз, тот был командующим батальоном сил условного противника в Форт-Ирвине, где размещался армейский Национальный учебный центр. Несколько подразделений учебного центра специализировались на том, что противостояли батальонам регулярной армии, таким как 3/187 и ему подобным, прибывавшим в Центр для тактической подготовки, используя военную форму, вооружение и тактику советских войск. Обучение было организовано очень хорошо. Низкочастотные лазеры, холостые боеприпасы и артиллерийские имитационные снаряды вполне заменяли настоящие пули и шрапнель. Обстановка на поле боя в Форт-Ирвине была максимально приближена к боевой; тяжелые уроки Кореи и Вьетнама научили американских военных тренироваться часто и помногу. Войска и их командиры должны были совершать свои неизбежные на первых порах ошибки перед лицом бескомпромиссных экзаменаторов Форт-Ирвина, а не на поле боя, сражаясь с реальным противником.

Майкл провел офицеров к раздаточной.

– Значит, теперь вы работаете с поляками, подполковник?

Иризарри кивнул.

– Я пробыл здесь уже около двух месяцев, готовил 11-ю дивизию к переходу на наше вооружение и тактику. Война застала нас врасплох, не хватило нескольких месяцев, чтобы сдать в утиль все советское наследие. И теперь я стал своего рода связующим звеном, которое приводит в соответствие два стиля ведения войны – их и наш.

Коулби и Марино обратились к Иризарри для того, чтобы офицер-координатор помог им избежать путаницы при обеспечении отхода 314-го полка. Оказалось, что их маршрут отступления, в случае если полк не сможет больше сдерживать атаки ЕвроКона, пролегает как раз по участку обороны роты "Альфа". Прохождение одного подразделения через боевые порядки другого было всегда чревато осложнениями. Во-первых, не всегда было легко отличить отступающих союзников от наступающего противника, а во-вторых, всегда присутствовала опасность того, что два подразделения так перепутаются между собой, что, вместо двух боеспособных отрядов, окажется одна беспомощная мешанина людей и техники.

– Мы выезжали на местность, чтобы конкретно представить себе что и как, – объяснил Иризарри, на минуту оторвавшись от еды. – Хорошо бы послать вперед всех батальонных офицеров, но у нас уже нет времени. Но вам я скажу вот что... – он слегка подался вперед как бы подчеркивая свои слова. – Завтра утром вы увидите здесь солдат разгромленной армии. Мы им необходимы!

После еды и краткого осмотра позиций роты, Коулби собрался уезжать. У него было еще две роты, которые он собирался навестить до наступления темноты. Прежде чем вскарабкаться обратно на сиденье "хамви", командир 3/187 энергично похлопал Майкла по плечу.

– Мне понравилось то, что я видел в твоем хозяйстве, Майкл. Ты все сделал правильно. Что мы будем делать завтра утром, когда они появятся?

Ренолдз улыбнулся.

– Зададим им жару, сэр!

* * *

19-я МОТОПЕХОТНАЯ БРИГАДА, РАЙОН БЫДГОЩ

Подполковник Вилли фон Силов поднял голову от карты и оглядел уверенные лица подчиненных, которые окружали его.

– Значит, так и решим, господа. Есть вопросы?

– Никак нет! – командиры батальонов и офицеры штаба одновременно покачали головами.

– Отлично, – фон Силов медленно выпрямился во весь рост, чуть не задевая головой провисшую масксеть, натянутую между двумя командирскими машинами. – Запомните одно: если мы атакуем, то мы атакуем во всю силу. Пусть роты наступают узким фронтом, используя для прикрытия плотную дымовую завесу. После того, как мы войдем в соприкосновение с поляками, их нужно сковать огнем и подмять под себя.

Офицеры закивали, затем, на мгновение замерев в положении "смирно", один за другим потянулись к своим "Мардерам" и командирским танкам.

Вилли вышел за ними и остановился, глядя, как сумерки медленно наползают на лежащие перед ним поля и перелески. Отдав этот приказ, он рисковал очень многим. Наступление в условиях темноты всегда порождало немало проблем с управлением войсками и контролем.

В условиях ограниченной видимости подразделения могли сбиться с маршрута и столкнуться друг с другом. Не исключен был и огонь по своим. Темнота волшебным образом усиливала страхи и вводила в заблуждения органы чувств, так что атака могла захлебнуться, даже не наткнувшись на серьезное сопротивление противника. Фон Силов не сомневался, что многие на его месте дождались бы первых проблесков зари, однако Вилли боролся за время, а не за тактическое совершенство.

Для войск ЕвроКона на территории Польши время было таким же противником, как и солдаты польской армии, которые ждали их где-то во тьме дальше по шоссе. Каждый день, и даже каждый час отсрочки давал американцам и англичанам лишний шанс, чтобы выгрузить в Гданьске свои войска: танки, тяжелую артиллерию и боевые вертолеты. Самые первые морские конвои должны были быть уже на расстоянии нескольких дней пути от причалов польского порта.

Вилли скрипнул зубами. Они могли бы быть гораздо ближе к Гданьску, чем теперь. Гораздо ближе. Слишком много времени они истратили на то, чтобы выкурить поляков из окрестностей Быдгощ, и благодарить за это следовало лишь типичное для французов нежелание нести потери. Снова и снова их "союзники" уповали на отнимающую так много драгоценного времени артподготовку и на нерешительные, робкие атаки, направленные на то, чтобы выбить защитников города с их выгодных позиций. Они продвигались вперед, но медленно, слишком медленно. Двадцать километров за два дня! При таких темпах вся американская армия успеет переправиться в Польшу прежде, чем он и его люди увидят Гданьск хотя бы на горизонте!

"Итак, – с горечью подумал фон Силов, – именно 19-й бригаде суждено возглавить атакующие порядки войск ЕвроКона, двигаясь на высоких скоростях. Как обычно". Ему уже надоело упрашивать своих солдат сражаться и умирать, исправляя ошибки французов.

Он справился со своим гневом, понимая, что сейчас это не принесет никакой пользы. Их бросили в атаку, и ему оставалось только еще раз мысленно пройтись по всем деталям своего плана, чтобы увериться в том, что он ни в чем не ошибся, чтобы еще раз обдумать слабые места и обнаружить проблемы, на которые он сначала не обратил внимания. Но он не нашел в своей схеме никаких бросающихся в глаза изъянов. Если оборона поляков действительно так истрепана, как доложила разведка, то неожиданный мощный удар под покровом темноты должен был пробить в ней изрядную брешь.

Вилли расправил плечи. Отлично. Он опрокинет поляков, перегруппируется, заправит машины, а на рассвете устремится дальше сквозь проделанную в обороне дыру, чтобы развить успех. Короткая остановка позволит ему разобраться со своими силами после неизбежной путаницы ночного боя, и вместе с тем не позволит полякам восстановить прорванные оборонительные позиции.

Вилли беспокоило только одно: где находятся американцы? Заслуживающие всяческого доверия источники сообщали, что большая часть двух десантно-штурмовых воздушных дивизий – легковооруженной 82-й и 101-й – находятся в Польше, но где? Без разведывательных спутников, которые бы поставляли визуальную информацию и перехватывали важные сообщения, Германия и Франция испытывали острую нехватку достоверных стратегических данных. Чем больше военных самолетов США и Англии вступало в битву, тем меньше результатов давала воздушная разведка, так как разведывательные самолеты ЕвроКона попросту не могли пробиться к важным объектам.

В результате, офицеры информации ЕвроКона могли предложить командованию лишь свои научно обоснованные догадки о намерениях и перемещениях войск противника – не больше. Именно поэтому на оперативных картах обе американские дивизии все еще находились на оборонительных рубежах на подступах к Гданьску и Гдыне, защищая порт и аэродром от возможной атаки аэромобильных частей противника.

Вилли надеялся, что они не ошибаются. Конечно, подразделениям легкой пехоты было не выстоять против его "Леопардов" и "Мардеров", однако американцы могли существенно замедлить его продвижение.

Вилли фон Силов вглядывался в темноту. Не в первый раз его бригада шла в бой вслепую, без достоверных разведданных.

* * *

РОТА "АЛЬФА" 3-го БАТАЛЬОНА 187-го ПЕХОТНОГО ПОЛКА

Отдаленный гром, похожий на раскатистый грохот, каким сопровождается летняя буря на техасской равнине, поднял Майкла Ренолдза из глубин его неспокойного сна. Не сразу он вспомнил, что он не в Техасе.

– Артиллерийская дуэль на юго-западе, капитан, – прокричал капрал Адамз от радио– и телефонных аппаратов, обеспечивающих связь роты с батальоном и бригадой. – Мощные помехи забивают связь на всех частотах!

Юго-запад. Должно быть, поляки попали в переделку. Ренолдз окончательно проснулся.

– Первый взвод докладывает – наблюдают движение по фронту!

– Уже иду! – Ренолдз выбежал из старого каменного сарая, который они использовали как ротный командный пункт, и побежал вперед. Характер звуков изменился – тяжелый далекий гул превратился в короткие серии более резких и отчетливых ударов. Ренолдз распознал в этих звуках огонь танковых орудий. Значит, поляки подверглись атаке.

Старший сержант Форд и второй лейтенант Джон Карузо, молодой и неопытный командир первого взвода, дожидались его в одиночном окопе, выдвинутом вперед перед позициями роты. Они внимательно наблюдали за местностью при помощи приборов ночного видения. Над темным горизонтом вспыхивали зарницы.

– Что там у вас? – спросил Ренолдз, стараясь, чтобы голос не выдал его состояния. Страх был довольно заразной штукой, и капитан знал об этом.

– К нам движется шесть грузовиков, может быть, даже больше, – сообщил Форд, указывая куда-то в темноту.

Одна из машин двигалась гораздо быстрее и намного опередила остальных, подскакивая и переваливаясь на неровностях почвы. Фары ее были включены. Должно быть, это одна из машин союзников, но как в этом убедиться?

– Передайте всем взводам приказ не стрелять без команды, – резко приказал Ренолдз. Ему очень не хотелось начинать войну с расстрела союзных войск, хотя бы и по ошибке.

Машина тем временем притормозила и остановилась прямо перед боевыми порядками роты "Альфа". Это оказался легкий грузовичок "хамви". Из него появилась фигура человека, медленно приближающаяся к ним с высоко поднятыми руками. Солдаты 1-го взвода просто на всякий случай нацелили на него свои винтовки, и под этаким конвоем подполковник Фердинанд Иризарри подошел к самому окопу, где ждали его Ренолдз и остальные.

– Это польские грузовики, подполковник? – спросил его капитан.

– Да, – по мере того как Иризарри посвящал их во все подробности, в уголках его рта появились суровые морщины. У польской части, к которой он был прикомандирован, не оставалось больше ни единого шанса сдержать противника. Линия обороны полка в некоторых местах просто исчезла, вспаханная снарядами и проутюженная танками ЕвроКона. Уцелевшие польские солдаты либо беспорядочно отступали, либо гибли на месте.

"Господи Иисусе! – подумал вдруг капитан, – Мы – следующие...". И он вздрогнул, словно от внезапного дуновения холодного ветра.

– У меня в грузовичке раненые, Майкл, и их будет еще больше. Кроме того, вы должны ожидать, что на ваши позиции выйдут отставшие, те, кто уцелел после атаки ЕвроКона, – хмуро предупредил Иризарри. – Они будут обозначать себя зелеными огнями.

Ренолдз кивнул, прислушиваясь к тому, как Форд и Карузо организовывают безопасные проходы через позиции роты и вызывают проводников.

– Мы проведем ваших людей в тыл, подполковник.

В течение следующих нескольких минут бронетехника польского полка группами по две-три машины медленно переползала через позиции роты. На броне каждого танка и бронетранспортера лежали и сидели раненые, и в воздухе повис запах дизельного перегара, смешанный с запахами нагретого металла и горелой резины.

Последние уцелевшие солдаты еще шли через позиции, когда в роту прибыл командир батальона. Коулби выглядел обеспокоенным, и Ренолдз понимал его состояние. Без польской брони, которую можно было бы использовать в качестве мобильного резерва, батальон оказывался перед задачей, которая вряд ли была ему по силам. Тем не менее Коулби не колебался, отдавая роте "Альфа" новый приказ.

Коулби хотел, чтобы рота "Альфа", вместе с приданной для усиления батареей ПТУР "Toy", выдвинулась вперед на расстоянии километра от линии обороны батальона. Предполагалось, что рота должна, насколько возможно, задержать продвижение вперед бригады ЕвроКона, взяв на себя задачу, которую не удалось выполнить 314-му полку польской армии.

Ренолдз даже присвистнул. Задание было очень важным, и он понимал это, однако это было заданием такого рода, которое могло закончиться гибелью роты, если что-то пойдет не так, или если он допустит ошибку.

– Какой вы выбираете позывной, Майкл? – спросил Коулби.

– Как насчет того, чтобы называться группа "Ад", сэр?

Коулби кивнул.

– Ступайте, проинструктируйте своих людей, капитан.

* * *

19-я МОТОПЕХОТНАЯ БРИГАДА, РАЙОН К СЕВЕРУ ОТ БЫДГОЩ

Короткая летняя ночь подходила к концу, и темнота укрытого плотными облаками неба постепенно рассеивалась, отступая на запад под натиском все ярче и ярче разгоравшейся на востоке зари.

Вилли фон Силов осторожно отпил из кружки раскаленный кофе, чувствуя, как крепкий сладкий напиток прогоняет усталость и дает ему новые силы. Он осмотрелся вокруг. Передовой командный пункт бригады, состоявший из нескольких "Мардеров", американских командирских М577, а так же грузовиков и джипов, располагался там, где еще недавно пролегала линия обороны польского подразделения. Все поле вокруг было в воронках от снарядов, а дымящиеся обломки боевой техники свидетельствовали о мощи германской атаки и об ожесточенном характере недавнего боя.

– Герр подполковник!

Фон Силов обернулся. Из люка на крыше М577, служившего тактическим центром управления бригады, показалась голова майора Тиссена.

– Все батальоны докладывают о готовности продолжить наступление.

Вилли выплеснул остатки кофе на примятую траву и повернулся к открытому десантному люку своего "Мардера", выкрикивая новый приказ:

– Всем подразделениям двигаться дальше по шоссе. Использовать брешь в обороне, чтобы броском захватить Свеце. Нашим главным объектом наступления остается Гданьск.

* * *

ПОЗИЦИИ ГРУППЫ "АД"

Первые лучи восходящего солнца, показавшиеся на восточном краю неба, одновременно и обрадовали и встревожили капитана Ренолдза. С одной стороны, при свете дня он наконец-то получит возможность подробно рассмотреть свои новые позиции, которые ему предстоит оборонять. С другой стороны, рассвет предвещал скорую атаку противника.

Капитан нервно зевнул, надеясь, что рассвет поможет ему обмануть свой невыспавшийся организм, хотя бы на короткое время придав ему бодрости. Режим в батальоне давно полетел ко всем чертям, и капитан начинал догадываться, что это не последняя вещь в привычном распорядке, которая с началом военных действий может и вовсе исчезнуть.

Этой ночью никто не спал – всем было ясно, что утром их почти наверняка атакуют германские войска. Пока капитан лихорадочно устанавливал ориентиры для артиллерии и распределял между взводами секторы ведения огня, его люди поспешно зарывались в землю и маскировали свои новые позиции, прилагая все усилия к тому, чтобы превратить обороняемый участок в неприступную крепость.

Неоценимую помощь им оказывал Иризарри. Он полностью погрузился в организацию обороны группы "Ад", чуть ли не приняв на себя командование ротой и капитаном Ренолдзом. Ренолдз, в свою очередь, вспоминал занятия на полигоне в Форт-Ирвине и чувствовал глубокую благодарность к подполковнику за помощь перед решающим испытанием.

Все приготовления пришлось делать почти в абсолютной темноте, действуя скрытно, чтобы не обнаружить себя раньше времени. Если их обнаружат, то они потерпят поражение, даже не вступая в бой. Батальонная разведка, слава богу, не ошиблась, доложив, что немцев в лесу нет, и капитан надеялся, что им тоже удалось не подпустить слишком близко разведку противника.

Группа "Ад" окопалась в узкой лесополосе, на краю полуразрушенной фермы. Деревья здесь были толстые и высокие; когда-то давным-давно их высадили вдоль невысокой каменной стены, теперь совершенно развалившейся. Под деревьями вырос густой подлесок, а сама лесополоса, имевшая около трехсот метров по фронту, разрослась и в глубину, так что в ней вполне могла укрыться усиленная рота. Единственной трудностью, с которой столкнулись здесь пехотинцы, была густо переплетенная корнями лесная почва, которая плохо поддавалась их усилиям.

Деревья также создавали дополнительные возможности и дополнительные трудности для операторов противотанковых ракет. Для того, чтобы замаскироваться самим и спрятать ракеты, чтобы стартовый выхлоп не выдавал их позиции, они должны были забраться в лесополосу как можно глубже. Однако и слишком глубоко заходить было нельзя, так как провода управления ПТУРов "Toy" могли запутаться в густых ветвях деревьев и кустарников, и поэтому большая часть ночи ушла у противотанкового взвода на то, чтобы расположить свои пусковые установки в соответствии с требованиями капитана.

Двухполосная асфальтированная дорога выходила к их позициям слева, пересекала их и поворачивала на восток метрах в пятидесяти позади, в конце концов выходя к шоссе. Прямо по фронту протянулось на два километра чистое поле, полого переходящее в лесистый холм, который стал могилой для большей части польского полка, а теперь был занят немецкими войсками.

Часть ночи Ренолдз истратил на то, чтобы рассмотреть гребень холма в инфракрасный бинокль, пытаясь определить дислокацию техники противника и хотя бы приблизительно оценить его силу, однако ничего не достиг. Немцы держались вне поля его зрения, и инфракрасная оптика была бессильна.

Тем не менее они были там. Два рейда польской авиации на прежние позиции 314-го пехотного полка были встречены плотным наземным огнем. Около полуночи и в три часа реактивные самолеты с ревом пронеслись над головами роты Ренолдза, направляясь прямо к холму. Через несколько секунд среди деревьев засверкали вспышки разрывов. Светящиеся очереди трассирующими снарядами поднялись в темное небо из дюжины различных мест, и, хотя в основном стрельба велась наугад, однако, когда самолеты уже разворачивались в обратную сторону, несколько цепочек трассеров почти нащупали свои невидимые цели.

Ренолдз по-прежнему не мог с уверенностью сказать, удалось ли польским летчикам поразить какие-нибудь цели за время своих кратких налетов или нет. Несколько "горячих" пятен, которые он нащупал своей ИК-оптикой, не двигались. В серых предрассветных сумерках стали видны и столбы густого черного дыма, поднимающиеся над далеким лесом, но капитан не знал, горели ли это германские танки или кучи листьев в ямах под деревьями.

Майкл Ренолдз опустил бинокль и повернулся к сержанту Энди Форду.

– Ну что ж, сержант, пусть солдаты не дремлют и исполнят приказ, – сказал он, хотя знал, что все его люди готовы.

Большая часть группы уже заняла свои позиции и держала оружие наготове. Он произнес эти слова только для того, чтобы напряженное внимание не покинуло роту. Подполковник Иризарри покинул их местоположение около часа назад, захватив с собой еще двух поляков, которые набрели на их позицию. Оба польских солдата настаивали, чтобы им позволили остаться с американцами и помочь им отражать атаку. Один из них был ранен, и его пришлось на руках нести в "хамви" подполковника, а он все продолжал требовать оружие.

Ренолдз побарабанил пальцами по прикладу лежавшей рядом с ним винтовки М-16. Несмотря на то, что всю ночь они трудились не покладая рук, их теперешняя позиция была всего лишь бледным подобием той, которую они оставили. Ротный КП представлял из себя лишь неглубокий окопчик с несколькими стрелковыми ячейками, отрытый в середине группы тесно стоящих деревьев. Вынутый грунт был уложен в невысокий бруствер, чтобы обеспечить дополнительную защиту от пуль и осколков. На военном языке это вежливо именовалось "поспешно занятыми позициями" или "укрытием сокращенного профиля", в отличие от позиций "заранее подготовленных", которые они так неохотно покинули вчера вечером. Размышляя об этом, командир группы "Ад" почувствовал себя беззащитным и уязвимым. Почему эти ублюдки медлят?

С трудом ему удалось успокоиться и даже немного расслабиться. Каждая минута задержки означала выигрыш его стороны. Будь у него выбор, он согласился бы сидеть тут хоть до Рождества, лишь бы немецкие танки подольше ржавели на холме, но он знал, что этого не случится.

Полевой телефон зажужжал, и капрал Адамз снял трубку.

– Вызывает наблюдательный пункт, сэр.

Капитан взял телефонную трубку, протянутую ему долговязым капралом. Двух своих разведчиков – капрала Теда Брауна и рядового Джина Вебстера – он выслал в дозор. Передовой НП располагался примерно в километре перед позициями роты на высоком пригорке, как раз на половине пути до предполагаемого местонахождения сил противника. Зарывшиеся в землю и тщательно замаскировавшиеся, разведчики должны были дать ему несколько лишних минут, когда атака действительно начнется.

– Видим противника, сэр! Десятки танков, сэр! – в голосе Брауна смешивались нервное возбуждение, восхищение и страх. Наконец-то он увидел реального противника, готового к бою.

– Они еще за деревьями, но движутся сюда, сэр!

– Сколько их? Что они делают? – резко переспросил Ренолдз, чувствуя, как его собственное сердце забилось быстрее. Вот оно, началось!

– Давай, Тед, докладывай. Воспользуйся кодом КАМИН.

Этот код был подсказкой, разработанной специально для того, чтобы наблюдатели могли четко и понятно доложить, что они перед собой видят – даже среди шума и горячки битвы. Данное слово было составлено из начальных букв: "Количество", "Активность", "Местоположение", "Информация о Намерениях", – и следуя этому порядку наблюдателю почти всегда удавалось сообщить командиру наиболее существенные сведения.

– Да, конечно, простите, сэр, – капрал помолчал. – Количество – шесть колесных бронетранспортеров, мне кажется, что это разведмашины "Лухс".

– Понял вас, капрал, – отозвался Ренолдз, делая пометки. Спрашивать Брауна о том, куда подевались "дюжины танков", он не стал.

– Активность – направляются к опушке леса, готовятся выехать на открытое пространство... – вспомнив хорошо заученное и тысячу раз повторенное упражнение, капрал Браун уже не мог остановиться и быстро доложил обстановку. То, что он видел перед собой, походило на разведывательное подразделение бронетанковой дивизии, которое прощупывает маршрут перед тем, как дивизия двинется вперед. Германские войска непременно выслали бы в дозор несколько легких разведмашин и только затем двинулись бы вперед основными силами. Но существовал и еще один вариант – разведывательное подразделение, маневрируя по переднему краю, отвлекало на себя внимание противника, в то время как танковая дивизия готовилась к броску в другом направлении. Как же обстоят дела в данном случае?

Ренолдз поднял бинокль и сам оглядел местность. Ничего. Разведывательные машины, замеченные Брауном и Вебстером, были еще слишком далеко.

– Не видно ли там иной подозрительной активности? – спросил он у наблюдателей. – Не появились ли танки и бронетранспортеры?

– Никак нет, сэр, только разведчики. Похоже, они движутся к нам... – в голосе капрала прозвучали озабоченные нотки, и он задал свой самый главный вопрос: – Нам можно возвращаться?

При нормальной скорости движения разведывательным машинам "Лухс" понадобилось бы минуты три-четыре, чтобы достичь того наблюдательного пункта, где засели рядовой и капрал. В то же самое время двум пехотинцам с оружием и со средствами связи понадобилось бы гораздо больше времени, чтобы домчаться до рощи, в которой заняла позиции рота. Ренолдз вовсе не собирался приносить двух своих солдат в жертву, но он и не хотел, чтобы они начали отход хотя бы на секунду раньше, чем это необходимо. Поэтому он приказал им сидеть тихо и смотреть во все глаза, а сам передал данные визуальной разведки сначала в батальон, а потом командирам своих взводов. Похоже, что их утомительному ожиданию пришел конец.

Несколько минут спустя наблюдатели снова вызвали своего командира. У них было новое сообщение: на этот раз они заметили до десяти танков и несколько бронетранспортеров, которые двигались в направлении позиций группы "Ад". В этот раз капрал Браун, не стесняясь, сказал:

– Мы бы предпочли поскорее убраться отсюда, сэр.

– Возвращайтесь, да поживее.

Ренолдз передал информацию взводным командирам и, посоветовав им быть наготове, снова стал изучать в бинокль склон холма. Даже если бы местность была безупречно ровной, то на расстоянии двух километров было бы не просто заметить маленькие, грязно-серые коробочки бронетранспортеров. Между тем рельеф здесь был далеко не такой, как, например, в Техасе, и капитан мог только надеяться, что где-нибудь между лощинами и буграми он увидит-таки промелькнувшую разведку противника.

Разведка немцев между тем затеяла опасную игру, словно пренебрегая опасностью и искушая своего противника выстрелить, и тем обнаружить свое местоположение. Либо они слишком доверяли своей счастливой звезде, либо надеялись на то, что неточный огонь противника поможет им сберечь свои жизни.

Ренолдз не мог оставить эту дерзость безнаказанной. Если он пропустит разведку противника мимо себя, понадеявшись на маскировку, они смогут подойти слишком близко и разглядеть и его самого, и линию обороны батальона. Любой камуфляж – увы! – был далек от совершенства, и мало что мог скрыть от глаз опытных наблюдателей, вооруженных к тому же инфракрасной оптикой.

Ренолдз собирался позволить немцам подойти как можно ближе, чтобы они оказались в радиусе действия его "Джавелинов", а затем выстрелить залпом и попытаться вывести из строя несколько машин одновременно. Для этого у него оставалось еще несколько минут.

Однако первая победа досталась им без единого выстрела. Одна из разведмашин, отклонившаяся влево, напоролась на мину, заложенную саперами ночью. Внезапный мощный взрыв подбросил "Лухс" в воздух и опрокинул. Из дымящейся искореженной машины никто не выбрался.

Капитан мрачно улыбнулся. Минное поле было не слишком широким и не особенно плотным, однако, чтобы понять это, немцам потребуется еще несколько минут. Между тем одна из разведывательных машин противника уже горела.

Некоторое время Ренолдз рассматривал оставшиеся машины в бинокль, стараясь, чтобы солнечный свет не попадал на линзы. Каждый "Лухс" был длинным, четырехосным броневиком, угловатым, легкобронированным, украшенным сверху небольшой башенкой, из которой торчал тонкий ствол 20-миллиметровой автоматической пушки. Для танка Ml "Абрамс" и даже для бронемашины "Брэдли" они были бы легкой добычей, но для Ренолдза и для его людей они представляли серьезную угрозу, особенно если подпустить их слишком близко. Однако капитан рассчитывал, что ему удастся не допустить этого.

Тем временем уцелевшие машины вскарабкались на бугор, на котором совсем недавно находился наблюдательный пункт роты. До них теперь было не больше семисот метров. Пора. Капитан поднял трубку полевого телефона.

– Огонь!

Чуть сзади него послышались приглушенные листвой звуки выстрелов, за которыми последовал тонкий свист, всегда сопровождающий летящий ракетный снаряд. Залп был произведен одной установкой "Toy" и четырьмя "Джавелинами" – менее мощными ракетами с системой наведения по двум точкам, которые направлялись по две в одну цель.

Ренолдз опустил свой полевой бинокль, пытаясь проследить за полетом одного из "Джавелинов", похожего с этого расстояния на маленькое темное пятнышко, мчащееся с невероятной скоростью. По мере того как стрелок корректировал курс, это пятнышко слегка отклонялось то вправо, то влево, затем по крутой дуге взмыло в небо и клюнуло один "Лухс" сверху.

БАММ! Противотанковая ракета взорвалась, превратившись в черно-серый дымный шар прямо над башней разведмашины. Клубы дыма и пыли вылетели из щелей люков и машинного отделения, и в них замелькали крошечные злые искры, словно их вышибали из брони удары тысячи молотов. Второй ракеты, направленной в этот же броневик, капитан так и не увидел. К счастью, одного попадания оказалось достаточно.

Броневик тем временем вильнул и остановился. Из двигательного отсека вытекал грязно-серый дым. Острые осколки боеголовки "Джавелина" не только пробивали броню, они к тому же были добела раскалены энергией взрыва.

В бинокль ему было видно, как из люка вывалились две фигуры и исчезли в траве. Они были вполне в пределах досягаемости стрелкового оружия, однако его дисциплинированные солдаты не стреляли. Товарищи этих двоих погибли, машина сожжена, и они более не представляли угрозы для роты "Альфа".

Между тем на поле прогремели новые взрывы. Огнем ракетчиков были подбиты еще две разведывательные машины, причем самая левая, в которую попала ракета "Toy", превратилась в огромный костер; очевидно, более мощная боеголовка "Toy" заставила сдетонировать боекомплект. Третий "Лухс", пораженный сразу двумя "Джавелинами", вздрогнул и грузно осел в клубах пыли и дыма.

Ренолдз мрачно кивнул. Группа "Ад" заявила о своем присутствии довольно внушительно, и теперь командиры ЕвроКона должны были принять ответные меры.

Ренолдз сделал первый ход в этой партии, прекрасно понимая, что за этим последует. О том же самом подумали и его люди. Еще будучи молодым командиром взвода, он проводил учения вместе с германскими войсками и знал, что они опытные и умелые вояки.

– Летит! Всем в укрытия! – закричал сержант Форд, перекрывая пронзительный визг первого вражеского снаряда.

БАММ! Господи Иисусе! Никогда прежде Ренолдз не вжимался в землю с такой силой. Взрыв вывернул изрядный кусок земли примерно в сотне метров от него, не долетев метров десяти до опушки рощицы, в которой они залегли. И слава богу!

Ренолдз никогда в жизни не находился так близко от места разрыва вражеского снаряда, который был бы выпущен по нему. Во время учений они использовали имитационные снаряды и "устройства", взрывающиеся примерно с той же силой, что и старые "хлопушки" М80. Для того, чтобы представить себя под настоящим артиллерийским огнем, требовалось богатое воображение.

Капитан мрачно подумал о том, что напрягать свое воображение ему больше не придется. То, что происходило сейчас вокруг него, он запомнит на всю жизнь. Какой-то уголок его сознания профессионально отметил, что это был, должно быть, пристрелочный выстрел 155-миллиметровой гаубицы. Скоро последуют другие выстрелы.

И они последовали, да так густо, что земля и воздух совершенно смешались. Светопреставление сопровождалось страшным грохотом, когда бризантные снаряды принялись падать с неба на окрестности их позиций. Ренолдз чувствовал, как его желудок всякий раз словно наполняется водой, когда снаряды падают особенно близко, и всякий раз он вжимался лицом в сырую землю в неподдельном страхе за свою жизнь. В промежутке между разрывами он рискнул посмотреть вправо. Капрал Адамз свернулся неправдоподобно маленьким клубком, забившись в щель между двумя деревьями.

После нескольких первых взрывов чувство долга в капитане возобладало над страхом. Как там его люди?

Капитан рискнул высунуть голову из своего укрытия, и тотчас же ударная волна от разрыва сильно толкнула его прямо в лицо. Майкл поднял бинокль и пристроил его на земляном бруствере своего окопа. Он увидел танки, которые ровными рядами выкатывались из-за далеких деревьев.

Он наблюдал за ними примерно минуту, затем протянул руку и слегка ткнул капрала в бок. Капрал поднял голову и капитан крикнул ему:

– Свяжись с артиллеристами. Нам нужен удар по бронированным целям, ориентир семь-один. Все ясно?

Адамз кивнул и схватился за полевой телефон. Крепко обняв аппарат, он передал приказ капитана, причем ему приходилось кричать, чтобы его услышали за громом разрывов и воем снарядов, которые продолжали сыпаться вокруг.

Ренолдз вдруг осознал, как важно быть чем-то занятым. Действия помогали справиться со страхом. Однако он быстро оставил эту мысль и сосредоточился на своем следующем шаге. Один из самых важных тактических уроков, которые молодой офицер должен был усвоить с самого начала, состоял в том, чтобы ни в коем случае не позволять противнику перехватить инициативу. Нельзя было давать противнику возможность заставить тебя реагировать так, как он ожидает. Сейчас противник хотел, чтобы Ренолдз и его солдаты сидели в окопах и не поднимали головы. Ну что же... Ренолдз внимательно осмотрел в бинокль атакующие танки, не обращая внимания на снаряды.

Немецкая артиллерия работала вслепую, основываясь только на безличных координатах оперативных карт. Теперь, когда разведывательный отряд противника был рассеян и бежал, у них скорее всего не было впереди корректировщиков огня, которые могли бы помочь артиллеристам сконцентрировать свою огневую мощь на позициях роты. Гаубицы продолжали вспахивать рощу, не особенно прицеливаясь и не сосредоточивая своего огня на каком-то конкретном месте. Конечно, слепой случай всегда мог сыграть с капитаном и его людьми злую шутку. Ренолдз подумал об этом, когда близкий разрыв заставил его лязгнуть зубами и сплюнуть набившейся в рот землей.

– Все готово, сэр! – прокричал ему на ухо Адамз.

3-й батальон имел в своем распоряжении батарею польских 155-миллиметровых гаубиц, а в случае надобности мог вызвать и огонь целого артдивизиона.

– Великолепно! – прокричал в ответ Ренолдз и снова поперхнулся пылью, когда еще один снаряд разорвался довольно близко от него. Острые осколки с визгом пронеслись над КП, сшибая с деревьев ветки и вырывая из стволов острые щепки.

– Передай всем взводам, пусть доложат о потерях.

Капрал кивнул, сосредоточившись на полученном приказе.

Сообщения капитан получил почти сразу же, и они были вдохновляющими. До сих пор группа "Ад" не понесла никаких потерь, лишь несколько солдат были легко поцарапаны разлетавшимися вокруг щепками и рикошетирующими осколками, но никто не был убит. "Пока не убит", – мрачно поправил себя Ренолдз, на мгновение расслабившись. Он чувствовал большое облегчение от того, что не настал еще тот момент, когда он начнет одного за другим терять людей, своих боевых товарищей, но он не мог обманывать себя: этот момент непременно должен был когда-нибудь наступить. Стоит немцам откорректировать огонь и сосредоточить его на позициях группы, число убитых и раненых стремительно поползет вверх.

– Капитан! Хьюитт просит разрешения открыть огонь!

Сержант Хьюитт командовал приданным роте взводом пусковых установок "Toy". Германские "Леопарды" приблизились уже на дистанцию эффективного огня, а если учитывать скорость, с какой наступали танки, то взвод ПТУР успеет сделать всего несколько выстрелов, прежде чем ему придется сменить позицию или оказаться под гусеницами. Ренолдз прекрасно понимал это, однако у него был свой замысел.

– Передай сержанту, что мы будем действовать согласно первоначальному плану, – сказал он, а сам подумал: "Где же, черт возьми, артиллерия?"

Капитан попытался успокоиться, рассматривая приближающиеся танки, их боевой порядок и прочие мелочи, стараясь все время занять себя чем-нибудь. Тем не менее в желудке у него снова появился какой-то ком: танки были уже на расстоянии меньше тысячи метров от его позиций! Ренолдз уже открыл рот, чтобы скомандовать своему противотанковому взводу открыть огонь, когда в воздухе наконец просвистели первые снаряды, летевшие навстречу наступавшей танковой роте немцев.

Капитан задрал бинокль вверх и посмотрел в небо.

Обстрел их позиции немецкими гаубицами внезапно прекратился – артиллерия противника сделала все, что могла, ведя огонь вслепую, без корректировки. К тому же здесь, в глубине польской территории, артиллерийские снаряды, несомненно, ценились очень высоко, чтобы их можно было разбрасывать направо и налево. И все же Ренолдз заметил, что артналет закончился только тогда, когда осознал, что вот уже несколько минут он не вздрагивает при звуке близких разрывов.

Букеты разноцветных парашютов повисли почти точно над "Леопардами" противника. Их число все увеличивалось. Парашюты появлялись в небе так внезапно, что человеческий глаз не мог уследить за ними.

В современной войне стрельба по танкам обычными бризантными снарядами, да еще с закрытых позиций, редко приносила желаемые результаты. Танки могли двигаться прямо сквозь артиллерийский огонь, при этом опасность грозила им только в том случае, если снаряд случайно попадал в боевую машину или разрывался настолько близко, что рвал гусеницу. Многочисленные смертоносные осколки были не страшны танкам, отскакивая от толстой брони. Именно поэтому батарея дальнобойных орудий вела огонь боеприпасами, разработанными специально для того, чтобы американская артиллерия имела возможность поражать наземные бронированные цели противника.

Каждый плавно спускающийся парашют нес специальный снаряд, начиненный хитрой электроникой. Парашюты были сконструированы так, чтобы опускаться вниз по расширяющейся спирали, что давало возможность крошечному радару осматривать под собой значительную площадь. В тот момент, когда радар обнаруживал характерный силуэт танка, происходил выстрел, и остроконечная боеголовка летела в цель, атакуя тонкую верхнюю броню.

Под парашютами появились облачка белого дыма, и каждое такое облачко соединялось с находящимся на земле танком тонкой и прямой, слегка светящейся линией. Три немецких танка сразу же нарушили строй и остановились. Еще два танка вспыхнули.

В этот самый миг операторы установок "Toy" и "Джавелин" произвели еще один залп противотанковыми ракетами, целясь в те бронированные машины, которые все еще продолжали движение, но даже после этого не все экипажи разобрались в том, что происходит. Только некоторые из них выпустили дымовые гранаты из установок, расположенных по бокам башен. Те, кто проделал это, укрыли свои машины непроницаемым куполом белого дыма.

Капитан Ренолдз понял, что это многоцелевой спектральный дым, защищающий как от человеческих глаз, так и от гораздо более совершенных глаз радаров и приборов термонаведения. Вот дерьмо!

Тем временем три "Леопарда" выскочили из-под прикрытия своей дымовой защиты и двинулись в сторону, намереваясь обойти с фланга удерживаемую ротой лесополосу. Один за другим они останавливались, наткнувшись на установленные группой "Ад" минные поля. Мощные фугасы разрывали гусеницы танков и проламывали тонкую броню днища.

Ренолдз натянуто улыбался, обнажая зубы. Учитывая узость участка обороны группы, ему не составило труда предвидеть, в каком направлении попытаются уклониться немецкие танки, оказавшиеся под огнем его противотанковых средств.

Некоторые из уцелевших танков открыли стрельбу из своих 120-миллиметровых орудий и крупнокалиберных пулеметов, ведя огонь по роще, оказавшейся на их пути, однако они имели лишь общее представление о том, где находятся позиции противника, и поэтому их огонь был неточным. Несмотря на это, вой снарядов над головой производил сильное впечатление, и капитан, глядя на изрыгающие смерть хоботы немецких танков, снова испытал страх, правда, несколько иного рода.

Все уцелевшие "Леопарды" прибегли к дымовой завесе и теперь маневрировали во всех направлениях, стараясь избегнуть участи своих товарищей. Ренолдз был поражен тем, насколько проворна могла быть пятидесятипятитонная стальная махина, мечущаяся по полю чуть ли не с маршевой скоростью. Одновременно он обратил внимание на то, что танки больше не приближались. Теперь они старались укрыться за неровностями рельефа, за буграми и в лощинах, а так же в других подходящих для этого местах. "Отлично, – подумал капитан. – Ай да мы!"

– Хьюитт докладывает, что из-за дыма он ничего не видит, – сообщил Адамз.

Ренолдз ожидал этого сообщения. Подтвердив получение, он велел Адамзу передать артиллеристам, чтобы они были готовы повторить свой огневой удар. Затем он вытянул шею, чтобы лучше видеть перепаханное, усеянное обломками боевой техники поле битвы.

Группа "Ад" серьезно пощипала германскую танковую роту, нанеся ей такие значительные потери, каких он никак не ожидал. Очевидно, командиры противника не ожидали встретить никакого сопротивления, за что и поплатились. Тем не менее рота была предвестницей танкового батальона, который, в свою очередь, шел впереди целой бронетанковой или мотопехотной бригады. Одному богу известно, что обрушится на них в следующий момент. Ренолдз не мог остановить их всех и не собирался превращать рощу в Форт-Апач. Он и без того заставил противника решать непростую тактическую задачу, которую, в конечном итоге, все-таки можно было решить, однако на это требовалось время, драгоценное для обеих сторон.

В учебниках говорилось, что окопавшегося противника не следует атаковать танками. Для того, чтобы выкурить противника из-под деревьев, боевой устав рекомендовал сковать активность и подавить его артиллерийским огнем, а затем пустить в ход пехоту, чтобы она выбила противника из его укреплений.

Капитан впился взглядом в занятый немцами лес, находившийся от него на расстоянии примерно двух километров. Среди клубов дымовой завесы, разорванной ветром, он увидел разворачивающиеся в цепь, похожие на коробки бронетранспортеры противника, выползающие из-под деревьев. На сей раз их действительно были десятки, а за ними уже показались "Леопарды". На этом расстоянии они казались всего лишь точками, но капитан быстро подсчитал, что первый километр "Мардеры" преодолеют меньше чем за три минуты. Затем они высадят пехоту, которой предстоит преодолеть оставшуюся тысячу метров пешком. Грубо говоря, у него оставалось около десяти минут, прежде чем пехота противника подойдет настолько близко, чтобы вступить в бой.

Пора было уносить ноги.

– Передай командирам взводов приготовить раненых к эвакуации. Начинать собирать имущество. 1-й и 3-й взводы выдвигаются через пять минут.

И в этот момент немецкая артиллерия снова открыла стрельбу. На рощу посыпались бризантные снаряды. Ренолдз услышал грохот, словно на полной скорости мимо мчался товарный поезд, и бросился на дно своего окопа почти одновременно с падением первых снарядов.

БАММ! БАММ! БАММ! Земля затряслась, закачалась и задрожала. Сраженные прямыми попаданиями упали, могучие деревья.

Ренолдз беспомощно скорчился в своем неглубоком укрытии, вдыхая адскую смесь, в которой дыма и песка было гораздо больше, чем кислорода. На этот раз огонь был гораздо точнее, чем в первый раз – выдвинутые вперед наблюдатели противника отчетливо видели, куда падают снаряды, и имели возможность откорректировать неточный огонь, сосредоточив всю мощь гаубичных батарей на небольшом участке, и методично вспахивать его из конца в конец. Капитан Ренолдз и его люди оказались чем-то большим, чем просто досадной помехой на пути германской армии, и поэтому заслуживали того, чтобы уделить им особое внимание. На этот раз немцы использовали гораздо больше орудий, может быть, даже целый дивизион своих гаубиц.

Близкий разрыв приподнял его над землей и бросил обратно, тут же следующий снаряд, разорвавшийся неподалеку, отшвырнул его в сторону тугой ударной волной прежде, чем он успел за что-либо схватиться. Ренолдз услышал крики и осознал, что осколки снарядов ранят и убивают его людей. В Майкле вспыхнула ненависть, и он неожиданно почувствовал радость от того, что им удалось подбить столько танков и уничтожить столько танковых экипажей.

Однако пора было уходить. Огневой налет стал чуть заметно ослабевать. Теперь большинство снарядов рвалось в поле, примерно метрах в ста от их линии обороны. Гаубицы вели огонь дымовыми снарядами, прикрывая свою пехоту. Когда дымовой экран будет установлен, "Мардеры" смогут приблизиться на расстояние прямого выстрела, прежде чем начнут высаживать пехоту. Но капитан знал, как решить эту задачу тактически грамотно: нужно было немедленно отходить.

Как и планировалось, 1-й и 3-й взводы его роты уже начали отход. Ренолдз взял из рук Адамза телефонную трубку и с удовлетворением отметил, что линия еще существует. Торопливой скороговоркой он приказал отходить всем, кроме арьергарда.

Ему также необходимо было поговорить со своим командованием.

– Германский мотопехотный батальон наступает под прикрытием дымовой завесы. Они примерно в километре от нас, – доложил он.

– Отличная работа, Майкл, – Коулби помолчал и подтвердил правильность решения, которое Ренолдз уже принял: – Отводи своих парней назад.

Капитан дал отбой и огляделся по сторонам, проверяя, насколько быстро и слаженно отступает его группа. Все больше и больше солдат, пригибаясь, пробегало мимо него на север, подальше от надвигающегося противника. Капитан снова посмотрел вперед, надеясь разглядеть что-то за стелющимся по траве дымом. Никого пока не было видно, однако из-за дымовой завесы все громче и громче доносилось гудение моторов. Пора.

Он повернулся к сержанту, командовавшему его арьергардом из семи человек, и крикнул:

– О'кей, Роббинс! Все в порядке, начинайте отходить!

Низко пригнувшись на случай, если немецкая дымовая завеса вдруг поредеет или прорвется, они побежали по той же самой дорожке, по которой минутой раньше прошла вся рота. Саперы, заложившие мины перед позицией группы, заминировали и поля позади рощи. Если все будет складываться удачно, то еще не один немецкий танк столкнется с этими неприятными сюрпризами.

Район сбора располагался в пятистах метрах к северу от рощи, в глубокой низине, скрытой от глаз противника. Ренолдз мчался так быстро, как никогда раньше, и все равно расстояние казалось ему бесконечным. Но вот они преодолели последний взгорок, прикрывающий место сбора, и вой раскручивающихся турбин стал громче. Грязно-зеленые военно-транспортные вертолеты UH-60 "Блэк Хоук" уже ждали их в низине, лениво вращая винтами. Солдаты еще поднимались на борт последнего, а остальные уже взлетали, беря курс на северо-восток. Отделение пехотинцев из первого взвода распласталось в траве, выставив во все стороны стволы своих автоматических винтовок.

Грохот моторов заставил Ренолдза повернуть голову и увидеть восемь штурмовых вертолетов "Апач", которые двумя линиями по четыре машины пронеслись буквально в десятке метров над землей. Один из вертолетов прошел настолько близко, что Майкл увидел на переднем сиденье пилота, склонившегося над своими приборами. Когда тот заметил Ренолдза и повернул голову, чтобы помахать ему рукой, 30-миллиметровая скорострельная пушка, укрепленная под днищем боевой машины, словно по мановению волшебной палочки тоже развернулась к нему, ибо поворачивалась туда, куда был устремлен взгляд пилота.

Затем грозные машины пролетели мимо, перевалив через бугор и разбившись на пары. Они направлялись на юг, и Ренолдз смотрел им вслед, наблюдая за тем, как они исчезают среди дыма и пыли. В нем бушевала мрачная радость: каждый "Апач" имел достаточную огневую мощь, чтобы устроить наступающим немцам настоящее пекло.

– Капитан, последняя "вертушка" готова взлететь.

Спокойный голос Энди Форда заставил Майкла Ренолдза вспомнить о своих обязанностях. Капрал Адамз и последние солдаты первого взвода уже погрузились в вертолет и ждали только его.

– О'кей, Энди, – Ренолдз быстро спустился вслед за Адамзом по склону холма, нырнул под вращающийся винт и забрался внутрь.

Как только он оказался на борту, вертолет, натужно ревя турбинами, оторвался от земли. Рифленый металлический пол под ногами Майкла Ренолдза накренился, и они быстро заскользили низко над землей на скорости почти сто пятьдесят миль в час. На такой небольшой высоте ощущение скорости было захватывающим и немного пугающим.

Вместе со скоростью пришло облегчение. Они сделали это! Его рота справилась с этим трудным заданием. Теперь они все понюхали пороха, все получили представление, что такое настоящий бой. Это ощущение было необходимо не только его людям, но и ему самому. За свой успех они заплатили кровью товарищей, и война теперь стала личным делом каждого, перестав быть абстрактным тактическим упражнением.

* * *

ПЕРЕДОВОЙ КОМАНДНЫЙ ПУНКТ 19-й МОТОПЕХОТНОЙ БРИГАДЫ

Несмотря на постоянное пульсирующее шипение статических разрядов, генерируемых "глушилками" американцев, в наушниках Вилли фон Силова все громче и чаще звучали отчаянные голоса его подчиненных, отражающие действительное положение, сложившееся на поле боя под Свеце.

– Можешь продвинуться вперед, Юрген?

Это был разговор майора, командира первого батальона, с одним из ротных командиров, который пытался своими силами пробиться к деревне.

– Никак нет, герр майор! – раздался в ответ голос незнакомого капитана. – Проклятые америкашки остановили нас недалеко от хутора... дерьмо!

Его последние слова были заглушены громким стакатто скорострельной пушки, которое было слышно даже через ларингофоны шлема.

– Проклятие! Над нами прошел еще один их вертолет. О, Господи Иисусе! Сэмми горит!!!

Фон Силов прислушивался к переговорам на частотах своих батальонов и на волнах приданных подразделений, пытаясь извлечь как можно больше полезной информации из кратких, лаконичных докладов и обрывков панических монологов своих подчиненных. Наконец он, разочарованный, сорвал с головы наушники и высунулся из заднего люка на крыше своего командирского "Мардера".

Густые клубы белого и черного дыма – первые от дымовых снарядов артиллерии, вторые от горящих танков и бронетранспортеров – поднимались в небо к северу от его КП. В дымном покрывале метались багровые молнии. Разрывы снарядов, гром танковых пушек и частые выстрелы автоматических винтовок пехоты сливались в неравномерный, тяжелый гул, который бил в уши и раскачивал землю.

Фон Силов прищурился. Атака захлебывалась, неожиданно наткнувшись на оборонительные порядки американцев, расположенные в непосредственной близости от позиций польского полка, которые он штурмовал прошлой ночью. Губы его свела гримаса ненависти к самому себе и к новому разведывательному подразделению 19-й бригады: двум взводам на бронемашинах "Лухс", которые он объединил, пополнил свежими бойцами и которым придал на усиление подразделение Территориальной армии. Плохо проинструктированные, неумело направляемые, чересчур уверенные в своих силах после столь легкой победы над поляками, его разведчики всю ночь просидели на одном месте, вместо того, чтобы провести рекогносцировку в полном объеме. Это было из рук вон плохо, но еще хуже было то, что он послал свои войска вперед, удовлетворившись неполным докладом.

Вилли устало опустил веки, чтобы не видеть боя, который гремел впереди. Его люди, его солдаты гибли там только потому, что он пренебрег одной из своих обязанностей. Теперь он чувствовал почти физическую боль, словно острый штык вонзился ему в живот и поворачивался там.

– Герр подполковник!

Голос рядового Неуманна заставил его снова спуститься в броню.

– Да? В чем дело?

– Вызывает дивизия, майор Фейст. Он хочет поговорить с вами.

Вилли неохотно надел наушники рации. Интересно, что нужно от него заместителю начальника оперативного отдела 7-й бронетанковой дивизии?

– Фон Силов слушает.

– Так, – холодно сказал майор Фейст.

Это был один из офицеров штаба дивизии, которые поддерживали фон Ольдена, пока он не был освобожден от всех постов и не отправлен с позором в Германию. Маленький, усатый, как таракан, майор был одним из основателей клуба "Терпеть не могу "осси".

– Мы получили новый приказ из штаба корпуса, герр подполковник. 19-я мотопехотная дивизия должна выйти из боя и отойти на Гражно.

– Что? Почему? – Фон Силов не дал себе труда скрыть удивление. Крошечная деревня Гражно была отправным пунктом для его ночной атаки.

– Новое подразделение противника идентифицировано нами как 101-я десантно-штурмовая дивизия США.

– Мне это и без вас известно, – прорычал Вилли. – Тем более необходимо развивать наступление дальше и попытаться прорвать их оборону, пока американцы не зарылись в землю.

– Невозможно, герр подполковник. Приказ генерала Монтана совершенно недвусмысленно говорит об этом, – было слышно, как Фейст не то фыркнул, не то чихнул. – Части французского 3-го Армейского корпуса и 5-й бронетанковой дивизии также столкнулись с гораздо более сильным противником, чем ожидалось. Корпус считает, что нам необходимо перегруппироваться и заново пересмотреть наш план атаки в свете возникших обстоятельств.

Фон Силов пришел в такую ярость, что глаза его заволокло красной пеленой. Единственное, в чем отчаянно нуждался противник, так это во времени, а теперь генерал Монтан и остальные кретины преподносят им это время на серебряном подносе.

– Передайте в штаб корпуса, что они могут засунуть эти "возникшие обстоятельства" в одно место...

– Я предлагаю вам подчиниться приказу, – ледяным тоном заявил майор, по всей видимости, ничуть не тронутый неожиданной вспышкой Вилли. – У вас есть тридцать минут на то, чтобы начать отвод своих войск. Если вы не сделаете это, я уверен, мы сумеем подыскать для вашей бригады нового командира. У меня все, конец связи.

Фон Силов в течение нескольких секунд молча стоял и смотрел в испуганные лица своих офицеров, прежде чем снова обрел дар речи и выдал один за другим несколько коротких приказов, суть которых сводилась к одному: стремительное наступление 19-й бригады на Гданьск должно быть приостановлено.

* * *

11-я ЭСКАДРИЛЬЯ 34-го ИСТРЕБИТЕЛЬНОГО ПОЛКА, ВОЕННО-ВОЗДУШНАЯ БАЗА В ГДЫНЕ, ПОЛЬША

Майор Тэд Войцик выбрался из кабины своего истребителя F-15 "Игл", чувствуя себя таким усталым, словно он только что пробежал марафон, а потом провел несколько раундов без перчаток против боксера-тяжеловеса. Постоянные вылеты на боевые операции днем и бумажная работа ночью истощили его последние, тщательно сберегаемые силы. Даже сейчас, после тяжелого воздушного боя, его работа не была закончена. Сержант Ежи Палебин из штаба эскадрильи уже поджидал его внизу с информацией об успехах полка и с вопросами о том, как прошел последний вылет майора.

Новая штатная вакансия начальника оперативной части эскадрильи и стремительное продвижение по службе были вызваны тем, что дыры в штатном расписании сводного авиаполка заполнялись в пожарном порядке, по мере их появления. Майор Вольновский погиб, разбившись на посадочной полосе при попытке посадить изувеченный "Игл". Тэд получил его должность и был произведен в майоры в тот же день после полудня.

Войцик был одним из пилотов, кто был в эскадрилье с самого начала. Вольновский был вторым.

С тех пор прошло всего несколько дней, а ему уже казалось, что он занимается оперативной работой всю свою жизнь. Он был готов к тому, что в конце концов ему придется заниматься ею, так как он оказался одним из немногих уцелевших счастливчиков, и к тому же – грамотным пилотом. Разумеется, от боевых вылетов его никто не освобождал, как и всех его предшественников на этом посту. Пилотов не хватало.

Несмотря на усталость, Тэд был доволен. Утренний вылет был отличным – впервые за достаточно долгий срок. Десять польских истребителей удачно перехватили рейд авиации ЕвроКона на Старогард, не подпустив противника к сортировочной железнодорожной станции. Впервые немецкие и французские самолеты вылетели "на работу" без достаточного истребительного прикрытия, и польские F-15 ворвались прямо в их боевые порядки и сбили восемь из тридцати самолетов противника.

Его второй вылет в составе четырех самолетов – ибо это было все, что еще могло летать в составе первой эскадрильи полка – прибавил к их послужному списку пять французских "Миражей".

– Жаль, что среди них не было немцев. Мне так хотелось прикончить еще несколько швабов, – мрачно проговорил он, обращаясь к Палебину, когда они уже шли к своему оперативному пункту.

Немолодой сержант-сверхсрочник удивленно покосился на него через плечо, несколько растерявшись и возмутившись тем разочарованием, которое явственно прозвучало в голосе майора.

– Какая разница – немцы или французы? И те и другие – наши враги. Разве не так?

Он шел за сержантом к зданию оперативного пункта в задумчивом расположении духа. Может быть, было глупо с его стороны считать немцев отдельно, словно все зло было заключено в них одних, но он сказал эти свои слова под влиянием импульса. Французы были в той же степени ответственны за развязанную войну, что и немцы.

Затем он задумался о том, как сейчас приходится его родителям. По официальным каналам он получил краткое извещение, что его отец и мать живы и находятся в безопасности в Варшаве. Он решил про себя, что безопасность эта относительная. Слишком упорны были слухи о том, что русские собираются вступить в эту войну и уже готовы в любой момент пересечь границу Польши. Если это случится...

Тэд почувствовал, как по спине под летным комбинезоном пробежал холодок. Если русские примут сторону ЕвроКона, то все жертвы окажутся напрасными. Польша падет.

Он постарался отогнать от себя эту мысль, сосредоточившись на мыслях о родителях. Официальное сообщение не уточняло, где именно в Варшаве они обосновались. Скорее всего, это был грязный палаточный лагерь беженцев в пригороде столицы, один из многих, что выросли там за последнее время. Хватает ли им еды или они голодают? Вероятнее всего последнее: война разрушила систему снабжения и распределения продовольствия в Польше, а те крохи, которые удавалось ввозить в страну морским путем, шли, в первую очередь, на нужды армии. Пока весь народ в опасности, гражданским лицам придется потуже затянуть пояса и позаботиться о себе самим.

Тэд невесело улыбнулся. Возможно, ненавидеть французов тоже окажется совсем легко. А должен ли он ненавидеть свою работу, то, чем он сейчас занимается? Об этом стоило поразмыслить.

Когда они вошли в здание оперативного пункта, командир 1-й эскадрильи подполковник Лышкава поздравил его с двумя сбитыми самолетами. Теперь на счету Тэда стало девятнадцать самолетов противника.

А потом майор Войцик увидел, как командир улыбнулся, наверное, впервые за последнюю неделю.

– Мы получили несколько новых машин, майор. Завтра нам доставят восемь истребителей модели "С", и с ними прибудут трое новых пилотов. Наши два самых старых самолета отправятся в Англию для восстановительного ремонта.

Мысли Тэда помчались стремительным галопом, обгоняя одна другую. Новые машины и пилоты? Это было первое пополнение за несколько недель – первые осязаемые признаки того, что английским и американским союзникам Польши удалось наладить воздушные коридоры и морские пути, ведущие в окруженную врагами страну. Летчиков и так было больше, чем самолетов, и, благодаря этому неожиданному пополнению, его эскадрилья могла получить в свое распоряжение вдвое больше машин, чем сейчас. Он был офицером эскадрильи по оперативной части, и именно ему предстоит выписывать полетные задания для истребителей эскадрильи. Теперь у него будет несколько вариантов выбора, и майор уже предчувствовал, как он распорядится предоставившимся ему шансом. Конечно, они будут не настолько сильны, чтобы дать людям полноценный отдых, однако по нескольку человек в день смогут пропускать боевые вылеты, чтобы немного перевести дух.

Все это пробудило в нем слабую надежду. Пусть лично для себя он ни на что не надеялся, но у Польши появился слабый шанс справиться с бедой.

Глава 32

На лезвии ножа

30 ИЮНЯ, УЗЕЛ СВЯЗИ 25-й ТАНКОВОЙ ДИВИЗИИ В БЕЛОВЕЖСКОЙ ПУЩЕ, ГРАНИЦА ПОЛЬШИ И БЕЛАРУСИ

На протяжении нескольких веков бескрайние, девственные леса Беловежской пущи служили заповедником – последним прибежищем исчезающего европейского зубра в мирные годы и укрытием для польских и белорусских партизан в годы войны. Теперь под густо переплетенными кронами вековых деревьев расположились иные войска, стремившиеся скрыться от американских разведывательных спутников, вращающихся по своим орбитам на высоте нескольких сотен миль над поверхностью Земли.

Когда лучи солнца проникли сквозь густую листву и осветили пространство под деревьями, к небу стал подниматься приглушенный гул многих голосов, звяканье металла о металл и дымки многочисленных походных кухонь. Солдаты российской 25-й танковой дивизии просыпались и приступали к своим ежедневным обязанностям, проведя еще одну ночь в полевом лагере, под прикрытием деревьев и маскировочных сетей, которыми были затянуты танки Т-80 и боевые машины пехоты БМП-2.

Почти в самой середине обширного лагеря стояло несколько палаток, вокруг которых прохаживались вооруженные часовые. Составленные в круг командирские машины свидетельствовали, что штаб дивизии расположился именно здесь. Внутри этого круга было и такое место, где натянутые между деревьями телефонные провода исчезали под большим брезентом, который словно гигантский шатер прикрывал два восьмиколесных бронетранспортера, установку радиосвязи и несколько легких алюминиевых складных столов, заставленных полевыми телефонами, шифровальным оборудованием, аппаратурой засекречивания и прочими сложными приборами. В углу шатра деловито стучал дизельный электрогенератор, благодаря которому можно было пользоваться связью, не тратя драгоценные аккумуляторные батареи.

Возле одного из таких столов стоял высокий черноволосый военный, который говорил по ЗАСо-вскому телефону. Его лицо было бы красивым, если бы его не портил извилистый шрам, пересекающий лоб и по переносице спускающийся на левую щеку. То был след ранения, полученного генерал-майором Сергеем Ростопчиным много лет назад в Афганистане, где он командовал батальоном. Тогда осколки душманской мины не только изуродовали его лицо, но и чуть было не поставили точку на его карьере.

– Хорошо, полковник, я прекрасно вас понял.

Можете сообщить в главный штаб, что дивизия будет готова выдвинуться в назначенный срок.

Для командира дивизии Ростопчин был удивительно молод, особенно в армии, которую маршал Каминов подверг решительной перестройке и чистке.

Сам маршал был уже довольно пожилым человеком, и потому был склонен рассматривать возраст в качестве одного из показателей компетентности военачальника. Ростопчин был гораздо моложе большинства армейских генералов, но его нынешняя должность досталась ему заслуженно. Свою роль сыграло и то, что его родители всю жизнь посвятили армейской службе, и его собственный безупречный послужной список, а так же – что, быть может, было важнее всего – полное отсутствие интереса к политике. Комдив непоколебимо придерживался одного главного принципа и никогда от него не отступал – подчиняться вышестоящему командованию быстро, точно, без рассуждений и оговорок. Это качество делало его тем более ценным в нынешние времена, когда лояльность была не в чести, а пристрастия менялись буквально с каждым новым дуновением политического ветра.

Ростопчин дал отбой и обернулся к начальнику штаба, который с тревогой дожидался конца разговора.

– Это звонил полковник Соловьев, Миша. Нам следует ожидать подтверждения приказа об атаке в течение ближайших суток-полутора.

Полковник коротко кивнул в ответ, ожидая дальнейших инструкций.

– Свяжись со всеми командирами полков, – продолжил генерал Ростопчин. – Передай им, что я жду их к 16.00 для последнего инструктажа. Прикажи подтянуть тылы, я хочу, чтобы все наши машины были заправлены доверху еще до рассвета.

– Слушаюсь, товарищ генерал.

Ростопчин кивнул и вышел с узла связи, направляясь к своему персональному домику-прицепу. У него были компетентные и знающие подчиненные, способные учесть и принять во внимание все важные мелочи, о которых, как правило, вспоминаешь в самую последнюю минуту, причем проделывали они это совершенно автоматически. Автоматизм вырабатывался путем долгих и упорных тренировок, так как подготовить дивизию к боевому маршу было не так-то легко. Положившись на их опыт, генерал решил посвятить оставшиеся несколько часов тому, чтобы еще раз обдумать основные положения своего плана.

Он хотел сделать это вовсе не потому, что ожидал множества неприятностей, когда придет время и будет получен приказ. Отнюдь нет. На границе с Польшей уже сосредоточилось восемь русских дивизий, и еще четыре были на подходе. Им противостояла всего одна дивизия польской армии, которую они сокрушат за несколько часов. При мысли об этом Ростопчин только пожал плечами. При сложившемся соотношении сил война против Польши и их союзников должна была быть больше похожа на учения или маневры, чем на настоящий бой.

* * *

ШТАБ 1-й ВОЕННО-ВОЗДУШНОЙ АРМИИ, БАЗА ВВС В ГРОДНО, БЕЛАРУСЬ

Командующий 1-й военно-воздушной армией генерал-полковник Василий Уваров с нескрываемым удовольствием смотрел вдаль с высотной башни в центре города Гродно. В нем нарастало предчувствие грозных событий. Тысячи часов кропотливой штабной работы и подготовки принесли свои плоды: последние подразделения ударной авиации российской армии заходили на посадку.

Укрытия и ангары, выстроенные по обеим сторонам рулежных и взлетно-посадочных полос базы ВВС были уже заполнены прибывшими машинами, однако все новые и новые эскадрильи продолжали прибывать с тыловых аэродромов. На летном поле, на стоянках между массивными бетонными постройками стояли Су-24 – штурмовики дальнего действия со стреловидными широкими крыльями, а перед ними были парами припаркованы "Лягушачьи лапки" – меньшие по размеру, но более тяжелобронированные штурмовики Су-25, аналогичные американским "истребителям танков" А-10 "Тандерболт".

На другой стороне огромного летного поля торопливо расходились по местам экипажи летчиков и команды наземной обслуги, то и дело уклоняясь от электрокаров и самоходных тележек, развозивших по ангарам и взлетным полосам авиабомбы, ракеты и ракетные снаряды, а также боеприпасы для скорострельных авиационных пушек. На самой границе видимости, едва заметные среди невысоких холмов и редких березовых рощиц, боевые расчеты зенитных ракетных комплексов в спешке приводили в порядок свое хозяйство, готовя к боевым дежурствам батареи пусковых установок СА-10 и СА-15, окружившие базу по всему периметру.

Уваров знал, что подобную картину можно в эти минуты наблюдать на всех базах ВВС, расположенных в непосредственной близости от границы. Целые полки ударно-штурмовой и истребительной авиации до последней минуты оставались на тыловых аэродромах, чтобы ввести в заблуждение развед-спутники противника, в то время как вся аэродромная обслуга и техника поездами и автотранспортом скрытно перебрасывались на приграничные базы. И вот теперь они воссоединялись на прифронтовых аэродромах, вновь образуя боевые части и соединения. К моменту, когда маршал Каминов достигнет соглашения со своими французскими союзниками, 1-я военно-воздушная армия будет полностью готова вторгнуться в воздушное пространство Польши всей своей немалой мощью.

* * *

КОМАНДНЫЙ ПУНКТ НА РАКЕТНОМ ПОЛИГОНЕ ТЕЙКОВО, РОССИЯ

Генерал Виктор Гречко, находясь на подземном командном пункте в нескольких сотнях футов от поверхности земли, смотрел, как на контрольной панели управления перемигиваются разноцветные лампочки. Постепенно все огни на панели сменили янтарно-желтый цвет на зеленый – это боевые расчеты межконтинентальных баллистических ракет СС-24 докладывали о состоянии полной боевой готовности. После нескольких лет неопределенности, навязанных политиками, его ракеты снова возвращались в режим "горячего ожидания". Первоначально эти твердотопливные ракеты были разработаны для старта с подвижных транспортных средств с рельсовыми направляющими, однако впоследствии их поместили в подземные шахты, предназначавшиеся для более старых СС-11. Каждая баллистическая ракета СС-24 имела радиус действия свыше пяти тысяч морских миль и несла до десяти высокоточных ядерных боеголовок индивидуального наведения мощностью по пятисот пятидесяти килотонн каждая. На взгляд генерала Гречко, это было ошибкой. Развернутые на стартовых позициях шахтного типа ракеты были слишком уязвимы, и воздушный удар авиации США по французским ракетам на плато д'Албийон наглядно доказал это. Однако на ракетном полигоне, расположенном глубоко на территории России, они могли бы пострадать только в том случае, если американцы первыми запустили бы свои межконтинентальные ракеты. Когда на пульте не осталось ни одного желтого огонька, генерал снял трубку прямой телефонной связи с Москвой.

– Докладывает генерал Гречко. Ракетный полигон Тейково находится в режиме "горячего ожидания". Проверка всех систем завершена, боевые расчеты приведены в состояние повышенной боевой готовности. Стартовые ключи и коды розданы. Ждем дальнейших указаний.

Теперь, если бы США или Великобритания попытались при помощи ядерной угрозы остановить вторжение русских войск в Польшу, Россия была готова ответить тем же.

* * *

ОСТРОВ БОРНХОЛЬМ В БАЛТИЙСКОМ МОРЕ, ДАНИЯ

Десятилетний Кристиан Петерсен стоял на вершине невысокого, поросшего травой холма и вглядывался в морскую даль, завороженный видом множества серых, безмолвных корабельных силуэтов, движущихся мимо Борнхольма на восток. Позабытые учебники грудой лежали на траве возле его ног. Порывы резкого ветра ерошили мягкие светлые волосы мальчугана, раздували синюю с желтым ветровку, которую мать Кристиана всегда заставляла его надевать, чтобы уберечь от утренней прохлады.

Десять. Двенадцать. Пятнадцать. Он громко считал проходившие мимо корабли, и глаза его раскрывались все шире и шире. Их были десятки! Кораблей было гораздо больше, чем он видел за всю свою жизнь, и все это были крупные суда, ничем не напоминающие плоскодонные мотоботы, обычно бороздящие море вокруг острова, осуществляя межостровные пассажирские и грузовые перевозки. Кристиан разглядел и старые, все в потеках ржавчины грузовозы, и нефтеналивные танкеры, и глубокосидящие современные контейнеровозы, рядом с которыми мальчик заметил и маленькие, ощетинившиеся во все стороны антеннами военные корабли, сновавшие между "торговцами".

Сверкая серебристыми винтами, над конвоем косились грязно-серые вертолеты, а высоко в зените, словно дневные звезды, то вспыхивали, то гасли в солнечном свете маленькие искры. Это были американские, английские и норвежские истребители, готовые отразить любую попытку ЕвроКона атаковать конвой с воздуха.

Датский школьник, разумеется, не мог знать, что он видит первый военно-транспортный караван союзников с действительно серьезной помощью для Польши. Корабли, на борту которых находились танки, бронетранспортеры и артиллерия 24-й механизированной и 1-й бронетанковой дивизий были от Гданьска на расстоянии всего двухсот миль.

* * *

ОТДЕЛЕНИЕ ГЛАВНОГО ДЕПАРТАМЕНТА ВНЕШНЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ, ФРАНЦУЗСКОЕ ПОСОЛЬСТВО В МОСКВЕ

Майор Поль Дюрок низко склонился над столом в одной из комнат посольства, принадлежавшей Департаменту. Окон в ней не было, а стены защищались от прослушивания электромагнитными экранами. Дюрок изучал фотографии, которые его филеры сумели сделать на Арбате. На фото полковник Валентин Соловьев разговаривал с эффектной шатенкой. Подняв взгляд на высокорослого, плотного Мишеля Вернера, он спросил:

– Форе и Вердье уверены, что это было именно запланированное рандеву, а не просто случайная встреча?

– Совершенно уверены, – кивнул Мишель. – Русский офицер оставил свою машину на стоянке у Министерства обороны и, не заходя в здание, сразу пошел на Арбат. Здесь он встретился с этой женщиной и после короткой беседы вернулся в Министерство.

– Так... – Дюрок побарабанил пальцами по столу, обдумывая это утверждение. Затем он кивнул. Его оперативники были правы. Поступки полковника целиком укладывались в схему поведения человека, который выходит на нелегальный контакт. Но вот только с кем встречался Соловьев?

Дюрок снова посмотрел на Вернера.

– Вы так и не установили, кто она такая?

– Увы, майор, – гигант угрюмо покачал головой. – Мы проверили все досье здесь и – через спутник – в Париже, но нам так и не удалось идентифицировать ее ни с одним из известных нам секретных агентов.

– Меня это не удивляет, – едко заметил Дюрок. Несколько лет службы во французской разведке заставили его преисполниться глубочайшего презрения к типам из административной и аналитической служб. Он оценивал их умственные способности не намного выше, чем у обыкновенных конторских служащих.

Майор снова впился взглядом в лицо женщины, стоявшей рядом с Соловьевым. Кто же она, черт побери, такая? Она была не похожа на русскую, но это еще ничего не значило. Даже теперь, когда от России отделились бывшие союзные республики и окраинные провинции, эта треклятая страна все равно представляла собой адскую мешанину самых разных этнических групп. Однако все в ее облике выдавало в ней иностранку, вот только из какой страны? Из Англии? Из Америки? Из Германии?

– Может быть, запросить русских? – предложил Мишель. – Может быть, у ФСК есть что-нибудь на нее?

– У этих? – Дюрок фыркнул. – Сомневаюсь.

Затем глаза его сузились.

– В любом случае мы можем совершить большую ошибку, прибегая к помощи ФСК. Что если Соловьев действует с санкции самого Каминова? Что если этот старый хрыч ведет с нами двойную игру? Я не удивлюсь, если станет известно, что маршал торгуется одновременно и с нами, и с американцами.

– Тогда, может быть, сообщить в Париж? – неуверенно спросил Вернер.

– Ни в коем случае, – Дюрок постучал пальцами по фотографиям. – Во всяком случае до тех пор, пока у нас не будет чего-то более определенного, чем это.

Он серьезно сомневался в том, что его начисто лишенные воображения начальники сумеют увидеть что-либо подозрительное или хотя бы выходящее за рамки обычного в том, что полковник Соловьев открыто встречается с прелестной женщиной. Если он начнет слать шифровки в Париж с подобными сообщениями, то добьется только очередного выговора за стремление нарушить устоявшийся порядок, который, словно строгий ошейник, стягивал его шею. Нет, ему потребуется нечто большее, чем не подкрепленные вескими доказательствами предположения и проблески интуиции. Без доказательств ему ни за что не удастся убедить начальство в том, что в Москве что-то неладно. Тут нужно неоспоримое свидетельство измены Соловьева, причем такое, которое заставило бы русских предпринять в отношении полковника какие-то меры или вскрыло двойное дно самого Каминова.

Дюрок встал и оттолкнул от себя пачку фотографий. Насколько он понимал, переговоры с маршалом и его сторонниками подошли к критической стадии. Посол Сорэ ожидал решительного прорыва с часу на час. Времени для того, чтобы раскрыть нелегальную связь Соловьева и добыть необходимые доказательства, оставалось чертовски мало, и у него был только один путь, чтобы справиться с этой задачей, пока не стало слишком поздно. Необходимы решительные действия. Необходима боевая операция.

* * *

ПАРК ГОРЬКОГО

Москвичи заполнили улицы, наслаждаясь последними часами уходящего теплого летнего дня. По аллеям парка бродили рука об руку парочки, кто-то неподвижно сидел на скамейках, впитывая благодатный солнечный свет. Чиновники и бизнесмены снимали пиджаки и ослабляли узлы галстуков. Кое-кто задерживался по пути домой сыграть партию в шахматы или просмотреть вечерний выпуск подцензурных правительственных газет; некоторые заходили в кафе выпить с друзьями или коллегами по работе водки или пива. Любители футбола собирались группами и обсуждали последние матчи чемпионата. Несколько подростков пронеслись по извилистым аллеям на скейтбордах, с трудом огибая пешеходов.

Эрин Маккена ловко уклонилась от целой стаи гогочущих подростков и остановилась в тени одного из двух гигантских колес обозрения. Она тоже вполголоса выбранилась, однако ее проклятия относились отнюдь не к расшалившимся скейтбордистам. Эрин проклинала Каминова, немцев, французов и всех кретинов, подталкивающих мир к новой глобальной войне.

Она только что встречалась с Валентином Соловьевым, и ни одна из новостей, которые она должна была передать Баничу, не была доброй. По словам полковника, его руководителям оставалось сделать последние полшага, чтобы достичь договоренности с французскими эмиссарами. Каминов уже издал предварительный боевой приказ армии и военно-воздушным силам, сконцентрированным на границе Польши, и даже остававшиеся у русских межконтинентальные баллистические ракеты были приведены в состояние повышенной боевой готовности.

Эрин крепко зажмурила глаза, чувствуя, как от напряжения заныли виски. Господи Иисусе, между Россией и Соединенными Штатами может начаться ядерная война! Кошмары и страхи, терзавшие ее в детстве, снова ожили и были весьма недалеки от того, чтобы стать реальностью. Эрин с гневом подумала о близоруких и эгоистичных политиках, которые приобретали голоса избирателей призывами к изоляции, устанавливали барьеры на путях развития внешней торговли, одновременно урезывая расходы на оборону и на помощь иностранным державам. Они и им подобные оппортунисты по всему земному шару пожинали теперь горькие плоды своей политики – миллионы невинных людей оказались в жерновах пылающей в Европе войны.

Когда последний длинноволосый юнец с гиканьем промчался мимо, Эрин Маккена вернулась на дорожку парка и направилась к серому продуктовому фургону, припаркованному возле высотной башни музея палеонтологии на южной окраине парка Горького. Она знала, что Банич, Хеннеси и другие оперативники ЦРУ, прикрывавшие ее во время этой встречи, захотят как можно скорее доложить полученную информацию в посольство.

Дорожка вывела ее на обочину Калужского шоссе всего в какой-то сотне метров от фургона Банича. Здесь было еще оживленнее. Толпы людей из тех, кто работал или жил в престижных многоэтажных домах на противоположной стороне проспекта, вливались в парк через южные ворота. Эрин миновала группу зевак, собравшихся вокруг жонглировавшего тремя мячами и кухонным ножом уличного артиста, и ускорила шаги. Она была почти у цели.

Два черных автомобиля вынырнули из потока движущегося транспорта и с резким скрипом затормозили возле нее. Распахнув задние дверцы еще до того, как машины полностью остановились, из них выскочили двое мужчин и бросились к ней. Эрин успела рассмотреть их неподвижные, лишенные всякого выражения лица и одинаковые темные костюмы.

Эрин замерла, парализованная страхом, и прежде, чем она успела прийти в себя, ее схватили за руки и подтолкнули к одному из ожидающих "седанов".

Огромный мужчина с жестким лицом, стоявший у второй машины, замахал руками и крикнул:

– Скорее!

Услышав французскую речь, Эрин стряхнула с себя оцепенение. Ее дипломатическая неприкосновенность могла как-то помочь против русской контрразведки, но никак не против французских спецслужб, которые пытаются похитить ее в центре Москвы. Рефлексы, отточенные курсами самообороны, которые она закончила несколько лет назад, мгновенно ожили.

Пора! Она внезапно высвободила руки, ударила одного из нападавших локтем в живот и, развернувшись, вонзила острый каблучок в подъем ноги второго. Французы отшатнулись, и Эрин, почувствовав себя на свободе, повернулась и побежала прочь с этой людной улицы, направляясь обратно, в заросший деревьями парк.

– Дерьмо! – выругался Дюрок. Высунувшись из окна первой машины, он махнул рукой вслед Эрин. – Форе, Вердье, Вернер – за ней!

Пристыженные своей неудачей, агенты кивнули и помчались в погоню.

Дюрок все еще кипел. С самого начала он рассчитывал на то, что внезапность нападения ошеломит девушку, и они успеют втолкнуть ее в машину, спрятав от чужих глаз. Нужно было действовать и быстро, и осмотрительно. Теперь, похоже, задача даже упростилась. Наклонившись вперед, он постучал по прозрачной перегородке, отделявшей его от водителя.

– Поезжай вперед, за музеем сверни направо. Там поедешь на север по Пушкинской набережной. Не будет же она вечно прятаться среди этих чертовых деревьев!

– Слушаюсь, майор! – машина тронулась с места и, набирая скорость, влилась в поток транспорта.

Увлеченный преследованием, майор Дюрок не обратил внимания на серый продовольственный фургон, который двинулся следом за ними.

Эрин мчалась вперед, уклоняясь от встречных и обгоняя пешеходов, идущих слишком медленно. За спиной она слышала тяжелый топот ног и испуганные крики людей, которые, остановившись поглазеть, были сбиты с ног ее преследователями. Французы не отставали, но она не рискнула оглянуться и выяснить, насколько близко от нее они находятся.

Страх все еще владел ею, однако она поняла, что совершила ошибку, удаляясь от Банича и его людей. "Черт побери, – подумала она, – я считала себя поумнее!" Паника заставила ее пойти по пути наименьшего сопротивления и бежать от опасности, а поворачивать обратно было слишком поздно. Эрин решила бежать к Москве-реке, надеясь, что ей представится возможность оторваться от преследовавших ее мужчин. После этого она сумеет добраться до одной из конспиративных квартир ЦРУ или найти какой-то другой способ позвать на помощь.

Она промчалась мимо смеющихся детей, которые пускали "блины" по поверхности заросшего пруда, растолкала их удивленных матерей и нырнула в заросли деревьев и кустов. За спиной послышался всплеск и громкие крики – наверное, кто-то из детей упал в воду, но никто не попытался ей помешать.

И это было вовсе не удивительно. Десятилетия жестокой диктатуры приучили москвичей в нужный момент отворачиваться и смотреть в другую сторону, особенно если на их глазах женщину преследуют мужчины, весьма похожие на чекистов.

Приближаясь к реке, Эрин побежала быстрее. Куда ей повернуть, на юг или на север? Если она побежит по набережной на юг, она вернется туда, где должна была встретиться с Баничем и остальными. Если она повернет на север, она снова окажется в парке Горького, около Крымского моста и гостиницы "Варшава". Однако важнее всего было то, что этот путь вывел бы ее к станции метро.

Последнее соображение оказалось решающим.

Запутанная система московской подземки была идеально приспособлена для того, чтобы оторваться от преследования и добраться до безопасного укрытия.

Она выбежала из-под деревьев к блестевшей под лучами солнца реке. На противоположном берегу, на Фрунзенской набережной, высились жилые дома. Эрин повернула на север, наискось пересекая поросший мягкой травой склон, спускающийся к дороге, шедшей вдоль чугунной решетки набережной. Раздавшиеся в отдалении сердитые вопли подсказали ей, что трое французов выдохлись и безнадежно отстали.

Спасена! Ее дыхание стало ровнее, и Эрин почувствовала прилив сил. Это было второе дыхание – то самое, на которое она всегда полагалась, участвуя в состязаниях по бегу на длинные дистанции. Увеличивая отрыв от своих преследователей, Эрин переживала нечто похожее на ликование, обычно предвещавшее победу.

Но ее эйфория продолжалась недолго. Сзади ее догнал черный автомобиль, затормозивший так резко, что его развернуло поперек дороги. Машина преградила ей путь. Эрин попыталась свернуть в сторону, но сила инерции толкала ее прямо на автомобиль. Ноги не послушались ее, Эрин споткнулась и врезалась на полном ходу в теплый черный борт машины, тщетно пытаясь оттолкнуть от себя эту гладкую поверхность. Перед глазами ее вспыхнул красный свет, и весь окружающий мир на несколько секунд исчез.

Когда боль отступила, Эрин обнаружила, что ее крепко держат и что ее руки связаны за спиной. Похититель, невысокий человек с узким лицом, светло-голубыми глазами и холодным взглядом змеи, не оставил ей ни одного шанса. Судя по тому, как властно и энергично он отдавал приказания троим проштрафившимся агентам, пытавшимся поймать ее в аллеях парка, именно он командовал этой операцией.

"Операция", – подумала Эрин. Этот неуклюжий нейтральный термин можно было использовать для описания того, что с ней случилось. Ее похитили, а попытка бежать не удалась. Теперь она была пленницей французской разведки.

Шум двигателя заставил ее повернуть голову, и она увидела потрепанный продовольственный фургон, остановившийся сзади, вплотную к черной машине французов. Дверца кабины открылась, и на траву, сохраняя на лице непроницаемое выражение, спрыгнул Алекс Банич. Из-за его плеча вынырнули Хеннеси и Фил Тепплер, еще один оперативник ЦРУ. Банич шагнул вперед.

– Эй, приятель, какие проблемы? Ну-ка отпусти девчонку!

Дюрок с нарастающим раздражением смотрел, как трое русских выбираются из фургона. Нелепая охота, с которой началась операция, не доставила ему никакого удовольствия, и теперь ему не хватало только вмешательства прохожих – обычных работяг, если судить по их перепачканным робам. Он криво улыбнулся. Операция, которую надлежало исполнить молниеносно и профессионально, превращалась в кровавый фарс.

Первый из русских, выбравшийся из кабины, русоволосый и невысокий, сказал что-то непонятное, но, несмотря на его негромкий голос, угрожающее.

– Он хочет, чтобы вы отпустили ее, майор, – перевел ему Форе, человек с крысиным лицом.

– Вот как? – Дюрок усмехнулся. У них не было времени на всю эту рыцарскую чепуху. Они и так провозились слишком долго, и теперь даже тяжелая на подъем московская милиция, должно быть, была на пути к месту происшествия. Дюрок перехватил женщину одной рукой за шею, а второй извлек из наплечной кобуры, незаметной под пиджаком, 9-миллиметровый автоматический пистолет Макарова. Направив ствол пистолета в грудь противника, он сказал:

– Прикажите этому чертовому работяге отойти, Форе. Скажите ему, что у нас имеются официальные полномочия.

Однако, вопреки предостережению и не обращая внимания на направленное в его сторону оружие, русский сделал еще один шаг вперед, прижимая руки к бокам. Дюрок в гневе снял "Макаров" с предохранителя и слегка приподнял ствол, надеясь, что при виде смерти, глядящей ему в лицо, этот твердолобый русский вспомнит о здравом смысле.

– Скажите ему, Форе, что у него есть три секунды, чтобы убраться отсюда. Раз... Два...

Рыжеволосая пленница внезапно вывернулась из его захвата и попыталась оттолкнуть в сторону его руку с пистолетом.

– Свинья! – Дюрок схватил ее за волосы и рванул на себя, затем опрокинул на землю одним мощным ударом.

– Берегитесь, майор! – выкрикнул Вернер.

Дюрок попытался развернуться, но было слишком поздно.

Он почувствовал, как что-то холодное и острое вонзается ему в живот прямо под ребрами. Тут же пришла боль, столь обжигающая и ослепительная, что в глазах Поля потемнело. Майор Поль Дюрок удивленно смотрел, как его русоволосый противник отступает на шаг назад, все еще сжимая в руке нож, широкое лезвие которого было залито красным по самую рукоятку.

Держа нож наготове, на случай, если француз попытается поднять свой пистолет, Алекс Банич смотрел, как человек, которого он только что ударил, медленно опускается на колени и опрокидывается набок. Агент Департамента внешней безопасности несколько раз дернулся, потом хрипло закашлялся и затих. Ярко-алая кровь толчками выливалась из его широко раскрытого рта и собиралась в лужицу на зеленой траве. Пистолет выпал из ослабевших пальцев и валялся у ног Банича.

Не раздумывая, Алекс наклонился и подобрал пистолет. Как раз вовремя.

Самый высокий из остававшихся в живых французов прорычал что-то неразборчиво и гортанно, и выхватил из кобуры пистолет. Банич вовремя заметил оружие у него в руке.

– Алекс! – закричала Эрин.

Проклятье! Он быстро нажал на спусковой крючок три раза подряд, стреляя почти в упор. Первая пуля попала французу в грудь и отшвырнула его назад. Вторая снесла ему полголовы. Третья прошла мимо.

Банич стремительно развернулся лицом к оставшимся агентам. Потрясенные кровавой расправой и гибелью своих руководителей, они побледнели и медленно подняли руки.

– Проверьте их!

По приказу Банича, агенты Хеннеси и Тепплер подошли ближе, чтобы обыскать французов. Оба держали в руках ножи. Подобный выбор оружия был естественным для агентов, работающих под "крышей". Если бы их случайно остановила и обыскала милиция или служба безопасности, то за ношение огнестрельного оружия их ожидала смертная казнь, в то время как ножи имели при себе почти все русские рабочие.

Французы, воинственное настроение которых улетучилось под влиянием столь неожиданного поворота событий, покорно позволили себя обыскать. Сотрудники Банича нашли у них еще три пистолета.

– Это все, больше ничего нет, – сообщил Хеннеси, оборачиваясь через плечо.

Банич кивнул.

– Отлично. Вот что мы сделаем...

– Ни с места! Руки вверх! Всем поднять руки вверх!!!

Этот крик раздался из-за деревьев, растущих выше по склону. Повернувшись, Банич увидел отряд молоденьких милиционеров, которые осторожно приближались к ним. Они по одному выходили на открытое пространство, и каждый держал в руках оружие, нацеленное на группу людей внизу. Вдалеке показались мигающие красно-синие огни – это с обоих концов набережной приближались милицейские патрульные машины, отрезая им последний путь к отступлению.

– Выполняйте их приказания, – негромко сказал Банич. Бросив пистолет, он поднял руки в знак того, что сдается. Увидев написанный на лице Эрин ужас, Алекс почувствовал внезапную тошноту, подступившую к горлу. Он убил двоих, чтобы спасти ее из плена, и все равно потерпел неудачу. Теперь он был не в силах спасти никого.

Глава 33

Упреждающий удар

1 ИЮЛЯ, ШТАБ МИЛИЦИИ, МОСКВА

Штаб московской милиции располагался на улице Петровке, всего в нескольких кварталах к северу от Кремля и Большого театра. В шести надземных этажах здания размещались кабинеты администрации и следователей, криминалистические и судебно-медицинские лаборатории, оружейные комнаты и склад для хранения вещественных доказательств. Сюда никогда не попадали пьяницы и прочие мелкие нарушители закона – с ними разбирались районные отделения милиции, разбросанные по всей территории громадного города. В маленьких камерах, расположенных глубоко под землей – даже глубже, чем подземный гараж служебных машин – содержались опасные или политические преступники, подследственные и подсудимые.

Совершенно разбитый после бессонной ночи, Алекс Банич ссутулившись сидел в своей камере на единственном предмете обстановки – металлической койке, застеленной лишь тонким шерстяным одеялом – и щурился от яркого света электрической лампы без абажура. Глаза уже болели, так как свет не гас всю ночь.

Всю ночь... Банич слегка выпрямился. Прежде чем бросить его в эту камеру, охранники отобрали у него часы, поэтому он не мог знать точно, сколько прошло времени. Впрочем, точное время его мало интересовало. Гораздо важнее было то, что на улице наверняка уже светало, так что они находились здесь по меньшей мере десять часов. Но где же тогда следователи Федеральной службы контрразведки? Он, Хеннеси и Тепплер имели поддельные паспорта, однако Эрин и эти три французских ублюдка, скорее всего, таковых не имели. Каждое преступление, в котором были замешаны иностранцы, автоматически считалось прерогативой ФСК, а вовсе не московской милиции. Почему они медлят и не передают их контрразведке? Что это, бюрократическая волокита или своего рода несогласованность в действиях двух ведомств? Или же это что-то еще, что-то гораздо более значительное?

Интересно, где французы – сотрудники разведки, уцелевшие после кровавой стычки в парке? Может быть, их уже отпустили? Некоторое время назад он слышал в коридоре лязг открывающихся дверей и приглушенные голоса. Стараясь достичь каждая своих практических целей, Россия и Франция наверняка уже стали союзниками. Безусловно, руководители контрразведывательных служб Каминова были бы не прочь порасспросить французов о том, что именно они затеяли в парке. Однако вряд ли они стали бы делать это лишь для того, чтобы получить ответ, который мог бы нанести вред договоренностям, достигнутым между маршалом и Парижем с таким трудом. Тем более что у них есть еще четыре пленника, которых можно допрашивать сколько душе угодно.

Совершенно механически, используя свое знание всех вовлеченных в это дело ведомств и отдельных людей, Банич принялся перебирать в уме все возможные сценарии поведения. Он не мог не признать, что это умственное упражнение было практически бесполезным, вроде того, как попросить слепого отыскать на переполненном стадионе конкретного человека, однако оно отвлекло его и помогло на некоторое время отогнать страх за себя и за своих людей.

Он не питал никаких иллюзий относительно того, какова будет его судьба. По законам военного времени за убийство могло быть только одно наказание – смертная казнь. Если ФСК сумеет расколоть его легенду и определит, что он никакой не Юшенко, а агент ЦРУ, приговор будет таким же. Изменится только способ приведения его в исполнение: вместо быстрой публичной экзекуции, его ждет смерть в одном из тайных застенков после длительных допросов и пыток. Во всяком случае французы будут настаивать на этом в качестве компенсации за жизни двух своих агентов.

Банич сомневался, что Лэнгли поднимет большой шум по поводу его таинственного "исчезновения". Старшие оперработники ЦРУ не должны были убивать сотрудников конкурирующих разведок – во всяком случае, среди белого дня при свидетелях в столице нейтральной страны. И конечно, они не должны были попадаться.

А что будет с Эрин и остальными? Алекс похолодел, несмотря на сырой и теплый, спертый воздух каземата. Он прекрасно понимал ход мыслей Каминова и тех, кто выслуживался перед маршалом. Четыре исчезновения было объяснить столь же просто, как и одно. Может быть, даже еще проще, поскольку в живых не останется никого, кто смог бы оспорить версию, состряпанную военной хунтой маршала.

По бетонному полу коридора загремели приближающиеся шаги. Они затихли прямо под дверью его камеры, и в замке заскрежетал ключ. Алекс едва успел встать, прежде чем дверь его камеры отворилась.

В коридоре стояло четверо милиционеров: полноватый, пожилой сержант и трое молодых, поджарых рядовых. У всех в руках были пистолеты. Несмотря на поднимающееся в нем отчаяние, Банич ощутил слабую радость – эти русские, безусловно, считали его крайне опасным.

– Эй ты, выходи! – Сержант мотнул головой в направлении коридора. – Тебя ждут наверху, хотят немного поболтать.

Банич вздохнул. Вот оно. Русская контрразведка наконец стряхнула свою поразительную чиновничью медлительность и явилась сюда, чтобы рассмотреть добычу поближе. Он хотел было гордо расправить плечи, но подумал, что сутулые плечи и удрученный вид больше подходят трудолюбивому, но сбитому с толка украинскому коммерсанту Юшенко, который не по своей вине оказался вовлечен в такие страшные события. Он, правда, сомневался, что его легенда выдержит тщательную и целенаправленную проверку, однако Банич собирался играть свою роль так долго, как позволят обстоятельства. Каждый выигранный им час давал Лену Катнеру лишнюю возможность выяснить, что случилось с ними. Может быть, он даже сумеет дать своим оперативникам возможность спастись.

Устало волоча ноги, Алекс вышел в коридор. Конвойные сомкнулись вокруг него; сержант и рядовой встали сзади, еще двое – впереди.

– Пошел! – Ствол пистолета болезненно и сильно ткнулся в левую почку, заставляя его двигаться вперед. Алекс сделал шаг, стараясь спрятать охвативший его гнев под маской страха и покорности судьбе. Николай Юшенко был бизнесменом, а не бесстрашным разведчиком.

Конвойные быстро провели его узким бетонным коридором, проложенным сквозь фундамент здания, и Банич увидел по его сторонам целый ряд камер. Двери были заперты, а на табличках, вывешенных рядом с каждой, были только номера и никаких имен. Банич насмешливо подумал о том, что новые правители России унаследовали уродливую привычку своих предшественников топтать человеческое достоинство тех, кто прогневил их.

Охранники провели его по двум лестничным пролетам и вывели в пустой вестибюль, располагавшийся где-то на задворках штаба. Мраморные полы, выцветшие фотографии на стенах и портреты первых лиц государства, а также многочисленные стенды с объявлениями, подсказали ему, что они вышли в часть здания, открытую для посетителей. Стояло раннее утро, и на пути им почти не встречалось ни офицеров, ни служащих. Кабинеты, в которых кто-то был, отличались от пустующих лишь полоской света под дверью да изредка жужжанием телефонных дисков или приглушенным гулом фотокопировальных машин. Как и весь город, здание на Петровке только-только начинало оживать.

Алекс Банич почувствовал, что, несмотря на усталость, все его чувства предельно обострились, а мозг работает четко и ясно. Он улавливал картины окружающей обстановки, звуки и запахи, словно дикий зверь, почуявший опасность и приготовившийся реагировать на нее – обороняться или бежать. Окружающий мир, и даже этот его маленький изолированный уголок, воспринимался им как никогда чисто и резко.

Тем временем сержант остановился перед высокой крепкой дверью, обшитой деревянными панелями.

– Иди!

Банич, продолжая играть свою роль, повернулся к сержанту с умоляющим видом, старательно имитируя дрожащие в голосе слезы:

– Прошу вас, сержант, клянусь вам, что я не преступник, а честный человек...

– Конечно, – фыркнул сержант и подтолкнул Банича через порог. – Вперед, свинья!

Лишь только Банич оказался внутри, двери за ним закрылись.

Это было совсем не такая комната, какую он ожидал увидеть. Вместо голой камеры для допросов, Алекс очутился в просторном зале для заседаний, довольно красивом и богато обставленном. Стены были обшиты темным деревом, на полу лежал ковер, а мебель состояла из длинного полированного стола и мягких кресел. И он был совершенно один. В стороне, на небольшом столике рядом с самоваром, стояли высокие стаканы в металлических подстаканниках. На подносе рядом лежали ложки, нарезанный лимон и сахар. Банич удивленно приподнял бровь. Что это, черт побери, значит? Может быть, это просто хитрость, рассчитанная на то, чтобы он расслабился, прежде чем его возьмут в оборот? Может быть, в чай подмешан наркотик?

Несколько мгновений он стоял, неуверенно глядя на угощение, потом пожал плечами и шагнул вперед. Он должен реагировать так, как реагировал бы Николай Юшенко, а не как профессионально осторожный офицер американской разведки. Украинский торговец товарами народного потребления, которого он изображал, никогда бы не упустил случая выпить "на халяву" чашку хорошего чая. Даже если в чай добавлен наркотик, то, наливая его самостоятельно, он сможет в какой-то степени контролировать дозировку.

– Мне всегда казалось, что вы живете слишком необычной для простого торговца жизнью, мистер Юшенко. Теперь я убедился в том, что я прав.

Банич осторожно поставил стакан и повернулся навстречу знакомому голосу. В дверях стоял полковник Валентин Соловьев и держал в руках картонную папку. Его форма, как и всегда, выглядела так, словно была только что вычищена и отутюжена, и Алекс внезапно устыдился своей измятой одежды и щетины. Полковник шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь.

– Я не понимаю, почему меня задержали и не выпускают, полковник, – автоматически проговорил Банич, лихорадочно соображая. Что означает это появление Соловьева? – Все, что я сделал, это попытался помочь несчастной женщине, которую хотели похитить.

– А заодно прикончили двоих агентов французской разведки, – добавил Соловьев, испытывая очевидное удовольствие от всего этого спектакля. – Несчастная жертва оказывается американским дипломатическим работником, также подозреваемым в шпионаже. Любопытное совпадение, вы не находите? Настолько любопытное, что в него просто невозможно поверить, – его голос стал жестче. – Однако все становится на свои места, стоит только подумать о том, почему и зачем вы оказались в этом месте и в это самое время.

Он помолчал.

– Давайте будем откровенны друг с другом. Не было никакой достаточно веской причины, чтобы человек по имени Николай Юшенко, оказался в парке Горького вчерашним вечером. А если бы он даже оказался там, то ни за что не стал бы вмешиваться в события, которые со стороны весьма напоминали задержание преступника официальными властями, отнюдь не "похищение", как вы выразились... – Соловьев тонко улыбнулся. – Но мы оба знаем, что у офицера Центрального разведывательного управления США такая веская причина была. Не так ли, мистер Банич?

Кажется, он серьезно влип! Алекс решил выкручиваться напропалую.

– Кто-кто?!

– Не пытайтесь играть со мной в эти игры. У нас с вами нет времени, чтобы тратить его зря. – Соловьев открыл папку, которую держал в руках, и бросил на стол две черно-белые фотографии. Банич внимательно рассмотрел их. На снимках был изображен он сам, только в костюме и при галстуке, с бокалом вина в руке. По всей вероятности, эти фото были сделаны во время одной из бесчисленных конференций, которые он посещал в течение какого-то непродолжительного времени после приезда в Москву. Проклятье!

Соловьев кивнул головой.

– Если, конечно, у вас нет двойника в посольстве Соединенных Штатов, в чем я весьма сомневаюсь, то эти снимки дают мне основание предположить, что вы и есть Александр Банич, несколько туповатый, но исполнительный помощник атташе по экономическим вопросам. – Полковник покачал головой в знак насмешливого разочарования. – Похоже, мои коллеги из ФСК сели в лужу, мистер Банич. Их досье описывает вас, как "совершенное ничтожество, трутня, спивающегося бездельника", – он пожал плечами. – Должен признать, что ваша работа была безукоризненной. Я подозревал, что человек, которого я знал как Юшенко, передает кое-какую конфиденциальную информацию украинским властям, но я и представить себе не мог, что вы – агент американской разведки.

Банича утомила игра в "кошки-мышки", затеянная Соловьевым, и он резко спросил:

– Если вы так уверены в этом, полковник, то где же тогда сотрудники вашей контрразведки? Почему они не забирают меня к себе?

Соловьев смерил его неожиданно мрачным взглядом.

– По двум причинам, мистер Банич. Во-первых, им неизвестно, что я догадался, кто вы такой на самом деле. Во-вторых, им до сих пор ничего не известно о том, что случилось вчера в парке Горького.

– Что!? – Банич не смог скрыть своего изумления. – Почему?

– Потому что я – не единственный высокопоставленный русский офицер, который борется против незаконного военного режима и его безумной политики. Генерал Пихоев – еще один такой человек.

Банич тихонько присвистнул. Генерал-майор Константин Пихоев командовал всей московской милицией. Не удивительно, что сведения об инциденте в парке до сих пор не достигли ушей сотрудников ФСК. После того, что он услышал, Банич вынужден был заново оценить Соловьева. Столь высокопоставленные союзники заставляли взглянуть на него под совершенно иным углом зрения. Не волк-одиночка, а представитель оппозиционного движения, скрытно действовавшего внутри каминовского военного правительства. Неужели такое возможно?

"Да, возможно", – рассудил он. Многочисленные "чистки", проведенные Каминовым, были направлены против самых ярых, с наибольшей силой заявивших о себе приверженцев демократических идеалов в армии и в министерствах. Более разумные и дальновидные офицеры и госслужащие могли удержаться на своих постах, заявив о своей лояльности новому правительству России. Соловьев и был одним из таких людей.

Банич кивнул. Подобная двойная игра была прекрасно знакома всем тем, кто получил свои высокие посты тогда, когда Советский Союз доживал свои последние дни. Впервые ему показалось, что он видит выход из смертельной ловушки, в которую попал. Соловьев, Пихоев и те, кто их поддерживает, приложат все усилия, чтобы это происшествие осталось в тайне. Но тут его поразила одна неприятная мысль:

– Как быть с французами? – спросил он Соловьева. – Они, должно быть, уже вернулись в свое посольство и вопят во все горло, обращаясь ко всем, кто может их выслушать. И как только ФСК начнет задавать свои вопросы, и вы и ваш генерал окажетесь стоящими на краю пропасти.

Бледно-голубые глаза Соловьева стали холодными, как зимнее небо.

– Смею вас уверить, что эти господа из французской разведки уже никогда и никому ничего не расскажут.

Вот даже как? Банич всегда считал стоявшего напротив него полковника беспощадным и хитрым, но теперь его оценка поднялась еще на один пункт, и он поддался внезапному искушению лишний раз подколоть Соловьева:

– Вы это серьезно, полковник? Если вам кто-то мешает – "пиф-паф" – и наповал?

– Да, и так тоже, – полковник сжал тонкие губы. – Не кажется ли вам, что то же самое можно сказать и о некоем мистере Баниче?

Алекс вспомнил двоих французов, которых он убил в парке Горького, пытаясь спасти Эрин, и не мог не согласиться, что в этом утверждении есть доля истины.

Соловьев тем временем энергично тряхнул головой, словно что-то внезапно рассердило его.

– Все это, впрочем, не относится к делу. Передо мной и перед вами стоит проблема гораздо более важная, – Соловьев присел в кресло у большого стола и махнул Баничу, чтобы тот сел рядом. Алексу почему-то показалось, что, сидя, полковник выглядит усталым и постаревшим. – Я только что вернулся с последнего раунда переговоров, который продолжался всю ночь, мистер Банич, – полковник наклонился вперед и заговорил тише. – Каминов и французы договорились. Стоит только маршалу подписать приказ, и вооруженные силы моей страны вторгнутся в Польшу. И через считанные часы после этого наши с вами страны окажутся в состоянии войны между собой.

Это была скверная новость, и, хотя Банич ожидал ее, все же она поразила его. Если английские, американские и польские войска окажутся меж двух огней, то поражение станет неминуемым. Вступление России в войну поставит американских политиков перед выбором между двумя пренеприятнейшими возможностями. Либо придется признать свое поражение и допустить, чтобы Европа была насильно объединена под враждебным США флагом, либо нужно будет готовиться к затяжной войне, по сравнению с которой вторая мировая покажется детским утренником.

Банич с трудом сглотнул, глядя невидящими глазами на полированную поверхность стола прямо перед собой.

– Это будет кровавая баня, черт меня побери.

Соловьев мрачно кивнул.

– Безусловно, если мы допустим, чтобы она началась.

Банич недоуменно воззрился на полковника.

– Что вы хотите этим сказать?

Взгляд Соловьева стал совершенно ледяным.

– Приказ, который ввергнет Россию в эту мясорубку, еще не подписан. Фактически этот приказ войскам не может быть отдан до тех пор, пока маршал Каминов и другие члены Военного совета не вернутся в Москву и не получат доступ к секретным каналам боевой связи Министерства обороны. Мне кажется, что вывод напрашивается сам. Если мы остановим этот приказ до того, как он будет отдан, тем самым мы предотвратим войну прежде, чем она успеет начаться.

Помешать Каминову отдать приказ своим боевым командирам? Ради всех святых, как Соловьев собирается это осуществить?.. Ответ молнией сверкнул у него в мозгу. В этот краткий миг весь мир, казалось, сузился до размеров мрачного лица русского офицера.

– Вы это серьезно?

Соловьев кивнул. Голос его прозвучал ровно, безо всяких эмоций и чувств:

– Я серьезен, как смерть, мистер Банич.

* * *

ШТАБ МОСКОВСКОЙ МИЛИЦИИ

Эрин Маккена в окружении вооруженных конвоиров шла за сержантом, который вывел ее из камеры. Она держала голову высоко, так как не хотела доставить этим людям удовольствие, выказывая свой страх или подавленное состояние духа, однако, когда она думала о том, что ждет ее в ближайшие несколько часов, она не могла справиться с паникой, исподволь овладевшей ею. Алекс Банич считал, что она не готова к длительным пыткам и допросам с пристрастием, и он был прав. Как ни странно, но мысль о том, что, возможно, ее вынудят предать Соловьева и товарищей, пугала Эрин гораздо сильнее, чем физическая боль и душевные страдания, которые – она не сомневалась в этом – ей предстоят.

Охранники подошли к тяжелой металлической двери в конце коридора и остановились, ожидая, пока сержант выберет из связки ключей нужный и отопрет замок. Когда дверь открылась, в коридор ворвалась тошнотворная вонь дизельных выхлопов, смешанная с запахом гниющих отбросов. Эрин тихо ахнула. Дверь вела на задворки здания, на узкую улочку, заставленную переполненными мусорными контейнерами. Куда они ведут ее?

Несколько мужчин в армейской форме торопливо грузили в затянутые брезентом кузова двух "уралов" какие-то странные длинные коробки и ящики. За погрузкой наблюдали двое офицеров – один высокий и стройный, второй чуть пониже и поплотнее. Оба стояли к ней спиной. Еще один человек – совсем молодой парень – ждал кого-то рядом с правительственным черным "ЗИЛом". Пять тел, укрытых серо-зелеными армейскими одеялами, лежали в ряд на носилках на пешеходной дорожке. Когда двое солдат подхватили первые носилки и понесли к одному из грузовиков, Эрин с ужасом увидела, что из-под одеяла свесилась чья-то безжизненная рука. Труп. Рука раскачивалась и гипнотизировала Эрин до тех пор, пока один из солдат снова не убрал ее под одеяло.

На пороге она замешкалась, не желая идти дальше. Страх, который до этого момента был просто абстракцией, созданной в значительной степени ее воображением, превращался в реальность.

– Пошли дальше, крошка, – проворчал сержант и, схватив Эрин за руку, заставил ее спуститься по ступенькам невысокого крыльца. У Эрин мелькнула мысль о сопротивлении, но попытка освободиться снова дала бы этому гнусному хаму возможность облапать ее.

Не выпуская ее руки, сержант подвел ее сзади к высокому офицеру и, загремев сапогами, встал по стойке "смирно".

– Арестованная доставлена, товарищ полковник! – громко доложил он.

Офицер обернулся, и Эрин подавила возглас изумления.

Полковник Валентин Соловьев посмотрел на нее так, словно никогда раньше не видел и кивнул.

– Симпатичная мордашка, сержант. Надеюсь, вы довольны, что она оказалась на вашем попечении?

– Так точно, товарищ полковник. Девочка – пальчики оближешь, особенно по сравнению с теми отбросами, которые к нам попадают обычно.

– Угу... – Соловьев отвернулся от Эрин и внимательно посмотрел на сержанта. В его глазах промелькнули презрение и гнев, однако он только вежливо кивнул в сторону дверей в знак того, что конвой свободен.

– Спасибо, сержант. Теперь все. Арестованная попадает в мое распоряжение... – его голос стал твердым. – Можете быть уверены, я запомню все, что вы сделали.

В его словах не было никакой угрозы, однако то, как он их сказал, заставило Эрин почувствовать, что по спине ее побежали мурашки, а с лица сержанта соскочила самодовольная улыбка. Побледнев, он заторопился обратно в здание.

После того как дверь за конвойными захлопнулась, Соловьев опять повернулся к ней.

– Дорогая мисс Маккена, надеюсь с вами все в порядке?

Эрин почувствовала такое облегчение, что не в силах была вымолвить ни слова. Она кивнула.

– Прекрасно, – русский полковник улыбнулся. Кивнув головой в сторону второго офицера, который по-прежнему стоял к ним спиной, он продолжил: – Я хотел бы представить вам моего нового адъютанта, однако, мне кажется, вы уже знакомы. Повысив голос, он позвал: – Капитан Банич!

Эрин не верила своим глазам, но офицер, который резко повернулся и посмотрел на нее, действительно был Алексом Баничем. Алекс слегка улыбнулся.

– Привет, Маккена.

– Алекс!

Сознание того, что Алекс жив, что он на свободе и в безопасности, заставило Эрин позабыть о сдержанности, и все чувства, которые она старательно скрывала на протяжении нескольких долгих месяцев, вдруг вырвались на поверхность. Все маски и роли, ироничное поддразнивание – все вдруг исчезло, сметенное неожиданным осознанием того, что она любит этого спокойного и молчаливого человека. Не раздумывая, она бросилась к нему в объятия.

Никто из них не заметил грустной гримасы разочарования, скользнувшей по обычно бесстрастному лицу Соловьева. Впрочем, она исчезла так же внезапно, как и появилась.

Легкое покашливание полковника напомнило им, где они находятся, и Эрин слегка отстранилась от Алекса. Проведя пальцем по грубой ткани его мундира, она пристально посмотрела ему в лицо.

– Ради всего святого, как ты...

– Это не я. Это он... – Банич кивнул в сторону Соловьева. Торопясь, он быстро пересказал ей события нескольких последних часов. Когда Алекс рассказывал ей о решении маршала Каминова вступить в войну на стороне ЕвроКона, он отчего-то заговорил медленнее, пряча взгляд. – У полковника есть план, как остановить Каминова, но ему нужна наша помощь, чтобы привести его в исполнение.

– Наша?.. – Эрин только теперь заметила Майка Хеннеси и Фила Тепплера, которые загружали машины в компании русских солдат. Заметив, что она смотрит в их сторону, оба ответили улыбками. Эрин повернулась к Соловьеву.

– А я включена в ваш план, полковник?

– К сожалению, нет, мисс Маккена. Мистер Банич и остальные прекрасно умеют обращаться с оружием, а вы – нет, – в голосе Соловьева, однако, не было и следа сожаления. Указав на томившегося возле "ЗИЛа" молодого человека в штатском, он продолжил: – Плеханов отвезет вас в ваше посольство. Взять же вас с собой в то место, куда мы отправляемся, означает лишь без нужды подвергать вашу жизнь серьезной опасности.

– Он прав, – поддакнул Банич. – Кроме того, кто-то же должен доложить в Вашингтон о том, что случилось, и о том, что еще может случиться, если нас постигнет неудача.

Эрин еще раз посмотрела на русскую военную форму, в которую он был одет.

– Тогда хотя бы скажите мне, что вы собираетесь предпринять.

Алекс отрицательно покачал головой.

– Не могу.

– Но почему? – требовательно спросила Эрин. Страх за его жизнь заставил ее задать свой вопрос резче, чем ей хотелось бы. – Ты мне не доверяешь?

– Ты же знаешь, что доверяю, – Банич положил руки ей на плечи и заглянул глубоко в глаза. Его голос стал совсем тихим, так что Эрин приходилось вслушиваться. – Мы собираемся предпринять нечто совершенно противозаконное и опасное. Если мы провалимся, меня ждет смерть. Даже в случае успеха ЦРУ, конгресс и Верховный Суд могут меня распять. Что бы ни случилось, я не хотел бы потянуть тебя за собой. Я могу быть более или менее уверен, что этого не случится, только если ты ничего не будешь знать о моих планах. Понимаешь?

– Да, – негромко шепнула Эрин, стараясь сдержать слезы. Если она начнет плакать, это никому и ничем не поможет. Она вытерла глаза и попыталась улыбнуться. – Только постарайся, чтобы тебя не убили, Алекс Банич. Мне не идет черный цвет.

Алекс неуверенно улыбнулся, оценив ее попытку сдержать свое горе.

– Вас понял, Маккена.

Наклонившись вперед, он поцеловал ее.

– Нам пора, мистер Банич, – прозвучал над ними голос Соловьева. – Машины ждут.

– Я готов, полковник, – Банич осторожно высвободился из рук Эрин и снова поцеловал ее, на этот раз быстро и легко. – Я вернусь, – с этими словами он отступил назад.

Валентин Соловьев шагнул к Эрин.

– Здесь я прощаюсь с вами, мисс Маккена. Что бы ни случилось сегодня, я уверен, что мы с вами никогда больше не встретимся, – высокий полковник слегка поклонился, но быстро выпрямился и угрюмо улыбнулся. – Знаете... вы просто замечательная женщина.

У Эрин появилось ощущение, что полковник хотел сказать что-то большее, но не смог.

А Соловьев уже отвернулся от нее и шагал к грузовикам, за ним Банич. Оба забрались в кабину головного грузовика. Лишь только дверца за ними захлопнулась, мощные дизели заворчали, кашлянули сизым дымком, и грузовики рванулись вперед. Эрин слегка приподняла руку, безмолвно прощаясь с ними, и следила за ними взглядом до тех пор, пока обе машины не свернули на Петровку и не исчезли из вида.

* * *

ШОССЕ МОСКВА – ЯЛТА, НЕПОДАЛЕКУ ОТ СТОЛИЦЫ

Два крытых брезентом грузовика, урча моторами, ехали по шоссе в южном направлении. Их скорость была вполне в пределах разрешенной – ровно шестьдесят километров в час, ибо никому из пассажиров обеих машин не хотелось привлекать ненужного внимания ни к себе, ни к своему грузу.

Полковник Соловьев, сидящий в кабине головного грузовика наклонился вперед и вглядывался через ветровое стекло в стену деревьев по правую сторону от шоссе. Он повернулся к водителю – молоденькому лейтенанту, облаченному, однако, в солдатскую форму.

– Скоро поворот, Паша. За изгибом шоссе.

Лейтенант напряженно кивнул.

– Вас понял, полковник, – и он крепче вцепился в рулевое колесо могучего "урала".

Соловьев тем временем повернулся к человеку, сидевшему справа.

– Контрольный пункт расположен в нескольких сотнях метров от шоссе. Вы помните, что надо делать?

Алекс Банич кивнул.

Он завозился на сиденье и в последний раз проверил лежавший у него на коленях автоматический пистолет, убедившись что магазин полон, а глушитель надежно закреплен на стволе. Засунув оружие глубоко под мундир, он откинулся на спинку сиденья и попытался отогнать сомнения, снова охватившие его.

То, что казалось вполне осуществимым во дворе здания на Петровке, представлялось ему все большим безумием по мере того, как они приближались к изолированному островку леса, в центре которого располагалась дача Каминова. Если отчаянный план Соловьева неожиданно приведет к противоположным результатам, то Россия получит превосходный предлог для начала военных действий против Соединенных Штатов, который они своими руками преподнесут Каминову на серебряном подносе. Это была пренеприятнейшая мысль.

Тем временем грузовик свернул с шоссе и покатился по петляющей бетонке на запад. По обеим сторонам дороги росли сосны, и ветки заслоняли часть дневного света, так что в мягком полумраке полотно дороги перед ними было как будто усыпано желтыми солнечными яблоками. Испуганные шумом моторов, беззаботные птицы вспорхнули с ветвей и некоторое время с щебетом кружились над лесом, а потом унеслись прочь.

– Приехали!

Заслышав возглас водителя, Банич поднял голову и посмотрел вперед через запыленное стекло. Контрольно-пропускной пункт был прямо перед ними.

Деревянные щиты, раскрашенные яркими оранжевыми и белыми полосами и снабженные красными световозвращателями, загораживали проезд, а чуть позади этой легкой баррикады была проложена поперек дороги широкая лента с острыми металлическими шипами. Именно она и была настоящим препятствием для автомобилей. Возле деревянной будки лениво прохаживались двое часовых с автоматами Калашникова на груди. Судя по синим нашивкам со щитом и мечом, солдаты принадлежали к подразделениям Федеральной службы контрразведки. Еще четверо солдат с такими же нашивками располагались за мешками с песком в двух пулеметных гнездах по обеим сторонам дороги. На шум моторов из караульной будки появился зевающий офицер в фуражке с синим околышем; на ходу поправляя портупею с пистолетом, он зашагал к машинам.

Банич нахмурился. Перед ними стояла довольно сложная задача – против семерых их было только шестеро: Соловьев, он сам, Хеннеси, Тепплер и двое молодых офицеров российской армии, которых полковник успел предупредить. Как с кривой улыбкой пояснил Соловьев, в составе тайной демократической оппозиции правительству Каминова было слишком много вождей и слишком мало краснокожих. Собственно говоря, именно поэтому он и воспользовался случаем и прибег к помощи Банича и его людей. В глубине души Алекс подозревал, что если что-то пойдет не так, полковник планирует отдать американцев на заклание. Сам он, похоже, не собирался становиться жертвой.

"Урал" притормозил и остановился на расстоянии нескольких метров от баррикады. Второй грузовик встал вплотную за первым. Тут к ним подошел офицер контрразведки, судя по звездочкам – капитан.

– Пожалуйста, документы, – он узнал среди сидящих в кабине Соловьева и удивленно приподнял брови.

– Полковник Соловьев? Что вы здесь делаете? И где ваша штабная машина?

Соловьев пожал плечами.

– Валяется на шоссе километрах в пяти отсюда. Тот кретин, который проверял ее в последний раз, пропустил что-то очень важное. Должно быть, масло подтекало от самой Москвы... – он невесело хохотнул. – Если бы я не сопровождал сюда этих парней, пришлось бы добираться на попутке.

– Вот гребаная техника! – капитан сочувственно покачал головой, затем прищурился и смерил Соловьева испытующим взглядом. – Но для чего вы все-таки вернулись? Неужели вы не знали, что эти важные секретные переговоры закончены? Все, кто там был, вот-вот отправятся обратно в Москву.

Соловьев небрежно махнул рукой.

– Конечно, но ты же знаешь наших отцов-командиров. Маршал сам просил меня сгонять в Москву за "горючим". Там, в кузове, несколько ящиков... – он подмигнул и сделал рукой такое движение, словно подносит ко рту стакан. – Похоже, они собираются спрыснуть свои переговоры.

Банич спрятал улыбку. Маршал Каминов был настоящим русским, человеком, который непременно настоял бы на том, чтобы как следует обмыть рождение российско-французского военного союза. Судя по выражению лица капитана, рассказ Соловьева затронул в его душе самую чувствительную струну.

– "Горючее", говорите? – как бы в раздумье проговорил офицер и потер подбородок. Было заметно, что в душе у него происходит борьба. На сей раз, впрочем, искушение и чувство долга оказались на одной чаше весов, и они быстро перевесили все остальное.

– Мне нужно осмотреть груз, прежде чем пропустить вас, просто на всякий случай.

Соловьев обнажил в улыбке ровные зубы.

– Конечно, Иван Андреевич, как же иначе! Я сам помогу вам, – он покосился на Банича. – А тем временем пусть Юшенко и его ребята разомнутся, может, кому надо отлить. Так я говорю, капитан?

Банич быстро кивнул, пряча испытываемое облегчение. Если бы офицер ФСК не заглотил их водочную наживку, все было бы гораздо сложнее, однако Соловьев был прав, когда предполагал, что все сработает, как надо. Несмотря на многолетние официальные антиалкогольные кампании, алкоголизм по-прежнему оставался главной причиной смертности мужской половины населения России. Немаловажно было и то, что в жестких иерархических структурах подчиненные стремились подражать своим начальникам, а Каминов и его ближайшее окружение – все были очень и очень не прочь выпить.

Банич выбрался из кабины и помахал Майку Хеннеси во втором грузовике.

– Всем выйти! Небольшая остановка. Шевелись!

Краем глаза он наблюдал за тем, как Соловьев повел капитана к тенту задней машины. Пульс немедленно участился: теперь скоро.

Банич медленно пошел к одному из пулеметных гнезд, потягиваясь и разминая ноги, словно пытался избавиться от оцепенения, вызванного долгим сидением в тесной кабине. Вовсе не усталость, а самый настоящий страх заставили его зевнуть, сначала один раз, потом второй – глубже и продолжительней. Усилием воли он подавил зевоту и приблизился к пулеметчикам еще на один шаг.

Двое солдат за пулеметом ПК не обращали на него никакого внимания. Как и их командир, они гораздо больше интересовались содержимым ящиков. Банич увидел, как один из них подтолкнул соседа локтем и ухмыльнулся. Может быть, они даже надеялись, что капитан поделится с ними результатами своей "проверки".

Пуф! Пуф! Приглушенный звук двух выстрелов Соловьева подхлестнул Алекса. Его правая рука метнулась под мундир и вынырнула обратно с пистолетом в руке.

Один из пулеметчиков увидел появившееся в его руке оружие и успел открыть рот, чтобы выкрикнуть слова предупреждения, но Банич уже нажал на спусковой крючок. Он стрелял еще и еще. Пулеметчики, каждый из которых был поражен двумя или тремя пулями, попадали на мешки с песком. Один из них вскрикнул и рухнул вперед с большой дырой в спине. Пару раз дернувшись, он затих. Второму пули попали в живот и в голову, и он опрокинулся назад, глядя в небо немигающим взглядом.

Банич быстро повернулся в поисках новой цели, но больше никого не осталось. Все охранники лежали на земле мертвые или тяжелораненые, и Банич вынул из своего "Макарова" полупустую обойму, чтобы затолкать на ее место новую. Хеннеси, Тепплер и двое русских офицеров проделали ту же самую операцию со своим оружием. На всех пистолетах были надеты глушители, и операция прошла бесшумно.

Из-за грузовика появился Соловьев, волочивший за руки труп капитана ФСК.

– Эй, не стойте тут на виду. Шевелитесь! Убитых спрячьте в лесу. Времени мало.

Он столкнул тело в заросший кустарником кювет и огляделся по сторонам в поисках лейтенанта, который вел их головной грузовик.

– Паша! Быстренько отгони оба грузовика под деревья.

Им потребовалось несколько минут, чтобы привести в порядок контрольно-пропускной пункт. Пока Банич и остальные прятали в лесу тела убитых солдат, Соловьев вскарабкался в кузов грузовика и принялся выгружать оттуда узкие длинные ящики, которые он забрал со склада на Петровке. В ящиках были ручные противотанковые гранатометы РПГ с боеприпасами к ним и автоматы АК-74. По мере того, как остальные, закончив свою грязную работу подходили к нему, он выдавал каждому пару перчаток и оружие.

Все вздрогнули, когда тишину леса разорвала звонкая трель телефона. Телефон звонил в караульной будке, и Соловьев бросился туда, чтобы ответить на вызов. Выслушав сообщение, он хрипло буркнул что-то в ответ и, высунувшись через заднюю дверь, крикнул:

– По местам! Французы сейчас отбывают.

Вскоре после них отправится Каминов.

Буквально через несколько минут три роскошных лимузина показались из-за поворота дороги. На капоте каждой машины трепетал крошечный французский флаг. Кортеж машин притормозил ровно настолько, чтобы Банич и Хеннеси успели убрать с дороги шипованную ленту и отодвинуть деревянные щиты. Затем они прибавили скорость и промчались мимо КПП без остановки. Теперь, когда договор был подписан, посол Сорэ и сопровождавшие его официальные лица очень спешили, по всей вероятности, – в Париж.

Когда последний посольский лимузин скрылся за поворотом лесной дороги, Соловьев, Банич и все остальные с лихорадочной поспешностью бросились занимать боевые позиции. Хеннеси, Тепплер и два русских лейтенанта поставили на место деревянные заграждения и уложили на дорогу ленту. Повесив на плечо по автомату, они прошли вдоль дороги по направлению к даче. Соловьев и Банич подхватили гранатометы, сумки с запасными гранатами и поспешили следом за ними, держась под прикрытием деревьев.

Они успели пройти всего около сотни метров, когда до их слуха донесся рокот нескольких двигателей, однако машины были еще далеко, так что КПП был скрыт от них поворотом дороги.

Соловьев махнул рукой. По этому сигналу автоматчики скрылись в лесу, сбоку от дороги, и спрятались в густой тени. Соловьев с Баничем проделали то же самое.

– Первая машина, помнишь?

Банич нетерпеливо кивнул и положил РПГ на плечо, предварительно убедившись в том, что не забыл снять с головки гранаты предохранительный колпачок и выдернуть чеку.

– Помню.

– Я просто проверил, – Соловьев удивил Банича своей улыбкой. – Если убрать деревья, то все будет как когда-то в Афганистане... только я воюю на другой стороне, – он хлопнул Банича по плечу. – Не промахнись.

И Соловьев, взвалив на плечо гранатомет, быстро побежал вперед, навстречу приближающимся машинам, искусно прячась между деревьями и избегая светлых пятен солнечного света. Гул моторов раздавался где-то совсем рядом.

Банич стоял совершенно неподвижно до тех пор, пока из-за поворота не показались первые машины. Колонна была организована точно таким образом, как предсказывал Соловьев. Впереди ехал небольшой джип с легким пулеметом на вертлюжном станке. И водитель, и пулеметчик, и двое офицеров на сиденьях – все имели на плече синюю нашивку ФСК. За джипом следовали три бронированных лимузина, совершенно одинаковые, черные, с темными тонированными стеклами, скрывающими пассажиров от посторонних взглядов. Алекс напрягся. В этих трех машинах ехали Каминов, высшие офицеры из его окружения и их телохранители.

Замыкал колонну восьмиколесный БТР-80 с тяжелым пулеметом в бронированной башне. Как и американский "Блэйзер" с приводом на все четыре оси, который использовался службой безопасности в качестве "бронепоезда" для перевозки запасных агентов, оборудования связи, экипировки и тяжелого вооружения, БТР был грозной боевой машиной. Из его верхних люков выглядывали головы солдат в касках, а один из них держал на плече переносной зенитно-ракетный комплекс СА-16.

Боже! Алекс моргнул, чтобы смахнуть с ресниц заливающий глаза пот. Их шансы, которые казались ему столь высокими, когда Соловьев впервые изложил свой план, теперь выглядели совершенно ничтожными. Он был почти уверен, что у них ничего не выйдет.

Джип с пулеметом миновал его позицию. Пора! Алекс поднялся, и весь его страх куда-то пропал. Он думал только о том, чтобы его выстрел не пропал даром. Прищурившись, он прицелился и плавно нажал на кнопку спуска.

ХРРАМПП! Огненной стрелой граната пересекла расстояние до цели и врезалась в приборную доску джипа. Пять фунтов взрывчатки мигом превратили джип в пылающий огненный шар. Автомобиль подпрыгнул и боком завалился на дорогу.

За дымом Банич увидел, как Соловьев поднялся, прицелился и выстрелил противотанковой кумулятивной гранатой в тонкую боковую броню БТРа. Бронетранспортер взорвался, из открытых люков полетели во все стороны ярко-алые искры, пылающие обломки и клочья человеческих тел. Внутри бронированной коробки глухо рвались боеприпасы.

После этого начался настоящий ад. Головной лимузин, который двигался за джипом всего в нескольких метрах, врезался в пылающие останки машины на скорости около тридцати километров в час. Сопровождаемое громким скрежетом раздираемого металла, это столкновение развернуло обе машины поперек дороги, и из-под деревьев взлетел к небу сноп огненных искр. Когда обе машины прекратили свое движение, то оказалось, что они намертво блокировали дорогу для остальных.

Второй бронированный лимузин резко затормозил, и его сильно занесло в сторону, так что он едва избег столкновения с пылающим на дороге костром. В это время водитель третьей машины, то ли менее внимательный, то ли ослепленный через зеркало заднего вида яркой вспышкой и взрывом бронетранспортера, врезался прямо в борт тормозящего юзом второго лимузина. Удар был таким сильным, что из-под передка машины так и брызнули в разные стороны осколки стекла, мелкие металлические части и обрывки резины.

Казалось, время на миг остановилось и все замерло. Узкая бетонка была заблокирована с двух сторон. Кортеж маршальских машин не мог теперь ни двинуться вперед, ни вернуться назад. Состояние недолговечного покоя было прервано стуком открывающихся дверей. Из побитых лимузинов стали выбираться ошеломленные пассажиры, прокладывая себе путь по неподвижным телам. Несколько крепких молодых парней, сжимая в руках тупорылые автоматы АКР, окружили машины и принялись озираться по сторонам, напряженно вглядываясь в провалы между деревьями. Банич понял, что это были телохранители Каминова.

Опустившись на колени, он достал из подсумка еще одну гранату.

Теперь, когда их противник оказался на открытом пространстве, Майк Хеннеси, Тепплер и русские лейтенанты открыли из-за деревьев огонь, поливая все пространство возле разбитых лимузинов длинными очередями. Тела охранников дергались, переворачивались, рвались в клочья под градом смертоносных пуль со срезанной головкой. Раздались громкие испуганные вопли и... стихли.

Несколько человек, уцелевших после первого огненного шквала, в панике ринулись в лес. Никто из них далеко не ушел. Хеннеси, Тепплер и русские быстро пересекли бетонку и бросились в погоню. На этот раз они били по убегавшим прицельными короткими очередями.

Когда стрельба наконец прекратилась, над дорогой снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени, которое с жадностью лизало разбитый джип и бронетранспортер. Соловьев выбрался из засады и подошел к ним по дороге, заваленной мертвыми телами. Он все еще держал на плече трубу РПГ.

– Паша! Ваня! – обратился он к лейтенантам. – Подгоните сюда второй грузовик. Тот, где французы. Мы оставим их здесь, с нашим оружием в руках.

Один из лейтенантов кивнул и, повесив на плечо автомат, махнул рукой своему напарнику. Оба бегом помчались к тому месту, где под деревьями были спрятаны грузовики. В этот момент из леса с противоположной стороны дороги показались Хеннеси и Тепплер, возвращающиеся со своей охоты за беглецами. Оба были бледны. Каждый понимал важность того, чтобы никто не остался в живых после их нападения, однако это не значило, что им нравится убивать людей, которые даже не пытаются защищаться.

Банич вышел из-за деревьев навстречу Соловьеву. Они встретились возле второго лимузина и обменялись кривыми улыбками. Глядя на окровавленные тела вокруг, Алекс еле сдержал тошноту.

– Зачем терять время и оставлять здесь Дюрока и его людей? Ни один следователь, будучи в здравом уме, ни за что не свяжет их с тем, что произошло.

Прежде чем ответить, полковник Соловьев задумчиво посмотрел на столбы черного дыма, поднимавшиеся прямо к небу.

– До прибытия первого патруля у нас есть минут десять, мистер Банич. Что касается расследования... – он пожал плечами. – Может быть, в Америке истина и является высшим приоритетом и делом первостатейной важности, но в России истинным всегда было то, что в большей степени устраивает власть предержащих. И когда сегодняшний день будет покрыт пылью прошлого, удобнее всего будет обвинить в случившемся французов. – Полковник пожал плечами. – Получается вполне убедительная история, не правда ли? Разъяренные отказом нашего героического маршала нанести Польше коварный удар в спину, реакционно настроенные офицеры французской службы безопасности отомстили ему, напав из засады, а затем в панике бежали, оставив на месте преступления нескольких своих погибших товарищей, – Соловьев кивком головы указал Баничу на тело, распростертое у его ног. – История о коварных происках иностранцев стара, как мир, это я понимаю, однако она слишком хорошо знакома старшему поколению моих соотечественников. Эта сказка поможет им понять и смириться со смертью этого человека.

– Понимаю... – Банич наклонился и стал рассматривать лежащее в пыли тело. Пуленепробиваемый жилет оказался не слишком хорош и не сберег его владельца от выстрелов, сделанных почти в упор. Пронесшийся над дорогой легкий ветерок зашевелил редкие пряди легких седых волос над волевым, квадратным лицом, испачканным кровью. Подняв взгляд, Банич спросил:

– Это и есть Каминов?

Русский полковник мрачно кивнул:

– Да. Это был маршал Юрий Каминов. – И Соловьев отвернулся от трупа своего бывшего начальника и главы государства. – Вам и вашим людям надо возвращаться в город, Банич. Возьмите один грузовик, а второй оставьте нам. Ваши удостоверения и военная форма послужат вам еще долго, так что вы успеете найти убежище или добраться до своего посольства тем или иным способом.

– А вы, полковник? Что вы будете делать теперь?

Соловьев бросил бесстрастный взгляд на пылающие машины и мертвые тела. Затем он повернулся к американцу.

– У меня впереди еще много работы, мистер Банич. Это было лишь начало.

Глава 34

Лезвие бритвы

1 ИЮЛЯ, ОТРЯД ОХРАНЫ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ, ПРЕЗИДЕНТСКАЯ ДАЧА В ПОДМОСКОВЬЕ

– Майор!

Недовольный громким призывным криком, майор Федеральной службы контрразведки Павел Зубченко в раздражении отшвырнул газету. Застегивая на ходу воротничок гимнастерки, он вышел на парадное крыльцо президентской дачи.

– Да, сержант? Какого дьявола вы так орете?

Сержант с задумчивым и мрачным лицом, вызвавший майора на улицу, указал в сторону леса.

– Дым все еще поднимается, товарищ майор. Теперь там появились вертолеты.

– Что? – Майор подошел к перилам и, прищурившись и прикрыв глаза ладонью от яркого полуденного солнца, посмотрел в указанном направлении. Сержант был прав. Над лесом, на расстоянии десяти-пятнадцати километров к западу, поднимались к небу столбы черного густого дыма, хорошо заметные на безоблачном голубом небе. Крошечные темные точки, кружившие над медленно поднимающимся дымом, определенно напоминали вертолеты.

Майор нахмурился и прикусил нижнюю губу, внезапно забеспокоившись. Когда сержант в первый раз обратил его внимание на дым, поднимающийся откуда-то из района дачи маршала Каминова, он посчитал это не имеющим значения. Мало ли, может быть, лесники жгут сухой лес, а может быть, сверхбдительная охрана маршала проводит очередные учения или тренировки в условиях максимально приближенных к боевым. Теперь он не был так в этом уверен.

Круто развернувшись, Зубченко вернулся в помещение. Президент России, надежно изолированный и находящийся вместе со своей семьей под фактическим домашним арестом, занимал второй этаж огромной дачи, а его "охранники" из ФСК конфисковали для своих нужд весь ее первый этаж, приспособив многочисленные помещения под кабинеты и казармы.

Теперь, когда подчиненные не могли его видеть, майор Зубченко двигался гораздо быстрее. Он прошел к столу в своем кабинете и снял трубку телефона прямой связи с Москвой. Тишина. Он несколько раз нетерпеливо нажал на рычаг. Снова ничего.

Зубченко побледнел. Линия была оборвана.

– Товарищ майор!

Раздавшийся снаружи крик заставил его снова выбежать на крыльцо.

Он появился на дворе как раз в тот момент, когда колонна из одиннадцати БТРов сворачивала на длинную дорожку из хрустящего гравия, ведущую прямо к даче. Сквозь открытые люки он видел ряды солдат в касках, сидящих в десантных отсеках грозных боевых машин. Это были бойцы регулярной армии, и здесь их была по меньшей мере полная мотострелковая рота.

Майор с трудом сглотнул.

– Поднимайте караул, сержант, но пусть никто не стреляет без моей команды. Вам ясно? Может быть, эти люди прибыли к нам на усиление.

– Слушаюсь, – голос сержанта выдавал его сомнения. Повернувшись, он принялся выкрикивать команды, и около тридцати офицеров и сержантов отряда специального назначения выбежали на крыльцо или заняли позиции у дверей и окон дачи. Многие из них были полураздеты, так как внезапная тревога застала врасплох и тех, кто был свободен от дневной смены и наслаждался отдыхом или сном.

К тому времени, когда последний контрразведчик оказался на крыльце, БТРы подъехали почти вплотную к зданию.

С брони головной машины соскочил высокий, светловолосый полковник и решительно зашагал к крыльцу. К своему удивлению, майор узнал его. То был личный помощник маршала, полковник... Соловьев. Да-да, именно так.

Зубченко спустился по ступенькам и пошел ему навстречу.

– Что, черт побери, происходит, полковник?

Светло-голубые глаза полковника посмотрели буквально сквозь него.

– Боюсь, у меня пренеприятные новости, майор. Маршал Каминов и члены Военного Совета погибли.

Потрясенный этим сообщением, майор почувствовал, что рот его сам собой открылся.

– Что?! Как вы сказали?

– Они были расстреляны из засады на подъезде к даче, – Соловьев оскалился. – Никого не осталось в живых. Я сам только что оттуда.

Этому Зубченко поверил. От полковника пахло дымом и горячим потом.

– Из засады? – повторил он. – Но кто...

Полковник пожал плечами.

– Неизвестно. Пока неизвестно... Мы обнаружили несколько мертвых тел, по-видимому, это преступники, которых успели застрелить телохранители маршала. Один из них был руководителем французской службы безопасности.

– Бог ты мой! – это восклицание вырвалось у Зубченко само собой, и он растерянно посмотрел на Соловьева. – Но мне казалось, что французы... – он замолчал. – Зачем вы здесь, полковник?

Соловьев насмешливо-удивленно приподнял бровь.

– Я думаю, что это очевидно, майор. Я прибыл чтобы сопроводить президента страны обратно в Москву.

Майор кашлянул, не зная, что делать дальше. Ему отчаянно хотелось связаться с кем-нибудь из Федеральной службы.

– Кто вас уполномочил? – спросил он.

– Уполномочил? Маршал Каминов мертв, наша страна осталась без правительства и балансирует на грани войны. Чьи же, по-вашему, полномочия мне нужны? – спокойно ответил Соловьев и задумчиво посмотрел на майора сверху вниз. – Кто вы такой, майор? Патриот или блюститель законности?

Зубченко напрягся.

– Я знаю свой долг, полковник. Я не могу позволить президенту покинуть это здание без письменного приказа представителя законной власти.

– Президент и есть единственная законная власть, которая существует в стране, – резко перебил Соловьев. Шагнув ближе, он заговорил так тихо, чтобы его не услышали другие офицеры ФСК. – Подумайте хорошенько, майор. Готовы ли вы к тому, чтобы здесь и сейчас начать первую битву новой гражданской войны? Битву, которую вы проиграете?

Зубченко похолодел. По своему характеру, да и по подготовке тоже, он был полицейским, а не профессиональным военным, однако во взгляде и в голосе Соловьева он угадал непреклонную решимость довести свое дело до конца. Если он попытается оказать сопротивление этому человеку и его солдатам, он подпишет свой собственный смертный приговор.

Под пристальным взглядом полковника, лишавшим его присутствия духа, майор опустил глаза и, повернувшись к сержанту, процедил сквозь стиснутые зубы:

– Пропустить.

Соловьев рванулся вперед мимо офицера безопасности, чье лицо стало землисто-серым, вошел в дом и поднялся по лестнице на второй этаж. Высокий, широкоплечий российский президент вышел ему навстречу, и они встретились на полдороге. Как ни странно, но восемь месяцев вынужденного заточения восстановили силы и жизненную энергию этого человека. Он выглядел отдохнувшим и даже как будто помолодевшим. Совсем не таким помнил президента Соловьев за несколько дней до того, как генералы заставили его ввести военное положение.

Президент остановился на ступеньках и посмотрел вниз со сдержанной, несколько напряженной улыбкой.

– Это официальный визит или расстрельная команда, полковник?

– Ни то ни другое, господин президент. Маршал Каминов и его генералы убиты, – прямо сказал Соловьев. – Я и мои люди прибыли сюда чтобы сопроводить вас обратно в Москву.

– Обратно к власти?

Соловьев кивнул.

– Да. К тому времени, когда мы вернемся, там будет уже безопасно. Уже сейчас люди генералов Пихоева и Баратова разоружают некоторые подразделения ФСК и армии... до тех пор пока не будет доказана их лояльность.

Седовласый президент как будто даже не удивился.

– Понимаю, – он выпрямился, и от этого стал казаться еще выше и массивней. – Очень хорошо, полковник. Пусть так. Мне кажется, что время дорого...

– Да, – впервые голос Соловьева дрогнул. – Наши войска на польской границе...

– Готовы вторгнуться на территорию соседнего государства, – закончил за него президент. Заметив отразившееся на лице моложавого полковника удивление, президент хрипловато засмеялся. – Маршал Каминов был настолько любезен, что держал меня в курсе всего того, что он собирается проделать с народом, управлять которым я был избран, – он покачал крупной головой. – Подумать только, русские солдаты – наймиты французов! Какое безумие! Я скоро положу конец всему этому.

Соловьев с облегчением кивнул.

Когда они вместе спускались по лестнице, президент положил на плечо Соловьева свою тяжелую руку и сказал негромко:

– Еще одна вещь, полковник. Я знаю, чем рисковали вы и ваши товарищи ради нашей демократии. Я хотел бы только, Чтобы наш народ знал, сколь многим он обязан вам.

Соловьев медленно покачал головой.

– Мы просто исполнили свой долг, господин президент. Долг перед вами и перед Конституцией. Все остальное несущественно.

– И неразумно...

– И неразумно, – согласился Соловьев. – Каминов и его ближайшие соратники погибли, однако среди военных и министерских чиновников еще осталось немало им подобных. Сейчас они оказались без руководства, они растеряны и смущены, но так будет не всегда. Пройдет время... – тонкие губы полковника изогнулись в угрюмой гримасе. – Кто знает? Может быть, однажды мы снова вам понадобимся.

Российский президент медленно и печально кивнул. В молчании они вышли из дома и пошли к ожидающим бронетранспортерам.

* * *

ОПЕРАТИВНЫЙ ПУНКТ, БЕЛЫЙ ДОМ, ВАШИНГТОН

Высокопоставленные офицеры и гражданские чиновники, собравшиеся в помещении Оперативного пункта, кучкой сидели на одном конце большого прямоугольного стола таким образом, что все они были обращены лицами в сторону большого количества видеокамер, к огромному, во всю стену телевизионному экрану. На экране появилось изображение их британских коллег, собравшихся в помещении кабинета министров на Даунинг-стрит, 10. По мере того как военные действия набирали обороты, подобные видеоконференции между военными и политическими лидерами союзников, проводимые через спутник, стали привычным, ежедневным явлением.

Однако сегодня, благодаря поступившим из Москвы отрывочным сообщениям, тайное совещание на высшем уровне было неизмеримо важнее всех предыдущих.

Обширные карты на электронных дисплеях, видимые совещающимся по обе стороны Атлантики, отражали текущее положение дел и дислокацию военно-морских, военно-воздушных и сухопутных подразделений Объединенных вооруженных сил. Часть символов на картах высвечивалась красным цветом. Это были последние данные разведки, отражающие положение войск ЕвроКона. Русские дивизии, обнаруженные спутниками на восточных границах Польши, были высвечены белым огнем. Теперь, когда Каминов был мертв, никто не брался с достаточной степенью уверенности предсказать, в каком направлении они двинутся.

Президент наклонился вперед, торопясь поскорее перейти к сути дела. Буквы "действ.", мерцавшие рядом с маркером, обозначающим 101-ю десантно-штурмовую дивизию, означали, что некоторые подразделения этого воинского формирования армии США уже ведут бой с французскими и германскими войсками. Это было постоянное и очень полезное напоминание присутствующим, что, пока они раздумывают, американские солдаты продолжают сражаться и умирать.

Президент Соединенных Штатов постучал по столу, призывая собравшихся в обоих, далеко отстоящих друг от друга помещениях, ко вниманию.

– О'кей, леди и джентльмены. Вы все слышали магнитозапись моего разговора с русским президентом. Он сказал, что его наземные войска и авиация покидают свои позиции. Вопрос состоит в том, можно ли ему верить?

Первым заговорил директор ЦРУ Уолтер Куинн.

– Да, сэр, я полагаю, что можно. – Перехватив взгляд президента, он постарался развить свою мысль: – Данные, поступившие с нашего спутника, проходившего по орбите над приграничными районами, показали нам несколько соединений, которые движутся по территории Беларуси. Они движутся на восток, а не на запад. Приказ Москвы об отводе войск упоминался в переговорах по боевой тактической связи между полевыми командирами Российской армии. Эти сообщения были перехвачены нашим радиоэлектронным разведывательным спутником "Вортекс" над Восточной Европой.

Президент внимательно разглядывал представительного, осанистого руководителя разведки. Он подозревал, что у того есть немало иных оснований быть столь уверенным в искренности русских, просто он не хотел сейчас вдаваться в подробности. Дело было отнюдь не в британцах. Незадолго до того, как они установили спутниковую связь с Лондоном, Куинн длительное время находился в комнате связи, получив срочное сообщение из московского отделения Центрального разведывательного управления. Когда Куинн вернулся с сеанса связи, он выглядел так, словно его хватили топором по лбу, – настолько удивительным было то, что он услышал. При виде его лица президент мысленно завязал узелок на память, чтобы не позабыть вытрясти из шефа разведки его потрясающую историю после заседания. Для того, чтобы принимать решения, ему необходима была самая полная информация, которую он только мог получить.

Президент повернулся к генералу Риду Галлоуэю.

– Существуют ли еще достоверные подтверждения того, что русские отводят войска, генерал?

Генерал Галлоуэй, председатель Объединенного комитета начальников штабов, уверенно кивнул в ответ.

– Да, мистер президент. Наши самолеты "Авакс", курсирующие над восточными районами Польши, засекли большое количество русских военных самолетов, возвращающихся на свои базы к местам постоянной дислокации. При этом они не предпринимают никаких попыток уйти из-под нашего радарного наблюдения или скрыть свои перемещения. Иными словами, страна, которая продолжает готовиться к внезапному нападению, так бы себя не повела.

Офицеры американских и Королевских Военно-воздушных сил за обоими столами закивали в знак согласия.

– Очень хорошо, – президент взглянул прямо в объектив видеокамеры, которая транслировала его изображение в Лондон. – А каково ваше мнение, господин премьер-министр?

Глаза англичанина заблестели, это было видно даже через толстые стекла очков.

– Я считаю, господин президент, что нам необходимо удвоить наши усилия, чтобы довести эту войну до скорейшего и победоносного завершения.

– Я поддерживаю, – президент незаметно с облегчением вздохнул, чувствуя, как напряжение, в котором он пребывал, немного ослабло. Война с Германией и Францией – это было скверно само по себе, однако перспектива войны еще и с Россией была слишком ужасна, чтобы смотреть ей в лицо и не содрогаться.

Его взгляд остановился на карте, на которой были отражены союзные ВМС и транспортные конвои в Северном море. Если русские действительно решили не принимать участия в конфликте, значит, настала пора принимать более решительные действия против врагов, с которыми они уже столкнулись. Время сделать ответный ход.

– В этом случае я убежден, что мы должны немедленно одобрить операцию "Сенокосилка", господин премьер-министр.

Его британский визави так и подался вперед.

– Значит, вы уже разговаривали с Россом?

Президент кивнул.

– Да, вчера поздно ночью. Он заверил меня, что у него все готово. По всей видимости, наши новообретенные друзья ждут лишь нас, чтобы отдать приказ своим войскам двинуться в атаку, – президент покосился на своих советников, помня, что многие из них с большой осторожностью отнеслись к тому, что казалось им не чем иным, как политическим гамбитом – таким, который мог в военном смысле обойтись очень дорого, если хоть что-то пойдет не так, как надо. – Я знаю, что это рискованная операция, но я уверен, что нам стоит рискнуть.

Британский премьер некоторое время глядел на своих коллег по кабинету, а потом решительно кивнул.

– Заявляю вам от лица правительства Ее Величества, господин президент, что мы согласны. Мы должны нанести удар и нанести его именно сейчас.

– Тогда операция "Сенокосилка" начата, – президент повернулся к генералу Галлоуэю, и тот ухмыльнулся.

– Так точно, сэр.

Пока военные оживленно совещались, президент подозвал одного из своих помощников.

– Закажите телефонный разговор по защищенному каналу с нашим посольством в Нидерландах. Я хочу поговорить с Россом Хантингтоном. Срочно.

* * *

БОРТ АМЕРИКАНСКОГО ВОЕННОГО КОРАБЛЯ "ДЖОН ХЭНКОК", ТАКТИЧЕСКАЯ ГРУППИРОВКА 24.1, СЕВЕРНОЕ МОРЕ, РАЙОН ПРОЛИВА СКАГЕРРАК

Даже оставаясь недоступным для воздушной атаки и атаки вражеских подводных лодок, второй усиленный конвой транспортных судов, предназначенных для Польши, занимал значительное пространство. Дюжины торговых кораблей пересекали Северное море на скорости около пятнадцати узлов. Все они были нагружены танками "Абрамс", бронетранспортерами, орудиями и прочим имуществом двух американских "тяжелых" дивизий – 1-й бронекавалерийской и 4-й пехотной.

На расстоянии трех десятков морских миль впереди этой армады двигался на восток корабль ВМС США "Джон Хэнкок", прощупывая море своими гидрофонами и сонарами. Несмотря на то, что это был штабной корабль американских, британских и норвежских судов, сопровождавших конвой, его обособленная, выдвинутая позиция имела глубокий военный смысл. Ни один капитан, охотящийся за бесшумными дизельными подводными лодками, не желал бы находиться без крайней необходимости вблизи грохочущих двигателей и винтов огромного "стада" транспортных судов.

Напряжение на посту анализа боевой информации и на мостике миноносца класса "Спрюнс" нарастало. Они находились в нескольких часах пути от входа в узкое ограниченное водное пространство пролива Скагеррак – района, где предпочитали охотиться уцелевшие германские подводные лодки. Несмотря на то, что это был первый поход "Джона Хэнкока" сквозь смертельно опасный пролив, самые отъявленные пессимисты уже предвидели худшее и напевали "Железный таз идет на дно...", так как каждому на борту было известно, сколько хороших крепких посудин, пущенных на дно немецкими торпедами, уже исчезло из реестра ВМС.

В центре анализа боевой информации миноносца склонился над планшетным столом невысокий, плотный, рыжеватый командир конвоя капитан Том Уэйгант. Он наблюдал за тем, как офицер по тактическим операциям создает новый поисковый график для "Орионов" Р-3, которые должны были провести конвой через эту часть Северного моря. Он был озабочен тем, что теперь довольно долгое время он не будет иметь в своем распоряжении самолетов. Р-3 должны были вернуться на базу еще до того, как конвой войдет в Скагеррак. Впрочем, даже в сопровождении истребителей, тяжелые транспортные суда были слишком медлительны и неповоротливы, чтобы появляться в столь опасной близости от районов действий авиации ЕвроКона.

– Сэр, радиограмма "Обоу" от командующего Атлантическим флотом!

Негромкое восклицание радиста нарушило задумчивую сосредоточенность капитана, и он поднял голову от схем. "Обоу" было морским жаргонным словечком, означающим литеру "О", вторую по степени срочности в серии отправки донесений после "Молнии". "Молния" применялась только в случае неожиданного контакта с противником и прочего внеочередного радиообмена.

Капитан взял в руки телеграмму и просмотрел ее. После обычных значков, предваряющих радиограммы командования, помещался короткий текст приказа. Содержание его было непонятным и оттого – тревожным.

Поднимая глаза от бумаги, командир надеялся, что его бесстрастное, как у игрока в покер, выражение лица, привычку к которому он вырабатывал с самого училища в Аннаполисе, не выдаст подчиненным его волнения. Командиры ВМС США не должны терять самообладания, получив приказ, каким бы неожиданным он ни был.

Капитан второго ранга Эйвери, командир "Джона Хэнкока", приблизился к Уэйганту.

– Неприятности, сэр?

– Не совсем, Рич, – Том Уэйгант покачал головой. Подойдя к планшету, он внимательно посмотрел на подходы к проливу Скагеррак. – Поступила новая вводная. Передайте всем кораблям сигнал готовности изменить курс в течение ближайших тридцати минут, – наклонившись над картой, он взял в руку линейку и прочертил новую линию от той точки, в которой располагался "Хэнкок". Новый курс пролегал на зюйд-вест, прочь от Скагеррака и от Гданьска.

* * *

НА БОРТУ КОРАБЛЯ ВМС США "ИНЧХОН", ГРУППА ДЕСАНТНЫХ ТРАНСПОРТОВ В СЕВЕРНОМ МОРЕ

В двух сотнях миль к юго-западу десять десантных кораблей ВМС США, битком набитые морскими пехотинцами, техникой, боеприпасами и штурмовыми вертолетами, соединились с пятеркой боевых кораблей сопровождения – крейсером "Эгида" класса "Тикондерога", двумя миноносцами класса "Спрюнс" и двумя сторожевиками класса "Перри". Десантные корабли значительно различались между собой по величине и возможностям, начиная от десантно-штурмового корабля "Уосп", длиной в тысячу футов, и заканчивая танко-десантными кораблями и десантными катерами. "Инчхон", десантный вертолетоносец класса "Айводзима", служил штабным кораблем десантных сил.

Адмирал Джек Уорд в беспокойстве прохаживался по полетной палубе. Мало что в мире могло заставить его нервничать, во всяком случае после всего того, что ему довелось увидеть своими собственными глазами, однако таинственные "гости", наделенные полномочиями президента США, как раз и входили в этот короткий список чрезвычайных ситуаций. Особенно это касалось визитера, который должен был вот-вот прибыть вертолетом из Гааги, столицы нейтральной Голландии.

Джек Уорд перебрался с "Джорджа Вашингтона" на борт "Инчхона" лишь накануне, следуя инструкции командующего Атлантическим флотом. Теперь он понимал, что это перемещение его адмиральского вымпела было продиктовано исключительно необходимостью подготовки к встрече высокого гостя.

В полученной адмиралом шифровке сообщалось, что человек, которого он ожидает, предположительно везет с собой приказ, слишком секретный, чтобы доверить его простому офицеру связи или послать по обычным каналам. Вот только что это за приказ? Уорд терпеть не мог все эти "шпионские страсти". Подобной чепухи он насмотрелся в кино и справедливо считал, что именно на экране кинематографа ей самое место.

Тем временем служба радарного оповещения "Инчхона" вот уже несколько минут вела самолет, оказавшийся в пределах радиуса действия радиолокационных установок. Это был "Оспри" V-22 корпуса морской пехоты, и теперь адмирал вместе с офицерами своего штаба томился на палубе, ожидая незваного гостя. Судя по всему, у него не было никакого официального или военного звания, но адмирал решил, что человек, к которому прислушивается сам президент, заслуживает формальной торжественной церемонии.

Если бы этот джентльмен действительно оказался столь влиятельным, то адмирал мог бы воспользоваться случаем и получить через него кое-какие сведения для себя лично. У него накопилось немало вопросов, на которые он хотел бы знать ответ. Например, ему было не совсем ясно, почему десятитысячная бригада Экспедиционного корпуса морской пехоты, разместившаяся на борту "Инчхона" и остальных кораблей, вошедших в состав десантной группы, получила приказ остаться в Северном море, вместо того, чтобы на всех парах торопиться в Гданьск? Еще важнее этого было понять, почему вторая партия тяжеловооруженных дивизий регулярной армии, в поддержке которых поляки отчаянно нуждались, вдруг повернула обратно на юго-запад и теперь шла на соединение с его группой десантных транспортов. И почему "медные каски" из Пентагона, как их прозвали с давних пор за парадные головные уборы, постоянно вмешиваются и корректируют его рабочий план бомбоштурмовых ударов по береговым базам противника? В нем постоянно появлялись новые цели, а старые вычеркивались, и все это происходило без каких-либо объяснений.

Адмирал поморщился. Офицеры его штаба почти круглосуточно совещались с начальством в Вашингтоне и Лондоне, пытаясь каким-либо образом разрешить вопрос с этим непонятным манипулированием.

Теперь самолет был виден невооруженным глазом. Огромный "Оспри" сбросил скорость, и его очертания стали меняться: крылья разворачивались, изменяя плоскость вращения винтов из вертикальной в горизонтальную. Конвертоплан завис в воздухе и плавно опустился на палубу вертолетоносца.

Уорд подумал, что сейчас начнется самое интересное. Прибывающие куда-либо "очень важные персоны", как правило, желали видеть почетный караул и группу встречающих; вот только скольких статистов ожидает эта "шишка" из Белого дома? Формальные вопросы этикета никогда не интересовали адмирала, и, впервые столкнувшись с этой проблемой, он попал в затруднительное положение.

После бурных дебатов офицеры штаба рекомендовали ему выстроить на палубе взвод морской пехоты. И теперь, лишь только "Оспри" сел, солдаты в полевой форме и с оружием в руках помчались по полетной палубе, чтобы выстроиться у зеленого борта прибывшей машины.

Как только дверь конвертоплана стала открываться, сержант рявкнул "Смирно!", и солдаты замерли, неестественно вытянувшись. Уорд мельком взглянул на них, надеясь, что гость останется доволен. Морские пехотинцы выглядели превосходно – поджарые, крепкие, готовые к бою.

Того же, увы, нельзя было сказать о прибывшем. Человек, первым ступивший на металлические ступеньки трапа, был столь высок, что ему пришлось сложиться чуть ли не пополам, выбираясь из люка "Оспри". Пепельного цвета костюм и кейс выглядели на палубе боевого корабля более чем неуместно. Худой и седовласый, он выглядел бы довольно представительно, если бы не его изможденное лицо и ввалившиеся щеки. Он производил впечатление человека, некогда крупного телом и полного страстей, а теперь высохшего и угасшего.

Гость осторожно спустился по трапу и настороженно осмотрелся, на мгновение задержавшись на пехотинцах. Даже на таком значительном расстоянии Джек Уорд заметил, как блеснули его глаза. Приезжий выпрямился во весь свой немалый рост, подошел к замершему в салюте командиру взвода и пожал молодому человеку руку.

Затем он повернулся к Уорду, дожидавшемуся его в нескольких шагах от шеренги пехотинцев.

– Благодарю вас за встречу, адмирал. Мое имя – Росс Хантингтон.

Уорд пожал протянутую руку, чувствуя невольную симпатию к гостю. Этот Хантингтон производил впечатление трезвого, крепко стоящего на ногах человека и был ни капли не похож на заносчивого вашингтонского чинушу, которого адмирал в глубине души ожидал и боялся увидеть. Уорд подозревал, что посланник президента одного с ним возраста, однако Хантингтон выглядел гораздо старше и держался немного скованно.

Что же он за птица, и почему в Вашингтоне решили, что Хантингтон столь необходим группе десантных транспортов?

* * *

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ ПОЛЕТ В РАЙОН ГДАНЬСКА

Два "Миража" французских ВВС с треугольными крыльями молнией пронеслись на небольшой высоте над прибрежным польским городом Сопот и повернули на юг, взяв курс на торчащие вдалеке портальные краны, обозначающие собой Гданьский порт. На скорости около шестисот узлов, выстроенные вдоль морского берега гостиницы и отели Сопота пронеслись под фюзеляжами самолетов стремительным калейдоскопом черепичных крыш, дымоходов и песчаных пляжей. К востоку от города простиралось до самого горизонта Балтийское море.

Капитан Шарль Берто, пилот ведущего самолета, положил большой палец на кнопку включения фотоаппаратуры на рукояти управления. Он и его ведомый лейтенант Симонэ были на расстоянии всего нескольких секунд полета от объекта. Удивительно. Несмотря на то, что командование обещало провести несколько налетов авиации на другие цели, чтобы отвлечь внимание польских и американских истребителей от их разведывательного полета; казалось невероятным, что они сумели подобраться так близко к Гданьску и ни разу не были атакованы.

Тут это и произошло.

– Внимание, ракета! Ракета! Курсом шесть... – паническое радиосообщение Симонэ внезапно оборвалось. В наушниках раздался приглушенный грохот взрыва, за которым последовал лишь шорох статических разрядов. Ведомый "Мираж" превратился в кувыркающийся огненный шар.

Берто отреагировал почти мгновенно, заставив свой самолет совершить серию беспорядочных коротких маневров, чтобы ускользнуть с места атаки. Небольшая остроконечная тень, за которой тянулся шлейф упругого пламени и дыма, мелькнула в небе чуть впереди и взорвалась. Берто поспешно возобновил маневрирование, тщетно пытаясь обнаружить обстрелявший его истребитель противника.

Ничего. Снова ничего. Вот он! Французский летчик заметил мелькнувший позади него большой реактивный самолет с разнесенным хвостовым оперением. Это был F-15. На глазах Берто силуэт вражеского истребителя стал меняться, показались брюхо и плоскости крыльев. Преследовавший его самолет разворачивался в обратную сторону!

На какую-то долю секунды в Берто возобладал охотничий инстинкт летчика-истребителя. Его "Мираж", оборудованный для ведения воздушной разведки, имел несколько ракет "воздух-воздух" с термонаведением для самозащиты. Почему бы ему не повернуть вслед за убегающим врагом и не отомстить за смерть бедняги Симонэ? Но здравый смысл тут же взял верх и помог ему справиться с искушением.

Пилот F-15 ни за что не бросил бы свою добычу без достаточно веских причин. Очевидно, он приблизился к границе действия зенитных ракетных батарей, прикрывающих Гданьскую гавань от воздушного нападения. Внутри этой зоны каждый самолет автоматически расценивался как вражеский и подлежал обстрелу ракетами "Хок" и "Пэтриот", расположенных по периметру города.

Берто потянул рычаг и резко развернул "Мираж" обратно на юг. Портальные краны Гданьска были теперь гораздо ближе – на расстоянии всего нескольких километров.

Бип-бип-бип. Это запищал сигнализатор радарного обнаружения, предупреждая об опасности, и капитан Берто опустился еще ниже, стараясь укрыться от радаров управления зенитным огнем, уже начавших охоту за ним.

Теперь "Мираж" несся в считанных метрах от поверхности моря, то и дело вздрагивая, проваливаясь и раскачиваясь в приземных воздушных потоках. Преисполнившись мрачной решимости, Берто крепче вцепился в рукоять управления, направляя машину сквозь турбулентные вихри к порту.

Прямо перед ним с берега стартовала зенитная ракета, взбираясь ввысь на столбе огня и дыма. Шарль Берто оцепенел, прекрасно понимая, что у него нет ни времени, ни высоты, чтобы попытаться избегнуть попадания. Ему оставалось лишь двигаться прежним курсом и молиться. Если ему повезет, то американская радарная установка не сможет удержать на нем луч наведения на такой малой высоте.

Ему повезло. Ракета пронеслась над ним и взорвалась где-то далеко позади. Прежде чем батарея успела произвести второй выстрел, он оказался уже над городом.

Потянув на себя рычаг управления, Берто поднялся повыше, чтобы не зацепить крыши складов, магазинов и жилых домов, обрамляющих гавань. Большой палец снова утвердился на кнопке включения фототехники. В любую секунду она могла понадобиться.

Продолжая мчаться на высокой скорости, "Мираж" прогрохотал над последним рядом строений и оказался над гаванью, забитой кораблями. Пора! Он нажал на кнопку и выровнял машину.

Выстреливая в сторону ложные цели, чтобы обмануть ракеты с инфракрасной головкой самонаведения, которые могли быть выпущены по нему с любого из сгрудившихся внизу транспортных судов, Берто с быстротой молнии пронесся над портом и гаванью, над дюжиной огромных сухогрузов и транспортных кораблей, вставших на стоянку около доков, над одетыми в военную форму людьми, разбегающимися в разные стороны в поисках укрытия, и над сотнями раскрашенных в камуфляжные цвета боевых машин, вплотную одна к другой стоящих на причалах и набережных. Боже мой!

Берто включил радиосвязь.

– "Разведчик-лидер" – "Базе". Американцы разгружают в порту тяжелое вооружение. Повторяю! В порту разгружают тяжелое вооружение.

Теперь, когда его миссия была выполнена, Берто мог позволить себе на полной скорости нестись прочь, чтобы покинуть опасную зону.

Он не заметил направляемую радаром зенитную ракету, которая пристроилась ему в хвост и резко увеличила скорость. Мощная боеголовка взорвалась под правым крылом разведывательного самолета и полностью разрушила его. Объятый пламенем "Мираж" нелепо закувыркался и, взорвавшись, рухнул в воду.

* * *

ПАЛЕ-РОЙЯЛЬ, ПАРИЖ

Первые сообщения о переданном по радио предупреждении капитана Берто достигли Парижа после наступления темноты.

Во время частной беседы с министром обороны и начальником Главного департамента внешней безопасности Никола Десо сидел, опустив плечи и глядя в полированную поверхность стола перед собой. Приподнятое настроение сегодняшнего утра, когда посланник Сорэ сообщил ему о том, что русские согласны вступить в войну, давно оставило его.

Он поморщился. Из Москвы поступали невнятные, коротенькие сообщения, но было совершенно достоверно известно, что маршал Каминов и его генералы мертвы. Вместе с ними следовало похоронить и все надежды на то, что российско-французский договор когда-нибудь вступит в силу. Хуже всего было то, что законный президент России вернулся к власти, а он был широко известен своими проамериканскими настроениями. Как все произошло? Кто их предал?

Десо посмотрел на Морина.

– Вы еще не связались с Дюроком?

Начальник Департамента разведки покачал головой.

– Нет, господин министр. Никто в посольстве не видел ни его, ни его оперативников на протяжении вот уже целых суток.

– Невероятно!

Мишель Гюши шевельнулся в своем кресле.

– Невероятно или нет, но они отсутствуют, – министр обороны пожал плечами. – Может быть, они мертвы. Или их держат в тюрьме. Какая, в конце концов, разница, когда происходят такие значительные события? Перед нами стоят проблемы более срочные. – Огромный нормандец наклонился вперед.

– Без русских у нас есть только одна возможность одержать победу. Мы должны захватить Гданьск до того, как к американцам и полякам прибудет подкрепление.

– Не надо меня учить, Гюши! – нарастающее отчаяние заставило Десо сбросить тонкое покрывало вежливости, но он быстро овладел собой. – Вы разговаривали с нашими полевыми командирами?

Гюши кивнул.

– Да. Они считают, что это все еще можно проделать.

– Как? – За последние несколько часов Десо впервые почувствовал слабую надежду. Может быть, даже теперь еще не все потеряно.

– Тяжелая бронетехника, замеченная нашим пилотом-разведчиком, только разгружается. Это означает, что американские и польские дивизии, занявшие оборону возле Быдгощ, еще очень слабы, а их оборонительные порядки растянуты тонкой линией, так как они вынуждены прикрывать слишком большой район, – объяснил министр обороны. – Генерал Монтан и его офицеры убеждены, что как только наш усиленный танками атакующий клин пробьет дыру в этой недостаточно глубокоэшелонированной обороне, противнику не удастся остановить нашего продвижения вплоть до самого города.

– Когда же мы возобновим наступление? – с живостью поинтересовался Десо.

– Завтра на рассвете.

Глава 35

Столкновение

2 ИЮЛЯ, ШТАБ 19-й МОТОПЕХОТНОЙ БРИГАДЫ В РАЙОНЕ ГРАЖНО

Подполковник Вилли фон Силов продолжал тщательно анализировать свои планы, пытаясь отыскать наилучшую комбинацию ходов, для усиления мощи его бригады в бою. Он не мог изменить условия рельефа, остановить время. Если в ближайшие несколько часов они не сумеют взломать оборону противника, чтобы безостановочно двигаться дальше, они ни за что не поспеют к стенам Гданьска вовремя.

Он хорошо представлял себе возможности американских частей. Давным-давно, когда он с большой неохотой служил прогнившему режиму Восточной Германии, они постоянно тренировались в отражении "угрозы сил НАТО". После объединения Германии он проходил подготовку вместе с американцами, которые стали союзниками объединенного германского государства. Теперь он проклинал их на чем свет стоит. Если бы не дивизия американской пехоты, зарывшаяся в землю на пути его бригады, они были бы уже на полпути к Гданьску. Самое неприятное, однако, заключалось в том, что упорное сопротивление, с которым бригада столкнулась при первой же атаке на Свеце, давало довольно приблизительное представление об истинных возможностях войск противника.

Уже сейчас в Гданьском порту выгружаются тяжелые танки "Абрамс" и боевые машины пехоты "Брэдли", гусеничные тягачи и гаубицы, продовольствие и боеприпасы. Самолеты военно-транспортной и гражданской авиации доставляют живую силу противника круглые сутки, совершая челночные рейсы. Для того, чтобы вновь создать из людей и техники боеспособные подразделения, несомненно потребуется некоторое время. Этот временной интервал и ограничивал его возможности.

Получив из штаба 2-го Армейского корпуса приказ проделать брешь в обороне противника, командующий 7-й бронетанковой дивизией генерал Лейбниц оставил фон Силова и его "Кровавую девятнадцатую" в первом эшелоне атаки. Вилли был благодарен генералу за то, что тот не усомнился в возможностях подразделения, однако и с военной точки зрения оставить 19-ю мотопехотную бригаду впереди было единственным верным решением. В составе бронетанковой дивизии это была единственная пехотная часть, лучше всего подходящая для решения боевых задач на сложном пересеченном рельефе, который им предстояло преодолеть. Именно пехота могла проложить путь следующим за ней танкам.

Наконец Вилли отложил в сторону карандаш и отступил, любуясь своей работой. Вычерченная им схема боя была лучшей из всех возможных в данных обстоятельствах. Затем он посмотрел на своего начальника оперативной части.

– Я ничего не упустил, майор?

Тиссен покачал головой.

– Никак нет, герр подполковник.

Вокруг них бурлила штабная суета, все были заняты последними приготовлениями к новой атаке. Добрых два дня 7-я танковая дивизия усиленно маневрировала перед наиболее мощными оборонительными линиями американцев в районе Бладзи-ма, пытаясь создать впечатление того, что главный удар будет нанесен именно там. Это были танкодоступные районы, и поэтому решение об атаке именно в тех краях должно было показаться противнику логичным. Неполный танковый батальон одной из бронетанковых бригад получил приказ отработать за всех, и танкисты постарались на славу, создав впечатление не одной, а целых двух маневрирующих танковых дивизий.

Тем временем бригада Вилли фон Силова готовилась атаковать совсем в другом месте.

Внимание Вилли привлек какой-то шум снаружи, и он выбрался из командирской машины посмотреть, в чем дело. Он увидел генерала Лейбница и бригадного генерала-француза, на узком лице которого, казалось, навсегда застыла брезгливо-презрительная усмешка. Этого человека он знал: генерал Камбо был начальником оперативного управления штаба корпуса.

После процедуры приветствия генерал Лейбниц спросил:

– Какие-нибудь пожелания и просьбы есть, Вилли?

Фон Силов покачал головой.

– Никак нет, господин генерал. Все в порядке. Мои батальоны уже начали выдвигаться на рубежи атаки.

– Надеюсь, вы понимаете всю важность поставленной перед вами задачи, подполковник, – забубнил Камбо. Обращаясь уже к обоим офицерам, француз продолжил: – Должен сказать откровенно, генерал Монтан был очень озабочен, можно ли поручить этому подразделению столь важное дело после всех предыдущих неудач...

Вилли подавил в себе страстное желание дать этой штабной французской лягушке звонкую пощечину. Окопавшиеся в штабе корпуса тыловые крысы, дармоеды и бездельники, по всей видимости, так и не простили ему ни угрозы развернуть свои пушки против бегущей с поля боя под Вартой 5-й французской бронетанковой дивизии, ни того, как он своим захватом моста в Рунаржево спутал взлелеянные ими планы форсирования реки Нотець.

Должно быть, Лейбниц заметил на щеках Вилли краску гнева, так как вмешался прежде, чем фон Силов успел что-либо сказать.

– Я просматривал план фон Силова. Этот план хорош. Подполковник прекрасно владеет искусством тактики и по праву возглавит сегодняшнее наступление.

– Как угодно, генерал, – Камбо отвернулся. По всему было видно, что дальнейшее обсуждение этого вопроса его не интересует. Сделав несколько шагов, он присоединился к группе офицеров, столпившихся возле планшета оперативной карты.

Фон Силов задумался. Если бы корпус был действительно заинтересован в успехе его атакующих действий, генералу Монтану следовало бы удовлетворить большую часть его требований, касающихся огневой поддержки. На деле же выходило так, что, за исключением незначительной поддержки, предстоящая операция целиком ложилась на плечи немецких солдат. Французский командующий корпусом, по-видимому, намеревался предоставить германским союзникам сполна заплатить кровью и жизнями своих солдат за прорыв обороны американцев. Пока они будут драться и умирать, весь корпус будет стоять наготове, чтобы в случае успеха влиться в брешь в оборонительных порядках противника. Французы возьмут Гданьск и сорвут аплодисменты.

Лейбниц шел на поводу у французов.

Вилли вздохнул. Действовать в условиях, когда командир дивизии поминутно заглядывает тебе через плечо, было сомнительным удовольствием. И без того понятно, что бригада будет действовать на острие атаки, но ведь еще и старик будет наблюдать за каждым твоим шагом, правильным или неправильным. А француз? Какой доклад он составит и кому отошлет?

Фон Силов пожал плечами. На мгновение он почувствовал себя настолько усталым, что не было сил даже браниться. Эта атака была из разряда тех, в которых либо добиваешься успеха, либо ломаешь себе шею. Силы противника были растянуты до предела, и он был почти уверен, что не наткнется на вторую оборонительную линию. Прорыв выводил его войска прямо в незащищенный тыл противника.

Если его план сработает, 7-я танковая дивизия получит возможность первой достичь Гданьска, перерезать поток подкреплений противнику и закончить войну победой. Если атака захлебнется, то все, что подумают о нем генерал Лейбниц и французы, уже не будет иметь никакого значения, потому что в этом случае они не победят никогда.

* * *

РОТА "АЛЬФА"

Сначала они услышали доносящийся издалека тяжелый гул артиллерии. Не произнеся ни слова, Ренолдз бегом направился на командный пункт. Вокруг него американские и польские солдаты поспешно занимали свои стрелковые ячейки или запрыгивали в люки боевых машин.

Что касается поляков, то это были остатки 314-го стрелкового полка, который теперь числился в тактическом резерве бригады вместе с ротой "А". Двадцать с небольшим единиц бронетехники под командованием майора Мирослава Пражмо были, конечно, не слишком сильным соперником для танкового корпуса противника, надвигающегося на них. Строго говоря, это была вся броня американской бригады.

Сержант Энди Форд и майор Пражмо были уже на КП. Сержант положил на аппарат трубку полевого телефона и доложил:

– Из штаба бригады никаких новостей, сэр. Сейчас они пытаются наладить связь с дивизией.

Польский майор приподнял голову и прислушался. Огневой налет продолжался и звучал, как далекий гром, только гром этот был непрерывным.

– Это не просто мелкая стычка, капитан. Я должен предупредить своих людей, – коренастый, темноволосый танкист быстро вышел.

Ротный командный пункт располагался в небольшом сарае на южной окраине поселка. Бяла, небольшая деревушка в десяти километрах на северо-восток от Свеце, вот уже почти два дня служила местом дислокации роты. На протяжении всего этого времени на фронте было затишье. Наткнувшись на 101-ю дивизию, противник отступил, собираясь с силами. Поговаривали, что вскоре он предпримет еще один штурм. Вопрос лишь в том, когда это случится.

Ренолдз, Форд и радист роты капрал Адамз подошли к дверям сарая и принялись осматривать местность к западу от поселка. В полном молчании они прислушивались к грохочущей вдали артиллерии, пытаясь в буквальном смысле слова добыть хоть какую-то информацию прямо из воздуха.

Форд раздумчиво сказал:

– Похоже, бомбят Бладзим.

Ренолдз рассеянно кивнул, разглядывая свою карту.

– Если немцы прорвутся, нам придется отходить как можно скорее, иначе мы будем отрезаны.

Вся проблема, однако, заключалась в том, что окончательное решение о выступлении роты "Альфа" должен был принять подполковник Коулби и его вышестоящие начальники. Мысль о том, что его собственная судьба и судьба его людей находится в чужих руках, была Майклу не по нутру, хотя ему и приходилось мириться с этим.

Он чувствовал нарастающее беспокойство. Ему хотелось немедленно начать что-то делать, однако пока от него никаких действий не требовалось. На этот раз отведать пекла предстояло кому-то другому, и он попытался настроить себя на то, что все сегодняшнее утро ему придется провести в ожидании, напряженно вслушиваясь в далекую канонаду. О том, что происходит вдали, он мог составить себе лишь приближенное представление, питаясь обрывками противоречивых радио– и телефонных сообщений.

БАММ! БАММ! БАММ! Серия взрывов сотрясла польскую землю, но на сей раз настолько близко, что Ренолдз в некотором недоумении мысленно даже упрекнул немецких артиллеристов за такой солидный промах по цели. В следующую долю секунды он сообразил, что целью германских орудий теперь являются он сам и его рота.

В уши толкнулся высокий протяжный рев реактивных двигателей, это пронесся над головой вражеский самолет. Значит, это не артналет!

Майкл Ренолдз выбежал из сарая как раз вовремя, чтобы увидеть несколько остроносых машин, по широкой дуге уходящих к западу. Столбы черно-бурого дыма поднимались над Бялой, в том числе и из тех мест, где находились позиции его людей.

Не успело пройти и нескольких секунд с тех пор как самолеты исчезли за горизонтом, как Майкл услышал ставший уже знакомым вой летящих артиллерийских снарядов крупного калибра. Он привычно бросился на землю, даже не пытаясь вернуться в сарай.

Трескучая серия частых разрывов была такой громкой, словно земля рвалась пополам, однако после нескольких залпов все стихло. Ренолдз встал на колени и огляделся. Судя по всему, на этот раз досталось майору Пражмо и его людям, и он только надеялся, что все они укрылись в броне.

Он продолжал слышать грохот разрывов где-то в стороне, однако не так далеко, как это было утром. Что такое? Все происшедшее как-то не вязалось с атакой на Бладзим.

Майкл вернулся в помещение командного пункта. Лицо Энди Форда было мрачным и говорило яснее всяких слов. Похоже, что ему совсем не хотелось говорить.

– Докладывайте, – приказал Ренолдз.

– 2-й взвод серьезно пострадал, капитан, – угрюмо и отрывисто сообщил сержант. – Это были кассетные бомбы, и одна такая штука повисла прямо над ними. Трое убитых, около десяти раненых. Лейтснант Райли погиб. Двое раненых нуждаются в срочной эвакуации. Один из "хамви" полностью выведен из строя вместе с размещенными на нем ПТУРами.

Ренолдз почувствовал, как у него в груди все сжалось и похолодело. Один-единственный налет германской авиации – и он потерял людей больше, чем во время первого боя в составе группы "Ад". Что он мог сделать, чтобы предотвратить это? Скорее всего, – ничего, но он не был в этом совершенно уверен. Что же ему делать теперь? Майкл решил оставить эти вопросы на потом. Сейчас надо было заняться делом.

Когда они связались с бригадой, чтобы подать заявку на медицинскую эвакуацию, им сообщили, что бригаде здорово досталось. Перед оборонительными порядками бригады появилась из леса бронетехника, в то время как артиллерия и авиабомбы продолжали вспахивать их позиции. Радары и радиосвязь почти прекратили работу из-за сильных помех.

Ренолдзу все стало ясно. Немцы предприняли еще одну попытку, решительно бросившись в наступление большими силами. Форду пришлось потратить некоторое время, чтобы успокоить взволнованного капрала на другом конце провода, который, судя по его бессвязной речи, готов был в любой момент мчаться обратно в Гданьск. Дав отбой, Форд повернулся к Майклу.

– Они идут на нас всей армадой, капитан. Со всем, что у них есть, включая походные кухни.

В помещение КП вбежал майор Пражмо. Ренолдз быстро ввел его в курс дела, но майор едва дал ему закончить.

– Нужно трогаться с места, капитан. Вашим и моим людям. Всем. Немцы наступают быстро, чертовски быстро. Ваш генерал может не понимать этого.

Ренолдз попытался возразить, но поляк перебил его, указывая на карте точку в двух километрах к востоку от Бялы. Это был неправильной формы перелесок, имевший несколько километров в длину, сквозь который пролегало ведущее на север шоссе №5.

– Мы должны занять оборону здесь. Когда немцы прорвутся, они попытаются захватить это место. Взгляни... – настаивал майор, тыча пальцем в карту. – Это последнее место, где можно поставить заслон. Когда их танки минуют этот лес, они вырвутся на оперативный простор.

Ренолдз внимательно изучал рельеф и пытался сосредоточиться, не обращая внимания на нетерпеливого поляка. В качестве тактического резерва бригады, они отвечали за участок обороны шириной около десяти километров. Им потребуется время, чтобы добраться до леса, еще больше времени нужно, чтобы там обосноваться. Если он ошибется, они останутся вообще вне позиций, беспомощно наблюдая за атакой противника, которая пройдет мимо них или сквозь них.

Однако устроить на шоссе засаду было заманчиво. В конце концов Ренолдз согласился и приказал Форду подготовить роту к движению. В любом случае они не могли оставаться на своих теперешних позициях. Противник знал о них и мог снова нанести удар. Огонь вражеских батарей мог серьезно сковать их действия.

Но будь он проклят, если тронется с места, не поставив в известность бригаду. Адамз уже связался с тактическим центром управления бригады, однако полковник Айверсон убыл на командный пункт одного из батальонов. Офицер бригады по оперативным вопросам, однако, дал Ренольдзу свое "добро", предупредив:

– Занимайте позицию, но смотрите внимательно, – в его голосе прозвучала истерическая нотка. – Немцы приближаются на полной скорости.

Раздавшийся снаружи грохот танковых дизелей заглушил даже артиллерийскую канонаду. Выглянув из сарайчика, Майкл увидел, как польские БМП и Т-72, переваливаясь на ухабах, ползут мимо. Как и планировалось, большая часть роты "Альфа" разместилась на броне боевых машин, в то время как польские солдаты набились внутрь. Командирский танк майора Пражмо притормозил, чтобы Ренолдз, Адамз и сержант Форд успели вскарабкаться на него, а затем быстро, набирая скорость, покатился на восток.

Поездка оказалась не из приятных, и Майкл поблагодарил Бога за то, что местность была относительно ровной. Механик-водитель очертя голову гнал тяжелую машину напрямик к лесу, темнеющему впереди уже на расстоянии меньше километра. Майкл оглянулся. Артналет на их позиции совсем прекратился. Неужели противник заметил их маневр? Неужели даже сейчас за ними наблюдают?

Раздавшийся над ним грохот заставил Майкла посмотреть вверх. Над полем на предельной скорости пронеслось на небольшой высоте звено из четырех штурмовых вертолетов "Апач". В следующую секунду показались еще два звена. Их появление и обрадовало, и обеспокоило Майкла. Такое количество мощных боевых машин могло создать немцам немалые проблемы, однако он сразу же подумал о том, каково же приходится дивизии, если через считанные часы после начала боя она оказалась вынуждена прибегнуть к вертолетному резерву?

Глядя вслед несущимся на юг "вертушкам", он заметил в воздухе еще какое-то движение. Приглядевшись, он увидел далекие силуэты истребителей, которые, однако, вполне можно было узнать. Самолеты разворачивались, чтобы пройти над полем боя, и Ренолдз определил, что это "Фантомы" F-4 американского производства, но состоящие на вооружении германской армии. Поразительно, но "Апачам" на этот раз не придется свободно господствовать в воздухе.

Майкл внезапно почувствовал себя беззащитным и уязвимым. Ему хотелось поскорее оказаться под деревьями или под каким-нибудь другим укрытием – лишь бы не под открытым небом. Стальная броня танка, на которой он сидел, была тверда как камень, и столь же неподатлива. Он чувствовал себя здесь, как жук на наковальне. Если немцам удастся подобрать подходящий молот...

Тряхнув головой, Майк попытался привести в порядок свои мысли. Глядя назад и направо, он видел все пространство между лесом и Свеце. На северной оконечности поселка дома стояли реже, дальше простирались поля, наполовину распаханные, наполовину засаженные озимыми. Сам населенный пункт был почти не виден в клубах черного и серо-седого дыма. Звуки боя доносились теперь слабее и невнятнее, но Майкл сумел различить уханье 120-миллиметровых танковых пушек и разрывы артиллерийских снарядов. Между тем польский танк, приблизившись к границе леса, сбросил обороты, и Ренолдз расслышал трескучие выстрелы автоматических винтовок.

Граница лесопосадки была четкой. Это был старый, почти без подлеска, хвойный лес, за которым заботливо ухаживали. Деревья росли на таком расстоянии друг от друга, что давали и приличное укрытие для пехоты, и позволяли польским танкам занять между их стволами выгодную позицию.

Шоссе №5 – четырехполосная асфальтированная автострада – рассекало лес в направлении с юго-запада на северо-восток. Деревья стояли по обеим его сторонам на отрезке около пятисот метров, после чего шоссе выходило на отлогую болотистую равнину, незаметно понижающуюся в сторону Вислы.

Танки майора Пражмо остановились в считанных метрах от деревьев, давая возможность пехотинцам Ренолдза соскочить с брони.

Лишь только Майк спустился на землю, он тут же стал отдавать распоряжения сержанту Форду.

– О'кей, Энди, теперь надо позаботиться о боевом охранении. Прикажи отделению 1-го взвода заняться разведкой, чтобы никто на нас не бросился из этих кустов. Я пока осмотрю местность, чтобы определить позиции для "Джавелинов", затем...

К ним подошел майор Пражмо, и Майкл Ренолдз заметил, что Форд чувствует себя неуверенно.

– Сэр, я не уверен, сможем ли мы...

Внезапно, словно из ниоткуда, раздался грозный вой реактивных двигателей и над ними пронесся, как тень, треугольный "Фантом". Все, кто находился еще на открытой местности, бросились плашмя на землю или под прикрытие деревьев. Майк посмотрел ему вслед. Мальтийский крест – эмблема германской армии – казался не на своем месте на борту сделанной в Америке машины. "Фантом" не атаковал, но никто не сомневался в том, что они обнаружены.

Ренолдз снова повернулся к Форду и продолжил отдавать распоряжения. Ему приходилось сосредоточивать все внимание, так как его отвлекал майор Пражмо, стоявший рядом с ним, также отдающий своим людям приказы невнятной скороговоркой на польском языке. Небольшая группа офицеров и сержантов серьезно кивала головами в такт пулеметным очередям майора. Наконец он закончил инструктаж, поляки бросились по машинам, а майор повернулся к Майклу, ожидая пока его более молодой коллега закончит.

– Но командир, – упрямо возразил Майклу сержант Форд, – у нас может не хватить времени для всего этого. Судя по тому, что я слышал по радио, чертовы фрицы уже движутся через линию обороны бригады.

Пражмо внезапно издал какое-то восклицание, указывая на юг. Он кричал по-польски, но в его голосе Майклу послышалось предупреждение. Он хотел спросить, в чем дело, но майор уже повторил свою фразу по-английски:

– Танки! Германские танки в Свеце!

Бог мой! Ренолдз поднес к глазам бинокль. Среди строений он разглядел приземистые угловатые силуэты танков, которые быстро двигались и вели огонь из своих мощных орудий, превращая в пылающие руины здания, где заняли оборону американцы. Сквозь выстрелы пушек прорывалось тарахтение пулеметов.

Ренолдз с трудом справился с паникой, готовой овладеть им. Ему еще надо было многое успеть сделать. Они были совершенно не готовы к обороне. Требовалось время, но, как бы отчаянно он ни желал его, он знал, что никто ему этого времени не даст. Немцы были чересчур близко и двигались слишком стремительно.

Уронив бинокль так, что тот повис на ремне, Майкл повернулся к сержанту.

– Пусть все укроются в лесу, по меньшей мере на расстоянии сорока метров от опушки. Я не хочу потерять людей, если они начнут обстреливать лесополосу. Начинайте движение, а я буду у вас через секунду.

Механик-водитель командирского танка Пражмо, следуя указаниям одного из членов экипажа, направляющего движение машины взмахами рук, осторожно загонял Т-72 глубже в лес, под прикрытие деревьев. Ренолдз еще раз внимательно осмотрел окрестности и предложил:

– Что если я займу оборону к востоку от этого места, а ваши танки и БМП – к западу, в направлении Бялы?

Пражмо быстро кивнул.

– Согласен. Собственно говоря, я так и приказал своим людям. – Указав на юг, он добавил: – Поторопитесь, приятель, У нас есть минут пять, потом придется вступить в бой. – И майор исчез.

"Всего пять минут на то, чтобы правильно занять оборону и учесть все мелочи", – подумал Майкл Ренолдз, мысленно выбрасывая через плечо Боевой Устав 100-5. Входя в лес, он попытался представить себе, что сейчас важнее всего. Устав разъяснял, что важным является все, каждый этап и каждая мелочь, и что ничего из этого нельзя упускать.

Отставить мелочи. Самым важным было нанести противнику удар всей огневой мощью, все остальное могло подождать. Собрав командиров, Майкл быстро организовал роту. Пусковые установки "Джавелинов" он разделил так, что каждому взводу досталось по две единицы, и приказал им расположиться в линию. Один взвод должен был занять оборону к востоку от шоссе, а два – к западу. На восточном фланге он разместил 1-й взвод, искренне надеясь, что присутствие спокойного, уверенного в себе сержанта Форда, поможет им. Этот взвод, конечно, будет чувствовать себя несколько отрезанным от остальных, однако этот участок все равно необходимо было прикрыть. В противном случае, немецкие танки будут держаться восточного края шоссе и смогут без труда обойти его позиции. Свой командный пункт Майкл решил оставить во 2-м взводе, который уже понес потери. Их командир, лейтенант Райли, погиб, и Майкл чувствовал, что он необходим 2-му взводу больше, чем всем остальным.

Когда командиры взводов разошлись, чтобы выводить своих людей на позиции, свистящий вой возвестил о начале нового огневого налета германской артиллерии.

Как Майкл и ожидал, первый залп пришелся в поле, снаряды рвались с большим недолетом, а толстые стволы деревьев и их густые ветви давали ощущение безопасности, словно навес во время дождя. Это ощущение, однако, было ошибочным, и Ренолдз надеялся, что его люди успели зайти достаточно глубоко. Следующий залп пришелся как раз по опушке леса.

Капрал Адамз пытался настроить радио, одновременно лихорадочно окапываясь. Ренолдз посмотрел на него и нахмурился.

– Прекрати это и свяжись с бригадой.

Капрал кивнул, но, потянувшись к аппаратуре, не преминул предупредить:

– Очень сильные помехи, сэр. Я уже пытался провести контрольный сеанс. – Ему приходилось кричать, чтобы перекрыть вой снарядов и разрывы.

– Так попытайся еще раз, и продолжай до тех пор, пока связь не будет налажена.

Адамз снова кивнул и взялся за рукоять настройки.

Бросая вызов воющим снарядам, Ренолдз перебегал от дерева к дереву, высматривая своих командиров взводов. Вместе они подобрали подходящие места для противотанковых ракет. "Джавелины" были его единственным дальнобойным оружием, и он хотел разместить их, как можно лучше. Все шесть пусковых установок должны были прикрывать шоссе. Правда, в каждом взводе были ракеты АТ-4, обладающие менее мощной боеголовкой и ограниченным радиусом действия. Для того, чтобы поразить ими танк, нужно было стрелять сзади или сбоку, где броня была тоньше.

– Вон они! – оператор одного из "Джавелинов" указывал в поле, отделившее их от скрывшегося в дыму Свеце. Танки в камуфляжной раскраске были теперь хорошо видны даже невооруженным глазом; один за другим они выныривали из стелющихся по земле облаков дыма и быстро двигались на северо-восток, разворачиваясь в цепь по обеим сторонам от шоссе. С каждой секундой они становились видны все отчетливей и ясней.

Внезапное появление противника застало Ренолдза в тот момент, когда он совещался с командиром 1-го взвода лейтенантом Карузо и сержантом Фордом. Капитан молнией метнулся через шоссе к своему КП. Его люди никак не могли разобраться, кто чем занимается: половина расчищала от кустов сектор огня для противотанковых ракет, половина лихорадочно отрывала в земле "поспешно занятые позиции". Эти окопы едва прикрывали тело стрелка в лежачем положении, и солдаты часто называли их "могилами сокращенного профиля".

Когда капитан Ренолдз пробрался между редких кустов, окружающих КП и плюхнулся на землю, капрал Адамз поднял голову.

– Я связался с бригадой, капитан, и сообщил им, где мы с поляками находимся.

– Отличная работа, капрал, – одобрил Майкл Ренолдз. За то время, пока его не было, Адамз успел вырыть в земле пару неглубоких укрытий, и Майкл закатился в свое, с лихорадочной поспешностью разворачивая карту. Некоторое время он изучал ее, отмечая некоторые точки и их координаты.

– Соедини-ка меня с бригадой еще раз.

Приглушенный знакомый звук подсказал ему, что установка ПТУР открыла огонь. Очевидно, головные машины немцев уже подошли на расстояние меньше двух километров. Адамз передал ему микрофон и наушники.

– Срочная огневая задача, – передал Майк. – Танки противника на открытой местности, координаты один-семь-девять, два-пять-шесть. – Он слегка приподнялся над бруствером своего окопа, чтобы посмотреть в бинокль на равнину. – Цель – до четырех десятков танков и бронетранспортеров противника. Вдали вижу еще бронетехнику.

Пока он считал немецкие машины, один из танков укрылся серым облачком дыма, а потом взорвался – это одна из ракет "Джавелин" попала в цель. Еще несколько ракет мелькнуло в поле, но с шестью установками рота могла поражать одновременно не слишком много машин.

Германские "Леопарды" и "Мардеры" продолжали надвигаться, мчась на полной скорости вперед через поле. Ренолдз выбранился. Это не было осторожным приближением короткими бросками. Наступление немецких танков гораздо больше напоминало стремительную кавалерийскую атаку прежних времен. Однако, против нескольких танков майора Пражмо и недостаточно хорошо окопавшейся пехотной роты, эта тактика могла принести успех.

Справа от него рявкнула гладкоствольная 125-миллиметровая танковая пушка – это поляки открыли огонь. Танки и БМП стреляли гораздо чаще, чем его "Джавелины", однако их снаряды попадали в самую толстую лобовую броню "Леопардов". Правда, на БМП были установлены ПТУРы с проводным наведением, однако старого образца, бессильные против многослойной брони "Леопардов".

И все же несколько немецких танков уже горело, а немецкие наводчики мало что могли разглядеть среди деревьев даже через свои тепловые пеленгаторы. К тому же они находились на предельной для своих 120-миллиметровых орудий дальности, и даже гиростабилизаторы не могли обеспечить им прицельную стрельбу.

Уже восемь или десять танков горели среди озимых. Это была меткая стрельба, но противник не остановился. Передовые машины были уже на расстоянии тысячи метров от леса, а вплотную за ними двигались бронетранспортеры с пехотой.

Польские танки и БМП тоже горели, подожженные ответным огнем "Леопардов". Ожили и 25-миллиметровые пушки и пулеметы на башнях "Мардеров", их пули и снаряды сбивали с деревьев ветки и сучья, вырывая из стволов деревьев пучки острых щепок. Ренолдз прижался к земле. "Мардеры" пытались подавить его установки противотанковых ракет.

БАММ! БАММ! БАММ! Земля фонтаном брызнула в небо посреди боевых порядков немецких танков, и капитан Ренолдз снова схватил микрофон.

– Прямое попадание! – прокричал он. – Огонь на поражение!

Снаряды рвались в пятистах метрах перед фронтом. Этот огневой налет артиллерии вряд ли повредит много танков, однако он может приостановить их наступление. Град смертоносных осколков, которые со скрежетом и визгом разлетались в разные стороны после каждого разрыва, заставит командиров танков задраить люки и наполовину ослепит их, а пехота вынуждена будет оставаться внутри своих машин до тех пор, пока они не окажутся в мертвой зоне под деревьями.

Пока продолжался обстрел, Майк Ренолдз продолжал работать с картами, передавая в бригаду новые координаты и передвигая огонь артиллерии к своим позициям одновременно с приближением противника. Еще несколько "Леопардов" и "Мардеров" было подбито, однако было ясно, что атакующий противник достигнет леса, имея значительный перевес сил. Это было скверно. Еще хуже было то, что роте поздно было куда-либо отступать.

Когда передние танки оказались не дальше, чем в двухстах метрах, огонь артиллерии противника, не прекращавшийся все это время, затих. Немецкие артиллеристы боялись попасть в своих. На этом расстоянии танки казались огромными и страшными чудовищами, и Майкл испытал сильное желание броситься прочь. Он, однако, понимал, что это попытка была бы самоубийственной, а кроме того, он подвел бы своих людей, которые рассчитывали на него.

Прошло несколько секунд, и немцы уже оказались среди деревьев лесополосы.

– В укрытие!

Воздух стал горячим от яркой вспышки, а близкий разрыв бросил его на землю. Сплевывая землю пополам с кровью, Ренолдз выглянул из своего укрытия и увидел в пятидесяти шагах немецкий "Mapдер", развернутый боком к ним.

Впереди бронетранспортер был приземистым и покатым, а сзади, где размещался десантный отсек – высоким и почти квадратным. Смешная башенка на крыше машины была снабжена скорострельной пушкой, прибором теплового наблюдения и направляющими для запуска противотанковых ракет. Она была развернута в сторону Майка, но пушка смотрела куда-то поверх их голов. По всей видимости, стрелок выпустил в их направлении неприцельную очередь, рассчитанную больше на то, чтобы заставить противника залечь, и теперь ее тонкий ствол беспокойно шевелился из стороны в сторону, выискивая реальные цели.

Тем временем пандус десантного люка откинулся, и из чрева машины стали выпрыгивать немецкие пехотинцы в камуфляжной форме. Кое-кто из них уже вел огонь от бедра, целясь в направлении позиций 2-го взвода.

Не вставая с земли, Майк Ренолдз схватил свою М-16 и открыл огонь. То же самое сделал капрал Адамз; укрывшись за бруствером, он бил по противнику короткими прицельными очередями. Майк помнил о том, что скорострельная пушка "Мардера" все еще была направлена в их сторону, но не собирался упускать такой удобный момент. Да и в любом случае пехотинцы все равно вскоре бы наткнулись на них.

Один из немцев упал сразу, сраженный двумя или тремя пулями. Второй с воплем отпрянул в сторону и, закрывая раздробленное лицо, наткнулся на броню "Мардера". Остальные попадали на землю, укрывшись за стволами деревьев или в траве.

В тот миг, когда немецкие солдаты исчезли, Ренолдз и Адамз нырнули в свои укрытия. Раздалась короткая очередь автоматической пушки, и несколько снарядов разорвалось где-то позади, осыпав американцев землей и щепками. Не прекращая стрелять, пушка опустилась чуть ниже.

БУХ! Противотанковая ракета, видимая только благодаря огненной молнии выхлопа, поразила немецкий бронетранспортер в борт. Из точки касания брызнули яркие искры, а часть взрывной волны выплеснулась наружу через открытый десантный люк. Броневик укрылся грязно-серым облаком дыма, в глубине которого вспыхивал мрачный огонь, уничтожающий топливо и боеприпасы.

Внезапно появилось несколько немецких солдат, которые, спасаясь от языков пламени, пытались отбежать в сторону. Ренолдз и его радист обстреляли их, но немцы невредимыми растворились в дыму.

Теперь бой шел со всех сторон, и стрельба смешивалась с ревом дизелей. Клубы плотного дыма, выхлопов и пыли сильно затрудняли обзор, и Майкл видел только отдельные фрагменты боя. Вспышки пламени среди деревьев обозначали подбитые машины или выстрелы из стрелкового оружия. В дыму метались, стреляли и падали размытые серые тени.

Частая и беспорядочная пальба с левого фланга привлекла их внимание, и капитан с радистом, сгибаясь чуть ли не вдвое, поспешили туда, в направлении позиций 2-го взвода. Справа от них раздался громкий треск – это германский танк продирался сквозь деревья. Майкл Ренолдз и капрал Адамз отпрянули за ствол толстой сосны, беспомощно глядя, как бронированное чудовище скрывается в дыму.

– Дерьмо! – Ренолдз быстро повернулся, заслышав свист пуль прямо перед его лицом. За германским "Леопардом", который они только что пропустили, следовали пятеро пехотинцев. Майкл приподнял винтовку и дал длинную очередь, целясь в то место, где он заметил вспышки выстрелов, но отдача задрала ствол его М-16 слишком высоко вверх, и пули ушли мимо. Затвор винтовки лязгнул и остался открытым. Магазин был пуст. Майк прыгнул вправо и покатился по земле, в панике нащупывая в подсумке запасной магазин. "Слишком поздно!" – понеслась в голове одинокая мысль. Через секунду немцы будут рядом.

Капрал Адамз выскочил из-за дерева совсем близко от него и метнул в самую середину приближающихся немцев похожую на яйцо осколочную гранату.

Граната разорвалась с оглушительным треском. Двое противников упали сразу, изрешеченные осколками или оглушенные. Остальные, пошатываясь, застыли на несколько мгновений, но этого времени хватило, чтобы Майкл вставил новый магазин и выстрелил.

В каждого из немецких солдат попало по нескольку пуль, и они попадали навзничь, лежа в траве неподвижными темными кучками. Все еще держа винтовку направленной в их сторону, Майкл осторожно поднялся. Судя по всему, их противники были мертвы. Кивнув в знак признательности рослому, худому капралу, он быстро огляделся по сторонам, пытаясь сориентироваться. Он все еще чувствовал желание броситься бегом, но только затем, чтобы скорее добраться до 2-го взвода. Он должен снова взять управление боем в свои руки.

Быстро перебегая между деревьями, останавливаясь и пригибясь в случае необходимости, Ренолдз и Адамз пробирались к позициям 2-го взвода. Время от времени, их окружала непроницаемая серо-зеленая стена дыма и листвы, и даже звуки стрельбы ничем не могли им помочь, так как раздавались со всех сторон одновременно. И все же они шли на восток, хотя каждый метр казался им длиной с милю, а секунды превращались в часы. Наконец Ренолдз заметил небольшой окоп, в котором, пригнувшись, стояли на коленях сержант Роббинс и двое рядовых. После гибели лейтенанта Райли, этот невысокий смуглолицый сержант принял на себя командование взводом.

Роббинс заметил бегущих к нему капрала и командира.

– Они прошли сквозь нас! – воскликнул он. Усталость и разочарование прозвучали в его голосе столь же отчетливо, сколь ясно они были написаны на его лице.

– Мы сожгли десять машин, может быть, больше, но они все прибывают!

Донесшийся с юга гром танковых пушек подтвердил его слова.

– Доложите потери, – приказал Ренолдз.

– Убитых трое, насколько я знаю. Раненых – восемь... нет, девять человек.

Ренолдз нахмурился. Даже для полного взвода из тридцати восьми человек это были серьезные потери, а 2-й взвод вступил в битву уже ослабленным, потеряв нескольких людей при бомбежке. Да и конца сражению было не видно. Правда, его рота уничтожила немало единиц бронетехники врага, но стоило ли одно другого?

На этот вопрос Майкл не мог ответить. Судя по тому немногому, что он наблюдал в лесу, его солдатам удалось рассеять и дезорганизовать силы первого эшелона атаки противника. В лесу было полно пылающих танков, а немецкая пехота, отбившаяся от своих, частично вступила в перестрелку с ротой, частично продолжала движение на северо-восток, уверенная в скором подходе второй волны наступающих. Рота "Альфа" больше не могла их сдерживать. Майкл нуждался в дополнительной огневой мощи.

Ренолдз наклонился к Адамзу и внятно проговорил:

– Свяжись с бригадой, надо откорректировать огонь артиллерии.

Капрал потянулся к рации, а Майкл, торопясь, развернул на коленях карту, которую он разметил совсем недавно.

– Передай – новый ориентир семь-четыре, время налета – пять минут, взрыватель установить на воздушный разрыв. Мне нужна вся огневая мощь, которая у них есть.

Сержант Роббинс, стоявший рядом с Майком, заглянул в карту, нашел ориентир семь-четыре и посерел. Повернувшись к рядовым, он схватил их за плечи и быстро пробормотал:

– Найдите 1-й и 3-й взвода и передайте им, что к нам летят очередные подарки, установка на разрыв в воздухе. Всем срочно укрыться. Марш!

Рядовые исчезли в дыму между деревьями, один из них помчался на запад, второй – на восток. Сержант Роббинс тоже отошел. Теперь он двигался вдоль поредевшей цепи своих стрелков, предупреждая их об опасности.

Тем временем Ренолдз и его радист заползли под днище разбитого "Леопарда". Вскоре к ним присоединились и двое рядовых, вернувшиеся к своему взводу. Все четверо выставили в разные стороны винтовки и стали пристально всматриваться в окружающий их лес.

Гром танковых орудий и скорострельных пушек "Мардеров" смешивался с пулеметными очередями и огнем винтовок. Один раз они заметили между деревьев неясные серые тени, пробирающиея в юго-восточном направлении, но Майкл не позволил обстрелять их – в этой мгле невозможно было определить, к какой из сражающихся сторон принадлежат эти солдаты.

Грозный гул тяжелой артиллерии поглотил все звуки вокруг них, и пространство между стволами деревьев осветилось яркими вспышками. Снаряды посыпались на узкую лесополосу настоящим дождем, разрываясь почти одновременно, а дружные залпы многих орудий следовали один за другим.

Казалось, самый воздух в лесу взорвался, завыл и завизжал, мигом наполнившись миллионами смертоносных осколков, и Ренолдз, скорчившийся под танком, был потрясен неистовой яростью силы, выпущенной им на свободу. Могучие деревья одно за другим валились на землю с расщепленными, опаленными огнем вершинами. Судя по всему, над его целями трудился даже не артиллерийский дивизион бригады; здесь работала дивизионная, а может быть, даже корпусная артиллерия.

Американские снаряды рвались на высоте десяти-пятнадцати метров над землей, и во все стороны разлетались горячие осколки, готовые разорвать в клочья любого, кто окажется у них на пути. Сверху сыпались искромсанные листья и сбитые сосновые иголки, устилая землю толстым ковром.

Прислушиваясь к тому, как осколки со звоном отлетают от стальной брони танка, Майкл Ренолдз попытался вообразить себя застигнутым на открытом месте этой бурей железа и огня, и не смог. Его люди, по крайней мере, были предупреждены, а вот немцев этот налет, должно быть, застал врасплох. Он знал, что большая часть людей, попавшая под огонь артиллерии, гибнет в течение первых тридцати секунд – именно столько времени требуется обученному солдату, чтобы найти достаточно надежное укрытие и забиться в него.

Майкл посмотрел на часы. К этому времени все попавшие под обстрел уже должны были либо умереть, либо спрятаться в укрытие.

Когда обстрел прекратился, наступила почти абсолютная тишина, и в этой тишине Ренолдз первым услышал басовитое гудение далеких моторов. Он выполз из-под разбитого танка и, сопровождаемый верным капралом, поспешил на опушку леса: Там он поднес к глазам бинокль и стал смотреть на юг сквозь редеющие облака дыма и пыли.

Новая волна "Леопардов" двигалась через поля прямо на него, и он невольно вздрогнул от ужаса. Аккуратно разбившись на роты и взвода, танковый батальон мчался вперед как на параде. Вплотную за ними цепью шли "Мардеры", и капитан мог поклясться, что за этой второй цепью он видит еще технику. Скорее всего, в резерве германской армии были и еще танки.

Первый эшелон атаки взломал оборону роты "Альфа", но сам был почти истреблен, и теперь в образовавшуюся брешь спешили проникнуть свежие силы. Они двигались уверенно и быстро, и Майкл рассчитал, что они окажутся в лесу через несколько минут. Увы, он не знал такой молитвы, которая могла бы их остановить.

Сзади к нему подбежал сержант Роббинс и доложил.

– Мои люди сильно пострадали, сэр. У нас еще пять убитых и шесть или семь раненых. Пулеметчики целы, но расчеты "Джавелинов" выведены из строя. Все равно у нас осталось всего две ракеты. Я собираю людей, сэр.

"Что там собирать?" – тупо подумал Ренолдз. Во взводе сержанта Роббинса почти не осталось людей, способных сражаться. Даже десятка не наберется. Может быть, другие взвода пострадали не так сильно? Впервые за все время боя он задумался о том, насколько туго пришлось майору Пражмо и его танкистам. Глянув вправо, на тот участок леса, который удерживали поляки, он заметил столбы черного дыма, медленно поднимающиеся вверх из путаницы ветвей и поваленных стволов.

Капитан нахмурился. Ему снова надо было взять в руки управление своей поредевшей ротой. Может быть, они и могли продержаться еще немного, но солдатам в любом случае необходимо было некоторое время, чтобы прийти в себя, перегруппироваться и позаботиться о раненых. Немцы, однако, не собирались дать им ни малейшей передышки.

Едва он начал отдавать приказания, как стартовый хлопок противотанковой ракеты подсказал ему, что его рота снова вступила в бой. Звук донесся слева, и он увидел в просветы между деревьями, как часть "Леопардов" слегка изменила направление движения, а один из них выстрелил, видимо, стараясь подавить пусковую установку. Судя по тому, куда развернулись танки, огонь противотанковыми ракетами вел 1-й взвод. Значит, по крайней мере одна из двух установок, выделенных лейтенанту Карузо, осталась цела и даже сохранила небольшой запас ракет. Майкл почувствовал гордость за своих людей, в которых, несмотря на все испытания, все еще оставался боевой дух. Однако один или два расчета вряд ли могли противостоять целехонькому танковому батальону. Даже Давид сражался только с одним Голиафом.

Еще одна ракета рванулась навстречу немецким танкам. Затем еще одна, и еще, и еще... Они вылетали из-под деревьев, искали и находили цели. Всего Майкл насчитал около двенадцати ракет, примерно половина из которых попала в цель. Удивительно, но некоторые танки были поражены за пределами дальности "Джавелинов". Откуда, черт побери, здесь взялись эти ракеты?

Сзади послышался голос Энди Форда, зовущий Майкла по имени. Майк откликнулся, и сержант подбежал к нему, ведя за собой незнакомца – американского подполковника. На петлицах его были значки бронетанковых войск, а на рукаве – нашивка с эмблемой 1-й бронетанковой дивизии. Оба остановились рядом с Майклом и пригнулись, чтобы укрыться от выстрелов.

– Я, Джим Келли, – представился подполковник, – командир 37-го батальона 3-й бригады. По шоссе подходят мои сорок два танка, и мне нужно несколько ваших людей, которые провели бы их по лесу и указали позиции. И быстро.

Майкл обнаружил, что уставился на подполковника во все глаза, и с трудом закрыл рот. Указав на восток, он спросил:

– Значит, эти ракеты с той стороны шоссе...

– 7-й батальон 6-й механизированной бригады на машинах "Брэдли", – торопливо пояснил Келли. – Мой батальон расположится к западу от шоссе, – он схватил Ренолдза за плечо. – Если пехота уже вступила в бой, нам нельзя медлить.

– Но как?..

Келли ухмыльнулся.

– Мы подумали, капитан, что неплохо было бы помочь вашим парням. Поэтому мы целую ночь распаковывали пожитки, а потом мчались сюда, как бешеные, чтобы не опоздать. И вот мы здесь, а остальная дивизия все еще в порту.

Все еще не веря своим ушам, Ренолдз быстро передал приказ во 2-й и 3-й взвода, чтобы нескольких человек отправились навстречу танкам Келли. Гонцы вернулись уже через несколько минут. Каждый из них вел за собой по одному-два танковых взвода, и грозные машины послушно следовали за своими поводырями, словно прирученные чудовища. Ренолдз занялся тем, что убирал пехоту с дороги тяжелых машин и размещал стрелков и пулеметные расчеты в промежутках между танками. Людей у него было не так уж много – в строю оставалось меньше половины тех, с кем он начинал бой всего несколько часов назад.

В поле отчаянно маневрировали германские танки и бронетранспортеры, стараясь уклониться от непрекращающегося ракетного обстрела. Их, еще недавно такие аккуратные боевые порядки смешались, несколько машин горело, а на остальных сработали установки дымопуска, и идущая в атаку немецкая бригада частично скрылась за облаками серого дыма.

Вокруг Майкла, выстраиваясь неровной линией, занимали позиции танки "Абрамс". Лес наполнился тонким, жалобным воем их турбин. Движение было слишком оживленным, и Майкл опасался, что противник обнаружит их, хотя надеялся, что этого не произойдет. Деревья надежно укрывали танки, и немцы должны заметить их только после того, как они откроют огонь. А тогда будет уже поздно.

Ренолдз стоял возле ротного командирского танка и пытался использовать последние секунды, чтобы скоординировать планы ведения огня, когда из башенного люка танка высунулся офицер. Выслушав какое-то сообщение, поступившее через наушники шлемофона, он ответил:

– Примерно семьсот, мы не включали лазерный дальномер. – Затем он послушал еще немного и коротко кивнул своему невидимому начальнику. – Вас понял. – Повернувшись к Ренолдзу, он прокричал: – Они не станут ждать остальных. Ваши люди убрались?

Майкл тоже кивнул.

– Было бы лучше, если...

Мощный залп прервал его. Танковый батальон ударил из всех стволов сразу, и воздушные волны толкнули Ренолдза назад, швырнув ему в лицо песок и листья. В ноздри пополз кислый запах порохового дыма. Истерзанное гусеницами пшеничное поле расцвело багровыми вспышками и черно-серыми султанами дыма. Там, где снаряды поразили цель, – а таких мест было больше дюжины – горела германская броня.

Майкл едва успел оправиться от первого оглушительного залпа, как за ним последовал второй. Ударная волна толкнула его так сильно, что он потерял равновесие и поспешно залег, не желая быть сбитым с ног.

Третий залп был уже не таким дружным, так как более проворные заряжающие и лучше подготовленные экипажи опережали своих товарищей. Четвертый залп и вовсе был похож на раскатистый удар грома.

Немцы, полагавшие, что противник выбит из леса или уничтожен, очутились на открытом пространстве под убийственным огнем. На расстоянии полукилометра 120-миллиметровые бронебойные снаряды американских танковых пушек обладали достаточной силой, чтобы пробить броню "Леопардов". Что касается легкобронированных "Мардеров", то снаряды буквально прошивали бронетранспортеры насквозь. Кроме того, американские танки находились на огневых позициях, позволяющих им тщательнее целиться и бить наверняка, а немецким танкистам приходилось вести огонь по наполовину скрытым, наполовину сливающимся с листвой силуэтам. У немцев было всего три возможности: уничтожить противника, отойти в укрытие или быть уничтоженными.

Только некоторые "Леопарды" пытались отвечать на огонь, выстреливая вольфрамовыми "болванками" по деревьям впереди себя. Большинство снарядов не попадало в цель, с треском ломая деревья. Еще меньше "Леопардов" успевало сделать повторный выстрел.

Вместе с тем огневой шквал ослабел, едва успев начаться. Застигнутые в поле танки и "Мардеры" горели.

Ренолдз приподнял голову, все еще потрясенный. Трех минут стрельбы оказалось достаточно, чтобы остановить наступающую бригаду немцев. Поглядев в бинокль, он насчитал около тридцати подбитых танков и столько же бронетранспортеров. Все они застыли на поле среди примятой пшеницы, накренившись или развернувшись чуть ли не боком к нему. Не было заметно никакого движения. Грандиозная атака ЕвроКона была отбита.

"Нет, – рассудительно подумал Майкл, – не просто отбита. Немецкие подразделения, так дерзко ринувшиеся в атаку через этот клочок открытого пространства, просто уничтожены, стерты в порошок. Пройдет немало времени, прежде чем эти ублюдки оправятся после постигшей их катастрофы".

И рота "Альфа" сумела продержаться столько, сколько нужно.

Полуоглохший Майкл Ренолдз поднялся с земли и потряс головой, как человек, вышедший из воды. Тишина сменилась голосами, шумом двигателей и позвякиванием металла. Прошло еще несколько секунд, прежде чем он осознал, что в ближайшем будущем никто не будет в него целиться и стрелять.

Пока он собирал остатки своей роты и пытался связаться с бригадой, чтобы доложить обстановку и запросить инструкции, над лесом раздался рев реактивных двигателей, и капитан снова почувствовал подступивший к горлу скользкий комок страха. Короткий взгляд вверх, в просветы между кронами деревьев, успокоил его – это были американские и польские бомбардировщики, спешащие со своим смертоносным грузом на юго-запад. Звено за звеном проносились они над его головой, сотрясая землю грохотом своих двигателей на пути к цели.

ЕвроКон достиг своей вершины, с которой был только один путь – вниз.

* * *

ШТАБ 19-й МОТОПЕХОТНОЙ БРИГАДЫ

Непрекращающийся поток искалеченных танков и раненых солдат, продолжающий прибывать со стороны Свеце, яснее всяких слов говорил об отчаянии поражения, а краткие радиодонесения лишь подтверждали самые худшие опасения.

Фон Силов отложил в сторону переговорное устройство и посмотрел на генерала Лейбница. Его лицо было бледно.

– Майор Шиссер докладывает, что полковник Баум погиб вместе с большей частью своей 21-й танковой бригады. К северу шоссе блокировано большим количеством танков и бронемашин. Наши люди попали под ураганный огонь противника на подступах к лесополосе... – он с трудом сглотнул. – Потери очень тяжелые. До сорока процентов, может быть больше.

На лице генерала появилось выражение скорби. Вилли помнил, что комдив и полковник Баум были старыми товарищами. Но самым главным был, безусловно, разгром 21-й танковой бригады, которая шла в наступление во втором эшелоне, сразу за его собственной 19-й бригадой, истребленной почти целиком. Всего несколько минут назад полковник Баум и его "Леопарды" были на острие прорыва и на полной скорости шли по шоссе. Полностью укомплектованное, не обескровленное в боях подразделение должно было сокрушить все преграды, воздвигнутые на его пути американцами и поляками. Но вместо этого их машины, обгоревшие и разбитые, были рассеяны по полю и шоссе.

Рядом с потрясенным командиром дивизии раздался возглас генерала Камбо:

– Но этот лес был свободен от противника! – Повернувшись к фон Силову, француз язвительно спросил: – Как же так, подполковник? Ваша бригада доложила, что в лесополосе уничтожено подразделение американской пехоты. Опять ваши одуревшие от страха кретины что-то напутали!? – Открыто ухмыляясь, он повернулся уже к обоим немецким военным. – Ну и что вы теперь намерены предпринять?

Вилли только скрипнул зубами, а генерал Лейбниц предложил:

– Если бы генерал Монтан ввел в бой силы развития успеха, мы могли бы помешать противнику восстановить прорванную оборону...

– Ложись! – заорал совсем рядом майор Тиссен.

Его предупреждение ненамного опередило рев самолетов, заходящих над поляной для бомбометания. Из люков посыпались бомбы и кассетные боеприпасы. По всему району расположения бригады затрещали взрывы. Густой удушливый дым поплыл над фон Силовым и остальными, вжавшимися в траву офицерами.

Через минуту самолеты исчезли так же внезапно, как и появились, оставив ощущение того, что штаб бригады вдруг оказался на поле боя. Вокруг раздавались испуганные вопли и протяжные стоны раненых.

Вилли, Лейбниц и француз поднялись на ноги, отряхивая с мундиров землю и траву. Пока штабисты пытались наладить управление войсками, генерал Камбо заявил:

– Мы не введем в бой 5-ю бронедивизию до тех пор, пока не будем иметь более точных сведений о противнике и его позициях к северу от Свеце. Посылать новые силы в ту же западню – самоубийство. – Взгляните... – он указал на карту. – Пошлите свою 20-ю бригаду прощупать северное направление. Когда вы обнаружите места сосредоточения противника, мы решим, стоит ли атаковать его или лучше обойти...

Лейбниц выпрямился.

– Это невозможно. В 20-й бригаде только половина техники и личного состава. Именно поэтому мы не поставили ее в атакующие порядки. Кроме того, она все равно оставила позиции... – его голос поднялся до откровенного вызова. – Зачем тратить драгоценное время и передвигать мою последнюю бригаду, если у вас наготове укомплектованная дивизия, которая стоит со включенными моторами и ждет сигнала? Направьте ее в прорыв.

Камбо фыркнул.

– Смешно. "Войска развития успеха должны быть введены в бой после того, как 7-я бронетанковая дивизия обеспечит прорыв", – процитировал он. – Совершенно очевидно, что ваши люди оказались просто не способны выполнить поставленную задачу. Я предупреждал генерала, что вы, немцы, годитесь лишь для гарнизонной службы.

Это была последняя капля. Фон Силов, сверкнув глазами, кивнул:

– Вы совершенно правы. Не случайно во время последней войны немецкие гарнизоны стояли в Париже, Лионе, Шербуре...

К удивлению Вилли, Лейбниц только ухмыльнулся.

– Я не собираюсь стоять и выслушивать все это! – взорвался Камбо.

– Тогда уходите, – спокойно предложил ему Лейбниц. – Мы сражались как следует и понесли тяжелые потери. Такие потери могли быть оправданы только в том случае, если бы атака закончилась успехом, – он стоял совсем близко, почти нос к носу с французом. – Теперь нам не добиться успеха без той помощи, в которой вы, французские ублюдки, нам упорно отказываете. И если мы этой помощи так и не дождемся, значит, эта битва, вся эта война не стоит того, чтобы в ней погиб хотя бы еще один немецкий солдат.

Ошарашенный таким поворотом событий, француз зашагал прочь. Когда он отошел достаточно далеко и не мог их больше слышать, Лейбниц повернулся к Вилли, и тот заметил, что гнев на лице старого генерала уступил место печали.

– Выводи свои батальоны на начальные позиции, Вилли. И передай то же самое майору Шиссеру. Здесь подходящая местность для обороны. Перегруппируемся и будем планировать отступление с боем. Будем отступать хоть до самой Германии, если понадобится.

Итак, по крайней мере в этой точке на карте Польши, франко-германский союз прекратил свое существование.

Глава 36

Нажим

2 ИЮЛЯ, ПАРИЖ

Не желая верить тому, что он только что прочел, Никола Десо еще раз пробежал глазами текст шифровки, которую он стискивал в руке. Наконец он поднял глаза на Мишеля Гюши.

– Монтан уверен в этом?

– Совершенно уверен, – проворчал министр обороны. – Этот Лейбниц и его подчиненные отказались выполнить приказы штаба 2-го корпуса и возобновить атаку. Мало того, они оставили территорию, которую удалось занять сегодня утром. Возможно, они собираются продолжать отход.

– Проклятые боши! – грубое ругательство принесло Десо такое наслаждение, что он повторил его еще раз. Отшвырнув в сторону бланк шифровки, он спросил: – Знают ли об этом в Берлине?

Гюши пожал плечами.

– Кто знает? Штаб корпуса контролирует все линии наземной связи с 7-й танковой дивизией, но ведь у немцев есть радио.

– Проклятие! – Десо считал, что канцлер Германии и его кабинет министров должны бы быть потрясены отказом своей собственной дивизии повиноваться приказам ЕвроКона. К несчастью, он не мог теперь с былой уверенностью предсказывать, какова будет реакция Гайнца Шредера. Российское государственное телевидение уже передало свои первые сообщения о секретных переговорах Каминова с Францией. С тех пор желание Берлина прислушиваться к военным и политическим рекомендациям из Парижа значительно уменьшилось. Да и во время последнего телефонного разговора с канцлером Десо обратил внимание на то, что тон Шредера стал куда более прохладным, почти холодным.

Тут ему в голову пришла еще одна неприятная мысль.

– А как насчет немецких офицеров из штаба самого генерала Монтана? Кто-нибудь их контролирует?

– Они нам не опасны, Никола, – министр обороны слегка качнул головой. – Наши люди уже позаботились об этом. Генерал Висмар и его подчиненные временно изолированы.

Десо немного успокоился. Быстрые, хотя и несколько крутые меры, предпринятые генералом Монтаном, могли предотвратить распространение мятежных настроений 7-й дивизии на другие немецкие части. Когда неповиновение будет сломлено, можно будет принести извинения, выплатить компенсации и даже сделать одно-два перемещения по служебной лестнице, так чтобы у немцев не было повода лишний раз топорщить перья.

– Отлично, – Десо поджал губы. – Какие еще были приняты меры, чтобы изолировать генерала Лейбница и его солдат?

Гюши перечислил торопливой скороговоркой:

– Войска 5-й дивизии генерала Беллара перерезали все дороги, ведущие к месту дислокации 7-й бронетанковой дивизии немцев, прекращена доставка всех видов снабжения... – он мрачно улыбнулся. – В конце концов, если эти трусы не собираются атаковать, то им не нужны ни топливо, ни боеприпасы. Ни продовольствие.

Десо одобрительно кивнул.

– Неплохо, неплохо.

Затем он вдруг нахмурился. Одна только изоляция не решит всех проблем, во всяком случае – вовремя. Учитывая все большее и большее количество американских и английских войск, прибывающих на польскую землю, ЕвроКон не мог позволить себе ждать до тех пор, пока непокорная дивизия начнет голодать и сдастся. Он так и сказал Гюши.

Министр в ответ только развел руками.

– Что вы предлагаете?

Действительно, что? Десо пришла в голову мысль расправиться с мятежниками руками противника. Диверсионно-десантные подразделения коммандос Великобритании и США вкупе с польскими партизанами превратили жизнь многочисленных немецких и французских гарнизонов, разбросанных по оккупированной территории Польши, в сущий ад. Почему бы им не напасть на генерала Лейбница и его мятежную дивизию? Это был дерзкий отчаянный план, и риск едва ли не перевешивал те положительные результаты, которые могли быть достигнуты в случае успеха. Так бы считал человек более осторожный, но Десо, памятуя о гораздо более тщательно продуманных операциях, которые одна за другой терпели крушения на его глазах, склонен был пойти на этот авантюрный шаг.

Слегка наклонившись вперед, он без обиняков изложил министру обороны свой план, как заставить подчиниться непокорных бошей. В любой армии подразделения строились на принципах строгого подчинения нижестоящих вышестоящим. Младшие офицеры, сержанты и рядовые были воспитаны именно в духе беспрекословного подчинения. И если Монтан сумеет быстро отсечь дивизионную верхушку от подчиненных, последним не останется ничего лучшего, кроме как подчиниться новому командованию.

Гюши выслушал его в молчании. Он был потрясен. Когда Десо закончил, министр обороны сказал с тревогой:

– Бог мой, Никола! Если что-то не заладится... или кто-то проговорится... – он затряс головой. – Может разразиться самая настоящая катастрофа.

– Совершенно верно, – решительно подтвердил Десо. – И именно поэтому мы не должны ошибаться. Именно поэтому никто из тех, кто может проговориться, не должен будет остаться на своих постах. Ты понимаешь?

Министр обороны кивнул, хотя выглядел по-прежнему потрясенным.

– Тогда направь соответствующие распоряжения генералу Монтану. А распоряжения будут вот какими... – он скомкал в руке бланк шифровки и с силой швырнул ее в мусорную корзину, содержимое которой его помощники резали специальными машинами на мелкие полоски и сжигали в конце каждого рабочего дня.

Когда Гюши вышел, Десо откинулся на спинку кресла и стал обдумывать сложившуюся на фронтах ситуацию, причем уголки его рта незаметно опускались все ниже. На каждом шагу все его усилия разбивались о неблагоприятное стечение обстоятельств или о некомпетентность подчиненных и исполнителей. Сначала Дюрок провалил операцию по разгрому венгерского сопротивления. Затем излишне самоуверенные генералы пообещали ему победу над Польшей в течение нескольких дней, тогда как на деле все вылилось в недели кровопролитных боев. Адмирал Жибьерж, не сумевший нанести ядерный удар. Уничтожение драгоценных французских ядерных ракет. Катастрофа в Москве. А теперь еще и провал наступления на Гданьск.

Неожиданно Десо изо всех сил ударил кулаком по столу. Идиоты! Беспомощные кретины! Глядя на карту, расстеленную на краю стола, он ясно видел, что захват польского порта был единственной возможностью закончить эту войну победой.

Его специалисты по разведке продолжали настаивать на том, что в Польше по-прежнему находятся две дивизии Объединенных вооруженных сил. Новый штурм при поддержке свежих войск Европейской Конфедерации все еще мог привести к успеху. Вот только где ему взять эти свежие силы?

Во всяком случае не в Германии. У правительства Шредера осталось только несколько батальонов Территориальной армии и одна мотопехотная дивизия, которая была оставлена для охраны границ и военных объектов. Месяц боевых действий совершенно обескровил некогда мощную германскую армию. При мысли об этом на губах Десо появилась тонкая, невеселая улыбка. Наконец-то война принесла хоть один положительный результат.

Франция была в гораздо лучшем положении. У нее все еще оставались ее пятидесятитысячные силы быстрого реагирования, состоящие из аэромобильных войск, частей морской пехоты, воздушного десанта и легковооруженных сил быстрого развертывания. Тут его улыбка погасла. Эти войска были нужны для того, чтобы оборонять военные объекты от рейдов коммандос противника. К тому же они были совершенно необходимы, чтобы подавлять волнения среди населения страны. По мере того как война затягивалась, в больших городах, таких как Париж, Лион, Лилль и других, все чаще и чаще происходили взрывы недовольства – предвестники еще более сильных волнений. Жандармерия же весьма неохотно шла на подавление беспорядков.

Десо мрачно посмотрел на карту еще раз. Возможно, даже придется оставить захваченные территории в Венгрии и отправить в Польшу часть 4-го Армейского корпуса генерала Фабвьера. При мысли о том, что, быть может, придется позволить венгерским повстанцам одержать эту пропагандистскую победу, о которой они немедленно примутся трубить на всех перекрестках, лицо его перекосилось.

Взгляд Десо упал на Бельгию. Где, черт побери, эти две боевые бригады, которые им было приказано направить в распоряжение ЕвроКона? Он отчаянно нуждался хотя бы в этих войсках, чтобы высвободить французские части для службы на передовой. Задержка не могла быть оправдана даже тем, что сеть железных дорог Германии и Франции была повреждена налетами авиации противника – за это время проклятые бельгийцы вполне могли бы дойти до своих новых мест дислокации пешком!

Десо мысленно сделал себе пометку не забыть поднять этот вопрос в разговоре с бельгийским послом и вышел.

* * *

3 ИЮЛЯ, ШТАБ 7-й БРОНЕТАНКОВОЙ ДИВИЗИИ В РАЙОНЕ БЫДГОЩ, ПОЛЬША

Казалось, знойное летнее утро будет длиться целую вечность. Генерал Лейбниц, подполковник Вилли фон Силов и двое других командиров бригад, изнемогая от жары, сидели в редкой тени одинокого дерева. После двух бессонных ночей, все офицеры были утомлены и раздражены сверх обычного.

Отсутствие ветра усиливало жару и выглядело символично. Ничто не двигалось. Штаб можно было расположить и в чистом поле, но между деревьев он был в большей безопасности, и поэтому дивизия расположилась вдоль опушки большого леса, углубившись в него метров на пятьдесят.

Штабные машины М577 были установлены в форме креста, а между ними было натянуто нечто вроде тента из камуфляжной сети, поддерживаемое шестами. Неподалеку стояли штабные машины бригад, также тщательно закамуфлированные и окруженные стрелковыми окопами роты штабной охраны. По периметру этой позиции были установлены несколько бронетранспортеров, которые своими скорострельными пушками значительно увеличивали огневую мощь обороняющихся.

Вилли снова посмотрел на часы. С тех пор как он в последний раз заметил время, прошло всего несколько минут. Человек, которого они ждали, запаздывал. Как и всегда.

За двадцать четыре часа, прошедшие с тех пор, как они послали этого кретина Камбо паковать чемоданы, дивизия проигнорировала один приказ корпуса, предписывающий им немедленно возобновить наступление, и другой, согласно которому им необходимо было прибыть в штаб корпуса для проведения "срочного совещания".

Последнее послание 2-го Армейского корпуса было гораздо более многообещающим. В нем говорилось о необходимости "встречи", во время которой предлагалось обсудить "возникшие трудности в управлении войсками". Ради этого, сам генерал Монтан готов был прибыть в расположение дивизии.

И вот теперь они ждали личный вертолет командующего корпусом, который должен был прилететь с минуты на минуту. Они по-прежнему не представляли себе, что скажет им генерал Монтан, однако его готовность вести какие-то переговоры обрадовала их. Генерал Лейбниц ворчливо заметил по этому поводу, что это была "первая разумная вещь, которую сделают французы". Все прочие действия, предпринятые французскими "союзниками", успокаивали куда меньше. Снабжение было приостановлено, и в дивизии оставалось топлива и боеприпасов лишь на один серьезный оборонительный бой. Разведывательные группы, высланные во все стороны, сообщали о кордонах французских войск, выставленных на всех главных и большинстве второстепенных дорог. В данных обстоятельствах любое движение дивизии могло послужить детонатором нового серьезного столкновения, на сей раз между бывшими союзниками. Подобное столкновение, да еще на передовой, на глазах вражеской армии, могло иметь самые гибельные последствия, и разум Вилли, человека военного до мозга костей, восставал против подобной возможности.

Он нахмурился. Возникшую проблему нужно было решать быстро. Продовольствие и топливо в определенных обстоятельствах были, конечно, вещами незначительными, однако теперь они быстро превращались в вопросы стратегически важные.

К счастью, американцы пока не предприняли попыток контратаковать. Никто не знал, что известно противнику о "мятежной" дивизии, но было очевидно, что и немцы, и французы приложат максимум усилий, чтобы информация об этом не просочилась к противной стороне. И те и другие вели себя подобно членам аристократического семейства, которые ссорятся трагическим шепотом, лишь бы не услышали соседи.

Предупреждающий крик наблюдателя заставил их вскочить. Серо-зеленая "Пума" – вертолет командующего – медленно заходил на посадку на площадку перед самым штабом дивизии.

Вилли посмотрел налево, потом направо. Стрелки в ближайших окопах следили за вертолетом с напряженным вниманием, и это было в его глазах показателем того, насколько сильно пошатнулись доверительные отношения между "союзниками".

"Пума" опустилась на землю, взметнув в воздух тучу пыли и сухой травы. Казалось, ее огромным винтам нужна целая вечность, чтобы замедлить свое вращение. Наконец лопасти провисли и замерли, а бортовой люк стал открываться.

Внезапно Вилли услышал за спиной громкий взрыв. Вслед за ним из леса донесся приглушенный расстоянием треск автоматических винтовок. Вилли завертел головой, пытаясь понять в чем дело или обнаружить источник звуков. Стрельба продолжалась, становясь более ожесточенной.

Совсем рядом прозвучали новые выстрелы. Расположившиеся неподалеку солдаты обстреливали приземлившийся вертолет, из которого вместо генерала посыпались французские десантники в полном боевом облачении. Они уже стреляли, и Вилли услышал противный свист пуль над головой.

Майн Готт! Вилли упал на колено и рванул с плеча автомат МР5. Генерал Лейбниц и два командира бригад уже распластались в траве, держа в руках свое оружие. Никто не хотел разделить участь Бремера.

Из-за деревьев на краю поляны выскочил французский боевой вертолет "Газель", за ним – еще один. Прижимаясь к земле, они понеслись вдоль опушки, выискивая цели. Под брюхом одного из них внезапно возникло облачко дыма, и ракетный снаряд, сорвавшись с направляющих, мелькнул между деревьями.

Один из "Мардеров", стоявший в нескольких десятках метров в стороне, взорвался, пораженный в борт мощной противотанковой ракетой, и Вилли увидел, как подлетела в воздух сорванная взрывом башня с 25-миллиметровой пушкой.

Однако немецкие бронетранспортеры несли на броне портативные противотанковые ракеты "Милан". Не успел французский пилот выпустить второй "Хот", как экипажи остальных "Мардеров" отомстили за гибель своего собрата. Ракета "Милан" взлетела чуть не вертикально вверх из ближайшего окопа, и вертолет, шедший на малой скорости и на небольшой высоте, уже не мог уклониться. Ракета угодила точно в двигатель. Несущий винт, начисто оторванный взрывом, бешено вращаясь, отлетел вверх и скрылся из вида, а объятые пламенем остатки вертолета врезались в землю. Второй вертолет ответил огнем скорострельной 20-миллиметровой пушки, наугад поливая снарядами лес. Фон Силов услышал крики – это часть снарядов попала в стрелковые ячейки пехоты.

На это, однако, ушло время, достаточное для того, чтобы второй "Мардер", скрытый масксетью, успел развернуть башню и выстрелить. Длинная очередь его автоматической пушки, казалось, пригвоздила вертолет к одному месту. Бронебойные снаряды отрывали от "Газели" изрядные куски до тех пор, пока груда горящего металла не рухнула на землю.

Затем бронетранспортер выстрелил еще раз, целясь во французскую "Пуму". Полутора дюжин снарядов хватило, чтобы опрокинуть вертолет на бок и поджечь его. Коммандос, застигнутые огнем на открытой местности, яростно отстреливались, но эффект внезапности, на который они рассчитывали, не сработал. Кроме того, их больше не поддерживали мощные огневые средства штурмовых вертолетов. Несколько французов уже были либо убиты, либо тяжело ранены, и Вилли мрачно подумал, что оставшимся тоже долго не продержаться.

Однако в лесу позади него все еще гремели взрывы ручных гранат и звучала стрельба, и фон Силов догадался, что французы применили двусторонний охват. Одно подразделение незаметно просочилось в лес, чтобы напасть на штаб дивизии с тыла, в то время как два взвода десантников в "Пуме" должны были отрезать им последнюю возможность к отступлению.

Лейбниц встал с земли.

– Солдаты нуждаются в нашей помощи, господа, – он махнул головой в сторону леса, откуда доносилась стрельба. – Идемте.

Вилли кивнул и крепче сжал в руках автомат. Держа личное оружие наготове, четверо старших офицеров покинули поляну и углубились в лес. Не успели они зайти под деревья и на двадцать шагов, как длинная очередь заставила их ничком броситься на землю.

Йенсен, командир 20-й танковой бригады, вскрикнул один раз и затих. Пуля пробила ему голову.

Фон Силов, чувствуя, как быстро бьется в груди сердце, лежал в траве и внимательно оглядывался по сторонам. Повсюду были разбросаны неподвижные тела немецких и французских солдат. Ближайшие деревья, растущие на расстоянии нескольких метров друг от друга, не могли дать сколько-нибудь приличной защиты и только затрудняли обзор. Стрельба раздавалась со всех сторон, то затихая, то возобновляясь с новой силой, однако она не прерывалась ни на минуту, а рев пламени неподалеку еще сильнее сбивал его с толка.

Неожиданно Вилли увидел двух французских солдат, которые стремительными перебежками пробирались к какой-то точке по правую руку от Вилли. Почти в ту же секунду французы обнаружили залегших в траве немцев и резко остановились, вскидывая винтовки. Но опоздали.

Фон Силов потянул спусковой крючок своего автомата и дал по врагу несколько коротких прицельных очередей, и сраженные десантники упали. Однако его выстрелы привлекли к нему внимание противника. Уголком глаза Вилли заметил быстрое движение – между деревьев появились еще двое французов. Метнувшись вбок, они залегли за какими-то кустарниками неподалеку. Вилли в отчаянной попытке помешать им развернул свой МР5, зная, что не успеет.

В воздухе мелькнули две гранаты.

– Берегись! – крикнул Вилли, зарываясь лицом в траву. Одна из гранат упала довольно далеко и взорвалась, не причинив никому вреда, зато вторая упала не дальше двух метров от Вилли.

БАММ! Взрывная волна удивительно плотного и горячего воздуха чуть было не приподняла Вилли над землей. Он отчаянно впился пальцами в траву, помня о сотнях стальных осколков, которые в эти мгновения проносятся над его головой, с силой разлетаясь во всех направлениях из точки, расположенной не больше, чем в трех-четырех шагах от него. Он ожидал услышать их визг, однако близкий взрыв заглушил все звуки, и пока Вилли напряженно ждал, когда же хоть один из осколков поразит его, все они уже пролетели мимо. И он все еще был жив.

Его опыт подсказывал ему, что последует теперь, и он постарался как можно скорее справиться с головокружением и взяться за оружие. Автомат, казалось, весил не меньше тонны, и Вилли не был уверен, что сможет как следует прицелиться. Кроме того, его глаза запорошила земля, и у него не было времени их протереть.

В конце концов ему удалось выпустить длинную очередь в направлении куста, за которым скрывался противник. Он не слишком хорошо прицелился, но его спасло то, что он выстрелил спустя считанные секунды после взрыва гранаты. Он ни в кого не попал, однако его стрельба застала врасплох французских десантников, поднимающихся из-за укрытия, чтобы пересечь открытое пространство сразу после взрывов. Вилли заставил их снова нырнуть за куст.

В этот момент генерал Лейбниц и майор Шиссер, командир 20-й бригады, один за другим выстрелили по кустам прицельными очередями. В ответ оттуда раздался вопль, потом кто-то громко и хрипло застонал и все затихло.

Только несколько секунд спустя Вилли осознал, что в лесу наступила тишина, которая казалась особенно тревожной после недавнего оглушительного грохота. В ушах фон Силова все еще звенело, и он продолжал водить стволом автомата из стороны в сторону. Может быть, за деревьями скрываются другие вооруженные враги, ожидая, пока они пошевельнутся? Или французы побеждены, раз прекратился огонь с их стороны? В первом случае, им необходимо лежать неподвижно, чтобы остаться в живых. Во втором случае, продолжать притворяться мертвым было бы глупо.

– Герр генерал! – донесся голос майора Фейста. Фон Силов вздрогнул, внезапно осознав, в каком напряжении он находился. Лейбниц отозвался откуда-то из травы. Опасность миновала, хотя прошло всего несколько минут.

Вилли медленно поднялся, стараясь справиться с болью и слабостью во всем теле, и подошел к кусту, который они так недавно поливали огнем. За кустом, неестественно вывернувшись, лежали два тела. Вилли тронул одного из французов носком ботинка и перевернул на спину, рассматривая его форму. Серебряная эмблема на красном берете в форме крыла и сабли принадлежала 13-му Аэромобильному драгунскому полку, элитному подразделению французской армии, такому как немецкие войска глубинной разведки или американские войска специального назначения. И все же они были побиты. Вилли мрачно кивнул – совсем неплохой результат для штабной роты. Однако следовало отдать должное и генералу Лейбницу. Как и фон Силов, командир 7-й танковой дивизии получил жестокий урок, когда неожиданный рейд поляков унес жизнь Георга Бремера, и сделал верные выводы, обеспечив усиленную охрану штаба своей дивизии.

Между деревьев появился запыхавшийся майор Фейст. Еще не успев толком остановиться, он начал свой торопливый доклад.

– Никак нет, герр генерал, – донеслось до Вилли. – Никаких сообщений о нападении на другие подразделения не поступало. Ни поляки, ни французы... Я насчитал около двадцати мертвых французских десантников, пока разыскивал вас Мы пытаемся установить, как им удалось просочиться в наш тыл, но очевидно, что для этого им потребовалось много времени, должно быть, вся ночь.

Лейбниц прорычал что-то яростное, почти звериное. Французы и не думали начинать никаких переговоров. Глядя на тела германских солдат, мертвых или раненых, генерал проворчал:

– Похоже, у нас появился новый противник.

– Нет, – возразил Вилли, неожиданно для себя опустив формальное обращение к вышестоящему начальнику. – Противник у нас только один.

Скоротечность боя не позволила ему до конца осознать всю глубину коварного замысла генерала Монтана, и он чувствовал лишь гнев, бурлящий внутри. До этого нападения французы были лишь глупцами, которые все время пытались тянуть одеяло на себя. Теперь они превратились в преступников.

Генерал Лейбниц кивнул и повернулся к майору Фейсту.

– Передайте мой приказ всем подразделениям: встречать огнем всех французов, каких они только увидят... – он помолчал. – И организуйте мне прямую связь с Берлином по защищенному каналу.

* * *

4 ИЮЛЯ, ГРУППА ДЕСАНТНЫХ ТРАНСПОРТОВ В РАЙОНЕ БЕЛЬГИЙСКОГО МОРСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ, КОРАБЛЬ ВМС США "ИНЧХОН"

Темный мостик "Инчхона" был не совсем подходящим местом для прогулок. Здесь было слишком много людей и слишком много оборудования, а темнота увеличивала шансы столкнуться с кем-либо. Несмотря на это, адмирал Джек Уорд продолжал вышагивать по палубе, сжигая излишек адреналина в крови. Ожидание тянулось и тянулось, а полчаса казались вечностью.

Поправив на носу очки, он развернулся и снова зашагал по мостику. Прохладный ночной воздух Северного моря казался еще холоднее из-за скорости в пятнадцать узлов, и адмирал был рад плотной куртке цвета хаки.

Бельгийский берег казался темной линией, которая была бы совершенно незаметна, если бы не находилась на самой границе между морем и небом. Несколько редких огоньков обозначали собой поселки, а большое светлое пятно было портовым городом Остенде. Огромную темную панораму освещал лишь тонкий серпик луны, а гладкую поверхность воды не волновал ни малейший бриз.

Темнота могла таить в себе многое, например, – оперативное соединение десантных кораблей, стремительно продвигающихся сейчас к береговой линии. Первая волна скоростных десантных катеров на воздушной подушке вышла в море пятнадцать минут назад.

Берег казался далеким, но адмирал лучше, чем кто бы то ни было знал, что, начиная с полуночи, им постоянно угрожает опасность. Они находились вне пределов досягаемости береговой артиллерии, однако ракетные батареи береговой охраны были высокомобильны, и их было нелегко обнаружить.

До сих пор Уорду и его командирам кораблей везло. Воспользовавшись тем, что флот Объединенных сил имел на море преимущество, адмирал отважился на переход при дневном свете, а ночью совершил лишь короткий бросок, выводя десантные силы на позиции для высадки. Темнота была им на руку, и если все пройдет без осложнений, то первая волна десанта успеет высадиться на берегу и закрепиться на нем уже к рассвету.

И все же он волновался. То, что их не обнаружили, а также благоприятная погода, давало им возможность благополучно начать десантирование, но элемент внезапности мог пропасть из-за простой случайности – вышедшего в море рыбака с радиостанцией на борту или какого-нибудь бездельника на берегу с достаточно острым зрением. Скрытность при высадке десанта решала многое, если не все.

Буквально все самолеты Объединенных сил находились в воздухе, обеспечивая воздушное прикрытие, подавляя близлежащие радарные установки и узлы связи или нанося удары по береговым базам противника. Воздушные налеты на Дюнкерк, Лилль, Кале должны были отвлекать силы французов до тех пор, пока они не выполнят задуманное.

Но если их обнаружат в такой близости от побережья, с катерами и вертолетами на борту, даже ослабленные ВВС и флот ЕвроКона получат отличную возможность поупражняться на реальных целях. Риск по-прежнему был велик.

Адмирал бросил взгляд на полетную палубу "Инчхона". Ряды "Оспри" замерли в ожидании, а рядом с каждой машиной выстроились десантники. Через несколько минут после поступления команды они вместе с отрядами морской пехоты других кораблей будут в воздухе. Вертолеты были самым быстрым способом доставки десанта на берег, но и самым уязвимым, поэтому высадку начинали войска на катерах.

Уорд подошел к неподвижной темной фигуре, занявшей его кресло. Человек, казалось, спал, что было бы неудивительно в такой поздний час. Адмирал, однако, знал, что это не так.

– Скоро все будет ясно, Росс.

– Как быстро идут катера, адмирал? – негромко спросил Хантингтон.

– Около сорока узлов при такой загрузке.

Чтобы достичь берега, им понадобится около получаса. Во время второй мировой войны на высадку, как правило, уходило вдвое больше времени при том, что корабли подходили к берегу гораздо ближе.

– Что может быть длиннее вечности? – полушутя, спросил Хантингтон.

* * *

РОТА "С" 3-го БАТАЛЬОНА 5-й ЭКСПЕДИЦИОННОЙ БРИГАДЫ МОРСКОЙ ПЕХОТЫ США

Командир роты "С" Морской пехоты США капитан Чарли Гейтс выглянул из-за носовой аппарели десантного катера. Прохладный морской воздух, бивший ему в лицо со скоростью сорока узлов заставил его крепче вцепиться в металлический поручень.

– Если бы я мог что-нибудь рассмотреть, – пробормотал он. Но катер был еще слишком далеко от берега, так что он ничего не видел даже через свои мощные приборы ночного видения. Капитан Гейтс знал, что темнота может скрывать все, что угодно – даже целую армию, а когда он увидит вспышки выстрелов, будет уже слишком поздно и для него самого, и для его людей.

С другой стороны, если он ничего не видит, то кто бы ни ждал его на берегу, вряд ли сможет различить что-то на воде, если, конечно, у него не будет приставки ночного наблюдения. В подобном оборудовании не было ничего необычного, но даже если противник засечет их катера, то стрелять по ним он сейчас не будет. Он дождется, пока катера пристанут к берегу и опустят сходни. И вот тогда...

"Прекрати думать о подобной ерунде", – велел он себе. Он получил боевой приказ, а разведка сообщила, что с берега огня не будет. Все должно было пойти как по маслу.

Гейтс повернулся, чтобы в последний раз проверить своих людей. В темноте он мог различить только силуэты. Каждый десантник занимал свое привычное место, терпеливо ожидая, когда же закончатся тридцать минут, необходимые катеру, чтобы достичь береговой линии. Каждый десантник был тяжело нагружен снаряжением и оружием; с этим грузом было нелегко найти удобное положение для отдыха, однако его люди ухитрялись приспособиться.

Теперь они были уже близко. Гейтс повернулся в ту сторону, где расположились его лейтенанты, и несколько раз взмахнул сжатым кулаком. С обманчивой беззаботностью наблюдал он за тем, как офицеры разыскивают в темноте своих сержантов и как рота начинает шевелиться, изготавливаясь к выгрузке.

Он знал, в каких условиях придется высаживаться. Ровное неглубокое дно будет постепенно повышаться, выводя их к дамбе, по гребню которой проходит дорога. В глубине, за дорогой, сгрудились склады и мастерские – превосходное укрытие для танков и пехоты противника, если они, конечно, здесь были.

Катера на воздушной подушке стали замедлять ход, и тональность гудения их турбин изменилась. Никто не горел желанием врезаться в берег на скорости сорока узлов, но даже теперь двигатели катеров ревели оглушительно, если где-то на берегу прятались враги, им не было нужды видеть десантников. Они могли бы услышать их приближение на расстоянии нескольких миль.

– Я их вижу, капитан! – раздавшийся в наушниках голос командира катера заставил его подпрыгнуть. Гейтс посмотрел в застекленную кабину, где располагался "водитель" этой шумной штуковины. Мичман указывал рукой туда, где и без него капитан заметил созвездие ярких огней.

Огни – красный, белый и голубой – находились прямо по курсу. Чуть правее загорелись еще огни – именно в том месте, где они и должны были показаться. Ни трассеров, никаких других признаков жизни не было заметно даже сквозь приборы ночного наблюдения. Отлично.

– Нас встречают, – объяснил он в свой микрофон, и в ответ ему тут же ожили и засверкали ходовые огни катера, чуть не ослепив его в темноте.

Катер на воздушной подушке грузно пристал к берегу, разбрасывая во все стороны брызги воды и мелкие камни, даже несмотря на то, что его гигантские пропеллеры вращались все медленней.

Лишь только носовая аппарель оказалась на грунте, Гейтс бегом бросился по ней на берег, торопясь покинуть уязвимое судно. Каменистый, усыпанный крупной галькой берег, не слишком подходил для быстрого бега, особенно в темноте, но капитан почувствовал, как напряжение понемногу отпускает его. Очутившись на твердой земле, он снова обрел уверенность. Самое худшее было позади.

Как и планировалось, рота "С" веером рассыпалась в разные стороны, чтобы занять огневые позиции и обеспечить безопасный участок десантирования для второй волны морской пехоты. Сам капитан поспешил туда, где в темноте горели сигнальные огни. За ним следовали радист и одно из отделений 1-го взвода.

Рядом с металлической рамой, на которой были укреплены сигнальные фонари, стояло три человека. Сначала они выглядели просто как силуэты, затем – когда Чарли Гейтс развернулся к ним – на них упал свет маячковых огней, и он увидел перед собой троих офицеров в камуфлированной форме, но не в касках, а в беретах.

Капитан Гейтс перешел с бега на быструю ходьбу, забрасывая винтовку на плечо и непроизвольно поправляя навьюченное на себя снаряжение. Двое из троих шагнули ему навстречу, и Гейтс, несмотря на темноту, сумел рассмотреть их: один был высоким человеком с худым лицом и черными жесткими усами, второй был пониже и чисто выбрит. Их незнакомые знаки различия, однако, смутили его. Правда, в данных обстоятельствах это было последним, о чем ему следовало беспокоиться, но от приобретенной с годами привычки отказаться было не так-то легко.

Высокий, видимо, поняв его замешательство, пришел к нему на выручку и первым отдал честь.

– Майор Вандендрайз, – представился он на английском, но с сильным акцентом. – Бельгийские вооруженные силы. А это полковник Луйтен, Голландская королевская армия, – он кивнул в сторону своего невысокого спутника и улыбнулся. – Добро пожаловать в Бельгию.

– Капитан Гейтс, морская пехота США, – Чарли в свою очередь козырнул. – Я чертовски рад вас видеть, господа.

Повернувшись к своему радиотелефонисту, он приказал:

– Передай на базу – "Багинет".

* * *

БОРТ КОРАБЛЯ ВМС США "ИНЧХОН"

– Сообщение от первой волны десанта, сэр! – это объявление, сделанное на мостике через интерком, заставило всех на мгновение замереть. – Они передают "Багинет", сэр.

Уорд с шумом выдохнул и широко улыбнулся, ни капли не заботясь о том, что, быть может, выглядит в глазах подчиненных спятившим старикашкой. Ему хотелось пуститься в пляс. Вахтенный экипаж на мостике "Инчхона" был слишком хорошо подготовлен и дисциплинирован, чтобы выразить свое настроение громкими криками или хотя бы одобрительными возгласами, но повсюду адмирал видел улыбки под стать своей собственной.

Словечко "Багинет" было условным сигналом, означавшим что десантники на берегу встретились с друзьями из числа бельгийских военных. "Кинжал" обозначал бы спокойную высадку, но без какого-либо контакта с кем-либо. "Рапира" означала бы враждебный прием – иными словами, полный и окончательный провал всей миссии.

Наконец Уорд осознал, что все находящиеся на мостике смотрят на него и что капитан Марч вежливо стоит рядом с ним, ожидая приказаний. Он тоже улыбался, однако было заметно, что его снедает нетерпение.

– Отправляйте вторую волну десанта и передайте во все подразделения, что нас встречают друзья.

Марч четко повернулся и поспешно вышел.

К тому времени, когда адмирал снова вышел на крыло мостика, последние десантники уже загрузились в вертолеты и огромные винты "Оспри" начали вращаться. Он попробовал представить себе, что чувствуют десантники, зная, что на берегу их не встретит прицельный огонь противника. Вместо того, чтобы сражаться с врагом, им предстояло поддержать друзей.

Внизу, на полетной палубе, винты конвертопланов завращались быстрей, и шум, производимый их мощными моторами по шести тысяч лошадей в каждом, превратился в громкий и грозный рев. Этот рев продолжал нарастать, и, когда он достиг своего пика, все четыре "Оспри" один за другим оторвались от палубы и по изящной дуге направились к дружественному берегу. Вторая волна морского десанта будет на суше через считанные минуты, и к рассвету весь батальон, находящийся на борту "Инчхона" вместе с остальными подразделениями экспедиционной бригады морской пехоты, располагавшейся на других кораблях десантной группы, уже займет позиции.

Когда же станет достаточно светло, транспортные суда конвоя, везущие в трюмах танки, орудия и боеприпасы 1-й бронекавалерийской и 4-й пехотной дивизии, войдут в порты Голландии и Бельгии. Они смогут выгрузить свой груз на пирсы и причалы, а не на завоеванный на берегу плацдарм. То, что могло обойтись в десятки человеческих жизней и, что было еще важнее, отняло бы немало драгоценного времени, будет происходить "при отсутствии сопротивления противника".

Уорд внезапно вспомнил про Хантингтона, который все еще сидел в адмиральском кресле, и приблизился, чтобы поздравить его с благополучным исходом десантирования. Бросив взгляд на лицо Росса, он отвернулся. Он сумеет сделать это позже, когда советник президента проснется.

* * *

ПАРИЖ

Не обращая внимания на бег времени, Десо провел за своим рабочим столом несколько часов и дождался рассвета, пытаясь примириться с последними неудачами армии. Разведывательные сводки и другие документы аккуратной стопкой лежали на углу его стола, в то время как остатки позднего ужина загромождали расстеленную на столешнице карту. Десо перестал следить за поступающей информацией – он слишком хорошо представлял себе проблемы, с которыми столкнулась Франция, и знал, что ни одна бумажка не сможет решить ни одной из них.

Рейд спецподразделения генерала Монтана против мятежного командования 7-й бронетанковой дивизии полностью провалился. Теперь генерал Лейбниц из упрямца, не желающего идти на компромисс, превратится в откровенного врага.

Десо нахмурился. Он уже столкнулся с неприятным фактом неповиновения германской дивизии и со скрытым саботажем приказов ЕвроКона. Дальнейшая перспектива, однако, была еще хуже.

Правительство Шредера, проинформированное об отказе своей дивизии повиноваться приказам, отчего-то не спешило освободить генерала Лейбница от должности или издать приказ о его аресте. Казалось, что отказ нескольких тысяч солдат исполнять законные директивы штаба привел к полному параличу берлинских политиков и военачальников.

Теперь, пока этот вопрос не будет решен, он не может полагаться ни на одно германское подразделение, будь то в Польше или за ее пределами. Наступление ЕвроКона забуксовало и остановилось. В самом деле нельзя было ожидать, что французские войска станут драться в полную силу, ибо теперь им придется не столько смотреть вперед, сколько оглядываться назад. Еще хуже было то, что линии снабжения французских войск проходили по территории Германии и теперь находились в постоянной опасности. Что будет, если железнодорожные служащие или немецкие солдаты, охраняющие эти пути снабжения, вздумают последовать примеру 7-й танковой?

А что если американцы прознают о мятеже? Сколько они станут выжидать, прежде чем вобьют свой клин в трещину, появившуюся в здании ЕвроКона?

Десо зажмурился от резкого света настольной лампы, пытаясь прогнать острую боль, которая буквально разламывала голову. Количество вариантов, к которым он мог бы прибегнуть, стремительно сокращалось.

– Господин министр... – в дверях кабинета появился Радэ, один из его сегодняшних помощников. Он обратился к Десо довольно неуверенно, и еще более робко он чувствовал себя, кладя на стол перед министром один-единственный листок бумаги.

Десо взял документ в руки. Прежде чем он успел спросить, в чем дело, его помощник стремительно вышел. "Скверные новости, должно быть, – смиренно подумал Десо. – Интересно, что немцы выкинули на этот раз".

Его перегруженному мозгу потребовалось несколько мгновений, чтобы сосредоточиться на тексте сообщения, и ему пришлось прочитать его два раза, прежде чем до него дошло, что о Германии в нем вовсе не упоминается.

Бельгийская граница внезапно оказалась закрыта для любого наземного и воздушного движения. Молчание средств связи не позволяло определить причину закрытия границ. Телефонные и кабельные линии молчали, а государственные теле– и радиокомпании вовсе не выходили в эфир. Даже радиосвязь была невозможна из-за сильных помех, создаваемых станциями подавления Объединенных вооруженных сил, которые работали во всю мощь, обеспечивая рейды авиации против объектов на северо-востоке Франции.

Его подчиненные из Министерства иностранных дел не могли связаться ни с посольством в Брюсселе, ни с консульствами в других городах.

Десо читал дальше и чувствовал, как внутри него все холодеет. Что бы там ни происходило, это затрагивало не одну лишь Бельгию. Станции радиоперехвата Департамента внешней безопасности сообщали, что все радиостанции и телевизионные центры традиционно нейтральных Нидерландов прервали свои передачи и призывают голландских резервистов явиться на сборные пункты. Посольство Франции в Гааге было уведомлено правительством Голландии о том, что в скором времени послу будет зачитано "чрезвычайно важное" правительственное заявление.

На мгновение Десо подумал о том, что все это попахивает мистификацией, дьявольски хитрым трюком разведывательных служб Англии и США, однако вынужден был признать, что масштаб действий делал это предположение маловероятным. И тут же новые вопросы вихрем закружились у него в голове. Связано ли это с Германским кризисом? И если связано, то как?

Десо сорвал трубку стоявшего на столе телефонного аппарата и набрал специальный код прямой связи со штаб-квартирой Департамента внешней безопасности. Ему необходимо было узнать мнение Морина.

– Кабинет директора, – раздался на другом конце линии взволнованный голос.

– Это Десо. Срочно свяжите меня с начальником Департамента.

Последовала пауза.

– Прошу прощения, господин министр, но, к сожалению, в настоящий момент начальник Департамента не может с вами говорить.

От ярости перед глазами Десо повисла красная пелена.

– Мне наплевать, моется он, спит или проводит время с любовницей! Отыщите его и доставьте к телефону. Вам ясно?

Как ни странно, но эта его вспышка, казалось, прибавила уверенности человеку на другом конце провода.

– Боюсь, что это невозможно, господин министр, – решительно отчеканила трубка. – Я передам господину Морину, что вы звонили, и он свяжется с вами, как только освободится.

На этом разговор прервался.

Десо с отвращением уставился на зажатую в кулаке телефонную трубку, в которой что-то шуршало и потрескивало. Похоже было на то, что первые крысы начали покидать его тонущий корабль.

* * *

ШТАБ 7-й БРОНЕТАНКОВОЙ ДИВИЗИИ

Вилли фон Силов очнулся от беспокойного сна. Кто-то громко кричал: "По местам!", – и солдаты бегом занимали свои позиции. Неужели французы снова атакуют, на сей раз в полную силу, или поляки с американцами решились на ответный удар? Скатившись с койки, Вилли подхватил автомат и выбежал из палатки в серые предрассветные сумерки. Генерал Лейбниц и Шиссер были уже на ногах, и оба выглядели встревоженными. Все трое побежали на источник звуков и с облегчением увидели запыленного и усталого лейтенанта, который слезал с седла гражданского мотоцикла.

Когда он заметил спешащих к нему офицеров, вся усталость тут же соскочила с него. Поспешно одернув мундир, он выпрямился и, отдав честь, доложил:

– Оберлейтенант Майер, штаб 2-й мотопехотной дивизии, герр генерал.

Вилли навострил уши. 2-я пехотная дивизия была еще одной германской дивизией 2-го Армейского корпуса. В течение нескольких часов после налета на штаб генерала Лейбница, французы старательно глушили все их радиоканалы, не давая связаться с другими германскими соединениями. Никто из курьеров, разосланных ими во всех направлениях с разъяснением происшедшего, до сих пор не вернулся.

Лейбниц тоже отдал честь.

– Вольно, лейтенант.

Майер слегка расслабился, однако остался стоять "смирно".

– Генерал Берг шлет вам свои поздравления и следующее сообщение, – доложил он.

– Продолжайте, – подбодрил его Лейбниц. Вилли заметил, что все, кто был поблизости, внимательно прислушиваются. Если посланец принес устное сообщение, значит, оно было слишком важным, чтобы доверять его бумаге.

– Мы узнали о нападении французов на ваш штаб и о ваших потерях, – процитировал по памяти лейтенант. – Мы на вашей стороне, и поэтому первому же французу, который попался нам на глаза, мы организовали горячий прием. Сведения об этом преступлении французов будут переданы во все германские части, с которыми удастся связаться. – Майер перевел дух и расслабился еще немного. – Это все, герр генерал. Я могу доставить ваш ответ прямо сейчас, могу быть вашим посыльным, если вы захотите, чтобы я остался... – кто-то подал ему чашку с кофе, и Майер с благодарностью отпил большой глоток.

– Тогда оставайтесь, – решил Лейбниц. – Вы не получали никаких распоряжений из Берлина?

– Никак нет. Наша командная радиосвязь теперь тоже забита помехами, как и проводная. Единственное приказание, которое мы получили – быть наготове и ждать.

Лейбниц мрачно кивнул.

– Тогда и мы будем делать то же самое.

Вилли и Шиссен пробормотали что-то одобрительное. Даже если они будут просто сидеть на одном месте, этим они серьезно повредят ЕвроКону.

* * *

КОРАБЛЬ ВМС США "ИНЧХОН"

Адмирал Джек Уорд сидел за флагманским планшетом боевой обстановки и наблюдал на радаре, как идет воздушный бой над сушей. Казалось, Франция послала против его тактического крыла все самолеты, которые только отыскались в ее с каждым днем пустеющих арсеналах. Но этого оказалось недостаточно. Атаки авиации противника были неравномерными, слабыми и поспешными. Довольно странным было и то обстоятельство, что в них не принимало участия ни одно звено германских истребителей. Разведчики еще пытались как-то свести концы с концами и объяснить это явление, однако во всех их сообщениях подтверждалось одно – "Люфтваффе" в воздух не поднимались.

Оставшись без поддержки своих союзников, французские самолеты раз за разом натыкались на стену огня F-14 и F-18, которые поднимались в воздух с двух авианосцев, прикрывавших высадку, а также английских перехватчиков, F-15 и "Торнадо", к которым, что было особенно приятно, присоединились F-16 голландских и бельгийских ВВС.

Севернее района, над которым столкнулись в воздухе десятки самолетов, в Роттердаме и Амстердаме, продолжалась выгрузка танков, грузовиков и орудий 4-й пехотной дивизии. Ее передовые отряды, доставленные по воздуху из Великобритании, уже начали прощупывать границу Германии. Здесь, в Бельгии, 5-я экспедиционная бригада морской пехоты полностью закончила высадку и двигалась на запад, а 1-я бронекавалерийская дивизия должна была закончить выгрузку к полудню и вскоре после этого выдвинуться в указанном направлении, став еще одним мечом, приставленным к горлу Франции.

– Джек!

Адмирал Уорд обернулся и увидел возвышающуюся над ним фигуру Хантингтона. Рядом с советником президента стоял довольно молодой человек гораздо меньше ростом, одетый в измятый гражданский костюм.

– Можешь ты уделить нам несколько минут? Мне кажется, у меня есть кое-что интересное.

Адмирал кивнул, и оба гражданских покинули вслед за ним пост анализа боевой информации. Спустившись по лестнице и пройдя коротким коридором, все трое очутились в каюте Уорда. "Адмиральское царство" было прекрасно оборудованной, почти шикарной комбинацией спальни, кабинета и гостиной. Пока гости усаживались, Уорд удивлялся контрасту между Хантингтоном вчерашним и Хантингтоном сегодняшним. Заметно посвежевший и исполненный энергии и энтузиазма, близкий друг и советник президента больше не выглядел усталым и удрученным. Мимолетно адмирал подумал о том, что восьмичасовой сон никогда не давал такого прилива сил ему самому, особенно если учесть, что половину этого времени Хантингтон проспал в шатком кресле на мостике. У самого Уорда после нескольких часов пребывания в этом кресле начинала ревматически ныть шея.

Стюард подал кофе, поставил на стол серебряный поднос со свежевыпеченными сладкими булочками и исчез. Хантингтон отпил глоток и представил незнакомца как аналитика из Агентства национальной безопасности. Казалось, что даже простое упоминание названия его секретной службы заставило молодого человека почувствовать себя неуютно. Уорд знал, что Хантингтон регулярно получает последние разведданные, доставляемые специальным курьером, но ни разу еще он не делился с адмиралом этой информацией.

Указывая на молодого человека, Хантингтон пояснил:

– Все сегодняшнее утро Поль провел на заднем сиденье нашего F-14, чтобы добраться из столицы в Лондон, а оттуда на борт "Джорджа Вашингтона". Сюда он прибыл вертолетом.

– Это совершенно новое явление, – сообщил Поль, подаваясь вперед и потирая руки. – Первые признаки были впервые замечены меньше шести часов назад. И все это страшно важно. Похоже, германские войска взбунтовались. На польском фронте фактически прекратились боевые действия, причем произошло это в высшей степени рассогласовано. Несмотря на сильные искусственные помехи, мы перехватили нешифрованную радиопередачу, в которой не о нас и не о поляках, а о французах говорится как о противнике.

Уорд присвистнул. Теперь понятно, почему "Люфтваффе" не показываются в голландском и бельгийском воздушном пространстве.

– И что нам теперь делать? – спросил он.

Хантингтон улыбнулся.

– Если вы проводите меня в радиорубку, я смогу изложить президенту кое-какие свои соображения.

* * *

РОТА "АЛЬФА" 3-го БАТАЛЬОНА 187-го ПЕХОТНОГО ПОЛКА, РАЙОН СВЕЦЕ, ПОЛЬША

Рота "Альфа" почти оправилась после своей последней битвы, насколько вообще может оправиться подразделение, потерявшее убитыми и ранеными почти половину личного состава. И все же Майкл Ренолдз считал себя счастливчиком. Главный удар германской атаки принял на себя остальной батальон. Некоторые отделения вообще исчезли, а несколько взводов едва могли вместе наскрести стрелковую секцию. Говорили, что общие потери дивизии составили больше тысячи человек. Еще один-два таких боя, и дивизия прекратит свое существование, во всяком случае, как боеспособное пехотное формирование.

Но немцы не атаковали. С недавних пор даже их разведывательные отряды перестали тревожить оборону американцев. Дивизия и корпус тоже не теряли времени даром, укрепляя линию своей обороны, подтягивая столь необходимые подкрепления и организуя снабжение боеприпасами. Из Гданьска прибыли батальоны 1-й бронетанковой и 24-й механизированной дивизий, создав мощный мобильный резерв, расположившийся в непосредственной близи от линии фронта.

Ренолдз не мог понять, что заставило немцев остановиться. Может быть, они выдохлись? Или задумали какой-нибудь блестящий тактический ход? Как бы там ни было, но попытайся ЕвроКон атаковать снова, и он наткнется совсем на другого противника.

Рота "Альфа" занимала часть позиций 2-го батальона к востоку от Свеце. Майкл помнил, как его люди выдвигались вперед – рота гордилась своим успехом, и солдаты хвастались друг перед другом своими подвигами. Однако их похвальба затихла сама собой, стоило им только увидеть лежащий в руинах поселок.

Капрал Адамз подошел к своему капитану.

– Офицеров собирают на совещание, сэр. Командиров взводов и рот. Сбор в гостинице.

От отеля "Пьяст" остались одни стены. Перекрытия верхних этажей обрушились, а каменные стены были опалены огнем. Тем не менее это был единственный узнаваемый ориентир, который хотя бы частично уцелел после яростного боя, и Коулби предпочел остановиться здесь. Во всем поселке почти не осталось зданий, пригодных для жилья.

Внешний вид подполковника Коулби был под стать отелю, который он вновь избрал своим штабом. Взрывом бомбы, повредившей гостиницу, слегка зацепило и подполковника, но он отделался несколькими легкими ожогами, подпаленными волосами и многочисленными ссадинами. Иными словами, Коулби выглядел так, словно побывал в аду.

Несмотря на это, он был, как прежде, энергичен и оживлен, почти приветлив, хотя лицо его сохраняло спокойное выражение.

– Новый приказ, парни, новые правила ведения войны. Диктую...

Офицеры и сержанты-сверхсрочники смущенно и выжидательно уставились на него. Они уже побывали в настоящем жарком деле. С чего бы шишкам из штаба выдумывать новые правила?

Коулби между тем продолжал:

– Мы не должны стрелять в германцев до тех пор, пока они не будут стрелять по нам.

Взмахом руки он успокоил шквал удивленных вопросов и протестов. Обычно офицеры вели себя дисциплинированно, но тут был особый случай. Разве война окончена? О чем, черт возьми, они там в дивизии думают?

– Это распоряжение пришло не из дивизии, – возразил Коулби. – Это какая-то дипломатическая петрушка самого высшего уровня, исходящая от главнокомандующего.

Майкл Ренолдз выступил вперед. Чувствуя за своей спиной жизни солдат, он желал, чтобы приказы, которые он будет исполнять, были определенными и предельно понятными.

– Что нам делать, если они станут атаковать нас?

– Доложить мне. Если они подойдут достаточно близко, чтобы стрелять, стреляйте первыми, а мы потом разберемся. Однако не вздумайте открывать огонь, если вы просто их заметите. Идея заключается в том, чтобы оставить их в покое, поэтому никакого патрулирования, никакого беспокоящего артиллерийского огня, никаких авиарейдов. Будем наблюдать и ждать.

– А как насчет французов? – снова спросил Ренолдз.

– Если удастся определить, что цель французская, не жалейте огня, ребята.

Глава 37

Крушение

АВАНГАРД 1-й БРОНЕКАВАЛЕРИЙСКОЙ ДИВИЗИИ АРМИИ США В РАЙОНЕ ГОРОДА МОНС, БЕЛЬГИЯ

Расположившись клином, пятнадцать бронемашин "Брэдли" М-3 и танков "Абрамс" быстро двигались на юго-запад. Под их гусеницы послушно стелилась однообразная тускло-серая равнина, которую лишь кое-где оживляли посадки сахарной свеклы или кучи угольных выгарок. Перед авангардом парили в воздухе крошечные дозорные вертолеты "Кайова" ОН-58, поднимающиеся выше над землей лишь тогда, когда надо было обогнуть высоковольтные линии электропередач. Они должны были немедленно предупредить авангард о появлении любых войск ЕвроКона. Чуть позади разведчиков неслись, прижимаясь к земле, похожие на акул штурмовые вертолеты "Апач", готовые по первому сигналу подняться выше и открыть по противнику убийственный залповый огонь кумулятивными противотанковыми ракетами с лазерным самонаведением. Бельгийско-французская граница лежала в двадцати километрах от них дальше по шоссе.

Сотни танков и бронетранспортеров М-2 – основные силы 1-й бронекавалерийской дивизии – двигались вслед за своим авангардом на значительном удалении. Присутствие колонн бронетехники угадывалось по облакам пыли, поднявшейся до небес, да по низкому, рычащему и стонущему звуку, перемежающемуся лязгом стальных траков, разносился далеко над равниной. Еще одно облако пыли, повисшее над западным горизонтом, выдавало местоположение подразделений Бельгийской армии, которая отправилась в путь одновременно с американцами.

Подполковник Джон Чандлер, командир разведывательного батальона дивизии, внимательно изучал окрестности, высунувшись из открытого башенного люка командирской машины. Восемьдесят четыре года назад, во время одной из первых битв первой мировой войны, британские стрелки, одетые в хаки, и кайзеровские пехотинцы в своих шлемах с остроконечными пиками столкнулись именно здесь, на равнине под Монсом. Тогда обе стороны потеряли убитыми тысячи и тысячи своих солдат. Теперь, когда век был на исходе, ему казалось злой иронией судьбы, что люди снова готовятся драться и умирать на той же самой голой, безлесной, замусоренной местности.

Чандлер мрачно покачал головой, одновременно прислушиваясь к потоку донесений, который не переставая звучал в наушниках его шлемофона. Французы и немцы первыми начали эту безумную войну. Если они окажутся настолько глупы или упрямы, чтобы сражаться против превосходящих сил, он и его солдаты, безусловно, готовы ответить огнем.

* * *

6 ИЮЛЯ, КАБИНЕТ КАНЦЛЕРА ГЕРМАНИИ, РЕЙХСТАГ, БЕРЛИН

Подобно Фениксу, восставшему из пепла в стекле и бетоне, восстановленный Рейхстаг – здание германского парламента – возвышался почти в полном одиночестве над полутемным пространством Площади Республики. В угловом кабинете в восточном крыле здания канцлер Германии Гайнц Шредер отвернулся от окна, за которым виднелась панорама погруженного в темноту Берлина, и посмотрел на настольные часы. Только что минула полночь. "Как символично", – невесело подумал канцлер.

Затем он перевел взгляд с циферблата часов на мрачные лица пятерых мужчин, которые стояли напротив него по другую сторону стола. Это были министр обороны Германии, министр иностранных дел и трое одетых в форму начальников служб штаба. Все пятеро стояли совершенно неподвижно, ожидая разрешения канцлера заговорить. Формальности продолжали соблюдаться даже перед лицом неминуемого поражения.

– Итак, господа?

– Стратегическая ситуация безнадежна, господин канцлер, – Юрген Леттов – министр обороны – как обычно, не заботился о том, чтобы подсластить пилюлю. – Отступничество бельгийцев и объявление войны Конфедерации со стороны Голландии окончательно нас прикончили.

Шредер кивнул. Американцы и англичане вместе со своими новыми бельгийскими и голландскими союзниками располагали теперь огромной армией в сто пятьдесят тысяч солдат и две тысячи танков, сконцентрированной на ударных позициях в непосредственной близости от практически не охраняемых промышленных районов Германии, ее индустриального сердца. Большая часть немецкой армии была изолирована в Польше и к тому же отказывалась повиноваться приказам своего Генерального штаба. У страны не было никаких возможностей преградить американцам дорогу, ибо в распоряжении штаба оставались лишь несколько тысяч резервистов, несущих караульную службу на военных объектах, и одна мотопехотная дивизия. Этого было явно недостаточно.

Канцлер откашлялся.

– Что вы предлагаете, герр Леттов?

– Нужно заключить сепаратный мир, пока у нас еще есть эта возможность, – ответил министр. Остальные четверо подтвердили его слова одобрительным бормотанием.

– Мы ничего не должны французам! – глаза Леттова сверкнули.

Шредер сердито подумал, что Юрген прав. Он поддержал Никола Десо под впечатлением перспектив объединенной под французским и немецким влиянием Европы, которые развернул перед ним французский лидер – но, поддержав, обнаружил, что его доверием злоупотребляют на каждом шагу. Секретные переговоры с Россией лишь подтвердили готовность "союзников" принести стратегические интересы Германии в жертву своим сиюминутным нуждам. Подлое нападение французского спецназа на штаб 7-й бронетанковой дивизии стало лишним доказательством тому, о чем в Германии уже догадались: Франция рассматривала Германию вовсе не как равного партнера, а как марионетку, которую можно было использовать в качестве ударной боевой силы, ослабить, обескровить, а затем выбросить за ненадобностью. И все же он колебался. Слишком сильно его власть и его собственный политический престиж зависели от союза с Францией. Может ли он позволить себе отвернуться от Десо с такой легкостью?

Леттов наклонился к нему через стол.

– Я уполномочен говорить от лица кабинета и от лица армии, канцлер. Откажитесь от этого нелепого союза и от этой проигранной войны, пока не стало слишком поздно.

И снова головы остальных присутствующих согласно кивнули. Каждый из них помнил, какую страшную цену пришлось заплатить Германии за свое военное поражение в прошлой войне.

Шредер тяжело опустился в кресло.

– Хорошо, – его плечи сразу поникли, и он спросил: – Что я должен сделать?

– Подпишите эти приказы, – Леттов принялся раскладывать на столе перед ним бумаги.

Канцлер вдруг почувствовал себя не по годам старым и усталым. Просматривая документы, он обнаружил формальное уведомление французской стороне в том, что Германия отказывается от исполнения всех обязательств, которые налагались на нее членством в Европейской Конфедерации. Второй документ уполномочивал министра иностранных дел немедленно начать мирные переговоры с представителями Объединенных вооруженных сил. Третий и последний документ содержал указания двум железнодорожным сетям страны – "Дойче Бундесбан" и "Дойче Рейхсбан" – прекратить транспортировку любых грузов, предназначавшихся для французских войск на территории Германии и Восточной Европы.

Действуя медленно, с видимой неохотой, Гайнц Шредер снял колпачок со своей ручки и вывел подпись под каждой предложенной ему страницей.

Прежде чем он успел положить перо, один из офицеров ловко подхватил подписанные приказы и торопливо вышел из кабинета, Леттов положил на стол канцлера еще одну бумагу. Его тон внезапно стал ледяным:

– Вам необходимо подписать еще один документ, герр канцлер.

– Что это? – Шредер уставился на бумагу.

– Заявление об отставке.

* * *

РОТА "АЛЬФА" 3-го БАТАЛЬОНА 187-го ПЕХОТНОГО ПОЛКА, РАЙОН СВЕЦЕ, ПОЛЬША

– Движение по фронту!

Тревожный крик разбудил задремавшего после обеда капитана Ренолдза. Два дня относительного спокойствия и тишины сделали прозвучавший тревожный крик таким же пугающим, каким он был в первые дни его пребывания на польской земле. Однако своих рефлексов Майкл не утратил. Через несколько секунд он уже выскочил из помещения ротного командного пункта, сжимая в руках оружие.

Остальные солдаты его роты были столь же проворны. Они попрыгали в свои окопы и изготовили винтовки и пулеметы, внимательно вглядываясь в пространство перед собой в поисках противника. Кстати, было ли по-прежнему правильно считать немцев "противником"? Просочившиеся из глубокого тыла сплетни утверждали, что ЕвроКон раскололся на части.

Может быть, война действительно закончилась? Ренолдз не был в этом уверен, однако с цинизмом боевого офицера про себя решил, что не ослабит бдительности до тех пор, пока не получит неопровержимых подтверждений новостям.

Ротный КП располагался шагах в пятидесяти от передовой линии окопов, прямо по центру позиции роты, но Майклу показалось, что он преодолел это расстояние в три прыжка. Лишь только он оказался на передовом наблюдательном пункте, сержант Роббинс доложил ему:

– Мы обнаружили одиночный "Мардер", который движется к нам по дороге, сэр. Больше ничего не видно.

Сержант пожал плечами, продолжая следить за бронетранспортером сквозь окуляры стереотрубы, и Ренолдз тоже взялся за свой полевой бинокль. Германский бронетранспортер был уже на расстоянии около пятисот метров и продолжал двигаться вперед.

– Роте строго исполнять приказ. Чтобы не было никаких случайностей! – приказал Майкл.

"Мардер" как раз приблизился на дистанцию выстрела "Джавелинов". Что бы ни задумали засевшие внутри ублюдки, в случае каких-либо внезапных осложнений их ждет скорая и страшная смерть.

Капитан пристально вгляделся в стальные борта бронетранспортера, словно они могли что-то рассказать ему о намерениях экипажа. В какой-то мере так оно и оказалось, ибо когда "Мардер" приблизился еще немного, Майкл увидел, что его башня с 25-миллиметровой пушкой развернута назад.

– Передай в батальон, мне кажется, они хотят вести с нами переговоры.

Майкл был почти уверен, что намерения немцев были мирными. Либо они хотели начать переговоры, либо им не терпелось умереть.

Неподалеку от позиций роты бронетранспортер остановился, и по откинувшейся аппарели люка осторожно спустились два офицера в полевой форме германской армии. Один был высок ростом и худ, хотя выглядел вполне здоровым и крепким На голове у него был зеленый берет мотопехоты. Второй немец был пониже ростом и выглядел гораздо старше. На нем был черный берет танкиста. Несмотря на то, что они не были вооружены, на обоих были надеты стандартные бронежилеты.

Офицеры уверенно шагали вперед, направляясь прямо к позициям 2-го взвода. Майклу снова пришлось сражаться со своими инстинктами, и лишь убежденность в своей правоте помогла ему выкарабкаться из окопа и отправиться навстречу в сопровождении сержанта Роббинса. Винтовка М-16 небрежно свисала наперевес. Дело было не в страхе – просто в тех двух сражениях, в которых побывала рота, были победители и были побежденные, и Майк надеялся, что таким образом он дает немцам понять кто есть кто.

Он остановился, не доходя до немецких офицеров нескольких шагов и пристально посмотрел на них. Несколько лет назад он немедленно отдал бы им честь, как старшим офицерам союзных войск. Несколько дней назад он пристрелил бы обоих, как только увидел.

Высокий немец первым нарушил молчание, заговорив на лающем, с сильным акцентом английском.

– Добрый день, капитан Я – подполковник Вильгельм фон Силов, командир 19-й мотопехотной бригады. А это – генерал Карл Лейбниц, командир 7-й бронетанковой дивизии. Нам нужен ваш командир дивизии. Мы прибыли для того, чтобы договориться о временном прекращении военных действий на период, пока наши правительства договорятся о более прочном мире.

Ренолдз уставился на немецкого подполковника не в силах сразу поверить тому, что он только что услышал. Пожалуй, впервые на его памяти слухи оказались верны.

* * *

7 ИЮЛЯ, НОВОСТИ "СИ-ЭН-ЭН"

Ведущий политический комментатор телерадиокомпании "Си-эн-эн" стоит, сжимая микрофон, на краю лондонской Пиккадили. За спиной его видны веселящиеся толпы людей.

– Словно огромное всенародное празднество, веселье на Пиккадили продолжается без перерыва. По мере того как ЕвроКон рушится, как карточный домик, сообщения о новых государствах, вышедших из состава Конфедерации, встречаются здесь новыми взрывами ликования.

Изображение на экране сменяется панорамой улицы сверху.

Толпа заполонила сквер, и статуя Эроса возвышается над головами лондонцев, словно Майское Дерево на празднике весны. Крупным планом показаны радостные лица горожан. Они размахивают руками и приветственно кричат, некоторые танцуют под звуки музыки, доносящейся из зажатых в их руках радиоприемников или вовсе без музыки.

На экране снова возникает изображение комментатора.

– В настоящий момент люди приветствуют сообщение о выходе Австрии из Европейской Конфедерации. Этот шаг австрийского правительства ожидался еще прошлой ночью, однако, судя по всему, для этого потребовались кое-какие меры, которые представитель правительства назвал "изменениями приоритетов внутренней политики". Мы же можем назвать это государственным переворотом.

В кадре появляется карта Европы, на которой предвоенная территория ЕвроКона окрашена в красный цвет.

– Начиная с Бельгии, а произошло это три дня назад, одна страна за другой выходит из состава Европейской Конфедерации, в которой правила бал Франция. Решение Бельгии, первой отважившейся перейти на противоположную сторону, потрясло континент.

Территория Бельгии на экране окрасилась голубым.

– Следующий сокрушительный удар нанесла Конфедерации Германия...

Территория Германии тоже изменила цвет. Красным на карте остались обозначены только территории Франции и нескольких мелких европейских государств.

– С тех пор малые государства Европы, уступая внутреннему давлению или добровольно сбрасывая с себя узы "союзнических" отношений с Францией, одно за другим примкнули к победоносным Объединенным вооруженным силам...

По мере того как комментатор говорит, красные пятна на карте исчезают, и Франция остается в полном одиночестве.

* * *

8 ИЮЛЯ, РАЙОН ГОРОДА ТАТАБАНЬЯ, ВЕНГРИЯ

Полковник Золтан Храдецки и Оскар Кирай медленно ехали по дороге. Она вела их в лес к северу от Татабаньи – города, расположенного километрах в шестидесяти от Будапешта. Оба знали, что местность наводнена французскими солдатами, но никого из них не было видно. Это насторожило венгров, хотя ни один из них не проронил ни слова. Несмотря на уверения французов, несколько недель тяжелых боев ожесточили их и приучили к подозрительности. И все же ЕвроКон рухнул, и Венгрия была очень близка к тому, чтобы вернуть себе свободу.

Подчиняясь убедительным приказаниям из Берлина, остававшиеся на территории Венгрии немецкие войска без боя оставляли позиции и уходили из страны. Им была гарантирована безопасность и помощь при выводе своих соединений. Стремясь поскорее увидеть, как последний немецкий солдат покинет их землю, венгерская военная полиция даже обеспечивала порядок на шоссе для движущейся на запад 10-й бронетанковой дивизии.

Вывод германских войск оставил две небольшие французские дивизии 4-го Армейского корпуса ЕвроКона в полной изоляции. С выходом Австрии из состава Конфедерации прекратилось и снабжение.

Храдецки слегка улыбнулся. Французы были прижаты к пропасти, настала пора немного их подтолкнуть.

– Стой! – из кустов появились французские солдаты и взмахами рук приказали им остановиться. Оставив свой автомобиль на поляне, двое венгров проделали остаток пути в джипе, в компании мрачного лейтенанта. За ними по дороге следовали несколько бронетранспортеров АМХ-10, на броне которых сидели французские пехотинцы.

Храдецки начал подозревать, что все это представление было попыткой запугать их. Но он знал нечто такое, против чего все эти уловки не имели смысла. Посмотрев на Кирая, он увидел на губах своего широкоплечего спутника почти беспечную улыбку.

Штаб 4-го корпуса был образцово замаскирован на вырубленной в лесу поляне. Мощные укрепления и охрана производили впечатление штаба многочисленных и боеспособных соединений. Храдецки был потрясен, а Кирай, будучи профессиональным военным, одобрительно кивнул. Едва заметная улыбка, однако, так и не покинула его лица.

Джип остановился, и их сопроводили в палатку в самом центре лагеря.

Генерал Клод Фабвьер уже ждал их, сидя за складным походным столом. Полевая камуфлированная форма этого невысокого худого военного была аккуратно отутюжена. Когда генерал поднялся, чтобы приветствовать их, Храдецки заметил мимолетную тень, пробежавшую по его лицу, однако уже в следующую секунду оно снова стало холодным и бесстрастным.

– Итак, господа, – первым обнаружил свое нетерпение Фабвьер, – вот мы и собрались. Что бы вы хотели обсудить?

– Условия сдачи, генерал, – парировал Храдецки.

В его голосе прозвучало гораздо больше гнева, чем ему хотелось, но он ничего не смог с собой поделать Фабвьер возглавлял вторжение вражеских войск на территорию Венгрии и, если не считать самого Десо, был больше других ответствен за боль и унижения, которые выпали на долю венгерского народа.

На скулах генерала вспыхнул румянец, видный даже под его темным загаром. Не сказав ни слова, он указал венграм на стулья на противоположной стороне стола.

Когда все уселись, француз заговорил сквозь зубы.

– Мне казалось, что мы будем обсуждать условия вывода моего корпуса с территории Венгрии.

В его голосе также прозвучали отголоски сдерживаемого гнева.

Храдецки покачал головой.

– Не совсем так, генерал. В нашем послании говорилось, что мы будем обсуждать "план мирной отправки французских солдат, остающихся на территории Венгерского государства". Это не одно и то же. Надеюсь, вы не ждете от нас, что мы так запросто вас отпустим после того, как вы вторглись на нашу землю.

Фабвьер прищурился.

– Я готов к выводу войск при условии, что мне не станут чинить препятствий. Сдаваться я не собираюсь. Если понадобится, мы сумеем силой проложить себе путь через вашу драгоценную территорию, – предупредил он.

Оскар Кирай пожал плечами и заговорил:

– Это довольно безрассудное намерение, генерал, особенно принимая во внимание то, что нам известно о ваших резервах. У вас осталось меньше двадцати тысяч литров топлива, а боеприпасов хватит на одну короткую стычку. Кроме того, вы уже начали рассылать по окрестностям поисковые партии, худо-бедно снабжающие вас продовольствием, которое им удается найти, – на губах его снова заиграла улыбка.

Фабвьер сидел молча и казался равнодушным, не подтверждая и не пытаясь опровергнуть заявления Кирая. Храдецки чуть подался вперед и воспользовался паузой, чтобы снова вернуться к занимавшему его вопросу:

– У вас достаточно бензина, чтобы беспрепятственно дойти по хорошей дороге до границы с Австрией. Но что затем? Австрия тоже против вас. Кроме этого, вы прекрасно понимаете, что не сможете уйти так далеко.

Кирай кивнул.

– У нас наготове две свежие, отдохнувшие мотострелковые дивизии, окопавшиеся вдоль шоссейных дорог к востоку отсюда. Дополнительные венгерские и словацкие части выходят на ударные позиции. Численное превосходство, таким образом, уже на нашей стороне. Не пройдет и нескольких часов, как вы будете полностью окружены.

Фабвьер по-прежнему молчал, низко наклонив голову.

– Вот наши условия, генерал, – Храдецки вынул документ из бокового кармана мундира. – Ваши войска разоружаются и концентрируются в определенных нами районах. Все оборудование сдается нам неповрежденным, до последней рации, до последнего пистолета. Разрешается оставить только предметы личного пользования. Ваши танки и орудия послужат частичной компенсацией за то, что вы уничтожили у нас. Если эти условия будут выполнены, мы доставим вас и ваших людей на границу с Австрией. Кроме того, все солдаты будут освобождены от судебного преследования по законам Венгрии.

– Что!? – взорвался Фабвьер. – Как вы смеете угрожать нам тюрьмой?! Мы, в конце концов, на войне...

– Многие из ваших людей, – перебил его Кирай, – повинны в том, что на языке юристов называется военными преступлениями, генерал. Ваши руки тоже запятнаны кровью. Казнь заложников, взрывы жилых домов оккупационными войсками...

– Можете выдумывать какие угодно обвинения. Это неотъемлемое право любого победителя, – прорычал Фабвьер.

Храдецки проигнорировал укол.

– Ну так как, генерал? – требовательно спросил он. – Вы уступите, или пожертвуете жизнями своих солдат в угоду собственной гордости?

– Ваши солдаты тоже будут погибать.

– Нам это не в диковинку, – холодно заметил Храдецки.

Французский генерал в упор посмотрел на двух непреклонных венгров, потом отвел взгляд, словно решение навязанной ему проблемы могло лежать где-то рядом. Но его там не было.

– Хорошо. Мы разоружимся, – сказал он, не глядя на своих визави.

Шесть часов спустя двадцать пять тысяч французских солдат промаршировали во временный лагерь для военнопленных. Десятки тысяч других французов, остававшихся на территории Польши и Германии, такая же судьба постигла еще до того, как зашло солнце.

* * *

9 ИЮЛЯ, ПАРИЖ

Позабытый и брошенный своими непосредственными подчиненными и соратниками, Никола Десо сидел один в задней комнате своего кабинета. Проклятый оппортунист Морин исчез вскоре после того, как узнал об отступничестве Германии. Гюши был мертв. Не вынеся позора поражения и страшась будущего, министр обороны застрелился, узнав о капитуляции французских войск в Германии и Восточной Европе.

Десо нахмурился. И шеф разведки, и министр обороны поступили как трусы. Он не уступит обстоятельствам так просто. На протяжении нескольких часов он лихорадочно трудился, делая все, что было в его силах, чтобы восстановить порядок и спасти из-под развалин своих амбициозных планов хоть что-нибудь для Франции. Но все было тщетно. Его приказы игнорировались. На его телефонные звонки никто не отвечал. Франция устала от Никола Десо и его деятельности.

Министр мрачно подумал про себя, что он может не так уж много. Разбросанные на огромном пространстве от Средиземного моря до Ла-Манша жалкие остатки французской армии и ВВС ничего не смогли бы противопоставить огромным силам, брошенным против них. По последним сообщениям, американские, английские и бельгийские войска уже прошли Камбре и осторожно продвигались к Парижу, почти не встречая сопротивления. Похоже, что большинство французов были довольны тем, что могут сидеть по домам и дожидаться падения правительства – сброшенного извне или смещенного изнутри.

Погруженный в пучину отчаяния, Десо не обратил внимания на четверых коренастых плотных мужчин, которые гуськом вошли в комнату через кабинет. Несмотря на гражданское платье, ни один из них не мог скрыть самодовольной уверенности, столь присущей полицейским и агентам безопасности.

– Это вы – Никола Десо? – спросил один из вошедших равнодушно и неторопливо.

Десо с раздражением взглянул на него Кретины! Кем еще он мог быть? Он побарабанил пальцами по столу и ответил:

– Да, это я.

– Тогда я должен уведомить вас, что вы арестованы.

В министре вспыхнула последняя искра былого величия, и он церемонно поднялся.

– Я – министр республики! Кто отдал приказ о моем аресте?

Вместо ответа старший из филеров протянул ему уведомление с печатью и подписями всех членов кабинета, за исключением Гюши и Морина. Даже подпись президента была на месте, и Десо уставился на документ в крайнем изумлении. Наконец-то, набравшись смелости предпринять какие-то шаги, эти жалкие черви сумели вывести из старческой апатии одряхлевшего Боннара ровно настолько, чтобы и он успел вонзить свой кинжал ему в спину. Преисполнившись решимости спасти самих себя, президент и кабинет бросили его на растерзание волкам.

Оцепенев от всего, что свалилось на него за последние несколько часов, Десо позволил агентам вывести себя из здания и усадить в ожидающую машину без опознавательных знаков.

Его падение опередило окончательное крушение французской Пятой республики всего на несколько часов.

Глава 38

Новые начинания

15 ИЮЛЯ, БЕЛЫЙ ДОМ, ВАШИНГТОН

Улыбающееся лицо президента было первым, что увидел Росс Хантингтон, войдя в Овальный кабинет. Он даже не сразу узнал в нем того самого целеустремленного и сдержанного политика, который направил его в Европу несколькими днями раньше. – Входи, Росс! Входи и присаживайся.

Хантингтон легко опустился в кресло, чувствуя себя лучше, чем когда бы то ни было за многие годы. Учитывая то, как и где он провел последние пару недель, это было удивительно; несколько бессонных дней и ночей он находился в море, на борту военного корабля вблизи вражеских берегов; затем, работая по двадцать часов в сутки, советник президента курсировал между столицами европейских государств, пытаясь договориться о временном прекращении огня. И наконец, долгий перелет домой, за время которого он так и не сомкнул покрасневших от усталости глаз. Он давно должен был бы свалиться от усталости, может быть, даже умереть, принимая во внимание все то, что было записано в его истории болезни. Видимо, ощущение победы и перспективы длительного мира взбодрили его, подействовав на организм более благотворно, чем мог бы подействовать длительный отдых в постели.

Так он и объяснил президенту.

Президент кивнул, не переставая улыбаться.

– Это чертовски верно. Я сам чувствую себя так, словно опять стал мальчишкой.

Хантингтон, пристально глядя на лицо давнего своего друга, подумал, что это, пожалуй, не совсем так. На еще недавно таком моложавом лице президента появились новые морщины и складки, свидетельствующие о том, что напряженные дни и переживания войны не прошли для него даром.

И все же дух конструктивного оптимизма не покинул президента. Это стало ясно, когда во время беседы о том, что ждет их дальше, этот дух внезапно вырвался на свободу и забушевал в полную силу.

– Наконец-то нам представилась реальная возможность вернуть мир на единственно правильный путь! Мы прорубили окно, через которое многим народам стал виден новый путь!

Хантингтон кивнул. Война окончательно развенчала и дискредитировала идеи ультранационализма, а политика протекционизма терпела крах по всему земному шару. Потрясенные видом залитых кровью полей сражений и политики, и народы, казалось, были готовы к тому, чтобы позабыть об укоренившейся неприязни к своим соседям и о своих честолюбивых замыслах. Вот только как долго это будет продолжаться?

– Это окно может очень скоро захлопнуться, мистер президент, – предупредил он.

– Я знаю, – взгляд президента стал задумчивым и отрешенным. – Мы дорого заплатили за наступивший мир, и мне не хотелось бы, чтобы что-то вынудило нас нарушить его. Не сейчас во всяком случае...

Хантингтон понимал, что хотел сказать этим президент. После окончания "холодной войны" индустриальные страны во всем мире в основном топтались на одном месте, раздираемые внутренними дрязгами, они лихорадочно пытались решить свои проблемы, ополчившись друг против друга. Спад производства приводил к неприятию "чужаков" и "чужих товаров". Нечистоплотные и циничные политиканы сумели извлечь из враждебного отношения ко всему иностранному немалую выгоду для себя. Протекционистские таможенные тарифы, словно в заколдованном круге, порождали ответные протекционистские меры и ограничения в торговле, ибо каждая нация стремилась к возмездию. Торговые войны и вспыхивающие то тут, то там межрасовые и межэтнические конфликты стали составной частью длительного, уродливого и достойного всяческого сожаления процесса сползания к настоящей войне – войне между народами, некогда бывшими добрыми соседями.

– Что конкретно вы задумали? – спросил Хантингтон.

– Новый союз народов. Союз, основанный на четырех принципах: свобода торговли, свобода предпринимательства, свободный рынок и свободные правительства. Этот союз не будет ограничен рамками отдельного континента или одного океана... – президент смущенно улыбнулся. – Скромные планы, не так ли?

Затем он снова посерьезнел.

– Это единственный известный мне способ укрепить мир, Росс. Процветающие демократии не ходят друг на друга войной. Все договоры и отдельные соглашения во всем мире не значат ничего, пока за ними не стоят добрая воля и общие интересы.

Хантингтон кивнул.

– Это будет не просто – построить нечто подобное тому, о чем вы сейчас говорили.

– Безусловно. И я тоже так думаю, – согласился с ним президент. – Однако поскольку мы в третий раз за столетие собрали Европу из кусочков, Соединенные Штаты пользуются на европейской арене значительным авторитетом и обладают практическим влиянием. Я собираюсь воспользоваться и тем и другим... – президент покосился на телефон, установленный на столе – Я только что разговаривал с британцами, и мы договорились с ними, как можно скорее организовать в Лондоне международную конференцию и начать совместные переговоры.

– Кто приглашен для участия в них?

Президент улыбнулся.

– Поскольку мы планируем начать с малого, то в переговорах примут участие европейские страны, Канада, Мексика и Соединенные Штаты, но это пока. Что будет потом? Скажем, через несколько месяцев? Весь мир! Для этого потребуется чертова прорва тяжелой работы и ритуальных плясок, особенно от тех, кому выпадет незавидная задача проследить, чтобы переговоры завершились благополучно, – улыбка президента стала еще шире, так что Хантингтону стало очевидно – именно на нем остановил он свой выбор.

Советник президента почувствовал легкую тревогу.

– Что скажешь, Росс? Может быть, у тебя другие неотложные планы? Гольф, теннис, отдых на побережье?

Хантингтон неловко пошевельнулся в кресле.

– Но... вы это серьезно, мистер президент? В конце концов я даже не государственный деятель.

– Совершенно серьезно, – твердо заявил президент. – Ты честен, ты умен и терпеть не можешь пустой болтовни. Именно в таком государственном деятеле нуждается весь мир в эту самую минуту.

Поднявшись из-за стола, президент Соединенных Штатов положил руку на плечо Хантингтону.

– Ты достаточно долго служил своей стране, оставаясь в тени, Росс. Пора сделать шаг и выйти на свет.

* * *

16 ИЮЛЯ, АЭРОПОРТ В БУДАПЕШТЕ, ВЕНГРИЯ

Чувствуя себя неловко и скованно в своем новеньком парадном мундире, Золтан Храдецки нетерпеливо переминался с ноги на ногу в толпе прочих высокопоставленных чиновников, ожидая, пока реактивный лайнер Британской авиакомпании, прибывший из Парижа, свернет с посадочной полосы и приблизится. На его погонах сверкали большие серебряные звезды генерал-майора, но Золтану казалось, что каждая из них весит по меньшей мере тонну.

"Дайте мне время, – подумал он, – и я к ним привыкну". Новое звание немного пугало его, однако своих новых обязанностей он не страшился.

Получив назначение на должность командующего Венгерской народной полиции, Храдецки столкнулся с задачей реформирования и реорганизации полицейских сил страны, которые должны были следить за соблюдением законности и порядка. Именно к этому он готовил себя всю свою сознательную жизнь, и теперь, едва заняв этот пост, он сразу заручился поддержкой американского Федерального бюро расследований и английского Департамента уголовного розыска. Специалисты союзников могли оказать неоценимую помощь в деле организации соответствующих служб и подготовке личного состава полиции. При этом Храдецки впервые мог быть уверен в том, что иностранные советники действительно хотят помочь его стране, а не установить скрытый контроль за деятельностью полиции.

Пассажирский самолет прокатился еще немного по гудронированной рулежной дорожке и встал точно напротив толпы встречающих. Работники наземной службы аэропорта подкатили к передней двери самолета металлический трап. Дверь открылась, и почетный караул, выстроенный на поле, замер в положении "смирно". Негромко ударили литавры, и оркестр заиграл национальный гимн.

Храдецки невольно задержал дыхание, когда на трапе в свете полуденного солнца появился Владимир Кушин – все такой же высокий, не сломленный долгим французским пленом. Новый президент Венгрии благополучно возвратился на родину.

* * *

17 ИЮЛЯ, ПРЕФЕКТУРА ФРАНЦУЗСКОЙ ПОЛИЦИИ, ПАРИЖ

Никола Десо сердито шагал взад и вперед в темноте. Вот уже несколько дней, как он был помещен в эту небольшую одиночную камеру, пока спешно сформированная Шестая республика готовилась судить его за преступления против народа Франции и против человечества.

Кроме следователей, ведущих его дело, Десо навещали лишь двое врачей. Они обнаружили у него повышенное кровяное давление и прописали ему какие-то лекарства – лекарства, которые он незамедлительно швырнул обратно в их гнусные рожи.

Вспомнив об этом, Десо довольно фыркнул. Насколько абсурдной была эта ложная забота о его здоровье! Правительство, по-видимому, очень хотело, чтобы он прожил достаточно долго, чтобы стать козлом отпущения.

Он ухмыльнулся. Наверное, Гюши избрал лучший способ оставить всех в дураках. Пуля в лоб казалась намного предпочтительнее унизительной комедии правосудия.

Десо, однако, отмел эту мысль. Он не сдастся так просто. Несколько лет, проведенных им в высших эшелонах власти и разведывательной службы, позволили ему узнать немало тайн и секретов, которые, став достоянием гласности, могли доставить немало неприятностей высшим должностным лицам государства. Если сделка не состоится, то он всегда сможет использовать открытое судебное разбирательство для того, чтобы потащить за собой многих других. Если это и не принесет ему пользы, то доставит массу удовольствия.

В дверном замке загремел ключ, и Десо повернулся ко входу в крайнем удивлении. Кто это пожаловал к нему в столь поздний час?

Дверь распахнулась, и в камере появились трое мужчин. Одного из них Десо сразу узнал – это был Филипп Жилле, начальник Оперативного отдела и глава службы тайных операций Департамента внешней безопасности. Остальные двое были, скорее всего, просто головорезами из числа мелких преступников, которых служба часто нанимала для проведения в жизнь своих противозаконных планов.

Когда Десо заметил на руках у них тонкие хирургические перчатки, его тревога превратилась в панику. Он открыл рот, чтобы закричать, но было слишком поздно.

Что-то холодное и острое вонзилось в его предплечье. В груди вспыхнула боль, в глазах потемнело, и Десо медленно провалился в забытье.

Несколько часов спустя пожилой полицейский доктор неловко поднялся с колен рядом со скорчившимся на полу телом. Вздохнув, он снял с головы стетоскоп.

– Ну что? – спросил старший прокурор. Свидетельские показания Десо могли оказать правительству неоценимую помощь в его попытках реформировать и переподчинить многочисленные разведывательные службы. С его смертью задача многократно усложнилась. С другой стороны, стало очевидно, что острые вопросы прокурора, на которые уже ответил Десо, затронули какие-то скрытые нервы совсем близко от цели.

– Мне очень жаль, монсеньор прокурор. Похоже, министр скончался вчера поздно вечером от массированного сердечного приступа. Я этого боялся... – доктор Арно, щуплый седой человечек, неспокойно передернул плечами. – Какая жалость!

– Понятно. Кое для кого этот приступ оказался весьма кстати, доктор, вам не кажется? – прокурор некоторое время пристально смотрел на врача, словно ожидая, что он скажет что-то еще. Но Арно молчал, крепко сжимая зубы. Тогда прокурор повернулся к дверям камеры и махнул кому-то рукой. В помещение вошли еще два человека, каждый из которых держал в руке собственную сумку с инструментами.

Снова повернувшись лицом к доктору Арно, на лице которого отразилось еще более сильное беспокойство, прокурор сказал:

– Надеюсь, вы понимаете, что я обязан проверить ваши выводы. Сейчас наши эксперты осмотрят тело...

Он взглянул на вошедших.

– Смотрите внимательно и ищите что-нибудь необычное: следы инъекций, царапины... короче, вы сами знаете.

Эксперты мрачно кивнули.

Полицейского доктора начала бить мелкая дрожь. Сотрудники Департамента внешней безопасности обещали защитить его от этого мрачного, неуступчивого субъекта – главного прокурора. Теперь же Арно начал подозревать, что агенты безопасности переоценили свое влияние и недооценили решимость новых руководителей сделать широкий жест и избавиться от пятен на своем прошлом.

– По зрелому размышлению, монсеньор прокурор, я должен признать, что заметил кое-какие признаки, несовместимые с моим предварительным диагнозом.

– Вот как? – прокурор медленно повернул голову. – Как это интересно, доктор Арно!

Положив тяжелую руку на плечо пожилого доктора, он добавил:

– Тогда почему бы нам с вами не пройти ко мне в кабинет и не поговорить подробнее о том, что еще и кого еще вы начинаете припоминать?

* * *

1 АВГУСТА, БЕЛЫЙ ДОМ

Эрин Маккена сидела в приемной перед дверями Овального кабинета и, не в силах справиться с охватившим ее волнением, то и дело посматривала на часы. Ей очень не хотелось выглядеть взволнованной, однако много ли найдется людей во всех Соединенных Штатах, которых когда-либо приглашали для приватной встречи с президентом? Она посмотрела направо, радуясь тому, что может увидеть Алекса Банича, сидевшего в кресле рядом. Алекс улыбнулся ей.

Несмотря на все старания, со дня возвращения из Москвы им так и не удалось побыть друг с другом столько, сколько им бы хотелось. Лен Катнер, потрясенный опасностью, которой они подвергались, и еще больше – достигнутым успехом, отправил их в Вашингтон, как только это стало относительно безопасным. С тех пор Алекс и Эрин только и делали, что совещались с руководителями буквально всех существующих служб и работниками аналитических бюро ЦРУ, снова и снова рассказывая им о ситуации в России. В соответствии со строжайшей директивой самого директора ЦРУ, они никому, никогда и ни при каких обстоятельствах не должны были упоминать о своей причастности к убийству маршала Каминова.

– Мисс Маккена? Мистер Банич?

Оба подняли головы, и секретарь показал им на дверь в кабинет.

– Президент свободен и ждет вас.

Чувствуя, как бешено стучит ее сердце, Эрин встала и последовала в кабинет вслед за Алексом.

Президент был один, он ждал их, стоя у окна Овального кабинета, выходившего в розарий Белого дома. Увидев вошедших, он широко улыбнулся и шагнул им навстречу, чтобы приветствовать обоих крепким дружеским рукопожатием.

– Я очень рад нашей встрече, мисс Маккена и мистер Банич.

Президент в жизни выглядел старше, чем на телеэкране, но зато теперь его человеческие черты проявились отчетливей. В его глазах Эрин разглядела неподдельную искренность и теплоту. Несколько мгновений пролетело в вежливой беседе, прежде чем поведение президента неожиданно стало строгим и официальным.

Подойдя к столу, он взял две небольшие коробочки и открыл их. В коробочках лежали медали с красивыми лентами, чтобы носить их на шее.

– Эрин Маккена и Александр Банич! Мне, как президенту страны, выпала честь наградить вас обоих Орденом Свободы – высшей наградой, которой может благодарный народ отметить заслуги своего гражданина.

Покраснев от смущения и гордости, Эрин и Алекс наклонили головы, давая возможность президенту надеть на них награды.

Затем президент повел себя так, словно ему было до крайности неловко.

– К сожалению, – сказал он смущенно улыбаясь, – я вынужден буду просить вас вернуть мне эти награды прежде, чем вы уйдете. Покуда мы не хотим, чтобы весь мир узнал, как этот старый ублюдок Каминов нашел свой столь своевременный конец, ваши награды считаются совершенно секретными.

Эрин не смогла удержаться и рассмеялась. Это было так типично для стиля работы правительства – наградить человека медалью, в которой нельзя было покрасоваться и о которой нельзя было даже рассказать.

Президент засмеялся вместе с ней и даже остановил Эрин, когда она попыталась принести свои извинения.

– Не нужно извиняться, мисс Маккена. Вы совершенно правы. Смею надеяться, что вы позволите мне предложить вам что-то более конкретное. Хотя это, конечно, не совсем награда. Просто еще одна возможность сделать для своей страны что-то опасное и трудное.

Эрин кивнула.

– Разумеется, мистер президент.

– Превосходно. Я хотел бы, чтобы вы отправились в Великобританию и поработали там в качестве одного из руководителей персонала американской делегации во время Лондонской конференции... – сказал президент довольным голосом. – Хантингтону понадобится эксперт по торговле, человек, отличающий дутые цифры от подлинных и угадывающий за громкими заявлениями истинное состояние дел. – Президент сделал небольшую паузу и скептически поднял бровь. – Мир может трубить о торжестве доброй воли и партнерстве, но ни Росс, ни я не думаем, что мы уже достигли Золотого Века. Наверняка будут еще находиться отдельные политики и целые страны, за которыми необходимо присматривать.

Эрин и Алекс согласно кивнули. Подтверждение словам президента можно было обнаружить в любом месте, куда ни посмотри. И все же прогресс был налицо. Например сейчас, пока они беседовали с президентом, газеты и телевизионные передачи сообщали из Парижа о новых и новых разоблачениях. Даже убийство Десо, предпринятое с тем, чтобы заставить его молчать, не спасло сторонников "жесткого" курса из французских спецслужб. Смерть низвергнутого министра, казалось, даже подстегнула следователей Шестой республики. С каждым днем выплывали на свет все новые и новые неблаговидные, часто противоречащие закону деяния и поступки членов прежнего французского правительства. Десятки высокопоставленных и не очень высокопоставленных сотрудников Главного департамента внешней безопасности находились под арестом или с позором были отправлены в отставку, и впервые за несколько десятков лет появилась реальная надежда, что Франция сумеет совладать со своим тайным "правительством внутри правительства".

Тем временем президент перевел взгляд на Алекса.

– Что касается вас, мистер Банич, я думаю, вы не сможете отрицать, что дни вашего пребывания в должности оперативного работника сочтены.

Банич только кивнул. Он знал об этом с той самой минуты, когда Соловьев не оставил камня на камне от его прикрытия, однако ему по-прежнему было трудно смириться с мыслью о том, что теперь ему навсегда придется отказаться от оперативной работы агента-нелегала.

Президент пристально наблюдал за выражением его лица.

– Что бы вы сказали, если бы мы предложили вам возглавить одно из наших иностранных отделений?

Эрин почувствовала, как ее сердце замерло Она знала, что для Алекса это было значительным продвижением, какового он, безусловно, заслуживал Однако это означало и то, что очень скоро он окажется довольно далеко от нее, где-нибудь в одном из посольств, и будет слишком занят для того, чтобы поддерживать с ней тесный контакт. Медленно, но неумолимо они начнут отдаляться друг от друга, полностью поглощенные каждый своей работой.

Подумав об этом, Эрин отвернулась, не желая, чтобы печаль на ее лице помешала Алексу сделать свой выбор. Он пока еще не принадлежал ей, во всяком случае полностью.

А президент тем временем продолжал говорить, и только в самой глубине его глаз мелькали крошечные лукавые искры.

– Мне известно, что вы опытный лингвист, мистер Банич. Вы свободно говорите на русском, украинском и нескольких других языках, ведь верно?

– Да, сэр.

Президент коротко кивнул.

– Я так и думал. Именно поэтому мне пришло в голову, что вам пора довести до такого же совершенства ваше знание английского, – он усмехнулся. – Уолтер Куинн и я предлагаем вам не позднее конца этого месяца возглавить отделение ЦРУ в Лондоне. Я надеюсь, вы примете наше предложение.

Банич усмехнулся в ответ.

– Можете на это рассчитывать, мистер президент!

Эрин круто повернулась к нему, и ее глаза заблистали. Лондонское отделение считалось в ЦРУ самым важным и престижным. Кроме того, это означало, что они все-таки будут вместе.

* * *

3 СЕНТЯБРЯ, НОРФОЛК, ШТАТ ВИРДЖИНИЯ

Джек Уорд вздохнул и оглядел свою новую комнату. Несмотря на то, что до выхода в отставку ему оставалось еще около трех месяцев, он решил снять какую-нибудь конуру, как только получит перевод на берег. Здесь было как раз достаточно деревянных панелей и толстых ковров, чтобы чувствовать себя уютно, однако здесь не было показной роскоши, которую он так не любил. По сравнению со стальными каютами боевых кораблей, здесь было по-настоящему шикарно.

Адмирал уселся за стол, продолжая разглядывать пустые пока стены и пустую корзину для бумаг. Ему предстояло сделать еще очень многое, но он позволил себе некоторое время наслаждаться праздностью. После того, как ему пришлось командовать самой крупной со времен второй мировой войны операцией ВМС США и своими глазами видеть гибель множества кораблей и людей, он был в состоянии оценить даже это скучное времяпрепровождение. Многие его друзья были удивлены его решением выйти в отставку. Если бы Уорд остался во флоте, он без труда смог бы подняться до начальника главного штаба ВМС, заняв таким образом высшую командную должность Военно-морских сил.

Уорд по характеру был практиком, и поэтому самой высокой вершиной, до которой ему когда-либо хотелось подняться, он считал должность командующего флотом в военное время. Именно на этой ноте он хотел бы завершить свою карьеру. Ему надо было еще многое сделать. Во-первых, оставались еще обязательные мемуары. На то, чтобы написать их, потребуется года два. Во-вторых, оставалась еще хижина на морском побережье в Каролине, которую он давно обещал Элизабет и себе самому. Как и все моряки, он проводил слишком мало времени со своей семьей, и теперь намеревался хотя бы частично возместить долгие месяцы разлук.

На столе зазвонил телефон, и адмирал вздрогнул от неожиданности. Аппарат установили совсем недавно, и поэтому мало кто знал этот номер. "Должно быть, это жена", – решил он.

Телефон разразился еще одной звонкой трелью, и Уорд взял трубку, ожидая услышать голос Элизабет.

– Говорит Росс Хантингтон, адмирал. Ваша жена сказала, что я могу отыскать вас здесь.

– Да, это так, – удивленно ответил Уорд. Он до сих пор довольно смутно представлял себе ту роль, которую играл Хантингтон во время войны. Единственное, что стало ему достоверно известно, это то, что этот человек был довольно близок к президенту и пользовался полным доверием последнего. За последнее время, однако, в газетах появилось немало сообщений, касающихся Лондонской конференции и личности ее организатора, и теперь он был польщен этим звонком и одновременно взволнован. Голос Хантингтона, сильный, исполненный энергии и уверенности, тоже заставил адмирала порадоваться за своего нового друга.

Некоторое время они болтали о том о сем, обмениваясь новостями о семьях, о том, где и как они праздновали окончание боевых действий. Затем Уорд поздравил Хантингтона с назначением и поинтересовался, как идет подготовка к переговорам. Именно этого и ждал его собеседник.

– Все в порядке, Джек, вся Европа старается поддержать наши усилия. Даже Франция и Германия воспользовались шансом поучаствовать в конференции. Им понадобится весь их престиж и все желание проявить добрую волю. Но, несмотря на это, передо мной встала одна проблема.

– Какая же? – поинтересовался Уорд.

– В моей команде недостает одного человека, Джек. Мне нужен военный советник. Оборонные вопросы играют важную роль в экономике, и, если у меня под рукой не будет человека, способного разобраться с этой частью нашего уравнения, я обречен на неудачу. Не мог бы ты заняться этим?

Хантингтон еще что-то говорил, а в голове адмирала уже закружился вихрь вопросов и проблем, касающихся всех стран Европы.

– Ты понадобишься мне минимум на год. – Адмирал попытался представить себе точную расстановку военных сил в Европе. – Не стану обманывать тебя – работы невероятно много. – Адмирал прикинул, как лучше всего организовать систему взаимной безопасности в послевоенной Европе. – Я согласен, – сказал Уорд. Черт бы побрал праздность и скуку! Мемуары могут подождать, зато потом он добавит к ним еще несколько глав.

* * *

10 СЕНТЯБРЯ, 11-Й ПОЛК ИСТРЕБИТЕЛЬНОЙ АВИАЦИИ, ВРОЦЛАВ

Майор Тадеуш Войцик мрачно разглядывал план лекций по тактике. Ему предстояла незавидная задача – логично и правильно увязать цикл своих лекций с существующим планом боевой подготовки полка.

Он получил назначение в группу подготовки сразу после войны. Ему сказали, что он должен отдохнуть. И еще сказали, что ему необходимо набраться опыта административной работы.

Но Тэд Войцик скучал по полетам. Конечно, поднимаясь в воздух один раз в неделю, он поддерживал себя в форме, однако эти вылеты с обычным заданием существенно отличались от боевых операций в составе эскадрильи. Сидя за столом, он иногда физически ощущал, как теряют эластичность сосуды и артерии.

Услышав стук, он поднял голову и увидел одного из работников штаба, который постучал по отворенной двери, прежде чем войти.

– Тут вас хотят видеть, майор.

Потрясенное выражение на лице капрала никак не вязалось с обыденностью его сообщения. Он казался таким удивленным, что Тэд на мгновение задумался, уж не пожаловал ли с проверкой инспектор Генерального штаба ВВС, жаждущий поджарить его на медленном огне за ту или иную бумагу бюрократического учета, заполненную не в соответствии с образцом.

Капрал между тем отступил в сторону, и из-за его спины показался человек в скверно сидящем на нем гражданском костюме. Он заговорил первым, заговорил по-английски с таким сильным акцентом, что майор на мгновение растерялся – он успел подзабыть этот язык и не говорил на нем так свободно, как раньше.

Тем временем незнакомец протянул руку и энергично пожал ладонь Войцика, медленно поднявшегося из-за стола.

– Это вы майор Войцик? Рад видеть вас... – он сделал паузу и добавил – Рад видеть вас снова.

Улыбка на его лице стала еще шире, и Тэд совсем растерялся. Незнакомец был немного моложе Тэда, крепкого телосложения, с длинными черными волосами, резко контрастирующими со светло-голубыми глазами. Встречались ли они раньше? Когда? Где? Кто был этот парень?

– Прошу меня простить, я что-то не припомню.

Незнакомец продолжал улыбаться.

– Конечно, нет, – он вдруг вытянулся по стойке "смирно". – Разрешите представиться – лейтенант Дитер Куртц из 3-й истребительной эскадрильи "Люфтваффе".

Немец? Удивление майора было теперь явно написано на его лице. Он никогда не встречался с...

– Я был в том МиГ-29, – продолжал немецкий летчик, – Восьмого июня, на германско-польской границе...

Понимание сверкнуло на лице и в глазах Войцика:

– Вы сражались с двумя нашими F-15. Я был в одном из них.

Немец кивнул.

– И вы меня сбили.

Воспоминание о той яростной схватке снова ожило в памяти майора. Ночной перехват неожиданно вылился в классический воздушный бой "двое против двоих", в котором все маневры и виражи своей безукоризненной точностью и своевременностью напоминали ходы в шахматной партии двух чемпионов.

Та битва, однако, не отличалась скоротечностью. За каждым выпадом следовал контрвыпад, за каждой атакой – ответная атака. Это продолжалось до тех пор, пока Тэду в конце концов не посчастливилось выстрелом, произведенным почти наугад, поразить цель. Это была шестая победа, которая укрепила его репутацию полкового аса.

Тэд помнил, что, когда снаряды его скорострельной пушки достигли цели, немецкий МиГ рассыпался в темноте сотнями искр, а затем, лишившись одного крыла, сорвался в штопор и понесся к земле, объятый пламенем.

Все это время он не думал о пилоте вражеского истребителя, не чувствовал ничего, кроме мрачной радости победителя. Теперь он мысленно примерил это чувство к стоявшему перед ним незнакомцу.

Наконец он опомнился и предложил Куртцу стул. Усевшись напротив него, он спросил:

– Так вы катапультировались?

– Да, и при этом повредил спину, – немецкий пилот пошевелился, чтобы показать, в какой позе он сидел, когда сработал выстреливающий механизм, но поморщился от боли и быстро выпрямился.

Войцик понимающе кивнул. Он знал, что пилот непременно повреждал позвоночник, если во время катапультирования не сидел с абсолютно прямой спиной. Это была общая проблема, однако выбирать не приходилось. В противном случае от летчика оставалась лишь кровавая клякса на песке...

– К сожалению, я приземлился на польской территории. Там ваши солдаты нашли меня и отправили в госпиталь, где меня запихнули в чертовски большой гипсовый корсет. Как я понимаю, не только для того, чтобы помочь мне вылечиться, но и для того, чтобы держать меня подальше от хорошеньких полек-медсестер, – Куртц улыбнулся и взмахнул руками, как бы давая понять, что теперь он свободен. – Война закончилась, и я возвращаюсь домой, – он помолчал немного и продолжил: – Еще в госпитале я интересовался, кто меня сбил. Вполне естественное любопытство. Вообразите же мое удивление, когда им удалось отыскать эти сведения. Но я вовсе не был удивлен, когда узнал, что меня сбил отличный пилот – настоящий ас.

Тэд снова припомнил яростную схватку.

– Вы сами были очень хороши, – возразил он.

Немец наклонился вперед.

– Скажите, когда вы выстрелили из своей пушки – это был выстрел наудачу?

Тэд кивнул.

– Да. Когда вы совершали последний разворот, вы опустились чуть ниже, чем я ожидал, а я как раз шел вверх... – действуя совершенно неосознанно, майор взмахнул в воздухе прямыми ладонями, показывая положение двух истребителей относительно друг друга и приподнимая локти, обозначая движение.

– Я пытался заставить вас проскочить мимо цели, – перебил его Куртц. – Мои гасители скорости были открыты, а двигатель сбросил обороты.

– Я и проскочил, – признал Войцик. – Но только после этого выстрела наугад.

Он посмотрел на работу, оставленную на столе, затем на часы. Было всего два часа пополудни, но он так хотел узнать больше о той схватке в воздухе и о немецком пилоте, который был так похож на него самого. Внезапно поднявшись, Войцик взял со стола фуражку и предложил:

– Давайте выберемся отсюда и отправимся в офицерский клуб. Я угощаю!

Два пилота вышли из комнаты и пошли по улице, оживленно жестикулируя, "Игл" и МиГ снова были в воздухе.

* * *

19 СЕНТЯБРЯ, БЕРЛИН

Его костюм был специально подобран, чтобы придать ему респектабельную "банкирскую" внешность человека, не склонного к необдуманному риску. Единственным ярким пятном был модный галстук, однако чтобы справиться со всем этим, Вилли фон Силову потребовалась посторонняя помощь. Как и у большинства военных, его гражданские костюмы, как правило, не соответствовали последней моде, ибо надевались и носились крайне редко. И вот Вилли стоял в окружении быстро растущей толпы своих помощников, референтов и служащих, глядя на экран широкоформатного телевизора, укрепленного на стене танцевального зала.

Их "бал победы" начался довольно рано, сразу после того как закрылись избирательные участки. Угощение, пиво, музыка помогли скрасить томительное ожидание. Несмотря на то, что Вилли хотел казаться уверенным, в глубине души он считал, что результаты выборов могут оказаться далеко не однозначными. Те же, кто его поддерживал и помогал ему, кто связал свое будущее с его восходящей звездой, ни в коей мере не сомневались в его победе.

И в конечном итоге они оказались правы. Диктор из отдела новостей формально-беспристрастным голосом объявил "Из Берлина сообщают, что кандидат Новой демократической партии Вильгельм фон Силов победил своего оппонента Эрнста Кеттеринга, кандидата Социал-демократического блока, набрав пятьдесят пять процентов голосов избирателей..."

Танцевальный зал взорвался громом аплодисментов и приветственных выкриков, а оркестр оборвал мелодию и заиграл бравурный марш. Как ни была невероятна эта победа, но для новой партии, образованной всего за несколько недель, прошедших со дня выхода Шредера в отставку, чрезвычайные внеочередные послевоенные выборы, предназначенные для того, чтобы сформировать новое, внушающее доверие правительство, были первым испытанием. Приветственные возгласы затихли так же внезапно, как и раздались. На экране появилась видеозапись выступления Силова на одном из предшествовавших политических митингах.

Фон Силов стоял тогда на возвышении на фоне карты Берлинского округа, который он должен был представлять. В программу был включен самый конец его речи.

"Пусть ни у кого не вызывает сомнений – Германия будет одним из самых сильных и влиятельных государств в Европе и во всем мире. Но этим влиянием нужно распорядиться лучше, чем это было в прошлом. Я покинул армию вовсе не потому что мне было стыдно за мою службу, а потому что, наоборот, – армия должна служить тем, кто будет выбран на государственные посты. Вовсе не солдаты, которые должны будут отправиться на поля новых сражений, а те, кто никогда не видел настоящего боя своими собственными глазами, кто не слышал, как стонут и призывают на помощь раненые – именно они с большей легкостью могут ввергнуть Германию в новую войну. Отважные сыновья и дочери Германии не должны больше проливать свою кровь ради этой позорной цели – ради агрессии против своих соседей. Никогда!!!"

Телекамера очень точно подметила аристократическую осанку Вилли, стоявшего в самой середине ярко освещенного подиума, а он заговорил о здравом смысле и способности честно вести свою игру, которых, как убедился немецкий народ, не доставало Шредеру и его шайке. Эти принципы, в соединении с подготовленной еще в Лондоне политической платформой, краеугольными камнями которой стали открытый рынок, низкие налоги и твердая приверженность новому светлому будущему, сделали его избрание более вероятным, чем он когда-либо осмеливался себе признаться.

Некоторые из его соратников хотели, чтобы он стал председателем своей партии. По их мнению, новые демократы нуждались в своем представителе в национальном собрании, и Вилли казался им подходящей кандидатурой. Но он отверг это предложение. У него почти не было опыта политической деятельности, к тому же он хотел действовать, а не только произносить речи.

Итак, пока его ждал Бундестаг, хотя люди в его окружении уже принялись гадать о том, что же будет дальше. Несколько сроков в законодательных органах власти ради приобретения необходимого опыта, а затем, вероятно, высокий пост в кабинете министров. Кто может сказать, каким станет следующий шаг?

* * *

24 СЕНТЯБРЯ, ГДАНЬСК

Капитан Майкл Ренолдз наблюдал за тем, как солдаты его роты один за другим исчезают в брюхе военно-транспортного самолета "Старлифтер" С-141. Ему жаль было покидать Польшу, однако большинство его людей чувствовали себя счастливейшими из смертных. Тяжелый труд, связанный с восстановлением разрушенного войной хозяйства страны, сделал их нетерпеливыми и подхлестнул стремление скорее вернуться домой.

Ренолдз был уверен, что и он чувствовал бы то же самое, если бы где-то его ждала семья, однако в Западном Техасе и в Форте Кэмпбелл не оставалось ничего, что было бы ему дорого. Польша притягивала и манила его гораздо сильней.

И все же приказ гласил: пора. Отзвучали речи и закончились торжественные церемонии. Батальоны 187-го Пехотного полка покрыли свое знамя новой славой. Погибшие в боях мирно спали на новом кладбище под Свеце. Те, кто остался в живых, были награждены медалями, а каждый город, который они проходили, двигаясь на север, устраивал им торжественную встречу и прощался с ними, как с настоящими героями.

Ренолдз выпрямился и почувствовал в одном из карманов маленькую коробочку. В коробочке была Серебряная Звезда, которой был удостоен командир роты "Альфа". Он мог гордиться этой медалью, как гордился тем, что совершили он и его люди, но сейчас глубокая печаль охватила его. Он вспомнил всех тех, кто не сможет вернуться домой вместе с ним, вспомнил о польских героях, которые сражались и погибали рядом с американцами, вспомнил даже о французах и немцах.

Строй солдат перед ним качнулся вперед. Настал его черед. Майкл Ренолдз шагнул на пандус С-141, последним из роты "Альфа" покидая польскую землю. Стоял конец сентября, но даже в полумраке десантного трюма самолета чувствовался душный полуденный зной. Впрочем, когда они взлетят, станет прохладнее.

Завтра они уже вернутся в Форт Кэмпбелл, и Майкл сразу подумал о том, как надо будет организовать распорядок дня в мирное время. Война закончилась. Пора было возвращаться к обычной армейской рутине – подготовка, подготовка и еще раз подготовка, постоянная борьба за то, чтобы оставаться в полной боевой готовности.

До следующего раза.

Словарь военных терминов

Аббревиатуры штабных служб – начиная от батальона и выше, командиры подразделений и частей имеют штабы, которые помогают им в работе Штабы американской армии организованы по следующим направлениям или службам С-1 – служба личного состава, С-2 – служба разведки, С-3 – оперативная служба, С-4 – служба тыла, С-5 – служба гражданских дел.

"Абрамс" М1А2 – главный боевой танк армии США. Последние версии этой боевой машины снабжены многослойной броней и вооружены 120-миллиметровой пушкой со сложной системой управления огнем Быстроходный, хорошо защищенный танк "Абрамс" является равным соперником любому из выпускаемых в настоящее время танков.

"Авакс" – система раннего обнаружения и наведения. Это же название часто употребляется для обозначения системы "Страж" Е-3.

АК-74, АКР – новое стрелковое оружие, заменившее знаменитый автомат Калашникова АК-47. Новый АК-74 был принят на вооружение Советской Армией и широко экспортировался. Калибр его меньше, чем у предшествовавших моделей и составляет 5,45 мм, емкость магазина – 30 патронов, вес – 8 фунтов без магазина АКР является модификацией АК-74 и отличается от него складывающимся прикладом и укороченным стволом.

АКМ – автомат Калашникова модернизированный – улучшенная версия АК-47, которая очень похожа на последний по внешнему виду и имеет тот же калибр – 7.62 мм АКМ весит 9,5 фунтов, а магазин вмещает 30 патронов.

AMRAAM AIM-120 – запоздалая замена для ракет "Спарроу", долгожданная современная ракета "воздух – воздух" среднего радиуса действия, которая позволяет самолету свободно маневрировать сразу после ее выстреливания, так как она снабжена расположенным в носовой части активным радаром наведения на цель. Эта ракета также способна воспринимать поправки курса с выпустившего ее самолета.

В этом она напоминает разработанную во Франции ракету "Мика". Радиус действия AMRAAM чуть больше, чем у "Спарроу" – около 30 миль.

АМХ-10Р – этот похожий на коробку гусеничный бронетранспортер французского производства имеет небольшой угол наклона лобовой брони и вмещает экипаж из трех человек и восемь пехотинцев десанта. На башне, снабженной электроприводом, установлены пулемет калибра 7,62 мм и 20-миллиметровая автоматическая пушка. Как и остальные бронетранспортеры, АМХ-10Р является легкобронированной машиной.

AMX-10RC – шестиколесный бронетранспортер французского производства, вооруженный 105-миллиметровой пушкой с современной электронной системой определения дальности и ведения огня. Несмотря на легкую броневую защиту, обладает значительной ударной мощью и весьма полезен в качестве разведывательной машины.

Ан-26 – этот легкий двухмоторный турбовинтовой самолет, называемый в НАТО "Вихрь", по своим размерам и задачам схож с транспортно-грузовым самолетом "Фоккер" F-27, который часто можно видеть в аэропортах США. Его скорость составляет 270 миль в час, а грузоподъемность – 6 тонн или 40 пассажиров.

ANL/ANS – преемники широко известных французских ракет "Эксосе" ("Летучая рыба"). Запускаемые соответственно с воздуха и с земли, эти ракеты будут обладать большей дальностью (свыше ста миль), скрытностью и сверхзвуковой скоростью полета. Таким образом, когда в конце 90-х годов они поступят на вооружение, это будет не простая цель даже для самых совершенных систем противоракетной обороны.

"Айводзима" – класс десантных кораблей (например "Инчхон"). Хотя эти корабли похожи на авианосцы, они не несут реактивных самолетов. На их палубе размещаются транспортные вертолеты и батальон морской пехоты.

"Апач" АН-64 – современный боевой вертолет, предназначенный для атакующих действий. Этот вертолет вооружен противотанковыми ракетами "Хеллфайр" с головками лазерного наведения, неуправляемыми ракетными снарядами и 30-миллиметровой скорострельной пушкой. Вертолет имеет специальное оборудование, которое позволяет вести боевые действия как днем, так и ночью. Отличается особо прочной броневой защитой фюзеляжа.

Артиллерийская секция – группа, состоящая из двух артиллерийских единиц, двух ПУ или других специальных технических средств, которые действуют совместно на поле боя. Две или три секции составляют взвод или батарею.

"Арлайль-Берк" – класс эскадренных миноносцев, таких как "Джон Барри". Эти многоцелевые корабли снабжены упрощенной версией системы ПВО "Эгида" и умеренным числом зенитных ракет. Несмотря на мощные гидролокаторы и ракеты "земля – земля", их недостатком является то, что они не могут нести на борту вертолетов. На главной палубе вблизи кормы есть стартовый стол, но нет ангаров.

ASMP – французская ядерная ракета, которая запускается с летящего самолета и имеет скорость в три раза превосходящую скорость звука. Мощность ее боеголовки – 150 килотонн.

АТ-4 – разработанный в Швеции ручной противотанковый гранатомет. Его вес – 13 фунтов, дальность действия – 300 метров. Гранатометы этого образца закупаются для армии США.

Аэромобильный – этот термин относится к подразделениям и частям армии США, которые способны быстро перемещаться в районы боевых действий как при помощи вертолетов, так и при помощи военно-транспортной авиации. На поле боя эти части высокой подвижностью не обладают. См. Легкая пехота.

Батальон – войсковое подразделение, которое может состоять из трех – пяти рот. Как правило, в батальоне бывает от 800 до 1200 человек и до 50 танков или бронемашин, если это батальон механизированных частей или бронетанковых войск. Командует батальоном обычно подполковник, заместителем или начальником штаба является майор. Несколько батальонов составляют бригаду.

Батарея – подразделение артиллерии, в которое входит от четырех до восьми артиллерийских расчетов. Как правило, вся батарея ведет огонь по одной цели. Несколько батарей составляют артиллерийский дивизион или артбатальон. БВП – боевой воздушный патруль, состоящий из нескольких истребителей, которые на большой высоте патрулируют воздушное пространство на случай внезапного вторжения авиации противника.

"Блэк Хок" UH-60 – типовой военно-транспортный вертолет Армии США, может нести 11 человек десанта. Имеет некоторые особенности, которые повышают его живучесть на поле боя.

"Болванка" – подкалиберный снаряд. Это снаряд с тяжелым сердечником из вольфрама или другого металла с большим удельным весом, который выстреливается из танковой пушки и, не имея разрывного заряда, способен на коротких расстояниях пробить броню танка или бронетранспортера благодаря значительной силе и энергии удара.

БРДМ – боевая разведывательно-дозорная машина – небольшой, четырехколесный легкий бронеавтомобиль советского производства. Вооружен крупнокалиберным пулеметом и противотанковыми ракетами. Широко экспортировался во многие страны мира.

Бригада – войсковая часть, состоящая из трех-четырех батальонов и нескольких мелких специализированных подразделений. Бригадой командует полковник или бригадный генерал. Несколько бригад образуют дивизию.

Бронетанковый – термин, относящийся к подразделениям и частям, состоящим в основном из танков.

"Брэдли" М2 – разработанная для перевозки пехоты М2 относится к "боевым машинам пехоты", так как она вооружена 25-миллиметровой пушкой и ПТУРами "Toy".

БТР-80 – четырехосный колесный бронетранспортер советского производства. Имеет тонкую броневую защиту и вооружен тяжелым пулеметом. Вмещает до 14 солдат.

Взвод – подразделение, состоящее из трех или четырех отделений. Командует взводом лейтенант или старший лейтенант Численность личного состава – от 30 до 40 человек Танковый взвод состоит из трех – пяти боевых машин. Несколько взводов составляют роту.

"Вампиры" – (радиожаргон) противокорабельные крылатые ракеты.

"Весси" – презрительное название жителей Западной Германии. Бывшие жители Восточной Германии считают "западных" немцев наглыми и самодовольными эксплуататорами, пытающимися нажиться на сложном экономическом положении и трудностях, которые испытывают большинство "восточных" немцев.

"Воздушная крепость" В-52 – первоначально разработанный в качестве высотного сверхзвукового бомбардировщика В-52, тем не менее, за свою долгую жизнь выполнял немало самых разных задач. Этот бомбардировщик способен нести на борту как ядерные, так и обычные бомбы.

G3A3 – принятое на вооружение индивидуальное оружие мотопехоты, которое стреляет крупными пулями калибра 7,62 мм и весит почти 10 фунтов. Магазин этой автоматической винтовки вмещает 20 патронов. Широко экспортировалась.

G-11 – стрелковое оружие, разрабатываемое для германской армии. Эта фантастического облика автоматическая винтовка, как ожидается, поступит на вооружение в начале следующего столетия. В ней применяются безгильзовые патроны калибра 4 7 мм, что позволяет увеличить емкость магазина до 50 штук. Вес ее чуть больше восьми фунтов. Винтовка обладает высокой скорострельностью и высокой точностью стрельбы.

"Газель" – этот легкий французский вертолет широко экспортировался во многие страны. Он может поднять в воздух экипаж из двух человек и небольшой груз противотанковых ракет или автоматическую пушку. Используется обычно для ведения разведки.

"Гелиос" – французский разведывательный спутник.

Глобальная защита против ограниченных ударов – это название используется в настоящее время для описания планируемой стратегической оборонной системы, которая будет уничтожать баллистические ракеты противника до того, как они попадут в цель. Считается, что такая система должна включать в себя самолеты-перехватчики наземного базирования на континентальных аэродромах, мобильные перехватчики береговой авиации для поддержки подразделений и частей армии США за пределами метрополии и несколько "созвездий" новейших истребителей космического базирования, находящихся на низких орбитах над поверхностью Земли.

"Джавелин" ("Дротик") – ракетная установка, заменившая устаревшие ПТУР "Дракон" "Джавелин" имеет дальность действия до 2000 метров и способен пробивать тонкую боковую броню бронетранспортеров или верхнюю броню танков. В отличие от своего предшественника, "Джавелин" управляется по проводам. Он снабжен собственной системой самонаведения по двум точкам "выстрелил-забудь". Расчет пусковой установки ПТУР состоит из трех человек, которые переносят ПУ с места на место и перезаряжают "Джавелин" поступит на вооружение армии США в середине 90-х годов.

Дивизия – в западных армиях дивизии состоят из бригад. В армиях, организованных по советскому образцу, дивизии состоят из нескольких полков. И в том, и в другом случае дивизией командует генерал-майор.

Директор Центрального разведывательного управления пава ЦРУ, который кроме руководства собственным ведомством, собирает информацию от других разведывательных служб США и докладывает ее президенту. В число его источников включены Агентство национальной безопасности, Разведывательное управление министерства обороны США и, может быть, некоторые другие службы, о которых никто никогда не слыхал.

ДМА – детектор магнитных аномалий. Этот чувствительный прибор используется для обнаружения изменений в магнитном поле земли, вызываемых скоплением больших масс металла (таких как корпуса подводных лодок) Имеет очень ограниченный радиус действия.

"Дюрандаль" французская бронебойная бомба с ракетным ускорителем, которая сбрасывается с низколетящих самолетов. "Дюрандаль" был разработан для приведения в негодность взлетно-посадочных полос на аэродромах противника.

ЗРК – зенитный ракетный комплекс.

"Игл" F-15 ("Орел") – этот превосходный истребитель для воздушных боев впервые появился в 70-х годах. Он имеет мощный радар APG-70 и может нести до восьми ракет "воздух – воздух", а также 20-миллиметровую пушку, снабженную поворотным механизмом. Обладает значительной полетной дальностью и достаточной маневренностью, однако для высокой эффективности у этого истребителя слишком большие габариты.

ИК – инфракрасный. Так называется тепловое излучение всех объектов. Это излучение может быть обнаружено и использовано в качестве источника освещения, например в приборах ночного видения.

Инфракрасное наведение – некоторые ракеты класса "воздух-воздух" наводятся на тепло, излучаемое двигателями летящего самолета. Первые головки ИК-самонаведения, появившиеся в 50-х годах, должны были быть направлены прямо на выхлопные отверстия реактивного самолета, при этом даже солнечные блики могли сбить ракету с цели. Современные головки ИК-наведения могут различить нагретый металл на переднем ребре самолетного крыла так же хорошо, как и его горячий выхлоп, и имеют более широкое поле обзора. Эти головки очень трудно дезориентировать. Американские ракеты "Сайдвиндер", французские "Мажик" и советские зенитные ракеты "Стрела" – все используют головки ИК-наведения.

Инфракрасный прожектор – инфракрасная телекамера, используемая в авиации, которая проецирует увеличенное изображение на видеоэкране. Довольно эффективна как ночью, так и при дневном освещении.

"Корморан"-2 – эта германская противокорабельная ракета обладает относительно небольшой дальностью (чуть больше 30 миль), однако то, что она летит над самой поверхностью моря, делает ее трудной целью для корабельных средств ПРО. "Корморан" имеет мощную 480-фунтовую боеголовку.

Корпус – войсковое соединение трех или четырех дивизий, которым командует генерал-лейтенант. В корпусе бывает до 40000 человек личного состава и больше 1000 танков и бронетранспортеров.

КП – командный пункт.

"Лансер" В-1В – разработанный первоначально как стратегический ядерный бомбардировщик, "Лансер" в состоянии действовать на большой скорости на малых высотах. В настоящее время этот самолет адаптирован под обычные боеприпасы и может поднять несколько десятков мощных фугасных авиабомб, и еще больше авиабомб с лазерным или оптическим наведением.

"ЛеКлерк" – этот новейший французский боевой танк заменит устаревший АМХ-30 в середине 90-х годов. В нем применена композитная многослойная броня, к тому же он снабжен 120-миллиметровой пушкой с автоматическим заряжанием. Это танк того же класса, что и американский "Абрамс" или германский "Леопард".

"Леопард"-1 – первый после окончания второй мировой войны немецкий танк, построенный в 60-е годы. Учитывая приземистый силуэт и 105-миллиметровую мощную пушку, этот танк был более чем грозным соперником для своего вероятного противника Т-55 и даже для Т-62. В конце 70-х годов в передовых частях он был заменен танком "Леопард"-2.

"Леопард"-2 – этот танк больше и тяжелее своего предшественника. Примерно равный по своим тактико-техническим характеристикам американскому танку "Абрамс" М1А2, он, однако, появился на несколько лет раньше. "Леопард"-2 вооружен 120-миллиметровой пушкой, имеет сложную систему управления огнем и современную броневую защиту, которая повышает живучесть танка на поле боя.

Легкая пехота – несколько типов пехотных подразделений, таких как аэромобильные, воздушно-десантные, диверсионно-разведывательные, классифицируются как "легкая" или "легкооснащенная" пехота. Эти подразделения не обладают ни значительным количеством бронетехники, если она вообще имеется, ни даже – во многих случаях – грузовым автотранспортом. Из-за этого на поле боя эти подразделения не обладают высокой мобильностью и маневренностью. Однако, действуя в условиях подходящего рельефа, они могут причинить противнику существенный урон. Благодаря легкой оснащенности этих пехотных подразделений, их можно легко и быстро транспортировать на значительные расстояния, и поэтому именно они первыми появляются в "горячих точках".

"Лиху" – класс крейсеров ("Дэйл"). Эти большие корабли были разработаны специально для сопровождения авианосцев и их защиты от нападения с воздуха. Они также имеют на борту средства противолодочной обороны и средства для борьбы с надводными целями, однако их "главный калибр" – это две спаренных пусковых установки ракет "земля – воздух", одна из которых расположена на корме, а вторая на носу корабля.

"Лос-Анжелес" – класс подводных лодок ("Бостон") Это основной подкласс ударных американских подводных лодок. Такая лодка имеет набор мощного гидроакустического оборудования и четыре торпедных аппарата. Несмотря на то, что эти лодки находятся на вооружении больше 20 лет, они по-прежнему остаются в числе наиболее эффективных из существующих субмарин.

"Лухс" – восьмиколесный бронетранспортер, вооруженный 20-миллиметровой автоматической пушкой в маленькой башне. Несмотря на легкую броневую защиту, эта машина весьма эффективна для ведения разведки.

М16 – оружие пехоты в армии США. Эта автоматическая винтовка значительно легче и меньше находившейся на вооружении до нее винтовки М14 Винтовка М16 весит 8,5 фунтов.

М113 – один из первых бронетранспортеров. Этот броневик производился в больших количествах и служил во всех уголках земного шара. Фактически, это просто бронированная коробка на гусеничном шасси, в которую помещается 11 солдат.

М577 – вариант бронемашины М113. Для использования в качестве командирской машины снабжена радиостанцией и складным столом для схем и карт.

"Мажик"-2 R-550 – ракета с головкой термонаведения, которая была разработана во Франции и широко экспортировалась. Принадлежит к тому же классу, что и появившийся несколько позднее американский "Сайдвиндер". Дальность полета около 10 миль.

"Мардер" – боевая машина пехоты германской армии, вооружена в настоящее время 20-миллиметровой пушкой и пусковой установкой ПТУР, укрепленной на башне. В 90-х годах германская армия планирует переоснастить существующие "Мардеры" 25-миллиметровой пушкой.

МиГ-29 – современный советский истребитель, относящийся к тому же классу, что и американский "Хорнет" и французский "Мираж"-2000". Вооружен ракетами с инфракрасной и радарной головками наведения и 30-миллиметровой скорострельной пушкой. Снабжен радаром противонаведения.

"Мика" – новая французская ракета класса "воздух-воздух", сходная с американской ракетой AMRAAM. Она будет входить в вооружение истребителей "Мираж"-2000 и "Рафаль". Конструкция ракеты позволяет снабжать ее головкой инфракрасного или радарного самонаведения. Дальность полета – около 30 миль.

"Милан" – французско-немецкая ПТУР, управляемая по проводам. Относится к тому же классу, что и американский "Дракон", однако является более эффективным оружием. Обладает дальностью до 2 километров и используется многими странами.

"Мираж"-2000 – французский истребитель-перехватчик с треугольным крылом Разработан под ракеты класса "воздух – воздух", но может нести и ракеты "воздух-земля" или "воздух – корабль"

"Мираж" F-1 – более старый французский истребитель со стреловидными крыльями Может нести одну ракету "воздух-воздух" "Супер-530" и небольшой груз бомб или ракет.

"Молния"-2 F-22 – истребитель нового поколения ВВС США, предназначенный заменить "Игл". Это чрезвычайно маневренная, прекрасно защищенная от обнаружения машина, вооруженная ракетами типа AMRAAM и пушкой на вращающейся турели. Поступит на вооружение в конце 90-х годов.

Мотопехота – термин, применяемый для определения пехотных частей германской армии.

МР5 – этот автомат и его многочисленные модификации имеют калибр 9 мм при емкости магазина 15 или 30 патронов. Его вес составляет около 5 фунтов. Этим автоматом вооружены экипажи танков и пехотинцы, чьи обязанности не позволяют им иметь автоматическую винтовку (например гранатометчики и т.д.)

Надлицевой дисплей (НД) – проекция наиболее важной информации на стеклянном экране, укрепленном перед глазами пилота, что позволяет избежать наклона головы для взгляда на приборы пульта управления. Во время быстротечного воздушного боя НД может оказаться весьма полезным. Информация на дисплее содержит сведения о скорости, высоте, состоянии вооружения, перегрузках, информацию о цели и запасе топлива.

Неконтактный взрыватель – небольшое устройство, которое применяется в основном в зенитной артиллерии. Благодаря этому устройству, боеголовка снаряда или ракеты взрывается во время прохождения снаряда рядом с целью. В неконтактном взрывателе используется головка радарного, лазерного или теплового наведения, которая определяет расстояние до цели.

"Нимиц" – класс авианосцев ("Джордж Вашингтон", "Винсон", "Теодор Рузвельт") Эти атомные авианосцы водоизмещением почти 100000 тонн имеют больше тысячи футов в длину. Они могут нести от 80 до 90 самолетов, а их экипаж может быть больше 6000 человек.

"Оливер X. Перри" – класс сторожевого корабля ("Симпсон". "Клакринг") Разработан для сопровождения других кораблей. Сторожевые корабли этого класса обладают многочисленными средствами противолодочной, противовоздушной обороны, а также средствами борьбы с надводными целями, однако их относительно небольшие размеры не позволяют им нести тяжелое вооружение.

"Оспри" V-22 – предполагаемая замена для "Си Найт" СН-46 ВМС США. В "Оспри" применен принцип конвертоплана, когда подъемные роторы разворачиваются вперед для создания тяги. "Оспри" стартует с палубы как вертолет, затем несущие винты поворачиваются, и он движется вперед как турбовинтовой самолет. Это превосходная машина, однако она довольно дорогая, и ее внедрению мешают многочисленные бюрократические проволочки.

Отделение – подразделение, возглавляемое сержантом, которое состоит из двух или трех стрелковых секций. В отделении может быть от 10 до 14 человек. Несколько отделений составляют взвод.

"Осси" – презрительное название жителей Восточной Германии, происходящее от немецкого "ost" – "восток". Их считают ленивыми, лишенными честолюбия и склонными к измене людьми.

РАН-2 – бронированный франко-германский боевой вертолет, несущий разнообразные противотанковые средства и 30-миллиметровую пушку. Экипаж этого вертолета состоит из двух человек. Он относится к тому же типу боевых вертолетов, что и американский "Апач" и советский Ми-24.

ПВО – Британские войска противовоздушной обороны, ответственные за охрану Соединенного королевства от нападения с воздуха.

Полк – в армиях, организованных по советской схеме, три или четыре батальона образуют полк. Полком командует полковник или подполковник. Четыре полка образуют дивизию советского образца.

Полковая система – все армейские соединения США формируются на основе полков, состоящих из трех батальонов. История многих полков восходит к Войне за Независимость, и солдаты отождествляют себя с тем полком, к которому приписаны их батальоны. С другой стороны, батальоны на долгосрочной основе переданы различным дивизиям, а дивизия формирует из них бригады. Например, 3-я бригада 101-й десантно-штурмовой воздушной дивизии состоит из трех батальонов 187-го Пехотного полка.

Пост анализа боевой информации – помещение на боевом корабле, в которое стекается информация со всех защитных систем корабля (радаров, сонаров, гидролокаторов и т.д.). Там она суммируется, выводится на экраны дисплеев, анализируется, и в зависимости от этого принимается решение. Именно отсюда, а не с мостика, капитан управляет своим кораблем в бою.

"Проулер" ЕА-6В ("Бродяга") – переделка штурмового самолета вторжения "Интрудер". "Проулер", как правило, не несет вооружений, и его экипаж состоит из четырех человек. Вместо огневых средств на этом самолете установлена аппаратура создания активных помех для подавления радиосетей и радиолокационных установок противника.

ПРР – противорадиолокационная ракета. Этот класс ракет, запускаемых с самолетов, наводится по излучению наземной радарной установки. Головка наведения может быть настроена так, чтобы атаковать только определенный тип радиолокационных станций. Достигнув источника сигнала, ракета взрывается и выводит из строя радарную установку. Американские ракеты HARM и французские ARMAT являются ракетами ПРР.

ПТУР – противотанковая управляемая ракета.

ПУ – пусковая установка.

"Пума" – французский военно-транспортный вертолет. Может нести десант из 16 человек. Широко экспортировался.

"Рафаль" – современный французский истребитель, единственным достойным противником которому может быть его американский аналог "Молния" F-22. Полетные системы, контролируемые при помощи электронно-вычислительной машины, и высокоподвижные горизонтальные стабилизаторы, расположенные по схеме "утки", делают эту машину исключительно маневренной. Летящий истребитель довольно трудно обнаружить при помощи радаров и инфракрасного прожектора, хотя его дизайн и не предусматривает полной "невидимости".

Рота – подразделение, состоящее из трех или четырех взводов. В роте бывает от 100 до 200 солдат под командованием капитана. Танковая рота состоит из 10 – 15 боевых машин. Несколько рот составляют батальон.

РПГ, РПГ-16 – ручной противотанковый гранатомет. Это советское оружие пехоты, в котором используются гранаты с кумулятивным зарядом, пробивающим боковую или заднюю броню современного танка, действуя на коротких расстояниях от 50 до 500 метров. Последняя модель РПГ-16 является оружием одноразового использования.

РЭБ – средства радиоэлектронной борьбы. Под этим термином обычно понимают совокупность мероприятий, направленных на радиопротиводействие, то есть создание неблагоприятных условий для нормального функционирования радиосвязи и станций радиолокации. В разговорной речи этот термин часто употребляется для обозначения активных помех радиоприему и радиолокации.

"Сайдвиндер" AIM-9 – ставшие почти легендарными благодаря своей надежности и простоте ракеты "Сайдвиндер" выпускались в десятках различных модификаций, и ими были вооружены самые различные летательные аппараты. Ее так же пытались широко копировать в других странах Блок наведения ракеты, или "искатель", направляет ракету на источник тепла, как правило – на выхлоп турбин самолета-цели, однако более поздние модели способны обнаруживать и нагретый корпус быстролетящих целей. Ее дальность относительно невелика – около десяти миль, а у более ранних моделей даже меньше.

СИС, "Интеллидженс Сервис" – основная разведывательная служба Великобритании.

Система радиолокационного опознания "свой-чужой" – при этом способе опознания неизвестного самолета поисковым радаром используется специальное устройство, которое посылает кодированный радарный импульс. Запросчик-от-ветчик самолета сверяет код, и если он оказывается правильным, посылает ответный сигнал, идентифицирующий принадлежность самолета. Вражеский самолет на сигнал радара никак не отзывается, появляясь на экране лишь в виде отметки цели.

"Сихок" – Сикорский SH-60B. Этот вертолет может размещаться на палубе большинства кораблей ВМС США. Благодаря многочисленным и разнообразным приборам, установленным на борту, он весьма эффективен в охоте за подводными лодками противника и при ведении разведки.

"Спай"-1 – этот радар – сердце системы противовоздушной обороны "Эгида" на крейсерах "Тикондерога". Он состоит из четырех неподвижных радарных антенн большой площади, лучи которых управляются при помощи сложного компьютера. Радар может обнаруживать воздушные и наземные цели на расстоянии до 200 миль.

"Спарроу" AIM-7 – ракеты класса "воздух – воздух" средней дальности (до 20 – 25 миль) с радарным наведением Ими могут быть вооружены большинство американских и других истребителей западных стран Они достаточно эффективны, однако постепенно начинают устаревать. Главная проблема заключается в том, что после запуска такой ракеты истребитель должен оставаться развернут в направлении цели. Даже несмотря на то, что это довольно скоростная ракета (число Маха равно 4), ее довольно затруднительно использовать в современном воздушном бою. В настоящее время эти ракеты заменяются более современными AI1-20.

"Спрюнс" – класс эскадренных миноносцев. Эти обще целевые боевые корабли, которые впервые появились в середине 70-х годов, оказались очень эффективными в борьбе с подводными лодками, однако могут атаковать и надводные цели. На базе того же корпуса строятся крейсеры "Эгида".

Средства радиоэлектронного обеспечения – этот бессмысленный термин включает в себя специальное оборудование, применяемое для обнаружения радаров противника. Все радары испускают радиолучи, а потом "прислушиваются" к отраженному сигналу. Их излучение может быть обнаружено другим радарным приемником и, в зависимости от характеристик сигнала, служит источником информации о местоположении и типе станции противника.

СРО – сигнализатор радарного обнаружения. Специальный прибор, предупреждающий пилота о том, что самолет обнаружен радиолокационными станциями противника.

Стандарт ракетной серии – ракеты дальнего действия "корабль-воздух" ВМС США могут использоваться сами по себе как оружие средней дальности (Стандартная ракета-перехватчик воздушных целей средней дальности, или СРПСД) и с ускорителем для увеличения дальности полета (Стандартная ракета-перехватчик воздушных целей увеличенной дальности, или СРПУД). Новые модификации этих ракет, появившиеся в начале 80-х годов, относятся к Стандарту-2 и также могут использоваться в двух вариантах СР2СД и СР2УД.

"Страж" Е-3 – суперсовременная сложная система раннего обнаружения и наблюдения, смонтированная на специально приспособленном для этих целей самолете "Боинг"-707 Мощный радар установлен наверху и своей формой напоминает гриб Он способен обнаруживать наземные и воздушные цели на расстоянии 360 миль и наводить на них истребители-перехватчики.

"Страйк Игл" F-15E – двухместная модификация F-15 может тем не менее нести ракеты "воздух – воздух", однако предназначается в основном для выполнения заданий на больших расстояниях, поражая цели в глубоком тылу противника.

Стрелковая секция (огневая группа) – самое маленькое тактическое огневое подразделение, которое состоит из трех или четырех человек под командой капрала или младшего сержанта. Например, в огневой группе могут быть три солдата – гранатометчик, стрелок и пулеметчик. Две или три стрелковые секции составляют отделение.

Т-55 – этот танк был разработан в Советском Союзе в 50-х годах. Вооруженный 100-миллиметровой пушкой, он во многом уступает всем западным образцам Единственным его достоинством может считаться лишь приземистый силуэт.

Т-72 – этот танк 70-х годов вооружен 125-миллиметровой пушкой, снабжен лазерным дальномером и системой автоматического заряжения. Уступает танкам "Абрамс", "Леопард"-2 и "ЛеКлерк", однако, также как и Т-55, широко экспортировался.

Т-80 – в настоящее время это основной боевой танк Российской армии. Он вооружен 125-миллиметровой пушкой и сложной системой управления огнем. Защищен многослойной кумулятивной броней. Кроме снарядов, башенное орудие способно вести огонь противотанковыми ракетами с лазерным наведением на расстоянии нескольких километров. По основным тактико-техническим характеристикам Т-80 на полголовы уступает американскому танку "Абрамс" М1А2.

Тепловой пеленгатор – ФЛИР – с электронно-оптическим преобразователем – теплочувствительная телекамера, позволяющая увидеть в черно-белом изображении местоположение объектов как днем, так и ночью. Тепловой пеленгатор может "видеть" не только в темноте, но и сквозь пыль и некоторые типы маскирующих дымов. Дождь, туман и специальные дымы, блокирующие тепловое излучение, затрудняют широкое применение этого прибора. Тепловые пеленгаторы используются для разведки театра военных действий и в прицельных приспособлениях.

Технология "невидимости" ("Стелс") – это совершенно новая технология в производстве самолетов, направленная на то, чтобы сделать боевую машину "невидимой" для радаров, сонаров и инфракрасных искателей. От средств обнаружения может быть скрыт как сам самолет, что будет стоить достаточно дорого, так и его демаскирующие признаки. Технология "невидимости" не только снижает вероятность обнаружения самолета противником, но и не позволяет его радарам перейти в режим автоматического сопровождения цели.

ТКП – тактический командный пункт или центр тактического управления. Фактически, батальонный или бригадный командный пункт, поддерживаемый несколькими специализированными командирскими машинами, например машинами связи и т.д.

"Томагавк" – крылатая ракета, запускаемая с корабля или подводной лодки. Различные ее модификации могут использоваться против кораблей и против наземных целей. Эта ракета имеет одну большую или несколько разделяющихся фугасных боеголовок и отличается высокой точностью. Последние модификации снабжены улучшенными головками наведения и устройствами, затрудняющими ее обнаружение радарами. Существует и "Томагавк" с ядерной боеголовкой, однако в настоящее время он снят с вооружения.

"Томкэт" – "Кот" F-14 – крупный истребитель морского базирования, разработанный исключительно для того, чтобы поражать авиацию противника на больших расстояниях ракетами с радарным наведением типа "Спарроу" и "Феникс". Отличается исключительной маневренностью, вооружен также ракетами "Сайдвиндер" и 20-миллиметровой скорострельной пушкой для ближнего боя. "Кот" снабжен двумя двигателями, а его экипаж состоит из двух человек.

"Toy" – ПТУР с оптическим наведением, запускается со ствольных направляющих и управляется по проводам. Эта мощная и дальнобойная противотанковая ракета подвергалась некоторым улучшениям и доработкам, однако по-прежнему остается на вооружении как весьма эффективное оружие. Направляющие могут быть установлены как на треноге на земле, так и на автомобиле.

F-117A – знаменитый, странной угловатой формы "Блэк Джет", используемый ВВС США для нанесения ударов по жизненно-важным и хорошо защищенным объектам. Он может атаковать сам, одновременно расчищая путь для безопасного приближения штурмовиков обычного типа. Благодаря сочетанию ровных поверхностей и специальных материалов он практически незаметен для радаров. Его официальное название – "Найт Хок", но экипажи предпочитают называть его "Блэк Джет".

"Фаланга" – система оборонительных вооружений ближнего боя, предназначенная для борьбы с противокорабельными ракетами. Она состоит из 20-миллиметровой скорострельной пушки "Гатлинг" и высокочастотного радара. Эта пушка ведет огонь очередями маломощных урановых снарядов и отличается высокой точностью.

FA MAS – одна из самых компактных из когда-либо разработанных штурмовых винтовок, принята на вооружение французской армией. В ней применена так называемая "передняя" конфигурация, когда спусковой механизм располагается впереди магазина на 25 патронов. За ее внешний вид ее часто называют "Ле Кларион" ("Рожок").

Федеральное ведомство по охране конституции – федеральное учреждение, задачей которого является охрана конституционного строя, германский аналог американского Федерального бюро расследований.

"Феникс" AIM-54 – самая дальнобойная из всех когда-либо созданных ракет класса "воздух – воздух". Ею вооружен только "Кот" F-14 морской авиации США. В сочетании с прочими системами вооружений этого истребителя "Феникс" может поражать цели на дистанции свыше 100 миль. Это крупная и не очень маневренная ракета, однако скорость ее полета больше чем в пять раз превышает скорость звука.

ФСК – Федеральная служба контрразведки – российское агентство, которому были переданы функции бывшего КГБ по внутренней безопасности и контрразведке.

"Фукс" – немецкий трехосный бронетранспортер, способный везти до 14 человек десанта. Часто используется для специальных целей, таких как транспортировка разведывательных радарных установок, подвоза боеприпасов или как командирская машина.

"Хамви" – так произносится в разговорной речи аббревиатура HMMWV, которой обозначается легкий вспомогательный грузовик, заменивший американский армейский джип, обладающий недостаточной грузоподъемностью и вместимостью. Бензиновый двигатель джипа также был одним из недостатков этой машины, и поэтому в "хамви" используется дизельный двигатель.

"Хокай" Е-2С – двухмоторный турбовинтовой самолет, способный стартовать с палубы авианосца. Он не несет никаких вооружений, так как сзади на нем установлен мощный радар APS-145, имеющий форму "блюдца". Экипаж "Хокая" состоит из операторов радиолокации и контролеров боевой обстановки. Благодаря своим мощным системам, Е-2С способен обнаруживать боевые действия в воздухе и на поверхности земли на расстоянии 250 миль.

"Хорнет" F/A-18 ("Шершень") – двухмоторный одноместный реактивный самолет, разработанный для замены "Корсара" А-7. Этот многоцелевой самолет может служить как в качестве штурмовика, так и для завоевания господства в воздухе. Отличается высокой маневренностью и базируется, как правило, на палубе авианосца.

"Хот" – франко-германская противотанковая управляемая ракета с дальностью действия до 4 километров и мошной боевой частью. Относится к тому же классу, что и американская ПТУР "Toy".

ЦРУ – Центральное разведывательное управление США. Основной его задачей является добыча и обработка информации о возможной угрозе Соединенным Штатам Америки. Сотрудники этой организации входят в штат всех посольств США во всех странах мира. Старший офицер ЦРУ в посольстве называется начальником отделения ЦРУ в такой-то стране. Сотрудники управления могут действовать открыто или нелегально, под каким-либо официальным прикрытием, каким, например, является должность помощника торгового атташе.

"Шилка" ЗСУ 23-4 – зенитная самоходная установка на гусеничном шасси. В ее башне установлена счетверенная скорострельная 23-миллиметровая пушка. Несмотря на то, что ЗСУ "Шилка" появилась в 60-х годах, это по-прежнему эффективное оружие остается на вооружении.

"Эгида" ("Лейтс Галф") – с технической точки зрения это крейсеры класса "Тикондерога", однако часто их называют и по наименованию системы противовоздушной обороны "Эгида". Сочетание мощных радаров, зенитных ракет и компьютеров боевого управления делают крейсеры "Тикондерога" самыми грозными надводными боевыми кораблями в мире.

ЭМКОН – меры ограничения и контроля электромагнитных излучений (эмиссии) – совокупность мероприятий, направленных на предупреждение обнаружения противником собственных РЛС и радиостанций. Основной составляющей ЭМКОНа является соблюдение радиомолчания, однако для большей эффективности могут проводиться мероприятия противодействия активным радиолокационным и гидроакустическим излучением.