Рождение огня

( Голодные игры - 2 )

Сьюзен Коллинз

Продолжение серии "Голодные игры".

Кэтнисс и Пит, вернувшись с Голодных игр, не забыты Капитолием, который уготовил им новые, еще более страшные, чем прежде, испытания. Дистрикты охвачены волнениями, грозящими перерости в восстание. Искрой-застрельщиком явилась Пламенная Кэтнисс. Выживут ли Кэтнисс, Пит и Гейл?

 Это мой перевод второй книги серии "Голодные игры". Я назвала его "Рождение огня". В официальном переводе, которого ещё не существует, книга, возможно, будет называться иначе, скорее всего - "Воспламенение". Мне попросту не нравится это название: напоминает старую физичку в школе, рассказывающую о всяких там физических процессах. Да и на язык оно как-то не ложится.

Есть ещё кое-какие отличия. Я сохраняю настоящее имя героини - Кэтнисс, поскольку под этим именем её знает сейчас весь мир. Настоящее имя Пита - Пита (не Пит), то есть, в английском звучании это - Питер. Так я его временами и называю, в основном сохраняя имя Пит. Кстати, видимо, и у официального переводчика "Голодных игр", А. Шипулина, было тоже намерение так называть этого персонажа: в середине третьей главы "Голодных игр" редактор не углядел - там написано "Питер уже ждёт нас за столом". Другие имена и названия либо оставлены такими, как в переводе А.Шипулина, либо слегка изменены. Так, мне очень хотелось изменить труднопроизносимое "дистрикт" на родное и понятное "округ", но сообразила, что в современных Соединённых Штатах так называемое "county" на русский язык переводится как раз как "округ", и это может дать не совсем правильные ассоциации. Другое слово - трибуты - у меня самой вызывает нежелательные ассоциации - то ли с трибунами, то ли с атрибутами... А означает это слово "подношение, дань, дар". Но попробовав и так, и этак, решила, что читатель привык к такому наименованию и заменять его - только мозги пудрить.

Сюзанн Коллинз

Голодные игры - 2

РОЖДЕНИЕ ОГНЯ

Перевод sonate10

Часть 1.

Искра

1.

Я обхватываю ладонями флягу, хотя чай в ней уже давно остыл на морозе. Все мышцы закоченели — такой жуткий холод. Если сейчас откуда-нибудь появится стая диких собак, они разорвут меня на кусочки прежде, чем я успею добежать до ближайшего дерева. Надо бы подняться, походить, размять застывшие руки-ноги. А я заместо этого сижу, вросла в камень. Вот уже и первые лучи солнца освещают лес. С солнцем спорить бесполезно. Могу только бессильно наблюдать, как неумолимо надвигается день, при мысли о котором меня уже несколько месяцев бросает в дрожь.

Около полудня в моем новом доме в Посёлке Победителей будет яблоку некуда упасть. Репортеры, операторы, даже Эффи Бряк, наша прошлогодняя сопроводительница — все припожалуют в Дистрикт 12 из самого Капитолия. Интересно, Эффи всё ещё таскает тот дурацкий розовый парик или по случаю Тура Победы отважится на какой-нибудь другой нелепый цвет? Ещё с ними будет целая куча народу: обслуга, чтобы удовлетворять любое моё желание в долгой поездке на поезде, команда помощников-стилистов, чтобы наводить мне красоту перед каждым публичным выступлением. И ещё будет Цинна — мой главный стилист и друг. Это он создал те великолепные костюмы, которые в первую очередь заставили публику на Голодных играх заговорить обо мне.

Будь моя воля, я бы приложила все усилия, чтобы навсегда забыть об этих Играх. Никогда бы не заговаривала о них, убедила бы себя, что они мне приснились в страшном сне. Если бы не Тур Победы. Его всегда стратегически точно помещают как раз между двумя ежегодными Играми. Таким образом Капитолий постоянно напоминает об этом кошмаре, держит нас в страхе, чтобы не забывали, кто в доме хозяин! Мы, жители дистриктов, вынуждены не только помнить о железной хватке Капитолия, но ещё и показывать, как мы ей рады. А в этом году мне повезло быть звездой этого шоу. Я буду ездить от дистрикта к дистрикту, выступать перед восторженными толпами, которые втихомолку ненавидят меня, буду бросать взгляды сверху вниз — на лица родных тех детей, которых я убила...

Солнце неумолимо ползёт вверх, так что я тоже заставляю себя встать. Все мои суставы ноют, левая нога затекла так, что чувствительность к ней возвращается только через несколько минут энергичной ходьбы. Я провела в лесу три часа, но охотиться даже не пыталась, так что и похвастать добычей не могу. Ни для моей матери, ни для младшей сестрёнки, Прим, это большее не играет роли. Они могут теперь ходить за покупками в мясную лавку в центре города, хотя всё же свежая дичь куда лучше. А вот для моего друга Гейла Хоторна и его семьи всё по-другому: им позарез нужна наша охотничья добыча. Я не могу их подвести. Поэтому пускаюсь в полуторачасовой обход силков. Когда мы ещё ходили в школу, мы успевали после уроков проверить наши ловушки, поохотиться, пособирать съедобные растения и после этого вернуться в город и часть добычи продать. Теперь Гейл устроился работать в угольной шахте. Мне же целыми днями нечего делать, так что я взяла на себя обязанность охотиться для его семьи.

Как раз в это время мой друг, должно быть, уже пришёл на работу. Клеть, падающая с вызывающей тошноту скоростью, унесла его в недра земли, и Гейл небось уже вовсю рубит уголь в забое. Я знаю, каково там, внизу. В школе нас каждый год гоняли на экскурсию в шахты — это часть нашей учебной программы. Пока я ещё была маленькой, находиться в шахте было всего лишь неприятно: туннели, вызывающие приступы клаустрофобии, спёртый воздух, куда ни глянь — непроглядная темень. Но после того, как в шахте при взрыве погибло несколько шахтеров, в том числе и мой отец, я еле могла заставить себя войти в клеть. Эта ежегодная прогулочка стала для меня неиссякаемым источником мучений. Дважды я в ожидании её накручивала себя до такого болезненного состояния, что мама оставляла меня дома, боясь, не подхватила ли её дочь грипп.

Я думаю о Гейле, который по-настоящему оживляется только в лесу, где свежий воздух, солнечный свет и чистая, быстрая вода. Не представляю, как он выносит пребывание в шахте. Хотя нет, представляю. Он выносит, потому что это единственный способ позаботиться о матери, двух младших братьях и сестрёнке. У меня денег куры не клюют, их гораздо больше чем нужно, чтобы прокормить обе наших семьи, а он не хочет брать ни единого гроша. Скрепя сердце разрешает мне добывать для них мясо. Сам-то он, конечно, взвалил бы на себя заботы о моей семье, если бы меня убили на Играх. Я говорю ему, что это не я, это он оказывает мне услугу, у меня крыша едет целыми днями бить баклуши. И всё равно, я заявляюсь к ним с моими охотничьими трофеями только тогда, когда Гейла нет дома. Что совсем не трудно: он работает по двенадцать часов в день.

Мы с Гейлом можем теперь видеться только по воскресеньям — когда встречаемся в лесу и вместе охотимся. Воскресенье — по-прежнему лучший день недели, и всё же он не такой, как раньше, когда мы могли откровенно говорить друг с другом обо всём. Игры испоганили даже это. Я продолжаю надеяться, что с течением времени восстановится былая доверительность в отношениях, но подспудно понимаю, что напрасно надеюсь. Прежнего не вернуть.

В силки попалась неплохая добыча: восемь кроликов, две белки, а ещё бобр, ненароком запутавшийся в проволочной снасти — собственном изобретении Гейла. Он настоящий дока по части всяческих ловушек. Например, сгибает молодые, упругие деревья и привязывает к ним силки, так что добыча взлетает в воздух и хищникам её не достать. Точнёхонько балансирует тяжёлые колоды на тоненьких деревянных подпорках. Плетёт похожие на корзины снасти для ловли рыбы — той ни за что из них не выпутаться. Я иду, собираю добычу и опять устанавливаю ловушки; при этом, как бы я ни старалась, точности в балансировке, какая есть у Гейла, мне никогда не достичь. Уже не говоря о его интуиции, безошибочно подсказывающей Гейлу, где зверь пересечёт тропу. Это не просто опыт. Это природный дар, такой же, как у меня, когда я могу выстрелить в почти полной темноте и при этом уложить животное одной стрелой.

К тому времени, когда я возвращаюсь к ограде, окружающей Дистрикт 12, солнце уже стоит довольно высоко. Как всегда, я какое-то время прислушиваюсь, но характерного гудения, свидетельствующего о том, что по проволочной сетке идёт ток, нет. Его вообще практически никогда не бывает, хотя по идее всё это сооружение должно бы быть под напряжением круглые сутки. Я ужом проползаю под сеткой и оказываюсь на Луговине. Отсюда рукой подать до моего дома. Старого дома. Нам позволили сохранить его за собой, потому что формально он по-прежнему считается местом жительства моей матери и сестры. Если бы я сейчас откинула коньки, то они должны были бы вернуться сюда. А пока они живут и горя не знают в нашем доме в Посёлке Победителей. Я единственная, кто навещает этот приземистый домишко. Дом моего детства. Моя родина.

Сейчас я иду туда, чтобы переодеться. Снимаю старую кожаную куртку моего отца и надеваю нарядное шерстяное пальто, которое, мо-моему, слишком узко в плечах. Стаскиваю свои мягкие, разношенные охотничьи ботинки и сую ноги в пару дорогущих, фабричного производства, туфель. Мама считает, что они больше «подобают моему положению». Лук и стрелы я ещё до того, как прийти сюда, спрятала в лесу, в дупле. И хотя времени уже немало, я на несколько минут присаживаюсь на кухне. Она выглядит покинутой и запущенной — ни огня в очаге, ни скатерти на столе. Я тоскую по своей прежней жизни здесь. Мы едва сводили концы с концами, но я знала, что это — моё, родное. Я чётко осознавала своё место в тонкой ткани нашего тогдашнего бытия. Эх, оказаться бы снова там, в той жизни! С точки зрения нынешнего дня она представляется мне куда более безопасной и спокойной по сравнению с теперешней, когда я богата и знаменита, и власти в Капитолии ненавидят меня лютой ненавистью.

Протяжный мяв у заднего крыльца отрывает меня от дум. Я открываю дверь и впускаю Лютика, старого облезлого кота Прим. Новый дом ему почти так же не по нутру, как и мне, поэтому он всегда норовит улизнуть оттуда, когда моя сестра в школе. Мы с котом никогда особенных чувств друг к другу не питали, но теперь у нас есть общие интересы. Я кидаю ему кусок бобрового сала и даже слегка почёсываю ему за ухом. «Ну ты и урод! — говорю. — Сам, небось, знаешь?» Лютик тыкается мне в ладонь, выпрашивая ещё ласки, но нам уже пора идти. «Давай, двигай», — говорю я и сгребаю его одной рукой, другой хватаю свою охотничью сумку и всё это вытаскиваю на улицу. Кот вырывается и исчезает под кустом.

Под ногами скрипит шлак. Мои шикарные туфли жмут в носке. Срезаю проходы между домами и, пробравшись огородами, в считаные минуты попадаю прямёхонько к дому Гейла. Его мать, Хазéлл, стоит в кухне, склонившись над раковиной, но заметив меня через окно, вытирает руки о фартук и исчезает, чтобы открыть дверь.

Мне нравится Хазелл. Уважаю таких. Взрыв, убивший моего отца, отнял жизнь и у её мужа, оставив на её попечении троих детей. Четвёртый вот-вот собирался появиться на свет. Меньше, чем через неделю после родов Хазелл уже утюжила улицы в поисках работы. Шахты исключались — какие могут быть шахты с маленьким ребёнком, требующим постоянного присмотра? Ей удалось подрядиться стирать бельё для некоторых зажиточных торговцев в городе. В четырнадцать лет Гейл, старший из сыновей, стал основным добытчиком в семье. Он к тому времени уже был записан на тессеры, что давало семье право на дополнительный скудный паёк зерна и масла. В обмен на это в барабане, решающем, кто будет трибутом на Играх, лежали лишние билеты с его именем. Больше того — уже тогда у него отлично получалось ловить всякое зверьё. И всё равно, его стараний было недостаточно, чтобы прокормить семью из пятерых человек. Поэтому Хазелл продолжала до костей обдирать пальцы о стиральную доску. Зимой её руки краснели и трескались так, что из них почти постоянно сочилась кровь. Так бы продолжалось и посейчас, если бы моя мать не изобрела для Хазелл специальную мазь. Хазелл и Гейл твёрдо решили сделать всё, чтобы остальные дети — двенадцатилетний Рори, десятилетний Вик и крошка, черырёхлетняя Пози, — никогда не были вынуждены брать тессеры.

Хазелл улыбается при виде добычи. Поднимает бобра за хвост, прикидывая, на сколько тот потянет.

— Отличное жаркое выйдет! — Не в пример Гейлу, она не делает из моих охотничьих трофеев проблемы.

— Шкура тоже хороша, — отвечаю. С Хазелл так здорово! Мы обсуждаем достоинства добытой дичи — совсем как в старые времена. Она наливает мне горячего травяного чаю, и я с благодарностью обхватываю чашку скрюченными от холода пальцами. — Знаешь, когда я вернусь с Тура, то, думаю, начну иногда брать с собой в лес Рори. После школы. Буду учить его стрелять.

Хазелл кивает.

— Неплохо придумано. Гейл тоже непрочь его поднатаскать, но у него только и времени, что по воскресеньям. А мне сдаётся, что их он предпочитает проводить с тобой.

Румянец заливает мои щёки, как я ни стараюсь держать себя в руках. Вот ещё, глупость какая. Никто не знает меня лучше, чем Хазелл. Ей-то точно известно, чтó связывает нас с Гейлом. Уверена, что многие думали, будто наша с Гейлом свадьба — дело решённое, хотя мне это даже в голову никогда не приходило. Но то было до Игр. До того, как мой напарник-трибут, Питер Мелларк, во всеуслышание признался, что по уши влюблён в меня. Этот роман стал основой нашей стратегии выживания на арене. Вот только для Пита это была не только стратегия. Чем она была для меня, я так ещё и не разобралась. Но уж что я знаю точно — Гейлу вся эта история причинила страшную боль. При мысли о том, что в Туре Победы нам с Питом вновь придётся прикидываться влюблённой парой, у меня начинает ныть в груди.

Я, обжигаясь, проглатываю чай и вскакиваю из-за стола.

— Я лучше пойду. Приведу себя в порядок, чтобы не стыдно было показаться перед камерами.

Хазелл обнимает меня.

— Там будет столько прекрасной еды... Ты уж всего как следует наешься!

— Конечно, — бормочу я, — обязательно.

Моя следующая остановка — это Котёл, где я обычно продавала часть своих охотничьих трофеев. Много лет назад здесь был угольный склад, но потом его забросили, помещение опустело, и в нём стали сходиться для нелегальной торговли и обмена, а вскоре здесь расцвёл самый настоящий чёрный рынок. И если это центр сосредоточения преступного элемента, то, думаю, здесь мне самое место: охота в лесах, окружающих Дистрикт 12 является нарушением по крайней мере дюжины разных законов и карается смертью.

Знаю, что я вечная должница постоянных посетителей Котла, хотя они никогда об этом даже намёком не обмолвились. Гейл рассказал мне, что Сальная Сэй, старуха, торгующая горячим супом, начала сбор денег для того, чтобы спонсировать меня и Пита, когда мы были на Играх. Сначала предполагалось, что всё это мероприятие — только для Котла, но другие люди прознали о нём и тоже присоединились. Не знаю, сколько они насобирали. Цена каждого подарка на арене запредельна. В чём не сомневаюсь, так это в том, что их дар определил — жить мне или умереть.

Как-то странно открывать тугую дверь рынка с пустой охотничьей сумкой — обменивать нечего, зато карман чуть не рвётся от тяжести монет. Я стараюсь охватить как можно больше торговых точек, там приобретаю кофе, здесь — бобы, яйца, пряжу, масло... После небольшого раздумья покупаю три бутылки самогона у однорукой женщины по прозвищу Оторва. Она — жертва аварии в шахте, но умудрилась остаться в живых.

Самогон не для моей семьи. Он — для Хеймитча, нашего с Питом наставника на Играх. Он угрюмый, грубый и почти постоянно пьян. Но работу свою он выполнил хорошо, и даже лучше, чем просто хорошо, потому что впервые за всю историю победителями были признаны два трибута одновременно. Так что каким бы он ни был, я ему тоже по гроб жизни обязана. Этот самогон — про запас. Несколько недель назад у Хеймитча закончилась выпивка, а новую купить было негде. И тогда с ним случился страшный припадок: он трясся и орал так, что кровь стыла — ему наяву виделись какие-то жуткие кошмары. Перепугал Прим до смерти, да и для меня зрелище было не из весёлых. С тех пор у меня в заначке всё время был запас выпивки на подобный случай.

Крей, наш шеф миротворцев, хмурится, видя меня с бутылками. Он уже в годах, несколько скудных серебряных прядей зачёсаны набок над багровой физиономией.

— Эй, а эта штука для тебя не крепковата, а, барышня? — Ещё бы ему не знать. Из всех моих знакомых Крей самый большой пропойца, кроме, разумеется Хеймитча.

— А, да это для лекарств, что мама составляет, — безразлично говорю я.

— Да, эта штуковина сходу убьёт любую заразу! — и он впечатывает в прилавок монету, требуя бутылку и для себя.

Подойдя к месту, где торгует Сальная Сэй, я залезаю на табурет у прилавка и заказываю миску супа. На вид он — как жиденькая каша из размятой тыквы и раскисших бобов. Пока я ем, подходит миротворец Дариус и тоже покупает миску супа. Он хоть и из блюстителей порядка, но мне он нравится. Никогда не строит из себя великую шишку, любит весёлое, острое словцо. Ему где-то за двадцать, но выглядит он ненамного старше меня. Есть что-то в его улыбке, в рыжих, торчащих во все стороны вихрах такое, что делает его похожим на пацана.

— А ты почему не в поезде? — спрашивает он.

— Они приедут за мной около полудня, — говорю.

— Чё-то ты выглядишь не очень, — говорит он громким шёпотом. Невольно улыбаюсь его поддразниваниям, хотя мне не до веселья. — Может, хоть ленту в космы вплети, а? — Он дёргает меня за косу, и я шлёпаю его по руке.

— Не волнуйся. После того, как они со мной управятся, меня мать родная не узнает.

— Ну и хорошо. Надо всем показать, что и наш маленький дистрикт не лыком шит, мисс Эвердин. Хм-м! — Он в притворном неодобрении трясёт головой в сторону Сальной Сэй и уходит к ожидающим его друзьям.

— Тогда гони мой суп обратно! — кричит Сальная Сэй ему вслед, но при этом хохочет, так что ясно: всё это не всерьёз. — Гейл — он будет тебя провожать? — спрашивает она уже у меня.

— Нет, он в списке не значится, — говорю, — да я и так виделась с ним в воскресенье.

— Подумать только, «не значится». И это он-то... Он ведь вроде как твой кузен, — с кривой усмешкой говорит она.

Ещё одна ложь, состряпанная Капитолием. Когда Пит и я оказались в восьмёрке финалистов на Голодных играх, к нам домой была послана команда репортёров — побольше узнать о нашей личной жизни. Само собой, они стали расспрашивать о моих друзьях и узнали про Гейла. Вот тебе и раз — моим лучшим другом оказался некий Гейл! Это никак не согласовывалось с душещипательной любовной историей, разыгрываемой на арене. Уж слишком он был красив и мужественен. К тому же ни в какую не желал любезно улыбаться в камеру и прикидываться милым мальчиком. Внешне между нами есть, однако, некоторое сходство. Сразу видно, что мы оба из Шлака: прямые тёмные волосы, оливковая кожа, серые глаза. Так что какому-то гению пришло в голову сделать Гейла моим кузеном. Я об этом и не подозревала до самого возвращения домой. Тогда, на платформе железнодорожной станции, моя мать сказала: «Твои кузены ждут тебя не дождутся!» Я обернулась и увидела Гейла, Хазелл и остальных детишек. Ну и что оставалось делать, как не подпевать в такт?

Сальная Сэй в курсе, что мы с Гейлом не родственники, зато похоже, что многие другие, даже те, кто знал нас долгие годы, забыли об этом.

— Скорей бы вся эта тягомотина кончалась, — шепчу я.

— Знаю... Но чтобы вся эта тягомотина кончилась, тебе придётся пройти через неё до конца. Так что лучше не тянуть.

В воздухе начинает порхать лёгкий снежок. Я направляюсь в Посёлок Победителей — это в километре[1] ходьбы от центральной площади города, но впечатление такое, будто это совсем-совсем другой мир.

Это отдельное поселение, с чудесными зелеными лужайками, украшенными пышными кустами. Двенадцать домов, каждый величиной с десяток таких, в каком я выросла. Девять стоят пустыми, в них никто никогда не жил. Три обитаемы и принадлежат Хеймитчу, Питу и мне.

Дом, в котором живёт моя семья, и дом Пита ухожены и уютны: освещённые окна, дым из труб, на входных дверях — связки разноцветных колосьев, так мы по традиции украшаем жилища к празднику Урожая. А вот дом Хеймитча, несмотря на старания дворника поддерживать его в достойном виде, выглядит запущенным и нежилым. На крыльце я собираюсь с духом, зная, что сейчас вступлю в царство грязи и вони, и, наконец, толкаю дверь.

И тут же морщу нос от отвращения. Хеймитч никому не позволяет убираться у себя в доме, а сам и палец о палец не ударит. В течение многих лет запахи самогона и блевотины, варёной капусты и подгоревшего мяса, нестираной одежды и мышиного дерьма, накрепко перемешавшись, создали такой «аромат», от которого у меня сразу же начинают слезиться глаза. Пол завален отбросами: рваными упаковками, битым стеклом, обглоданными костями и прочими прелестями, через которые я, как бульдозер, пробиваю себе путь туда, где, насколько мне известно, легче всего найти Хеймитча. Он сидит у стола на кухне, нежно обнимая столешницу, мордой в луже самогона и храпит так, что стёкла звенят.

Я двигаю ему по плечу и ору: «Вставай!». Если с ним миндальничать, он не проснётся, знаю по опыту. Храп на секунду утихает, как бы в недоумении, и тут же возобновляется. Толкаю его сильнее:

— Хеймитч, вставай! Сегодня начинается Тур!

Распахиваю окно, глубоко втягиваю в себя свежий воздух. Разгребаю ногами мусор на полу, выкапываю жестяной кофейник и наполняю его водой из-под крана. В печке ещё сохранились тлеющие угли, и мне удаётся раздуть приличное пламя. Засыпаю в кофейник зёрна — результат моей стряпни мёртвого на ноги поднимет — и ставлю на горячую плиту.

Хеймитч пока ещё потерян для мира. Поскольку мягкими действиями я ничего не добилась, наполняю ледяной водой таз, опрокидываю его Хеймитчу на голову и тут же отпрыгиваю в сторону. Из его глотки вырывается низкий звериный рык. Он вскакивает, отбрасывая стул на десять футов назад, и принимается размахивать ножом. Забыла, что он всегда спит с ножом в руке; надо было б сначала вытащить его, да мои мысли были заняты другими вещами. Изрыгая проклятия, он какое-то время полосует воздух, но наконец приходит в себя. Утирает физиономию рукавом и поворачивается к открытому окну: я сижу там, на подоконнике — на случай, если надо будет быстро уносить ноги.

— Ты что творишь?! — ревёт Хеймитч.

— Ты же сказал — разбудить тебя за час до приезда телевизионщиков, — говорю.

— Чего-чего?

— Сам сказал! — настаиваю я.

Он вроде бы вспомнил.

— А почему я весь мокрый?

— Ты по-другому просыпаться не хотел, — говорю. — Если хочешь, чтобы с тобой нянчились, проси Пита.

— Просить меня — о чём? — При звуке этого голоса мой желудок скручивается в узел — такие неприятные эмоции захлёстывают меня. Вина, уныние, страх... А ещё — тоска. Должна признать — я тоскую по Питу. Вот только все другие чувства сильнее...

Я смотрю, как Питер идёт через кухню к столу. Солнечные лучи, падающие из открытого окна, играют на запорошившем светлые волосы снежке. Пит выглядит сильным и здоровым, он теперь совсем не тот изнурённый голодом и израненный юноша, каким он, помнится, был на арене. Даже его хромота совсем незаметна. Он кладёт на стол буханку свежеиспечённого хлеба и протягивает к Хеймитчу руку.

— О том, чтобы меня разбудили, не наградив воспалением лёгких, — бурчит Хеймитч, вкладывая нож в руку Пита, затем стягивает свою грязнющую рубашку и вытирается оставшимся сухим участком, при этом являя миру ещё более отвратного вида майку.

Пит улыбается, поливает Хеймитчев нож самогоном из стоящей на полу бутылки, вытирает лезвие начисто о собственную рубашку и нарезает хлеб ломтями. Питер всех нас снабжает свежей выпечкой. Я охочусь. Он печёт. Хеймитч пьёт. Каждый по-своему заполняет время, стараясь не оставаться без дела и, главное, не давать мыслям возвращаться к дням Голодных игр. Пит протягивает Хеймитчу горбушку и только тогда, наконец, поднимает на меня взгляд — впервые за всё время:

— Хочешь кусочек?

— Нет, я поела в Котле, — отвечаю. — Но всё равно спасибо.

Собственный голос кажется чужим, каким-то безлично-официальным. Вот так я всё время и разговаривала с Питом — с тех пор, как камеры отсняли последний кадр нашего помпезного прибытия в родной дистрикт и мы вернулись в реальную жизнь.

— Не стоит благодарности, — так же формально отвечает Пит.

Хеймитч комкает свою грязную рубашку и швыряет её куда-то в кучу мусора.

— Брр. А вам двоим придётся как следует потренироваться, чтобы не разочаровать почтеннейшую публику.

Он, конечно, прав. Публика предвкушает трогательное зрелище пары влюблённых голубков, выживших в Голодных играх, а не двух чужих людей, едва отваживающихся взглянуть друг другу в глаза. Но всё, что я могу из себя выдавить, это: «Тебе бы помыться, Хеймитч», свешиваю ноги с подоконника наружу, спрыгиваю вниз и направляюсь через лужайку к своему дому.

На мокром снегу за мной остаётся цепочка следов. Снег налипает на туфли, и я останавливаюсь около входной двери, чтобы сбить его. Мать день и ночь спины не разгибала, приводя всё в идеальный порядок, чтобы не было стыдно перед камерами, так что нечего тащить грязь на сверкающие полы. Не успеваю я войти в дверь, как мать тут как тут. Хватает меня за руку, словно пытается остановить.

— Не волнуйся, я здесь разуюсь. — Я оставляю туфли на коврике у двери.

Мать издаёт странный беззвучный смешок и снимает с моего плеча охотничью сумку, полную покупок.

— Подумаешь, немного снега... Хорошо прогулялась?

— Прогулялась? — Она же знает, что я полночи была в лесу на охоте! И тут я вижу за её спиной, в проёме кухонной двери, какого-то мужчину. Одного взгляда на его отлично сидящий костюм и безупречное, явно из-под ножа хирурга, лицо достаточно, чтобы понять — он из Капитолия. Ой, плохи дела!.. — Да нет, было больше похоже на катание на коньках. Скользотища на улице.

— Тут к тебе пришли, — говорит мать. Она бледна, как мел, а голос дрожит от страха, который она тщетно пытается скрыть.

— Я думала, у меня есть время до полудня. — Я притворяюсь, что не замечаю её состояния. — Что, Цинна приехал пораньше — помочь мне подготовиться?

— Нет, Кэтнисс[2], это... — Но её бесцеремонно прерывают:

— Сюда, пожалуйста, мисс Эвердин, — говорит незнакомец. Он жестом указывает в коридор. Вот ещё — мне в собственном доме указывают, куда идти и что делать! Но лучше помалкивать, целее будешь.

Уходя, я через плечо одариваю мать ободряющей улыбкой:

— Должно быть, дополнительные инструкции... — Они постоянно слали мне кучу указаний и уведомлений и прочей чуши насчёт расписания наших гастролей и правил проведения церемоний, ожидающих нас в каждом дистрикте. Однако по дороге в кабинет, дверь которого до нынешнего момента всегда стояла нараспашку, мои мысли начинают нестись галопом: «Кто здесь? Чего они хотят? Почему у матери ни кровинки в лице?»

— Заходите, не стесняйтесь, — говорит капитолиец — он как привязанный следовал за мной по коридору.

Я поворачиваю полированную латуневую ручку и вхожу в кабинет. Нос сразу улавливает странную смесь несовместимых запахов роз и крови. Тщедушный человечек с белёсыми волосами, кажущийся смутно знакомым, погружён в книгу. Он поднимает палец, как бы говоря: «Сейчас, секундочку», потом поворачивается, и у меня падает сердце.

На меня в упор смотрят змеиные глаза президента Сноу.

2.

В моём воображении президент Сноу всегда представляется на фоне мраморных колонн, увешанных огромными флагами. Глаз режет видеть его здесь, среди обычных предметов обстановки, в знакомой комнате. Всё равно что снять с горшка крышку и обнаружить внутри гремучую змею вместо жаркого.

Зачем он здесь? Пытаюсь вспомнить, как в другие годы проходили проводы победителей в поездку по дистриктам. Всегда показывают победивших трибутов вместе с их наставниками и стилистами. Иногда даже какая-нибудь большая шишка из правительства удостаивает церемонию своим присутствием. Но президента Сноу я на подобных мероприятиях не видела никогда. Он всегда ожидает, когда победители прибудут в Капитолий. Точка.

Если уж он сподобился проделать весь долгий путь из столицы сюда, это может означать только одно: меня ожидают серьёзные неприятности. А раз меня, то и мою семью тоже. Вдруг осознаю, в какой внушающей страх близости к этому человеку находятся мои родные, и вся съёживаюсь. Ведь он терпеть меня не может. И никогда не простит. Потому что я переиграла его на его же поле, в его садистских Голодных играх, выставила Капитолий на смех и тем самым подорвала его авторитет.

А я всего-то и делала, что старалась сохранить нам жизнь — себе и Питу. Если и были какие-то бунтарские выходки, то они случились неумышленно. Хотя, наверно, если Капитолий объявляет, что остаться в живых позволено только одному трибуту, а у тебя хватает дерзости делать наперекор, — это и есть самый настоящий бунт? Единственный способ оправдать моё поведение — это прикинуться, что мной двигала страстная любовь к Питу. Вот так и получилось, что нам обоим сохранили жизнь, позволили надеть венок победителя — один на двоих, разрешили отправиться домой, сделав камерам на прощание ручкой, и оставили нас в покое. Ненадолго. До сего дня.

Не пойму: то ли то, что мы ещё не обжились в этом новом месте, то ли потрясение при виде этого человека, то ли осознание того, что меня могут убить, стоит только ему щёлкнуть пальцами, — заставляет меня чувствовать себя чужой в собственном доме. Как будто это его дом, а я — непрошенный гость. Так что я не говорю ему «добро пожаловать» и не предлагаю присесть. Я вообще ничего не говорю. Фактически, он для меня — настоящая змея, ядовитая и смертельно опасная. Я неподвижно стою перед ним, уставившись ему в глаза и соображаю, как мне выпутаться.

— Мы думаем, справиться с ситуацией станет намного легче, если условиться не лгать друг другу, — говорит он. — Как вы считаете?

Мне кажется, что язык у меня примёрз к нёбу и я не в состоянии выдавить из себя ни слова, однако, к собственному изумлению, мой голос не дрожит, когда я отвечаю:

— Да, я считаю, что так мы не будем попусту тратить время.

Президент Сноу улыбается, и я впервые вижу, что у него, оказывается, есть губы. Я-то ожидаю, что рот у него, как у змеи — просто щель, а вот поди ж ты, губы есть, и даже довольно полные. Кожа на них натянута, как на барабане. Должно быть, и тут рука хирурга поработала, чтобы сделать президента попривлекательней. Если это так, то хирург напрасно старался, а деньги были выброшены на ветер — президент вызывает омерзение.

— Наши советники опасались, что с вами трудно будет сладить, но похоже, что вы готовы сотрудничать? — спрашивает он.

— Готова.

— Мы им так и сказали. Любой, кто пошёл на такой крайний риск ради спасения своей жизни, заинтересован в том, чтобы сохранить её в неприкосновенности. К тому же, сказали мы, у девушки есть семья, о которой она тоже должна заботиться — мать, сестра... все эти... кузены... — По тому, как он подчёркивает слово «кузен», становится понятно: он в курсе, что мы с Гейлом даже не седьмая вода на киселе.

Ну вот, карты на столе. Наверно, оно к лучшему. Чем терзаться из-за каких-то двусмысленных угроз, предпочитаю ясно видеть расклад.

— Присядем. — Президент Сноу устраивается за большим полированным письменным столом, за которым Прим делает уроки, а мать подбивает счета. Всё так же, как и с домом: президент не имеет никакого права занимать это место, но в конечном итоге, у него имеется право на всё, что угодно. Я присаживаюсь напротив. Стул, резной и с прямой спинкой, рассчитан на более высокого человека, так что мои ноги едва достают до пола.

— Итак, мисс Эвердин, у нас проблема, — говорит президент Сноу. — А возникла она тогда, когда вы, будучи на арене, вытащили те ядовитые ягоды.

Речь о том моменте, когда я поняла: если перед распорядителями Игр встанет выбор — позволить ли нам с Питом совершить самоубийство, тем самым оставив Игры без победителя, или сохранить жизнь нам обоим — они выберут последнее.

— Если бы Главный Распорядитель, Сенека Крейн, имел хоть что-то, отдалённо напоминающее мозги, он должен был вас обоих в тот момент на атомы распылить. Но в нём некстати проснулась сентиментальность. И вот, пожалуйста, вы здесь, целая и невредимая. А где сейчас сам Сенека Крейн, догадываетесь? — спрашивает президент.

Киваю. По тому, как он это произнёс, становится ясно, что с Сенеки Крейна сняли голову. В буквальном смысле.

Запах роз и крови ещё больше бьёт в нос теперь, когда меня от президента отделяет только стол. С розами всё более-менее понятно: у президента на лацкане роза. Должно быть, генетически изменённая, потому что от натуральных роз с такой силой не разит. А вот откуда запах крови?..

— После этого ничего не оставалось делать, как только дать вам доломать вашу маленькую комедию до конца. И вы неплохо справились! Этакая по уши влюблённая школьница. Граждане Капитолия купились. К сожалению, в дистриктах ваше актёрство убедило далеко не всех.

Должно быть, на моём лице мелькает недоумение, потому что он тут же объясняет:

— Вы, конечно, об этом не имеете понятия. У вас нет доступа к информации о настроениях в других дистриктах. В нескольких из них народ воспринял ваш трюк с ягодами как акт неповиновения, а не как любовное безумство. И если какая-то девчонка из Двенадцатого дистрикта может перечить Капитолию и при этом остаться невредимой, то что может остановить их? И как нам предотвратить... ну, скажем так, беспорядки?

До меня не сразу доходит смысл его последней фразы. А потом — как гирей по голове:

— А что, были беспорядки? — спрашиваю, а у самой мороз по коже. И одновременно — затаённая радость: «Вот оно!»

— Пока нет. Но будут, если пустить всё на самотёк. А волнения, как известно, ведут к революции. — Президент потирает лоб над левой бровью, как раз там, где тру и я, если болит голова. — Вы имеете хоть малейшее представление, что это значит? Как много людей погибнет? И в какие условия попадут выжившие? Какие бы проблемы с Капитолием у кого-либо ни возникали, уж поверьте нам: если он ослабит хватку в отношении дистриктов хоть ненадолго, вся система рухнет.

Меня поражает прямота и даже откровенность его речи. Если бы, действительно, его в первую очередь заботило благополучие граждан Панема, то вся его тирада была бы истинной правдой. Не знаю, как я отваживаюсь произнести следующие слова, но говорю:

— Должно быть, слишком она шаткая, эта система, если может развалиться из-за жалкой пригоршни ягод.

Он долго изучающе смотрит на меня. А потом без обиняков говорит:

— Она уязвима, но совсем не так, как вы это понимаете.

Раздаётся стук в дверь, давешний капитолиец просовывает голову в щель:

— Её мать спрашивает, не желаете ли вы чаю.

— Желаем, — говорит президент. Дверь открывается шире. На пороге стоит мама, в руках у неё поднос, а на нём — фарфоровый чайный сервиз, она принесла его в приданое, когда выходила замуж в наш нищий посёлок. — Поставьте сюда, пожалуйста. — Президент отодвигает книгу в сторону и похлопывает по центру стола.

Мама опускает поднос на стол. На подносе — фарфоровые чайник и чашки, сливки, сахар, блюдо с печеньем, затейливо украшенным глазурью. Работа Пита, само собой.

— Какое гостеприимство. Вы знаете, народ частенько забывает, что президентам тоже хочется кушать, — чарующе мурлыкает президент Сноу. Ну и ладно, во всяком случае, мама слегка расслабляется.

— Не желаете ли ещё чего-либо? Я могу приготовить и что-нибудь посущественней, если вы голодны, — предлагает мама.

— Нет-нет, всё просто великолепно, благодарю вас, — говорит он, явно давая понять, что ей пора бы убраться из комнаты. Мать кивает, бросает мне тревожный взгляд и уходит. Президент наливает чаю нам обоим, добавляет себе сливок и сахару, а потом долго болтает ложечкой в чашке. До меня доходит, что он высказал своё и теперь ждёт моей реакции.

— У меня и в мыслях не было провоцировать беспорядки, — говорю я.

— Мы вам верим. Но это неважно. Ваш стилист оказался истинным пророком, когда создавал ваш гардероб. Кэтнисс Эвердин, Пылающая девушка, вы высекли искру, которая, если её не погасить, разожжёт адский пожар и погубит весь Панем.

— Так почему бы вам не прикончить меня прямо сейчас? — выпаливаю я.

— Вот так вот взять и прикончить, в открытую? — щурится он. — Да это только подольёт масла в огонь.

— Ну так устройте несчастный случай, — говорю.

— И кто на это купится? — возражает он. — Вы бы первая не поверили, если бы сами были зрителем.

— Тогда скажите, чего вы от меня хотите, и я это сделаю.

— Ах, если б всё это было так просто! — Он берет с блюда одно из расписных печений и внимательно рассматривает его. — Красиво. Это ваша мать такая искусница?

— Питер. — И впервые за всё время я не могу выдержать его змеиный взгляд. Я берусь было за свою чашку с чаем и тут же ставлю её обратно, услышав, как она задребезжала о блюдце. Делаю вид, что передумала пить, и хватаю печенье.

— Ах, Питер! Как поживает любовь всей вашей жизни?

— Хорошо.

— Интересно, когда точно он осознал всю глубину вашего равнодушия к нему? — спрашивает он, обмакивая печенье в чай.

— Я вовсе не равнодушна к нему.

— Но и не настолько увлечены, как хотели бы уверить в этом всю страну.

— Кто говорит, что я не увлечена?

— Я говорю, — отрезает президент. — И я бы не потащился в такую даль, если бы был единственным, кто не верит в эту чушь. А как поживает твой красавчик-кузен?

— Не знаю... я не... — Эта беседа с президентом Сноу, это обсуждение моих чувств к двум самым дорогим мне людям настолько отвратительны, что я задыхаюсь.

— Продолжайте, мисс Эвердин. Уж с ним-то я запросто расправлюсь, если мы не придём к приемлемому решению, — говорит президент. — Ты оказываешь ему медвежью услугу, таскаясь к нему в лес каждое воскресенье.

Если он знает это, что ещё ему известно? И откуда? Конечно, многие могли бы рассказать ему, что по воскресеньям мы с Гейлом охотимся. Ведь мы каждый раз появляемся к концу дня, нагруженные добычей. И так уже много-много лет! Вопрос в том, каковы подозрения президента насчёт того, что происходит в лесах за пределами Дистрикта 12. Не могли же они выследить нас там! Или могли? Пустили за нами «хвоста»? Неужели это возможно? Во всяком случае, человеку за нами не уследить. Камеры? Вот это никогда мне раньше в голову не приходило. В лесу мы чувствовали себя в безопасности, вне досягаемости Капитолия. Там мы могли свободно выражать свои мысли и чувства, быть самими собой. По крайней мере, до Игр. И если за нами непрерывно наблюдали, то что они видели? Ну двое — охотятся, ведут мятежные разговоры о власти Капитолия, и что? Не влюблённая парочка, как, похоже, воображает себе президент Сноу. Тут с нами всё чисто. Ну разве что... ох...

Это случилось только один раз. Неожиданно и в спешке, но случилось.

После того, как мы с Питом вернулись домой с Игр, прошло несколько недель, прежде чем нам с Гейлом удалось остаться наедине. Сначала — обязательные в таких случаях торжества. Банкет для победителей, на который были приглашены только высокопоставленные персоны. Праздничный день для всего округа с бесплатной едой и развлекаловкой из самого Капитолия. День Посылки, первый из двенадцати, когда пакеты с продовольствием были вручены каждому жителю округа. Это понравилось мне больше всего: изголодавшиеся детишки Шлака носятся вокруг, размахивая банками яблочного сока, жестянками тушёнки и даже петушками на палочке... А в домах — мешки с зерном, такие тяжёлые, что и с места не сдвинуть, огромные бутыли с маслом... Здóрово знать, что раз в месяц в течение целого года все жители будут получать такие посылки. Пожалуй, это один из немногих поводов радоваться тому, что мы победили на Играх.

Так что из-за всех этих церемоний, мероприятий и репортёров, строчащих целые статьи о каждом моём чихе и вздохе, всех этих выступлений, благодарностей и показных расцеловываний с Питом, у меня совсем не было нормальной жизни. Наконец, через несколько недель вся свистопляска улеглась, камеры и репортёры отправились восвояси. У нас с Питом установились с тех пор отчуждённо-прохладные отношения. Наша семья переселилась в новый дом в Посёлке Победителей. Привычная, будничная жизнь Дистрикта 12 вошла в свою колею: шахтёры — в забой, дети — в школу. Я ждала до тех пор, пока, как мне показалось, горизонт совсем не очистился, и вот, в одно прекрасное воскресенье я поднялась до рассвета и отправилась в лес.

Было всё ещё тепло, так что я не стала надевать куртку. Насовала в сумку всякой вкуснятины: холодого цыплёнка, сыру, свежевыпеченного хлеба и апельсинов. В старом доме переобулась в любимые охотничьи ботинки. Как обычно, ограда не была под током, так что я беспрепятственно проскользнула в лес, достала свой лук и стрелы и направилась к нашему с Гейлом месту. Здесь мы вместе завтракали в День Жатвы, после которой я прямиком угодила на Голодные игры.

Я ждала добрых два часа. Даже начала думать, что за прошедшие недели он меня забыл. Или ему вообще не стало до меня дела. Может, он даже возненавидел меня, кто знает. Мысль о том, что я, возможно, навсегда потеряла своего лучшего друга, единственного человека, которому доверила бы самую страшную тайну, причиняла невыносимую боль. Это была последняя капля. На глаза навернулись слёзы, а горло перехватило так, что стало трудно дышать.

Тут я подняла взгляд — и он стоял там, в трёх метрах от меня, стоял и смотрел, больше ничего. Не раздумывая, я вскочила и бросилась ему на шею, издавая какие-то невразумительные звуки — смесь икотки, смеха и всхлипываний. Он обнял меня так крепко, что я даже в лицо ему не могла заглянуть, и держал так долго-долго. Но в конце концов ему пришлось разжать объятия, потому что от икота меня совсем замучила — надо было выпить воды.

В тот день мы делали то же, что и всегда: завтракали, охотились, рыбачили и собирали съедобные растения. Разговаривали о знакомых в городе. Обо всякой всячине, но только не о себе самих: его новой жизни в шахте, моих подвигах на арене. Нет, не об этом, только о других вещах.

К тому времени, как мы пришли к той дыре в заборе, которая была ближе всего к Котлу, я уже начала потихоньку верить, что всё ещё может вернуться в прежнее русло, что мы будем вместе, как когда-то. Всю свою добычу я отдала Гейлу — у нас и без того было вдосталь еды. Я сказала ему, что не пойду с ним в Котёл, хотя мне и не терпелось там побывать. Просто мои родные не знали, что я пошла на охоту, и испереживались бы. И вдруг, когда я предложила взять на себя ежедневную проверку капканов и силков, он обхватил моё лицо руками и поцеловал.

Он застал меня врасплох. После всего проведённого с Гейлом времени, сроднившись с его манерой говорить, смеяться или хмуриться, я думала, что изучила его губы досконально. И даже вообразить не могла, с каким жаром они могут прижаться к моим губам. Или как его руки, умеющие так ловко расставлять сложнейшие ловушки, могут оказаться надёжным силком, в который с лёгкостью попалась я сама. Кажется, я издала глухой гортанный стон, а ещё, помнится, сжатыми в кулаки руками уперлась ему в грудь. И тут он отпустил меня и сказал:

— Я просто должен был это сделать. Хотя бы один раз. — И ушёл.

Несмотря на то, что солнце уже садилось, а моя семья, должно быть, места себе не находила от беспокойства, я не пошла домой, а присела под деревом поблизости от ограды. Пыталась разобраться, какие чувства пробудил во мне поцелуй Гейла, было ли мне приятно или не слишком... Но всё, что могла припомнить — это с какой силой его губы прижимались к моим, да ещё запах апельсина, исходивший от его кожи. Не было ни малейшего смысла сравнивать этот поцелуй с многочисленными поцелуями Пита — я так и не разобралась, был ли хоть один из них настоящим. В конце концов, ни к чему не придя, я отправилась домой.

Всю ту неделю я ставила и проверяла ловушки, а мясо приносила Хазелл. Но Гейла увидела не раньше воскресенья. Я приготовила целую речь насчёт того, что ни с одним парнем вступать в отношения не хочу, замуж вообще не собираюсь и прочее в том же духе, но произнести её мне не пришлось. Гейл вёл себя так, будто никакого поцелуя никогда не было.

Может, он ждал, что я ему что-нибудь скажу. Или сама поцелую его. А я тоже вела себя так, будто ничего особенного не произошло. Но ведь произошло же! Гейл перешёл невидимый барьер между нами и тем самым разрушил все мои наивные надежды на возрождение былой чистой дружбы. Но как бы я ни пыталась вести себя как ни в чём не бывало, любой взгляд на его губы напоминал о случившемся.

Всё это моментально проносится в моей голове, пока президент Сноу сверлит меня своими глазами рептилии. Как глупо было с моей стороны надеяться, что Капитолий оставит меня в покое, стоит мне только вернуться домой! Пусть я не догадывалась о возможных беспорядках, но что власти затаили на меня зло — это-то я знала! Вместо того, чтобы действовать с умом, как положено в такой ситуации, я сдуру наломала дров. С точки зрения президента, я плевать хотела на Пита и выставляла напоказ перед всем дистриктом, что предпочитаю компанию Гейла. И тем самым опять дразнила власти, показывая, что не ставлю их ни во что. Доигралась — теперь и Гейл, и вся его семья в опасности, а заодно и мои мама с сестрой, и родные Пита.

— Пожалуйста, не трогайте Гейла, — шепчу я. — Он мне всего лишь друг. Мы уже много лет дружим. Больше между нами ничего нет. К тому же, все думают, что мы родственники.

— Меня заботит только то, как это отразится на твоих отношениях с Питом, а следовательно, какой отклик это вызовет в дистриктах, — отвечает он.

— В поездке всё будет в порядке. Мы будем влюблённой парой, как раньше.

— Как всегда, — уточняет президент.

— Как всегда, — соглашаюсь я.

— Но если ты действительно хочешь предотвратить возмущения, тебе придётся очень-очень постараться. Этот Тур — твоя единственная возможность исправить положение.

— Понимаю. Я всё сделаю. Я смогу убедить все дистрикты, что и в мыслях не держала перечить Капитолию, просто с ума сходила от любви.

Президент Сноу поднимается и вытирает пухлые губы салфеткой:

— Целься выше, если хочешь достичь успеха.

— Как это? — недоумеваю я. — Куда выше?

— Убеди прежде всего меня, — говорит он, отбрасывает салфетку, подбирает свою книгу и направляется к двери. Я стою потупившись и потому вздрагиваю, когда он по-змеиному свистит мне в ухо: — Кстати, о поцелуе нам тоже известно.

И потом слышен только тихий щелчок закрывшейся за ним двери.

3.

Кровью несло... от его дыхания.

«Он что, — думаю, — пьёт её, что ли?» Представляю, что у него в чашке вместо чая — кровь. Президент попивает её маленькими глоточками, обмакивает печеньице в алую жидкость, вынимает — а с него капает...

За окном пробуждается к жизни мотор автомобиля. Звук, по-кошачьи мягкий и тихий, постепенно растворяется вдали. Президент появился и исчез, как тень, — никем не замеченный.

Комната плывёт перед моими глазами, голова кружится, того и гляди грохнусь в обморок. Наклоняюсь вперёд и опираюсь одной рукой о стол. В другой — всё то же печенье, расписанное Питом. Вроде бы на нём была нарисована тигровая лилия, но сейчас от печенья остались только крошки — так сильно я сжала его в кулаке. Я даже не заметила, как раскрошила его — просто мне нужно было за что-то цепляться, когда весь мой мир сошёл с рельсов.

Визит президента Сноу. Дистрикты на грани бунта. Прямая угроза жизни Гейла и, само собой, жизням многих других тоже — все, кого я люблю, приговорены к смерти. И кто знает, кто ещё заплатит за мои глупые выходки? Разве что мне удастся исправить положение вещей в течение Тура Победы: успокоить недовольных, предотвратить беспорядки и усмирить тревоги президента. Вопрос — как? Да очень просто: убедить всю страну, да так, чтобы никто не усомнился, что я до одури влюблена в Пита Мелларка.

«Я не справлюсь, — размышляю я. — Куда мне!» Вот Питер — это да, его все любят, ему ничего не стоит убедить кого угодно в чём угодно. А я... как правило, сижу себе в уголке, помалкиваю. Пусть Пит распинается за двоих. Но ведь не Питу же нужно доказывать свои чувства, а мне!

Слышу мамины лёгкие, быстрые шаги в коридоре. «Ей ничего нельзя говорить, — думаю, — она не должна ни о чём знать!» Быстро стряхиваю крошки с ладони на блюдо с печеньем. Потом прихлёбываю чай, стараясь не дрожать слишком сильно.

— Всё в порядке, Кэтнисс?

— В полном. Нам никогда не показывают по телевизору, но на самом деле президент всегда навещает победителей перед их Туром и желает им успеха, — бодро вру я.

Мама вздыхает с облегчением:

— Ох... А я уже подумала, что нам грозят какие-то неприятности.

— Нет-нет, что ты! Неприятности начнутся, когда моя команда стилистов увидит, какие я себе брови отрастила. — Мать смеётся. А мне приходит в голову, что с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать, все заботы о семье легли на мои плечи, да так там и остались. И мне придётся оберегать покой моей матери всегда.

— Так что, я согрею тебе ванну? — спрашивает она.

— Да, здóрово! — Вижу, ей приятно, что я отвечаю с такой охотой.

После возвращения я изо всех сил стараюсь улучшить свои отношения с матерью. Прошу сделать для меня то одно, то другое, а не отметаю любую её помощь, как раньше, когда я в течение многих лет злилась на неё. Она распоряжается всеми моими деньгами. Когда она обнимает меня, я обнимаю её в ответ, а не просто терплю её нежности, сцепив зубы. Испытания на арене заставили меня пересмотреть свои взгляды на отношения с матерью. Мне надо перестать наказывать её за то, над чем она не имела власти — за состояние полного ухода от действительности после смерти моего отца. Иногда с людьми случается такое, с чем они просто не могут справиться, вот и всё.

Как, например, сейчас со мной.

К тому же, когда я вернулась с Игр, мать совершила один чудесный и очень разумный поступок. На станции поезда, после того, как я и Питер закончили обниматься с родными и близкими, репортёрам было разрешено задавать вопросы. Кто-то спросил мою мать, как она относится к моему новому парню, она ответила, что несмотря на то, что Пит — просто идеал молодого человека, её дочь ещё слишком молода для подобных отношений. И бросила многозначительный взгляд на Пита. Было много смеха и комметариев типа: «Ого, у кого-то, похоже, неприятности!». Пит воспользовался моментом, отпустил мою руку и шагнул в сторону. Долго это, конечно, не продлилось, ведь мы должны были продолжать ломать комедию, но это происшествие дало нам повод вести себя сдержаннее, чем в Капитолии. Может, этим же можно было оправдать и то, что я редко появлялась на людях в компании Пита после того, как уехали репортёры?

Я иду наверх, в ванную, где меня уже дожидается исходящая паром ванна. Мать бросила в воду немного сухих цветов, и в воздухе стоит тонкий аромат. Никто из нас пока не привык к такой роскоши: повернул кран — и вот тебе сколько угодно горячей воды. В нашем старом доме в Шлаке у нас была только холодная вода, которую приходилось нагревать на огне.

Я раздеваюсь и погружаюсь в воду. Она кажется шелковистой — мать добавила ещё и какого-то масла. Пытаюсь собраться с мыслями.

Самый главный вопрос: кому довериться? Если вообще довериться кому-нибудь. Не матери и не Прим, само собой, они с ума сойдут от беспокойства. Не Гейлу, даже если бы мне удалось перемолвиться с ним словечком. Да и чем он может помочь? Если бы удалось увидеться с ним наедине, может, мне удалось бы уговорить его бежать из дистрикта. Он, конечно, прекрасно выжил бы в лесу, но ведь он не один, у него на руках семья, и он её ни за что не покинет. Меня тоже. Когда я вернусь из Тура, мне придётся объяснить ему, почему наши воскресенья теперь навсегда останутся в прошлом, но сейчас я не в состоянии размышлять об этом. Мне бы следующий ход продумать. К тому же, Гейл и без того уже так зол на Капитолийские власти, что иногда мне кажется, он готов поднять свой небольшой, приватный мятеж. Не хватало мне ещё подтолкнуть его к этому. Нет, никому, кто остаётся дома, в Дистрикте 12, я не смогу ничего рассказать.

Всё же есть три человека, кому я могу довериться. Первый — Цинна, мой главный стилист. Вот только одно соображение: Цинна, может, уже в зоне риска, а я хочу затянуть его в трясину бед ещё глубже. Второй — Питер, мой партнёр по предстоящему очковтирательству, но как мне приступить к этакой беседе? «Эй, Пит, помнишь, я предупреждала, что вся моя любовь к тебе — сплошная игра на публику? Так вот, забудь, что за чепуху я там тебе несла, мне очень надо, чтобы ты из кожи вон лез, показывая, что влюблён в меня по уши, не то Гейлу конец!» Ну не могу я так. Да Питер и без того будет выкладываться по полной, независимо, знает он что-то или нет. Тогда остаётся третий — Хеймитч, вечно пьяный, угрюмый, хлебом-не-корми-дай-обругать Хеймитч, которого я только что выкупала в ушате ледяной воды. Когда он был моим наставником на Играх, в его обязанности входило делать всё, чтобы сохранить мне жизнь. Буду надеяться, он всё ещё считается моим наставником...

Я ещё глубже соскальзываю в воду, так, что все звуки вокруг затихают. Вот если бы ванна была такой большой, чтобы в ней можно было плавать! В жаркие летние воскресенья мы с отцом уходили в лес, и там я плавала вволю. Те дни были как праздник. Мы уходили спозаранку и забирались глубоко в чащу, к маленькому озеру — отец как-то набрёл на него во время охоты. Я даже не помню, как научилась плавать, отец учил, когда я была ещё совсем крохой. Помню только, как ныряла, кувыркалась и плескалась в воде; как ноги по щиколотку утопали в придонном иле; как пахли цветы и травы. Так же, как и сейчас, я покачивалась на спине, глаза — в голубое небо, уши в воду — и шум леса вокруг стихал. Отец охотился на птиц, гнездившихся по берегам, я воровала их яйца, и мы оба выкапывали на мелководье корни кэтнисса, стрелолиста — растения, давшего мне имя. Вечером, когда мы возвращались домой, мама притворялась, что не узнаёт меня — такая я была отмытая и чистенькая. Потом она готовила шикарный ужин из жареной утки с корнями кэтнисса в густом соусе на гарнир.

Я никогда не водила Гейла к этому озеру. А могла бы. Путь туда неблизкий, но зато водяной дичи столько и её так легко добывать, что трофеи с успехом возместили бы потерю времени в дороге. Однако я, собственно, ни с кем не хотела делить этот уголок, он принадлежал только мне и моему отцу. Возвратившись с Игр, я пару раз ходила туда — всё равно целыми днями нечего было делать. Плавать — это, конечно, здорово, но по большей части эти прогулки нагоняли на меня тоску: озерко сейчас — точно такое же, что и пять лет назад, тогда как во мне самой и в моей жизни всё необратимо изменилось...

Ну вот, даже под водой я слышу, что поднялась суматоха: автомобили гудят клаксонами, кто-то кого-то приветствует, хлопают двери... Это значит, что свита прибыла. Едва успеваю вытереться и натянуть халат, как моя команда гримёров дружно заваливает в ванную. Личное пространство? Да кого оно волнует! Когда речь о моём теле, между этими тремя личностями и мной нет секретов.

— Кэтнисс, твои брови! — в ужасе вопит Вения. Даже несмотря на собравшиеся над моей головой грозовые тучи, я едва удерживаюсь от смеха. Её волосы, цвета морской волны, загелированы так, что торчат гвоздями во все стороны, завитки золотистой татуировки, которые раньше ограничивались только лбом, теперь залезли и под глаза, и всё это вместе так и кричит, что она потрясена моим жутким видом.

Октавия успокаивающе похлопывает Вению по спинке. Роскошные формы Октавии выглядят ещё пышнее рядом с костлявой фигурой Вении.

— Ну-ну, успокойся. Тебе здесь работы на пять минут. А вот что мне делать с этими ногтями? — Она хватает мои пальцы и распяливает их между своми бледно-зелёными ладонями. Хотя вообще-то на этот раз цвет её кожи напоминает скорее свежеотросшую сосновую хвою, а не зелёный горошек — дань капризной и изменчивой капитолийской моде, само собой. — Кэтнисс, ты совсем лишила меня рабочего материала! — хнычет она.

Что правда, то правда — за последние пару месяцев я напрочь сгрызла себе ногти. Собиралась начать борьбу с вредной привычкой, но так и не нашла достаточно веской причины, чтобы напрягаться.

— Прошу прощения, — бормочу я. Действительно, проблемам моей команды стилистов я особого внимания не уделяла.

Флавий теребит мои мокрые, спутанные пряди и укоризненно качает головой, отчего его оранжевые кудряшки мелко трясутся.

— Ты мне скажи — кто-нибудь пытался что-то делать с твоими волосами после нас? — строго спрашивает он. — Помнишь, мы настоятельно просили не трогать твою голову?

— Да! — выпаливаю я, стремясь показать, как высоко ценю свою команду. — То есть, нет, никто ничего не делал! Я помню ваши указания. — Ничего я не помню. Просто волосы занимали мои мысли в последнюю очередь. С тех пор, как вернулась домой, я их просто заплетала в косу — вот и всё.

Мои заверения, похоже, успокаивают их, все кидаются ко мне с поцелуями, потом усаживают меня на стул в моей комнате и, как обычно, принимаются безостановочно болтать о всяком-разном. Никого не волнует, слушаю ли я. Они работают — Вения приводит в порядок мои брови, Октавия наращивает мне фальшивые ногти, а Флавий втирает гель в волосы — и заодно посвящают меня в радости и огорчения столицы: да какие это были потрясные Игры, да какая теперь скучища смертная, да как все ждут — не дождутся, когда мы с Питом прибудем в Капитолий в конце Тура Победы. А потом, вскоре после завершения торжеств, Капитолий начнёт основательную подготовку к Юбилейным играм.

— Ну разве это не замечательно?

— Ты такая счастливица!

— Подумать только: ты всего год как победитель, а будешь наставником на Триумфальных играх!

Они щебечут, перебивая друг друга, и их восторги сливаются в моих ушах в сплошной гул.

— А, ну да, — говорю я бесстрастно. На больший энтузиазм меня не хватает.

И в нормальные-то годы быть наставником трибутов — сплошной кошмар. Проходя мимо школы, я не могу теперь не думать о тех детях, которых буду натаскивать. Но это ещё не самое страшное. Этот год — год Семьдесят Пятых Голодных игр, а это значит, что настал черёд Юбилейных Триумфальных игр, проводящихся раз в четверть столетия. Каждые двадцать пять лет отмечается юбилей кровавого подавления восстания дистриктов. Сверхпышные торжества увенчиваются Играми, условия и правила которых отступают от обычных — для пущего развлечения публики и к несчастью для трибутов. Мне, естественно, ещё не доводилось быть свидетелем таких Игр. Но в школе нам рассказывали, что, например, для Вторых Юбилейных Триумфальных игр Капитолий затребовал двойное количество трибутов от каждого дистрикта. Учитель не стал вдаваться в особые подробности — непонятно почему, ведь именно в том году гордость Двенадцатого дистрикта Хеймитч Эбернати получил венок победителя.

— А Хеймитчу неплохо бы приготовиться к тому, что вокруг него поднимется ужасная шумиха! — восторженно визжит Октавия.

Хеймитч сам никогда не рассказывал мне о том, что ему довелось пережить на арене, а спросить я не осмеливалась. Может, эти Игры когда и показывали по телевидению в повторе, и если я их смотрела, то была, наверно, так мала, что ничего не помню. Но в этом году Капитолий уж постарается освежить Хеймитчу память. В общем, даже хорошо, что теперь Пит и я будем наставниками на этих Играх, потому что, ясное дело, Хеймитч будет ни на что не годен.

Со всех сторон обсосав тему Триумфальных игр, мои помощники принимаются наперебой трещать о своей жизни и своих проблемах, которые мне кажутся смехотворными. Кто и что сказал о ком-то, о ком я вообще никогда не слышала; и что за роскошные туфли приобрёл себе кто-то из них; а Октавия пускается в бесконечные жалобы о том, какой роковой ошибкой оказалось заставить всех пришедших на её день рождения вырядиться в перья...

Вскоре мои брови превращаются в ниточки, волосы становятся как шёлк, остаётся только нанести лак на ногти. По-видимому, им дали указания заниматься только моей головой и руками, наверно потому, что всё остальное в холодную погоду будет спрятано под одеждой. Они приступают к макияжу и завершению маникюра; при этом Флавий чуть из себя не выпрыгивает — так хочет осчастливить меня своей фирменной фиолетовой губной помадой, но, видимо, следуя строгой инструкции, красит мне губы нежно-розовой. Судя по всей гамме моей боевой раскраски, Цинна решил сделать упор на мою девичью невинность, а не превращать меня в роковую красотку.

Хорошо. Я никогда никого ни в чём не смогу убедить, если попытаюсь строить из себя то, чем не являюсь. Хеймитч очень ясно дал мне это понять, когда натаскивал меня перед самым первым интервью, ещё до начала прошлогодних Игр.

В комнату, немного робея, входит мать и говорит, что Цинна просил её показать команде помощников, как она заплетала мне волосы в День жатвы. Они встречают её слова взрывом энтузиазма и затаив дыхание наблюдают, как она сооружает мне замысловатую причёску из переплетённых кос. В зеркало я вижу их глаза, следящие за каждым движением матери, их сосредоточенные лица, на которых вспыхивает воодушевление, когда кому-то из них выпадает возможность попробовать самому. Фактически, они так почтительны и любезны с моей матерью, что мне становится совестно: как я могу смотреть на них так свысока? Ещё неизвестно, что бы из меня выросло, приведись мне родиться и жить в Капитолии, и какие бы разговоры я тогда вела. Может, для меня тогда тоже не было бы горшей беды, чем пернатые костюмы на моём дне рождения.

Как только с  причёской покончено, я спускаюсь в гостиную и нахожу там Цинну. От одного взгляда на него на душе становится теплей. Он выглядит так же, как всегда: простая одежда, коротко подстриженные тёмные волосы, чуть намеченная золотистая полоска вокруг глаз. Мы кидаемся друг другу в объятия, и я сходу едва не выбалтываю ему всё о визите президента Сноу. Но нет, сначала надо рассказать Хеймитчу. Он точно знает, кому можно довериться.

Как всё же легко разговаривать с Цинной! В последнее время мы много звонили друг другу, благо в доме имеется телефон. Прямо насмешка какая-то: ведь почти ни у кого из наших знакомых телефонов нет. Есть у Пита, но ему я, само собой, не звоню. Хеймитч с мясом выдрал свой телефон из стены ещё много лет назад. У моей подруги Мадж, дочери мэра, есть дома телефон, но если нам надо поговорить, мы делаем это не по проводу. Телефон долго стоял без всякой пользы, пока Цинна не начал звонить, пытаясь помочь мне выявить свой талант.

Считается, что у каждого победителя должен иметься какой-то талант. Чем-то же тебе надо заниматься, если ни в школе учиться, ни на работе горбиться не приходится! Вот то, чем ты заполняешь себе жизнь, и есть твой талант. Всё, что угодно, им всё равно, лишь бы было, о чём порасспрашивать тебя в интервью. У Пита, как выяснилось, есть талант — живопись. Он годами глазировал и украшал торты и печенья в семейной пекарне. Но теперь, когда у него денег куры не клюют, он может позволить себе пачкать настоящие холсты настоящими масляными красками.

У меня же ничего такого нет, единственное, к чему у меня действительно огромные способности — браконьерство. Вряд ли они сочтут это подходящим предметом для интервью. Правда, я ещё могу петь, но Капитолию этого от меня не дождаться в ближайшие миллион лет. Мать попыталась заинтересовать меня хоть чем-нибудь из списка подходящих занятий, присланного Эффи: готовка, составление букетов, игра на флейте. Нет, это не для меня. Вот у Прим всё это получилось бы здорово. Наконец, за дело принялся Цинна. Он предложил свою помощь в развитии моей страсти к моделированию одежды. Страсть, действительно, сильно нуждалась в развитии, поскольку не существовала вовсе. Но я согласилась, потому что тогда у меня появился повод общаться с Цинной, а всю остальную работу он взвалил на себя.

Как раз сейчас он этим и занимается: раскладывает по всей гостиной одежду, ткани, альбомы с набросками, которые сам и нарисовал. Я открываю один из альбомов и прилежно изучаю якобы созданное мной платье.

— Ну что ж, — говорю, — по-моему, у меня великое будущее.

— Одевайся, ты, бездарь. — Он запускает в меня охапкой одежды.

Хоть у меня самой нет ни малейшего интереса к дизайну одежды, то, что создаёт Цинна, приводит меня в бешеный восторг. Как и вот эти струящиеся чёрные брюки, сшитые из тёплого, плотного материала, свободная белая рубашка и свитер, связанный из зелёной, голубой и серой пряжи, мягкой, как шёрстка котёнка. Кожаные сапожки со шнуровкой мягко облегают ногу и не жмут в носке.

— Я сама придумала свой наряд? — интересуюсь я.

— Нет, но ты просто мечтаешь об этом, а я для тебя образец для подражания и недосягаемый идеал, — куражится Цинна. Потом суёт мне в руки стопку листков. — Вот, это тебе — читать за кадром, пока они будут заняты съёмками твоих творений. И постарайся выказать хоть немного энтузиазма!

В этот момент появляется Эффи Бряк в парике цвета тыквы и напоминает всем: «Работаем по расписанию!» Расцеловывает меня в обе щеки, машет рукой, приглашая операторов приступать к съёмкам, а меня — занять позицию. То, что мы в Капитолии ни разу никуда не опоздали — целиком заслуга Эффи, поэтому я стараюсь ей угодить. И принимаюсь метаться по комнате, как будто меня кто-то за ниточки дёргает, хватаю и встряхиваю «свои» одёжки и несу восторженную околесицу вроде: «Ну разве это не чудесно?!» Потом щебечу текст со своих листков, а команда звукооператоров записывает, чтобы позже вставить эту чушь на нужные места. После этого я выметаюсь из комнаты, чтобы дать им спокойно поснимать мои, то есть Цинновы творения.

По случаю такого значительного дня Прим отпустили из школы пораньше. Сейчас она на кухне, её осаждает другая команда репортёров. Моя сестра выглядит просто чудесно: небесно-голубое платье подчёркивает цвет её глаз, волосы перетянуты такого же оттенка лентой. Прим чуть-чуть подаётся вперёд, привставая на носки своих сияющих белых башмачков, как будто собирается взлететь, как будто...

Бум! Как будто кто-то бьёт меня под дых. Никто, конечно, этого не делал, но я чувствую настоящую боль и пошатываюсь, как от удара. Зажмуриваюсь и вместо Прим вижу Руту, двенадцатилетнюю девочку из Дистрикта 11 — мою бывшую союзницу на арене. Она могла птицей летать с дерева на дерево, хватаясь за самые тонкие веточки. Я не смогла спасти её. Я позволила ей умереть. Так и вижу её  — лежащую на земле, пронзённую копьём...

Кого ещё я не смогу уберечь от гнева Капитолия? Кто погибнет вместе со мной, если я не справлюсь с задачей, поставленной передо мной президентом Сноу?

Обнаруживаю, что Цинна пытается надеть на меня пальто, и с готовностью протягиваю руки. Мех окутывает меня с головы до ног. Поглаживаю мягкий белый рукав. Этого зверя я не знаю.

— Горностай, — поясняет Цинна. Кожаные перчатки, ярко-красный шарф... Что-то пушистое покрывает мне уши. — Ты снова вводишь в моду тёплые наушники».

«Ненавижу наушники!» — ворчу я про себя. В них сразу становиться труднее слышать. А поскольку на арене я оглохла на одно ухо, то наушники ещё больше выводят меня из себя. После Игр ухо мне вылечили, и всё равно я ловлю себя на том, что время от времени проверяю, не случилось ли с ним чего.

Торопливо входит мама, неся что-то в руке.

— На счастье, — говорит она.

Это брошь, которую мне подарила Мадж перед Играми — летящая сойка-пересмешница, заключённая в золотое кольцо. Я хотела отдать её Руте, но та отказалась. Сказала, что именно из-за брошки решила довериться мне. Цинна скрепляет золотой сойкой мой шарф.

Эффи Бряк хлопает в ладоши:

— Внимание! Сейчас мы приступаем к съёмкам на улице: победители приветствуют друг друга перед своей незабываемой поездкой. Давай, Кэтнисс, улыбочку, улыбочку, ты так взволнована!.. — Она буквально выпихивает меня за дверь.

Снегопад разошёлся не на шутку, и сквозь него поначалу трудно что-то увидеть, но вот я различаю фигуру Пита на крыльце его дома. В голове у меня звучит приказание президента Сноу: « Убеди прежде всего меня!» И я знаю, что должна это сделать.

Изображаю на лице сияющую улыбку и иду к Питу. Затем, как бы не в силах терпеть ни секунды, перехожу на бег. Он подхватывает меня и кружит, и вдруг поскальзывается — он ешё не очень хорошо владеет своим протезом — и мы падаем в снег: он внизу, я вверху. И тут мы целуемся — впервые за несколько месяцев. И хотя поцелуй и вышел сумбурный — всё смешалось в кучу: и мех, и снежные хлопья, и губная помада — но я всё равно чувствую: на Пита, как обычно, можно положиться, он всегда всё делает основательно. Знаю: я не одна. Даже при том, какую боль я ему причинила, он не подведёт меня перед камерами, не подставит меня неискренним поцелуем. Он по-прежнему заботится обо мне, точно так же, как поступал на арене. Почему-то при этой мысли хочется плакать. Но я не подаю вида, поднимаю его на ноги, беру под локоть, и мы бодро отправляемся в путь.

Остаток дня сливается в один поток событий: мы прибываем на станцию, все прощаются, поезд трогается... Вся старая банда в полном сборе: мы с Питом, Эффи и Хеймитч, Цинна и Порция, стилист Пита, — обедаем все вместе, еда потрясающая, но что мы ели — не помню. Потом я, в пижаме и роскошном халате сижу в своих шикарных апартаментах и жду, когда остальные отправятся на боковую. Уверена: Хеймитч ещё долго не уляжется, он не любит спать, когда темно.

Когда наступает тишина, я влезаю в тапки и неслышно крадусь к его двери. Стучусь раз, второй, третий... Наконец, он открывает, на лице — хмурая гримаса, будто заранее уверен, что я несу дурные вести.

— Чего тебе? — От него так разит перегаром, что я чуть не сваливаюсь сама, как пьяная.

— Мне нужно с тобой поговорить, — шепчу я.

— Прям сейчас? — Я киваю. — Надеюсь, у тебя хорошие вести. — Он ждёт, но у меня такое чувство, что каждое слово в этом капитолийском экспрессе записывается. — Ну? — рявкает Хеймитч.

Поезд начинает тормозить, и на какую-то секунду меня охватывает паника: воображаю, что президент Сноу наблюдает за мной, и ему, конечно, не нравится, что я собираюсь довериться Хеймитчу, поэтому он решил убрать меня прямо сейчас. На самом деле мы просто останавливаемся заправиться.

— В поезде так душно, — говорю.

Фраза невинная, но у Хеймитча понимающе сужаются глаза:

— Тебе надо проветриться.

Он протискивается мимо меня и направляется по коридору в конец вагона, к двери. С трудом, но всё же открывает её, и в лицо нам бьёт снежный заряд. Хеймитч вываливается из вагона прямо на землю.

Проводница-капитолийка торопится на помощь, но Хеймитч отмахивается от неё и, пошатываясь, поднимается на ноги.

— Я только на минутку. Хочу глотнуть свежего воздуха, — добродушно говорит он.

— Извините, — говорю, — он пьян. Я займусь им.

И спрыгиваю вниз. В мокрых от снега тапках бреду вслед за Хеймитчем. Он заводит меня за последний вагон — здесь нас точно никто не подслушает — и поворачивается ко мне.

— Ну, что?

И я рассказываю ему всё: о визите президента, о Гейле, о том, что всем нам конец, если я не справлюсь со своей задачей.

Он трезвеет, его лицо в свете красных хвостовых огней кажется старше.

— Значит, ты должна справиться.

— Если бы ты только помог мне пережить эту поездку... — начинаю я, но он обрывает:

— Нет, Кэтнисс, дело не только в этой поездке.

— А в чём ещё?

— Даже если ты выпутаешься на этот раз, через несколько месяцев они нас призовут на следующие Игры. Ты и Пит будете теперь наставниками, и так каждый год. И каждый год они будут совать свой нос в ваши любовные дела и всю страну посвящать в подробности вашей частной жизни, и тебе больше ничего, совсем ничего не останется, как жить долго и счастливо с этим парнем.

Меня как громом поражает. Значит, я никогда не смогла бы быть вместе с Гейлом, даже если б захотела! И мне никогда не позволят жить одной — этот роман с Питом будет длиться до конца моих дней. Такова воля Капитолия. Ну, поскольку мне только шестнадцать, может, меня не будут трогать ещё несколько лет и дадут пожить вместе с мамой и сестрой. А потом... потом...

— Ты поняла, что я хочу сказать? — с нажимом говорит Хеймитч.

Киваю. Он имеет в виду, что у меня нет выбора, если я хочу, чтобы мои близкие и я сама оставались в живых. Я должна буду выйти замуж за Пита.

4.

Обратно в свой вагон мы плетёмся, прикусив языки. В коридоре напротив моей двери Хеймитч похлопывает меня по плечу:

— Знаешь, ведь с тобой могло бы случиться кое-что и похуже. — И уходит в своё купе, забрав с собой перегарную вонь.

Войдя к себе, стаскиваю мокрые тапочки, халат и пижаму. В комоде есть ещё, но я заползаю под одеяло в одном нижнем белье. Потом долго лежу, уставившись глазами в темноту и обдумывая разговор с Хеймитчем. Всё, что он сказал — правда: и ожидания Капитолия, и моё будущее с Питом... всё, вплоть до самого последнего комметария. Действительно, на мою голову могло бы свалиться кое-что похуже, чем Питер. Не в этом суть. Или всё же в этом?

Одна из наших немногочисленных свобод в Дистрикте 12 — это возможность вступать в брак с кем пожелаешь или не вступать вообще. А теперь меня лишили и этого права. Интересно, станет ли президент Сноу настаивать на том, чтобы мы завели детей? Если у нас появятся дети, то их удел — Жатва. Вот все обалдеют, если жребий выпадет ребёнку не только одного, но сразу двух победителей! А почему нет? Такое случалось, и не раз — дети победителей оказывались на арене. Подобные происшествия всегда вызывали взрыв напряжённого интереса и порождали разговоры о том, что над этой семьёй довлеет злой рок. Вот только... происходит это чересчур часто, чтобы быть просто неудачным стечением обстоятельств. Гейл так вообще уверен, что Капитолий устраивает подобные трюки специально, занимается подтасовкой, чтобы придать потехе побольше драматизма. Ну а поскольку я — ходячая головная боль Капитолия, то моим детям арены не миновать.

Вот взять Хеймитча: неженатый, бездетный, находящий спасение от действительности в выпивке. Когда-то, до того, как он так опустился, за него любая бы пошла! Но нет, он выбрал одиночество. Даже не одиночество — это слово звучит слишком мягко. Я бы сказала, он приговорил себя к одиночному заключению. Наверно, потому, что, пережив Игры, решил: такая жизнь — лучше, чем альтернатива видеть на арене своих детей. Я сама почувствовала ужас этой альтернативы, когда жребий пал на Прим и она шла к подиуму, как на казнь. Но поскольку я её сестра, то смогла занять её место, а вот для нашей матери такой возможности не существовало.

Я лихорадочно пытаюсь найти выход. Не могу позволить президенту Сноу обречь меня на такую жизнь. Пусть лучше уж сразу прикончит! Но сначала я попытаюсь спастись. Убежать. Что они смогут сделать, если я попросту исчезну? Растворюсь в лесах? А может быть, мне даже удастся забрать с собой всех моих близких и любимых и начать новую жизнь в глуши, вдали от цивилизации? Очень сомнительно, но не невозможно.

Я трясу головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё неуместные мысли. Не время сейчас для обдумывания планов бегства. Нужно сосредоточиться на Туре Победы. Судьбы слишком многих людей зависят от того, сумею ли я устроить правдоподобный и убедительный спектакль.

Рассвет приходит раньше сна, и вот уже Эффи стучится в мою дверь. Я натягиваю первое, что попадает под руку в ящике комода, и плетусь в вагон-ресторан. И зачем, спрашивается, стаскивать меня с кровати в такую рань, всё равно весь день трястись в поезде? Но, как выясняется, вчерашнее косметическое издевательство было предназначено только для прóводов на вокзале. Вот сегодня мной займутся всерьёз.

— Да зачем? — ною я. — Всё равно холод собачий, под одеждой ничего не видно...

— Не в Одиннадцатом дистрикте, — возражает Эффи.

Я бы, честно говоря, начала с какого-нибудь другого дистрикта. Но у Тура Победы есть чётко установленные правила. Обычно поездка начинается в Дистрикте 12, потом идёт по порядку убывания номеров дистриктов, а после Дистрикта 1 победителей ожидает Капитолий. Родной дистрикт победителя всегда пропускается, его оставляют на конец Тура. Двенадцатый устраивает самое унылое и скучное из торжеств: обычно это только обед для трибутов да гуляние на площади, причём всё проходит так весело — прямо как на похоронах — что все вздыхают с облегчением, разделавшись с нами уже в самом начале поездки.

Однако в этом году, впервые после давней победы Хеймитча, Тур завершится в Двенадцатом, и Капитолий не пожалеет средств на самые пышные празднества.

Как желала мне на прощание Хазелл, я пытаюсь наслаждаться прекрасными яствами. Повара явно стараются мне угодить, готовят моего любимого барашка с черносливом и всякие другие вкусности. На столе ждут апельсиновый сок и чашка горячего шоколада. Короче, под завязку напихиваюсь едой и слова о ней плохого не скажу, но наслаждаться... Нет, это вряд ли. К тому же что за дела — кроме нас с Эффи за столом больше никто не изволил появиться.

— А где все? — раздражённо спрашиваю я.

— Хеймитч... ах, да кто его знает, где он, — отвечает Эффи.

Меня не Хеймитч интересует, он, скорее всего, только что завалился спать. Эффи продолжает:

— Цинна допоздна работал над наведением порядка в твоём гардеробе. Должно быть, он создал для тебя не меньше сотни нарядов! Твои вечерние туалеты неподражаемы! А команда Пита, наверно, ещё спит.

— А ему что — не нужно красоту наводить?

— Да, но не в такой степени, как тебе, — резонно говорит Эффи.

Это ещё почему? Значит, мне всё утро придётся мучиться — из меня живьём будут волосы выдирать, — а он спит себе и в ус не дует!

Я как-то не задумывалась, но на арене у некоторых ребят были волосы на теле, а у девушек — ни у одной. Помню, у Пита были, очень светлые, стоило только смыть грязь и кровь — они так и засияли в солнечном свете... Только его лицо оставалось совершенно гладким. Ни у кого из парней на лице ничего не росло, хотя по возрасту им вроде бы было положено... Интересно, что с ними такое сделали?..

Если я чувствую себя неважно, то моя команда, похоже, находится в ещё худшем состоянии. Они заливаются огромным количеством кофе и глотают какие-то яркоокрашенные таблетки. Насколько мне известно, никто из них никогда не встаёт раньше полудня, ну разве что создаётся угроза национальной безопасности в виде волос на моих ногах. Я так радовалась, когда ноги, наконец, поросли своим обычным пушком — как будто вообще вся жизнь вернулась в нормальное русло... Я провожу кончиками пальцев по мягкому закруглению голени — и отдаю себя в руки гримёров. Настроения болтать ни у кого из них нет, так что в полной тишине я, кажется, даже слышу звук, с которым выдёргиваются из моей кожи несчастные волоски. Меня отмачивают в ванне, полной какого-то тягучего зловонного раствора, лицо и волосы одновременно густо обмазывают кремами. Затем следуют ещё две ванны, не такие отвратные, потом меня вынимают, растирают, массируют, скребут и умащают. К этому времени создаётся уже такое впечатление, будто с меня содрали всю кожу до мяса.

Флавий, взявшись пальцами за мой подбородок, приподнимает мне голову и вздыхает:

— Какая жалость, что Цинна сказал: «Для неё — никакой пластики!»...

— О да, мы могли бы из неё тако-о-е сделать! — размечталась Октавия.

— Ну ничего, пусть только подрастёт, — чуть ли не угрожающе  заявляет Вения, — тогда ему некуда будет деваться — разрешит!

Разрешит что?! Раздуть мне губы, как у президента Сноу? Сделать татуировки на интимных местах? Покрасить кожу в малиновый цвет и впаять в неё брильянты? Вырезать на моём лице причудливые узоры? Снабдить меня изогнутыми когтями и кошачьими усами? Всё это и ещё много всего другого мне довелось видеть у столичных жителей. Они хоть догадываются, какими уродливо-нелепыми и смехотворными кажутся нам, нормальным людям?

Мысль о том, чтобы быть отданной на произвол моей одержимой модой команде, добавляет лепту в копилку моих невзгод. Как будто мне мало истерзанного тела, изматывающей бессонницы, будущего принудительного брака с Питом и самого главного страха: а что, если я не смогу удовлетворить требования президента Сноу?..

Ланч Эффи, Цинна, Порция, Хеймитч и Питер начали без меня. Я к тому времени уже так измотана, что не могу выдавить из себя ни слова. Остальная компания непринуждённо болтает о том, как здесь прекрасно кормят и как им хорошо спится в поездах. Каждый полон надежд и восторженных ожиданий. Ну, разве что, кроме Хеймитча. Того мучает похмелье, и всё, на что он способен — это в свою очередь мучить бедный маффин[3]. Я вообще-то не хочу есть, наверно, потому, что слишком много навернула за завтраком, а, может, потому, что чувствую себя такой несчастной. Болтаю ложкой в чашке с бульоном, иногда проглатываю ложку-другую. На Пита — моего будущего мужа — даже глаза б мои не смотрели, хотя, вообще-то, ну при чём тут он... Он же не виноват...

Народ замечает моё состояние. Меня пытаются втянуть в беседу, но это бесполезное дело. Поезд замедляет ход и вскоре останавливается. Обслуга сообщает, что это не просто остановка для заправки, но что с локомотивом что-то случилось и потребуется основательный ремонт — замена частей займёт по крайней мере час. Эффи впадает в панику, вытаскивает блокнот с расписанием и начинает выяснять, как опоздание поезда повлияет на дальнейшую судьбу каждого из нас вплоть до нашей прискорбной кончины. В конце концов мне становится невыносимо слушать её нытьё.

— Да всем по барабану, Эффи! — рявкаю я. Все сидящие за столом, даже Хеймитч, затихают, уставившись на меня. Хеймитч, предатель, уж кто-кто, а ты-то должен быть на моей стороне — Эффи достаёт и тебя! Но раз так, я немедленно отступаю:

— Да, кому какое дело до твоих проблем! — бормочу я и покидаю вагон-ресторан.

Поезд вдруг кажется мне непереносимо душным, ещё немного — и меня стошнит. Отыскиваю выход, с силой рву дверь. Врубается что-то вроде тревоги, но я игнорирую её завывания и выпрыгиваю наружу, ожидая, что приземлюсь в снегу. Однако воздух оказывается неожиданно тёплым — так и ласкает кожу. Деревья стоят всё ещё зелёные. Неужели за день мы так далеко продвинулись на юг? Я неспешно иду вдоль поезда, щурясь на яркое солнце, и уже начинаю раскаиваться, что напустилась на Эффи. Ведь в моём тяжком положении нет её вины. Надо бы пойти и извиниться. Моя злобная вспышка была верхом дурных манер, а манеры для Эффи — это всё! Но ноги продолжают нести меня вдоль полотна, в конец поезда и дальше, дальше... У меня целый час. Могу двадцать минут идти куда хочу, а потом вернусь и у меня ещё будет солидный запас времени. Но вместо этого через пару сотен метров я опускаюсь на землю, да так и сижу там, тупо уставившись вдаль. А если бы у меня были лук и стрелы — что бы я тогда сделала? Продолжала бы идти?..

Через некоторое время слышу позади себя шаги. Хеймитч, само собой, пришёл вправить мне мозги. Я, конечно, заслуживаю головомойки, но что-то мне неохота сейчас выслушивать выговоры.

— Я не в настроении для твоих нотаций! — объявляю я пучку травы, в который зарылась ногами.

— Я постараюсь быть кратким, — отвечает Питер и присаживается рядом.

— Думала, это Хеймитч, — бурчу я.

— Нет, он всё ещё терзает свой маффин. — Пит поудобнее пристраивает свой протез. — Неважнецкий день, а?

— А, да ничего, — роняю я.

Он набирает полную грудь воздуха.

— Слушай, Кэтнисс, я давно хотел поговорить с тобой о своём поведении в поезде. Ну, в том поезде, в прошлый раз... когда мы ехали домой. Я же знал, что у тебя что-то с Гейлом. Я всегда ревновал к нему, даже ещё до того, как познакомился с тобой официально. И несправедливо требовать от тебя и в жизни продолжения того, что было на Играх. Прости меня.

Пит просит прощения! Вот уж чего не ожидала... Пит действительно стал держать меня на расстоянии после того, как я призналась, что моя любовь к нему во время Игр была до некоторой степени актёрством. Но я никогда не держала на него зла за холодность. На арене я играла эту любовную драму со всем вдохновением, на которое была способна. А временами и сама, говоря по чести, не могла понять, какие чувства испытываю к Питу. И до сих пор ещё не разобралась.

— Ты тоже меня прости, — говорю я, хоть и не могу сказать точно, за что извиняюсь. Наверно, за то, что сейчас у меня имеется преотличная возможность окончательно испортить ему жизнь. В самом прямом смысле.

— Тебе не за что извиняться. Ты делала всё, чтобы сохранить жизнь нам обоим. Но я не хочу, чтобы мы продолжали вот так, как сейчас: игнорируем друг друга в реальной жизни и кувыркаемся в снегу при появлении камер. Ну и вот, я подумал, что если  перестану... ну, демонстрировать свои обиды, то мы могли бы попытаться стать хорошими друзьями...

Всем моим друзьям, по всей вероятности, не сносить головы. Но если я откажу Питу, опасность для него от этого не уменьшится.

— О-кей, — говорю. Как ни странно, от его предложения мне становится значительно лучше. Чувствую себя не такой двоедушной, что ли... Было бы просто здорово, если бы он пришёл ко мне со всем этим раньше, до того, как президент Сноу дал понять, что имеет свои планы относительно нас! А теперь быть просто « хорошими друзьями» нам не светит. Ну да всё равно, я рада, что мы снова разговариваем друг с другом.

— А... что-то не так? — спрашивает он.

Не могу я ему сказать! Сижу, выдёргиваю былинки...

— Давай начнём с чего-нибудь попроще. Вот странно, ты рисковала своей жизнью, чтобы спасти меня, а я... даже не знаю, какой твой любимый цвет! — говорит Питер.

Невольно улыбаюсь:

— Зелёный. А твой?

— Оранжевый.

— Оранжевый? Как волосы Эффи?

— Немного более приглушённый, — говорит он. — Скорее, как... закат солнца.

Закат... Я так и вижу его, как наяву: и диск заходящего солнца, и небо, сияющее мягкими оттенками оранжевого... Красотища. Вдруг вспоминаю печенье с тигровой лилией и — раз уж мы с Питом снова разговариваем — еле сдерживаюсь, чтобы не выложить ему всё про грозный визит президента. Но Хеймитч просил меня держать язык за зубами, так что лучше перейти к милой светской болтовне о пустяках...

— Ты знаешь, все только и твердят, что о твоих картинах. Мне даже как-то неловко, что я ни одной не видела.

— Так в чём дело, у меня ими целый вагон набит. — Он поднимается и протягивает мне руку. — Пошли.

Приятно ощущать как его пальцы снова переплетаются с моими, не для показухи, а по-настоящему, по-дружески. Мы возвращаемся к поезду рука об руку. У самой двери я вспоминаю:

— Ой, мне нужно сначала извиниться перед Эффи.

— И не бойся переборщить с лестью и комплиментами, — советует Питер.

Так что когда мы заходим в вагон-ресторан, где вся остальная компания всё ещё никак не закончит свой ланч, я рассыпаюсь перед Эффи мелким бесом. Наверно, по её мнению, всего моего угодничества едва достаточно, чтобы искупить вопиющее нарушение этикета, допущенное мной. Но к её чести надо сказать, что она милостиво принимает мои извинения. Дескать, она понимает, что мне нелегко. А её лекция о том, как важно придеживаться установленного расписания, длится всего каких-то пять минут. Похоже, я легко отделалась.

Когда с нотациями покончено, Питер ведёт меня через несколько вагонов — показать свои картины. Не знаю, чего я ожидала. Может, те же самые расписанные цветочками печенья, только в увеличенном виде. А увидела нечто совершенно другое.

На картинах Пита изображены Игры.

Вот так сразу я бы и не сообразила, если бы сама не побывала с Питом на арене. Вода, просачивающаяся сквозь щели в стенах нашей пещеры. Высохшее дно лесного озерка. Пара его собственных рук, выкапывающих коренья... Другие образы мог бы легко узнать любой: золотой Рог Изобилия; Мирта, засовывающая ножи в многочисленные внутренние карманы своей куртки; один из муттов-переродков, белокурый, зеленоглазый, несомненно, двойник Диадемы — и его страшный звериный оскал, когда он пытается достать нас...

И я... Повсюду: вот я высоко на дереве, вот ожесточённо выколачиваю рубашку о камни в ручье, а здесь лежу без сознания в луже крови... Но одно изображение я толком не могу ни к чему привязать: неясные черты моего лица просвечивают сквозь серебряную дымку, мои глаза как будто сотканы из той же дымки... Наверно, такой я представлялась Питу, когда он метался в лихорадке.

— Ну, что скажешь? — спрашивает он.

— Не нравятся! Они отвратительны! — выпаливаю я. От них разит кровью, грязью, зловонным дыханием переродка. — Я из сил выбиваюсь, всё время пытаюсь забыть арену, а ты тащишь её обратно! Тут же всё как... живое! И как ты можешь помнить весь этот ужас, да ешё с такими подробностями?

— Я вижу их каждую ночь, — тихо отвечает он.

Я понимаю, о чём речь. Кошмары были моими частыми гостями и раньше, до Игр, но теперь они мучают меня в любое время, стоит только голову на подушку положить.  Тот, старый, в котором погиб мой отец, приходит теперь редко. Зато я вновь и вновь переживаю то, через что прошла на арене: мою запоздалую попытку спасти Руту; вид истекающего кровью, умирающего Пита; раздувшееся, изуродованное тело Диадемы, расползающееся под моими пальцами; страшная смерть Катона от когтей и зубов переродков. Это теперь мои постоянные спутники.

— Я тоже. Тебе становится легче? Ну, когда выплеснешь кошмар на полотно?

— Я не знаю... Думаю, что мне не так страшно засыпать по ночам... во всяком случае, так я себе внушаю, — отвечает он. — Но они никуда не деваются.

— Неужели так будет всегда? Хеймитча тоже мучают кошмары. — Хеймитч об этом не распространяется, но я уверена, что как раз поэтому он не любит спать в темноте.

— Может быть. Но для меня лучше просыпаться с кистью в руке, чем с ножом, — говорит он. — Значит, они тебе не нравятся?

— Нет. Но они великолепны. Правда. — И я не кривлю душой — они необыкновенны. Но я ни за какие коврижки больше никогда не взгляну на них. — Хочешь посмотреть, что у меня за талант? Цинна здорово поработал над ним.

Питер смеётся:

— Потом как-нибудь. — Поезд дёргается и начинает набирать ход. Пейзаж за окном постепенно меняется. — Слушай, да мы уже почти у самого Одиннадцатого Дистрикта! Пошли, посмотрим!

Мы направляемся в последний вагон. Там уютно, стоят кресла и диваны, но самое классное — это то, что окна открыты настежь и подтянуты к потолку. Ты вроде как сидишь снаружи, тебя обвивает свежий ветерок, а от вида на окружающий ландшафт просто захватывает дух. Обширные пастбища со стадами молочного скота — так непохоже на наш родной, поросший лесами дистрикт.

Мы чуть-чуть замедляем ход. Похоже, что поезд вновь собирается остановиться, но нет — это перед нами возникла изгородь. И что за изгородь! Десяти метров в высоту, поверху идут витки колючей проволоки; да по сравнению с ней наш родной забор в Дистрикте 12 — это решёточка детской кроватки. Мои глаза мгновенно оценивают основательность нижней части ограды — она состоит из огромных металлических плит. Под такими не протиснешься, на охоту не отправишься. А потом я вижу смотровые вышки, расположенные на равном расстоянии друг от друга, на них — вооружённая стража. Всё это так не вяжется с окружающим мирным пейзажем — просторными пастбищами и цветущими лугами.

— Вот это да... — роняет Пит.

Из рассказов Руты я вынесла впечатление, что законы, царящие в Дистрикте 11, куда суровее, чем в нашем. Но такого я даже не могла себе вообразить!

Начинаются бескрайние, насколько хватит глаз, хлебные поля. Мужчины, женщины и дети в соломенных шляпах, защищающих от палящего солнца, выпрямляют сгорбленные спины, поворачиваются в нашу сторону и провожают поезд глазами. Вдалеке я различаю фруктовые сады — наверно, в таких, а может, как раз в этих самых и работала Рута, собирая плоды с самых тонюсеньких веточек на верхушках деревьев. Иногда там и сям видны деревеньки с жалкими хижинами — дома в Шлаке просто великаны по сравнению с этими хибарами, — но в них нет ни одной живой души. Должно быть, во время уборки урожая каждая пара рук на счету.

Мы едем и едем, а пейзаж, практически, не меняется. Размеры Дистрикта 11 кажутся мне невероятными.

— Как ты думаешь, сколько народу здесь живёт? — спрашивает Пит. Трясу головой — откуда мне знать, в школе нам только рассказали, что он большой, и всё. Никаких данных о количестве населения. Но ведь каждую Жатву мы видим по телевизору здешних детей, собранных для жеребьёвки. Не может же быть, чтобы это были все их дети! Как же они выходят из положения? Неужели устраивают предварительные отборы? А победителей в жеребьёвке сгоняют в кучу для окончательной жатвы? Каким образом Руте «повезло» оказаться на подиуме, и никто, совсем никто не вызвался за неё добровольцем?

Я начинаю уставать от этих бескрайних просторов, от этой однообразной бесконечности. Так что когда Эффи приходит и объявляет, что пора одеваться, я с радостью подчиняюсь.

В моем купе гримёры уже наготове и сразу же бросаются наводить мне красоту. Цинна приносит прелестное оранжевое платье, затканное узором из осенних листьев. Вот, думаю, Питер будет в восторге...

Эффи проводит для нас с Питом последний инструктаж относительно сегодняшней программы. В некоторых дистриктах победители проезжают по городу под приветственные клики жителей. Но то ли потому, что городов в Одиннадцатом толком-то и нет, город у них — это просто россыпь посёлков, то ли потому, что власти не больно заинтересованы отрывать большое количество народу от работ на уборке урожая, встречи с публикой ограничиваются выступлением на площади. Площадь расположена перед Домом правосудия, большим мраморным зданием. Когда-то оно, должно быть, было красивым, но время берёт своё. Даже по телевизору можно видеть, что облупившийся фасад уже весь зарос плющом, а крыша просела. Площадь окружают такие же ветхие дома с запущенными витринами лавок, и большинство из них покинуты. Если в Дистрикте 11 и есть зажиточные люди, то они живут где-то в другом месте.

Всё наше выступление будет происходить у входа в Дом, на том, что Эффи громко величает «верандой» и что на самом деле является выложенной плиткой террасой, от которой к площади спускается мраморная лестница. Крыша, опирающаяся на колонны, защищает террасу от дождя и солнца.

Сначала нас с Питом представят публике, потом мэр произнесёт торжественную речь в нашу честь, а мы ответим на неё заранее написанной в самом Капитолии благодарностью. Если у победителя был союзник из числа трибутов данного округа, то хорошим тоном считается сказать несколько тёплых слов от своего имени. Мне надо бы сказать что-нибудь про Руту, да и про Цепа тоже, но каждый раз, когда я, ещё будучи дома, пыталась написать о них хоть пару слов, дело кончалось тем, что бумага так и оставалась девственно чистой. Не могу говорить о них спокойно, слёзы душат! К счастью, у Пита кое-что наработано, так что, если внести кое-какие изменения, его текст можно произнести как бы от нас обоих.

В конце церемонии нам вручат памятный знак — какую-нибудь декоративную тарелку или доску с надписью — и мы вернёмся в Дом правосудия, где для нас будет устроен праздничный обед.

Поезд медленно подкатывает к платформе. Цинна вносит последние поправки в мой наряд: оранжевую ленту в волосах заменяет золотым обручем и прикрепляет к платью сойку-пересмешницу, мой талисман на арене. На перроне нет никакого приветственного комитета, лишь группа из восьми миротворцев. Они провожают нас в бронированный фургон. Дверь за нами с лязгом закрывается, и Эффи фыркает:

— Можно подумать, нас всех подозревают в каком-то преступлении!

«Не всех, Эффи, — думаю я. — Только меня!»

Фургон останавливается у заднего крыльца Дома правосудия, и нас выпускают. Торопимся войти внутрь. Мой нос улавливает восхитительный запах готовящегося для нас обеда, но этот аромат не может заглушить затхлого запаха плесени. Нам не дают времени толком осмотреться по сторонам, прямиком направляя нас к главному входу. В это время снаружи начинают играть гимн. Кто-то цепляет мне микрофон. Питер берёт меня за руку, массивная дверь со скрежетом отворяется, и мэр представляет нас собравшимся на площади.

— Улыбаемся, улыбаемся! — Эффи даёт нам тычка в спину, и ноги несут нас вперёд.

«Ну вот. Теперь я должна убедить всех и каждого, что я без ума от Пита», — думаю я. Торжественная церемония не оставляет времени для всяких лирических отступлений, так что я ломаю голову, как же мне осуществить свою задачу. Времени для поцелуев нет, но если сильно постараться, может быть получится втиснуть хотя бы один...

Нам громко хлопают, но оваций не устраивают — совсем не то, что в столице, где публика вдобавок ещё и кричит, вопит, свистит и топает ногами. Мы проходим сквозь затенённую, крытую часть веранды и оказываемся на верху большой мраморной лестницы, под ослепительно ярким солнцем. Когда я, наконец, прозреваю, то вижу, что здания вокруг увешаны длинными полотнищами. Дома находятся в жалком состоянии, и власти постарались прикрыть это убожество транспарантами. Площадь забита людьми, но это только крохотная часть огромного населения дистрикта.

Как обычно, у подножия подиума возведена специальная платформа для семей погибших трибутов. На месте, предназанченном для семьи Цепа, я вижу лишь сгорбленную старуху и высокую крепкую девушку, должно быть,  его сестру. А вот на месте, где стоит семья Руты...

Я не готова стать лицом к лицу с её семьёй. Здесь родители Руты, в их глазах — скорбь и неизбывное горе. Пятеро младших детей, так похожих на неё: то же хрупкое телосложение, те же лучистые карие глаза... Словно стайка маленьких тёмных птичек.

Аплодисменты утихают, и мэр выдаёт речь в нашу честь. Две маленькие девочки подходят к нам с букетами, которые больше их самих. Питер декламирует свою часть ответного приветствия по сценарию Капитолия, и я обнаруживаю, что мои губы сами собой произносят оставшуюся часть. К счастью, мама с Прим так выдрессировали меня, что подними ночью — отбарабаню без запинки.

Пит написал своё личное обращение на листочке, но говорит без него, своим обычным, проникновенным тоном. Он говорит о Цепе и Руте, о том, как они вошли в финальную восьмёрку, как оба они спасли мне жизнь, а, значит, и ему тоже. Он говорит, что мы будем перед ними в вечном долгу. И тут он немного запинается: то, что он сейчас скажет, не написано на листочке. Наверно, он опасался, что Эффи заставит его это убрать.

— Мы знаем, что ничто не сможет возместить вашу потерю, но в знак нашей признательности мы отдаём семьям трибутов Одиннадцатого округа одно наше месячное жалование, которое они будут получать раз в год до тех пор, пока мы живы.

Толпа замирает. Слышны только приглушённые ахи и перешёптывания. Того, что сейчас сделал Питер, не случалось за всю историю Панема. Я даже не знаю, законно ли это. По-моему, он тоже не знает, поэтому никого и не спрашивал, на случай, если это всё-таки запрещено. А семьи погибших только и могут, что молчать, потрясённо уставившись на нас. С гибелью Цепа и Руты их прежней жизни пришёл конец, а теперь этот дар вновь означает перемены для них. Одного месячного жалования победителя вполне хватит целой семье на год. Пока мы живы, они не будут голодать.

Я смотрю на Пита, и он отвечает мне грустной улыбкой. Так и слышу голос Хеймитча: «С тобой могло бы приключиться и кое-что похуже». Сейчас, в этот момент, я даже не могу себе представить, чтобы со мной в жизни случилось что-нибудь лучше, чем Питер. Его дар... это великолепно! И тогда я поднимаюсь на цыпочки и целую его от всей души.

Мэр выходит вперёд и вручает каждому из нас по памятному знаку. Он представляет собой пластину таких чудовищных размеров, что я вынуждена положить на пол букет, чтобы удержать в руках мэров презент.

Церемония почти подходит к концу, когда я вдруг замечаю, что одна из сестёр Руты не сводит с меня глаз. Ей должно быть около девяти, и она — вылитая Рута, даже руки держит, как она. Несмотря на отличные новости относительно жалования, вид у неё несчастный. Даже больше того: она смотрит на меня с укоризной, как будто я сделала что-то постыдное. Неужели она винит меня в том, что я не смогла спасти Руту?

«Нет. Потому что я так и не выразила ей своей благодарности».

Меня охватывает невыносимый стыд. Девочка права. Какой позор, стою здесь, как будто я ни при чём, взвалила всё на Пита! Если бы выиграла Рута, она бы оплакала мою смерть, она бы спела песню в мою честь! Я вспомнила, как покрыла на арене её тело цветами, чтобы дать всем понять — её гибель оставила глубокий след в моём сердце. Но этот жест не будет иметь ни малейшего значения, если сейчас я промолчу.

— Подождите! — Я ступаю вперёд, прижав к груди памятный знак. Время для моей речи давно уже пришло и прошло, но я не могу уйти вот так, ничего не сказав. Я должна! Даже если бы я отдала всё своё жалование семьям Руты и Цепа, это не сняло бы с меня вины за сегодняшнее молчание. — Пожалуйста, подождите.

Я теряюсь, не зная, с чего начать, но как только открываю рот, слова свободно льются сами собой. Как будто я долго обдумывала их, как будто в`ыносила их в своём сердце.

— Мне бы хотелось выразить свою благодарность трибутам Одиннадцатого дистрикта. — Я обращаюсь к женщинам из семьи Цепа. — Я разговаривала с Цепом только один раз. Этого короткого разговора ему хватило, чтобы сохранить мне жизнь. Я его не знала, но уважала. За его силу. За то, что он всегда играл на своих собственных условиях, не подчиняясь никому. Профи с самого начала звали его к себе, но он отказался. Честь и хвала ему за это.

И вот впервые за всё время старая сгорбленная женщина — наверно, бабушка Цепа — поднимает голову и на её губах появляется что-то отдалённо напоминающее улыбку.

Толпа затаивает дыхание. Я даже удивляюсь, как ей это удаётся — на площади слышно как муха пролетит.

Обращаюсь к семье Руты.

— А вот Руту, мне кажется, я успела узнать очень хорошо. Она всегда будет со мной. Когда я вижу что-то красивое, то вспоминаю её. Я слышу её в песнях соек-пересмешниц, прячущихся в кронах деревьев. Я вижу её в жёлтых цветах, растущих на Луговине поблизости от моего дома. Но чаще всего я вижу её в моей сестре Прим. — Мой голос едва не срывается, но я уже почти заканчиваю. — Спасибо вам за ваших детей. — А теперь я обращаюсь ко всем людям на площади: — И спасибо вам за хлеб.

И вот я стою, чувствуя себя совершенно разбитой и такой маленькой под взглядами многих тысяч глаз. Молчание длится долго. Потом кто-то в середине толпы насвистывает простую мелодию Руты, ту самую, которую подхватывали сойки и которая означала конец рабочего дня в садах. На арене она служила нам знаком «всё в порядке». Я успеваю увидеть человека, насвистевшего мелодию — это измождённый старик, одетый в вылинявшую красную рубаху и комбинезон. Мы смотрим друг другу в глаза.

То, что происходит после — не случайно. Слишком хорошо исполнено, чтобы быть случайным. Толпа действует как единый организм. Каждый человек прижимает к губам три средних пальца левой руки и затем протягивает её ко мне. Это наш знак, из Дистрикта 12, этим жестом я попрощалась с Рутой на арене.

Не будь разговора с президентом Сноу, этот знак тронул бы меня до слёз. Но я как будто наяву слышу его приказ успокоить людей в дистриктах, и моя душа уходит в пятки. Что подумает президент вот об этом общем салюте девушке, осмелившейся перечить Капитолию?

Только тут до меня доходит, что я натворила. Это было неумышленно, я всего лишь хотела выразить свою признательность. А вышло так, что я спровоцировала кое-что чрезвычайно опасное: акт неповиновения со стороны жителей Дистрикта 11. То есть как раз то, чего ни за что не должна допускать и что мне было приказано всеми силами сглаживать!

Надо бы сказать что-то такое-этакое, обратить происшествие в проходящий эпизод, смазать как-то, что ли... Но я слышу едва заметный щелчок в моём микрофоне — его отключили. Дальше слово берёт мэр, и вскоре нас с Питом одаривают последними аплодисментами. Питер ведёт меня обратно, ко входу в Дом правосудия, не подозревая, что что-то пошло наперекосяк.

Я чувствую себя нехорошо и на мгновение приостанавливаюсь. В глазах пляшут ослепительные солнечные блики.

— С тобой всё в порядке? — озабоченно спрашивает Пит.

— Что-то мне как-то не по себе. Солнце было слишком яркое. — Тут мне на глаза попадается его букет. — Ой, я забыла свои цветы, — бормочу я.

— Я пойду заберу их, — предлагает Пит.

— Нет, я сама.

Если бы я не остановилась, если бы не вспомнила про свои цветы, мы бы благополучно вошли в Дом и никогда бы не узнали о том, что случилось. Теперь же, из глубины тенистой веранды, мы видим, как пара миротворцев втаскивает старика, насвистевшего Рутину мелодию, наверх по ступеням, толкают его так, что он падает на колени, и на глазах у всей толпы всаживают ему в голову пулю.

5.

Едва лишь старик ткнулся лицом в землю, как подоспевшие миротворцы в белых униформах встают стеной между ним и нами, закрывая нам обзор. У некоторых солдат автоматы, они держат их вниз стволом, пока оттесняют нас ко входу в Дом правосудия.

— Мы уходим, уходим! — твердит Пит, загораживая меня от наседающих миротворцев. — Всё в порядке! Пошли, Кэтнисс!

Он обнимает меня за плечи и ведёт в здание. Миротворцы следуют за нами по пятам. Как только мы ступаем внутрь, дверь за нашими спинами с треском захлопывается. Слышно, как стражи порядка грохочут сапожищами, направляясь обратно в толпу.

Хеймитч, Эффи, Порция и Цинна ждут под большим телеэкраном, смонтированным на стене. Их лица полны недоумения и тревоги. На экране — ничего, только мельтешение «снега».

— Что случилось? — подлетает к нам Эффи. — Мы-потеряли-изображение-сразу-же- после-прекрасной-речи-Кэтнисс-а-Хеймитч-сказал-мол-ему-послышались-выстрелы-а-я-сказала-что-за-нелепость-но-кто-его-знает... Они же здесь все сумасшедшие!

— Успокойся, Эффи, ничего не случилось. У старого грузовика выстрелила выхлопная труба, — ровным голосом говорит Питер.

И вдруг ещё два выстрела. Дверь лишь едва приглушает звуки. Кто на этот раз? Бабушка Цепа? Младшая сестрёнка Руты?

— Эй вы, двое. За мной! — Хеймитч поворачивается и устремляется вон, мы с Питом — за ним. Больше никто не трогается с места. Миротворцы, окружившие Дом правосудия, не удостаивают нас больше вниманием — раз уж мы благополучно загнаны в стойло.

Мы поднимаемся по величественной мраморной лестнице с изогнутыми ступенями. На самом верху тянется длинный коридор с потёртым ковром на полу. Двойные двери первой комнаты раскрыты настежь, будто приглашая нас внутрь. Потолок комнаты очень высок, по-моему, до него метров шесть. Он украшен карнизами с лепкой в виде цветов и фруктов, и изо всех углов на нас пялятся жирные розовые младенцы с крылышками. Вазы с цветами источают одуряющий запах, от которого слезятся глаза. Наши вечерние туалеты висят на вешалках вдоль стены. Эта комната предназначена специально для нас, но мы задерживаемся здесь только на пару секунд, чтобы бросить наши презенты. Хеймитч срывает с нас микрофоны, засовывает их под диванные подушки и жестом увлекает нас за собой.

Насколько мне известно, Хеймитч был здесь только один раз, когда он сам совершал Тур Победы, и было это десятки лет назад. Должно быть, у него замечательная память либо невероятно чуткие инстинкты — так уверенно он ведёт нас через путаницу винтовых лестниц и всё более тесных коридоров. Иногда ему приходится останавливаться и вышибать дверь, по жалобному скрипу петель которой ясно, что в последний раз её открывали очень давно.

Наконец, мы вскарабкиваемся по приставной лестнице, ведущей к люку в потолке. Хеймитч откидывает его, и мы оказываемся внутри купола Дома правосудия. Фактически, это чердак, забитый всяким хламом: поломанной мебелью, пыльными стопками книг и гроссбухов, ржавыми дедовскими палашами и прочей дребеденью. На всём такой толстый слой пыли, что сразу ясно — нога человека не ступала здесь уже много лет. Свет с трудом просачивается через четыре засиженных мухами окна, расположенных по сторонам купола. Хеймитч пинком захлопывает люк и поворачивается к нам.

— Что стряслось? — спрашивает он.

Пит рассказывает о событиях на площади: о Рутиной мелодии, безмолвном салюте, нашей задержке на веранде, убийстве старика.

— А что вообще происходит, Хеймитч?

— Будет лучше, если он услышит это от тебя, — бросает мне Хеймитч.

Да уж конечно, «лучше»... От меня будет только в сто раз хуже! Но ничего не поделаешь, и я рассказываю Питу, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Обо всём: о президенте Сноу, о волнениях в дистриктах, даже о поцелуе Гейла. Выкладываю начистоту, в какой опасности мы находимся из-за моего злосчастного трюка с ягодами, причём, не только мы, но вся страна.

— От меня ожидают, что в этой поездке я постараюсь всё уладить. Успокою недовольных, заставлю скептиков поверить, что действовала из великой любви. Но всё, чего я сегодня достигла — это что три человека убиты, а остальные, те, что были на площади, ещё получат по первое число.

Мне так тошно, что я плюхаюсь на пыльный диван, прямо на вылезшие пружины и драную обивку.

— Значит, я тоже поспособствовал — сделал всё только ещё хуже своим подарком. — Питер вдруг изо всех сил благословляет кулаком лампу, громоздящуюся на соседнем ящике, та летит через всю комнату и, упав на пол, разлетается на мелкие осколки. — Вы должны это прекратить! Немедленно! Эти... эти ваши игры вдвоём за моей спиной! У вас свои тайны, а меня вы, получается, за дурака держите. По-вашему, я совсем трёхнутый и ничего не соображаю!

— Пит, но это же совсем не так... — завожу было я, но он орёт на меня:

— Это как раз именно так! У меня тоже есть близкие люди, мне их судьба не до лампочки, Кэтнисс! Там, в Двенадцатом, остались семья и друзья, которым всем придёт конец, так же, как и твоим, если мы не вытянем ситуацию вместе. Значит, после всего, через что мы прошли на арене, я не заслуживаю с вашей стороны и капли доверия?!

— Пит, ты же всегда поступаешь как надо! — говорит Хеймитч. — Ты так хорош, так естествен перед камерами! Я попросту не хотел разрушать эту естественность!

— Да? Ну тогда ты меня переоценил. Сегодня я наломал дров по полной! Как ты думаешь, что сделают теперь с семьями Руты и Цепа? Воображаешь, что они получат обещанный кусок нашего жалования? По-твоему, я обеспечил им безоблачное будущее? Да им, считай, крупно повезёт, если они вообще доживут до сегодняшнего вечера! — Пит вновь наподдаёт какой-то статуе. Таким разъярённым я ещё никогда его не видела.

— Он прав, Хеймитч, — говорю, — мы должны были ему сказать. Причём ещё тогда, в Капитолии.

— Да даже на арене вы двое варили собственную кашу, что, скажете, нет? — спрашивает Пит уже немного потише. — А меня держали вне игры.

— Нет! Официально мы с Хеймитчем ни о чём не договаривались. Я только догадывалась, как мне нужно поступать, по тому, что он мне присылал или, наоборот, не присылал, — говорю я.

— Здорово! А мне и такой возможности не предоставили! Потому как мне он ничего не посылал до тех пор, пока ты не объявилась.

Об этом я никогда особенно не задумывалась. А действительно, как выглядело с точки зрения Пита то, что мне достались и мазь от ожогов, и хлеб, тогда как он, находясь на пороге смерти, не получил ничего? Выглядело так, будто Хеймитч вытягивал меня — за счёт Пита.

— Слушай, парень...

— А-а, брось, Хеймитч! Я знаю, что тебе пришлось выбрать одного из нас. И я сам хотел, чтобы это была она. Но сейчас совсем другое дело — там, снаружи, умирают люди. И смертей станет больше, если мы плохо сыграем свою роль. Да что там, все знают, что я лучше держусь перед камерами, чем Кэтнисс. Меня не надо дрессировать, что и как говорить. Но мне хотя бы надо знать, на что иду.

— Отныне ты будешь получать полную информацию, — заверяет Хеймитч.

— Попробуйте только что-нибудь скрыть, — отрезает Пит и уходит, даже не взглянув в мою сторону, только облако пыли вздымается в воздух и медленно оседает, найдя себе новые, более походящие, места: мои волосы, мои глаза, мою блестящую золотую брошь...

— Ты что, в самом деле, выбрал тогда меня? — спрашиваю я.

— Ну... да.

— Почему? Он же тебе больше нравится!

— Это верно. Но вспомни, до того, как они изменили правила, я мог надеяться вытащить оттуда только одного из вас, — объясняет Хеймитч. — Мне подумалось: раз он так решительно настроен защищать тебя, то сложив вместе усилия всех троих, нам, может, и удастся благополучно вернуть тебя домой.

— О... — только и смогла я выдавить.

— Ты ещё столкнёшься с проблемой правильного выбора... если мы выживем и на этот раз. Ничего, научишься.

По крайней мере, кое-чему я сегодня уже научилась. Этот дистрикт — не увеличенная копия Двенадцатого. Наш жалкий заборчик не охраняется и редко бывает под током. Наши миротворцы хоть и не сахар, но всё же не такие звери. Наши трудности по большей части отупляют, а не приводят в ярость. Здесь, в Одиннадцатом, страдают сильнее и отчаяние здесь острее. Президент прав. Одной слабенькой искры достаточно, чтобы вспыхнул пожар.

Всё происходит на такой бешеной скорости, что мне не уследить: предупреждение, расстрелы, осознание того, что я, быть может, привела в действие какие-то неведомые грозные силы. Вся эта свистопляска просто ни в какие ворота! И ладно бы ещё, если б я специально задалась целью устроить переполох в курятнике, но ведь я ни сном ни духом!.. И как меня угораздило заварить такую кашу?

— Очнись. У нас ещё обед на повестке дня, — прерывает мои раздумья Хеймитч.

Долго отмокаю в дýше, пока за мной не приходят и не тащат на очередную чистку пёрышек. Моя команда, похоже, не заметила сегодняшних трагических событий. Они все в предвкушении праздничного обеда. Ещё бы, пока мы разъезжаем по дистриктам, помощники-гримёры считаются достаточно важными фигурами, чтобы их звали на торжественные обеды. Но стоит только им вернуться в Капитолий, и сладкой жизни конец — никакие престижные церемонии им не светят. Они щебечут, пытаясь угадать, какие кушанья будут поданы, а у меня перед глазами тот старик, его простреленная голова... Даже не обращаю внимания, кто и что со мной делает, и лишь собравшись уходить, вспоминаю, что неплохо бы глянуть в зеркало. Бледно-розовое платье без плечиков водопадом спускается к самым туфлям. Волосы стянуты на затылке и падают на спину многочисленными тугими локонами.

Подходит Цинна и обвивает мне плечи мерцающей серебряной шалью. Заглядывает в отражение моих глаз в зеркале.

— Ну и как?

— Как всегда — изумительно, — говорю я.

— А как будет выглядеть, если ещё и улыбку надеть? — мягко укоряет он. Это он намекает, что с минуты на минуту здесь опять будут камеры. Я ухитряюсь приподнять уголки губ. — Ну вот, совсем другое дело!

Когда все собираются вместе, чтобы идти вниз, в банкетный зал, я обнаруживаю, что Эффи не в духе. Хеймитч, конечно, ни словом не обмолвился ей о событиях на площади. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что Цинна и Порция в курсе, но похоже, что по всеобщему тайному соглашению Эффи решено держать в неведении относительно любых неприятностей. Впрочем, долго гадать не приходится.

Эффи ещё раз пробегается по вечернему расписанию и отбрасывает его в сторону.

— А затем мы все, наконец, можем вернуться в поезд и убраться отсюда подальше. Какое счастье! — добавляет она.

— Что случилось, Эффи? — спрашивает Цинна.

— Мне не нравится, как с нами здесь обращаются. Шагу не дают ступить, прямо на перроне запихивают в бронированные грузовики с решётками на окнах! А тут ещё, где-то час назад, мне захотелось прогуляться вокруг Дома правосудия... Вы же знаете, я в некотором роде эксперт в области архитектуры...

— О да, мы знаем, — говорит Порция, прежде чем пауза становится слишком длинной.

— Ну вот, я только хотела немного осмотреться, потому что развалины из дистриктов будут в этом году последним криком моды. Как вдруг появляются двое миротворцев и приказывают мне вернуться в наши апартаменты. Одна из них, подумать только, даже ткнула в меня своей пушкой!

Вот результат нашего с Питом и Хеймитчем исчезновения сегодня днём, размышляю я. Так что, если вдуматься, Хеймитч был прав, что никому и в голову не придёт прослушивать запылённый и захламлённый купол, где прошла наша бурная беседа. Но бьюсь об заклад, теперь и там полно камер и «жучков».

Бедная Эффи выглядит такой растерянной, что неожиданно для себя самой я обнимаю её.

— Это ужасно, Эффи. Может, нам вообще не ходить на этот обед? Пусть сначала извинятся! — Я знаю, что она на такое никогда не пойдёт, но Эффи вся расцветает от осознания того, что её жалоба услышана и ей сочувствуют.

— Нет-нет, я должна быть выше этого. В моей работе могут быть и взлёты, и падения. И мы не можем допустить, чтобы вы с Питом лишились праздничного обеда! Но за предложение спасибо, Кэтнисс.

Эффи организует нашу процессию: сначала гримёры, потом главные стилисты, потом Хеймитч. Питер и я, само собой, замыкающие.

Где-то внизу начинает играть оркестр. Когда первые участники нашей маленькой процессии начинают торжественный марш вниз по ступеням, мы с Питом берёмся за руки.

— Хеймитч сказал, что мне не надо было орать на тебя. Ты только выполняла его инструкции, — говорит Пит. — У меня ведь и у самого рыльце в пушку — в прошлом у меня тоже были от тебя тайны.

Да уж, как вспомню, в каком шоке я была, услышав от Пита признание в любви перед лицом всего Панема. Хеймитч-то об этом знал, а мне ни словом не обмолвился.

— Помнится, я после того интервью тоже много чего разбила.

— Всего лишь один цветочный горшок, правда, большой, — говорит он.

— И твои руки. Но больше такого не случится, правда? В смысле, мы не будем больше кривить душой друг перед другом?

— Не случится, — заверяет Пит. Мы стоим на вершине лестницы, ожидая, пока между нами и Хеймитчем не пролягут пятнадцать ступеней — так распорядилась Эффи. — Ты действительно... целовалась с Гейлом только один раз?

Я до того в замешательстве, что выпаливаю в ответ: «Да». При всём том, что сегодня происходило весь день, неужели его мучает этот вопрос?

— Пятнадцать. Пошли, — говорит он.

На нас наводят юпитера, я надеваю свою самую ослепительную улыбку, и мы торжественно спускаемся в банкетный зал.

С этой поры нас засасывает в несконечаемый вихрь обедов, церемоний и переездов. Один день до одури похож на другой. Подъём. Одевание. Поездка сквозь ликующие толпы. Речи в нашу честь. Ответные благодарности, но теперь-то мы точно придерживаемся столичного сценария, никакой отсебятины. Иногда короткие экскурсии: море в одном дистрикте, высоченные леса в другом, уродливые фабрики, пшеничные поля, вонючие нефтезаводы... Вечерний туалет. Обед. Поезд.

Во время церемоний мы торжественны и полный почтения, но стоим всегда рядом, наши руки переплетены. На обедах всячески демонстрируем безумную страсть: целуемся, танцуем, пытаемся улизнуть от всех, чтобы побыть наедине... но стараемся при этом, чтобы нас поймали. В поезде мы тихо мучаемся в попытках понять, достигнут ли нужный эффект.

Даже не смотря на то, что мы теперь не произносим никаких крамольных речей от своего имени — само собой понятно, что эпизод в Дистрикте 11 был тщательно отредактирован перед показом по телевещанию — в воздухе ощущается какая-то тайная угроза, и достаточно одной капли, чтобы чаша народного терпения переполнилась.

Не везде, конечно. В некоторых дистриктах толпа ведёт себя с покорной усталостью бредущего на бойню скота — точно так же, как ведут себя люди в родном Двенадцатом во время торжественных встреч с победителями Игр. Но в других — в частности, в Восьмом, Четвёртом и Третьем — при виде нас на лицах появляется воодушевление, а под ним явственно ощущается разгорающаяся ярость. Когда они скандируют моё имя, оно звучит скорее как призыв к отмщению, чем просто приветствие. И когда миротворцы пытаются утихомирить разошедшуюся толпу, та не отступает, а оказывает сопротивление. И я понимаю, что ничегошеньки не могу с этим поделать, ничего не в силах изменить. Какие бы страсти мы ни демонстрировали, как бы талантливо ни ломали комедию про неземную любовь, мы не в состоянии остановить этот грозный прилив. И если мой фокус с ягодами был актом временного помешательства, то народ будет приветствовать и помешательство.

Цинне приходится ушивать мою одежду в талии. Команда гримёров горюет по поводу тёмных кругов под моими глазами. Я еле-еле засыпаю, только для того, чтобы вскочить, как пружиной подброшенная, после очередного кошмара — их всё больше и они всё ужаснее. Эффи снабжает меня снотворным, но оно не действует. Во всяком случае, не так, как хотелось бы. Питер, пол-ночи проводящий в блужданиях по поезду, слышит мои дикие вопли, когда я пытаюсь вырваться из наркотического тумана, лишь продляющего мои мучительные сны. Ему удаётся разбудить меня и успокоить. Потом он забирается в мою постель и держит меня в объятиях до тех пор, пока я снова не засыпаю.

После этого я отказываюсь от таблеток. Но каждую ночь Пит приходит ко мне, и мы вместе противостоим мраку, как когда-то на арене — обвив друг друга руками, в насторожённом ожидании опасности, которая может свалиться на нас в любой момент. Больше ничего не происходит, но наши совместные ночи становятся предметом сплетен в маленьком поездном сообществе.

Когда Эффи принимается делать мне внушение, я думаю: «Вот и отлично. Может, эти слухи дойдут до президента». Я заверяю её, что впредь мы постараемся быть осторожнее, но куда там! — осторожность в этом деле нам как раз совершенно ни к чему.

Посещение Второго и Первого дистриктов, наши встречи с публикой там произвели на меня особенно гнетущее впечатление. Если бы победителями не стали мы с Питом, то это наверняка сделали бы Катон и Мирта, трибуты из Второго. Я лично убила девушку, Диадему, и юношу из Первого дистрикта. Именно здесь, на торжествах, не смея поднять глаз на членов его семьи, я впервые слышу его имя: Дивен[4]. И как так получилось, что я не знала, как его зовут? Думаю, потому, что до Игр мне не было дела до его имени, а после — и знать не хотелось.

Ко времени прибытия в Капитолий мы впадаем в полное отчаяние. Мы бесконечное число раз появляемся перед обожающими нас толпами. Среди этих привилегированных столичных жителей никто и не помышляет о мятеже. Зачем он им, тем, чьи имена никогда не разыгрываются в лотерее Жатвы, чьи дети не умирают за преступления — да и преступления ли вообще? — совершённые несколько поколений назад. В Капитолии нам не надо демонстрировать великую силу нашей страсти, единственная слабенькая надежда — что, возможно, нам ещё удастся убедить колеблющихся в дистриктах... Словом, дело безнадёжное, да и поздно дёргаться.

Ну вот, вновь мы в своих прежних апартаментах в Тренировочном центре.

Здесь мне приходит в голову «блестящая» идея — чтобы Пит публично сделал мне предложение. Он соглашается, но потом исчезает в своей комнате и долго не появляется. Хеймитч советует мне оставить его в покое.

— Я думала, что это как раз то, чего ему хочется, — недоумеваю я.

— Совсем даже не то, — возражает Хеймитч. — Ему хотелось бы, чтобы это было по-настоящему.

Я запираюсь в своей комнате и валяюсь в постели, накрывшись с головой. Стараюсь не думать о Гейле, и, конечно же, только о нём и думаю.

В тот же вечер, на подиуме, построенном перед Тренировочным центром, мы бодро продираемся сквозь целый лес вопросов. Цезарь Фликерман — он по-прежнему одет в искрящийся костюм цвета полуночного неба, его волосы, веки и губы припудрены синим — как всегда неподражаем, интервью идёт без сучка и задоринки. Когда он спрашивает о нашем будущем, Питер опускается на одно колено, соловьём заливается о своей неизменной любви и просит меня выйти за него замуж. Само собой, предложение принято, Цезарь от восторга чуть ли не в обмороке, весь Капитолий бьётся в истерике, моментальные кадры, отснятые по всей стране, показывают обезумевший от счастья народ.

Сам президент Сноу выходит на подиум, чтобы принести свои поздравления. Он пожимает Питу руку и одобрительно похлопывает его по плечу. Обнимает меня, обдавая запахом роз и крови, и слюнявит мне щёку своими пухленькими губками. Когда он отстраняется, его пальцы глубоко и больно вонзаются мне в плечи, на лице изображается улыбка, и я осмеливаюсь слегка приподнять брови. Они спрашивают о том, о чём я не решаюсь заговорить вслух: «Я справилась? У меня получилось? Я сделала всё, чтобы угодить вам, играла со всей отдачей, собираюсь выйти замуж за Пита — неужели этого не достаточно?»

В ответ он едва заметно качает головой.

6.

В этом микроскопическом движении я вижу конец надеждам и начало разрушения всего того, что мне в этом мире дорого. Понятия не имею, какое наказание меня ожидает и насколько широко будет раскинута гибельная сеть, кого ещё она накроет. Но когда они закончат, скорее всего, ничего не останется, всё пойдёт прахом.

Можно подумать, что в этот момент я должна впасть в крайнее отчаяние. Но вот странно! Главное моё чувство — это облегчение. Игра окончена; на вопрос, справилась ли я со своей здачей ответ получен, пусть это и решительное и не допускающее возражений «нет». Когда отчаянные обстоятельства призывают к отчаянным мерам, я считаю себя вправе поступать напропалую и без оглядки.

Только не здесь и не сейчас. Очень важно вернуться в Дистрикт 12: главная часть любго плана спасения будет включать мою мать и сестру, Гейла и его семью. И Пита, если я уговорю его присоединиться к нам. Я добавила в список и Хеймитча. Это те люди, которых я возьму с собой, когда убегу в глушь. Каким образом я смогу их убедить, куда мы отправимся в глухую зимнюю пору, как нам удастся избежать поимки — все эти вопросы пока не имеют ответов. Но по крайней мере, теперь ясно, что другого выхода нет.

Так что ноги у меня не подкашиваются, и слезами я не захлёбываюсь. Наоборот, выпрямляю спину и чувствую себя куда уверннее, чем все последние недели. Я искренне, непринуждённо улыбаюсь, хотя моя улыбка и может показаться несколько безумной. И когда президент утихомиривает разошедшуюся публику и спрашивает у неё: «А что думает народ по поводу того, чтобы устроить нашим героям свадьбу прямо здесь, в Капитолии?» — я без малейших усилий изображаю, будто вот-вот тронусь рассудком от счастья.

Цезарь Фликерман спрашивает, имеет ли  президент в виду какую-либо конкретную дату.

— О, прежде чем мы условимся о дне свадьбы, нам нужно бы утрясти этот вопрос с матерью невесты, — говорит глава государства. Публика разражается хохотом. Президент обнимает меня за плечи: — Если вся страна внесёт свой вклад в уговоры, то, может, нам удастся поженить вас до то, как вам исполнится тридцать.

— Вам, наверно, придётся провести новый закон, — хихикаю я.

— Надо будет — ни перед чем не остановимся! — заговорщицки подмигивает президент.

Ах, как нам обоим весело!

Приём в банкетном зале Президетского дворца не имеет себе равных. Потолок высотой в двенадцать метров превращён в подобие ночного неба, причём звёзды выглядят в точности как у меня дома. Я предполагала, что так и должно быть, но кто его знает? Город отбрасывает в небо так много света, что разглядеть звёзды мне ещё не удавалось. На полпути между полом и потолком плавают пушистые облака и на них сидят и играют музыканты. Не спрашивайте меня, что их удерживает в воздухе.

Традиционных обеденных столов нет, вместо них — многочисленные мягкие диванчики, кушетки и кресла; некоторые из них расположены у каминов, другие размещены среди цветущих садов и прудов с экзотическими рыбками. Так что публика может есть и пить и развлекаться с полным комфортом.

В середине зала — большая, выложенная мраморными плитами площадка, которую используют то как место для танцев, то как подмостки для выступлений артистов, а чаще всего на ней просто толкутся и болтают между собой разодетые в пух и прах гости.

Но настоящий гвоздь программы — это угощение. Вдоль стен выстроились столы с невиданными деликатесами. Ты найдёшь здесь всё, о чём ты можешь мечтать, и даже то, о чём никогда не мечтал. На вертелах целиком жарятся свиные, говяжьи и козьи туши. Невероятных размеров блюда с птицей, фаршированной сочными фруктами и орехами. Дары моря — одни политы изысканными соусами, другие надо перед едой обмакивать в пикантные подливки. Бесчисленные сыры, хлеб, овощи, сласти... Водопады вина, ручьи и потоки крепких напитков мерцают и переливаются разноцветными огнями...

Вместе с желанием бороться ко мне вернулся и аппетит. После нескольких недель полного его отсутствия я чувствую зверский голод.

— Я не я буду, если не перепробую всё, что здесь есть! — заявляю я Питу.

Вижу, как он вглядывается в моё лицо и пытается понять, что привело к такой разительной перемене в моём настроении. Поскольку он не знает, что президент вынес мне свой приговор, Пит может только предполагать, что я счастлива, потому что считаю нашу миссию удавшейся. Наверно, он даже питает надежду, что я, быть может, искренне рада нашей помолвке. На его лице написано некоторое замешательство, но Пит быстро овладевает собой: на нас «наезжает» камера.

— Ты не очень-то расходись! — предупреждает он.

— Ладно, только по одному кусочку от каждого блюда! — обещаю я.

И у первого же стола готова нарушить своё обещание. На столе — штук двадцать разных супов, и отведав первый из них — кремовидный тыквенный, с кусочками орехов и маленькими чёрными семенами — заявляю:

— Я готова есть его целый вечер! — но тут же вероломно отрекаюсь и принимаюсь за зелёный прозрачный бульон, вкус которого могу описать, как свеже-весенний, а потом так же предательски перехожу к пенистому розовому супу с малиной.

Мелькают лица, произносятся имена, щёлкают фотокамеры, чужие губы касаются моих щёк лёгкими поцелуями...

Похоже, что моя золотая сойка породила новую модную тенденцию — многие подходят ко мне, чтобы продемонстрировать свои украшения. Моя птичка изображена на пряжках, вышита на шёлковых отворотах смокингов, а кое-кто даже вытатуировал её на интимных местах. Каждому хочется носить талисман победителя. Президента это всё наверняка доводит уже не до белого, а до голубого каления. Но он ничего не может поделать с модой: Игры этого года побили все рекорды популярности, а в эпизоде с ягодами здешние жители видят лишь отчаянный жест девчонки, готовой на всё, чтобы спасти своего возлюбленного.

Ни Питер, ни я не стараемся примкнуть к какой-либо компании, да и не нужно нам ничьё общество. Однако нас ни на минуту не оставляют в покое, всё время кто-то крутится рядом. Мы в центре внимания. Я прикидываюсь польщённой, но на самом деле мне до лампочки интерес этих завсегдатаев столичных светских тусовок. Только от еды отвлекают.

Каждый новый стол искушает новыми яствами, и даже при моём строгом «один кусок от каждого блюда»-режиме я быстро насыщаюсь. Вот маленькая жареная птичка, раскусываешь её — и рот заполняется восхитительным апельсиновым соусом. Вкуснятина! Я заставляю Пита доесть остаток, потому что сама хочу продолжить знакомство с каждым блюдом в зале, а мысль о том, чтобы выбросить хорошую еду — что для этих людей, как я заметила, обычное дело — для меня невыносима. После обхода примерно десяти столов я и крошки проглотить больше не могу, а ведь мы отведали только незначительную часть кушаний.

Тут на нас натыкается компания наших помощников. Языки у них заплетаются — то ли от спитного, то ли от экстатического восторга быть причастными к такой грандиозной попойке.

— А почему вы не едите? — спрашивает Октавия.

— Да некуда уже! — говорю. Они смеются так, будто я сболтнула величайшую глупость, которую они когда-либо слышали.

— Тоже мне нашла проблему! — хохочет Флавий. Он ведёт нас к столу, уставленному тонконогими бокалами с какой-то прозрачной жидкостью. — Выпей это — и всё!

Пит подносит один из бокалов ко рту, но вся компашка как с катушек съезжает:

— Да не здесь же! — вопит Октавия.

— Туда иди! — Вения машет рукой в сторону туалета. — А то загадишь весь пол!

Пит бросает взгляд на бокал и до него доходит:

— Вы хотите сказать, что эта штука — рвотное?

Помощнички ржут как лошади:

— Ну конечно! Тогда ты можешь продолжать есть, — объясняет Октавия. — Я уже два раза так сделала. Все так поступают, а как же ещё? От праздника ведь надо получить все удовольствия по полной!

Я проглатываю язык, уставившись на изящные бокальчики с их странным содержимым. Пит ставит свой обратно так осторожно, будто боится, что тот взорвётся.

— Пошли, Кэтнисс, потанцуем.

Он уводит меня от хохочущих гримёров, от стола с необычной выпивкой. Под звуки льющейся с «небес» музыки мы выходим на танцпол. Дома у нас мы учили только такие танцы, которые идут под скрипку и флейту с гармоникой, и для которых здесь явно маловато места. Хорошо, что Эффи научила нас кое-каким па, популярным в столице. Музыка звучит медленная и завораживающая, поэтому Питер притягивает меня к себе, и мы, не мудрствуя лукаво, просто кружимся, без всяких там «па». Эдакий танец можно было б станцевать на площадке размером с блюдце.

Довольно долго мы молчим, затем Пит произносит сдавленным голосом:

— Ты скрепя сердце со всем соглашаешься, думаешь, что всё утрясётся, привыкнешь... Что они, может, ещё и не такие плохие, а потом вруг бац... — Он замолкает на полуслове.

Всё, о чём я сейчас могу думать — это об истощённых телах детишек на нашем кухонном столе. Мать прописывает лекарство, которое родители не в состоянии дать своим детям: больше еды. Теперь, когда мы богаты, мать делится с ними нашими продуктами. Но в прежние времена нам нечего было дать, да и ребёнку, как правило, уже ничто не могло помочь. А здесь, в Капитолии, добровольно выташнивают то, что съели, ради удовольствия набивать живот снова и снова. Не по причине какой-нибудь болезни, не потому, что отравились едой. А потому, что «Все так поступают, а как же ещё? От праздника ведь надо получить все удовольствия по полной!»

Как-то, когда я завернула к Хазелл и вручила ей мою охотничью добычу, Вик болел — сидел дома с ужасным кашлем. Дети в семье Гейла питаются лучше, чем в девяноста процентах остальных семей Дистрикта 12. Вик, однако, захлёбываясь от восторга, четверть часа лопотал о том, как было здорово, когда они открыли банку кукурузной патоки из пайка, что пришёл в День посылки, и каждый из них получил по целой ложке — намазать на хлеб, да ещё и осталось, чтобы повторить угощение через пару дней. «А мама сказала, чтобы я положил немного себе в чашку с чаем, вдруг поможет от кашля, но как это — я возьму, а остальные?» И если таковы дела в семье Гейла, то что творится в других домах?!

— Питер, они привозят нас сюда, чтобы мы убивали друг друга для их развлечения, — говорю я. — По сравнению с этим всё остальное — цветочки.

— Да знаю я, знаю! Просто это иногда так достаёт, что я... я... не знаю, что бы сделал. Он на секунду замолкает, потом шепчет:

— Может, мы были неправы, Кэтнисс...

— Неправы в чём?

— В том, что хотели успокоить волнения в дистриктах.

Быстро верчу головой по сторонам, но, похоже, никто этого не слышал. Операторы отвлеклись, отдавая должное столу с дарами моря, а танцующие вокруг нас пары либо пьяны до одури, либо слишком заняты друг другом, чтобы обращать на нас внимание.

Увидев мою реакцию, Пит извиняется. И правильно делает. Потому как нечего ляпать языком в таких местах.

— Ты уж до дому подожди, — советую я ему.

И тут появляется Порция с внушительного вида человеком, выглядящим смутно знакомым. Она представляет его нам как Плутарха Хевенсби, нового Главного Распорядителя Игр. Плутарх просит Пита позволить ему украсть меня на один танец. Пит надевает лицо, предназначенное для камер, и доброжелательно передаёт меня Плутарху, шутливо предупреждая его не слишком увлекаться.

Не хочу я с ним танцевать! Не хочу, чтобы меня касались его лапы — одна держит мою руку, другая пачкает мне талию. Я не привыкла, чтобы меня касались чужие руки. Прикосновения Пита и моих родных не в счёт. В моём перечне существ, которым бы я позволила коснуться моей кожи, распорядитель Игр, да ещё главный, находится на уровне ниже слизняка. Впрочем, похоже, он об этом догадывается, и, танцуя, держится от меня на почтительном расстоянии.

Мы мило болтаем о всяком-разном: о приёме, о развлечениях, о кушаньях. И здесь он вворачивает шутку о том, что после прошлогоднего тренинга избегает пунша. Сначала до меня не доходит, но вскоре я соображаю, что Плутарх — это тот самый, что, попятившись, угодил в чашу с пуншем, когда я на индивидуальном показе послала распорядителям в подарок стрелу. Собственно, я стреляла не в них, стрела пронзила яблоко в пасти жареного поросёнка на их столе. Ах, как они переполошились — приятно вспомнить!

— О, так это вы... — смеюсь я, вспомнив, как он барахтался в чаше, обдавая себя и всех вокруг пуншем.

— Да. И можете радоваться — от этого позора я никак не оправлюсь.

Меня так и подмывает вывалить ему в глаза, что двадцать два мёртвых трибута никогда не оправятся после Игр, которые он помогал организовывать. Но всё, что я говорю, это:

— Класс! Значит, в этом году вы — Главный Распорядитель? Какая большая честь... должно быть.

— Между нами говоря, на эту должность было не много желающих, — бормочет он. — Такая большая ответственность. Мало ли как Игры повернутся...

«Ещё бы, предыдущий-то Главный сыграл в ящик», думаю я. Уж кто-кто, а Плутарх должен знать о судьбе Сенеки Крейна, но похоже, его она не волнует.

— Вы уже начали планировать Триумфальные игры? — спрашиваю я.

— Да, конечно. Собственно, работы идут уже несколько лет — арену за день не построишь. Но, как бы это выразиться, дух, особая изюминка этих Игр вырисовываются только сейчас. Хотите верьте, хотите нет, но сегодня ночью у меня собрание по поводу выработки основной стратегии.

Плутарх слегка отступает и вытаскивает из жилетного кармана золотые часы на цепочке. Он откидывает крышку, видит, который час, и хмурится:

— Я скоро ухожу. — Он поворачивает часы так, что я вижу циферблат. — Всё начинается в полночь.

— А не поздновато ли... — говорю я, но бросаю фразу на полуслове: кое-что другое привлекает моё внимание. Плутарх проводит большим пальцем по хрустальному циферблату и... на кратчайшее мгновение на нём вспыхивает образ, будто освещённый светом свечи. Очередная сойка-пересмешница. В точности, как моя брошь на платье. Только эта — исчезающая. Он захлопывает крышку часов.

— Красиво, — говорю я.

— О, это не просто красиво. Мои часы — единственные в своём роде. — Он чуть медлит. — Если кто-нибудь будет спрашивать меня, скажите, что я пошёл спать. Подобные собрания положено хранить в тайне. Но я знаю, что вам можно довериться.

— Безусловно. Нема как могила.

— Ну что ж, Кэтнисс, увидимся на Играх будущим летом. Поздравляю с помолвкой и удачи вам в переговорах с вашей мамой!

— Удача мне бы не помешала, — бормочу я.

Плутарх растворяется в толпе, а я отправляюсь искать Пита. Меня поздравляют какие-то незнакомые личности — с помолвкой, с победой на Играх, с удачным выбором губной помады. Я что-то бурчу в ответ, но думаю при этом о Плутархе с его уникальными — «единственными в своём роде» — часами. Ой, что-то здесь неладно! Какая-то закавыка. Какая? Что он скрывает? Боится, чтобы кто другой не украл его идею украсить циферблат часов исчезающей сойкой? Наверно, он отвалил за неё кучу денег, и теперь боится, что какие-нибудь мошенники начнут клепать дешёвые подделки. Житель Капитолия, что с него взять.

Я нахожу Пита у стола с искусно украшенными тортами и печеньем. Он в восхищении. Пекари бросили кухню и все заявились сюда — специально, чтобы поговорить с Питом об искусстве глазирования выпечки. Когда он задаёт какой-нибудь вопрос, они буквально отпихивают друг друга локтями — каждый хочет ответить первым. По его просьбе они подбирают ему целую коллекцию расписного печенья, чтобы он мог, вернувшись в родной дистрикт, на досуге как следует оценить их работу.

— Эффи сказала, нам надо быть в поезде в час. Интересно, сколько сейчас времени, — говорит Пит, озираясь.

— Почти полночь, — отвечаю. Я сковыриваю шоколадный цветочек с торта и с наслаждаюсь, откусывая по малюсенькому кусочку. Плевать мне на хорошие манеры.

— Время благодарить и прощаться! — звенит Эффи, беря меня под локоток. В такие моменты я её просто обожаю за её маниакальную пунктуальность. К нам присоединяются Цинна и Порция, и мы обходим зал, прощаясь с важными персонами, а затем направляемся к выходу.

— Разве мы не обязаны поблагодарить президента Сноу? — спрашивает Пит. — Это же его дом.

— О, он не большой охотник до увеселений. Слишком занят, — отвечает Эффи. — Я уже всё устроила — завтра ему пришлют наши подарки и благодарности, всё как положено. А, вот и вы! — Это относится к двум служителям из нашей свиты: те с двух сторон подпирают еле держащегося на ногах вдрабадан пьяного Хеймитча.

Мы едем через город в машине с затемнёнными стёклами. Помощники едут в другой машине, позади. В честь праздника на улицах такая толчея, что мы еле ползём. Но Эффи — мастер своего дела, и ровно в час поезд со всей нашей компанией отходит от перрона.

Хеймитча водворяют в его купе, а все остальные собираются за столом. Цинна заказывает чай, и пока мы ждём, Эффи неустанно перелистывает свой блокнот с расписанием и напоминает нам, что мы всё ещё на работе, то есть Тур Победы продолжается.

— В Двенадцатом дистрикте нас ожидает Праздник Урожая. Расслабляться некогда. Так что я предлагаю после чая немедленно ложиться спать! — А никто и не возражает.

Когда я разлепляю глаза, уже далеко за полдень. Моя голова покоится на руке Пита. Понятия не имею, когда он пришёл ночью. Поворачиваюсь тихонько, осторожно, чтобы не разбудить. Но он, оказывается, уже не спит.

— Никаких кошмаров.

— Что? — спрашиваю я.

— Тебя этой ночью не мучили кошмары.

А ведь и правда. Впервые за долгое время я крепко проспала всю ночь.

— Я видела сон, — говорю, — нормальный сон. Я пробиралась по лесу вслед за сойкой-пересмешницей. Долго-долго. Вообще-то, это была Рута. Ну, то есть, когда она пела, у неё был голос Руты.

— И куда она тебя привела? — спрашивает он, отбрасывая мне волосы со лба.

— Понятия не имею. Мы так никуда и не пришли. Но там, во сне, я была счастлива.

— Да, ты улыбалась, когда спала, — подтверждает Пит.

— Пит, почему я никогда не могу распознать, что у тебя кошмар?

— Не знаю. Наверно, потому что я не кричу, не размахиваю руками и всё такое. Просто замираю от ужаса, как парализованный.

— Тебе нужно будить меня! — Я ведь в плохие ночи прерываю его сон и по два, и по три раза. И как же долго ему приходится меня успокаивать!

— Нет необходимости. Как правило, мои кошмары о том, что я теряю тебя. А как только я просыпаюсь и вижу, что ты рядом — мне больше ничего не надо.

Ух. Вот вечно Пит отпускает подобные комментарии в этакой непринуждённой манере, а мне — всё равно, что получить удар под дых. Он всего лишь честно отвечает на заданный вопрос. Он не ждёт, что я отвечу в том же духе или начну объясняться ему в любви. Но мне так нехорошо на душе, как будто я просто использую его в каких-то своих целях. И впервые мне приходит в голову, что пускать его к себе постель — безнравственно. И смех и грех — мы же теперь официально помолвлены!

— Как вспомню, что мы возвращаемся домой, и придётся снова спать одному... — с тоской говорит он.

Это правда, мы почти дома.

График церемоний в Дистрикте 12 включает в себя обед в доме мэра Андерси сегодня вечером и гуляние на площади завтра, во время Праздника Урожая. Мы всегда приурочиваем этот праздник к последнему дню Тура Победы, но обычно он ограничивается скромным обедом либо дома, либо с друзьями — если средства позволяют. Нынче это будет общественное мероприятие, и поскольку его устраивает Капитолий, никто во всём дистрикте не останется с пустым желудком.

Почти вся наша предпраздничная подготовка будет проходить в доме мэра, потому что под открытым небом мы опять укутаны в меха с головы до ног. На станции мы не задерживаемся, а сразу устремляемся к своему автомобилю, по дороге рассылая улыбки и приветствия. Мы даже увидеться с родными сможем только вечером, на обеде.

Счастье хотя бы, что он состоится у мэра, а не в Доме правосудия, где проходила траурная церемония в память моего отца и где меня держали после Жатвы для изматывающего душу прощания с родными и близкими. Дом правосудия слишком полон печальных призраков прошлого.

А вот в доме мэра Андерси мне хорошо, особенно сейчас, когда мы с его дочерью, Мадж, стали близкими подругами. Собственно, мы всегда ими были. Только впервые осознали это, когда она пришла попрощаться со мной перед тем, как я отправилась на Голодные игры. Тогда-то она и подарила мне на счастье свою брошь с сойкой-пересмешницей.

После моего возвращения мы стали часто встречаться: оказалось, что и у Мадж чересчур много свободного времени и его надо чем-то заполнять. Поначалу нам было немного не по себе, поскольку мы не знали, чем заняться. Наши ровесницы обычно развлекаются трепотнёй о мальчиках, или о других девочках, или о тряпках. Но мы с Мадж сплетен не любим, а от разговоров об одежде у меня скулы сворачивает.

После нескольких попыток найти занятие по душе я вдруг поняла, что Мадж до смерти хочется попасть в лес. Тогда я пару раз взяла её с собой и показала стрельбу из лука.

Она пытается научить меня играть на рояле, но я предпочитаю слушать её. Иногда мы обедаем друг у друга, и Мадж больше нравится у меня, чем у себя. Родители у неё — люди приятные, но не думаю, что она проводит с ними много времени. У её отца забот полон рот с управлением дистриктом, а у матери такие чудовищные мигрени, что она по нескольку дней не в состоянии встать с постели.

— Может, вам надо свозить её в столицу? — сказала я как-то в один из таких приступов. Мы в тот день не играли рояле: даже через два этажа звуки причиняли матери Мадж невыносимые страдания. — Они бы вылечили её в два счёта, точно тебе говорю.

— Да... Но в Капитолий так запросто не поедешь, тебя должны пригласить, — печально сказала Мадж. Даже привилегии мэра небезграничны.

Мы прибываем к дому мэра, и едва я успеваю мимоходом обнять Мадж, как Эффи тут же гонит меня наверх, на третий этаж, наводить красоту.

И вот я приведена в порядок, одета в длинное, до пола, серебристое платье — и у меня ещё есть целый час свободного времени. Тогда я отправляюсь искать Мадж.

Её комната находится на втором этаже, рядом с гостевыми спальнями и кабинетом отца. Я просовываю голову в дверь кабинета — хочу поздороваться с мэром, но комната пуста. Телевизор, однако, включён; я захожу и смотрю на экран: на нём мы с Питом, заснятые во время вчерашней вечеринки в Капитолии. Танцы-шманцы-обжиманцы и объеданцы... То же самое можно сейчас увидеть во всех домах Панема. По-моему, публику уже тошнит от несчастных влюблённых из Двенадцатого дистрикта. Меня так точно выворачивает.

Я было направляюсь к выходу из кабинета, но тут моё внимание привлекают какие-то странные, прерывистые гудки. Поворачиваюсь обратно к телевизору и вижу, что экран потемнел. Потом на нём появляется мигающая надпись: «НОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ ПО ДИСТРИКТУ 8». Инстинктивно я осознаю, что это не предназначено для моих глаз, это — только для мэра. Мне надо бы убраться и побыстрей. Вместо этого ноги сами несут меня ближе к телевизору.

Дикторшу, лицо которой появляется на экране, я раньше никогда не видела. У неё седые волосы и хрипловатый, властный голос. Она предупреждает, что положение ухудшилось, объявлена тревога третьей степени. В Дистрикт 8 посланы дополнительные силы правопорядка, а всё производство текстиля остановлено.

Картинка сменяется — теперь показывают главную площадь Восьмого. Я её узнаю, ведь мы были там всего лишь на прошлой неделе. Вон, транспаранты с моим портретом всё ещё свисают с крыш. А под ними такое творится... Площадь полна орущих людей, их лица обмотаны тряпками или прикрыты самодельными масками. В воздухе свистят кирпичи и булыжники. Горят дома. Миротворцы не целясь стреляют в толпу, убивая всех, кто под руку подвернётся.

Такого я никогда не видела, но думаю, что не ошибусь, если скажу: вот это и есть то, что президент Сноу называет беспорядками.

7.

Кожаная сумка с едой и фляга горячего чая. Пара перчаток на меху, забытых Цинной. Три сухих веточки, обломанных с голого зимнего дерева, образуют на снегу линию, указывающую, куда я пошла. Всё это я оставляю для Гейла на нашем обычном месте в первое же воскресенье после Праздника Урожая.

Я упорно продвигаюсь через холодный, мглистый лес, пробивая ногами тропку в снегу. Гейлу эта дорога не знакома, а я её и с закрытыми глазами могу пройти. Она ведёт к озеру. Боюсь, что наша традиционная поляна находится под наблюдением, а я сегодня собираюсь рассказать Гейлу такое, для чего нужно абсолютно безопасное, уединённое место. Но придёт ли он вообще? Если нет, мне ничего не останется, как глубокой ночью отправиться к нему домой. Есть кое-что, о чём ему необходимо знать. К тому же без его совета мне в одном очень важном деле ну никак не обойтись!

Как только до меня дошёл смысл того, что я увидела на экране телевизора в кабинете мэра, я вылетела в дверь и понеслась по коридору. И как раз вовремя! Через секунду на верхней ступени лестницы появился мэр. Я помахала ему рукой.

— Ищешь Мадж? — приветливо спросил он.

— Да. Хочу показать ей своё платье.

— Отлично, ты знаешь, где её найти. — И в этот момент из его кабинета опять раздалось «бип-бип-бип». Лицо мэра помрачнело. — Прошу прощения, — сказал он, вошёл в свой кабинет и плотно закрыл дверь.

Я стояла в коридоре до тех пор, пока полностью не пришла в себя. Нужно выглядеть естественно и не показывать виду, что меня что-то взволновало, твердила я себе. Потом нашла Мадж — она сидела у себя в комнате у туалетного столика и расчёсывала свои волнистые белокурые волосы. На ней было то самое чудесное белое платье, которое она надевала в День жатвы. Увидев в зеркало, что я стою позади неё, она заулыбалась:

— Вот это да! Ты прямо вылитая капитолийка!

Я подошла ближе и указала на золотую сойку:

— Не только я, но и моя брошка теперь капитолийка! Сойки-пересмешницы сейчас в столице последний писк моды, а всё благодаря тебе! Точно не жалеешь, что отдала её мне? Может, возьмёшь обратно?

— Не выдумывай, это же подарок, — сказала Мадж и повязала волосы нарядной золостистой ленточкой.

— А как она попала к тебе? — спросила я.

— Она принадлежала моей тёте, — ответила Мадж, — но я думаю, что она долго переходила из рук в руки в нашей семье.

— Хм, странно, почему именно сойка-пересмешница? Ну, знаешь... из-за всего того, что случилось во время восстания... Сойки-говоруны, подложившие свинью Капитолию, всё такое...

Сойки-говоруны были переродками. Чтобы шпионить за восставшими в дистриктах, Капитолий создал генетически изменённую породу птиц, которые к тому же все были самцами. Сойки-говоруны могли запомнить и повторить длинные фрагменты человеческой речи. Поэтому их посылали в мятежные регионы — слушать, запоминать, потом возвращаться в столицу и докладывать, о чём услышали. Мятежники это дело усекли и повернули оружие против Капитолия: стали — если по-научному — «снабжать птиц дезинформацией», а попросту — в присутствии соек нести всякую чушь. Когда это обнаружилось, то сойки-говоруны были предоставлены самим себе. Это значило, что они постепенно должны были вымереть. Так оно в конце концов и случилось, но перед этим они ухитрились скреститься с самками пересмешников и дать потомство, тем самым положив начало совершенно новому виду.

— Но ведь сойки-пересмешницы никогда ни за кем не шпионили, — сказала Мадж. —Они всего лишь певчие птицы, разве не так?

— Ну, наверно... — протянула я. Но это действительно не так. Пересмешники — это просто певчие птицы. А вот сойки-пересмешницы — это существа, которые в планах Капитолия не значились. Столичным властям и в голову не приходило, что в высшей степени подверженные контролю сойки-говоруны окажутся достаточно сообразительными, чтобы приспособиться к изменившимся условиям существования, выживут в дикой природе и передадут свой генетический код дальше; что они будут жить в своих потомках и процветать. Капитолий не учёл их волю к жизни.

Сейчас, пробираясь сквозь снег, я вижу соек-пересмешениц, скачующих с ветки на ветку, и слышу, как они подхватывают песенки других птиц, повторяют их и превращают во что-то новое, что-то своё. Как всегда, они напоминают мне о Руте. А ещё о том вчерашем сне в поезде. Во сне она была сойкой, а я следовала за нею в глубь леса. Жаль, что я проснулась так не вовремя, не успела узнать, куда же вела меня Рута.

Да, до озера путь неблизкий. Гейл точно выйдет из себя, посчитав, что это зряшная трата времени и сил — тащиться невесть куда вместо того, чтобы охотиться. Это если он вообще решит пойти по моему следу. Он не изволил показаться на обеде у мэра, хотя все остальные члены его семьи пришли как один. Хазелл оправдывалась тем, что он, мол, соскучился по домашнему уюту и решил провести вечер дома. Враки. На Празднике Урожая я опять-таки не нашла его. Вик сказал, что он ушёл на охоту. Вот это, скорее всего, правда.

Через пару часов я добираюсь до старого дома поблизости от озерка. Наверно, «дом» — это слишком громко сказано. Хижина с одной каморкой в четыре квадратных метра. Отец считал, что когда-то давно здесь было полно таких хижин — остатки фундаментов всё ещё видны. Люди приходили сюда отдыхать и ловить рыбу в озере. Эта хижина пережила другие, потому что построена из бетона. Всё бетонное: пол, стены, потолок. Стекло, «потёкшее» и пожелтевшее от времени, сохранилось только в одном из четырёх окон.

Ни водопровода, ни электричества здесь нет, но очаг в хорошем состоянии. В углу мы с отцом когда-то, много лет назад, сложили поленницу дров. Я развожу в очаге небольшой костерок, полагаясь на то, что туманная мгла скроет предательский дым. Пока огонь разгорается, выметаю снег, наваливший под незастеклёнными окнами. Метлу из прутьев смастерил отец, когда мне было лет восемь и я тут играла в «дом». А теперь я сижу на бетонной приступочке у очага, отогреваюсь и жду Гейла.

Проходит на удивление мало времени, и вот он здесь. На плече у него болтается лук, с пояса свисает добыча — дикая индейка, должно быть, подстрелил её по дороге. Он стоит в дверях, как будто решая входить или нет. В руках у Гейла — кожаная сумка с едой, фляга и Цинновы перчатки. Мои подарки. Он не хочет их принимать, потому что злится на меня. Кто-кто, а я его чувства понимаю. Разве с собственной матерью я не поступала точно так же?

Я смотрю ему в глаза. За горящим в них гневом видна жестокая боль, которую причинила ему моя помолвка с Питом. Гейл считает, что я предала его. Этот разговор — мой последний шанс вернуть себе дружбу Гейла. Я могу потратить кучу времени на объяснения, и всё равно после этого он, возможно, не захочет больше иметь со мной дела. Поэтому я сразу перехожу к сути:

— Президент Сноу лично пригрозил, что разделается с тобой, — выпаливаю я.

— А ещё с кем?

— Ну... точного списка он мне не представил. Но можешь не сомневаться, в нём значатся обе наши семьи вплоть до кота.

Этой новости достаточно, чтобы он решился войти. Гейл проходит к очагу, присаживается на корточки у приступки и протягивает руки к огню.

— И что мы можем сделать?

— Теперь уже ничего, — говорю. Ясное дело, объяснения потребуются долгие, вот только с чего начать? Так что я молчу и мрачно таращусь на огонь.

После минуты такого времяпрепровождения Гейл прерывает молчание:

— Ну что ж, спасибо за захватывающий рассказ.

Поворачиваюсь, чтобы отбрить его, но обнаруживаю в глядящих на меня глазах искорку смеха. Готова надавать себе оплеух за то, что невольно улыбаюсь. Нашёл время для веселья! Да и я хороша — вывалила на него такое, прямо как снег на голову. А, всё равно, пропадать — так с музыкой!

— Знаешь, у меня есть план.

— Наверно, что-нибудь такое, что на голову не натянешь, — говорит он и бросает мне перчатки. — Держи. Не нужны мне старые перчатки твоего жениха.

— Никакой он мне не жених. Всё та же идиотская комедия. К тому же, это не его перчатки, а Цинны.

— Тогда отдавай обратно. — Он натягивает перчатки, сгибает-разгибает пальцы и кивает головой в знак одобрения. — Ну что ж, хотя бы помру в тепле.

— Оптимизм из тебя так и хлещет. Ещё бы, ты же ничего не знаешь.

— Так рассказывай! — требует он.

Рассказываю. Начинаю с того вечера, когда мы с Питом получили венок победителя на Голодных играх. Хеймитч уже тогда предупредил меня, что Капитолий в ярости. Рассказываю, что и после возвращения домой о покое я не мечтала. Потом был визит президента, потом убийства в Одиннадцатом дистрикте; угрожающее настроение масс; последняя, отчаянная попытка — помолвка с Питом; ясное указание президента, что задачу я провалила. Теперь нет сомнений, что я жестоко поплачусь.

 Гейл слушает, не прерывая ни разу. Пока я рассказываю, он стаскивает перчатки, суёт их в карман, достаёт из сумки продукты и готовит нам завтрак: поджаривает хлеб с сыром, чистит яблоки, подпекает на огне каштаны... Я наблюдаю, как движутся его прекрасные, ловкие пальцы. Они покрыты шрамами, так же, как когда-то мои — до тех пор, пока капитолийские мастера не убрали все изъяны с моей кожи. Какие у него сильные и умелые руки! Они могут рубить уголь в забое, а могут и расставлять хитрейшие, тончайшие силки. Руки, которым я доверяю.

Я прихлёбываю из фляжки чай, а потом пускаюсь в рассказ о том, что случилось по приезде домой.

— Мда, ну и кавардак ты устроила, — вздыхает он.

— Подожди, это ещё не всё, — обещаю я.

— На сегодня с меня хватит. Переходим к твоему плану.

Я набираю полные лёгкие воздуха.

— Нам надо бежать.

— Что? — Он действительно ошарашен.

— Мы подадимся в леса, и только они нас и видели, — поясняю я. Его лицо бесстрастно, ничего не прочтёшь. Неужели он поднимет меня на смех? Скажет, что такой глупости отродясь не  слыхивал? Я в возбуждении вскакиваю с места, готовая ринуться в спор. — Ты сам говорил, что мы бы перекрасно справились! Помнишь, тогда, утром в день Жатвы? Ты говорил...

Он подступает ко мне и... я взмываю в воздух. Он кружит меня по комнате, и я вынуждена крепко-накрепко ухватиться за его шею. Он счастлив, он смеётся!

— Эй! — протестую я, но тоже хохочу во всё горло.

Гейл ставит меня на пол, но из объятий не выпускает.

— Отлично! Когда бежим? — спрашивает он.

— Ты что, правда?.. Ты не считаешь меня больной на голову? Ты действительно пойдёшь со мной? — С моих плеч падает какая-то часть горы и переваливается на плечи Гейла.

— Конечно, ты больна на всю голову, и всё равно я иду с тобой. — Он не только действительно готов уйти со мной, он счастлив! — Конечно, мы справимся. Я знаю — кто же ещё, как не мы! Валим отсюда и пропади всё пропадом!

— Ты уверен? — говорю. — Знаешь, это будет очень нелегко — с детьми и всем прочим. Я не хочу, чтобы зайдя глубоко в лес, ты вдруг...

— Конечно, я уверен! Полностью, окончательно, на сто процентов уверен. — Он касается своим лбом моего и крепче прижимает меня к себе. Его кожа, всё его существо пылает жаром, наверно, из-за близости к очагу... Я закрываю глаза, впитывая в себя его тепло. Вдыхаю запахи его мокрой от снега кожаной куртки, дыма и яблок, запахи всех тех чудесных зимних дней, что мы проводили вместе до проклятых Игр. Я даже не пытаюсь отстраниться. Да и с чего бы мне это делать?

Он шепчет:

— Я люблю тебя.

Вот с чего.

Вечно подобные признания застают меня врасплох. Как гром среди ясного неба. Вот сейчас ты предлагаешь план побега, а в следующее мгновение на тебя обрушивают вот такое вот... Управляйся как знаешь. Так что я ляпаю первое, что взбредёт на ум, и ясно, что это не самый лучший ответ:

— Я знаю.

Звучит ужасно. Словно бы я признаю: да, ты, бедный, ничего не можешь поделать со своей любовью, но я-то к тебе ничего не чувствую. Гейл начинает потихоньку высвобождаться, но я изо всех сил цепляюсь за него:

— Я знаю! И ты... ты тоже знаешь, что значишь для меня! — Этого недостаточно. Он вырывается. — Гейл, мне сейчас не до любви, пойми! Каждый день, каждую минуту с тех пор, как имя Прим вытащили на Жатве, я умираю от страха! Ни на что другое у меня сил нет! Если бы мы попали в какое-нибудь безопасное место, наверно, всё стало бы по-другому. Я не знаю...

Я вижу, как он борется со своим разочарованием.

— Ладно. Мы уйдём. А там видно будет. — Он поворачивается обратно к огню — каштаны начали подгорать, и он выкатывает их на приступку. — Мою мать будет нелегко убедить.

Значит, он по-прежнему не отказывается уйти со мной. Но радость испарилась, оставив после себя слишком знакомое чувство натянутости в отношениях. — Мою тоже. Мне нужно будет заставить её понять, что выжить по-другому не получится.

— Она поймёт. Во время Игр я часто бывал у вас, и мы смотрели вместе — она, я и Прим. Твоя мать не станет тебя отговаривать.

— Надеюсь. — Впечатление такое, что температура в доме в течение каких-то секунд упала на двадцать градусов. — Хеймитч — вот кого будет нелегко уломать.

— Хеймитч? — Гейл забывает о каштанах. — Ты что, хочешь, чтобы и он пошёл с нами?

— Конечно, Гейл. Я не могу оставить его и Пита, потому что они не... — Его угрюмый взгляд заставляет меня замолчать на полуслове. — Что такое?

— Прошу прощения. Не ожидал, что компания будет такой многочисленной, — огрызается он.

— Их же замучают до смерти, допытываясь, куда я девалась.

— А как насчёт семьи Пита? Они ведь никуда не пойдут. Скорее всего, даже рады будут донести на нас. Надеюсь, что у него хватит ума понять это. Что, если он решит остаться? — спрашивает Гейл.

Я стараюсь говорить равнодушно, но голос надламывается:

— Тогда он останется.

— Ты бросишь его одного?

— Чтобы спасти Прим и мою мать — да! — отвечаю я. — То есть нет! Я заставлю его пойти с нами!

— А меня — меня бы ты бросила? — Лицо Гейла теперь жёстко, как камень. — Если, например, я не смогу убедить свою мать в необходимости тащить троих детей в зимнюю стужу неведомо куда.

— Хазелл не откажется! Она поймёт! — в отчаянии говорю я.

— Предположим, что не поймёт, Кэтнисс. Что тогда? — настаивает он.

— Тогда тебе придётся её заставить, Гейл. Ты что, думаешь, что я тут в игрушки играюсь? — Я тоже начинаю выходить из себя и повышать голос.

— Нет. Вернее, я не знаю! Может, президент только пытается запугать и запутать тебя! Ты же видишь, он предлагает устроить вашу свадьбу. Ты знаешь, как публика в Капитолии реагировала на это предложение. Не думаю, что ему так сойдёт с рук убить тебя! Или Пита. Как он сможет оправдаться перед народом?

— Ха, сомневаюсь, что в связи с мятежом в Восьмом дистрикте, у него остаётся много времени на выбор свадебного торта! — ору я.

Стоит лишь этим словам сорваться с моих уст, как я уже готова проглотить их обратно. Лицо Гейла мгновенно меняется: на щеках вспыхивает румянец, серые глаза сверкают:

— Как, в Восьмом мятеж? — тихо и ошеломлённо спрашивает он.

Я принимаюсь юлить, пытаясь выкрутиться, разрядить обстановку, как пыталась сделать то же самое в дистриктах:

— Э-э, я точно не уверена, мятеж или просто беспорядки... Ну, люди на улицах...

Гейл хватает меня за плечи:

— Что ты видела? Выкладывай!

— Ничего! Лично — ничего не видела! Только слышала кое-что... — Как всегда — поздно дёргаться, слово не воробей. Сдаюсь и принимаюсь выкладывать:

— Я увидела кое-что по телевизору в кабинете мэра.  Это не предназначалось для моих глаз. Там была толпа, и пожары, и миротворцы стреляли в людей, а люди дрались с ними... — Я закусываю губу, запинаюсь, пытаюсь продолжить рассказ, но вместо этого вдруг высказываю вслух слова, что уже выели мне душу:

— И всё это из-за меня, Гейл! Из-за того, что я натворила на арене. Если бы я только съела те проклятые ягоды и умерла, ничего бы этого не случилось! Питер вернулся бы домой и нормально жил бы себе, и у других всё было бы тихо и спокойно...

— Значит, тихо и спокойно? Пусть бы помирали от голода — тихо и спокойно? Работали как бессловесные скоты? Посылали детей на Жатву? И всё это, по-твоему, тихо и спокойно? Кэтнисс, ты не нанесла вреда людям — ты открыла для них новые возможности. От них требуется только достаточно отваги, чтобы воспользоваться этими возможностями. В шахтах тоже уже начинают роптать. Кое-кто непрочь начать борьбу. Ну как ты не видишь? Начинается! Наконец, что-то сдвинулось с мёртвой точки! Если в Восьмом мятеж, то почему бы ему не начаться и здесь? А почему бы не везде? Ведь это то, о чём мы...

— Прекрати! Ты не понимаешь, что говоришь! Миротворцы за пределами Двенадцатого — это тебе не Дарий и даже не Крей! Жизнь обычного человека для них — как жизнь червяка, раздавил и пошёл себе дальше!

— Вот поэтому мы должны присоединиться к восставшим! — упрямо говорит он.

— Нет! Нам надо драпать отсюда, пока нас не прикончили, и кучу народа вместе с нами! — снова срываюсь я на крик. Ну почему он не видит, почему твердит своё?! Как он может не понимать таких очевидных вещей?

Гейл резко отталкивает меня от себя:

— Ну и драпай! Без меня. Я ни за что на свете теперь отсюда ни ногой!

— Да? А раньше ты был просто счастлив свалить отсюда! Я вообще не врубаюсь, какое значение имеет мятеж в Восьмом кроме того, что нам надо рвать когти и как можно быстрей! Ты просто злишься, что... — Нет, имя Пита я бросить ему в лицо не могу. — А как насчёт твоей семьи?

— А как насчёт других семей, Кэтнисс? Тех, что не могут убежать? Ты что, ослепла? Вопрос стоит уже не о нашем личном спасении! Не до него, когда началось восстание! — Гейл трясёт головой, не скрывая своего отвращения ко мне. — Ты могла бы сделать так много полезного! — Он бросает перчатки, забытые Цинной, мне под ноги. — Я передумал. Не хочу ничего, что воняет Капитолием!

И его как ветром сдувает.

Я смотрю вниз, на злополучные перчатки. «Ничего, что воняет Капитолием»? Он имел в виду и меня тоже? Неужели он думает, что я теперь — всего лишь очередной фабрикат Капитолия, а значит, кроме отвращения, больше ничего вызывать не могу? От несправедливости всего произошедшего я впадаю в ярость. Одновременно я испытываю дикий страх: на какие ещё безумства он способен?

Я опускаюсь на пол у очага, отчаянно стараясь успокоиться и продумать свой следующий ход. Я утешаю себя тем, что революции не совершаются за пару дней. Всё равно до завтра Гейл никому из шахтёров ничего не сможет рассказать. Если я успею обо всём предупредить Хазелл, она вставит ему мозги на место. Но прямо сейчас я идти туда не могу. Если Гейл дома, он меня и на порог не пустит. Может, сегодня ночью, когда все уснут... Хазелл зачастую стирает допоздна. Тогда я пойду, постучусь в окно и расскажу ей всё-всё. Может, ей удастся удержать Гейла от глупостей.

На ум мне приходит разговор с президентом Сноу в кабинете моего дома.

...«— Наши советники опасались, что с вами трудно будет сладить, но похоже, что вы готовы сотрудничать? — спрашивает он.

— Готова.

— Мы им так и сказали. Любой, кто пошёл на такой крайний риск ради спасения своей жизни, заинтересован в том, чтобы сохранить её в неприкосновенности»...

Я размышляю о том, как тяжело работала Хазелл, чтобы сохранить жизнь своим детям. Конечно же, она будет на моей стороне! Или... А вдруг нет?

Должно быть, сейчас уже за полдень, а дни стоят такие короткие... Какой смысл брести по лесу в темноте? Я затаптываю ещё тлеющие угли, выбрасываю объедки и засовываю перчатки Цинны за пояс. Я пока придержу их — а вдруг Гейл одумается. Вспоминаю выражение его лица, когда он швырнул их наземь. Как ему были отвратительны и они, и я...

Я бреду через лес и прихожу к своему старому дому ещё засветло. Моё стремление убедить Гейла в необходимости бежать накрылось медным тазом, но планы покинуть Дистрикт 12 не изменились. Я решаю теперь найти Пита. Почему-то мне кажется, что поскольку он был со мной в Туре Победы и видел то же, что видела я, он легче поддастся на уговоры, чем Гейл. Натыкаюсь на него как раз по дороге в Посёлок Победителей — он направляется в город.

— На охоте была? — спрашивает он. По его тону ясно, что идею он не одобряет.

— Не совсем. Ты в город идёшь? — спрашиваю я.

— Да. Мои ждут меня к обеду, — отвечает Пит.

— Давай я тебя провожу, а?

Дорога от Посёлка Победителей до площади почти безлюдна, так что здесь можно спокойно говорить на небезопасные темы. Но похоже, что слова застряли у меня в горле. Ведь разговор с Гейлом окончился полным провалом. Кусаю свои и без того потрескавшиеся губы, а площадь всё ближе с каждым шагом... Навряд ли мне скоро представится возможность изложить свой план Питу, если я не сделаю этого сейчас. Я набираю полную грудь воздуха и выпаливаю:

— Питер, если я попрошу тебя бежать со мной из дистрикта, ты согласишься?

Пит берёт меня за руку, заставляя остановиться на полном ходу. Ему необязательно заглядывать мне в лицо, чтобы узнать, говорю я серьёзно или дурака валяю.

— Зависит от того, почему ты просишь.

— Президента Сноу моё актёрское мастерство не убедило. В Восьмом дистрикте мятеж. Нам надо убираться.

— Говоря «мы» ты имеешь в виду себя и меня? — спрашивает Пит.

— Я имею в виду всю свою семью. И твою тоже, если они согласятся. И Хеймитча. Может быть.

— А Гейл? — говорит Питер.

— Не знаю. У него могут быть другие планы, — горько говорю я.

Пит качает головой и одаривает меня печальной улыбкой.

— Наверняка. Конечно, Кэтнисс, я пойду с тобой.

Я чувствую робкую надежду:

— Ты согласен?

— Да. Но я ни секунды не сомневаюсь, что ты никуда не уйдёшь, — грустно говорит Пит.

Я выдёргиваю свою ладонь из его руки.

— Тогда ты меня плохо знаешь. Будь наготове, это может случиться в любое время. — Я поворачиваюсь и иду дальше, он следует за мной в одном-двух шагах позади.

— Кэтнисс, — зовёт Пит. Я не замедляю хода. Если ему кажется, что моя идея никуда не годится, пусть проглотит своё мнение — другой идеи у меня нет. — Кэтнисс, подожди. — Я наподдаю ногой грязный, мёрзлый ком снега и жду, когда Пит нагонит меня. Угольная пыль всё вокруг делает особенно уродливым и неряшливым.

— Я, конечно, пойду, если ты этого хочешь. Только сначала, думаю, надо обсудить побег с Хеймитчем. Убедиться, что мы не поставим всех в ещё более страшное положение. — Внезапно он вздёргивает голову: — Что там такое?

Поднимаю глаза. Я до того была поглощена своими горестями, что до сих пор не замечала гама, доносящегося с площади. Резкий свист, потом звук удара и одновременный громкий вздох толпы.

— Пошли! — командует Пит, лицо его вдруг застывает. Ничего не понимаю. Что там за звуки? Даже представить себе не могу, что бы они значили. Но Питу они явно не нравятся.

На площади происходит что-то странное, но толпа так густа, что мы ничего не видим. Пит влезает на ящик у стены кондитерской лавки и протягивает руку мне, а сам в это время озирает площадь. Я уже почти наверху, как он вдруг чуть ли не сталкивает меня обратно на землю:

— Слезай! Уходи отсюда! Немедленно! — хриплым шёпотом наставивает он.

— Что? — Я пытаюсь прорваться наверх.

— Иди домой, Кэтнисс! Я приду к тебе через минуту, честное слово! — умоляет он.

Значит, что бы это ни было, это что-то страшное. Я вырываю у него свою руку и пробиваю себе дорогу через толпу. Люди видят меня, узнают, и на лицах у них отражается панический ужас. Их руки отталкивают меня назад, голоса сипят:

— Уходи отсюда, девочка!

— Ты только сделаешь хуже!

— Ты что, хочешь, чтобы его совсем того...? Забили насмерть?

Но к этому времени моё сердце несётся таким яростным галопом, что я уже никого не слышу. Знаю только: чтобы ни происходило там, в середине толпы, это касается меня. Когда я, наконец, прорываюсь на свободный участок в центре площади, то понимаю, что была права. И Питер был прав. И все эти предупреждающие голоса тоже.

Посередине врыт деревянный столб, а к нему привязан за запястья Гейл. Дикая индейка, которую он подстрелил сегодня утром, висит над его головой, приколоченная гвоздём в шею. Его куртка валяется на земле, рубаха сорвана. Гейл без сознания — его колени подкосились, он висит на верёвках, которыми привязаны к столбу его кисти. То, что когда-то было его спиной, превратилось в бесформенное, кровавое месиво.

Позади него стоит человек, которого я раньше никогда не видела. Зато мне хорошо знакома его униформа — это та самая, что предназначена для нашего шефа миротворцев. Только одет в униформу вовсе не старина Крей. Это высокий, мускулистый мужчина с тщательно отутюженными складками на брюках.

Все фрагменты только тогда складываются в моей голове в единую картину, когда я вижу в его руке занесённый для удара кнут.

8.

— Нет! — кричу я и рвусь вперёд. Остановить руку с кнутом не успею, к тому же и силёнок не хватит. Поэтому я бросаюсь прямо между кнутом и Гейлом. Я как можно шире раскидываю руки, чтобы защитить его изуродованное тело, так что мне нечем отразить удар кнута. Тот со всей силой обрушивается на левую половину моего лица.

Какая непереносимая боль! Она обжигает и ослепляет. В потемневших глазах мелькают огненные вспышки. Я падаю на колени. Одной рукой хватаюсь за лицо, другой опираюсь о землю, чтобы не уткнуться в неё носом. Уже ощущаю, как взбухает рубец, как опухоль затягивает глаз. Камни подо мной мокры от крови Гейла, в воздухе витает её запах.

— Прекратите! Вы убьёте его! — визжу я.

Я вижу лицо моего противника. Резкие черты, глубокие морщины, жестокий рот. На бритой голове слегка пробивается седая щетина. Глаза так темны, что похоже, состоят из одних зрачков — просто две чёрные дыры. Длинный прямой нос, красный от холода. Мощная рука вновь заносит кнут, глаза прикованы ко мне. Мои пальцы невольно вспархивают к плечу — достать стрелу, но где там! — моё оружие спрятано в лесу. Я стискиваю зубы в ожидании следующего удара.

— Стоять! — ревёт знакомый голос. Появляется Хеймитч. Он спотыкается о какого-то миротворца, валяющегося на земле. Постой, это же Дарий! 

На лбу у него, под рыжими волосами, выпячивается огромный лилово-чёрный бугор. Он без сознания, но ещё дышит. Что произошло? Неужели он пытался прийти Гейлу на помощь — ещё до того, как здесь появилась я?

Хеймитч переступает через него и грубым рывком ставит меня на ноги.

— Великолепно! — Его рука вцепляется в мой подбородок и поддёргивает его кверху. — На следующей неделе у неё фотосессия в свадебных платьях. И что я, по-вашему, скажу её стилисту?

Вижу проблеск узнавания в глазах человека с кнутом. Ещё бы: укутанную в бесформенную толстую одежду, с ненакрашенным лицом, с волосами, заткнутыми под воротник пальто, — узнать во мне победительницу последних Голодных игр нелегко. Особенно, когда полфизиономии заплыло. Но Хеймитча показывали по телевидению в течение многих лет, так что его, уж поверьте мне, так просто не забудешь.

Человек упирает руку с кнутом в бок.

— Она вмешалась в процесс наказания преступника, сознавшегося в своём преступлении.

Всё в этом человеке: его командирский голос, странный акцент, манера держаться — предупреждает о неведомой и грозной опасности. Откуда он? Из Одиннадцатого? Из Третьего? А, может, из самого Капитолия?

— Да плевать я хотел, даже если бы она взорвала сам растреклятый Дом правосудия! Смотри на её щёку! Как по-твоему, через неделю она будет в нормальном состоянии для съёмок? — рычит Хеймитч.

Голос человека остаётся бесстрастным, хотя звучит уже не столь уверенно:

— Это не моя проблема.

— Ах, не твоя? Ну что ж, она станет твоей, дружочек. Первый же звонок, который я сделаю, придя домой, будет в Капитолий. Я уж выясню, кто тебя уполномочил портить мордашку моей победительницы.

— Он был взят на браконьерстве. А вообще, ей до этого что за дело?

— Он её кузен. — Питер бережно подхватывает меня под другую руку. — А она — моя невеста. Так что если вы хотите продолжить разбираться с ним — вам придётся сначала иметь дело с нами обоими.

Может, так оно и есть — мы единственные трое во всём дистрикте, кто отваживается оказать сопротивление властям. И это нам, конечно, ещё зачтётся. Но в этот самый момент всё, что меня заботит — это как сохранить жизнь Гейлу.

Новый глава миротворцев бросает взгляд на свою команду. Я с облегчением вижу знакомые лица старых приятелей из Котла. Судя по всему, они от устроенного шефом зрелища не в восторге.

Одна из них, женщина по имени Пурния — она регулярно покупает суп у Сальной Сэй — чётко, по-военному, выступает вперёд.

— Я полагаю, установленное для случая первой поимки количество ударов кнута уже отпущено, сэр. Если только вы не желаете вынести преступнику смертный приговор. Тогда его приведёт в исполнение расстрельная команда.

— Таков установленный здесь законом порядок? — спрашивает глава миротворцев.

— Так точно, сэр, — чеканит Пурния, и несколько других кивают в знак согласия. Я уверена, что на самом деле они ни о чём таком и отдалённого представления не имеют. В Котле «установленный законом порядок» для того, кто появится там с дикой индейкой, означает начало яростных схваток за индюшачью ножку — кто больше предложит.

— Ну что ж, очень хорошо. Забирайте вашего кузена, барышня. И если он очухается, то напомните ему, что попадись он в следующий раз — я сам лично возглавлю эту самую расстрельную команду.

Глава миротворцев плотно стиснутыми пальцами резко проводит по всей длине кнута, забрызгивая нас кровью. Затем он сматывает его аккуратными витками и уходит.

Большинство миротворцев гурьбой бредут за ним. Некоторые остаются и, схватив вялое тело Дария за руки и за ноги, отрывают его от земли. Я ловлю взгляд Пурнии, пока она ещё не ушла, и одними губами, беззвучно говорю: «Спасибо». Она не отвечает, но, уверена, она поняла.

— Гейл! — Я бросаюсь к нему, тереблю узлы на его запястьях. Кто-то передаёт нож, и Питер разрезает верёвки. Гейл падает на землю.

— Давай-ка поскорей доставим его к твоей матери, — говорит Хеймитч.

У нас нет носилок, но старуха-старьёвщица продаёт нам стол, служащий ей прилавком. «Только не говорите, где вы его раздобыли», — бормочет она, быстро упаковывая остатки своего товара. Площадь теперь почти пуста, все боятся выказывать сострадание. Но после того, что только что произошло, у меня не хватает духу кого-либо обвинять в трусости.

К тому времени, как мы кладём Гейла на стол вниз лицом, на площади остаётся лишь кучка людей. Хеймитч, Пит и пара шахтёров, работающих в одной бригаде с Гейлом, поднимают стол и несут его.

Ливи, девочка, живущая через несколько домов от нашей хибары в Шлаке, держится за безвольную руку Гейла. В прошлом году моя мать сумела вылечить её младшего братишку от ветрянки.

— Вам нужна помощь, чтобы отнести его домой? — Её серые глаза перепуганы, но настроена она решительно.

— Нет, но не могла бы ты сбегать к Хазелл и послать её к нам? — спрашваю я.

— Конечно! — Ливи сходу разворачивается на каблуках.

— Ливи! — окликаю я. — Пусть не берёт с собой детей.

— Хорошо. Я сама с ними останусь, — отвечает она и убегает.

— Спасибо! — Я подхватываю куртку Гейла и несусь вслед за остальными.

— Положи снега на это безобразие! — бросает мне Хеймитч через плечо. Я сгребаю в пригоршню снега и прикладываю его к щеке. Боль чуть притупляется. Мой левый глаз теперь всё время слезится, и в тускнеющем свете дня всё, что на что я способна — это поспевать за сапогами, месящими снег передо мной.

По дороге я слушаю, как Сердюк и Шип, товарищи Гейла по бригаде в шахте, выкладывают подробности о том, что произошло. Должно статься, Гейла, как и сотню раз до того, понесло прям в дом Крея, тот ить даёт хорошую цену за дикую индюшку. Ну и сходу напоролся на нового начальника миротворцев, его, слыхать, зовут Ромул Тред. Кто его знает, куда подевался Крей. Ещё сёдня утром он покупал самогонку в Котле и, кажись, всё ещё был главным, а теперь его и след простыл. Тред тут же арестовал Гейла, а как же — он же стоял там, держа в руке убитую индюшку, так что тут и говорить нечего, всё ясно. Слух, что с ним неладно, тут же разошёлся по городу. Его приволокли на площадь, заставили признаться в преступлении и тут же приговорили к порке кнутом. Когда барышня появилась на площади, ему уже всыпали никак не меньше сорока штук. Правда, он сомлел после тридцати...

— Счастье, что у него только одна индюшка и была, — говорит Сердюк. — Если б он туда заявился со своей обычной добычей, ему б так легко не отделаться.

— Он наплёл Треду, что, дескать, она бегала сама по себе по Шлаку, мол, пробралась через забор, а он её только пришиб дубинкой. Всё равно, считай, преступление. Но кабы они узнали, что он был в лесу, да ещё и с оружием, не сносить бы ему головы, — добавляет Шип.

— А что случилось с Дарием? — спрашивает Пит.

— Где-то после двадцати хлёстов он заступился, сказал, мол, хорош, стоп. Только он это не по-умному сказал, не по-официальному, как Пурния. Он хватанул Треда за руку, а тот и врезал ему по башке кнутовищем. Эх, не ждёт его ничего хорошего, — сокрушённо качает головой Сердюк.

— Да и нас всех тоже, — говорит Хеймитч.

Начинается снегопад, тяжёлые, мокрые хлопья делают видимость ещё хуже. Я, спотыкаясь, бреду по дорожке к своему дому, больше ориентируясь на слух. Из открывшейся двери на снег льётся золотистый свет. Моя мать, без сомнения, ожидавшая увидеть на пороге меня и собиравшаяся задать взбучку за долгое отсутствие без предупреждения, столбенеет при виде нашей процессии.

— Новое начальство, — роняет Хеймитч, и она кивает, будто других объяснений и не требуется.

Я преисполняюсь трепета, как всегда, когда вижу, как мать из женщины, зовущей меня на помощь при виде паука или мыши, преображается в женщину, не ведающую страха. Когда к ней приносят больного или умирающего... я думаю, только в эти моменты моя мать живёт полной жизнью.

В одно мгновение длинный кухонный стол вычищен, вымыт и накрыт стерильной белой простынёй. На неё кладут Гейла. Мать наливает кипяток из чайника в таз, одновременно отдавая распоряжения Прим, чтó нужно достать из медицинского шкафа: сушёные травы, и настойки, и какие-то аптечные флаконы... Я наблюдаю за руками матери, вижу, как её длинные, тонкие пальцы что-то сыплют и капают в таз с кипятком, потом пропитывают получившимся раствором салфетку. И опять следует приказ Прим — приготовить всё нужное для следующего раствора.

Мать бросает на меня мимолётный взгляд:

— Твой глаз не повреждён?

— Нет, — говорю, — только опух.

— Приложи ещё свежего снега, — командует она. Ясное дело, мои травмы могут и подождать.

— Ты спасёшь его? — умоляюще спрашиваю я маму. Она ничего не отвечает, лишь выкручивает салфетку и расправляет её в воздухе, чтобы немного охладить.

— Не волнуйся, — говорит Хеймитч. — До Крея порки случались частенько. Твоя мать знает, как лечить такие раны.

Времени до Крея я не помню. Я не застала предыдущего начальника миротворцев, так любившего порки. Но мать в то время, наверно, была в моём нынешнем возрасте и работала в аптеке своих родителей. Значит, уже тогда у неё были руки целителя.

Потихоньку, очень осторожно она начинает очищать и промывать истерзанную плоть на спине Гейла. Мой желудок скручивает. Чувствую себя такой ни на что не годной... Растаявшие остатки снега капают с перчаток, на полу натекает лужа. Пит усаживает меня в кресло и прикладывает к моей щеке салфетку с завернутой в неё свежей порцией снега.

Хеймитч просит Сердюка и Шипа идти домой. На прощанье он суёт по паре монет в их заскорузлые руки.

— Кто знает, как там оно пойдёт с вашей бригадой, — бормочет он. Они кивают и принимают деньги.

Входит запыхавшаяся Хазелл, щёки у неё красны от холода, волосы запорошены снегом. Без единого слова она падает на табурет у стола, берёт Гейла за руку и подносит её к своим губам. Мать не обращает на неё ни малейшего внимания. Она сейчас находится в особенной зоне, которая включает в себя только её и пациента, ну и, временами, Прим. И мы, и весь остальной мир могут подождать.

Даже её умелым рукам требуется долгое время, чтобы очистить раны, расправить уцелевшую кожу, нанести целебную мазь и наложить лёгкую повязку. По мере удаления с тела моего друга потёков крови я начинаю различать полосы от каждого удара кнута и чувствую, как ноет рубец на моём собственном лице. Я воображаю, как должны болеть сорок таких рубцов, и надеюсь только на то, что Гейл подольше останется без сознания.

Само собой, я слишком многого хочу. Когда наложена последняя повязка, с его губ срывается стон. Хазелл гладит его по голове и что-то нашёптывает ему, а мать и Прим перебирают наш невеликий запас болеутоляющих, из тех, что доступны только врачам. Их трудно достать, они очень дороги и на них огромный спрос. Матери приходится приберегать самые сильные из них для особо тяжёлых случаев, но как определить, тяжёлый это случай или нет? Для меня самая страшная боль — это всегда та, которая терзает в настоящий момент. Будь я на месте моей матери, у меня болеутоляющие разошлись бы мгновенно — я не выношу вида страданий. А моя мать в состоянии сохранить лекарства для тех, кто действительно находится на пороге смерти, чтобы облегчить им переход в мир иной.

Поскольку Гейл теперь в сознании, они останавливаются на травяной настойке, которую можно влить ему рот.

— Этого недостаточно! — говорю я. Они в недоумении смотрят на меня. — Этого недостаточно, поверьте, я знаю, какое это мучение! А эта штука только от головной боли помогает!

— Мы смешаем её со снотворным сиропом, Кэтнисс. Гейл сильный, выдержит. Травы и воспаление снимут... — спокойно начинает мать, но я ору на неё:

— Дай ему нормальное лекарство! Не твои дурацкие травы! Давай болеутоляющее! Да кто ты такая, чтобы решать, сколько он выдержит, сколько не выдержит!

При звуках моего голоса Гейл начинает ворочаться, пытаясь дотянуться до меня. Его дёргания приводят к тому, что свежая кровь пропитывает бинты, и он издаёт душераздирающий крик.

— Уберите её отсюда! — командует мать. Хеймитч и Питер буквально выносят меня из комнаты, а я, отбиваясь от них, осыпаю мать ругательствами. Они бросают меня на кровать в одной из гостевых спален и крепко держат, пока я не выбиваюсь из сил и не затихаю.

Лёжа там, шмыгая носом и захлёбываясь в слезах, еле просачивающихся сквозь опухшие веки и, в особенности, через щёлку заплывшего левого глаза, я слышу, как Пит рассказывает Хеймитчу о приговоре президента Сноу и о мятеже в Дистрикте 8.

— Она хочет, чтобы мы все бежали отсюда, — говорит Питер, но если у Хеймитча и есть какое-то мнение на этот счёт, он держит его при себе.

Через какое-то время входит мать и приступает к обработке моей раны. Покончив с этим, она берёт меня за руку, гладит по плечу, а Хеймитч рассказывает, что произошло с Гейлом.

— Значит, опять начинается? — спрашивает она. — Как когда-то?

— Похоже на то, — отвечает он. — Кто бы мог подумать, что мы когда-нибудь будем жалеть об уходе старины Крея?

Даже будь Крей порядочным человеком, его бы всё равно не любили — из-за униформы, которую он носил. Но в том-то и дело, что порядочным он не был. Весь дистрикт ненавидел бывшего главу миротворцев из-за его обыкновения за пригоршню медяков заманивать к себе в постель умирающих от голода молодых женщин. В особенно тяжёлые времена самые изголодавшиеся с наступлением темноты собирались у его дверей. Порой между ними завязывались драки за возможность, продав своё тело, заработать хоть немного денег для своей семьи. Если б я была постарше, когда умер мой отец, глядишь, и меня постигла бы та же участь. Вместо этого я научилась охотиться.

Я не знаю, что мать имеет в виду, говоря, что что-то «опять начинается», и слишком зла и разобижена на неё, чтобы спрашивать. Но, должно быть, мысль о возвращении худших времён крепко засела в моей голове, потому что когда раздаётся звонок в дверь, я вскакиваю, как пружиной подброшенная. Кого может принести сюда в такое время суток? Ответ один: миротворцев, конечно.

— Они его не получат! — цежу я сквозь зубы.

— Может, они за тобой пришли, — успокаивает меня Хеймитч.

— Или за тобой, — говорю.

— Это же не мой дом, — резонно возражает Хеймитч. — Сиди, я открою.

— Нет, я окрою, — тихонько говорит мать.

Однако мы все увязываемся за ней и провожаем её в переднюю. Звонок становится настойчивей. Когда мать открывает дверь, то на пороге мы видим не отряд миротворцев, а снежную бабу. С ног до головы засыпанная снегом, стоит Мадж. Она протягивает мне отсыревшую картонную коробку.

— Это тебе для твоего друга, — говорит она. Я сдёргиваю с коробки крышку — под ней лежит полдюжины тонких стеклянных колбочек с прозрачной жидкостью. — Это мамины лекарства. Она сказала, что я могу взять их. Пожалуйста, дайте их ему. — И не успеваем мы прийти в себя и остановить её, как она исчезает в снежной круговерти.

— Вот сумасшедшая, — ворчит Хеймитч, когда мы вслед за матерью возвращаемся в кухню.

Я была права: что бы моя мать ни дала Гейлу, этого явно недостаточно. Он изо всех сил стискивает зубы, кожа усыпана сверкающими каплями пота... Мать берёт одну из колбочек, наполняет шприц прозрачной жидкостью и делает укол. И почти сразу лицо Гейла начинает расслабляться.

— Что это за штука? — спрашивает Пит.

— Из Капитолия. Называется морфлинг, — отвечает мать.

— А я и не знал, что Мадж знакома с Гейлом, — говорит Пит.

— Мы раньше продавали ей землянику, — говорю я чуть ли не со злобой. А за что я, собственно, злюсь на Мадж? Уж наверяка не за то, что она принесла нам лекарство...

— Должно быть, она её очень любит... — произносит Хеймитч.

Вот что меня гложет — подозрение, что между Гейлом и Мадж что-то есть! Что-то мне эта мысль совсем не нравится.

— Она моя подруга, — угрюмо отрезаю я.

Сейчас, когда Гейл унесён наркотиком в царство, где нет боли, напряжение, похоже, отпускает нас. Прим кормит всех хлебом и жарким из тушёного мяса. Мы предлагаем Хазелл переночевать у нас, но ей надо вернуться домой, к остальным детям. Хеймитч с Питом не прочь остаться, но мать отсылает их по домам — спать. Она знает, что со мной спорить бесполезно, так что я остаюсь дежурить около Гейла, пока они с Прим отдыхают.

И вот мы с Гейлом на кухне одни. Я сижу на том табурете, где весь вечер сидела Хазелл, и держу своего друга за руку. Внезапно я провожу пальцами по его лицу, чего никогда не делала раньше — просто не было повода. Я трогаю его густые тёмные брови, очерчиваю изгиб подбородка, линию носа, касаюсь ямки на шее. Обвожу контур тёмной щетины на щеках и, наконец, дотрагиваюсь до его губ. Мягкие и полные, чуть потрескавшиеся... Его горячее дыхание обвевает мои пальцы.

Интересно, все ли выглядят моложе, когда спят? Потому что сейчас он — ну точь-в-точь тот мальчишка, на которого я наткнулась в лесу много лет назад, тот, что обвинил меня, будто я ворую его добычу из силков. Мы были два сапога пара: сироты, лишившиеся отцов, перепуганные, но решительно настроенные сделать всё, чтобы наши родные не умерли с голоду; отчаявшиеся, но больше не одинокие, потому что нашли друг друга. Я вспоминаю сотни прекрасных мгновений в лесу, ленивую послеобеденную рыбалку, день, когда учила его плавать; а ещё я как-то подвернула ногу, и он нёс меня домой на руках. Каждый из нас мог рассчитывать на помощь другого. Мы поддерживали друг друга, прикрывали друг другу спину, и вместе нам было не так страшно, потому что каждый боялся показать перед другим, что чего-то боится.

Впервые за всё время я в воображении меняюсь местами с Гейлом. Я представила себе, что это Гейл вызвался добровольцем за Рори на Жатве; что он насильно вырван из моей жизни; чтобы выжить, он становится возлюбленным какой-то неизвестной девчонки и возвращается домой вместе с ней. Они живут рядом. А потом собираются пожениться.

Ненависть, которую я испытываю к нему, к воображаемой девчонке, вообще ко всему на свете, — такая настоящая и такая жгучая, что я задыхаюсь. Гейл принадлежит мне! А я — ему! Всё остальное — немыслимо! И почему потребовалось, чтобы его засекли чуть ли не до смерти, чтобы я, наконец, поняла это?

Потому что я эгоистка. Трусиха. Потому что я из тех, кто, имея возможность принести пользу, предпочитает драпать; кто, спасая свою жалкую жизнь, бросает на произвол судьбы тех, кто не не может бежать. Вот какую девчонку встретил Гейл в лесу сегодня!

Неудивительно, что я выиграла Голодные игры. Ни один достойный человек на это не способен.

«Но ты же спасла Пита», — вяло думаю я.

А почему, собственно, я его спасла? Да потому, что прекрасно знала, что не сделай я этого, моя жизнь в Дистрикте 12 станет невыносимой.

Я упираюсь лбом в край стола, проникаясь невыносимым отвращением к самой себе. Мне надо было сдохнуть на арене! Хорошо, если б Сенека Крейн, по выражению президента, распылил меня на атомы, когда я вытащила те ягоды!

Ягоды. Я осознаю, что ответ на вопрос, что я собой представляю, заключён в этой пригошне ядовитых плодов. Если я достала их, чтобы спасти Пита потому, что знала, что вернись я без него, от меня стали бы шарахаться, как от зачумлённой — тогда я достойна презрения. Если я достала их, потому что любила Пита — тогда я всё равно думала прежде всего о себе, но меня хотя бы можно понять и простить. Но если я достала их, чтобы бросить вызов Капитолию — только тогда я чего-то стóю. Проблема в том, что я точно не знаю, что двигало мною в тот момент!

Может ли быть, что народ в дистриктах прав и что мои действия с ягодами были актом неповиновения, пусть даже и неосознанным? Ведь глубоко в сознании я должна понимать, что побег — это не выход. Вовремя смыться — недостаточно, чтобы раз и навсегда обеспечить безопасную жизнь себе, своим родным и друзьям. Даже если бы побег удался. Оттого, что я унесу ноги, жизнь других людей не изменится. Они будут продолжать подвергаться мучениям и издевательствам, как Гейл сегодня.

Жизнь в Двенадцатом дистрикте не так уж сильно отличается от жизни на арене Голодных игр. В какой-то момент тебе необходимо прекратить спасаться бегством, повернуться и встретиться лицом к лицу с тем, кто хочет твоей смерти. Самое трудное — это найти в себе для этого отвагу. Ну, положим, для Гейла никакой трудности нет. Он был рождён мятежником. Это я — я придумываю, как бы половчей сбежать...

— Прости меня! — шепчу я, наклоняюсь к нему и целую.

Его ресницы трепещут, и он смотрит на меня сквозь наркотический туман.

— Привет, Кошкисс!

— Привет, Гейл, — отвечаю.

— Я думал, что ты уже сбежала, — говорит он.

Мой выбор прост. Могу умереть в лесу, как загнанный зверь, а могу — здесь, борясь бок о бок с Гейлом.

— А я никуда больше не собираюсь. Останусь здесь и причиню им столько неприятностей, сколько смогу.

— Я тоже, — бормочет Гейл. Он еле успевает улыбнуться, прежде чем вновь проваливается в навеянное дурманом забытьё.

9.

Кто-то трясёт меня за плечо, и я выпрямляюсь. Оказывается, я уснула сидя, уронив голову на стол. Белая простыня оставила складки на здоровой щеке. Другая, та, что приняла на себя удар кнута, жгуче, мучительно ноет. Гейл пока ещё в забытьи, но его пальцы сомкнуты вокруг моих. Пахнет свежим хлебом. Поворачиваю застывшую шею и, само собой, вижу Пита — он вглядывается в меня глазами, полными боли. Наверно, он уже давно так стоит и смотрит на нас...

— Иди приляг, Кэтнисс. Я посижу с ним, — говорит он.

— Пит... Слушай, то, что я говорила вчера, ну, насчёт побега... — начинаю я.

— Я знаю, — прерывает он. — Ничего не надо объяснять.

В бледном свете зимнего утра я вижу буханки хлеба на разделочном столе. А ещё вижу синие круги у него под глазами. Интересно, заснул ли он хоть на минуту этой ночью? Вспоминаю, как вчера позвала его за собой и он согласился без возражений; о том, как он на площади стал бок о бок со мной, защищая Гейла; как готов на всё ради меня, тогда как я даю ему так мало взамен! Что бы я ни делала, всё равно кому-то от моих поступков больно.

— Питер...

— Иди спать! Пожалуйста... — говорит он.

Я наощупь поднимаюсь по лестнице, заползаю под одеяло и немедленно проваливаюсь в сон. Через какое-то время, в моём сне появляется Мирта, девушка из Второго дистрикта. Она преследует меня, пригвождает меня к земле и вытаскивает нож, чтобы изрезать мне лицо. Нож глубоко вонзается в щёку, рана широко разверзается. И тут Мирта начинает менять форму: её лицо удлиняется, вытягивается в морду, из кожи лезет тёмный мех, ногти на руках превращаются в когти, а вот глаза — глаза остаются неизменными. Она становится переродком, волкоподобным существом, вроде тех, что Капитолий напустил на нас в нашу последнюю ночь на арене.

Откинув назад звериную башку, она издаёт протяжный, жуткий вой, который подхватывают другие переродки. Мирта принимается лакать кровь, льющуюся из моей раны, и каждое касание её языка вызывает волну новой режущей боли. Я издаю сдавленный стон и разом просыпаюсь, вся дрожа и одновременно обливаясь пóтом. Прижав к изуродованной щеке руку, напоминаю себе, что это не Мирта, это Тред наградил меня этой мукой. Вот если бы Пит был здесь, если бы держал меня в своих объятиях!.. Но тут я соображаю, что больше не вправе желать этого. Я выбрала Гейла и восстание, тогда как совместное будущее с Питом — это сценарий Капитолия, а не мой.

Опухоль вокруг глаза немного спала, и теперь я даже могу чуть-чуть его приоткрыть. Отодвигаю занавески и обнаруживаю, что метель превратилась в самую настоящую снежную бурю. Окно — как бельмо на глазу: ничего не видно, только ветер воет, до ужаса напоминая завывания переродков.

Я радуюсь буре с её яростным ветром и снежными зарядами. Может, этого достаточно, чтобы реальные выродки, настоящие волки, иначе называемые миротворцами, держались сегодня подальше от моей двери? Несколько дней передышки, выработки плана вместе с Гейлом, Питом и Хеймитчем. Эта снежная буря — просто подарок для всех нас.

Однако, прежде чем сойти вниз и начать новую жизнь, я некоторое время размышляю: что, собственно, оно такое — эта новая жизнь? Ещё вчера я собиралась, забрав с собой всех своих родных и близких, среди зимы рвануть в глушь, в неизвестность. Предприятие, в лучшем случае довольно сомнительное: наверняка Капитолий так бы этого не оставил и пустился преследовать нас.

Но теперь-то я ввязываюсь в дело ещё более рискованное! Борясь против Капитолия, можешь заранее рассчитывать на его быстрое и безжалостное возмездие. Я должна быть готова к тому, что в любой момент меня могут арестовать. Как вчера: стук в дверь, банда миротворцев хватает за шкирку и... Скорее всего, меня будут ждать пытки. Увечья и мучения. На такую везуху, как пуля в лоб посреди городской площади, если им некогда будет со мной воизться, рассчитывать не приходится. Капитолийские власти — большие мастера по части изобретательных и разнообразных способов убийства. Только вообразив себе это всё, я уже обливаюсь холодным потом. Но давай-ка будем смотреть правде в лицо: я уже давно свыклась с этими постоянными страхами, просто загоняла их в дальний угол своего сознания. Я была трибутом на Играх. Мне угрожал сам президент. Получила кнутом по физиономии. Так или иначе я уже на мушке.

А теперь — самое трудное. Мне придётся признать тот факт, что мои родные и друзья могут разделить мою участь. Прим! Достаточно мне подумать о Прим — и моя решимость трещит по швам. Я обязана защищать мою сестру! Прячу голову под одеялом. Дышу так бурно, что вскоре весь кислород израсходован, я начинаю задыхаться. Я не могу позволить властям Капитолия причинить боль Прим!

И тут до меня доходит: они уже не раз причиняли ей боль. Они убили её отца в этих гнусных шахтах. Они спокойно давали ей помереть с голодухи. Они выбрали её трибутом, а потом заставляли смотреть, как её сестра дерётся не на жизнь, а на смерть на арене. Ей уже причинили куда больше боли, чем мне, когда мне было двенадцать.

Но боль моей сестры — лишь бледное подобие мучений, выпавших на долю Руты.

Я отбрасываю одеяло и втягиваю в себя холодный воздух, просачивающийся сквозь щели в оконных рамах.

Прим... Рута... Да ведь это именно ради них я должна идти на борьбу! То, что сделали с ними — это так отвратительно, что не поддаётся никаким оправданиям. Так низко, что другого выбора не остаётся. Никто не имеет права так поступать с ними!

Да, верно. Вот о чём нужно вспоминать каждый раз, когда меня будет пожирать страх. Что бы я ни делала, через что бы любой из нас ни прошёл — это всё ради них. Руте теперь уже ничем не поможешь — слишком поздно, но, может быть, ещё не поздно для тех пяти мордашек, что были обращены ко мне на площади Одиннадцатого дистрикта. Не поздно для Рори, и Вика, и Пози. И, конечно же, ещё не поздно для Прим.

Гейл прав. Если бы люди набрались смелости, для них сейчас была бы реальная возможность изменить свою жизнь. И ещё он прав, что раз уж я привела все эти силы в движение, то могла бы принести ещё больше пользы. Хоть я и не имею понятия, что в точности мне придётся делать, но отказаться от мысли спастись бегством — это уже первый, решительный шаг в правильном направлении.

Во время утреннего душа мой ум занят не тем, какие припасы мне надо взять с собой, ударяясь в бега, а тем, что пытается понять, как организован мятеж в Восьмом дистрикте. Такие массы людей, такие слаженные действия в противоборстве с Капитолием! Они заранее планировали мятеж, или он просто разразился сам собой, когда годы унижений и ненависти привели к взрыву? Как нам сделать то же самое здесь? Как отреагируют люди Дистрикта 12: присоединятся к восставшим или закроют двери и ставни?

Вчера площадь после порки Гейла очистилась так быстро! Но может это потому, что все мы чувствуем себя бессильными, беспомощными и не знаем, с какого конца приняться за дело?

Нам нужен кто-то, кто направлял бы нас и внушал веру в свои силы. И, уж конечно, это не я! Может быть, я и способствовала разгоранию мятежа, но вождём восстания может быть только человек твёрдых убеждений и беззаветной храбрости. А моим убеждениям только один день отроду, и мне ещё работать и работать, чтобы преодолеть свою трусость. К тому же, вождь должен быть способен увлечь людей словом, а из меня какой оратор...

Словом! Питер — вот кто умеет говорить так, что люди ловят каждое его слово! Он, я уверена, мог бы двинуть массы, если бы поставил себе такую задачу. Но, скорее всего, эта идея ему и в голову никогда не приходила.

Внизу мать и Прим хлопочут у постели больного. Судя по выражению его лица, действие лекарства ослабевает. Я настраиваюсь на очередной скандал, но стараюсь говорить спокойным голосом:

— Что, разве нельзя дать ему ещё дозу?

— Дам, если нужно будет. Сначала мы попытаемся обойтись обёртыванием снегом, — говорит мать. Она уже сняла с Гейла повязки. От его спины исходит поток жара. Мать накрывает воспалённую плоть чистой простынёй и кивает Прим.

Та подходит, перемешивая что-то в большой чаше. Это «что-то» выглядит как снег, но почему-то окрашено в нежно-зелёный цвет и издаёт приятный, свежий запах. Снег для обёртывания. Прим аккуратно распределяет содержимое чаши по простыне. По-моему, я слышу, как шипит измочаленная кожа Гейла, соприкасаясь с тканью, пропитанной подтаявшей снежной массой. Его глаза в замешательстве распахиваются, и он издаёт вздох облегчения.

— Какое счастье, что снега у нас предостаточно, — усмехается мать.

Я раздумываю, каково это — залечивать раны после порки в середине лета, в жарищу, когда даже вода в кране нагревается.

— А что ты делала в тёплые месяцы?

Между бровей у матери появляется складка:

— Отгоняла мух, — хмуро говорит она, а у меня при мысли об этом желудок в узел скручивается.

Мать заворачивает немного снежной массы в носовой платок и даёт мне. Стоит только приложить холодный компресс к рубцу на щеке, как боль отступает. В первую очередь, конечно, рана немеет от холода, но и травяная настойка, добавленная матерью, тоже успокаивает воспаление.

— Ой, как хорошо. А почему ты вчера не положила на Гейла снег?

— Раны должны были немного затянуться, — отвечает мать.

Ну что ж, ей лучше знать. Моя мать — мастер своего дела. Я чувствую угрызения совести за вчерашнее, за то, что обзывала её всякими словами, когда Хеймитч и Пит вынуждены были волоком тащить меня с кухни.

— Прости. За то, что орала на тебя вчера.

— Я слышала и похлеще, — отвечает она. — Люди плохо переносят, когда кто-то, кого они любят, страдает.

Кто-то, кого они любят! От этих слов язык у меня отнимается, как будто его тоже завернули в снег. Конечно, я люблю Гейла. Но какую любовь имеет мать в виду? А что я сама имею в виду, говоря, что люблю Гейла? Не знаю... Вчера, когда меня переполняли чувства, я поцеловала его. Но он наверняка этого не помнит. Или помнит? Надеюсь, что нет, не то всё только ещё больше запутается. Какие могут быть поцелуи, когда все помыслы надо направить на восстание? Я слегка встряхиваю головой, чтобы прояснить мозги.

— А где Пит? — спрашиваю.

— Пошёл домой, когда мы услышали, что ты встала. Не хотел оставлять хозяйство без присмотра во время бури, — отвечает мать.

— Интересно, он нормально добрался? — Когда на дворе буря, можно в трёх соснах заблудиться.

— Почему бы тебе не позвонить ему и не спросить?

Я направляюсь в кабинет, в который после встречи с президентом Сноу предпочитаю заходить как можно реже. Набираю номер, и спустя несколько гудков Пит берёт трубку.

— Привет. Хотела только узнать, нормально ли ты добрался домой, — говорю я.

— Кэтнисс, я живу через три дома от тебя.

— Да-да, конечно, но погода дрянь и всё такое... — бормочу я.

— Со мной всё в порядке. Спасибо, что позвонила. — Долгая пауза. — Как Гейл?

— Ничего, помаленьку. Мама и Прим делают ему обёртывание снегом.

— А как твоё лицо? — спрашивает он.

— Мне тоже приложили компресс из снега, — говорю. — Ты Хеймитча сегодня ещё не видел?

— Видел. Вусмерть пьян. Но я затопил ему печку и оставил хлеба, — отвечает Пит.

— Мне нужно поговорить с... с вами обоими. — Сказать больше я не осмеливаюсь — все наши телефонные разговоры наверняка записываются на плёнку.

— Думаю, надо подождать, пока буря не уляжется, — возражает Пит. — Всё равно до того, как всё не успокоится, ничего особенного происходить не будет.

— Не будет, — соглашаюсь я.

Буря бушует ещё два дня, и, наконец, выдыхается. Сугробы намело такие, что я утопаю в них по самую макушку. Ещё один день уходит на то, чтобы расчистить дорожку, ведущую из Посёлка Победителей в город. Всё это время я ухаживаю за Гейлом, лечу свою щёку снегом, всё время прокручиваю в голове то, что помню о мятеже в Восьмом дистрикте — а вдруг пригодится для нашего дела. Опухоль на лице понемногу спадает, остаётся лишь чёрный «фонарь» под глазом, а след от удара начинает чесаться — значит, подживает. Но при первой же возможности я звоню Питу и зову его прогуляться в город.

Мы поднимаем Хеймитча и тащим его за собой. Он упирается и вопит, но не с таким рвением, как обычно. Мы все понимаем — нам надо обсудить происшедшее, а наши дома в Посёлке Победителей — пожалуй, самое опасное для подобной беседы место. Фактически, мы идём, не произнося ни слова, до тех пор, пока последние  строения Посёлка не остаются за спиной. Я придирчиво оглядываю трёхметровые стены снега по сторонам узенькой расчищенной дорожки, прикидывая, не обрушатся ли они на нас.

Наконец, Хеймитч нарушает молчание.

— Ну что, значит, мы все собираемся пуститься в даль неведомую? — спрашивает он.

— Нет, — говорю, — больше нет.

— Неужто ты осознала все недостатки этого предприятия, солнышко? — спрашивает он. — И что, есть новые блестящие идеи?

— Я хочу поднять мятеж — брякаю я.

Хеймитч хохочет. Причём смех даже и не издевательский, а так, просто ржач. Это ещё хуже — значит, он не принимает меня всерьёз.

— Так, ладно, мне нужно выпить. Потом придёшь, расскажешь, как оно всё устроилось, — кривляется он.

— А у тебя есть план получше? — огрызаюсь я.

— Мой план — это проследить, чтобы всё было готово к твоей свадьбе, — рычит он. — Я позвонил и перенёс фотосессию, не сильно вдаваясь в подробности.

— Да у тебя и телефона-то нет!

— Его уже снова установили, Эффи подсобила, — хмыкает он. — Ты знаешь, она спрашивала меня, не хочу ли я быть твоим посажёным отцом. Сказал, что мечтаю, и чем скорее, тем лучше.

— Хеймитч! — В моём голосе слышны нотки мольбы.

— Кэтнисс! — передразнивает он меня. — Твоя идея — бред!

Мы замолкаем — навстречу нам проходит группа мужчин с совковыми лопатами, направляясь в сторону Посёлка Победителей. Может, они что-нибудь сделают с этими трёхметровыми снежными стенами. А когда мужчины, наконец, больше не могут услышать нас, площадь уже слишком близко. Мы выходим на неё и, не сговариваясь, застываем на месте.

«До того, как буря не уляжется, ничего особенного происходить не будет»,— так решили мы с Питом. Как же мы ошиблись! Площадь преобразилась. С крыши Дома правосудия свисает огромное полотнище с гербом Панема. Миротворцы в незапятнанно белых униформах вышагивают по чисто выметенной брусчатке. А так же дежурят на крышах, по большей части в устроенных там пулемётных гнёздах. Но самое отвратительное — это ряд новых сооружений в центре площади: помост для порки, несколько колодок, виселица.

— Шустрый этот Тред, времени зря не теряет, — молвит Хеймитч.

Через несколько улиц от площади в небо вдруг вздымается столб пламени. Ни одному из нас не надо спрашивать, что это такое. И так ясно — это взлетел на воздух Котёл. В моей голове проносятся лица Сальной Сэй, Оторвы, всех моих знакомых и приятелей, которые зарабатывали там себе на жизнь.

— Хеймитч, как ты думаешь, неужели все они... — Горло перехватывает, и я замолкаю.

— Не-е... Думаю, они вовремя сообразили, что к чему. Ты бы тоже сообразила, крутись ты там побольше, — говорит он. — Ладно, пойду-ка я узнаю, сколько спирту отпустит мне аптекарь. Мне необходимо растирание...

Он плетётся через площадь. Я взглядываю на Пита:

— Растирание? Зачем ему растираться? — Вдруг до меня доходит. — Нет! Нельзя, чтобы он это пил! Этот спирт может убить его, или, покрайней мере, ослепить! У меня дома есть самогонка на такой случай.

— У меня тоже. Может, ему этого хватит, пока Оторва не вернётся обратно в бизнес, — говорит Пит. — Мне нужно навестить своих.

— А мне нужно увидеться с Хазелл. — Я обеспокоена. Я думала, что как только буря стихнет, она тут же появится на нашем пороге. Но её ни слуху ни духу.

— Пойдем вместе. А в пекарню заскочу по дороге домой, — говорит он.

— Спасибо. — Внезапно я пугаюсь того, что могу найти в доме Гейла.

Улицы почти пустынны, что не так уж странно в это время суток, когда народ в шахтах, а дети в школе. Но в том-то и дело, что это не так. Я всё время ловлю взгляды, направленные на нас из приотворённых дверей или сквозь неплотно прикрытые ставни.

«Восстание... — размышляю я. — Какая же я дура...» У нашего плана врождённый порок, которого ни я, ни Гейл не сподобились увидеть. Восстание подразумевает нарушение законов, противодействие властям. Мы с ним занимались этим всю свою сознательную жизнь — или наши семьи, если уж на то пошло: браконьерство, торговля на чёрном рынке, оскорбительные высказывания в адрес Капитолия. Но для большинства жителей Дистрикта 12 поход в Котёл за покупками — слишком рискованное мероприятие. А я-то вообразила, что они соберутся на площади с булыжниками и факелами! Для них даже одного вида нас с Питом на улице достаточно, чтобы отогнать детишек от окна и поплотнее задёрнуть занавески...

Хазелл дома — нянчит тяжело больную Пози. По характерным пятнам сразу ясно — у девочки корь.

— Я не могла её оставить, — говорит Хазелл. — Я знаю, что Гейл в надёжных руках.

— Ну конечно! — говорю. — К тому же ему уже намного лучше. Мама говорит, что он сможет вернуться в шахту уже через пару недель.

— Если её к тому времени откроют, — ворчит Хазелл. — Поговаривают, что шахты закрыты до дальнейших распоряжений. — Она бросает нервный взгляд на свою пустую лохань.

— Тебе тоже пришлось прекратить работу? — спрашиваю.

— Официально — нет, но все теперь боятся обращаться ко мне.

— Может, это из-за снега — трудно добираться, — предполагает Питер.

— Нет, Рори сегодня обежал клиентов. Нечего стирать, говорят, — вздыхает Хазелл.

Рори обнимает мать:

— Ничего, мам, всё будет хорошо.

Я достаю из кармана пригоршню монет и кладу на стол.

— Я скажу маме, она пришлёт лекарство для Пози.

Как только мы выходим, я поворачиваюсь к Питу:

— Возвращайся. Я хочу прогуляться к Котлу.

— Я пойду с тобой, — говорит он.

— Нет, у тебя и так из-за меня неприятностей — выше крыши.

— Угу, и если я буду обходить Котёл десятой дорогой, то мои неприятности сами собой исчезнут? — Он улыбается и берёт меня за руку.

Мы вместе пробираемся по кривым, запутанным улочкам Шлака и выходим к горящему Котлу. Вокруг него даже не выставлен заслон миротворцев — и так понятно, что спасать здание никто не бросится.

От жара снег кругом растаял, и у моих ног течёт тонкий чёрный ручеёк.

— Угольная пыль, ещё со старых времён, — говорю я. Мельчайший угольный порошок забил все щели и дыры в стенах старого склада, въелся в доски пола. Удивительно, как эта пороховая бочка не взлетела на воздух раньше. — Мне нужно навестит Сальную Сэй.

— Не сейчас, Кэтнисс. Не думаю, что нашей компании сегодня кто-нибудь обрадуется, — возражает Пит.

Мы возвращаемся на площадь. Заходим в пекарню Мелларков, я покупаю несколько пирожных, а отец и сын обмениваются мнениями о... погоде. Никто не заговаривает об безобразных орудиях пыток, красующихся в каких-то метрах от входной двери. Покидая площадь, последнее, что я замечаю — это то, что среди миротворцев нет ни одного знакомого лица.

Дни идут, и положение только ухудшается. Шахты уже две недели стоят закрытыми, и к этому времени в Дистрикте 12 воцаряется голод. Число детей, подписавшихся на тессеры, вырастает до небес, но вместо зерна они частенько получают шиш без масла. Пайки урезают, продуктов не хватает, и теперь даже те, у кого есть деньги, выходят из магазинов с пустыми руками.

Когда шахты вновь открываются, заработная плата оказывается урезанной, рабочий день продлён, шахтёров без зазрения совести посылают в грозящие взрывом выработки. Пайки, с нетерпением ожидаемые в День Посылки приходят, но продукты в них не годятся для употребления и попорчены грызунами. Сооружения на площади теперь никогда не пустуют: людей жестоко наказывают за мельчайшие проступки, которые раньше никто и за нарушения не считал.

Оправившись, Гейл уходит домой. Мы с ним больше и словом не обмолвились ни о каком мятеже. Но я не могу не думать о том, что всё происходящее: тяжёлое положение в шахтах, публичные издевательства на площади — только усиливает решимость Гейла бороться против режима. Особенно угнетают его голодные лица родных. Рори подписан на тессеры — о чём Гейл даже разговаривать не в силах — и всё равно этого мало, если принять во внимание недоступность продуктов и запредельные цены на них.

Единственный проблеск света в этой страшной действительности — что мне удалось уговорить Хеймитча нанять Хазелл в качестве домработницы. Для неё эта работа означает немного дополнительных денег, а для Хеймитча — куда лучшие условия жизни. Теперь в его дом даже как-то странно заходить: кругом чисто, уютно, пахнет свежестью, на плите булькает и шкворчит обед. Правда, сам Хеймитч вряд ли замечает перемены: он занят отчаянной борьбой с зелёным змием. Мы с Питом стараемся получше распределить наши запасы самогона, но он почти уже закончился, а единственный раз, когда мне удалось увидеть Оторву, она сидела в колодках.

Когда я иду по улицам, то чувствую себя  парией... Публично меня избегают, но дома у нас недостатка в компании не наблюдается. К нам непрекращающимся потоком поступают больные и раненые, на кухне порой яблоку негде упасть; мать, которая уже давно перестала брать плату за свои услуги, сбивается с ног. Запас медикаментов, однако, настолько оскудел, что скоро её единственным средством лечения станет обёртывание снегом.

Леса, разумеется, под полным запретом. Ни-ни, ни под каким видом! Даже Гейл не отваживается бросить вызов приказу начальства. Но в одно прекрасное утро на это решаюсь я.

И не потому, что больше не выношу вида больных и умирающих, окровавленных спин, измождённых лиц детей. Не потому, что ненавижу грохот подкованных сапог миротворцев. И не зрелище всеобщих страданий гонит меня через дыру в ограде. Накануне вечером пришёл контейнер со свадебными платьями и запиской от Эффи, уведомляющей, что эти платья получили одобрение самого президента Сноу.

Какая ещё свадьба?! Он что, всерьёз собирается провернуть это идиотское мероприятие? Крышей поехал?! Чего он добивается? Хочет ублажить капитолийскую чернь? «Я обещал свадьбу, значит, свадьба будет», так, что ли? А потом прихлопнуть нас всех, как мух. Пусть это, дескать, послужит уроком дистриктам?! Не знаю. Я вывертов этого маньяка не понимаю. Кручусь и ворочаюсь в постели. Хватит, больше я этого не вынесу. Мне надо убраться отсюда, хоть ненадолго. Хоть на несколько часов.

Шарю в шкафу и нахожу теплоизолирующий зимний костюм, скоструированный Цинной специально, чтобы мне было в чём гулять на свежем воздухе во время Тура Победы. Водонепроницаемые сапоги, снегозащитный комбинезон, покрывающий меня с ног до головы, теплоизолирующие перчатки. Я обожаю свои старые охотничьи одёжки, но для похода, в который я отправлюсь сегодня, больше подойдёт вот это  высоко-технологичное одеяние. На цыпочках спускаюсь вниз, набиваю охотничью сумку припасами и выскальзываю из дома.

Пробираясь боковыми улочками и задними дворами, добираюсь до той дырки в заборе, что находится недалео от дома Рубы-мясничихи. Поскольку здесь рабочие ходят на шахты, снег весь затоптан, так что отпечатки моих ног не будут заметны. Бдительный Тред не уделил ограде должного внимания, видимо, считая, что ненастье и дикие звери — сами по себе надёжная охрана. И всё-таки, проползая под проволочной сеткой, я заметаю свои следы, пока не оказываюсь под защитным покровом деревьев.

Рассвет только-только занимается, когда я достаю из дупла лук и стрелы и принимаюсь пробивать дорогу в глубоких сугробах. Не знаю почему, но я твёрдо намерена добраться до моего озера. Может, меня тянет попрощаться с любимым местом, с памятью об отце и счастливых моментах, проведённых здесь, потому что, скорее всего, я больше никогда сюда не вернусь. А может, мне просто хочется подышать полной грудью. Плевать, пусть потом хватают, лишь бы мне увидеть моё озеро ещё один, последний раз.

Дорога занимает в два раза больше времени, чем обычно. Одежда, сделанная Цинной, отлично держит тепло, и я добираюсь до озера, под костюмом обливаясь потом, в то время как лицо задубело от мороза. Сияющий на ярком зимнем солнце снег ослепляет меня, к тому же я так измучена и погружена в свои невесёлые мысли, что не замечаю признаков чужого присутствия: тонкой струйки дыма из трубы, свежих следов на снегу, запаха распаренных сосновых почек. Я, фактически, почти уже заношу ногу на порог бетонной хижины и вдруг застываю на месте. И не из-за дыма, запаха или следов на снегу. За спиной у себя я слышу звук, в котором невозможно ошибиться — щелчок взводимого курка.

Инстинктивно, повинуясь второй, животной, натуре своего существа, я мгновенно разворачиваюсь, бросаю на лук стрелу и натягиваю тетиву, хотя, конечно, понимаю, что шансы не в мою пользу. Я вижу белую униформу миротворца, острый подбородок, светло-карий глаз, куда я сейчас всажу стрелу. Это женщина. Внезапно она бросает своё оружие на землю и протягивает ко мне руку в перчатке ладонью вверх. На ладони что-то лежит.

— Стой! — кричит она.

Я колеблюсь, не в силах понять, что происходит. Может, у них приказ захватить меня живьём? А потом они будут пытать меня до тех пор, пока я не оговорю каждого человека, с которым когда-либо была знакома.

«Ну-ну, — думаю я, — удачи!»

Мои пальцы уже готовы отпустить тетиву, когда я внезапно узнаю предмет на раскрытой ладони миротворца. Это круглый плоский хлебец, скорее даже крекер. Мокрый и серый по краям, но с чётким изображением в середине.

Часть II

Триумфальные игры

10.

Это моя сойка-пересмешница.

Что за бессмыслица? Моя птичка — на хлебце. Ну, я понимаю, что в Капитолии сойка-пересмешница — крик моды, вот её и изображают на украшениях и вообще где попало, но о какой моде может быть речь здесь?

— Что это? Что это значит? — отрывисто спрашиваю я, по-прежнему держа женщину на прицеле.

— Это значит, что мы на твоей стороне, — говорит дрожащий голос за моей спиной.

Ещё одна. Я её не видела, наверно, она была в доме. Но глаз от моей прежней цели я так и не отрываю. Возможно, новоприбывшая вооружена, но бьюсь об заклад — она вряд ли взведёт курок. Услышав щелчок — что будет означать мою неизбежную смерть — я немедленно убью её товарку.

— Иди сюда и стань так, чтобы я видела тебя! — приказываю я.

— Она не может, она... — начинает женщина с крекером, но я рявкаю: «Иди сюда!» — и слышу за спиной шаркающие шаги. Похоже, ходьба даётся ей с трудом. Вторая женщина, вернее, совсем ещё девчонка — на вид ей столько же, сколько и мне — прихрамывая, подходит к женщине с крекером. Она тоже одета в униформу миротворца, включая белый меховой плащ, но униформа на несколько размеров больше, чем ей, ходячему скелету, нужно. Оружия у неё нет, во всяком случае, я его не вижу. Обе её руки заняты — ими она опирается на грубый костыль, сделанный из обломанной ветви. На носке правого сапога налип ком снега, значит, эту ногу она и подволакивает.

Я внимательно разглядываю пылающее от мороза лицо девушки. Зубы у неё кривоваты, а над одним из шоколадно-карих глаз — тёмно-красное родимое пятно. Никакой она не миротворец. И уж тем более не жительница Капитолия.

— Кто вы? — спрашиваю я насторожённо, но уже не так воинственно.

— Меня зовут Сатин, — говорит старшая. Ей что-то около тридцати пяти. — А это Бонни. Мы — беженцы из Восьмого дистрикта.

Из Восьмого! Тогда им должно быть известно о мятеже!

— Где вы раздобыли униформу?

— Я украла её с фабрики, — отвечает Бонни. — Мы их там шьём. Только эта вот была для... ну, не для меня, словом. Потому она такая огромная.

— А оружие сняли с мёртвого миротворца, — говорит Сатин, проследив за моим взглядом.

— Этот крекер у тебя в руке... С птицей. Что это значит? — спрашиваю я.

— Ты разве не знаешь, Кэтнисс? — похоже, что Бонни искренне удивлена.

Они меня узнали. Ещё бы. Моё лицо ничем не прикрыто, и стою я в лесу, прилегающем к Дистрикту 12, нацелив на них стрелу. Кто же ещё это может быть, если не я?

— Птица похожа на ту, что на талисмане, который я носила на арене.

— Она не знает... — мягко говорит Бонни. — Может, она вообще ни о чём не слышала...

Внезапно мне захотелось показать, что кое-что мне всё-таки известно:

— Я знаю, что в Восьмом мятеж.

— Точно, поэтому нам и пришлось бежать, — говорит Сатин.

— Так, ну вот, вы оттуда выбрались. И что дальше? — спрашиваю я.

— Мы направляемся в Дистрикт Тринадцать, — отвечает Сатин.

— Тринадцать? — изумляюсь я. — Нет никакого Дистрикта Тринадцать. Его стёрли с лица земли!

— Семьдесят пять лет назад, — замечает Сатин.

Бонни переставляет костыль и морщится.

— Что у тебя с ногой? — спрашиваю.

— Лодыжку подвернула. Сапоги слишком велики, ну и...

Я закусываю губу. Нюхом чую — они говорят правду. И за этой правдой — масса информации, которую мне бы очень хотелось получить. Я делаю шаг вперёд и подбираю оружие Сатин, не опуская, однако, лука. Потом на мгновение приостанавливаюсь, вспомнив другой день здесь, в лесу — день, когда мы с Гейлом видели, как неизвестно откуда появился планолёт и захватил двух беглецов из Капитолия. Юношу убили на месте. Рыжеволосую девушку, как я узнала, прибыв в Капитолий, изуродовали и превратили в немую служанку. Таких слуг там зовут Авокс — безгласые.

— За вами нет погони?

— По-мому, нет. Они думают, мы погибли, когда фабрика взлетела на воздух, — отвечает Сатин. — Чистое везение, что мы живы.

— Ладно, пошли в дом, — киваю я на бетонную хижину. Они идут впереди, я, сжимая в руках оружие, — за ними.

Бонни сразу направляется к очагу и опускается на расстеленный перед ним форменный меховой плащ, должно быть, принадлежащий Сатин. Она протягивает руки к слабенькому огоньку, еле теплящемуся на конце обугленного чурбака. Кожа у неё такая бледная, что кажется прозрачной, и я вижу, как её пальцы на фоне огня просвечивают розовым. Сатин пытается подоткнуть лежащий на полу плащ вокруг дрожащей девушки.

Внутри очага на угольях стоит половина большой жестяной консервной банки, наполненная кипятком. Края у банки опасно зазубрены — можно здорово порезаться. В кипятке настаивается пригоршня сосновых почек.

— Чай завариваете? — интересуюсь я.

— Да вот, честно говоря, сами не знаем, что делаем. Я видела несколько лет назад, как кто-то заваривал сосновые почки на Голодных играх. По крайней мере, я так думаю, что это были сосновые почки, — смущённо говорит Сатин.

Дистрикт 8, насколько мне помнится, — это безобразный, загаженный мегаполис, многочисленные промышленные предприятия загрязяют воздух отвратительным вонючим дымом. Люди живут в обветшалых многоквартирных домах, нигде ни пучка зелени. Просто чудо, что эти двое до сих пор не окочурились. Они же отродясь живой природы не видали. Откуда им знать, как выжить в лесу!

— Припасы кончились?

Бонни кивает.

— Мы взяли, что могли, но у нас и было-то — кот наплакал. Продукты давно уже страшный дефицит. — Дрожь в её голосе уничтожает последние остатки моих сомнений. Передо мной всего лишь изголодавшаяся больная девочка, пытающаяся вырваться из лап Капитолия.

— Считайте, сегодня вам дико повезло, — говорю я, бросая свою охотничью сумку на пол. Народ дистрикта голодает, а у нас пока ещё всего полно, даже больше, чем нам надо. Так что я понемногу раздаю — то туда, то сюда. Конечно, у меня свои приоритеты: семья Гейла, Сальная Сэй, ещё кое-кто из бывших завсегдатаев Котла... Моя мать тоже помогает другим, в основном, своим пациентам. Сегодня утром я намеренно набила свою сумку под самую завязку: мать, конечно же, заметит, что запасы в кладовке изрядно потрёпаны, и решит, что её дочь пустилась в обход голодающих. Таким образом я обеспечила себе достаточно времени на поход к озеру, и мать не будет беспокоиться, куда я пропала. Я собиралась раздать свои припасы вечером, по дороге домой, но теперь ясно, что все они останутся здесь.

Я вытаскиваю из сумки две свежие булки с запечённым в их верхнюю корочку слоем сыра. У нас они не переводятся с тех пор, как Пит узнал, что я до них большая охотница. Бросаю одну из них Сатин, а другую аккуратно кладу на колени Бонни, понимая, что ей сейчас, наверно, трудно будет словить что-то на лету. Не хватало ещё, чтобы еда угодила в огонь!

— Ой! — вскрикивает Бонни. — Неужели это всё мне?!

В груди у меня словно что-то переворачивается — я слышу другой голос, голос Руты. Там, на арене. Когда я дала ей ножку грусёнка, она сказала: «Ой, а мне одной никогда раньше не доставалась целая ножка!» Изголодавшийся человек не в состоянии так сразу поверить своему счастью.

— Да, ешь давай, — говорю. Бонни держит булку так, будто боится, что та сейчас растает в воздухе, а потом принимается терзать её зубами и глотает не разжёвывая, не в силах сдержаться. — Ты лучше жуй как следует, не то подавишься.

Бонни кивает и пытается есть помедленнее. Знаю, как это трудно, когда ты так оголодал.

— Думаю, ваш чай готов. — Я вытаскиваю банку из угольев. Сатин вынимает из рюкзака две оловянные кружки, я наливаю в них чай и ставлю банку на пол, остывать. Они с Бонни садятся рядом, едят, дуют на чай и потихоньку, чтобы не обжечься, потягивают его маленькими глотками. Я в это время развожу огонь пожарче. Жду, пока они тщательно не оближут каждый палец, и спрашиваю:

— Так что с вами произшло?

И они принимаются рассказывать.

С тех пор, как закончились последние Голодные игры, недовольство в Восьмом дистрикте всё росло и росло. До известной степени, Восьмой, обеспечивающий тканями весь Панем, всегда был неспокоен. Но теперь одних разговоров стало мало, и было решено, что пора от слов переходить к делу. Текстильное производство — довольно шумное, уследить за разговорами практически невозможно: за грохотом машин трудновато подслушать слова, нашёптываемые прямо в ухо.

Сатин преподавала в школе, Бонни была её ученицей. Когда учебный день заканчивался, обе они отрабатывали ещё и черырёхчасовую смену на фабрике, специализировавшейся на изготовлении униформы для миротворцев. Несколько месяцев потребовалось Бонни, работавшей на складе предварительного контроля, чтобы раздобыть два комплекта униформы, собирая их по частям — там сапог, здесь брюки... Униформа предназначалась для Сатин и её мужа: как только восстание начнётся, весть о нём будет необходимо распространить за пределы Восьмого. Если в восстании примут участие и другие дистрикты — вот тогда можно будет рассчитывать на успех.

В тот день, когда мы с Питом выступали перед жителями Восьмого дистрикта, было проведено что-то вроде генеральной репетиции. Народ на площади расположился организованными группами, рядом с теми зданиями, которые подлежали захвату в начале восстания. В их число входили центры управления дистриктом: Дом правосудия, главный штаб миротворцев, главпочтамт — все они располагались на площади. Другими объектами особого внимания были железная дорога, зернохранилище, электростанция и склад боеприпасов.

В вечер моей помолвки, тот самый, когда Питер под направленными на нас камерами опустился на колено и в который раз признался в своей немеркнущей любви, в Восьмом дистрикте началось восстание. Прикрытие было идеальное. Наше интервью с Цезарем Фликкерманом было обязательным к просмотру. Это дало людям Дистрикта 8 повод, не вызывая подозрений властей, большим числом выйти на улицы, собраться на главной площади или в центрах многочисленных пригородов — чтобы смотреть интервью на установленных там экранах. Таким образом, все были на своих местах точно к назначенному часу — в восемь вечера. Лица закрыли масками, и преисподняя разверзлась.

Застигнутые врасплох и ошеломлённые численным превосходством, миротворцы поначалу были опрокинуты наступающими массами. Почтамт, зернохранилище, электростанция были сразу же захвачены. Оружие погибших миротворцев переходило в руки повстанцев. Все надеялись, что происходящее — не просто безумная затея отчаявшихся людей, что если донести весть о восстании до других дистриктов, то свержение правящего режима станет реальностью.

Ответная акция Капитолия не заставила себя ждать. Миротворцы стали прибывать тысячами. Планолёты дотла разбомбили опорные пункты повстанцев. В воцарившемся кровавом хаосе всё, что можно было попытаться сделать — это добраться домой живым. Менее чем через сорок восемь часов город вновь оказался под властью Капитолия. Затем последовали репрессии. В течение недели не было поставок продовольствия и угля, всем было запрещено покидать свои дома. Единственное, что показывали телевизоры — это казнь предполагаемых зачинщиков — их повесили на главной площади. Потом, в один прекрасный вечер, когда весь дистрикт оказался на грани голодной смерти, пришёл приказ вернуться к обычному распорядку жизни.

Для Сатин и Бонни это означало возвращение в школу. Улицы из-за воронок стали труднопроходимы, поэтому мои новые знакомые опоздали к началу смены на своей фабрике. Они были в ста метрах от неё, когда фабрика взлетела на воздух вместе со всеми, кто был внутри, включая мужа Сатин и всю семью Бонни.

— Должно быть, кто-то доложил Капитолию, что идея восстания пошла с нашей фабрики, — тихо говорит Сатин.

Подруги побежали к Сатин домой — там хранилась краденая униформа. Они наскребли провизии — сколько получилось, не стесняясь воровать у тех соседей, где, как они знали, никого не осталось в живых, — и отправились на вокзал. На складе у путей они переоделись в униформу миротворцев и, никем не замеченные, сумели пробраться в товарный вагон с тканями. Поезд направлялся в Дистрикт 6. Они покинули вагон, когда поезд остановился для дозаправки, и дальше путешествовали пешком. Скрываясь под покровом леса, идя вдоль путей, они два дня назад добрались до окрестностей Дистрикта 12. И тут Бонни подвернула лодыжку, и они вынуждены были сделать остановку.

— Теперь я понимаю, почему вы спасаетесь бегством. Но что вы ожидате найти в Дистрикте 13? — спрашиваю я.

Бонни и Сатин обмениваются напряжёнными взглядами.

— Мы и сами точно не знаем, — отвечает Сатин.

— Там же камня на камне не осталось, — говорю, — мы все видели репортажи оттуда.

— Вот в том-то и дело — они используют одну и ту же запись. По крайней мере, в Дистрикте 8 никто никогда не видел другой, — говорит Сатин.

— Что, правда? — Пытаюсь воспроизвести в памяти то, что когда-либо видела по телевизору о Тринадцатом.

— Ты помнишь, как они всегда показывают Дом правосудия? — продолжает Сатин. Я киваю: конечно, тысячу раз видела. — Если посмотреть очень внимательно, то можно заметить. В верхнем правом углу.

— Что заметить?

Сатин вновь вытаскивает свой крекер.

— Сойку-пересмешницу. Она мелькает там, пролетая мимо. Она всё время одна и та же.

— Дома у нас все думают, что они вновь и вновь используют одну и ту же старую запись, потому что не могут показать, что там, в Тринадацатом, происходит сейчас, — встревает Бонни.

Ой, что-то с трудом верится.

— И вы отправились в Тринадцатый, основываясь на такой ерунде? — фыркаю я. — На том, что птичка пролетает? Думаете, найдёте там новый город, с людьми и всё такое? А Капитолий лапки сложил и мило улыбается?

— Нет, — серьёзно отвечает Сатин. — Но может же так статься, что люди перебрались под землю, когда поверхность стала непригодна для жизни? А вдруг они сумели выжить? Мы думаем, Капитолий не осмеливается их тревожить, потому что раньше, до Тёмных дней, Тринадцатый дистрикт специализировался на ядерных исследованиях.

— Да они графит добывали! — говорю я. И вдруг начинаю сомневаться — ведь информация-то моя — из рук Капитолия.

— Да, несколько маленьких шахт у них было. Но их недостаточно, чтобы оправдать наличие такого большого населения. Это, пожалуй, единственное, что мы знаем более-менее точно, — говорит Сатин.

Моё сердце пускается вскачь. А если они правы? Неужто такое может быть? Неужто есть ещё место, помимо дикой пустоши, где можно скрыться? Безопасное место? Если люди в Тринадцатом каким-то образом выжили, то не лучше ли отправиться туда? Там я, скорее всего, смогу сделать что-то полезное, тогда как здесь просто сижу и дожидаюсь смерти. И потом... Если у людей в Дистрикте 13 есть оружие такой мощи...

— Но почему тогда они не помогают нам? — злобно рублю я. — Если это правда, почему они позволяют, чтобы мы жили так, как живём? Подыхаем от голода, умираем на Играх? — И внезапно во мне просыпается ненависть к Тринадцатому, его воображаемому городу и таким же призрачным жителям, сидящим и наблюдающим, как мы отдаём концы. Да они ничуть не лучше Капитолия!

— Мы не знаем, — шепчет Бонни. — Мы просто цепляемся за последнюю надежду — что они есть на свете...

Её слова возвращают меня к реальности. Это всё несбыточные мечты. Дистрикта 13 не существует, потому что Капитолий ни за что бы не позволил ему существовать. Скорее всего, они ошибаются насчёт телевизионной записи. Тоже мне нашли невидаль — сойка! Да их как грязи, и от них так же трудно избавиться. Так что если уж сойки пережили тотальную бомбёжку Дистрикта 13, то теперь-то они процветают вовсю!

У Бонни нет ни дома, ни семьи. Она не может ни вернуться в Восьмой, ни поселиться в другом каком-нибудь дистрикте. Конечно, она ухватилась за идею о независимом, свободном Тринадцатом! У меня не хватает духу напрямую выложить ей, что она гонится за мечтой, столь же призрачной, как дым. Может, им с Сатин удастся как-то выжить в лесу, хотя сомневаюсь. Но мне их так жаль, что я решаю помочь им, чем смогу.

Я отдаю им всё, что есть в моей сумке, по большей части — зерно и сушёные бобы; зато их много, хватит надолго, если они будут расходовать их с умом. Потом мы с Сатин выходим из дому, углубляемся в лес, и я пробую научить её основам охоты. Её оружие при необходимости может преобразовывать энергию солнца в смертельные силовые лучи, так что «боеприпасы» никогда не кончаются. Первая убитая ею белка превращается в обгорелый бесформенный комок, потому что заряд пришёлся прямо в тельце зверька. Но я всё равно показываю, как освежевать добычу. Ничего, постепенно Сатин набьёт руку.

Я срезаю новую палку-костыль для Бонни. Вернувшись обратно в хижину, стаскиваю с себя лишнюю пару носков и отдаю девушке, советуя ночью надевать их на ноги, а днём, когда ходишь, — набивать ими носки её сапог. И наконец, учу их, как пожарче растапливать очаг.

Они расспрашивают меня о положении в Двенадцатом дистрикте, и я рассказываю им о жизни под тяжёлой рукой Треда. Похоже, они думают, что это важная информация для тех, кто заправляет в Дистрикте 13, и я подыгрываю им, чтобы не лишать их надежды. Но когда свет за окном возвещает о скором наступлении вечера, я сознаю, что мне придётся покинуть их приятную компанию.

— Мне пора, — говорю я.

Они осыпают меня благодарностями и обнимают на прощание. В глазах Бонни стоят слёзы.

— Не могу поверить, что нам так повезло — встретить тебя! Все только о тебе и говорят с тех пор, как...

— Знаю, знаю. С тех пор, как я вытащила те ягоды, — с досадой говорю я.

Во время обратного пути начинает падать мокрый снег, но я почти ничего вокруг не замечаю. Мысли всё время вращаются вокруг новостей о восстании в Восьмом дистрикте и сомнительной, но такой дразнящей и увлекательной возможности существования Тринадцатого.

Во всяком случае, в одном я теперь убеждена: президент водил меня за нос. Никакие в мире поцелуи и заверения в неувядающей любви не могли предотвратить заварухи в Восьмом. Да, мой фокус с ягодами послужил искрой, но над разгоревшимся огнём я не властна. Так какого, спрашивается, надо было заявляться ко мне домой, зачем приказывать мне успокоить людские толпы демонстрацией моей безумной любви к Питу?

Да затем, чтобы отвлечь меня. Чтобы я не вздумала ещё больше раззадорить народ, и без того находящийся на грани взрыва. Ну и, само собой, позабавить жителей Капитолия. Наверняка, затея со свадьбой служит тем же самым целям.

Я уже почти около изгороди, когда замечаю на ветке сойку-пересмешницу. Она издаёт переливчатую трель. И тут до меня доходит, что я так и не получила объяснения, почему на крекере была изображена моя птичка и что это вообще означает.

«Это значит, что мы на твоей стороне», — сказала Бонни. На моей стороне? Какой-такой стороне? Я теперь что, нежданно-негаданно стала олицетворением идеи восстания? Неужели сойка на моей золотой булавке — символ сопротивления? Если так, то «моей стороне» что-то не больно сопутствует успех. Погляди только, что делается в Восьмом дистрикте!

Я прячу своё оружие в обычном месте — в дупле трухлявого дерева. Отсюда рукой подать до нашего старого дома в Шлаке. Приблизившись к изгороди, опускаюсь было на четвереньки, собираясь пробраться на ту сторону, на Луговину. Голова так занята сегодняшними событиями, что только внезапный крик совы приводит меня в чувство.

В меркнущем свете дня проволочная сетка выглядит такой же безобидной, как всегда. Но тут я слышу странный звук и вовремя отдёргиваю руку. Звук напоминает жужжание, что исходит от дерева, увешанного гнёздами ос-убийц. Он означает, что изгородь находится под напряжением.

11.

Ноги сами собой несут меня обратно под защиту деревьев, где я и затаиваюсь. Прикрываю рот рукой, чтобы рассеять и сделать менее заметным белый парок, в который превращается на морозе моё дыхание. В крови горит адреналин, выметая из головы все остальные сегодняшние заботы. Сосредоточиваюсь на этом новом, непредвиденном и грозном препятствии.

Что происходит? Тред включил ограду просто в качестве дополнительной меры безопасности, или ему стало известно, что сегодня я улизнула из-под его колпака? Что он намерен делать: держать меня за пределами дистрикта до тех пор, пока не обнаружит моё местонахождение и не арестует? А потом что — притащит на площадь и посадит в колодки? Высечет? Повесит?

«Ну-ка, без истерик!» — приказываю я себе. Мне не впервой быть застигнутой по ту сторону заграждения, по которому вдруг ни с того ни с сего пустили ток. На протяжении многих лет это случалось несколько раз, но тогда со мной всегда был Гейл. Мы с удобством устраивались на каком-нибудь подходящем дереве и пережидали, пока ток не отключат, а так оно в конце концов всегда и происходило. Если я, бывало, задерживалась допоздна, то Прим отправлялась к изгороди, чтобы проверить, не под напряжением ли она, и таким образом избавляла мать от ненужного беспокойства.

Но сегодня ни мать, ни сестра не знают о моей прогулке за ограду. Ведь я даже следы постаралась запутать. Так что если задержусь надолго, они, конечно, голову потеряют от тревоги. Я и сама едва не теряю присутствие духа, потому что сильно подозреваю, что неспроста, ох, неспроста ток включили как раз в тот день, когда я сбежала в лес...

Думаю, никто не видел, как я протиснулась под оградой, но кто ж его знает? И у деревьев есть глаза. Кто-то же донёс о том, что мы с Гейлом целовались вот на этом самом месте. Правда, это было среди бела дня и до того, как я стала вести себя намного осторожнее. А нет ли здесь, случайно, камер круглосуточного наблюдения? Я уже как-то гадала на этот счёт. Может быть, именно таким путём президент и узнал о поцелуе?

Когда я сегодня утром направлялась в лес, было ещё темно, но ведь и список тех, кого можно заподозрить в любви к прогулкам в лесу на свежем воздухе, длиной не отличается.

Я устремляю взгляд сквозь ограду на Луговину, но ничего подозрительного не вижу — только мокрый снег поблёскивает в свете, падающем из окон домов на окраине Шлака. Ни миротворцев, ни вообще каких-либо признаков того, что за мной начата охота. Знает Тред или не знает о том, что я покидала дистрикт, — в обоих случаях нужно действовать одинаково: мне необходимо вернуться обратно за ограду так, чтобы никто этого не заметил, а потом прикинуться, что весь день провела в городе.

Стоит хоть пальцем коснуться сетки или витка колючей проволоки, идущей по верху ограды, — и от меня останется лишь кучка обуглившихся косточек. Вряд ли я сумею сделать подкоп: во-первых, дело это долгое и я рискую, что меня обнаружат, во-вторых, земля всё равно насквозь промёрзла. Так что выбор невелик: не знаю, как, но мне нужно перебраться через верх изгороди.

Я пробираюсь между деревьями вдоль забора в поисках подходящей ветви — длинной и расположенной на достаточной высоте. Примерно через километр я натыкаюсь на один старый клён — по-моему, сгодится. Правда, ствол у него такой толстый и заледенелый, что на него так запросто не вскарабкаешься, тем более что внизу нет ветвей. Лезу на соседнее дерево, оттуда неуклюже перепрыгиваю на облюбованный клён и едва не срываюсь — кора больно скользкая. Но мне удаётся удержаться, и вот я медленно продвигаюсь по ветке, нависающей над колючей проволокой.

Смотрю вниз и понимаю, почему мы с Гейлом вседа предпочитали переждать в лесу, а не пытались перемахнуть через ограду таким вот образом. Если не хочешь поджариться, то приходится висеть довольно высоко над землёй — по меньшей мере, метрах в шести. Прикидываю, что моя ветка находится на высоте примерно восьми метров. Далековато и больновато падать. Даже у такого опытного по части лазания по деревьям человека, как я, захватывает дух. А что ещё остаётся делать? Можно было, конечно, поискать другую ветку, но уже почти совсем темно. Снегопад, луна не светит. Сейчас я, по крайней мере, ещё могу увидеть, куда приземлюсь, и выбрать подходящий сугроб, чтобы смягчить падение. Если бы даже и нашлась другая ветка, что весьма сомнительно, — то кто знает, куда бы я, в конце концов, угодила. Перекидываю свою пустую охотничью сумку на шею и медленно опускаюсь, пока не зависаю на руках. Секунду собираюсь с духом и... разжимаю пальцы.

Падаю, падаю... А потом — удар, да такой, что боль пронзает весь позвоночник до самого затылка. Секундой позже пятая точка бьётся о мёрзлую землю. Лежу в снегу, пытаясь прийти в себя и выяснить, что сломано, а что цело. Даже не вставая, могу точно сказать, что судя по боли, повреждены левая пятка и копчик. Вопрос только, насколько тяжело. Надеюсь, что всё ограничится синяками и ссадинами. Но когда я со стоном поднимаюсь на ноги, то начинаю подозревать, что всё-таки что-то сломано. Во всяком случае, идти я в состоянии, так что начинаю потихоньку двигаться, изо всех сил стараясь скрыть хромоту.

Мама и Прим не должны узнать, что я была в лесу. Нужно сделать себе какое-нибудь алиби, пусть жиденькое, неважно. Кое-какие лавки на площади ещё открыты, так что я захожу в одну из них и покупаю марлю для бинтов — у нас как раз заканчивается. В другой я беру пакетик леденцов для Прим. Одну пастилку бросаю себе в рот, с наслаждением ощущая, как ментол тает на языке, и вспоминаю, что это моя первая еда за весь день. Я ведь собиралась пообедать у лесного озера, но когда увидела, в каком состоянии Сатин и Бонни, то духу не хватило хоть что-то из еды взять себе.

К тому времени, когда я добираюсь домой, опираться на левую пятку уже вообще невозможно. Решаю, что совру матери, будто полезла на крышу нашего старого дома, чтобы заделать течь, и сорвалась. Что касается опустевшей сумки с провизией, то тут всё ясно, придумываю только, кому же я её отдала. Вваливаюсь в дом, готовая сходу упасть перед камином. И тут меня ждёт ещё одно потрясение.

В дверях нашей кухни стоят два миротворца, мужчина и женщина. Лицо женщины остаётся бесстрастным, а в глазах у мужчины я ловлю проблеск озадаченности. Меня, конечно же, не ждали. Они ведь были убеждены, что я застряла в лесу по ту сторону ожившей изгороди.

— Привет, — невозмутимо говорю я.

За их спинами появляется мать. Она старается держаться от них подальше.

— А вот и она, как раз к обеду, — деланно бодрым тоном говорит мать. Как раз к обеду, как же... Уже давно настало время ужина!

Раздумываю, снимать сапоги или нет. Обычно я, конечно, снимаю их, но сейчас боюсь, что не смогу сделать это, не пикнув. Так что довольствуюсь тем, что стягиваю мокрый капюшон и стряхиваю снег с чёлки.

— Чем могу помочь? — обращаюсь я к миротворцам.

— Нас послал глава миротворцев Тред с сообщением для вас, — цедит женщина.

— Они уже несколько часов ждут тебя, — вставляет мать.

Они ждали, думая, что я, конечно, не смогу вернуться. Хотели убедиться, что я либо поджарилась на заборе, либо застряла в лесу, и тогда можно было бы забрать моих родных на допрос с пристрастием.

— Должно быть, сообщение очень важное, — говорю я.

— Позвольте спросить, где вы были, мисс Эвердин? — спрашивает женщина.

— Вы лучше спросите, где меня не было, — отвечаю я с ноткой раздражения. Направляюсь в кухню, заставляя себя ступать на больную ногу как ни в чём не бывало, хотя каждый шаг отдаётся нестерпимой болью. Хладнокровно прохожу между блюстителями порядка прямо к обеденному столу. Бросаю на пол свою сумку и поворачиваюсь к Прим, которая застыла у камина. Обнаруживаю здесь также и Хеймитча с Питом — они сидят в креслах-качалках и сражаются в шахматы. Интересно, они сами по себе пришли, или их сюда «пригласили» миротворцы? Да ладно, как бы там ни было, я им рада.

— Так где тебя не было? — скучающе спрашивает Хеймитч.

— Ну... Я не смогла попасть к Козоводу, поговорить по поводу того, как обрюхатить козу Прим. Потому что кое-кто дал мне совершенно неверные сведения относительно того, где он живёт! — заявляю я, многозначительно глядя на Прим.

— Ничего подобного! — возражает та. — Я тебе точно сказала, куда идти!

— Ты сказала, что он живёт у западного входа в шахту, — утверждаю я.

— У восточного! — поправляет Прим.

— А я говорю, что ты сказала «у западного», потому что я ещё спросила: «У террикона?», а ты сказала: «Ну да»!

— У террикона, который у восточного входа, — терпеливо втолковывает Прим.

— А вот и нет. Когда ты такое сказала?

— Вчера, — гудит Хеймитч.

— Точно, она сказала «восточный», — поддакивает Пит. Он бросает взгляд на Хеймитча, и оба заливаются смехом. Я сердито сверлю Пита глазами, и тот пытается напустить на себя покаянный вид. — Извини, но что слышал — то и говорю. Ты никогда не слушаешь, когда с тобой разговаривают.

— Тебе же наверняка люди сегодня сказали, что он там не живёт, но ты и это пропустила мимо ушей, — укоряет Хеймитч.

— Хеймитч, заткнись, а? — бурчу я, ясно давая понять, что он прав.

Хеймитч с Питом хватаются за животы, а Прим позволяет себе улыбнуться.

— Ну и подумаешь. Пусть кто-нибудь другой позаботится о женихе для этой дурацкой козы! — взрываюсь я, а эти двое так и покатываются со смеху. Мне приходит в голову, как здророво они справляются со своей ролью — Хеймитч и Пит. Похоже, их ничто не выбьет из седла!

Я перевожу взгляд на миротворцев: мужчина улыбается, а вот женщина, по-моему, настроена весьма скептически.

— Что в сумке? — резко спрашивает она.

Она, должно быть, рассчитывает обнаружить там охотничью добычу или дикие растения — словом, то, что недвусмысленно разоблачит меня. Вываливаю содержимое сумки на стол:

— Смотрите сами!

— Ах, как чудесно! — восклицает мать, обнаружив марлю. — У нас бинты как раз заканчиваются.

Пит подходит к столу и запускает пальцы в пакетик с леденцами:

— О-о, мятные! — и кидает одну пастилку себе в рот.

— Не тронь, это моё! — Пытаюсь выхватить пакетик из его пальцев, но он кидает его Хеймитчу, который тут же опрастывает половину содержимого в свою пасть, прежде чем перебросить жалкие остатки хихикающей Прим. — Вам не леденцы, вам зубы повыбивать надо!

— Ах вот как? А всё потому, что мы правы! — Пит хватает меня в объятия. Я издаю еле слышный писк — мой копчик явно против тесного контакта. Пытаюсь выдать стон боли за возглас негодования. И Питер обо всём догадывается — он понимает, что со мной не всё ладно. — Ну хорошо, хорошо, Прим спутала — сказала «у западного». А у нас у всех голова с с дыркой. Довольна? — смеётся Питер и чмокает меня.

— Так-то лучше, — ворчу я, смягчаясь. Потом взглядываю на миротворцев, словно внезапно вспоминаю об их присутствии. — Так что у вас за сообщение?

— От главы миротворцев, — говорит женщина. — Он велел  вам передать, что изгородь вокруг дистрикта будет теперь под напряжением круглые сутки.

— А что, разве до сих пор было не так? — с невинным, даже, пожалуй, слишком невинным видом спрашиваю я.

— Он считает, что это будет небезынтересно для  вашего кузена, — говорит она.

— Спасибо, я ему передам. Уверена, мы все теперь будем спать куда спокойнее, когда эта прореха в системе безопасности залатана. — Я знаю, что играю с огнём, но зато какое удовольствие выплюнуть этакий комментарий прямо им в глаза!

Женщина стискивает зубы. Дела пошли не как задумано. Но поскольку других приказов у неё не имеется, она лишь сухо кивает мне и удаляется. Мужчина спешит вслед за ней.

Как только мама запирает за ними дверь, я без сил прислоняюсь к столу.

— Что с тобой? — спрашивает Пит, поддерживая меня и не давая упасть.

— Ох, я повредила левую ногу. Пятку разбила. И у копчика тоже сегодня выдался неудачный день. — Пит помогает мне доковылять до одного из кресел-качалок, и я опускаюсь на мягкую подушку.

Мать стаскивает с меня сапоги. — Что случилось?

— Упала, — бормочу, — поскользнулась на льду. — В четырёх парах устремлённых на меня глаз читается недоверие. Однако все мы убеждены, что в доме полно «жучков», и потому так запросто, в открытую, не поговоришь. Не время и не место.

Сняв с моей левой ноги носок, мать прощупывает пятку. Я вздрагиваю.

— Здесь, скорее всего, перелом, — говорит она и проверяет другую ногу. — С этой, похоже, всё в порядке.

По её мнению, копчик только сильно ушиблен. Прим посылают за моей пижамой и халатом. Я переодеваюсь, после чего мать подставляет под мою ногу мягкий пуфик и прикладывает к многострадальной пятке компресс из снега. Я уминаю три огромных тарелки жаркого из тушёнки и полбатона хлеба. Остальные культурно кушают за столом. Я не отрываясь смотрю на огонь, вспоминая Бонни и Сатин и надеясь, что тяжёлый мокрый снег укрыл оставленные мной следы.

Прим подходит и усаживается около меня на пол, прислонив голову к моему колену. Мы посасываем мятные пастилки, и я заправляю её мягкие светлые волосы ей за ухо.

— Как там у тебя дела в школе? — спрашиваю я.

— Всё отлично. Мы проходим про побочные продукты угольного производства. — Некоторое время мы обе смотрим на огонь. — Ты разве не собираешься примерить свои свадебные платья?

— Не сегодня. Может быть, завтра.

— Тогда подожди, когда я приду домой, хорошо?

— Конечно.

«Если они не арестуют меня до той поры».

Мама даёт мне чашку ромашкового чая с добавлением снотворного сиропа, и я тут же начинаю клевать носом. Она перебинтовывает мою несчастную ногу. Питер вызывается помочь мне добраться до постели. Я было пробую идти своими ногами, лишь опираясь на его плечо, но меня так шатает, что ему остаётся  только сгрести меня в охапку и отнести наверх на руках. Он укладывает меня в постель и желает спокойной ночи, но я цепляюсь за его руку и не отпускаю. Побочное действие у снотворного сиропа такое же, как у алкоголя — снимаются тормоза, а я знаю, что мне нельзя ляпать языком что попало. Но я не хочу, чтобы он уходил! Сказать по правде, я хочу, чтобы он лёг со мной, чтобы был здесь, когда я проснусь после очередного кошмара. Но понимаю, что по какой-то мне самой не ясной причине я не имею права просить его об этом.

— Не уходи! Дай я сначала засну, — прошу я.

Питер сидит у кровати, согревая мою ладонь теплом своих рук.

— Я уж было решил, что ты опять передумала. Ну... когда ты не пришла к обеду...

Я хоть и в заторможенном состоянии, но догадываюсь, что он имеет в виду. Ограда под напряжением, у меня дома поджидают миротворцы, а меня-то и нет... Неудивительно, что он подумал, будто я всё-таки сбежала и, скорее всего, вместе с Гейлом.

— Нет, я бы обязательно сказала тебе. — Притягиваю к себе его руку и прислоняюсь щекой к тыльной стороне его ладони, улавливаю едва заметные запахи корицы и укропа — должно быть, Пит пёк сегодня хлеб. Мне так хочется рассказать ему о Бонни и Сатин, о восстании в Восьмом дистрикте и о призраке воскресшего Тринадцатого... Но это небезопасно. К тому же моё сознание постепенно затуманивается, так что единственное, что я успеваю сказать, прежде чем отключаюсь, это: «Останься со мной...»

Я ещё могу слышать, что он что-то шепчет в ответ, но уже не в силах понять — что.

Мама даёт мне как следует выспасться. Уже полдень, когда она будит меня, чтобы осмотреть мою бедную пятку. Мне приказано неделю лежать. Кто бы возражал, но только не я — чувствую себя препаршиво. И дело не только в пятке и копчике. Я страшно устала, всё тело ноет от изнеможения. Мама нянчится со мной, подаёт мне завтрак в постель, накидывает лишнее одеяло... А я лишь валяюсь, таращусь в окно на зимнее небо и гадаю, во что всё это выльется.

Много размышляю о Бонни и Сатин, о свадебных платьях, сваленных в кучу где-то на первом этаже... А ещё о том, что будет, если Тред выяснит, каким образом я умудрилась перемахнуть через забор. А вдруг арестует? Хотя смешно — он бы мог запросто арестовать меня за прошлые преступления, но, видать, чтобы сделать это, ему необходимо нечто из ряда вон выходящее — я ведь теперь Победитель.

Интересно, а президент в контакте с Тредом? Правда, прежнего главу, Крея, он и знать не знал, но ведь теперь, когда я представляю собой проблему общенационального масштаба, президент наверняка тщательно инструктирует Треда, как тому себя вести. Или, может, Тред действует по собственной инициативе? Во всяком случае, ясно одно: они оба сошлись на том, что лучше всего будет держать меня здесь, в Двенадцатом, взаперти за электрической изгородью. Даже если бы мне удалось изобрести способ преодолеть эту преграду — например, забросить верёвку на ту самую ветку и вскарабкаться по ней — то о том, чтобы взять с собой родных и друзей не может быть и речи. Да к тому же я обещала Гейлу, что останусь здесь и буду бороться вместе с ним.

В течение нескольких следующих дней меня каждый раз трясёт, когда раздаётся стук во входную дверь. Однако никто за мной так и не пришёл, так что напряжение начинает понемногу спадать. А тут ещё Питер рассказывает, что в некоторых секциях ограды ток опять отключён, потому что бригады ремонтников укрепляют нижнюю часть сетки. По-видимому, Тред думает, что я каким-то образом исхитрилась пролезть под изгородью, хотя по ней и шёл ток смертельно высокого напряжения. Ну и хорошо, народ хоть вздохнёт свободно, пока миротворцы заняты чем-то ещё, кроме издевательств над людьми.

Пит заходит каждый день, приносит любимые булки с сыром и помогает мне работать над книгой, которая ведётся в нашей семье с давних времён. Это старый фолиант в кожаном переплёте и с листами из пергамента. Один из предков моей матери, травник, начал составлять её ещё в незапамятные времена. Книга состоит из множества страниц, заполненных чернильными рисунками растений и описаниями их целительных свойств. Отец добавил секцию о съедобных растениях — я проштудировала её от и до, и это помогло нам выжить после его смерти.

Уже давно мне хотелось занести в книгу и мои знания: кое-что я почерпнула из собственного опыта, другому научилась у Гейла, а третьему — в процессе подготовки к Играм. Раньше я не могла этим заняться, потому что художник из меня ещё тот, а ведь очень важно, чтобы рисунки были выполнены точно, вплоть до малейших деталей. Вот этим и занялся Пит. Некоторые растения он знает сам, другие у нас имеются в сушёном виде, а прочие я ему досконально описываю. Он делает наброски на простой дешёвой бумаге до тех пор, пока я не остаюсь полностью удовлетворена ими, и только тогда ему разрешается сделать рисунок в книге. После этого я аккуратным, чётким почерком записываю всё, что знаю об этом растении.

Эта тихая, кропотливая работа требует полной сосредоточенности, что помогает мне хоть ненадолго забыть о своих печалях. Люблю наблюдать за руками Пита, когда чистая страница под его проворными пальцами покрывается яркими красками, внося радостный колорит в нашу до той поры желтовато-чёрную книгу. Когда он поглощён работой, его лицо выглядит по-особому. Обычное, лёгкое выражение сменяется другим — напряжённым и отстранённым, как будто он сейчас полностью погружён в свой внутренний мир. Временами я видела у него такое выражение и раньше: на арене, или когда он  выступал перед толпой, или как тогда, в Дистрикте 11, когда он отвёл направленный на меня миротворцем ствол. Я даже не совсем понимаю, что значит это выражение.

К тому же я иногда ловлю себя на том, что не отрываясь любуюсь его ресницами. Обычно их не замечаешь — до того они светлые. Но сейчас, в такой близости к нему, я вижу, как они золотом горят в солнечных лучах, проникающих в окно. И они такие длинные, что непонятно, как они не запутываются, когда он моргает.

Как-то в один из таких дней Пит внезапно прекращает раскрашивать цветок и поднимает на меня взгляд так неожиданно, что я вздрагиваю — как будто он поймал меня на подглядывании за ним... чем я, в общем-то, можно сказать, и занималась. Но он лишь замечает:

— А знаешь, мне кажется, это первый раз за всё время мы делаем вместе что-то нормальное.

— Точно, — соглашаюсь я. Наши отношения носят на себе отпечаток Голодных игр, о какой нормальности можно в этом случае говорить? — А что, разнообразие — это здорово!

Каждый день после полудня он несёт меня на руках вниз — сменить обстановку, и я всем действую на нервы, включая телевизор. Обычно мы смотрим его, только если что-то обязательно к просмотру, потому что смесь пропаганды с демонстрацией мощи и силы Капитолия — сюда же относятся и постоянно повторяемые сюжеты из семидесятичетырёхлетней истории Голодных игр — вызывает тошноту, настолько она мерзкаа. Однако сейчас я ни за что не хотела бы пропустить некий особенный сюжет: о сойке-пересмешнице, на эпизоде с которой Сатин и Бонни основывают все свои надежды. Знаю, что это глупо, но надо с этим окончательно разобраться. И навсегда выбросить из головы идею о процветающем Тринадцатом дистрикте.

Я охочусь, конечно, прежде всего за какой-нибудь новой историей о Тёмных днях. На экране — дымящиеся руины Дома правосудия Тринадцатого дистрикта и... В верхнем правом углу экрана мелькают чёрно-белые крылья сойки-пересмешницы! Это, конечно, ещё ничего не доказывает. Это всё тот же старый репортаж, идущий с тем же старым комментарием.

Однако несколькими днями позже кое-что привлекает моё внимание. Главный диктор читает что-то о недопоставках графита, тормозящих производство в дистрикте 3. Они переключаются на то, что выдаётся за прямой репортаж. Женщина-репортёр, одетая в защитный костюм, стоит напротив руин здания Дома правосудия в Тринадцатом. Сквозь маску она вещает, что, к несчастью, самое свежее исследование, проведённое сегодня, подтвердило, что шахты в Тринадцатом дистрикте по-прежнему слишком токсичны для использования. Конец истории. Но как раз перед тем, как камера переключается на главного диктора, я, вне всяких сомнений, вижу на экране взмах всё тех же чёрно-белых крыльев сойки-пересмешницы.

Репортёршу попросту вставили в старый клип. Её и духу не было в дистрикте 13! Что в свою очередь вызывает закономерный вопрос: «Что же там такое?»

12.

После этого валяться в постели становится труднее. Меня обуревает жажда деятельности: надо выяснить побольше о таинственном дистрикте, и в случае чего — принять участие в низвержении Капитолия. А вместо этого я сижу без дела, запихиваюсь сырными булками и любуюсь Питом, делающим наброски. Иногда забегает Хеймитч — поделиться городскими новостями, и ничего хорошего он пока ни разу не рассказал. Ещё больше людей подвергается наказаниям и ещё больше умирает голода.

Зима уже сдаёт позиции, когда моя нога начинает идти на поправку. Мать заставляет меня делать упражнения и разрешает понемногу ходить.

Сегодня ночью я собираюсь как следует выспаться, а утром отправлюсь на прогулку в город. Но, проснувшись, обнаруживаю у себя над головой Вению, Октавию и Флавия, сияющих от счастья.

— Сюрпри-из! — визжат они. — Мы приехали пораньше!

После полученного мною удара кнутом по лицу Хеймитчу удалось задержать их визит на несколько месяцев, чтобы я успела хоть немного залечить шрам. Я не ожидала их ещё по крайней мере недели три. Но пришлось натянуть маску радости: ах, я вне себя от счастья, наконец я смогу выполнить фотосессию, я так рада, так рада... Мать развесила все платья — только бери и натягивай, но должна признаться: я не сделала ни единой попытки напялить на себя хотя бы одно из них.

После набивших оскому ахов и охов относительно моего наплевательского отношения к собственной красоте, они немедля приступают к работе. Их самая большая забота — это, конечно, моё лицо; хотя я считаю, что мать просто замечательно справилась со своей задачей: от ужасного рубца на щеке осталась только бледно-розовая полосочка. Порки кнутом — дело для столичных жителей немыслимое, так что я рассказываю им сказку про то, как поскользнулась на льду и порезалась его жёсткой кромкой. И тут же соображаю, что привела ту же причину и для травмированной ноги, ведь нужно же было как-то объяснить, почему для меня будет сущим мучением ходить на высоких каблуках. Но Флавий, Октавия и Вения — народ доверчивый, так что допрос с их стороны мне не угрожает.

Поскольку мне предстоит побыть бесшёрстной только несколько часов, а не недель, решено меня побрить, а не вырывать волосы при помощи воска. Мне опять-таки приходится вымокать в ванне, наполненной чем-то непонятным, правда, оно хотя бы не такое мерзкое, как раньше. И не успеваю я опомниться, как они уже принимаются за мою причёску и боевую раскраску. Как всегда, у них полон рот новостей, которые я, по своему обычаю, старательно пропускаю мимо ушей. И тут Октавия выдаёт комментарий, мгновенно привлекающий моё внимание. Собственно, это так, заметка мимоходом о том, как ей не удалось раздобыть креветок для вечеринки. Тем не менее, её слова заставляют меня встрепенуться:

— А почему это тебе не удалось? Не сезон или что? — спрашиваю я.

— Ох, Кэтнисс, да у нас уже несколько недель невозможно раздобыть никаких морепродуктов! — жалуется Октавия. — Понимаешь ли, в Четвётром дистрикте всё время штормит.

В моей голове раздаётся звоночек. Морепродукты тю-тю. Уже несколько недель. Четвёртый дистрикт. Помню, во время Тура Победы толпа там едва сдерживала ярость... Внезапно я проникаюсь уверенностью в том, что в Четвёртом «штормит» по-серьёзному.

Начинаю как бы невзначай расспрашивать, с какими ещё трудностями им пришлось столкнуться этой зимой. Они ведь не привыкли к недопоставкам чего бы то ни было, так что любой дефицит выбивает их из колеи. К тому времени, когда я готова одеваться, они успевают вволю наплакаться о нехватке различных товаров: от крабового мяса и музыкальных чипов до шёлковых лент, и это даёт мне возможность прикинуть, какие из дистриктов в огне. Морепродукты — Четвёртый, электроника — Третий. Ну и, само собой, ткани из Восьмого. При одной мысли о таком широком распространении «шторма» у меня мороз по коже идёт от страха и радостного возбуждения.

Я бы так и продолжала расспрашивать их до бесконечности, но появляется Цинна — обнять меня и проверить, как продвинулось дело с макияжем. Его глаза так и вперяются в шрам у меня на щеке. Почему-то я убеждена, что он в сказочку про падение на лёд не верит ни капли. Однако Цинна не задаёт вопросов. Вместо этого он маскирует шрам толстым слоем пудры, и последние еле видные свидетельства служебного рвения Треда исчезают.

Съёмки будут проводиться внизу, в гостиной, там уже установлены юпитеры. Эффи в своей тарелке — командует всеми, кто под руку подвернётся: «У нас график, не задерживаемся, работаем, работаем!..» Вообще-то, это совсем неплохо, если учесть, что у нас шесть разных нарядов, для каждого предназначен свой головной убор, свои туфли, драгоценности, причёска, макияж, обстановка, освещение... Кремовые кружева, красные розы и тугие локоны. Атлас цвета слоновой кости — к нему золотые татуировки и зелёные веточки. Платье, расшитое алмазами, вуаль с драгоценными камнями — и всё это в лунном свете. Тяжёлый белый шёлк, рукава, ниспадающие до самого пола, жемчуг...

Расквитавшись с одним нарядом, не мешкая переключаемся на следующий. Такое впечатление, что я превратилась в тесто, которое месят, формуют, снова месят, снова формуют... Мать умудряется между делом сунуть мне в рот чего-нибудь пожевать и дать чаю — запить, пока остальные трудятся надо мной не покладая рук. И всё равно к концу съёмок я выжата, как лимон, и голодна как волк. Ну хоть теперь-то я могу пообщаться с Цинной?! Да где там! Эффи выгоняет всех за дверь, и мне остаётся только удовольствоваться обещанием поговорить по телефону.

Скоро станет темно, ноги у меня чуть ли не отнимаются от всей этой издевательской обуви, так что  о прогулке в город можно забыть. Вместо этого отправляюсь наверх, смываю слои штукатурки и кондиционера, потом спускаюсь вниз — просушить волосы у камина. Мама и Прим, как раз успевшая прибежать из школы, чтобы увидеть два последних платья, взахлёб обсуждают мои наряды. Похоже, они обе в восторге от фотосессии. И только упав без сил в постель, я догадываюсь почему. Они надеются, что вся эта кутерьма означает: мне ничто не угрожает. Они думают, что Капитолий посмотрел сквозь пальцы на моё вмешательство в наказание Гейла — иначе зачем все эти хлопоты и безумные траты, если бы у них были планы расправиться со мной?

Как же, держи карман.

Очередной кошмар. Я бегом продираюсь через лес, на мне шёлковое свадебное платье, грязное и изорванное. Длиннющие рукава цепляются за колючки и ветви. За мной гонится стая трибутов-переродков: они всё ближе и ближе, меня обдаёт их жарким, зловонным дыханием, с их обнажённых клыков капает слюна... Я с криком просыпаюсь.

Скоро рассвет, так что не стоит и пытаться заснуть опять. Кроме того, сегодня мне позарез нужно выйти из дому, поговорить с кем-нибудь... Гейл отпадает, он весь день в шахте. Но мне просто необходимы либо Хеймитч, либо Питер, либо ещё хоть кто-нибудь, кому можно было бы рассказать обо всём том, что стряслось со мной со времени похода к озеру. О встреченных в лесу беженцах, об ожившей изгороди, о якобы возродившемся Тринадцатом, о дефиците товаров в Капитолии.

Я завтракаю с мамой и Прим и вылетаю из дома в поисках исповедника. В воздухе чувствуется тёплое дыхание весны. Самое подходящее время для восстания, думаю я. Каждый, кто благополучно пережил зиму, чувствует прилив новых сил.

Пита нет дома, наверно, пошёл в город. Вот это да — Хеймитч, гляди, уже возится на кухне, в такой ранний час... Вваливаюсь к нему без стука. Кругом ни соринки. Слышно, как наверху метёт полы Хазелл. Хеймитч нельзя сказать чтобы вдребезги пьян, но и трезвым его тоже не назовёшь. Должно быть, слухи о том, что Оторва вернулась к прежнему занятию, верны. Не успеваю подумать, что надо бы оставить его проспаться, как он предлагает мне пройтись в город.

Мы с Хеймитчем, похоже, понимаем теперь друг друга чуть ли не с полуслова. Я всё выкладываю ему за несколько минут, а он пересказывает мне слухи о беспорядках в Седьмом дистрикте. Если нюх меня не подводит, то, значит, в доброй половине дистриктов «штормит».

— Ты по-прежнему считаешь, что здесь так ничего и не выйдет? — спрашиваю я.

— Пока не выйдет. Эти другие дистрикты — они же намного больше нашего. Даже если там поднимется только половина населения, всё равно у восставших есть шанс. А здесь, в Двенадцатом — либо все, либо никто.

Я об этом как-то даже не думала... Действительно, числом мы не вышли.

— Но, может быть, хоть когда-нибудь?.. — настаиваю я.

— Кто знает. Нас мало, мы слабы и ядерного оружия у нас нет, — не без сарказма замечает Хеймитч — мою историю о Дистрикте 13 он выслушал со скепсисом.

— Как ты думаешь, Хеймитч, что они сделают? Я имею в виду — с восставшими дистриктами?

— Ну ты же слышала, что они сотворили в Восьмом. Да ты всё видела собственными глазами! Причём там ведь даже и провокаций-то не было. Если дела обернутся совсем плохо, им раз плюнуть будет стереть с лица земли ещё один дистрикт, так же, как они поступили с Тринадцатым. Чтобы другим, понимаешь ли, неповадно было.

— Так ты уверен, что Тринадцатый действительно уничтожен? Ведь смотри, Сатин и Бонни правду говорили о сойке-пересмешнице, — говорю я.

— О-кей, и что это доказывает? — возражает он. — Да ничего! Мало ли почему они используют старую плёнку. Может, она просто сильнее впечатляет. Да и легче так: понажимал кнопки в режиссёрской вместо того, чтобы лететь незнамо куда и возиться со съёмками. Что за бред: Тринадцатый как-то ухитрился возродиться, а Капитолию это до лампочки? Чепуха! Слух, за который цепляются вконец отчаявшиеся.

— Знаю... Просто так хотелось бы надеяться...

— Вот-вот, точно. Потому что ты как раз из отчаявшихся, — рубит Хеймитч.

Я и не спорю — конечно, он прав.

Прим прилетает из школы, как на крыльях: учитель объявил, что вечером по телевизору будет обязательная программа — всем смотреть!

— Я так думаю, что будут показывать тебя в свадебных платьях!

— Не может этого быть, Прим, — возражаю я. — Они ведь сделали снимки только вчера.

— Ну, не знаю, все думают то же самое! — говорит она.

Хоть бы она оказалась неправа! У меня совсем не было возможности подготовить Гейла к этому зрелищу. Он частенько работает в забое семь дней в неделю. С того времени, как он оправился после порки, я вижу его только, когда он приходит на осмотр к моей матери. У нас было всего несколько минут для беседы — когда я как-то провожала его обратно в город. Тогда я и услышала, что поднявшегося было мятежного ропота больше не слыхать — зверства Треда устрашили ропщущих. Гейл знает, что я больше не собираюсь бежать. Но ему необходимо давать себе отчёт в том, что если мы здесь, в Двенадцатом, не восстанем, мне не миновать стать женой Пита. Каково ему придётся, когда он увидит меня на экране телевизора щеголяющей великолепными свадебными нарядами?

В семь тридцать мы собираемся у телевизора, и обнаруживается, что Прим-таки была права. На площади перед Тренировочным центром стоит толпа, восторженно внимающая Цезарю Фликкерману — куда же без него! Он рассказывает о подготовке к моей предстоящей свадьбе и представляет публике Цинну. Цинна, создав мои костюмы во время прошлых Игр, в одночасье стал звездой первой величины в мире моды. После нескольких минут беспечной болтовни Цезарь просит зрителей обратить свои взоры на огромный экран.

Теперь я понимаю, как они ухитрились вчера сделать съёмки, а сегодня уже выпустить программу в эфир. Цинна вначале придумал две дюжины свадебных нарядов. После этого пошёл процесс отработки дизайна, создания платьев, подбора аксессуаров и так далее. Похоже на то, что в Капитолии любой имел возможность на каждой стадии проголосовать за наиболее понравившийся туалет. В финале остались те самые шесть нарядов, в которых меня и засняли. Показ этих кадров стал кульминацией всего шоу. Уверена, что вставить их в уже готовую программу было делом нескольких минут.

Каждый кадр вызывает бурную реакцию толпы: народ вопит от восторга при виде своих любимых нарядов и орёт: «Бу-у!» тем, что не нравятся. Голосование, а к тому же ещё, как я подозреваю, и ставки на наряд-победитель способствуют постоянному подогреву интереса публики к моим свадебным туалетам. Так странно наблюдать всю эту кутерьму! Особенно мне, не потрудившейся примерить ни один из них до приезда телерепортёров. Была охота напрягаться! Цезарь объявляет, что финальное голосование заканчивается завтра в полдень.

— Оденем же Кэтнисс Эвердин к её свадьбе по всем правилам высокого искусства! — взывает он к толпе.

Я уже собираюсь вырубить телевизор, но Цезарь просит не отключаться — у нас в программе ещё одно великое событие:

— Да, как вы знаете, в этом году проводятся Семьдесят пятые Голодные игры. Это значит: настало время для Третьих Триумфальных игр!

— Что это они затевают? — недоумевает Прим. — До Триумфальных ещё несколько месяцев!

Мы поворачиваемся к матери. Её лицо серьёзно и сосредоточенно, как будто она припоминает что-то.

— Должно быть, будут зачитывать, что стоит на карточке...

Звучит гимн. У меня горло сжимается от отвращения, когда президент Сноу выходит на подиум. Следом за ним маленький мальчик в белой одежде несёт незатейливую деревянную шкатулку. Гимн заканчивается, и со своей речью вступает президент. Он напоминает нам о Тёмных днях, положивших начало Голодным играм. В сформированном тогда для Игр своде законов и правил было установлено, что каждые двадцать пять лет должен отмечаться юбилей, знаменующийся Триумфальными играми. Так они будут называться в честь полного и окончательного подавления мятежа в дистриктах и для увековечивания памяти тех, кто погиб от рук бунтовщиков.

Особое, подчёркнутое значение этих слов главы государства совершенно недвусмысленно, ведь, как я не без оснований подозреваю, в нескольких дистриктах сейчас горит пламя бунта.

Президент пускается в рассказ о том, как были отмечены предыдущие юбилеи.

— В первую двадцатипятилетнюю годовщину Игр в напоминание мятежникам о том, что их дети погибли по причине выбора их родителей пути насилия, было установлено, что трибуты от каждого дистрикта будут выбираться путём всеобщего голосования.

Я содрогаюсь при мысли о таком издевательстве. Каково это — голосовать за обречённых на гибель детей? Мне кажется, быть посланным на смерть собственным соседом гораздо хуже, чем когда твоё имя вытаскивают из Жатвенного лотерейного барабана.

— На пятидесятилений юбилей, — продолжает президент, — в ознаменование того, что за каждого убитого гражданина Капитолия погибло двое мятежников, каждый дистрикт обязан был выставить двойное количество трибутов.

Я живо представлю себе, что это такое — противостоять сорока семи трибутам вместо двадцати трёх. Шансы на выживание хуже, надежды меньше и что самое ужасное — гораздо больше убитых детей. В том году победителем стал Хеймитч...

— У меня была подруга, которая стала трибутом в этих Триумфальных, — тихо говорит мать. — Мэйзили Доннер. Её родители держали кондитерскую лавку. Они потом отдали мне её певчую птичку — канарейку.

Я и Прим обмениваемся взглядами. О Мэйзили Доннер мы слышим впервые в жизни. Наверно, потому что мама понимала: нам с Прим захочется узнать, почему её больше нет в живых.

— А сейчас мы собираемся отпраздновать наш третий юбилей, — продолжает президент. Мальчик в белом делает шаг вперёд, открывает шкатулку и протягивает её президенту. В шкатулке видны аккуратные ряды пожелтевших конвертов. Похоже, тот, кто разрабатывал концепцию Триумфальных игр, рассчитывал, что эта кровавая забава будет длиться много веков.

Президент вынимает конверт с пометкой «75», открывает его, достаёт маленький квадратный листок и сразу же зачитывает:

— «В семьдесят пятую годовщину в качестве напоминания мятежникам, что даже сильнейшие из них не в состоянии превзойти мощь Капитолия, трибуты обоего пола будут выбираться жребием из числа имеющихся в каждом дистрикте победителей».

Мама издаёт слабый вскрик. Прим зарывается лицом в ладони. А я... Я чувствую себя примерно так же, как публика на экране телевизора — слегка озадаченной. Что значит «из числа имеющихся победителей»?

И только потом до меня доходит.

В Дистрикте 12 имеется только три победителя. Двое мужчин. Одна женщина.

Я вновь отправляюсь на арену.

13.

Тело реагирует быстрее разума. Я срываюсь с места и бегу. Прочь из дома, через лужайки Посёлка Победителей, во мрак. Земля раскисла, и мои носки сразу же становятся мокрыми, ветер яростно бьёт в лицо, но я не останавливаюсь. Куда? Куда бежать? В лес, конечно. И вот я у ограды, и тут гул электричества напоминает, что я в ловушке, из которой не вырваться. Задыхаясь, отшатываюсь, поворачиваюсь на пятках и снова срываюсь в бег.

Дальше — в сознании чёрный провал. Потом обнаруживаю себя в подвале одного из пустых домов Посёлка Победителей — стою на коленях, скрючившись и упершись локтями в пол. Сквозь глубокие окошки у меня над головой в подвал проникает свет луны. Я насквозь промокла и продрогла, дыхание со свистом вырывается из груди.  Моя  попытка бегства не помогла одолеть нарастающую внутри меня истерику. Если не дать ей выхода, она меня удушит. Скатываю полу своей рубашки в тугой ком, зажимаю его в зубах и кричу, кричу, кричу... Не знаю, как долго это продолжается, но когда я выбиваюсь из сил и умолкаю, голоса у меня больше нет — только сип.

Я падаю на бок и сворачиваюсь клубком. Взглядом скольжу по бликам лунного света на цементном полу. Назад, на арену. В место, где живут кошмары. Опять я иду туда. Должна признаться — чего-чего, а этого я не предвидела. Ожидала много чего другого: публичного унижения, пыток, казни, в конце концов... Мне в голову приходили разные возможности развития событий: я могла сбежать в дикую пустошь, преследуемая миротворцами и планолётами; могла выйти замуж за Пита, и наши дети вынуждены были бы идти на арену... Но что мне вновь придётся участвовать в Голодных играх в качестве игрока — нет, такое мне и в страшном сне не снилось. Почему? Да потому, что такого никогда не случалось раньше. Победитель на всю оставшуюся жизнь освобождается от участия в Жатве. Таково было непреложное правило. До сей поры.

Я замечаю кусок брезента, им пользуются для покрытия, когда что-нибудь красят. Натягиваю его на себя как одеяло. Слышно, как вдалеке кто-то выкрикивает моё имя. Но в эти мгновения я далека от того, чтобы думать даже о самых своих любимых и родных людях. Я думаю только о себе. И о том, через что мне опять предстоит пройти.

Жёсткий брезент, однако, хорошо держит тепло. Мои мышцы расслабляются, сердцебиение замедляется. Я вижу деревянную шкатулку в руках мальчика, вижу, как президент Сноу вынимает пожелтевший конверт... Неужели нынешние Триумфальные были действительно запроектированы семьдесят пять лет назад? Что-то непохоже! Они как будто подогнаны к моменту, уж слишком идеально подходят для решения проблем, с которыми столкнулся сегодняшний Капитолий: избавиться от меня и подавить беспорядки в дистриктах — и всё так аккуратненько, одним махом!

В моей голове звучит голос президента: «В семьдесят пятую годовщину в качестве напоминания мятежникам, что даже сильнейшие из них не в состоянии превзойти мощь Капитолия, трибуты обоего пола будут выбираться жребием из числа имеющихся в каждом дистрикте победителей».

Да, победители — это наш золотой фонд. Это те люди, которые выжили на арене и избежали ярма нищеты, душащей всех остальных. Они, или, вернее сказать, мы — это само воплощение надежды, когда уже нет никакой надежды. А теперь двадцати трём из нас предстоит погибнуть на арене в доказательство того, что даже эта последняя надежда — лишь иллюзия.

Какое счастье, что я выиграла лишь в прошлом году! Ведь иначе я была бы лично знакома со всеми другими победителями — не потому, что видела их по телевизору, но потому, что мы были бы гостями на каждых Играх. Даже когда они не занимаются наставничеством — в отличие от Хеймитча, который вынужден делать это всё время — большинство из них каждый год посещает Капитолий в связи с проведением Игр. Несомненно, многих из них связывают узы дружбы. У меня же только два друга, одного из которых мне предстоит убить: либо Пита, либо Хеймитча. Пита или Хеймитча!

Я резко выпрямляюсь и сажусь, отбрасывая брезент. Да что это мне взбрело в голову?! Что бы ни случилось, я никогда в жизни не подниму руки ни на Пита, ни на Хеймитча! Правда, кто-то из них двоих будет со мной на арене, это факт. Они, возможно, даже договорятся между собой, кто: ведь кому бы ни выпал жребий, другой тут же может объявить себя добровольцем и занять его место. И я уже знаю, что произойдёт. Питер попросит Хеймитча в любом случае дать ему пойти на арену со мной. Он будет защищать меня до последнего дыхания.

Пускаюсь бродить по подвалу, ища где здесь выход. Да как я вообще умудрилась сюда попасть? Ощупью пробираюсь вверх по ступенькам, выхожу в кухню и вижу, что стекло в двери разбито вдребезги. То-то рука у меня в крови.

Выбегаю в ночь и направляюсь прямиком к дому Хеймитча. Он сидит в одиночестве у кухонного стола, в одной руке — ополовиненная бутылка самогона, в другой — нож. Пьян как сапожник.

— А, вот и она! Прямо вся такая измученная душевными терзаниями. Что, наконец, решила задачку, а, солнышко? Дошло, должно быть, что отправляешься не одна? И теперь пришла просить меня... о чём, бишь, ты хочешь меня просить?

Я не отвечаю. Окно стоит нараспашку, и холод пронизывает меня, как будто я стою на всех черырёх ветрах.

— Надо признать, мальчишке не понадобилось долго думать. Он заявился сюда — я ещё не успел откупорить бутылку. Умолял меня, чтобы дал ему ещё раз пойти на арену. А ты — что ты можешь сказать? — Он передразнивает меня: — Займи его место, Хеймитч, потому что как бы там ни было, но пусть уж лучше Пит мучается всю оставшуюся жизнь, чем ты.

Закусываю губу, потому что он озвучил то, о чём я думаю. Боюсь, именно этого я и хочу. Хочу, чтобы Питер жил, пусть это и означает, что Хеймитч должен умереть. Нет, что это я?! Не хочу! Пусть Хеймитч и отвратителен, но он — тоже теперь член моей семьи. «Действительно, какого я сюда припёрлась? Что я здесь забыла?»

— Дай выпить! — требую я.

Хеймитч ржёт и с грохотом впечатывает бутылку в стол перед моим носом. Я вытираю горлышко рукавом и, сделав пару глотков, давлюсь и закашливаюсь. Только через несколько минут прихожу в себя, правда, из глаз и носа всё ещё течёт. Но самогон, проходя по моим внутренностям, горит огнём, и это приятно, очень приятно!..

— Может, и надо, чтобы это был ты! — цинично говорю я, подвигая к себе стул. — Ты всё равно пропащий. Ненавидишь жизнь.

— В самую точку! И поскольку в прошлый раз я пыталсь сохранить жизнь тебе, то на этот раз, похоже, я обязан спасти мальчишку.

— И это тоже в самую точку, — говорю я, вытирая нос и вновь прикладываясь к бутылке.

— А его аргумент такой: раз тогда я выбрал тебя, то теперь в отношении него за мной должок. Я должен выполнить любое его желание. А желание у него одно: идти с тобой до конца и защищать тебя любой ценой.

Так я и знала. В этом отношении предсказать поступки Пита — раз плюнуть. Пока я валялась на полу в подвале, исходя жалостью к себе, он уже был здесь и думал только обо мне. Сказать, что мне стыдно — это не сказать ничего. Я просто позорище.

— Знаешь, ты хоть из кожи вон вылези, а такого парня, как он, не заслужишь и в тысячу лет! — Хеймитч опять озвучивает мои мысли.

— Да уж, — мрачно цежу я. — Кто бы возражал, он — само совершенство по сравнению с остальными членами нашей троицы. Ну, так что ты намерен делать?

— А, не знаю! — вздыхает Хеймитч. — Попробую вернуть тебя домой в живом виде, наверно, если получится. Всё равно, даже если моё имя вытянут из барабана — он тут же объявит себя добровольцем и займёт моё место.

Некоторое время мы молчим. Потом я спрашиваю:

— Тебе, должно быть, было б не по себе на арене, ведь так? Ты же всех их знаешь...

— Э-э, можешь быть уверена — мне будет мерзко, где бы я ни находился. — Он кивает на бутылку: — Тебе не хватит, а?

— Нет! — Я обеими руками вцепляюсь в бутылку. Хеймитч вытаскивает из-под стола другую и скручивает крышку. Вдруг я соображаю, что пришла сюда не только для того, чтобы надраться. От Хеймитча мне нужно кое-что ещё. — О-кей, я знаю теперь, о чём мне тебя просить. Если в игре опять мы с Питом, в этот раз нам надо сделать всё, чтобы в живых остался Пит.

Что-то мелькает в его налитых кровью глазах. Боль, вот что.

— Как ты сказал, ничего хорошего из всего этого, как ни крути, не выйдет. И чего бы там Питу ни хотелось, теперь мы оба обязаны помочь ему остаться в живых. Его очередь! — Ловлю себя на том, что в голосе у меня слышна мольба. — К тому же, Капитолий так меня ненавидит, что я уже всё равно что в могиле. А у него ещё, может, есть шанс. Пожалуйста, Хеймитч! Ну скажи, что поможешь мне!

Он взвешивает в уме мои слова, косясь на бутылку.

— Ну ладно, так и быть, — говорит он наконец.

— Спасибо, — говорю я. Теперь надо бы пойти к Питу, но мне не в дугу. Голова кружится от самогона, меня так развезло, что кто знает, к чему Питу удастся меня склонить? Нет уж, надо отправляться домой — к маме и Прим.

Спотыкаясь, взбираюсь по ступеням собственного крыльца. В это время дверь отворяется, и Гейл схватывает меня в свои объятия.

— Я был неправ. Нам надо было убежать ещё тогда,  когда ты это решила, — шепчет он.

— Нет, — бормочу я. Сосредоточиться никак не получается. Самогон из бутылки, которую я держу в руке, льётся прямо на куртку Гейла, но он,  кажется, ничего не замечает.

— Ещё не поздно! — говорит он.

Через его плечо я вижу в дверном проёме прильнувших друг к другу мать и Прим. Мы убежим — а они умрут. К тому же теперь я обязана защитить Пита. Конец дискуссии.

— Нет, поздно.

Мои колени подгибаются, так что я буквально вишу на Гейле. Пьянею окончательно. Слышу, как бутылка, падая на пол, со звоном разлетается на мелкие осколки. Это просто символично: у меня всё валится из рук, я не в силах справиться ни с чем.

Когда я просыпаюсь, то едва успеваю добежать до туалета — самогон просится на свежий воздух. По пути наружу он обжигает так же, как и по пути внутрь, а на вкус — так раза в два хуже. Когда я заканчиваю блевать, то вся дрожу и обливаюсь потом, но, по крайней мере, бóльшая часть отравы из организма ушла. Правда, другая часть успела всосаться в кровь, одарив меня такими благодеяниями, как стучащая головная боль, запекшийся рот и играющий громкие марши живот.

Включаю душ и стою под струями тёплого дождя целую минуту, прежде чем до меня доходит, что влезла под воду прямо в белье. Наверно, мама стянула с меня только загаженную верхнюю одежду и так и водворила меня под одеяло. Я бросаю мокрое бельё в таз и наливаю на голову шампуня. Руки почему-то покалывает. Только тут я замечаю два ряда мелких аккуратных стежков, пересекающие ладонь одной руки и тыльную сторону другой. Помнится, я вроде бы разбила вчера окно. Ожесточённо скребу себя с ног до головы, прерываясь только чтобы вновь сблевать — прямо в душе. В основном выходит одна желчь и с бульканием исчезает в сливном отверстии.

Отмывшись до блеска, влезаю в халат и ныряю обратно в постель, не обращая внимания на то, что с мокрых волос каплет. Забираюсь под одеяло в полной уверенности, что так чувствуют себя отравленные смертельным ядом. Шаги на лестнице повергают меня во вчерашнюю панику — я ещё не готова втсретиться лицом к лицу с матерью и Прим. Необходимо сначала собраться с мыслями, почувствовать себя спокойно и уверенно — так, как я держалась во время нашего прощания в день прошлогодней Жатвы. Мне надо быть сильной. С трудом привожу себя в сидячее положение, откидываю волосы с ноющих висков и настраиваюсь на предстоящую встречу. Они появляются в дверях — с тостом и чаем в руках, с заботой и горем на лицах. Я открываю рот, чтобы выдать какую-нибудь завалящую шутку, а вместо этого разражаюсь слезами.

Тоже мне ещё, нашлась сильная духом!

Мама усаживается на край кровати, Прим залезает ко мне. Они обнимают меня, утешают, распутывают мои колтуны, пока я полностью не выплакиваюсь. Поддавшись на мамины уговоры, запихиваю в себя тост и чай. Они одевают меня в тёплую пижаму, укрывают ещё двумя-тремя одеялами, и я  опять отключаюсь.

Когда я вновь просыпаюсь, по освещению в комнате ясно, что уже далеко за полдень. На прикроватной тумбочке — стакан воды. Осушаю его до дна. В животе и голове всё ещё круговерть, но, во всяком случае, мне уже гораздо лучше, чем раньше. Встаю, одеваюсь, заплетаю волосы в косу. Прежде чем сойти вниз, задерживаюсь на верхних ступеньках лестницы. Мне немного неловко оттого, как я повела себя, услышав новость о Триумфальных играх. Мой сумасшедший бег, истерика в подвале, пьянство с Хеймитчем... Правда, принимая во внимание обстоятельства, я имела некоторое право на кое-какие поблажки... Счастье, однако, что здесь не было камер — заснять всю потеху!

Когда я появляюсь внизу, мать и Прим снова обнимают меня, но уже без излишних эмоций. Я понимаю, они принуждают себя сдерживаться, чтобы не расстраивать меня лишний раз. Смотрю в лицо Прим и не могу поверить, что это та самая хрупкая девочка, которую я оставила в день Жатвы девять месяцев назад. Сочетание этого страшного испытания и того, что последовало за ним: воцарившаяся в дистрикте жестокость, бесконечный ряд больных и раненых, которых ей зачастую  приходилось лечить самой, потому что мать слишком занята — всё это, кажется, прибавило ей лет. К тому же, она подросла; мы теперь почти одного роста. Но вовсе не это заставляет её выглядеть намного старше своего возраста.

Мать наливает мне чашку бульона. Я прошу ещё одну чашку — для Хеймитча. Потом направляюсь через лужайку к его дому. Он только что проснулся и принимает чашку без возражений. Так мы и сидим, почти в полном умиротворении, потягиваем бульон и наблюдаем через окно гостиной за заходящим солнцем. Слышно, как наверху кто-то ходит, наверно, Хазелл. Но через несколько минут вниз сходит Питер и решительно грохает о стол большим картонным ящиком с пустыми бутылками из-под самогона.

— Вот. С этим покончено!

Хотя Хеймитч изо всех сил старается сосредоточиться, ему это так и не удаётся, поэтому вместо него спрашиваю я:

— С чем покончено?

— Я вылил весь самогон в слив! — отвечает Пит.

Похоже, что это заявление выводит Хеймитча из оцепенения, и он с недоверием бросается копаться в ящике: — Ты... что ты сделал?!

— Я всё вылил, — повторяет Пит.

— Подумаешь, он пойдёт и купит ещё, — пожимаю я плечами.

— Нет, не купит, — возражает Пит. — Я сегодня утром отыскал Оторву и сказал ей, что немедленно донесу на неё, если она продаст самогон любому из вас. Правда, я ей вдобавок хорошо заплатил, на всякий случай, но, думаю, она и так не горит желанием вернуться под сень заботы миротворцев.

Хеймитч бросается на него с ножом, но Пит так спокойненько уклоняется, что на Хеймитча жалко смотреть. Я закипаю бешенством:

— Да какое твоё собачье дело?

— Это самое что ни на есть моё собачье дело! Как бы оно дальше ни повернулось, двоим из нас придётся идти на арену, а третьему — быть наставником. Мы не можем себе позволить выпивох в команде. Особенно касается тебя, Кэтнисс! — обращается он ко мне.

— Что? — негодующе рявкаю я. У меня получилось бы убедительнее, если бы не похмелье. — Вчера ночью я напилась впервые за всю свою жизнь!

— Ага, только глянь, в какой ты великолепной форме! — насмехается Питер.

Я не знаю, чего, собственно, ожидала от первой после объявления о Триумфальных играх встречи с Питом. Ну, наверно, пары поцелуев и объятий... Может, даже некоторого утешения... Во всяком случае, не вот этого! Поворачиваюсь к Хеймитчу:

— Не беспокойся. Я достану тебе выпивки.

— Тогда я донесу на вас обоих. В колодках протрезвеете, — заявляет Пит.

— К чему ты клонишь? — ревёт Хеймитч.

— К тому, что двое из нас должны вернуться домой — один победитель и один наставник. Эффи вышлет мне  материалы обо всех ныне здравствующих победителях. Мы просмотрим все Игры с их участием и изучим все их боевые приёмы. Мы должны прибавить в весе и набраться сил. Мы начинаем тренироваться и действовать, как трибуты-профи. И одному из нас — быть победителем, хотите вы двое этого или нет! — И он вылетает из дома, на прощание изо всех сил грохнув дверью.

Мы с Хеймитчем вздрагиваем.

— Фу, ненавижу таких самоуверенных, таких... Вечно считают себя во всём правыми! — ворчу я.

— Я тоже! — поддакивает Хеймитч, высасывая «слёзы» из пустых бутылок.

— Ты и я. Вот кого он планирует вернуть домой живыми.

— А с чего ему-то тогда напрягаться? — резонно замечает Хеймитч.

И всё же через несколько дней мы соглашаемся действовать как профи, потому что это наилучший способ подготовить к Играм самого Пита. Каждый вечер мы смотрим самые интересные эпизоды Игр, выигранных ныне живущими победителями. Я вдруг отдаю себе отчёт, что мы никого из них не встречали в нашем Туре Победы, что, согласитесь, довольно-таки странно. Когда я упоминаю об этом, Хеймитч отвечает, что последняя вещь, о которой мечтает президент Сноу — это чтобы все увидели, как мы с Питом — особенно я — завязываем добрые отношения с другими победителями в готовых взбунтоваться дистриктах. У победителей особый статус, и если бы люди заметили, что они поддерживают моё неповиновение Капитолию, с политической точки зрения это было бы чревато опасностью.

Принимая во внимание, что от начала Игр прошло уже много лет, я соображаю, что кое-кто из наших соперников уже хорошо в возрасте. Это и печалит, и ободряет. Питер делает многочисленные заметки, Хеймитч снабжает нас информацией о личных качествах многих победителей, и постепенно мы начинаем обрастать знаниями о наших конкурентах.

Каждое утро мы отдаём физическим упражнениям — надо стать сильными и выносливыми. Мы бегаем, поднимаем тяжести, наращиваем мускулы. После обеда работаем над боевыми приёмами: бросаем ножи, боремся врукопашную, я даже учу их лазать по деревьям. Официально трибуты не должны тренироваться, но никто не делает попыток остановить нас. Даже в обычные годы трибуты из Первого, Второго и Четвёртого дистриктов демонстрируют завидное владение копьём и мечом. Так что наши навыки в сравнении с этим— так, забавы для детишек.

Организм Хеймитча после многих лет плохого обращения сильно запущен и не желает улучшаться. Он по-прежнему необыкновенно силён, но задыхается от самой короткой пробежки. Можно думать, что мужик, каждую ночь спящий с ножом в руке, во всяком случае, в состоянии метнуть его и воткнуть в стену? Ан нет, руки у Хеймитча так дрожат, что потребовалось несколько недель, чтобы ему удалось хотя бы это.

Но мы с Питом значительно улучшили кондицию при новом режиме. Этот новый распорядок жизни даёт занятие моим уму и телу. Мы все активно работаем, а не сидим и куксимся в ожидании неминуемого поражения. Моя мать сажает нас на специаную диету, чтобы мы набрали вес. Прим ухаживает за нашими перенапряжёнными мышцами. Мадж потихоньку тибрит у отца капитолийские газеты и приносит нам. Кстати, прогнозы относительно того, кто станет победителем победителей, называют нас в числе фаворитов. Даже Гейл, хотя по-прежнему и не испытывает симпатии ни к Питу, ни к Хеймитчу, вносит свой вклад: по воскресеньям он учит нас всему, что знает о капканах и силках. Для меня жутко странно разговаривать одновременно с Питом и Гейлом, но, кажется, они объявили перемирие в своём соперничестве относительно меня.

В один прекрасный вечер, когда я провожала Гейла обратно в город, он даже высказался в таком духе:

— Было бы гораздо лучше, если бы его было легче ненавидеть.

— И не говори. Если бы мне удалось просто возненавидеть его там, на арене, никто из нас не попал бы сейчас в такую передрягу. Он бы умер, а я заграбастала бы себе все лавры победителя и жила бы себе припеваючи.

— Ну и где бы мы сейчас были, Кэтнисс? — спрашивает Гейл.

Я умолкаю, не зная, что сказать. Где бы я сейчас была с моим так называемым кузеном, который и не был бы кузеном, если бы не Пит? Стал бы Гейл тогда целовать меня? А я — стала ли бы я отвечать на его поцелуи, если бы у меня были развязаны руки? Если бы обстоятельства сложились по-иному, доверилась ли бы я ему, довольствовалась бы денежным достатком, обилием еды и иллюзией, что раз я победитель, то моя жизнь отныне в безопасности? Но ведь Жатва бы никуда не исчезла, она угрожала бы тогда нашим детям. И ничего с этим не поделать!..

— Мы бы ходили на охоту. Каждое воскресенье, — говорю я. Знаю, что его вопрос задан не в буквальном смысле, но это всё, что я могу ответить, не кривя душой. Гейл понимает, что раз я не сбежала тогда, то это значит, что я предпочла его Питу. А для меня нет смысла говорить о том, что было бы «если бы да кабы...». Даже если бы Пит погиб на арене, я бы всё равно ни за кого не пошла бы замуж. Я согласилась на помолвку, только чтобы спасти человеческие жизни, и что? Шоу провалилось.

Боюсь, что любые эмоциональные разборки с Гейлом вынудят его на какой-нибудь безрассудный шаг, типа восстания шахтёров. Как сказал Хеймитч, Дистрикт 12 к нему ещё не готов. Повстанцы стали бы даже ещё более уязвимы, потому что на следующее после объявления о Триумфальных играх утро к нам припожаловал эшелон с ещё одной сотней миротворцев.

Поскольку я даже не планирую во второй раз вернуться с Игр живой, то чем быстрее Гейл отпустит меня, тем лучше. Я, конечно, кое о чём расскажу ему после жеребьевки, когда нам дадут час или два для прощания с близкими. Скажу ему, насколько он был важен для меня все эти годы. Скажу, насколько лучше и радостней стала моя жизнь благодаря ему. Скажу, что я любила его, насколько это было в моих силах...

Но ничего из моих планов не вышло.

Знойный и душный день Жатвы.  Взмокшие от пота жители Дистрикта 12, молчаливо  ждут на площади под дулами направленных на  них  пулемётов. Я стою одна на отграниченном верёвками пятачке, Питер и Хеймитч ждут в таком же загоне справа от меня. Вся жеребьёвка окончена за минуту. Эффи, в сияющем парике из настоящего золота, против обычая, лишена всяческого энтузиазма. Ей приходится довольно долго шарить в барабане для девушек, прежде чем она выуживает оттуда один-единственный листок, на котором, как все до единого знают, стоит моё имя. Из другого барабана она вытаскивает листок с именем Хеймитча. Он едва успевает послать мне грустный взгляд, как Питер объявляет себя добровольцем и занимает его место.

Нас немедленно препровождают в Дом правосудия, где нас поджидает глава миротворцев Тред.

— Новый порядок! — говорит он с улыбочкой. Нас выводят через чёрный ход, сажают в автомобиль и увозят на вокзал. На перроне никаких камер и никакой толпы провожающих. Хеймитч и Эффи появляются тоже в сопровождении вооружённой охраны. Миротворцы засовывают нас всех в поезд и захлопывают дверь. Колёса приходят в движение, поезд трогается.

И я стою у окна, наблюдаю, как исчезает из вида Двенадцатый дистрикт, и на губах у меня — все мои так и непроизнесённые слова прощания.

14.

Я не охожу от окна до тех пор, пока густые леса не закрывают от моих глаз последние картины родного дистрикта. На этот раз у меня нет ни малейшей надежды на возвращение. Перед моими первыми Играми я обещала Прим сделать всё, что в моих силах, чтобы победить, а теперь в живых должен остаться Пит, и я поклялась себе, что приложу для этого все усилия. Обратной дороги у меня не будет.

Я ведь, фактически, подобрала нужные и точные прощальные слова, которые мне надо было сказать моим близким, тщательно продумала, как закрыть за собой все двери, оставив за ними моих любимых. Они будут горевать, но продолжать жить своей жизнью, без меня. Теперь же Капитолий лишил меня и этого!

— Мы напишем им об этом в письмах, — слышится сзади голос Пита. — Так даже будет лучше: письмо — это частичка нас, и они смогут держать эту частичку в руках. Хеймитч передаст им наши письма, если... в этом возникнет необходимость.

Я киваю и ухожу в своё купе. Сижу на кровати. Знаю, что никогда ничего подобного не напишу. Это как с той речью, что я пыталась накропать в честь Руты и Цепа. Пока слова были у меня в голове, или даже тогда, когда я выговаривала их перед толпой, они были то что надо, ясные и проникновенные. Но стоило мне попробовать занести их на бумагу — и всё, стоп, всё не так, всё как-то коряво. К тому же — как же можно прощаться без объятий, без поцелуев? Мне необходимо погладить волосы Прим, нежно прикоснуться к лицу Гейла, пожать руку Мадж... Разве можно всё это вручить вместе с деревянным гробом, в котором будет лежать мой холодный, окоченелый труп?

Сердце так болит, что я даже не могу плакать. Мечтаю лишь о том, чтобы свернуться в клубок на кровати и спать, спать до самого приезда в Капитолий завтра утром. Но передо мной стоит ответственная задача. Нет, даже больше, чем задача. Это — моё последнее желание, желание приговорённого к смерти. Сохранить жизнь Питу. И поскольку это желание почти невыполнимо перед лицом безмерной ярости Капитолия, очень важно быть на высоте и играть с полной отдачей. А разве я буду на это способна, если буду продолжать лить слёзы над всем тем, что оставила дома? «Отпусти их, — говорю я себе, — скажи «прощай» и забудь о них». И я стараюсь, как могу: думаю о каждом из них, отпускаю их на свободу, как будто они — птицы, сидящие в моей груди, как в клетке, и запираю за каждым дверцу, чтобы никто не смог вернуться.

К тому времени, как Эффи стучится ко мне, приглашая на обед, я совершенно опустошена. Но не могу сказать, что чувствую какие-то угрызения совести из-за с такими усилиями достигнутой душевной лёгкости.

Во время обеда все сидят как в воду опущенные. Настроение настолько подавленное, что периоды долгого и тягостного молчания прерываются только на время перемены блюд. Холодный суп из протёртых овощей сменяется рыбными котлетами с густой лаймовой подливкой. Потом те самые маленькие птички с апельсиновым соусом внутри, диким рисом и водяным крессом. Шоколадный мусс с вишнями...

Пит и Эффи пытаются время от времени завязать беседу, но из их усилий выходит мало что путное.

— Мне нравятся твои новые волосы, — говорит Пит.

— Спасибо! Я специально старалась, чтобы они имели что-то общее с брошкой Кэтнисс. Я подумывала: а не сделать ли нам для тебя золотой ножной браслет, а Хеймитчу подобрать что-нибудь в этом же роде на руку? Тогда мы бы выглядели как одна команда, — говорит Эффи.

По всей вероятности, Эффи не знает, что моя сойка теперь символ мятежников. Во всяком случае, в Восьмом дистрикте. В Капитолии она, повидимому, так и остаётся лишь модным аксессуаром, напоминающим об особо захватывающих Голодных играх. А чем же ещё ей там быть? Ни одному повстанцу и в голову бы не пришло запечатлеть тайный символ на драгоценности — золото слишком прочно и долговечно. Они изображают его на хлебце — в случае чего его можно враз съесть.

— По-моему, это великолепная идея! — загорается Пит. — Как думаешь, Хеймитч?

— А, да мне по барабану, — говорит Хемитч. Он не пьёт, но сразу видно, что ему очень хочется. Эффи, увидев, каких усилий ему стоит воздержание, попросила убрать и её вино. Всё равно, Хеймитч в жалком состоянии. Если бы он был трибутом, то был бы ничем не обязан Питу и мог бы пить хоть до посинения. Но сейчас-то ему придётся выдать всё, на что способен, чтобы сохранить  Питу жизнь, причём на арене будут его давние друзья! Скорее всего, из этой затеи ничего не выйдет.

— А может, тебе тоже нацепить парик, а? — пытаюсь и я внести свой вклад в дело поднятия настроения. Хеймитч лишь бросает на меня убийственный взгляд, после чего мы доедаем свой десерт в полном молчании.

— Не посмотреть ли нам обзор Жатвы во всех дистриктах? — спрашивает Эффи, промокнув уголки рта белоснежной льняной салфеткой.

Пит отправляется за своим блокнотом, куда он заносит заметки обо всех ныне здравствующих победителях. Мы собираемся в купе, где стоит телевизор. Интересно будет увидеть, кто же станет нашими соперниками на арене. Играют гимн, и ежегодный обзор церемоний Жатвы во всех двенадцати дистриктах начинается.

В истории Голодных игр было семьдесят пять победителей, из них пятьдесят девять ещё живы. Я узнаю многие лица: видела их либо по телевизору — трибутами или наставниками на предыдущих Играх, либо на тех плёнках про победителей, что недавно мы смотрели все вместе. Кое-кто так стар или так плохо выглядит по причине болезней либо злоупотребления наркотиками или алкоголем, что я не могу вспомнить, кто же это. Как и следовало ожидать, дистрикты 1, 2 и 4 имеют самое большое количество победителей, но в каждом дистрикте удалось наскрести хотя бы по одному трибуту каждого пола.

Эпизоды жеребьёвок проходят быстро и без задержек. Пит педантично отмечает в своём блокноте звёздочками имена выбранных трибутов. Хеймитч с непроницаемым лицом смотрит, как его давние друзья поднимаются на подмостки. Эффи только и знает, что приглушённо ахает: «О нет, только не Цецилия!» или «Ну ещё бы, Чаффу только бы подраться!» — и поминутно вздыхает.

Я, со своей стороны, пытаюсь запечатлеть других трибутов в своей памяти, но, так же, как и в прошлом году, в ней остаются только некоторые.

Вот двое из Дистрикта 1: отличающиеся классической красотой брат и сестра, они стали победителями в Играх, проводившихся в последовательно идущих годах.

Брут, доброволец из Дистрикта 2: ему, по меньшей мере, сорок и, по-видимому, не терпится вновь оказаться на арене.

Дельф[5], удивительно красивый, с волосами цвета бронзы парень из Дистрикта 4, он получил венок победителя десять лет назад, когда ему было четырнадцать.

От того же дистрикта была выбрана истеричная молодая женщина с гладкими тёмными волосами, но на её место вызвалась добровольцем восьмидесятилетняя старушка, которой, чтобы взойти на подиум, потребовалась тросточка.

Вот Джоанна Мейсон, единственная оставшаяся в живых победительница из дистрикта 7: это она выиграла несколько лет назад, притворившись жалкой слабачкой.

Женщине из Восьмого, которую Эффи назвала Цецилией, лет тридцати на вид, пришлось отрывать себя от троих детей, взбежавших на подиум и с плачем вцепившихся в неё.

В число трибутов входит и один из близких друзей Хеймитча, победитель из Одиннадцатого дистрикта Чафф.

Названо моё имя. Потом имя Хеймитча. Питер идёт добровольцем.  Одна из женщин-комментаторов даже пускает слезу: сама судьба против нас, рождённых под несчастной звездой влюблённых из Дистрикта 12. Потом она овладевает собой, чтобы изречь, что «это будут лучшие Игры всех времён!»

Хеймитч покидает купе, так и не проронив ни слова, Эффи, сделав несколько бессвязных замечаний о том и об этом трибуте, желает нам спокойной ночи. Я сижу как пригвождённая к месту и смотрю, как Пит вырывает из блокнота листы с заметками о невыбранных трибутах.

— Почему ты не идёшь спать? — спрашивает он.

«Потому что не вынесу кошмаров. Без тебя не вынесу! — думаю я. А уж кошмары сегодня ночью будут первостатейные. Но не могу же я просить Пита пойти спать со мной. Мы едва касались друг друга с того самого вечера, когда был высечен Гейл.

— Чем ты намерен заняться? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Пересмотрю свои заметки. Постараюсь составить чёткую картину того, что нас ждёт. Утром мы всё это пройдём с тобой. Иди спать, Кэтнисс.

Что ж, ничего не поделаешь — я бреду к себе и ложусь спать, а через несколько часов, само собой, меня будит кошмар: старуха из Дистрикта 4 превращается в огромную крысу и грызёт мне лицо. Я знаю, что вопила от ужаса, но ко мне так никто и не пришёл — ни Питер, ни кто-либо из проводников-капитолийцев. Натягиваю халат, пытаясь согреться и избавиться от дерущего по коже мороза. Оставаться в своём купе больше не выносимо, и я решаю отправиться на поиски кого-нибудь, кто дал бы мне стакан чаю или горячего шоколада, или вообще чего угодно. Наверняка, Хеймитч ещё не спит.

Нахожу служителя и прошу дать мне молока. Горячее молоко неплохо успокаивает расшалившиеся нервы. Слышу голоса из телевизионного купе, иду туда и нахожу Пита. Около него на софе лежит коробка с записями прошедших Игр, присланными Эффи. На экране — эпизод, после которого Брут стал победителем Игр.

Увидев меня, Пит поднимается с места и останавливает запись.

— Не спится?

— Спала, но не долго, — отвечаю. Плотнее закутываюсь в халат, вспомнив, как старуха превращается в крысу.

— Расскажешь, что тебя мучает? — спрашивает Пит. Иногда высказаться другому помогает, но я лишь трясу головой — мне не хочется признаваться, что люди, с которыми я ещё даже ни разу не сталкивалась, уже являются мне в мрачных фантазиях.

Но когда Пит раскрывает объятия, я бросаюсь в них с головой. Это впервые за всё время после объявления о Триумфальных играх он выказывает мне хоть какую-то теплоту чувств. В последние месяцы он больше был похож на дотошного, придирчивого тренера, постоянно требовавшего, требовавшего и требовавшего от нас с Хеймитчем выкладываться по полной: бежать быстрее, есть больше, изучать наших противников доскональнее. Нежный влюблённый? Какое там! Он даже не пытался представляться моим другом.

Я крепче обнимаю его, так и ожидая в любой момент, что вот сейчас он заставит меня делать отжимания от пола или ещё что в этом роде. Вместо этого он прижимает меня плотнее к себе и зарывается лицом мне в волосы. От его горячих губ, касающихся моей шеи, по всему телу расходится тепло. Это так хорошо, так невыразимо хорошо, что я понимаю — не я буду первой, кто разожмёт объятия.

Да и с чего бы мне это делать? С Гейлом я распрощалась. Мы с ним больше никогда не увидимся. Что бы я сейчас ни делала, он не узнает и не будет страдать. А если что и увидит, то подумает, что я работаю на камеру. Так что, по крайней мере, одной тяжестью на моих плечах меньше.

Приход проводника с горячим молоком заставляет нас оторваться друг от друга. Он ставит на стол поднос с двумя кружками и керамическим кувшинчиком, из которого поднимаестя парок.

— Я на всякий случай принёс две кружки, — говорит он.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Я добавил капельку мёду в молоко, подсластить. И щепотку специй, — добавляет он. Он смотрит на нас так, будто на языке у него вертится что-то ещё, но только встряхивает головой и выходит из комнаты.

— Что это с ним? — недоумеваю я.

— Я думаю — ему не по себе. Он нам сочувствует, — говорит Пит.

— Ну да, конечно! — усмехаюсь я, разливая молоко по кружкам.

— Нет, правда. Не думаю, что все поголовно капитолийцы в таком уж бешеном восторге от того, что мы вновь окажемся на арене. Мы или другие победители. Они же привязаны к своим кумирам.

— А я считаю, что они враз позабудут о своих привязанностях, как только начнёт литься кровь, — мрачно изрекаю я. Вот уж что меня совершенно не волнует, так это как влияют Триумфальные игры на настроения капитолийской публики. — Так ты что, смотришь все записи по новой?

— Да нет. Просто заглядываю то туда, то сюда, смотрю, кто какими боевыми приёмами пользуется.

— Кто на очереди? — спрашиваю я.

— Выбирай сама. — Пит подталкивает ко мне коробку с плёнками.

Записи помечены годом Игр и именем победителя. Покопавшись в коробке, нахожу кое-что, чего мы раньше не видели. Год — пятидесятый, то есть вторые Триумфальные. Имя победителя — Хеймитч Эбернати.

— Вот эту мы никогда не смотрели, — говорю я. Пит качает головой.

— Нет. Я знаю — Хеймитчу бы это не понравилось. Мы же с тобой никогда не смотрим наши собственные Игры. К тому же, раз мы в одной команде, то какой нам прок смотреть его Игры?

— А тот, кто выиграл двадцать пятые — он есть здесь?

— Не думаю. Кто бы это ни был, он сейчас точно уже в могиле, а Эффи выслала мне только записи с теми, с кеми у нас есть реальный шанс столкнуться. — Пит вертит в руке Хеймитчеву запись. — Что, думаешь, нам неплохо бы её просмотреть?

— Так ведь это ж единственные Триумфальные, которые у нас есть. А вдруг нам удастся выудить из них что-то полезное? — предполагаю я. Вообще-то я чувствую себя не совсем в своей тарелке. Словно мы собираемся грубо потоптаться в личной жизни Хеймитча. Хотя вот ещё! Ведь вся эта «личная жизнь» была целиком достоянием публики. К тому же, должна признаться, меня так и распирает от любопытства. — Давай не скажем Хеймитчу, что видели эту запись.

— О-кей! — соглашается Пит и вставляет кассету в проигрыватель.

Я забираюсь на софу и сворачиваюсь клубочком рядом с ним. Потягивая горячее молоко — действительно, просто чудесное со всеми этим пряностями и мёдом — я погружаюсь в Пятидесятые Голодные игры.

После гимна показывают президента Сноу — он вытягивает из шкатулки конверт, предназначенный для вторых Триумфальных игр. Президент выглядит моложе, но на него так же противно смотреть, как и сейчас. Тем же тусклым, невыразительным голосом, что и о наших юбилейных Играх, он зачитывает с невзрачного квадратного листка, возвещая Панему, что в честь второго юбилея на Триумфальных играх будут представлены вдвое больше трибутов, чем обычно. Потом запись перескакивает сразу на жеребьёвку, которая кажется бесконечной — так много имён выкликается на Жатве.

К тому времени, как запись добирается до Двенадцатого дистритка, я уже в полной прострации от количества детей, отправляемых на верную смерть. В Дистрикте 12 Жатву проводит не Эффи, другая женщина, но она точно так же восклицает: «Дамы первые!». Сначала она выкликает имя девочки из Шлака — что она именно оттуда, можно судить по её внешности, — а потом я слышу имя Мэйзили Доннер.

— О! — срывается с моих губ. — Она дружила с моей мамой.

Камера отыскивает Мэйзили в толпе. Она стоит, прильнув к двум другим девушкам. Все светловолосые, все, определённо, принадлежат к семьям торговцев.

— Я думаю, вон там — это твоя мама, обнимает её, — тихо произносит Пит. Он, конечно, прав. В тот момент, когда Мэйзили отрывается от двух других девушек и, собравшись с духом, направляется к подиуму, камера мельком показывает мою маму. Ей тогда было столько же, сколько мне сейчас, и должна признать, тот, кто называл её красавицей — не преувеличивал. Вторая девушка, рядом с ней, держит её за руку и рыдает в голос. Она поразительно похожа на Мэйзили. И ещё кое на кого, кто мне тоже знаком.

— Мадж! — говорю я.

— Это её мать. Они с Мэйзили вроде бы были близнецами. Отец как-то упоминал об этом, — поясняет Пит.

Мама Мадж. Жена мэра Андерси. Она чуть ли не полжизни проводит в постели, разбитая страшными болями. Она закрыла себя от мира. А ведь я раньше никогда не улавливала этой связи между моей матерью и матерью Мадж. Вспоминаю, как Мадж тогда, в снежную бурю, появилась у нас с болеутоляющим для Гейла. И вот моя золотая сойка-пересмешница обретает для меня совсем новый смысл — теперь, когда я знаю, что прежней владелицей её была тётя Мадж, Мэйзили Доннер, трибут, погибший на арене.

Имя Хеймитча названо последним. Увидеть его — для меня ещё большее потрясение, чем увидеть собственную мать. Трудно признать, но Хеймитч — там есть, на что посмотреть! Волосы у него тёмные и вьющиеся, а глаза — серые глаза уроженца Шлака — угрожающе сверкают. Уже тогда всем становилось ясно, что их обладатель опасен.

— О-о... Питер, ты же не думаешь, что это он убил Мэйзили, ведь правда? — вырывается у меня. Не знаю почему, но от этой мысли у меня внутри всё переворачивается.

— Это при сорока-то восьми участниках? Я бы сказал, шансы невелики! — говорит Пит.

Дальше показывают выезд колесниц — дети Двенадцатого одеты в уродливые костюмы шахтёров — и переходят к обзору интервью. На каждого интервьюируемого приходится совсем мало времени — не успеваешь ничего толком о нём или ней узнать. Но поскольку Хеймитч станет победителем, то обмен репликами между ним и Цезарем Фликкерманом нам покажут полностью. Цезарь выглядит в точности как и всегда в своём посверкивающем костюме цвета полночного неба, отличаются только волосы, веки и губы — они тёмно-зелёные.

— Итак, Хеймитч, что ты думаешь о том, что в Играх участвуют на сто процентов больше трибутов, чем обычно? — задает вопрос Цезарь.

Хеймитч пожимает плечами.

— Не вижу особой разницы. Всё равно все сто процентов из них будут такими же придурками, как и всегда, так что, грубо говоря, на мои шансы это никак не повлияет.

Публика разражается хохотом, и Хеймитч удостаивает её кривой улыбки. Язвительный. Наглый. Бесстрастный.

— Ух ты, да он за словом в карман не лезет! — отдаю ему должное я.

А вот и утро начала Игр. Мы видим его глазами одной из девушек-трибутов. Она поднимается на арену через вертикальную цилиндрическую шахту — из Стартовой комнаты на поверхность. Вот это да! Я не могу сдержаться и издаю изумлённое «ах!». Да никто из игроков не верит своим глазам, и даже брови Хеймитча восхищённо ползут вверх. Правда, они тут же съезжаются на переносице, и восхищение сменяется угрюмой, подозрительной гримасой.

Более прекрасного места нельзя себе даже и вообразить! Дух захватывает.  Волшебный зелёный луг, усыпанный чудесными цветами, а посреди всего этого роскошества — золотой Рог Изобилия. В лазурно-голубом небе висят лёгкие пушистые облачка. От порхающих над головой разноцветных ярких пташек доносятся звонкие трели. Кое-кто из трибутов принюхивается — должно быть, пахнет тоже изумительно. Кадр с высоты показывает, что луг простирается на многие километры. Вдалеке, с одного края, просматриваются очертания леса, по другую сторону луга возвышается гора, покрытая шапкой вечных снегов.

Эта красота выбивает многих игроков из колеи: когда звучит гонг, многие из них, похоже, пытаются очнуться от сладкого забытья. Но только не Хеймитч! Он в два прыжка достигает Рога, хватает оружие и набитый припасами рюкзак, и стремительно несётся к лесу, когда большинство участников ещё только сходят со своих круглых платформ.

В кровавой бойне у Рога сегодня убиты восемнадцать трибутов. Другие начинают вымирать постепенно. Оказывается, что всё в этом распрекрасном месте: аппетитные плоды, висящие на ветвях кустов, вода в хрустально-прозрачных ручьях, даже аромат цветов, если его вдохнуть в непосредственной близи, — напоено смертельным ядом. Только дождевую воду и припасы из Рога Изобилия можно использовать без опаски. В добавок ко всему этому многочисленная и хорошо укомплектованная банда трибутов-профи, состоящая из десяти человек, прочёсывает предгорную местность в поисках жертв.

У Хеймитча в лесу тоже довольно своих проблем: то пушистые золотые белочки оказываются плотоядными страшными бестиями и нападают целой стаей, то укус невинной на вид бабочки причиняет невыносимые мучения, и то хорошо хоть, что не помираешь. Но Хеймитч знай упорно пробирается вперёд, всё время держа снежную гору у себя за спиной.

Мэйзили Доннер, как выясняется, справляется неплохо, если принять во внимание, что Рог Изобилия она покинула с одним маленьким рюкзачком. В рюкзачке она находит миску, немного вяленой говядины и духовую трубку с двумя дюжинами дротиков. Ядов кругом навалом, так что Мэйзили, воспользовавшись этим, превращает свою духовую трубку в грозное оружие, напитывая дротики смертоносной отравой и посылая их затем в своих противников.

Через четыре дня после начала игры живописная гора превращается в вулкан и взрывается, унося жизни ещё дюжины игроков, включая пятерых из банды профи. С горой, изрыгающей жидкий огонь, и лугом, не предоставляющим никакого укрытия, у оставшихся тринадцати трибутов — включая Хеймитча и Мэйзили — нет иного выбора, чем податься в лес.

Хеймитч, по-видимому, твёрдо решил придерживаться заданного направления — в противоположную от вулкана сторону, но лес переходит в самую настоящую чащобу, через которую не продраться, так что нашему герою приходится ходить кругами. Так его и заносит вновь в середину леса, где он встречается с тремя профи и вынужден вытащить свой нож. Профи гораздо массивнее и сильнее него, но Хеймитч поразительно быстр и успевает прикончить двоих, прежде чем третий выбивает у него нож. Этот профи уже собирается было перерезать Хеймитчу глотку, когда дротик опрокидывает его на землю.

Мэйзили Доннер показывается из леса.

— Если  мы объединимся, то вдвоём протянем дольше.

— Что ты сейчас с блеском и доказала, — ворчит Хеймитч, потирая шею. — Ну что — тогда союзники?

Мэйзили кивает. И вот пожалуйста — они заключают один из тех союзов, который ты волей-неволей должен нарушить, если собираешься вернуться домой в родной дистрикт.

В точности как мы с Питом, вдвоём они лучше справляются с ситуацией: больше отдыхают, им удаётся ловчее наладить сбор дождевой воды, они дерутся как одна команда и делятся друг с другом пищей, взятой в рюкзаках погибших трибутов. Но Хеймитч по-прежнему решительно настроен продолжать двигаться туда, куда изначально направлялся.

— Да зачем? — раз за разом допытывается Мэйзили, но он не обращает на её вопросы внимания до тех пор, пока она не отказывается идти дальше. Пусть сначала объяснит, какого лешего они прутся неизвестно куда и зачем.

— Да затем, что где-нибудь же это кончится, так ведь? — втолковывает Хеймитч. — Арена не может продолжаться до бесконечности.

— Ну и что ты намерен там обнаружить?

— Не знаю. Но, может, там найдётся что-нибудь полезное для нас?

Когда им наконец удаётся прорваться сквозь непроходимую чащобу с помощью паяльной лампы, снятой с одного убитого профи, они оказываются на полоске безжизненной, сухой земли, ведущей к обрыву. Далеко внизу видны иззубренные скалы.

— Ну, вот и всё, Хеймитч. Пошли обратно! — говорит Мэйзили.

— Нет, я останусь здесь.

— Ладно. Нас осталось только пятеро. Так что, пожалуй, можно и распрощаться, — говорит она. — Не хочу, чтобы в конце концов мы остались с тобой друг против друга.

— О-кей, — соглашается он. Вот и всё. Он не предлагает на прощание пожать руки. Даже не смотрит на неё. Она уходит.

Хеймитч пробирается вдоль края обрыва, словно пытаясь что-то сообразить. Из-под его ноги срывается камешек и падает в пропасть, по-видимому, безвозвратно. И вдруг минутой позже, когда он усаживается отдохнуть, камешек молнией вылетает из пропасти и падает рядом с ним. Хеймитч недоумённо вглядывается в него... и вдруг на его лице появляется странно напряжённое выражение. Он бросает за край обрыва камень размером со свой кулак и ждёт. Когда тот вылетает обратно и падает прямо в его руку, Хеймитч закатывается хохотом.

Вот тогда мы и слышим крики Мэйзили. Их союз расторгнут, причём по её инициативе, так что никто бы не упрекнул Хеймитча, если бы он проигнорировал её вопли. И всё-таки Хеймитч бросается к ней на помощь. Но поздно: он лишь успевает увидеть, как стайка леденцово-розовых пташек своими длинными тонкими клювами протыкает ей шею насквозь. Она умирает на его руках. И я, конечно же, вспоминаю о Руте и о том, как я тоже опоздала и не смогла её спасти.

Позже в этот день другой трибут погибает в драке, третьего сжирают милые пушистые белочки, и  претендентов  на венок победителя остаётся двое: Хеймитч и девица из Первого дистрикта. Она больше него и так же быстра, так что когда приходит неизбежный поединок, драка получается жестокой и кровавой. Оба тяжело, можно сказать, почти смертельно ранены, и в это время у Хеймитча отбирают оружие.

Он с трудом продирается сквозь роскошный лес, придерживая вываливающиеся внутренности, а она, спотыкаясь, бредёт за ним с топором в руках, намереваясь нанести им Хеймитчу последний, смертельный удар. Наш будущий наставник идёт прямиком к тому самому обрыву, и едва успевает достичь края, как она бросает в него свой топор. Хеймитч валится на землю, топор летит в пропасть. Девушка, теперь тоже безоружная, просто стоит и пытается остановить поток крови, хлещущий из пустой глазницы. Она надеется только на то, что Хеймитч, который уже начинает биться в конвульсиях на земле, умрёт раньше неё. Но вот чего она не знает и что отлично знает он — это  это то, что топор вернётся. И тот возвращается, перелетает через край обрыва и раскраивает девице голову. Пушка стреляет, тело девушки убирают, трубы возвещают победу Хеймитча.

Пит выключает проигрыватель, и мы долго сидим как в рот воды набрали.

Наконец, Питер говорит:

— Это силовое поле у подножия обрыва — оно как то, что было на крыше Тренировочного центра. Если вдруг вздумаешь покончить с собой и броситься вниз с крыши, оно отбросит тебя назад. Хеймитч нашёл способ превратить его в оружие.

— Причём не только против других трибутов, но и против самого Капитолия! — отвечаю я. — Ты понимаешь, они-то этого не ожидали! Поле не задумывалось как часть арены, им и в голову не приходило, что кто-то может воспользоваться им как оружием. Когда он использовал его к своей выгоде, они оказались в дураках. Не сойти мне с этого места, если они не вертелись, как угри на сковородке, пытаясь замазать всем глаза. Голову даю на отсечение, что именно поэтому я и не помню, чтобы видела эту запись по телевизору — они её никогда не показывали. Да для них это почти такой же позор, как и мы с нашими ягодами!

Ничего не могу поделать — хохочу во всё горло, впервые за много месяцев. Пит лишь качает головой, будто говоря: вот чумная, совсем сбрендила. Так оно так, наверно, и есть — я малость не в себе.

— Почти, да не совсем, — раздаётся бас Хеймитча за нашими спинами. Я оборачиваюсь: ну, точно, сейчас нас с потрохами съест за то, что смотрели его запись! Но он только криво усмехается и прикладывается к бутылке с вином. Вот-те и конец воздержанию. Надо бы дать ему хорошего дрозда за то, что снова запил, но меня поглощает иное чувство.

Все последние недели я приложила массу усилий, чтобы получше узнать своих соперников. И ни разу у меня не возникло мысли: а кто же мои соратники? Теперь во мне рождается новое чувство уверенности, потому что я, как мне кажется, наконец, узнала Хеймитча. И даже начала узнавать самоё себя. В чём уверенность? Да в том, что двое таких дебоширов, как мы с Хеймитчем, причинившие Капитолию столько неприятностей, уж как-нибудь исхитрятся найти способ вернуть Пита домой живым.

15.

Поскольку я уже множество раз проходила через процедуру наведения красоты с Флавием, Венией и Октавией, пережить очередную чистку пёрышек должно бы стать делом привычным.

Но к чему я никак не готова, так это к той мучительной нервотрёпке, которую они мне устраивают. Каждый из них, работая над моей внешностью, разражается слезами по крайней мере дважды, а Октавия вообще всё утро беспрерывно хнычет. Оказывается, они искренне привязались ко мне, и мысль о моём возвращении на арену чрезвычайно печалит их. Прибавьте к этому, что потеряв меня, они теряют входной билет на всякие примечательные общественные мероприятия, в первую очередь, мою свадьбу — и можно понять всю глубину их отчаяния. Попробовать сдерживать свои эмоции, чтобы не ранить чувства других — такая идея никому из них никогда и в голову не приходила, так что неожиданно для себя самой я оказываюсь в роли утешительницы. А поскольку это именно мне предстоит погибнуть, то такое положение дел, мягко выражаясь, выводит меня из себя.

Что там Пит сказал насчёт того проводника — что ему якобы не по себе, оттого что победители вновь вынуждены меряться силами на арене? Что, дескать, публика в Капитолии вовсе не в восторге от этого? Я всё-таки думаю, что они обо всём позабудут, как только прозвучит гонг. Однако это что-то вроде откровения, что надменные капитолийцы могут испытывать какие-то чувства по отношению к нам. Они с удовольствием каждый год смотрят на погибающих детей, но, по-видимому, победители, особенно те, которые уже много лет ходят в знаменитостях, знакомы им слишком хорошо, чтобы продолжать не считать их за людей. Всё равно что смотреть на смерть твоих близких друзей. А ведь мы, люди из дистриктов, именно так и воспринимаем Голодные игры.

К приходу Цинны я уже совсем остервенела и вся на нервах после служения жилеткой-куда-поплакаться для всей моей команды, тем более их рыдания напоминают мне о тех слезах, что, без сомнения, льются сейчас дома. Стоя там в своём тонком халате, с истерзанной кожей и израненным сердцем, я знаю, что ещё одного покаянного взгляда попросту не выдержу. Так что в тот момент, когда он входит в комнату, я бросаю ему:

— Клянусь, если и ты сейчас начнёшь лить слёзы, я тебя укокошу тут же, на месте.

Цинна лишь ухмыляется:

— Что, утро выдалось дождливое?

— Хоть выжимай!

Цинна обнимает меня за плечи и ведёт на ланч.

— Не волнуйся, я все свои эмоции всегда направляю в работу. Таким образом я не нанесу вреда никому, кроме себя самого.

— Предупреждаю: я больше не вынесу их нытья!

— Конечно. Я с ними поговорю, — обещает Цинна.

За ланчем я чуть успокаиваюсь. На ланч у нас фазан в разноцветном желе, миниатюрные овощи, плавающие в масле, и картофельное пюре с петрушкой. На десерт мы объедаемся кусочками фруктов, обмакивая их в горшочек с расплавленным шоколадом, и вскоре Цинна заказывает ещё один горшочек, потому что я попросту начинаю есть шоколад ложкой.

— Ну, так во что мы будем одеты на церемонии открытия в этот раз? — наконец задаю я вопрос, выскребая последние остатки шоколада из второго горшочка. — Шахтёрские головные фонарики или огонь?

На прохождении колесниц мы обязательно должны носить что-то, имеющее отношение к добыче угля.

— Что-то в этом роде, — отвечает он.

Когда приходит время одеваться для церемонии открытия, появляются мои гримёры, но Цинна отсылает их прочь, уверяя, что утром они сделали такую великолепную работу, что больше попросту и делать-то нечего. Они рассыпаются в благодарностях и удаляются, чтобы на досуге прийти в себя. Я остаюсь в руках Цинны. Сначала он укладывает мои волосы в высокую прическу, заплетая их в косы на подобие того, как учила моя мать, затем принимается за макияж.

В прошлом году он применил самый минимум грима — чтобы публика узнала меня, когда увидит на арене. Но в этот раз всё моё лицо скрыто, как под маской: здесь и яркие пятна, и глубокие тени; брови выгнуты высоченной дугой, острота скул особо подчёркнута, глаза окрашены в огненные цвета, губы пылают пурпуром.

Сам костюм поначалу выглядит обманчиво простым: это всего лишь плотно облегающий сплошной комбинезон, покрывающий меня от самой шеи до пят. На голову мне Цинна надевает полувенок типа того, что я получила на церемонии чествования победителей, но только сделан он не из золота, а из какого-то тяжёлого чёрного металла. После чего он затеняет свет в комнате, чтобы было похоже на сумерки и нажимает на кнопку на внутренней поверхности моей манжеты. Я зачарованно оглядываю себя: мой костюм пробуждается к жизни. Сначала он сияет мягким золотым светом, но постепенно свечение становится оранжево-красным, под цвет горящего угля. Выгляжу, будто меня осыпали вынутыми из костра тлеющими угольями... нет, я сама и есть пылающий уголь! Краски переливаются, смешиваются, то усиливаются, то тускнеют — в точности, как настоящее пламя.

— Как тебе это удалось? — изумлённо спрашиваю я.

— Мы с Порцией провели немало часов, наблюдая за огнём, — отвечает Цинна. — И вот полюбуйся!

И он поворачивает меня лицом к зеркалу, чтобы окончательно сразить. Я вижу не девушку, и даже не женщину, но какое-то существо не из этого мира. Оно выглядит так, будто родилось в жерле вулкана, того самого, что забрал жизни многих соперников Хеймитча во вторых Триумфальных. Чёрный венок теперь докрасна раскалён и бросает резкие отсветы, заставляя моё драматически разрисованное лицо играть странными тенями. Кэтнисс больше не щеголяет блестящими огоньками, или расшитыми драгоценностями туалетами, или деликатными светленькими платьицами. Теперь она Пламенная Кэтнисс — сам огонь, сама смерть!

— Вот это да... — говорю. — Думаю, это как раз то, что надо! Пусть у них от одного моего вида поджилки затрясутся!

— Точно. Дни розовых губок и прелестных ленточек миновали, — говорит Цинна. Он снова прикасается к моему запястью, и костюм угасает. — Побережём-ка батарею. Когда ты в этот раз будешь на колеснице — никаких приветственных жестов, никаких улыбок. Я хочу, чтобы ты смотрела прямо перед собой, как будто вся эта публика не достойна твоего внимания.

— Наконец-то! Уж что-что, а убить презрением — это как раз по мне, — изрекаю я.

У Цинны есть ещё кое-какие дела, так что я решаю спуститься на первый этаж Центра преображения, где находится огромный зал — место сбора всех трибутов и их колесниц перед церемонией открытия. Хочу найти Пита или Хеймитча, но их пока ещё нет.

В отличие от прошлого года, когда все трибуты жались к своим колесницам, картина сейчас совсем другая — все общаются между собой. Победители — как трибуты, так и их наставники — стоят, собравшись тесными группками, и разговаривают. Само собой, они все друг друга знают, а я не знаю никого, к тому же я не из тех, кто бегает кругом и со всеми знакомится. Я стою в сторонке и поглаживаю шею одной из моих лошадей, надеясь не привлечь ничьего внимания. Как же, разбежалась!

Сначала у меня в ушах раздаётся хруст, и только потом я обнаруживаю, что около меня кто-то стоит. Поворачиваю голову — знаменитые аквамариновые глаза Дельфа Одейра сверкают всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Он  суёт  кусочек сахара себе в рот и обнимает мою лошадку.

— Привет, Кэтнисс! — говорит он, как будто мы век знакомы, хотя мы, фактически, никогда не встречались раньше.

— Привет, Дельф, — отвечаю как ни в чём не бывало, хотя мне слегка не по себе от его близости, особенно если принять во внимание, что он, можно сказать, почти голый.

— Сахарку дать? — спрашивает он, протягивая руку с горкой белых кубиков. — Вообще-то он для лошадей, но кого это волнует? У них впереди годы и годы, чтобы есть сахар, а мы с тобой... Словом, если мы видим что-нибудь, от чего текут слюнки, то надо хватать, не задумываясь.

Дельф Одейр — это что-то вроде живой легенды Панема. Он выиграл Шестьдесят пятые Голодные игры, когда ему было только черырнадцать лет, так что он входит в число самых молодых победителей. Поскольку он из Четвёртого дистрикта, нетрудно догадаться, что он из профессионалов, так что у него изначально были высокие шансы на победу. Но у него есть ещё кое-что, чего ни один тренер не мог бы поставить себе в заслугу.

Дельф сногсшибательно красив. Высокий, атлетически сложённый, золотистая кожа, бронзовые волосы и эти невероятные глаза! Тогда как другим трибутам в тот год приходилось из кожи вон лезть, чтобы получить горстку зерна или несколько спичек для костра, у Дельфа было всего вдоволь: и еды, и лекарств, и оружия. Его соперникам понадобилась целая неделя, чтобы разобраться: вот кого надо бы прикончить в первую голову, — но было уже поздно. Дельф и так задал всем жару, прекрасно владея копьём и ножом, полученным из Рога Изобилия, но когда он получил серебряный парашютик с трезубцем — кстати, самый дорогой, как мне кажется, подарок, когда-либо кем-либо полученный на Играх — исход борьбы был предрешён.

Дистрикт 4 — это добыча и обработка рыбы и морепродуктов. Дельф, можно сказать, родился в рыбачьей лодке, трезубец — это продолжение его руки, столь же естественное, сколь и смертоносное. Он сплёл из лиан сеть, и всё — его соперники трепыхались в ней, а он приканчивал одного за другим своим трезубцем. В считаные дни венок победителя стал принадлежать ему.

Весь Капитолий был у его ног, капитолийцы с ума сходили от страсти по  Дельфу.

Он тогда был ещё слишком молод, так что год или два они его не трогали, но как только он достиг шестнадцати, каждый раз, как он появлялся на Играх, ему прохода не давали изнывающие от любви поклонники. Однако он никого не удостаивал своей благосклонности более-менее долго. Обычно у него бывало четыре-пять подобных связей в течение одного визита. Старые и молодые, красивые или не очень, богатые или сверхбогатые — он составлял им компанию, принимал их роскошные подарки, но никому не отдавал предпочтения и, уйдя, никогда не возвращался обратно.

Я не спорю — Дельф, безусловно, один из самых поразительных, чувственно-притягательных мужчин на планете. Но, говоря по чести, меня он никогда не привлекал. Наверно, потому, что уж очень он красив, а может, потому, что его слишком легко заполучить, но скорее всего потому, что его ещё легче потерять.

— Нет, спасибо. — Это я от сахара отказываюсь. — Лучше дай мне как-нибудь поносить твой наряд!

Дело в том, что он одет в золотую сетку, которая предусмотрительно завязана узлом в паху, так что, с формальной точки зрения, совсем обнажённым его назвать нельзя, но он к этому весьма близок. Должно быть, его стилист считает, что чем больше тела Дельфа доступно взорам публики, тем лучше.

— А меня от твоего наряда в дрожь бросает. Куда девалась милая малышка в хорошеньком платьице?

Он кончиком языка слегка увлажняет свои губы. Подозреваю, от этого движения у большинства народа сносит крышу, а мне оно напоминает о старине Крее, пускающем слюнки при виде молодой, измученной голодом женщины.

— Малышка выросла, — отрезаю я.

Дельф теребит в пальцах ткань моего воротника.

— Да, не повезло тебе, юбилей этот... Не то ты могла бы сорвать отличный куш здесь, в Капитолии. Драгоценности, деньги — всё, что хочешь, к твоим ногам.

— На драгоценности мне начхать, а денег у меня и так больше, чем нужно. Ты, Дельф, к примеру, на что тратишь свои, а?

— О, я уже много лет не имею дела с такой грязью, как деньги, — отвечает Дельф.

— А чем же тогда тебе платят за удовольствие находиться в твоей компании? — любопытствую я.

— Тайнами, — вкрадчиво отвечает он и склоняет голову так, что чуть ли не касается своими губами моих. — А как насчёт тебя, Пламенная Кэтнисс? У тебя есть какие-нибудь тайны, стóящие моего драгоценного времени?

Непонятно почему, я краснею, как последняя дура, но беру себя в руки.

— Нет, я как открытая книга, — шепчу я ему в тон. — Похоже, что всяк знает мои тайны прежде, чем я сама узнаю о них.

Он улыбается:

— Какая жалость. Думаю, что так оно и есть. — Он сверкает глазами в сторону. — Вон идёт Питер. Жаль, что вам пришлось отменить свадьбу. Могу представить, ты, наверно, просто в отчаянии... — Он бросает в рот очередной кубик сахара и неспеша отваливает.

Пит одет в точно такой же костюм, что и я.

— Что надо было от тебя Дельфу Одейру? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь, приближаю свои губы к его рту и приспускаю веки в лучших традициях Дельфа:

— Он предложил мне самую сладкую вешь в мире и хотел вызнать все мои тайны, — мурлычу я своим самым что ни на есть обольстительным тоном.

Пит смеётся.

— Ну да, заливаешь.

— Ничего не заливаю. Погоди, я тебе ещё не то расскажу, дай только мурашки перестанут бегать по коже.

— Как ты думаешь, — говорит Пит, оглядываясь по сторонам, — если бы только один из нас выиграл, неужели мы бы тоже кончили вот так, как все здесь — участниками этого нелепого сборища придурков?

— Само собой. Особенно ты.

— О? А почему особенно я? — улыбается Пит.

— Да потому, что ты питаешь слабость ко всяким красивым штучкам, а я — нет, — говорю я с оттенком превосходства. — Вот ты бы и попался на приманки Капитолия, как кур в ощип.

— Ну, знаешь, любить красивое — вовсе не слабость, — возражает Пит. — Если не считать тебя, конечно.

Играет музыка, и огромные двери распахиваются, выпуская первую колесницу. Я слышу рёв толпы зрителей.

— Ну что, отправляемся? — Пит поддерживает меня под руку, помогая взобраться наверх.

Я поднимаюсь в колесницу и втаскиваю его за собой.

— Постой, — говорю я и поправляю его венок. — Ты видел свой костюм включённым на полную катушку? Все снова обалдеют от нас.

— Ещё как обалдеют. А Порция сказала, что мы должны вести себя так, как будто мы выше всего этого. Никаких приветствий и прочего. Кстати, а где же наши друзья?

— Понятия не имею. — Я слежу глазами за процессией колесниц. — Давай-ка двигаться и включаем костюмы.

Так мы и поступаем. И по мере того, как наши комбинезоны накаляются, люди вокруг начинают указывают на нас друг другу и гул голосов усиливается. Ну вот, как я и предсказывала — наше выступление на церемонии открытия опять будет предметом разговоров. Мы уже почти у дверей, я вытягиваю шею, но ни Порции, ни Цинны нигде не видно. А ведь в прошлом году они были с нами до последней секунды.

— А в этот раз нам надо держаться за руки или как? — недоумеваю я.

— Я так полагаю, что они оставили это на наше усмотрение, — отвечает Пит.

Я всматриваюсь в эти ясные голубые глаза, которым никакой супердраматический грим не в состоянии придать выражение смертельной угрозы, и вспоминаю, как всего лишь год назад собиралась убить Пита. Ведь я тогда была убеждена, что он попытается убить меня. Как всё теперь по-другому! Я собираюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы сохранить ему жизнь, зная, что ценой станет моя собственная. Но в глубине души не самая лучшая часть моей натуры радуется, что сейчас рядом со мной Пит, а не Хеймитч.

Наши руки находят друг друга без дальнейших обсуждений. Само собой, мы должны выступать как единое целое!

Толпа разражается оглушительным рёвом, когда мы выезжаем на улицу, в меркнущий свет дня, но мы с Питом и виду не подаём, что замечаем восторги зрителей. Я устремляю взгляд куда-то в неведомую даль, полностью игнорируя неистовствующую публику. И всё же ничего не могу поделать — украдкой бросаю взгляд на огромные экраны, установленные вдоль пути следования колесниц. Мы не просто прекрасны — мы полны скрытой, тёмной мощи. Да нет, пожалуй больше того: мы — злосчастные влюблённые из Двенадцатого дистрикта, так много выстрадавшие и так мало получившие взамен, несмотря на нашу победу; мы не ищем благосклонности фанатов, не одариваем их улыбками и нам безразличны посылаемые нам воздушные поцелуи. Мы непреклонны и безжалостны.

Я в восторге: наконец могу быть самой собой!

Когда наша колесница объезжает Большую Круглую площадь, я замечаю, что кое-кто из других стилистов попробовал украсть идею Цинны и Порции и тоже заставил своих трибутов светиться. По крайней мере, гирлянды электрических лампочек на костюмах участников из Третьего дистрикта, где производят всяческую электронику, ещё имеют какой-то смысл. А вот на что одетым коровами животноводам из Десятого горящие ярким огнём пояса? Дескать, гляньте, какие из нас поджаристые бифштексы, что ли? Жалкое зрелище...

Что же касается нас с Питом, то наши изменчивые пламенеющие костюмы так завораживают взгляд, что даже другие трибуты не в силах оторвать от нас глаз. Особенно большое впечатление мы, по-видимому, производим на пару из Шестого дистрикта, известную своей приверженностью морфлингу. Эти ходячие скелеты, облепленные дряблой, болезненно-жёлтой кожей, не могут отвести от нас восхищённых взоров, даже когда президент начинает вещать со своего балкона, приветствуя участников Триумфальных игр. Звучит гимн, колесницы завершают свой путь вокруг Большой Площади и... У меня что — галлюцинации? Или и вправду президент тоже приклеил ко мне свой змеиный взгляд?

И только когда двери Тренировочного центра захлопываются за нами, мы с Питом расслабляемся. Цинна и Порция тоже здесь, очень довольные нашим выступлением. Даже Хеймитч удостаивает нас своим появлением, правда, он находится поодаль, рядом с трибутами из Дистрикта 11, но я вижу, как он кивает в нашу сторону, и они все направляются к нашей колеснице, чтобы обменяться приветствиями.

Я знаю Чаффа чисто зрительно: в течение многих лет видела по телевидению, как они с Хеймитчем гоняли бултылку туда-сюда. Он темнокож, около двух метров ростом. Одна его рука заканчивается культёй — он потерял её в Играх, в которых победил тридцать лет назад. Наверняка ему предложили искусственный протез типа того, что получил Питер, когда ему вынуждены были ампутировать нижнюю часть ноги. Догадываюсь, что Чафф отказался.

Женщина, Сеяна, внешностью похожа на уроженку Шлака: оливковая кожа, гладкие чёрные волосы пронизаны серебряными прядями. Только золотисто-карие глаза выдают, что она из другого дистрикта. Ей, должно быть, около шестидесяти, но она выглядит полной сил, в ней не чувствуется приверженности ни к алкоголю, ни к морфлингу, ни к какой-либо ещё химической форме ухода от реальности. И прежде чем кто-либо из нас успевает открыть рот, она обнимает меня. Наверняка это из-за Руты и Цепа. Я не удерживаюсь и шепчу: «Что с их семьями?»

— Живы, — мягко говорит она, отпуская меня.

Чафф своей здоровой рукой резко притягивает меня к себе и впивается долгим поцелуем прямо мне в губы. Оторопев, я отшатываюсь, а они с Хеймитчем  ржут, как кони.

Вот и подходит к концу отведённое нам время. Капитолийские служители твёрдой рукой направляют нас к лифтам. У меня возникает совершенно определённое ощущение, что товарищество между победителями вызывает у наших служителей-охранников чувство неловкости. Впрочем, кому из нас, победителей, есть дело до чувств каких-то лакеев?

Когда мы с Питом, по-прежнему не разъединяя рук, подходим к лифтам, рядом со мной вдруг раздаётся странный громкий шелест: какая-то девушка сдёргивает с головы пышный убор в виде увешанных листьями ветвей и швыряет его куда-то за спину, не потрудившись даже глянуть, в кого он попадёт.

Джоанна Мейсон из Дистрикта 7. Строевой лес и бумага — вот откуда древесный костюм. Она выиграла, искусно притворившись слабой и беспомощной, так что остальные не обращали на неё внимания. А уж потом она продемонстрировала, кто является настоящим безжалостным убийцей!

Она взъерошивает свои задорно торчащие во все стороны волосы и закатывает широко расставленные карие глаза:

— Ну разве мой костюм не верх уродства, а? Моя стилистка — самая большая дура во всём Капитолии. Наши трибуты под её началом изображают деревья уже сорок лет. Эх, нам бы вашего Цинну! Вы выглядите просто фантастически!

У, девчачьи разговоры. То самое, отчего у меня скулы всегда сводило. Тряпки, причёски, раскраска... Приходится изворачиваться.

— Да, он помог мне создать мою собственную коллекцию одежды. Ты бы видела, что он может сделать с... с... бархатом! — Бархат — единственная ткань, вот так сходу пришедшая мне на ум.

— Видела. На вашем Туре. Вот то, без бретелек, что было на тебе в Дистрикте 2? Глубокого синего цвета, расшитое бриллиантами? О, оно было так прекрасно, так великолепно, что если можно было бы, я бы проникла через экран и так бы прямо и сорвала его с тебя! — мечтательно восклицает Джоанна.

«Не сомневаюсь, — думаю я, — причём вместе с кожей и мясом».

Пока мы ожидаем лифта, Джоанна расстёгивает длинную молнию на своём «дереве», преспокойненько даёт костюму упасть на пол и с отвращением отшвыривает его ногой подальше. Теперь, кроме зелёного цвета тапочек, на ней нет ни единой нитки.

— Так-то лучше!

Нам везёт оказаться с нею в одном лифте. Всю дорогу до самого седьмого этажа она болтает с Питом о его картинах, тогда как отсветы его всё ещё тлеющего костюма играют на её голых грудях. Когда она, наконец, выходит, я стараюсь не смотреть на него, хотя прекрасно знаю, что он откровенно скалит зубы. Как только дверь лифта закрывается за Чаффом с Сеяной, оставляя нас вдвоём, я отбрасываю руку Пита. Он сгибается пополам от смеха.

— Какого ты?.. — набрасываюсь на него я, как только мы выходим на нашем этаже.

— Это всё ты, Кэтнисс! Ты разве сама не понимаешь?

— Чего «я»?

— Да то, почему они все так распоясались. Дельф с его сахаром, Чафф с поцелуями и вся эта комедия с Джоанной, раздевшейся догола! — Он пытается говорить серьёзно, но у него ничего не получается. — Они просто играют с тобой, потому что ты такая...  ну, ты знаешь.

— Ничего я не знаю! — Действительно, не имею понятия, о чём он толкует.

— Это как тогда, кодгда ты не хотела смотреть на меня обнажённого там, на арене, хотя я был уже полутруп. Ты такая... целомудренная, — наконец находит он подходящее слово.

— И вовсе нет! — ору я. — Да я же, фактически, весь прошедший год чуть не срывала с тебя одежду, когда поблизости была какая-нибудь камера!

— Да-да, но... Для Капитолия ты просто образец целомудрия, — говорит он, явно стараясь задобрить меня. — Как по мне, так ты само совершенство. А они... они только дразнят тебя!

— Как бы не так! Они надо мной смеются, и ты тоже! — стервенею я.

— Да нет же! — Пит отрицательно трясёт головой, но я же вижу, что он едва сдерживает улыбку. Я серьёзно задумываюсь о том, кто из нас на самом деле заслуживает остаться в живых после этих Игр, когда подъезжает другой лифт и двери открываются, выпуская Хеймитча и Эффи.

Они присоединяются к нам, на лицах у них — удовлетворение, интересно, в чём причина? И вдруг лицо Хеймитча темнеет.

«Ну, и что я натворила на этот раз?» — чуть не брякаю я, но вовремя замечаю, что он смотрит мимо меня — на вход в нашу столовую.

Эффи смотрит туда же, смаргивает, и бодренько возвещает:

— Поглядите-ка, похоже, что в этом году вам подобрали служителей одного цвета — прямо комплект!

Я поворачиваюст и обнаруживаю ту самую рыжеволосую безгласую девушку, что прислуживала мне в прошлом году до начала Игр. Как здорово иметь здесь друга! Рядом с ней я замечаю молодого человека, ещё одного безгласого, у него тоже рыжие волосы. Ах, вот что Эффи имела в виду под полным комплектом!

А потом мороз подирает меня по коже. Потому что он мне также знаком. Не по Капитолию, а по тем годам, когда мы беспечно болтали в Котле, подтрунивали над супом Сальной Сэй... А последний раз я видела его лежащим без сознания на площади в тот вечер, когда Гейл насмерть истекал кровью.

Дарий. Наш новый безгласый — Дарий.

16.

Хеймитч хватает меня за запястье, как будто пытаясь удержать от неверного шага, но я так же потеряла способность говорить, как и изуродованный капитолийскими палачами Дарий. Хеймитч как-то рассказывал, что они что-то такое делают с языком безгласых, что речь у них пропадает навсегда. В голове у меня так и звучит голос Дария — весёлый, ясный, помню, как он звенел на весь Котёл, когда его обладатель подтрунивал надо мной. Да, мы шутили друг с другом, но совсем не так, как издеваются надо мной сейчас мои коллеги-победители, а так, как подшучивают люди, которые искренне нравятся друг другу. Видел бы его сейчас Гейл...

Знаю: стоит мне только сделать хоть какое-нибудь движение в сторону Дария, показать, что я его узнала — и его сурово накажут. Так что мы только стоим и смотрим друг другу в глаза: Дарий, безмолвный раб, и я, приговорённая к смерти. Да и что бы мы могли сказать? Выразить сочувствие тяжкому жребию другого? Сказать, что чувствуем боль друг друга как свою? Что мы рады тому, что были приятелями?

Нет, вряд ли Дарий рад тому, что мы были приятелями. Если бы я тогда вовремя остановила Треда, Дарию не пришлось бы заступаться за Гейла и не стал бы он тогда безгласым. Ещё точнее — моим безгласым служителем. Не сомневаюсь, что его определили ко мне по особому распоряжению самого президента Сноу.

Я выворачиваю своё запястье из хватки Хеймитча, направляюсь в свою прежнюю спальню и запираю за собой дверь. Сижу на краю кровати, уперев локти в колени и положив лоб на сжатые кулаки. Мой костюм ещё тлеет в темноте, я вперяю в него взгляд и воображаю себе, что сижу в своём старом доме в Дистрикте 12, съёжившись у гаснущего очага... И как очаг, костюм постепенно блекнет и темнеет — батарея села.

Когда, наконец, в дверь стучится Эффи — позвать меня на обед — я встаю, снимаю комбинезон, аккуратно сворачиваю его и кладу на стол рядом с венком. В ванной смываю с лица грим, потом натягиваю простые брюки и рубашку и иду в столовую.

Всё происходящее за обедом для меня — как в тумане, ясно я вижу только то, что нам прислуживают Дарий и рыжеволосая безгласая. Эффи, Хеймитч, Цинна, Порция и Пит — все в сборе, обсуждают церемонию открытия. По-моему. Единственный момент, когда я отдаю себе отчёт в том, что нахожусь здесь — это когда намеренно опрокидываю тарелку с горошком на пол и, прежде чем кто-нибудь успевает остановить меня, присаживаюсь на корточки, чтобы убрать за собой. Дарий опускается на колени прямо около меня, я передаю ему тарелку, и мы оба на коротое время оказываемся совсем рядом. Скрытые от взоров других, мы собираем горох, и наши руки на мгновение встречаются. Под слоем жирного соуса, накапавшего с тарелки, я ощущаю грубоватую кожу его руки. Тесное, отчаянное пожатие пальцев — вот и все наши слова, и их нам никогда не удастся произнести вслух. Затем сзади раздаётся кудахтанье Эффи: «Кэтнисс, это не твоя работа!», и он отпускает мою руку.

Когда мы собираемся перед телевизором, чтобы смотреть обзор церемонии открытия, я устраиваюсь на софе между Цинной и Хеймитчем — не хочу сидеть рядом с Питом. Эта ужасная история с Дарием касается меня и Гейла, ну, может, ещё отчасти и Хеймитча, но не Пита. Он, наверно, был знаком с Дарием чисто шапочно — всё же Питер не был таким завсегдатаем Котла, как мы, остальные. Кроме того, я всё ещё обижена на него за то, что он хихикал надо мной вместе с другими победителями, так что не нужно мне его сочувствие и утешение! Я не перерешила относительно того, чтобы спасти его на арене, но больше я ему ничем не обязана! Вот!

Глядя на процессию, следующую к Большой Круглой площади, я размышляю о том, что само по себе гадко, когда мы в обычные годы вынуждены одеваться в идиотские  наряды и дефилировать в колесницах по улицам — дети, ряженые в нелепые костюмы выглядят по-дурацки, но пожилые победители в этой же роли попросту вызывают жалость. Ну, если те, кто помоложе, как Джоанна или Дельф, или те, у кого тела в приличном состоянии, как Сеяна и Брут, ещё могут сохранить какое-то достоинство, то большинство других, попавшиеся в ловушку наркотиков или алкоголя, или страдающие от болезней выглядят карикатурно-нелепо в своих костюмах, изображающих коров, деревья или буханки хлеба. В прошлом году мы прошлись на счёт каждого из участников, но сегодня мы немногословны — так, роняем временами пару слов... И вдруг случается маленькое чудо: появляемся мы с Питом и производим фурор. Толпа приходит в неистовство при виде нас — таких юных, сильных и прекрасных в наших потрясающих костюмах — ну, просто образчик истинных трибутов.

Как только программа заканчивается, я встаю, благодарю Цинну и Порцию за великолепную работу и отправляюсь в постель. Эффи напоминает, что неплохо бы прийти к завтраку пораньше — нам необходимо обсудить нашу тренировочную стратегию. Даже её звенящий голосок совсем потускнел. Бедная Эффи. Наконец, в кои-то веки раз ей выпала удача на Играх — со мной и Питом, а теперь всё рухнуло, и даже она не в силах увидеть хоть что-нибудь положительное в создавшейся ситуации. По меркам Капитолия, это истинная трагедия.

Вскоре после того, как я заваливаюсь спать, в мою дверь кто-то тихо стучит. Не дождёшься. Сегодня я не хочу тебя видеть, Пит. Особенно, если вспомнить, что тут Дарий. Это почти то же самое, как если бы Гейл был здесь. Гейл... Ну как я могу не вспоминать о нём, когда здесь по коридорам безмолвным призраком во плоти ходит Дарий!

В кошмарах меня преследуют языки. Сначала я, застыв от ужаса, беспомощно смотрю, как руки в перчатках орудуют в окровавленном рту Дария. Потом я оказываюсь на бале-маскараде, и меня преследует кто-то в маске, всё время быстро и коротко облизывающий губы мокрым языком. Почему-то я уверена, что это Дельф, но когда он хватает меня и сбрасывает свою маску, оказывается, что это президент Сноу. С его пухлых губ капает кровавая слюна. И наконец, я вновь на арене, мой собственный язык сух, как рашпиль. Я пытаюсь напиться из лужи, а она отступает всякий раз, как мои губы уже почти касаются воды.

Я просыпаюсь, бреду в ванную, открываю кран и заглатываю воду, пока она не начинает выливаться из ушей. Стаскиваю промокшую от пота одежду, падаю в постель как есть, голышом, и каким-то невероятным образом вновь засыпаю.

Наутро я тяну волынку так долго, как могу, не желая идти на завтрак. Не хочу я обсуждать нашу тренировочную стратегию! Что там обсуждать? Каждый победитель знает, на что способен другой участник Игр. Или, во всяком случае, был способен. Ах да, мы с Питом продолжаем ломать комедию любви — вот и вся стратегия. Что-то мне совсем не в дугу рассуждать на эту тему в присутствии молчаливого Дария.

Я долго и обстоятельно принимаю душ, медленно одеваюсь в тренировочный костюм — его тоже специально сконструировал Цинна — и заказываю еду прямо в комнату по внутренней связи. Через минуту появляются сосиски, яйца, картошка, хлеб, сок и горячий шоколад. Наедаюсь до отвала, пытаясь растянуть это удовольствие до десяти часов, когда нам надо будет спускаться в Тренировочный центр. Около девяти тридцати Хеймитч колотит в мою дверь, сытый по горло моими штучками, и приказывает мне отправляться в столовую НЕМЕДЛЕННО! Однако я ещё неторопливо чищу зубы и неспешно, прогулочным шагом, иду по коридору, убивая таким образом ещё пять минут.

В столовой я нахожу лишь Пита и Хеймитча. Физиономия Хеймитча пылает от бешенства и выпитого вина. Он нервно крутит надетый на запястье массивный золотой браслет с узором из языков пламени — должно быть, согласился-таки с планом Эффи насчёт общего для всей команды талисмана. Браслет очень красив, но то, как Хеймитч теребит и дёргает его, создаёт впечатление, что для него это вовсе не ювелирное украшение, а что-то вроде кандалов.

— Опаздываешь?! — ревёт он.

— Прошу прощения. Заснуть удалось только под утро, после того, как меня полночи мучили кошмары об изуродованных языках.

Собственно, мне хотелось сказать всё это с надменной враждебностью, и я так и начинаю фразу, но к её концу голос звучит почти жалобно.

Хеймитч злобно косится на меня, потом смягчается:

— Ладно, проехали. Сегодня на тренировке у вас две задачи. Первая — вы по-прежнему сохнете друг по другу.

— Само собой, — ворчу я.

— И вторая — завести друзей, — продолжает Хеймитч.

— Нет, — говорю, — я никому из них не доверяю, большинство из них терпеть не могу, и вообще, нам с Питом лучше иметь дело только друг с другом.

— Ну, я же так и говорил, но... — начинает Пит, но Хеймитч обрывает его:

— Этого недостаточно. В этот раз вам понадобится больше союзников.

— Это ещё почему? — спрашиваю я.

— Потому что вы в чрезвычайно невыгодном положении. Ваши соперники знают друг друга уже много лет. От кого, ты думаешь, они решат избавиться в первую очередь?

— От нас. И как бы мы ни лезли вон из кожи, старая дружба есть старая дружба, — говорю я. — Так какого напрягаться?

— А такого, что вы отличные бойцы. Вас обожает публика. Этого достаточно, чтобы вас многие пожелали иметь в союзниках. Но только если ты покажешь другим, что не прочь завязать с ними дружбу! — втолковывает Хеймитч.

— Ты что, хочешь, чтобы в этом году мы вступили в банду профи? — спрашиваю я, не в силах скрыть своего отвращения. Традиционно трибуты из Дистриктов 1, 2 и 4 образуют закрытую группу, время от времени принимая в свои ряды и выдающихся бойцов из других дистриктов, и все вместе они вырезают тех, кто слабее.

— А разве так не задумывалось с самого начала? Действовать как профи? — указывает Хеймитч. — Те, кто образовывает группу профи, в основном делает это до начала Игр. Питу с большим трудом удалось войти в их команду в прошлом году.

Вспоминаю, какое отвращение я почувствовала, обнаружив, что Пит примкнул к профи на прошлых Играх.

— Так что — нам нужно войти в группу Дельфа и Брута? Ты это хочешь сказать?

— Не обязательно. Каждый из вас — победитель. Соберите собственную команду, если вам так больше нравится. Включайте в неё, кого захотите. Я предлагаю Чаффа и Сеяну. Да и Дельфа привлечь было бы не плохо, — советует Хеймитч. — Найдите таких товарищей по команде, от кого бы вам была польза. Помните, вы будете драться не с боязливыми лопоухими детишками. Все эти люди — опытные убийцы, и неважно, в какой они сейчас физической форме.

Может, он и прав... Да только кому я могу доверять? Разве что Сеяне. Но стоит ли заключать с ней союз, только затем, чтобы позже убить её? Нет. Вообще-то, заключила же я союз с Рутой при похожих обстоятельствах! Эх-х... Я обещаю Хеймитчу попробовать, хотя подозреваю, что толку в этом деле от меня как с козла молока.

Эффи появляется чуть раньше положенного, чтобы поторопить нас вниз: дело в том, что в прошлом году, хоть мы и появились на тренировке вовремя, но оказались последними из всех трибутов. Однако Хеймитч говорит ей, чтобы она не ходила с нами: никто из победителей не приходит на тренировку с нянькой. Даже если мы и самые молодые, тем более нам надо показать, что мы — люди самостоятельные. Эффи приходится удовлетвориться тем, что она ведёт нас к лифту, суетится, пытаясь пригладить нам волосы, и нажимает на кнопку.

Спуск занимает такое короткое время, что и двумя словами некогда перекинуться, но когда Пит берёт меня за руку, я не отнимаю её. Пусть я и не пустила его на порог прошлой ночью, но на тренировке мы должны выступать как единая команда.

Напрасно Эффи волновалась, что мы придём последними. В зале — только Брут и женщина из Второго дистрикта, Энобария. На вид ей лет тридцать. Примечательный факт, врезавшийся мне в память: в рукопашной схватке с другим трибутом она убила его довольно оригинальным способом — перегрызла ему глотку зубами, тем самым покрыв себя неувядаемой славой. Поэтому, став победителем, она сделала себе косметическую операцию: теперь каждый её зуб оканчивается остриём наподобие клыка и покрыт золотом. В Капитолии поклонники пачками валятся к её ногам.

Пробило десять, но на месте лишь половина трибутов. Атала, женщина, под руководством которой будет проходить тренинг, начинает своё обращение, невзирая на скудное число присутствующих. Может, она этого заранее ожидала. Вздыхаю с облегчением: по крайней мере, дюжина тех, с кем я не желаю заводить дружбу, в зале отсутствует. Атала перечисляет секции, в которых обучают приёмам боя и выживания, и объявляет начало тренировки.

Я предлагаю Питу разделиться, так мы покроем пространство пообширней. Он отправляется метать копья с Брутом и Чаффом, а я иду в ту секцию, где учат вязать узлы. Эта секция особой популярностью не пользуется. Мне нравится тренер, да и он встречает меня приветливо — помнит ещё с прошлого года, что я приходила в его секцию. Его радует, что я до сих пор в состоянии расставить ловушку, попавшись в которую, враг зависнет на дереве вниз головой. Ясное дело, он заметил, как ловко я управлялась с силками в прошлом году на арене, и теперь рассматривает меня как  продвинутую ученицу. Вот я и прошу его показать мне все те узлы, которые могут пригодиться, и пару-тройку тех, которыми я вряд ли когда-либо воспользуюсь — так, на всякий случай.

Я бы не прочь провести с ним всё утро, но примерно через полтора часа чьи-то чужие руки протягиваются сзади вокруг моих плеч, и чужие пальцы играючи завязывают узел, над которым я уже сто потов пролила. Ну конечно, это Дельф. Он, как я понимаю, вместо погремушки игрался трезубцем и всё детство только тем и занимался, что вязал всякие причудливые узлы да плёл сети. С минуту я наблюдаю, как он берёт кусок верёвки, делает на её конце петлю и для моего развлечения изображает удавленника.

Закатываю глаза и быстренько улепётываю в другую пустую секцию, где трибутов учат разводить костры. У меня и так это очень даже неплохо получается, но всё-таки я сильно завишу от спичек. Тренер натаскивает меня управляться с кремнем, огнивом и трутом. Работа эта гораздо тяжелее, чем кажется: при всём усердии я трачу целый час на то, чтобы разжечь огонь, и, наконец, мне это удаётся. С торжествующей улыбкой вскидываю голову, чтобы обнаружить, что у меня, оказывается, завелись компаньоны.

Оба трибута из Дистрикта 3 пыхтят около меня, пытаясь разжечь хоть сколько-нибудь приличный костёр с помощью спичек. Я подумываю о том, как бы улизнуть, но решаю на последок опять попробовать с огнивом, к тому же, если придётся отчитываться перед Хеймитчем в попытках завязать с кем-нибудь дружбу, то эти двое вроде бы ничего, подходят.

Оба невысокие, с мертвенно-бледной кожей и чёрными волосами. Женщина, Люси, примерно в возрасте моей матери, разговаривает в тихой, интеллигентной манере. Но очень скоро я замечаю, что у неё странная привычка останавливаться на середине фразы, как будто она погружается в свои мысли и забывает о собеседнике. Бити, второй трибут от Дистрикта 3, — он старше Люси, но не солиднее — какой-то нервно-вертлявый. Он носит очки, но частенько смотрит из-под них. Оба они слегка того, но, я уверена, ни одному из них не придёт в голову вогнать меня в краску, раздевшись догола. К тому же они из Третьего. А вдруг мои подозрения насчёт восстания в их дистрикте подтвердятся?

Я окидываю взглядом помещение. Вижу Пита в центре гогочущего, сквернословящего кружка метателей ножей. Наркоманы из Дистрикта 6 в секции камуфляжа развлекаются тем, что измазывают друг другу физиономии ярко-розовыми разводами.  Мужчина-трибут из Пятого дистрикта с перепою блюёт прямо на фехтовальной площадке. Дельф и старуха из того же Четвёртого дистрикта упражняются в стрельбе из лука. Джоанна Мейсон, опять без нитки на теле, втирает себе в кожу масло — готовится к борцовскому поединку. Нет уж, лучше мне оставаться там, где я есть.

Люси и Бити мне нравятся, они — достойная компания. В меру дружелюбны и ненавязчивы. Мы разговариваем о наших талантах. Они рассказывают, что у них хорошо получается всякие изобретения. М-да, по сравнению с этим мой фальшивый интерес к дизайну одежды имеет весьма бледный вид. Люси приносит какую-то штуку для прокладывания швов, над которой она в последнее время работает.

— Устройство определяет плотность ткани и само выбирает натяжение... — говорит было она и вдруг съезжает с рельсов и затихает.

— ...натяжение ниток, — заканчивает объяснение Бити. — Автоматически. Оно устраняет возможность человеческой ошибки.

И пускается в рассказы о своём недавнем успехе в создании музыкального чипа — миниатюрного, размером с блёстку на платье, но содержащего столько песен, что хватит проигрывать на несколько часов. Помнится, Октавия болтала что-то такое о них, когда мы делали фотосессию в свадебных платьях. Ага, вот мой шанс намекнуть насчёт восстания...

— О, кстати! Моя подготовительная команда была вне себя несколько месяцев назад, я думаю, потому что они нигде не могли раздобыть эти чипы, — как бы мимоходом замечаю я. — Мне кажется, довольно большое количество заказов из Дистрикта 3 не дошло до заказчика...

Бити вглядывается в меня из-под очков:

— Так и есть. А с вашей продукцией, с углем, ничего такого в этом году не случалось? — спрашивает он.

— Нет. Ну-у, мы потеряли пару недель, когда они назначили к нам нового главу миротворцев и пригнали ему на помошь чуть ли не целое войско, но ничего такого выдающегося не случилось... с продукцией, я имею в виду. Две недели сидения дома и вынужденного ничегонеделания для большинства наших людей означают две недели голодания, вот и всё.

Я думаю, они понимают, на что я намекаю. Что у нас не было никаких возмущений.

— О? Как жаль! — слегка разочарованно говорит Люси. — Мне всегда казалось, что ваш дистрикт очень... — и опять она уплывает, отвлекшись на какую-то пришедшую ей в голову мысль.

— ...интересный... — дополняет Бити. — Мы оба так думали.

Мне не по себе при мысли, что их дистрикт пострадал куда тяжелее нашего. Я чувствую, что мне необходимо вступиться за наших.

— Знаете ли, нас не очень-то много в нашем маленьком Двенадцатом, — молвлю я. — Нет, конечно, в эти дни вам бы так не показалось — такой у нас сейчас там корпус миротворцев! Так что, как мне кажется, наш дистрикт достаточно... интересен.

По дороге в секцию, где учат строить убежища, Люси останавливается и пристально смотрит на подиум, где расположились распорядители Игр: толкутся там, жрут, пьют и иногда даже обращают внимание на нас. «Смотри!» — говорит она, едва заметно кивая в их сторону. Я поднимаю взгляд и вижу Плутарха Хевенсби в величественной пурпурной мантии с меховым воротником — знак того, что он тут Самая Главная Шишка. Он кушает ножку индейки.

Не вижу ничего особо достопримечательного, но на всякий случай говорю:

— Ну да, его продвинули по службе, он теперь Главный Распорядитель.

— Нет-нет. Вон там, в углу стола. Ты можешь только... — Люси, как всегда, не договаривает.

За неё, как всегда, это делает Бити: — … едва-едва заметить это. Если приглядишься.

Я недоумённо пялюсь, куда они кивают. И, наконец, вижу ЭТО. Маленький квадратный участочек пространства, размером сантиметров пятнадцать, над углом стола, как бы чуть-чуть вибрирует, рябит, словно по воздуху там идут еле заметные волночки, искажая чёткие очертания края столешницы и поставленного там кем-то бокала с вином.

— Силовое поле. Они поставили силовое поле между нами и распорядителями. Интересно, с чего бы это, — морщит лоб Бити.

— Скорее всего, из-за меня, — признаюсь я. — В прошлом году на личном показе я послала в них стрелу.

Бити и Люси воззрились на меня с изумлённым любопытством.

— Меня спровоцировали. Так что — все силовые поля имеют такие вот пятна?

— Брешь?.. — неуверенно полуспрашивает Люси.

— Брешь в броне, как видно, — заканчивает Бити. — В идеале оно всё дожно бы быть невидимым, разве не так?

Эх, объявляют ланч, а мне бы так хотелось ещё о многом порасспросить их! Ищу Пита, но он болтается с группой из десятка других победителей, так что пойду-ка я на ланч вместе с Дистриктом 3. Может, мне удастся заполучить и Сеяну в нашу компанию.

В столовом зале  ждёт сюрприз: кое-кому из группы новых приятелей Пита пришло в голову составить все столики вместе в один обширный стол — чтобы мы расположились за ним всем скопом. Это выбивает меня из колеи. Даже в школе я избегала есть за общим столом. Если честно, я бы вообще сидела одна, если бы не Мадж — она всегда подсаживалась ко мне. Наверно, я бы сидела за одним столом с Гейлом, вот только он был на два класса старше, так что ланч у нас по времени никогда не совпадал.

Обзавожусь подносом и пускаюсь в обход столов с кушаниями, расставленных вдоль стен вокруг всего зала. Пит догоняет меня у стола с жарким.

— Как дела?

— Хорошо. Отлично. Мне нравятся эти ребята из Дистрикта 3, Люси и Бити.

— Правда? — удивляется он. — А другие считают их слегка того... сдвинутыми.

— И почему это меня не удивляет? — язвительно говорю я. Вспоминаю, что Питер в школе всегда был окружён целой толпой друзей. Невероятно, как ему при этом удалось заметить меня, ну разве что ему бросилось в глаза, что у меня не все дома.

— Джоанна назвала их Шизик и Вольтик[6], — продолжает он. — Я думаю, что Шизик — это она, а Вольтик — он.

— А я тогда полная дура, если считаю что от них может быть польза. А всё из-за того, что сказала Джоанна Мейсон, натирая свои голые сиськи перед борцовским поединком, — ощетиниваюсь я.

— Вообще-то, я думаю, эти клички приклеились к ним уже давно. И у меня в мыслях не было тебя задеть, просто делился сведениями, — говорит он.

— Тогда усекай: у Люси и Бити мозги варят. Они изобретатели. Они даже углядели силовое поле, поставленное между нами и распорядителями. И если нам необходимы союзники, то я хочу чтобы ими стали они! — С этими словами я швыряю раздаточную ложку обратно в судок с жарким, забрызгивая соусом нас обоих.

— Да с чего ты так злишься? — спрашивает Пит, вытирая соус с рубашки. — Из-за того, что я поддразнил тебя тогда, в лифте? Ну, прости. Я думал, тебе тоже будет смешно — и всё!

Я трясу головой:

— Неважно. Всё так сразу навалилось.

— Дарий, — говорит Питер.

— Дарий. Игры. Хеймитч, заставляющий нас кучковаться с другими.

— Ты же знаешь — только вдвоём мы не справимся.

— Да знаю, знаю! Наверняка Хеймитч прав, — досадую я, — только не вздумай ему передать, что я так сказала. Всё-таки что касается Игр — тут он дока.

— Хорошо. В отношении наших союзников — за тобой последнее слово, — соглашается Пит. — Но как раз сейчас я склоняюсь в сторону Чаффа и Сеяны.

— Сеяна — это класс, но не Чафф! — говорю, — во всяком случае пока ещё нет.

— Пошли, сядем с ним за стол. Торжественно обещаю, что не позволю ему соваться к тебе с поцелуями!

За ланчем Чафф производит не такое уж плохое впечатление. Он трезв, и хотя он громогласно, на весь зал, отпускает грубые шутки, но почти все они — на свой собственный счёт. Теперь понятно, почему они с Хеймитчем так хорошо  ладят друг с другом — тот слишком мрачен и угрюм. Но готова ли я объединиться с Чаффом — это ещё вопрос...

Я всё же пытаюсь быть более общительной — и не только с Чаффом, но и со всеми другими тоже. После ланча направляюсь в секцию съедобных насекомых. Там я встречаю трибутов из Восьмого дистрикта — Цецилию, ту, у которой дома осталось трое детей, и Вуфа, глубокого старика. Он туговат на ухо, да, кажется, и на голову тоже, поскольку пытается запихнуть в рот каких-то ядовитых тварей. Мне бы так хотелось упомянуть о встрече в лесу с Бонни и Сатин, но никак не получается ввернуть это в разговор.

Кашмир и Рубин, брат и сестра из Первого, приглашают меня в свою секцию, и некоторое время мы занимаемся плетением гамаков. Они вежливы, но сдержанны. Ничего не могу поделать — всё время думаю о том, как я убила обоих трибутов из их дистрикта, Диадему и Дивена, на прошлых Играх. А ведь наверняка они знали друг друга, а, может, даже были их наставниками. Так и получается, что как мои попытки завязать с ними отношения, так и мой гамак тянут на слабенький средний балл.

Иду упражняться в фехтовании мечом, сталкиваюсь там с Энобарией; мы даже обмениваемся парой фраз, но с самого начала ясно, что взаимной любви у нас не выйдет.

Когда я прихожу в рыбачью секцию — а вдруг услышу что полезное? — Дельф тут как тут, но в основном чтобы познакомить меня с Мэгс, той пожилой женщиной из Четвёртого. Она разговаривает на таком невразумительном диалекте, да к тому же ещё и едва шевеля языком — должно быть, перенесла удар, — что я могу понять только одно слово из произнесённых ею четырёх. Но вот что поразительно: она умеет сделать отличный рыболовный крючок из чего угодно — из колючки, серёжки, птичьей косточки.

Через некоторое время я вообще перестаю слушать тренера и вовсю обезьяню Мэгс. Когда мне удаётся сделать более-менее приличный крючок из кривого гвоздя и прицепить его пряди собственных волос, она одаривает меня беззубой улыбкой и бормочет нечто невразумительное, однако звучащее как похвала. Внезапно я вспоминаю, как она заступила добровольцем вместо той истеричной молодой женщины. Не может быть, чтобы Мэгс считала, что имеет какие-то шансы на победу. Она попросту спасала девушку, как я спасала Прим. Я решаю, что не прочь иметь Мэгс в своей команде.

Славно. То-то Хеймитч обрадуется, когда я сообщу ему, что желаю иметь в своей группе восьмидесятилетнюю старуху и Шизика с Вольтиком.

Всё, хватит с меня друзей. Перехожу в секцию для стрельбы из лука — хоть мозги в порядок приведу. Как это здорово — перепробовать все эти великолепные луки и стрелы. Тренер, видя, что неподвижные мишени для меня — семечки, принимается подбрасывать высоко в воздух нелепых фальшивых птиц — стреляй, мол. Поначалу выглядит по-дурацки, но потом вхожу во вкус — забавно. Вроде как охотишься на живую дичь. Ну, а потому как я сбиваю всё, что он бросает, он посылает в полёт всё больше «птиц» одновременно. Забываю о существовании остального зала, всех прочих победителей, забываю обо всех своих несчастьях и знай себе стреляю, уйдя в это занятие с головой. Когда я умудряюсь за один заход сбить пять «птичек», до меня доходит, что царит такая тишина, что можно слышать, как моя «добыча» шлёпается на пол. Оглядываюсь и вижу: большинство присутствующих побросали то, чем занимались и уставились на меня. На лицах можно прочесть всё: от зависти и страха до  полного восторга.

После окончания тренировки мы с Питом ждём, когда когда Хеймитч или Эффи позовут нас на обед. За столом Хеймитч сразу же набрасывается на меня:

— Надо же, половина участников как с цепи сорвались — дают инструкции своим наставникам заполучить тебя в качестве союзника! С чего бы это? Уж конечно, не из-за твоего неотразимого обаяния!

— Они увидели, как она стреляет, — с улыбкой говорит Пит. — Вообще-то, я тоже, фактически, по-настоящему видел это впервые. Вот думаю, а не сделать ли и мне формальный запрос?

— Ты что, в правду так хороша, — сомневается Хеймитч, — что даже сам Брут хочет тебя в союзники?

Я передёргиваю плечами.

— А я его не хочу. Хочу Мэгс и Третий дистрикт.

— Вечно тебя тянет ко всяким... — Хеймитч вздыхает и просит принести бутылку вина. — Я буду всем говорить, что тебя одолевают муки выбора.

После демонстрации моих стрелковых навыков надо мной ещё подтрунивают, но чувствую — по-дружески, не с издёвкой. Такое впечатление, что меня вроде как посвятили в высший круг — Лигу Победителей.

Следующие два дня все, кто в ближайшем будущем угодит на арену, ищут моей компании. Даже наркоши из Шестого — с помощью Пита они превращают меня в клумбочку с жёлтыми цветочками. Даже Дельф — он учит меня управляться с трезубцем в обмен на урок стрельбы из лука. И чем больше я узнаю этих людей, тем хуже мне делается. Потому что, в общем и целом, я не могу их ненавидеть! Некоторые мне даже нравятся. А многие из них настолько изнурены как физически, так и душевно, что во мне просыпается естественный инстинкт защитника. Но моя рука не дрогнет убить всех, если это понадобится для спасения Пита.

Последний день тренировок заканчивается традиционным личным показом. У каждого из нас пятнадцать минут, чтобы поразить распорядителей Игр своими способностями. Не знаю, что показать им такого, чего они ещё не видели. За ланчем все, как могут, изощряются в шутках на этот счёт: может, им сплясать? Спеть? Устроить стриптиз? Мэгс, которую я теперь понимаю получше, говорит, что она просто поклюёт... носом. Понятия не имею, что бы мне такое сотворить. Пострелять, что ли... Хеймитч советует преподнести им какой-нибудь сюрприз, но какой? Что-то моя кладовка свежих идей опустела.

Поскольку я девчонка из Двенадцатого дистрикта, я иду последней. В столовой становится всё тише и тише по мере того, как трибуты один за другим отправляются козырять перед распорядителями. Всё-таки легче сохранять небрежный, мне-всё-трын-трава тон, когда нас много. А сейчас, когда люди один за одним исчезают за дверью, у меня из головы не идёт мысль, что кое-кому жить осталось — считанные дни.

И вот мы с Питом остаемся вдвоём. Он наклоняется через стол и берёт мои руки в свои.

— Ну, решила, что покажешь этим деятелям?

Я трясу головой.

— Стрельнуть в них я в этом году не могу — силовое поле, чтоб его... Может, заделать им пару рыболовных крючков? А ты что будешь делать?

— А кто его знает... Торт им, что ли, испечь или ещё что в этом роде...

— Продемонстрируй им защитную раскраску! — предлагаю я.

— Если наркоши ещё не использовали эту возможность на полную катушку, — едко усмехается он. — Для них же с самого начала в этой секции было как мёдом намазано.

Какое-то время мы молчим, потом я, не в силах больше сдержаться, выпаливаю то, что занозой сидит у нас обоих в мозгах:

— И всех этих людей мы должны будем убить, а, Питер?

— Не спрашивай! — говорит он и кладёт голову на наши сплетённые руки.

— Я не хочу иметь союзников. Зачем Хеймитч заставляет нас узнать их получше? — говорю я. — Ведь тогда будет гораздо тяжелее, чем в прошлый раз! Вот разве что Рута... Но её я никогда не смогла бы убить. Она же совсем как Прим!

Питер поднимает на меня напряжённый взгляд:

— Её смерть была одной из самых отвратительных, так говорят...

— Да ни одна из них особой красотой не отличалась, — бормочу я, вспоминая кончину Диадемы и Катона.

Пита вызывают, и я остаюсь в одиночестве. Проходит пятнадцать минут. Потом ещё пятнадцать. Потом ещё десять, и, наконец, вызывают меня.

Войдя в зал, я ощущаю сильнейший запах моющего средства и замечаю, что один из матов перетащили в центр зала. Настроение совершенно не такое, как в прошлом году, когда распорядители, полупьяные, откровенно скучали и лениво ковырялись в деликатесах на своём столе. Сейчас они выглядят какими-то взбаламученными, перешёптываются и жестикулируют. Интересно, что за представление устроил им Пит? Что вывело их из себя?

Чувствую острый укол беспокойства. Ох, плохи дела. Совсем ни к чему Питу навлекать на себя гнев хозяев. Это моя работа — прикрывать собой Пита, пускай палят в меня. Но что он такого натворил? Я бы сделала то же самое и ещё от себя бы добавила, чтобы сбить спесь с этих самодовольных кретинов, изощряющих свои умы в том, как бы это похитроумнее нас прикончить. Дать бы им почувствовать, что жертвами зверств Капитолия можем пасть не только мы, но и они тоже.

«Вы хоть догадываетесь, как смертельно я вас ненавижу? — думаю я. — Вы, отдавшие свои таланты на служение Играм?»

Я пытаюсь перехватить взгляд Плутарха Хевенсби, но он, похоже, всячески избегает любого контакта со мной. Весь период тренировок он упорно меня игнорировал. Я же помню, как он просил меня на танец, как хвастался своей сойкой на циферблате часов... И куда же подевалось его дружелюбие? Здесь, значит, ему не место? Ну ещё бы, я же простой трибут, а он — Главный Распорядитель. Такой всесильный, неприступный, под надёжной защитой своего титула...

И вдруг меня осеняет. Сейчас я такое сотворю, что что бы ни сделал Пит, это будут только цветики!

Я направляюсь к секции вязания узлов и выбираю там подходящую по длине верёвку. Принимаюсь вертеть её и так, и этак — оказывается, трудновато, ведь я никогда сама этот узел не завязывала, только один раз видела, как это проделывал Дельф, а его ловкие пальцы двигались слишком быстро. Примерно минут через десять мне удаётся навертеть нечто подходящее. Вытаскиваю одно из тренировочных чучел-манекенов на середину зала и, нацепив ему на шею петлю, подвешиваю на верёвке к гимнастической перекладине. Эх, здорово было бы ещё и руки чучелу за спиной стянуть, да, боюсь, времени маловато. Несусь к секции камуфляжа, где другие трибуты, несомненно, те наркоши, устроили настоящую помойку. Ага, вот то, что мне надо — початая банка с кроваво-красным ягодным соком. Манекен изготовлен из искусственной кожи телесного цвета, которая служит отличным фоном для моих художеств. Аккуратно окунаю пальцы в сок и вывожу на чучеле кое-какие слова, спиной прикрывая написанное от постороннего взгляда. Затем отступаю в сторону и быстро поворачиваюсь, чтобы полюбоваться ошеломлением на физиономиях распорядителей, когда они прочитывают имя, написанное на чучеле:

СЕНЕКА КРЕЙН

17.

Вот это эффект! В одно мгновение все тридцать три удовольствия! Кое-кто издаёт придушенные крики. У других из пальцев выскальзывают бокалы и с мелодичным звоном разлетаются мелкими осколками по полу. Пара-тройка, похоже, сейчас грохнется в обморок. И на лицах у всех без исключения — застывшая маска ужаса.

Ну что, Плутарх Хевенсби, заслужила я теперь ваше внимание? Он смотрит на меня во все глаза, не замечая, как сок из раздавленного в судорожно сжатом кулаке персика течёт у него между пальцами. Наконец, он, прокашлявшись, выдавливает:

— Вы можете идти, мисс Эвердин.

Я почтительно кланяюсь и собираюсь уходить, но в последний момент не могу удержаться и бросаю банку с ягодным соком через плечо. Слышу, как банка ударяется о чучело. На нём растекается кроваво-красное пятно. Ещё пара бокалов падает на пол. И пока дверь лифта закрывается за мной, я вижу, что никто даже не дёргается с места.

«Вот это был сюрприз, так сюрприз!» — удовлетворённо думаю я. Опасный, безрассудный поступок, и я, без сомнений, ещё вдесятеро поплачусь за него. Но как раз в эти мгновения я чувствую себя на коне и наслаждаюсь вовсю.

Надо найти Хеймитча и всё ему рассказать о своём приватном показе, но кругом ни души. Должно быть, все отправились обедать. Пойду-ка я приму душ — вон, все руки заляпаны соком. Стоя под струями воды, я задумываюсь о том, а умно ли я поступила, отважившись на эту свою последнюю выходку? Ведь теперь основным вопросом, определяющим течение моей жизни, будет: «Поможет ли это Питу остаться в живых?»

Напрямую, конечно, нет. Всё, что происходит на приватном показе в высшей степени секретно, так что какой смысл устраивать надо мной расправу, если никто не будет знать, в чём я провинилась. Фактически, в прошлом году меня за дерзость наградили. Правда, в этот раз моя провинность куда тяжелее. Кто знает, если хозяева Игр взбешены моими выкрутасами и решат сурово наказать меня на арене, Питу тоже может прийтись несладко вместе со мной. Неужели я во вред делу действовала слишком импульсивно? И всё же... я ну нисколечко не сожалею о содеянном.

За обеденным столом мне бросается в глаза, что на ладонях у Пита кое-где остались едва заметные разноцветные пятна, хоть он изо всех сил старался смыть следы краски — вон, волосы еще не просохли после купания. Наверно, он всё же демонстрировал им своё умение маскироваться, как я и советовала.

Как только приносят суп, Хеймитч сразу же переходит к интересующему всех вопросу:

— Ну, что скажете, как прошёл личный показ?

Обмениваюсь взглядом с Питом. Почему-то мне не очень хочется так вот сразу выкладывать всё о своём выступлении — в уюте и покое нашей столовой это прозвучит как разрыв бомбы.

— Давай ты первый, — говорю ему. — Ты, должно быть, выдал им что-то эдакое... Мне пришлось ждать целых сорок минут!

Но странно — Питу, кажется, так же неохота распространяться на эту тему, как и мне.

— Ну, я... Я продемонстрировал камуфляж, как ты, Кэтнисс, предлагала. — Он немного медлит. — Нет, не совсем камуфляж... Можно сказать, я использовал краски...

— Чтобы сделать что? — спрашивает Порция.

Я вспоминаю, в каком смятении были распорядители Игр, когда я вошла в зал. Там сильно пахло моющим средством... И ещё этот мат, перекинутый в центр зала, как будто им хотели прикрыть какое-то пятно, которое не получилось смыть до конца...

— Ты что-то нарисовал, а? Картину, точно!

— Ты её видела? — спрашивает Пит.

— Нет. Но они умаялись, пытаясь от неё избавиться.

— Да это обычная процедура. Ни один трибут не должен знать, что сделал другой, — отмахивается Эффи. — Так что ты нарисовал, Питер? — От умиления взор её затуманивается слезами. — Неужели ты нарисовал Кэтнисс?

— Да с чего ему рисовать меня, Эффи? — немного раздосадованно спрашиваю я.

— Чтобы показать, что он сделает всё, чтобы защитить тебя. По крайней мере, все мы здесь, в Капитолии, этого ожидаем. Разве он не пошёл добровольцем, лишь бы быть рядом с тобой? — Эффи произносит свою тираду таким убеждённым тоном, словно это всё козе понятно.

— Вообще-то, я нарисовал Руту, — тихо говорит Пит. — Нарисовал такой, какая она стала после того, как Кэтнисс покрыла её тело цветами.

За столом воцаряется долгое молчание, пока все мы перевариваем услышанное.

— И чего же ты этим хотел добиться? — нарочито спокойным тоном интересуется Хеймитч.

— Я и сам не уверен... Наверно, хотелось, чтобы они почувствовали хотя бы самый слабый укол ответственности за случившееся, — бормочет Пит, — за то, что убили этого ребёнка...

— Это ужасно! — Похоже, что ещё чуть-чуть — и Эффи ударится в слёзы. — Питер, это запрещено! Нельзя даже думать о таком! На вас с Кэтнисс только навалится ещё больше неприятностей!

— Вот тут я с Эффи абсолютно согласен! — рявкает Хеймитч. Порция и Цинна хранят молчание, но их лица задумчивы и очень серьёзны. Конечно, они все правы. И хотя я тоже сильно встревожена, но то, что он сделал — изумительно!

— Думаю, что это не совсем подходящий момент для рассказа о том, что сотворила я, — говорю, — ну, да ладно. Я одному манекену затянула на шее верёвочную петлю, потом подвесила его на перекладине и написала на нём имя — Сенека Крейн.

Нужный эффект достигнут. После мгновения замешательства всё скопившееся в комнате негодование и осуждение лавиной обрушивается на меня.

— Ты... повесила... Сенеку Крейна? — запинается Цинна.

— Ну да. Демонстрировала им, как ловко я умею завязывать петли, а он просто под руку попался... в конце упражнения.

— О Кэтнисс! — приглушённо вскрикивает Эффи. — Да откуда тебе вообще об этом известно?

— А что, это великая тайна? Судя по действиям президента, это вовсе не так. Даже наоборот, ему, кажется, не терпелось довести до меня этот факт, — говорю я. Эффи вылетает из-за стола, прижимая к лицу салфетку. — Ну вот, расстроила Эффи. Эх, надо было соврать и наплести, что, мол, пустила десяток-другой стрел.

— Можно подумать, мы с тобой сговорились! — замечает Пит, едва заметно улыбаясь мне.

— А что, это не так? — спрашивает Порция. Она опускает веки и пальцами крепко массирует их, как будто её глаза разболелись от яркого света.

— Нет, — мотаю я головой, глядя на Пита с непривычным чувством признательности. — Ни я, ни Пит даже не знали, что собираемся делать, до того как вошли в зал.

— И ещё, Хеймитч, — говорит Пит, — мы решили, что у нас достаточно союзников и других не надо.

— Вот и прекрасно. Тогда я не буду считать себя ответственным за то, что вы, по вашей непроходимой глупости, начнёте одного за другим гробить моих друзей, — отвечает Хеймитч.

— Мы тоже так подумали, — огрызаюсь я.

Обед заканчивается в молчании, но когда мы поднимаемся и идём в гостиную, Цинна кладёт руки мне на плечи и крепко пожимает их.

— Да ладно тебе злиться, пошли посмотрим, кто сколько получил за приватный показ, — говорит он.

Эффи с покрасневшими глазами присоединяется к нашей компании у телевизора. На экране появляются лица трибутов, дистрикт за дистриктом, под ними мигающими цифрами высвечивается количество полученных ими баллов. От одного до двенадцати. Как и следовало ожидать, Кашмир, Рубин, Брут, Энобария и Дельф получают высокие баллы. Остальные — от середины и ниже.

— Интересно, они кому-нибудь когда-нибудь влепили нуль? — спрашиваю я.

— Нет, но всё когда-нибудь случается в первый раз, — «утешает» меня Цинна.

И оказывается прав. Потому что когда мы с Питом каждый получаем по двенадцати, в истории Голодных игр это происходит впервые. Но праздновать столь выдающееся событие нам как-то неохота.

— Почему они так поступили? — недоумеваю я. — Зачем?

— Затем, чтобы другие сразу поняли, кого надо убирать первым, — отрезает Хеймитч. — Пошли вон по кроватям. Глаза б мои на вас не смотрели.

Пит молча провожает меня до двери в мою комнату, но как раз перед тем, как он собирается пожелать мне спокойной ночи, я обхватываю его руками и прячу лицо у него на груди. Он смыкает руки у меня за спиной и прижимается щекой к моим волосам.

— Прости, я, кажется, сделала всё только хуже, — шепчу я.

— После меня уже ничего не могло быть хуже. А кстати, почему ты это сделала?

— Не знаю. Чтобы показать им, что я — не просто пешка в их Играх?

Он издаёт короткий смешок: наверняка вспомнил вечер накануне начала прошлогодних Игр. Мы были на крыше — никто из нас не был в состоянии уснуть. Вот тогда Питер и сказал что-то вроде того, что только что произнесла я. Но в то время до меня смысл его слов не дошёл. Теперь я его понимаю.

— Я тоже! — отвечает он. — И я не говорю, что не попытаюсь... в смысле, вернуть тебя домой... но уж если быть до конца честным...

— Если быть до конца честным, ты думаешь, что президент дал им прямое распоряжение сделать всё, чтобы не выпустить нас с арены живыми, — заканчиваю я за него.

— Да, это приходило мне в голову, — признаётся Пит.

Мне тоже. Причём много раз. Но даже зная, что я никогда не выберусь с арены живой, я по-прежнему питаю надежду, что это удастся Питу. В конце концов, это же не он вытащил те ягоды, а я. Никто и никогда не сомневался в том, что Пит ослушался Капитолия из любви. Так что, может, президент Сноу всё-таки предпочтёт сохранить ему жизнь, зная, что она тогда станет непрекращающимся мучением для сломленного и израненного душой Пита? Так сказать, в назидание другим?

— Но даже если мы оба погибнем, все будут знать, что мы не сдались без боя, ведь так? — спрашивает Пит.

— Да, все будут знать, — эхом вторю я.

И в первый раз за всё время я перестаю думать о происходящем как о своей личной трагедии, осознание которой мучило меня с того момента, когда были объявлены Триумфальные игры. Вспоминаю убитого старика из Дистрикта 11, и Бонни с Сатин, и слухи о восстаниях... Да, все до последнего в каждом дистрикте затаят дыхание, следя за тем, как я буду действовать в условиях заранее вынесенного мне смертного приговора — этого последнего средства принуждения, оставшегося у президента Сноу. Люди будут искать признаки того, что их борьба была не напрасна. Если я смогу ясно дать понять, что не смирюсь никогда, буду бороться до самого конца, Капитолий уничтожит меня... но не мой дух. Да есть ли лучший способ подарить надежду восставшим?

Красота этой идеи в том, что моё решение ценой своей жизни спасти Пита — само по себе тоже акт неповиновения. Я отказываюсь играть по правилам Капитолия. Мои личные интересы в полном согласии с интересами масс. И если я смогу сделать так, чтобы Пит остался в живых, то в интересах революции это было бы то что надо. Потому что мёртвая я принесу больше пользы, чем живая. Повстанцы смогут сделать из меня что-то вроде мученицы за правое дело, будут рисовать моё лицо на плакатах... Это подстегнёт людей лучше, чем все мои усилия, останься я в живых. А вот Питер... Питер, наоборот, для революции гораздо ценнее живой. Живой и страдающий, потому что его муки помогут ему найти верные слова, чтобы зажечь пламя в сердцах людей.

Питер пришёл бы в ужас, если б узнал о таких моих мыслях, поэтому единственное, что я добавляю, это:

— У нас ещё есть пара дней. Чем займёмся?

— Я бы хотел каждую минуту оставшегося мне времени провести с тобой, — отвечает Пит.

— Тогда пойдём, — говорю я и широко открываю перед ним дверь своей комнаты.

Это такое невыразимое наслаждение — снова спать, прижавшись к Питу. До этой минуты я и не подозревала, как стосковалась по простой человеческой близости, по прерасному ощущению — вот он, рядом со мной в темноте. Как глупо было с моей стороны последнее время не пускать его к себе, сколько драгоценного времени я потеряла! Окутанная его теплом, я погружаюсь в сон, и когда вновь открываю глаза, через окна в комнату льётся день.

— Никаких кошмаров, — говорит он.

— Никаких кошмаров, — подтверждаю я. — А у тебя?

— Ни единого. Я и забыл, что значит крепко проспать ночь напролёт!

Мы нежимся ещё какое-то время — нам торопиться некуда. Завтра вечером будет интервью в прямом эфире, так что сегодня Эффи и Хеймитч будут нас усиленно дрессировать. «У-у, опять высокие каблуки и саркастические комментарии!» — думаю я. Но в этот момент входит рыжеволосая безгласая с запиской от Эффи. В ней сообщается, что, принимая во внимание наш недавний Тур Победы, как она, так и Хеймитч считают: в публичных выступлениях мы ведём себя на высоте. Поэтому дрессировка отменяется.

— В самом деле? — Пит берёт записку из моих рук и внимательно изучает её. — Ты понимаешь, что это значит? Мы можем весь день провести вместе!

— Жаль, мы никуда не можем выйти, — тоскливо протягиваю я.

— Кто говорит, что не можем?

Крыша! Мы набираем с собой кучу еды, захватываем несколько одеял и отправляемся на пикник на крышу. Целый день мы проводим там, в висячем саду, среди цветов, под нежное позванивание раскачивающихся на лёгком ветерке колокольчиков. Угощаемся, нежимся на солнышке... Я срываю несколько гибких лоз и совершенствую свои навыки в вязании узлов и плетении сетей, приобретённые на последних тренировках. Пит делает с меня наброски. Мы придумываем новую игру: один из нас бросает яблоко в силовое поле, окружающее крышу, а другой должен его поймать.

Ни одна живая душа не беспокоит нас. Ближе к вечеру я лежу, положив голову Питу на колени и плету из цветов венок, а он играет моими волосами, утверждая, что тоже практикуется в вязании узлов. Вдруг его руки замирают.

— Ты что? — спрашиваю я.

— Я бы хотел остановить это мгновение, здесь и сейчас, и жить в нём вечно, — говорит он.

Обычно подобные высказывания Пита, намекающие на его немеркнущую любовь ко мне, заставляют меня чувствовать себя ужасно, как будто я в чём-то виновата. Но сейчас мне так хорошо, так тепло и спокойно. Незачем волноваться о будущем, которого у меня всё равно нет. Так что мои губы легко роняют: «Ладно».

В его голосе слышна улыбка:

— Разрешаешь, значит?

— Так и быть.

Его пальцы вновь пускаются перебирать пряди моих волос, и я было задрёмываю, но Пит будит меня — полюбоваться закатом. Великолепное зрелище: небо над крышами Капитолия так и горит жёлтым и оранжевым.

— Думаю, ты пожалела бы потом, если бы не увидела этого, — говорит Пит.

— Спасибо! — Да, все оставшиеся мне закаты можно по пальцам перечесть, не хочется пропустить ни одного из них.

На обед мы не идём, и никто не утруждает себя тем, чтобы позвать нас.

— Ну и хорошо, я рад. Надоело делать окружающих несчастными. Вечно у всех глаза на мокром месте. А Хеймитч... — Питу не обязательно продолжать.

Мы остаёмся на крыше до ночи, и когда наступает время ложиться спать, потихоньку спускаемся в мою комнату, так никого и не встретив.

На следующее утро нас будит моя гримёрская братия. Увидев нас с Питом в одной постели, Октавия не выдерживает и разражается бурными рыданиями.

— Ты что, забыла, о чём нам Цинна толковал? — яростно шипит ей Вения. Октавия кивает и со всхлипываниями выметается за дверь.

Пит должен вернуться в свою комнату — ему тоже нужно привести себя в порядок. Я остаюсь одна с Венией и Флавием. Обычной беззаботной болтовни как не бывало. Фактически, можно сказать, царит тишина, прерываемая только комментариями насчёт чисто технических деталей наложения грима или командами типа «подними подбородок».

Ну вот, скоро время идти на ланч. И тут я вдруг чувствую, как на плечо мне что-то капает. Резко оборачиваюсь и что вижу? Флавий чикает ножницами, подравнивая мне волосы, а по лицу у него потоком катятся безмолвные слёзы. Вения бросает на него убийственный взгляд, и Флавий, аккуратно положив ножницы на стол, покидает комнату.

Остаётся одна Вения. Бедняга так бледна, что кажется, будто её татуировки стали объёмными и выпирают из кожи. Полная решимости довести дело до конца, Вения сооружает мне причёску, делает маникюр, накладывает грим, и всё это в бешеном темпе; её руки стремительно летают туда-сюда — коллеги покинули её, а с работой управиться надо. Всё это время она избегает встречаться со мной взглядом. И только когда появившийся Цинна одобряет проделанную работу и отпускает её, Вения берёт мои руки в свои, смотрит мне прямо в глаза и говорит:

— От имени всех хочу сказать тебе, что для нас было... огромной честью помогать тебе выглядеть наилучшим образом. — И с этими словами она вылетает за дверь.

Моя команда, мои недалёкие, поверхностные, привязчивые питомцы, с их одержимостью перьями и вечеринками... Их прощание оставляет кровоточащую рану в моём сердце. Из слов Вении становится ясно, что в моё благополучное возвращение никто не верит. Интересно, думаю я, неужто весь мир того же мнения? Кидаю взгляд на Цинну. Он тоже не верит, само собой. Но с его стороны наводнение мне не грозит — он твёрдо держит своё обещание.

— Ну, так что я надену сегодня вечером? — спрашиваю я, косясь на чехол с моим платьем.

— Президент Сноу собственноручно выбрал тебе наряд, — отвечает Цинна. Он расстёгивает молнию на чехле, и на свет появляется одно из тех свадебных платьев, в которых я проводила фотосессию. Тяжёлый белый шёлк, низкий вырез, талия в рюмочку и широченные рукава, складками падающие от запястий до самого пола. И жемчуг. Везде сплошь жемчуг. Им заткано всё платье, он пышным ожерельем обвивает мою шею, и венок для вуали тоже состоит из рядов жемчужин.

— Хотя о проведении Триумфальных игр и было объявлено в тот же вечер, когда показывали снимки с твоей фотосессии, публика всё равно голосовала за самое лучшее платье. Вот это стало победителем. Президент приказал, чтобы сегодня вечером ты надела его. Наших протестов никто даже не слушал.

Я тереблю блестящий шёлк и пытаюсь сообразить, что стоит за распоряжением президента. Думаю, расклад такой: поскольку я — самый большой возмутитель спокойствия, мне нужно причинить как можно больше боли, забрать у меня всё, чем дорожу, унизить до крайности и вот в таком жалком виде выставить на всеобщее обозрение, поставив меня в самый центр внимания. Он считает, что таким образом моё унижение ясно увидят все. Президент так грубо, по-варварски превратил моё свадебное платье в саван, что удар попадает мне прямо в сердце, и оставляет в нём тупую тягучую боль.

— Ну что ж, было бы жаль, если бы такое чудесное платье пропало почём зря. — Вот и всё, что мне удаётся выдавить из себя.

Цинна заботливо помогает мне надеть платье. Как только оно ложится на мои плечи, те невольно подаются под его тяжестью и начинают жалобно ныть.

— Оно что — всегда было таким тяжёлым? — недоумеваю я. Помнится, многие платья были довольно плотными, но это, судя по ощущениям, весит целую тонну.

— Мне пришлось внести кое-какие небольшие поправки в модель — там зажжётся... свет, — говорит Цинна. Я киваю, но не могу понять, какое отношение это имеет к тяжести на моих плечах. Цинна довершает мой туалет туфлями и украшениями из жемчуга, прикрепляет вуаль. Чуть подправляет макияж и заставляет походить.

— Ты неотразима! — говорит он. — Теперь вот что, Кэтнисс. Этот лиф такой тесный, что я тебе не рекомендую поднимать руки над головой. Во всяком случае, до того момента, когда ты начнёшь кружиться.

— Как, мне опять придётся кружиться? — изумляюсь я, вспомнив свою прошлогоднюю выходку.

— Я уверен, что Цезарь попросит тебя об этом. А если нет — предложи сама, только не сразу. Сохрани это для твоего gran finale[7], — наставляет Цинна.

— Подай-ка лучше сигнал, когда мне начинать, — говорю.

— Хорошо, ладно. У тебя есть какие-то заготовки для интервью? Я так понимаю, Хеймитч предоставил вас обоих самим себе.

— Нет, ничего у меня нет, пускаю всё на самотёк. Самое забавное, что я совсем не нервничаю. — Я действительно спокойна. Как бы там ни ненавидел меня президет Сноу, но капитолийская публика — моя.

Мы встречаемся с Эффи, Хеймитчем, Порцией и Питом у лифта. Пит в элегантном фраке и белых перчатках. Здесь, в Капитолии, так одеваются женихи в день свадьбы.

Дома у нас, в Дистрикте 12 всё гораздо проще. Женщина обычно берёт белое платье напрокат — до неё оно носилось сотни раз. Мужчина надевает что-то чистое, выходное, во всяком случае, не шахтёрский комбинезон. Они приходят в Дом правосудия, вместе заполняют несколько анкет, и им выделяют дом. Семья и друзья собираются за праздничным столом или хотя бы съедают по кусочку пирога, если, конечно, молодые могут позволить себе такой расход. Но с пирогом или без — мы поём традиционную песню в тот момент, когда молодожёны переступают порог своего дома. А дальше проходит наша особая маленькая церемония: молодые разводят в очаге свой первый огонь, поджаривают на нём кусочек хлеба и съедают его вместе. Наверно, немного старомодно, но без обряда поджаривания хлеба никто в Дистрикте 12 не почувствует себя по-настоящему вступившим в брак.

Другие трибуты уже собрались за кулисами и приглушённо разговаривают между собой, но когда появляемся мы с Питом, все разговоры затихают. Осознаю, что со всех сторон меня обстреливают хмурыми, неприязненными взглядами — собственно, не меня, а моё платье. Завидуют его красоте? Или тому влиянию, которое оно может оказать на публику?

Наконец, Дельф говорит:

— В голове не укладывается, как Цинна мог нацепить на тебя эту дрянь.

Я бросаюсь на защиту своего стилиста:

— У него не было выбора. Приказ президента! — Никому не позволю критиковать Цинну.

Кашмир встряхивает своими роскошными светлыми кудрями и бросает мне: «М-да, видок у тебя ещё тот!» Потом подхватывает своего брата под руку и тянет его в голову процессии: нам пора выходить на подиум. Другие трибуты выстраиваются в колонну за ними. Я растеряна, потому что хотя все они в ярости, кое-кто из них с сочувствием похлопывает нас по плечам, а Джоанна Мейсон подходит и поправляет жемчужное ожерелье на моей шее.

— Заставь его за это поплатиться, о-кей? — говорит она.

Киваю, но что она имеет в виду — не совсем понятно; по крайней мере до того, как мы все рассаживаемся на подиуме и Цезарь Фликкерман — его волосы и лицо раскрашены в этом году в цвет лаванды — заводит своё вступительное бла-бла-бла, после чего начинаются интервью. Вот только теперь я впервые осознаю, какими глубоко преданными чувствуют себя победители и какую страшную ярость вызывает в них это предательство. Но они изумительно остроумны, играют очень тонко и знают, как это всё подать так, что вся горечь и ярость пятном лягут на репутации правительства и в частности президента Сноу.

Так ведут себя не все, конечно. Есть и другие — дикари-хищники, вроде Брута и Энобарии, которые находятся здесь исключительно ради самих Игр. Или те, чьи мозги затуманены наркотиками, или сбитые с толку и не могущие собраться с мыслями, или те, что не в силах сопротивляться, когда другие тянут их за собой в атаку... Но много и таких трибутов, которые ощущают в себе достаточно духовных и физических сил, чтобы не сдаться без борьбы.

Процесс раскрутки публики начинает Кашмир, выступив с речью о том, как она не может не плакать, думая о жителях Капитолия: они ведь безмерно страдают оттого, что им придётся потерять нас.

Дальше игра идёт по нарастающей. Рубин вспоминает, с какой бесконечной добротой отнеслись здесь к нему и его сестре.

Бити в своей нервозной, дёрганой манере ставит под сомнение законность условий проведения нынешних Триумфальных игр и спрашивает, проводилась ли в последнее время полная юридическая экспертиза.

Дельф декламирует стихи, написанные в честь его единственной и неповторимой капитолийской любви — и добрая сотня человек падает в обморок: каждый посчитал себя этой самой единственной и неповторимой.

Джоанна Мейсон спрашивает, можно ли что-либо сделать со сложившейся ситуацией: ведь всем ясно, что те, кто планировал Триумфальные игры, не могли предвидеть той огромной любви, что существует между победителями и Капитолием. Никто не может быть настолько жестокосердным, чтобы разорвать такую тесную связь!

Сеяна тихо раздумывает вслух о том, что в Дистрикте 11 все считают президента Сноу всесильным. Если он действительно может всё, почему бы ему не изменить условия проведения Триумфальных?

Чафф,  идя по её стопам, заявляет, что, конечно, всесильный президент мог бы это сделать, только, должно быть, ему и в голову не приходит, что это вообще кого-либо волнует...

К тому времени, как подходит моя очередь выступать, публика уже чуть ли не с ума сходит. Люди вопят, рыдают, бьются в истерике и даже начинают требовать перемен... Вид моего белого свадебного платья вызывает чуть ли не мятеж: как!.. Не будет больше Пламенной Кэтнисс?! Не будет родившихся под несчастливой звездой влюбленных, которым бы ещё жить-поживать и добра наживать?! И свадьбы тоже не будет?! По-моему, даже профессионализм Цезаря даёт трещину, когда он пытается утихомирить толпу, чтобы я могла сказать свои пару слов. Но мои три минуты быстро истекают...

Наконец, топот ног и крики слегка стихают. Цезарь пользуется относительной тишиной:

— Итак, Кэтнисс, по всей видимости, в этот вечер всех нас переполняют эмоции. Есть ли что-нибудь, чем ты бы хотела поделиться с нами?

Мой голос дрожит.

— Только одно: мне так жаль, что никто из вас не погуляет на моей свадьбе... Единственное утешение, что вы, по крайней мере, смогли увидеть меня в платье невесты. Разве оно не прекрасно? — Мне не нужно смотреть на Цинну в ожидании сигнала от него. Я знаю точно — вот оно, то мгновение. Я начинаю медленно кружиться, поднимая рукава своего тяжёлого платья над головой...

Когда до моих ушей доходят вопли толпы, я воображаю, что они вызваны моей несравненной красотой. И вдруг замечаю, что вокруг меня начинает что-то клубиться. Дым! Дым от огня. Не от того искусственного, призрачного пламени, охватившего нас в колеснице на открытии прошлогодних Игр, а от настоящего огня. Он пожирает моё платье! Я впадаю в панику, видя, что дым становится гуще и плотней. Обгорелые, чёрные лоскутья шёлка облаком вьются вокруг меня, жемчужины горохом раскатываются по подиуму. Однако я почему-то боюсь остановить вращение — потому, наверно, что моя плоть не чувствует никаких ожогов. К тому же я твёрдо убеждена, что за всем, что происходит, стоит Цинна. Поэтому я кружусь, кружусь, кружусь... На какую-то долю секунды у меня заходится дыхание: это странное пламя охватывает меня целиком, с головы до ног, и... в одно мгновение оно гаснет — огня как не бывало. Я медленно останавливаюсь, размышляя, не осталась ли я совсем обнажённой на публике и зачем Цинне понадобилось сжечь моё свадебное платье.

Но нет, я не обнажена. На мне платье — по покрою в точности как сгоревшее свадебное, только угольно-чёрного цвета и сделано оно из мелких пёрышек. В ошеломлении поднимаю вверх свои широкие, падающие складками рукава... И вдруг вижу себя на телеэкране: я одета во всё чёрное, и только на рукавах белые пятна. Или правильнее было бы сказать — на крыльях?

Потому что Цинна превратил меня в сойку-пересмешницу.

18.

От меня ещё поднимается дымок, так что Цезарь вытягивает руку как можно дальше, чтобы потрогать мой головной убор. Всё, что было на голове белого, сгорело, а на его месте осталась гладкая, облегающая голову накидка из чёрного материала, задрапированная на затылке и составляющая единое целое со спинкой платья.

— Перья... — бормочет Цезарь. — Ты похожа на птицу.

— Думаю, это сойка-пересмешница, — отвечаю я и слегка взмахиваю крыльями. — У меня есть талисман — золотая булавка, на ней изображена эта птица.

Тень узнавания скользит по лицу Цезаря, и, клянусь, он знает, что сойка-пересмешница — не только мой талисман. Она теперь символ куда более значимый! То, что в Капитолии будут рассматривать всего лишь как необычный, эффектный способ смены костюма, в дистриктах будет выглядеть по-другому и вызовет совершенно иную реакцию. Цезарь, однако, с блеском выходит из щекотливого положения:

— Ну что ж, шляпы долой перед твоим стилистом! Не думаю, что кто-нибудь станет спорить с тем, что твоя смена костюма — самое потрясяющее зрелище, которое когда-либо представало перед нашими глазами во время интервью. Цинна, я думаю, публика просит тебя! — Цезарь жестом призывает Цинну подняться. Тот так и делает и отвешивает аудитории маленький, изящный поклон. А меня охватывает внезапный страх за него. Что он натворил! Это же неимоверно опасно! Самый настоящий бунт! И он пошёл на это ради меня... Я помню его слова: «Не волнуйся, я все свои эмоции всегда направляю в работу. Таким образом я не нанесу вреда никому, кроме себя самого», — и боюсь, что он-таки нанёс себе непоправимый вред. Символический смысл, стоящий за моим огненным превращением, не останется тайной для президента Сноу.

Публика, до сих пор хранившая потрясённое молчание, разражается дикой овацией. Я едва слышу звонок, возвещающий, что мои три минуты истекли. Цезарь благодарит меня, и я возвращаюсь на своё место. Платье у меня теперь легче воздуха...

Прохожу мимо Пита, направляющегося на своё интервью, но он избегает моего взгляда. Осторожно опускаюсь в кресло, но никаких повреждений у меня нет, только крохотные облачка дыма там и сям ещё поднимаются от моей одежды. Моё внимание теперь обращено к Питу.

Цезарь и Питер ещё в прошлом году мгновенно и естественно нашли общий язык. Их лёгкая, непринуждённая болтовня, шутки и умение плавно перейти к захватывающим моментам сердечных излияний, типа того, когда Пит признался в любви ко мне, принесли им громадный успех у публики. Вот и на этот раз они без малейшего напряжения открывают беседу с нескольких шуток насчёт огня, перьев и недопережаренных цыплят. Но все, однако, видят, что у Пита душа не на месте, поэтому Цезарь прямо переходит к разговору о предмете, который заботит всех.

— Итак, Питер, что ты почувствовал, когда после всего того, через что вы прошли, вы узнали о Триумфальных играх?

— Я впал в шок. Ты понимаешь — в одно мгновение я вижу Кэтнисс, такую прекрасную во всех этих свадебных платьях, а в следующее... — голос Пита замирает.

— Ты вруг отдал себе отчёт в том, что свадьба так никогда и не состоится? — мягко спрашивает Цезарь.

Пит долго молчит, как бы колеблясь — сказать или не сказать. Он окидывает взглядом заворожённую публику, потом уставляется в настил подиума и наконец поднимает глаза на Цезаря.

— Цезарь, как ты думаешь, наши друзья, собравшиеся здесь, умеют хранить тайны?

Из публики посышался неловкий смешок. Что он имеет в виду? Хранить тайны? От кого? Ведь вся страна сейчас приникла к телевизорам.

— Я в этом уверен, — отвечает Цезарь.

— Мы уже женаты, — тихо говорит Пит. Публика впадает в столбняк, а я вынуждена спрятать лицо в складках юбки, чтобы никто не увидел на нём выражения озадаченности. Мама дорогая, к чему он клонит?!

— Но как же... — мямлит Цезарь. — Как это может быть?..

— О, нет, это не была официальная свадьба. Мы не ходили в Дом правосудия и всё такое. Но мы совершили наш традиционный свадебный ритуал, принятый в нашем дистрикте. Я не знаю, каковы обычаи в других дистриктах, а вот так это проходит у нас... — и Пит кратко описывает обряд поджаривания хлеба.

— Ваши семьи присутствовали при этом?

— Нет, мы никого не поставили в известность. Даже Хеймитч не знает. А мать Кэтнисс никогда бы не дала своего согласия. Но понимаешь, мы знали, что если свадьба состоится в Капитолии, то здесь не было бы места нашему домашнему обычаю. К тому же ни один из нас не хотел больше ждать. Так что в один прекрасный день мы взяли и сделали это. И для нас мы связаны узами брака прочнее, чем нас могли бы связать любая бумага или роскошный приём.

— Так всё это случилось ещё до объявления о Триумфальных играх? — задаёт вопрос Цезарь.

— Конечно, ещё до. Я уверен, что после мы бы никогда не решились на такой шаг, — молвит Пит, начиная потихоньку закипать. — Но кто мог предвидеть такой оборот событий? Никто. Мы прошли через Игры, мы победили. Все были в восторге, видя нас вместе, и вдруг ни с того ни с сего... Я имею в виду — кто мог знать, что так всё обернётся?

— Ты не мог, Питер, — Цезарь кладёт руки ему на плечи, — и никто не мог, как ты и сказал. Но, должен признаться, я рад, что у вас двоих, по крайней мере, было несколько счастливых месяцев, когда вы были вместе.

Публика неистово хлопает. Якобы расхрабрившись, я поднимаю лицо от своих перьев и обвожу зрителей благодарной улыбкой, исполненной глубокой печали. Время от времени ещё поднимающийся от моих перьев дымок лезет мне в глаза и вызывает слёзы, добавляющие ещё одну выразительную деталь в общую картину трагедии.

— А я не рад, — говорит Пит. — Я бы предпочёл подождать, чтобы всё было сделано официально.

Это заявление даже Цезаря сбивает с толку.

— Но как же так... Ведь даже короткое счастье всё же лучше, чем никакого?

— Наверно, я бы тоже так считал, Цезарь, — с горечью говорит Питер, — если бы не ребёнок.

Вот она. Очередная гениальная находка Пита. Он бросает бомбу, которая сводит на нет усилия всех трибутов, выступивших раньше него. А может быть и нет. Может, в этом году он лишь подпаливает фитиль бомбы, которую совместными усилиями соорудили другие трибуты, в надежде, что найдётся смельчак, который взорвёт её. Возможно, они рассчитывали, что это буду я в моём свадебном платье. Они не знают, насколько я завишу от таланта и отваги Цинны, тогда как Питу не нужно ничего, кроме собственного разума.

Бомба разрывается и рассылает по всем направлениям обвинения в несправедливости, варварстве и неслыханной жестокости. Даже самый закоренелый приверженец традиций Капитолия, охочий до смертельных Игр, кровожадный зверочеловек не может игнорировать, пусть и на краткий миг, весь ужас создавшейся ситуации.

Я беременна.

Новость не сразу доходит до сознания зрителей. Сначала она должна оглушить их, потом улечься в их головах. И только затем, услышав подтверждение от других голосов, что это не шутка и не обман слуха, публика начинает вести себя как стая загнанных, израненных животных: люди стонут, кричат, требуют помощи...

А я? Знаю: моё лицо сейчас крупным планом на всех экранах страны, но я даже не пытаюсь овладеть его выражением. Ни к чему, потому что в этот момент я тщательно перебираю в уме сказанные Питом слова. Разве это не то, чего я больше всего боялась в связи со свадьбой, вообще в связи с будущим — потерять своих детей, дать им погибнуть страшной смертью на Голодных играх? И так бы оно сейчас и могло произойти, если бы только я не потратила свою жизнь на сооружение такой мощной защитной стены вокруг своей души, что в конце концов отвергаю даже саму возможность выйти замуж, завести детей и жить нормальной семейной жизнью?

Цезарь полностью теряет контроль над толпой, не спасает и звонок, возвещающий о конце интервью. Пит кивает публике на прощание и не произнеся более ни  звука, возвращается на своё место. Я вижу, как движутся губы Цезаря, но царит невероятный хаос, и мне не удаётся расслышать ни единого слова. И только грянувший гимн, врубленный на такую мощность, что у меня все косточки вибрируют, указывает, к какому пункту программы мы подошли. Я автоматически поднимаюсь, вижу, что Пит тянется ко мне, и беру его за руку. Его лицо залито слезами. Насколько эти слёзы искренни? Являются ли они подтверждением того, что его преследуют те же страхи, что и меня? И не только нас — всех победителей? И вообще — всех родителей в каждом дистрикте Панема?

Я вглядываюсь в толпу зрителей, но перед моими глазами стоят лица отца и матери Руты. Их скорбь. Их потеря. Не думая о том, что делаю, я поворачиваюсь к Чаффу и предлагаю ему свою руку. Мои пальцы сжимаются вокруг культи, которой заканчивается его рука, и крепко держатся за неё.

Вот тогда это и происходит. Вся шеренга победителей соединяет руки. Некоторые — не раздумывая, как наркоши или Люси и Бити. Другие колеблются, но починяются воле тех, кто вокруг них — как Брут и Энобария. К завершающим аккордам гимна все двадцать четыре трибута стоят единым, неразрывным фронтом. Должно быть, это первая публичная демонстрация единства всех дистриктов со времени Тёмных дней. Судя по тому, что экраны вокруг внезапно темнеют, до властей доходит понимание того же. Поздно! Во всей этой неразберихе они замешкались и не отключили нас вовремя. Так что вся страна видела, что произошло.

На подиуме сейчас тоже воцаряется суматоха: свет выключили и мы вынуждены возвращаться в Тренировочный центр, спотыкаясь в темноте. Я потеряла Чаффа, но Пит уверенно ведёт меня к лифту. Дельф и Джоанна спешат присоединиться к нам, но как из-под земли выросший миротворец преграждает им путь, и мы едем наверх одни.

В тот миг, когда мы выходим из лифта, Пит хватает меня за плечи:

— Времени мало, так что говори сразу. Есть что-нибудь, за что я должен перед тобой извиниться?

— Абсолютно ничего, — отвечаю я. Он, конечно, взял на себя слишком много, не спросив моего согласия, но я даже рада, что ничего не знала заранее; у меня не было возможности отговорить его, не было времени ощутить вину перед Гейлом, которая могла бы повлиять на моё суждение о поступке Пита. А ведь то, что он совершил, открывает дополнительные возможности!

Где-то далеко-далеко есть место, которое называется Дистрикт 12. Там моим маме, и сестре, и друзьям придётся заплатить высокую цену за то, что случилось сегодня вечером здесь. И совсем близко — всего в одном коротком перелёте — находится арена, куда завтра мы с Питом и другими трибутами отправимся, чтобы понести собственную несправедливую и незаслуженную кару. Но даже если все мы умрём страшной смертью, что-то сегодня вечером на этом подиуме случилось такое, про что никто уже не сможет сказать, что этого не было. Мы, победители, подняли свой собственный мятеж, и, может быть, — я говорю только «может быть» — всей власти Капитолия не хватит, чтобы подавить его.

Мы стоим и ждём появления остальных членов нашей команды, но когда двери лифта открываются, из кабины выходит один только Хеймитч.

— Вы бы видели, что за кавардак там сейчас творится. Дурдом на свободе. Никто и шагу не смог ступить — всех разослали по домам, и даже отменили телевизионный обзор сегодняшних интервью.

Мы с Питом летим к окну и пытаемся разобраться в сумятице, царящей на улицах глубоко внизу под нами.

— Что они там кричат? — спрашивает Пит. — Требуют от президента остановить игры?

— Я думаю, что они сами не знают, чего им требовать. Раньше ведь такого никогда не случалось. От одной только идеи  о чём-то заесться с властями у здешнего народа шарики за ролики заезжают, — говорит Хеймитч. — Но Сноу ни за что не согласится отменить Игры, это вы, конечно, и сами прекрасно понимаете.

Ещё как понимаю. Само собой, президент на попятную не пойдёт. Для него теперь единственный выход — нанести ответный удар, причём сокрушительной силы.

— Остальные — они точно пошли домой? — переспрашиваю я.

— А куда им было деваться — приказ есть приказ. Не знаю, насколько им повезёт пробраться невредимыми сквозь всю эту расходившуюся чернь на улицах.

— Значит, мы больше никогда не увидим Эффи, — грустнеет Пит. В прошлом году в утро начала Игр она не появлялась. — Передай ей нашу благодарность.

— И не просто буркни пару слов, а скажи что-нибудь такое-эдакое, особенное. Это же Эффи, в конце концов, — вставляю я. — Скажи, что мы безмерно ценим её, что она — лучшая сопроводительница, какая вообще когда-либо рождалась на свет, скажи... скажи, что мы любим её и не забудем до конца наших дней.

Некоторое время мы стоим в молчании, оттягивая неизбежное. Наконец, Хеймитч решается произнести:

— Ну что ж... Думаю, пора и нам попрощаться друг с другом.

— Какие будут последние наставления? — спрашивает Пит.

— Постарайтесь выжить, — мрачно отвечает Хеймитч. Похоже, что это теперь у нас такая приватная шутка. С бородой. Он быстро обнимает каждого из нас, и сразу видно — это всё, на что у него хватает сил.

— Марш в постель. Вам надо как следует отдохнуть.

Мне бы так много всего хотелось сказать Хеймитчу, да только он и так всё это знает, что там ещё говорить... К тому же в горле такой ком засел, что я всё равно не смогу выдавить из себя ничего путного. Поэтому в который уже раз я взваливаю разговоры на Пита.

— Береги себя, Хеймитч, — говорит Пит.

Мы идём через комнату, но у самой двери нас останавливает голос Хеймитча:

— Кэтнисс, когда ты будешь на арене... — начинает он и останавливается. На лице у него появляется гримаса, которая наводит на мысль, что я уже успела его в чём-то разочаровать.

— То что? — насторожённо спрашиваю я.

— Помни, кто твой истинный враг, — заканчивает Хеймитч. — Вот и всё. Теперь проваливайте.

Мы идём по коридору. Пит хочет зайти к себе, чтобы принять душ, смыть грим. Потом, через несколько минут, он придёт ко мне. Но я его не отпускаю. Уверена, что стоит только двери между нами захлопнуться, она будет заперта, и тогда мне придётся провести эту ночь без Пита. В моей комнате тоже есть душ. Я накрепко вцепляюсь в его руку и наотрез отказываюсь ослабить хватку.

Спим ли мы? Не знаю... Мы проводим всю ночь в объятиях друг друга, на границе сна и бодрствования. Не разговариваем. Каждый из нас боится потревожить другого в надежде, что нам как-то удастся улучить хотя бы несколько драгоценных минут отдыха.

Цинна и Порция появляются ни свет ни заря. Знаю — Питу пора уходить. Трибуты вступают на арену в одиночестве. Он нежно целует меня.

— До скорого! — шепчет он.

— До скорого! — отвечаю я.

Цинна, который поможет мне одеться в костюм для Игр, провожает меня на крышу. Я уже почти ступаю на лестницу, свисающую с планолёта, когда вдруг вспоминаю, что не попрощалась с Порцией.

— Я попрощаюсь с ней за тебя, — заверяет Цинна.

Что-то вроде электрошока примораживает меня к лестнице и держит так до тех пор, пока врач не вводит мне следящий микрочип глубоко в левое предплечье. Теперь они всегда смогут отследить меня на арене. Планолёт взмывает в воздух, а я неотрывно смотрю в окна, пока они не закрываются заглушками. Цинна упорно старается меня накормить, но когда из этой затеи ничего не выходит, тогда он так же упорно старается меня напоить. Я потихонечку тяну воду маленькими глоточками, вспоминая страшные дни, когда чуть не отдала концы из-за обезвоживания. Знаю: мне понадобятся все мои силы, чтобы сохранить жизнь Питу.

В Стартовой комнате под ареной я принимаю душ. Цинна заплетает мне волосы в косу и помогает натянуть костюм поверх простенького белья. В этом году костюм трибута состоит из в облипочку сидящего синего комбинезона, сделанного из очень тонкого, почти прозрачного материала, с застёжкой-молнией спереди и набивного пояса пятнадцати сантиметров шириной, покрытого сияющим пурпурным пластиком. В комплект входит пара нейлоновых кед на резиновой подошве.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спрашиваю я, протягивая участок ткани Цинне для оценки качества.

Потирая в пальцах тонкий материал, Цинна хмурится.

— Да что сказать. В плане защиты от холода или воды — качество равно нулю.

— А от солнца? — спрашиваю я, тут же ярко преставляя себе жгучий диск над голой пустыней.

— Возможно... если его специально чем-то пропитали, — с сомнением говорит он. — О, чуть не забыл!

Он достаёт из кармана мою золотую сойку-пересмешницу и пристёгивает её к комбинезону.

— Какое у меня вчера было потрясяющее платье... — говорю я. Потрясающее и безрассудное. Впрочем, Цинна и сам об этом знает.

Мы сидим, держась за руки, как сидели в прошлом году, пока голос свыше не даёт мне команду приготовиться к старту. Цинна подводит меня к круглому металлическому диску, я становлюсь на него, и мой стилист плотно застёгивает молнию моего комбинезона до самого горла.

— Помни, Пламенная Кэтнисс, — говорит он, — я по-прежнему делаю ставку на тебя!

Он целует меня в лоб и делает шаг назад — сверху опускается стеклянный цилиндр, отгораживая меня от окружающего мира.

— Спасибо тебе! — говорю я, хотя он, скорее всего, меня не слышит. Вздёргиваю подбородок и высоко держу голову — так, как Цинна всегда наказывал мне. Жду, когда мой диск начнёт подниматься. А он остаётся недвижим. Жду. Недвижим.

Бросаю взгляд на Цинну, в недоумении подняв бровь — мол, что происходит? Он лишь слегка покачивает головой — озадачен не меньше меня. Что это ещё за проволóчки такие?

Внезапно дверь за его спиной распахивается настежь, и в комнату влетают трое миротворцев. Двое заламывают Цинне руки за спину и наносят ему удар в лицо, а третий в это время бьёт его в висок с такой силой, что Цинна падает на колени. Они продолжают избивать его руками в перчатках, усеянных стальными шипами. Вся голова и тело Цинны покрываются глубокими кровоточащими ранами. Я ору во весь голос, колочу по непробиваемому стеклу, пытаясь прийти своему другу на помощь. Миротворцы не обращают на меня ни малейшего внимания и вытаскивают безжизненное тело Цинны из комнаты. Всё, что остаётся от этой сцены — это потёки крови на полу.

Я столбенею от ужаса. И тут диск начинает подниматься. Я по-прежнему прижимаюсь к стеклу, когда вдруг чувствую, как порыв лёгкого ветерка трогает мои волосы. Тогда я заставляю себя выпрямиться. И вовремя: стекло возвращается в землю, а я стою под небом арены. По-моему, у меня что-то не то со зрением. Почва под ногами слишком яркая, сверкающая и покачивается. Перевожу взгляд вниз, на свои ноги, и вижу, что металлический диск, на котором я стою, омывают голубые волны, перехлёстывая через мои ботинки. Медленно вновь поднимаю глаза и обнаруживаю, что везде, куда ни кинь взгляд — вода.

В голове у меня возникает одна-единственная ясная мысль: это совсем не подходящее место для Пламенной Кэтнисс.

Часть III

Враг

19.

«Дамы и господа, Семьдесят пятые Голодные игры объявляются открытыми!»

Голос Клавдия Темплсмита, бессменного ведущего Голодных игр, грохочет в моих ушах. У меня меньше минуты, чтобы собраться с мыслями. После этого прозвучит гонг и трибутам можно будет сойти со своих дисков. Вот только — куда сойти-то?

Трезво мыслить у меня не получается. Из головы не идёт Цинна, избитый и залитый кровью. Где он сейчас? Что с ним? Его пытают? Превращают в безгласого? Казнят? То, что его избили на моих глазах, не случайно: меня хотят лишить мужества, запугать. Ту же цель преследовали, делая Дария моим служителем. И они добились своего: всё, чего мне хочется — это, припав к своему металлическому диску, скорчиться и так и застыть.

Ну нет! Не после той сцены, свидетелем которой я только что была! Мне нужно быть сильной. Я в долгу перед моим стилистом и другом — он рисковал всем, ослушавшись приказания президента и превратив мой свадебный шёлк в оперение сойки-пересмешницы. Я в долгу и перед восставшими: возможно, в этот самый момент, они, вдохновлённые примером Цинны, борются за свержение режима Капитолия. Мой отказ играть по правилам, установленным Капитолием, будет моим последним актом неповиновения. Поэтому я стискиваю зубы и вступаю в Игру.

«Что это за место?!» Окружающее по-прежнему сбивает меня с толку. «Соображай, где ты находишься!» — требую я у себя самой. И постепенно картина начинает обретать чёткие черты. Голубая вода. Розовое небо. Раскалённое добела солнце. Всё верно, вон там, примерно в сорока метрах — сияющий золотом Рог Изобилия. Поначалу кажется, что он находится на круглом острове. Но, присмотревшись, я обнаруживаю, что от острова расходятся тонкие полоски суши — наподобие спиц у колеса. Думаю, их десять-двенадцать и они расположены на равном расстоянии друг от друга. Пространство между спицами заполнено водой, и над каждым сектором возвышаются две фигуры — трибуты. Вот так, значит: двенадцать спиц и между ними на металлических дисках стоят по два трибута.

Второй трибут в том же секторе, что и я — это старый Вуф из Восьмого дистрикта. Он стоит справа от меня, на таком же расстоянии, что и полоска суши слева. Там, где кончается вода, куда ни кинь взгляд, видна узенькая полоска берега, а за ним — плотная стена зелени. В расположенной по кругу цепочке фигур трибутов я пытаюсь высмотреть Пита, но, видимо, его загораживает Рог.

Я зачерпываю пригоршню воды и проверяю её на сначала на запах, потом, лизнув кончик мокрого пальца — на вкус. Так и думала — солёная. В точности как те волны, в которые мы с Питом окунулись, побывав на пляже в Дистрикте 4. Но вода здесь, по крайней мере, чистая — во всяком случае, на вид.

Ни лодки, ни каната, ни даже куска плавника, за который можно было бы уцепиться. Нет, достичь Рога Изобилия можно только одним-единственным способом. Как только звучит гонг, я без колебаний бросаюсь в воду и плыву к полоске суши слева от меня. Расстояние побольше, чем те, к которым я привыкла, да и плавание в неспокойной воде требует немного других навыков, чем дома, в тихом озерке, но тело чувствуется на удивление лёгким, и я рассекаю волны без особого труда. Наверно, это потому, что вода солёная.

Добравшись до песчаной отмели, я встряхиваюсь и припускаю бегом к Рогу Изобилия. Вижу, что с этой стороны на пути к Рогу нахожусь только я, правда, чтó там на другой стороне — мне не видно. Однако мысли о том, что там, возможно, поджидают соперники, не могут заставить меня замедлить бег. Теперь я рассуждаю и действую как профи, поэтому в данный момент самое важное — это добыть себе оружие.

В прошлом году припасы и прочие вещи, полезные для выживания, были разбросаны на довольно большой площади вокруг Рога — чем ближе к нему, тем выше их ценность. Но в этот раз все эти вожделенные предметы свалены в одну кучу у огромного, семи метров высотой, отверстия Рога. Мои глаза сразу приковывает к себе золотой лук — он совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, и я тут же выдёргиваю его из груды.

Сзади кто-то есть! Не знаю, что меня встревожило: еле слышный шорох песка или едва заметное движение воздуха. Из колчана, находящегося тут же, в горе припасов, я выхватываю стрелу и, мгновенно натянув тетиву, резко оборачиваюсь.

Дельф, сверкающий и прекрасный, стоит в нескольких метрах, подняв трезубец с явным намерением проткнуть меня. С другой руки у него свисает сеть. На его губах появляется лёгкая улыбка, но все его мышцы так и застывают в напряженном ожидании.

— О, да ты и плаваешь хоть куда! — мурлычет он. — Где ты так научилась — это в Двенадцатом-то дистрикте?

— А у нас ванна здоровущая, — говорю.

— Тогда конечно, — протягивает он. — Ну и как тебе арена?

— Что-то не особенно. Зато тебе — то, что надо. Как будто по твоему заказу делали, — говорю я с ехидцей. А ведь и верно: кругом одна вода, а я спорю на что угодно, что только жалкая горстка участников умеет плавать. В Тренировочном центре бассейна не было, учиться негде. Так что — ты либо пришёл сюда, уже умея плавать, либо тебе придётся освоить это дело в считаные секунды. Даже чтобы ввязаться в традиционную начальную резню у Рога Изобилия, ты должен суметь преодолеть двадцать метров воды. Что даёт Дистрикту 4 неизмеримое преимущество перед другими.

На какое-то мгновение мы застываем, каждый оценивая своего противника — его оружие, его приёмы и навыки... Потом Дельф неожиданно широко улыбается:

— Просто повезло, что мы с тобой союзники. Ведь так?

Что? Это какая-то ловушка! Я чуть было не отпускаю тетиву в надежде всадить ему в сердце стрелу до того, как меня пронзит его трезубец. Но в этот момент он двигает рукой и в ярком свете солнца на его запястье что-то поблёскивает. Массивный золотой браслет в виде языков пламени. Тот самый, что я видела на руке Хеймитча в день начала тренировок. Сначала у меня мелькает мысль, что, может, Дельф украл браслет, чтобы усыпить мою бдительность, но почему-то я уверена, что это не так. Хеймитч отдал ему браслет, тем самым как бы подавая мне знак, да нет, даже не знак, а приказ довериться Дельфу.

Слышу приближающиеся шаги. Надо немедленно решать.

— Так! — резко бросаю я. Пусть Хеймитч и мой наставник и старается защитить мою жизнь, но его поведение выводит меня из себя. Почему он и словом не обмолвился, что договорился с Дельфом? Наверно, потому, что мы с Питом отказались вступать в альянсы... Вот Хеймитч и выбрал союзничка на свой вкус.

— Пригнись! — Голос Дельфа так непохож на его обычное обольстительное мурлыкание, так властен, что я сразу подчиняюсь. Его трезубец со свистом рассекает воздух у меня над головой, и я слышу, с каким отвратительным чавкающим звуком он поражает свою цель. Мужчина из Пятого дистрикта — тот самый пьянчуга, что блевал на фехтовальной площадке — оседает на колени, когда Дельф выдёргивает своё оружие из его груди.

— Не доверяй Первому и Второму! — предупреждает Дельф.

Задавать вопросы нет времени. Высвобождаю из груды колчан со стрелами и говорю:

— Ты на эту сторону, я на ту?

Он кивает, и я несусь вокруг горы припасов. В четырёх спицах от меня Энобария и Рубин как раз достигают суши. Либо они плохие пловцы, либо медлили лезть в воду, предполагая, что в ней могут встретиться неведомые грозные опасности — что, кстати, совсем не исключено. Иногда рассматривать слишком много разных вариантов себе дороже. Но теперь, когда они оба уже на песчаной отмели, добежать сюда для них — раз плюнуть.

— Есть там что полезное? — кричит мне Дельф.

Я быстро окидываю взором груду на моей стороне и вижу мечи, булавы, луки и стрелы, трезубцы, ножи, копья, топоры, ещё какие-то железяки — не поймёшь что... И это всё.

— Оружие! — кричу в ответ. — Оружие и больше ничего!

— Здесь тоже! — кричит Дельф. — Хватай что хочешь и даём дёру отсюда!

Я выпускаю стрелу в Энобарию — уж слишком близко она подобралась — но та вовремя бросается в воду, и стрела летит мимо цели. Зато Рубин соображает и реагирует не так быстро, так что моя стрела вонзается ему в голень как раз тогда, когда он кидается в волны. Я перебрасываю через плечо ещё один лук и ещё один колчан — про запас, засовываю за пояс шило и парочку длинных ножей и бегу обратно. Мы с Дельфом встречаемся перед горой оружия.

— Сможешь управиться с этим? — кивает он на несущегося к нам Брута. Тот стащил с себя пояс и держит его на расставленных руках, наподобие щита. Я выпускаю в него стрелу, но он ухитряется отбить её этим самым поясом, не то она пронзила бы ему печень. Из дырки, которую стрела пробивает в поясе, фонтаном бьёт какая-то пурпурная жидкость, забрызгивая Бруту лицо. Пока я накладываю новую стрелу, Брут успевает распластаться на земле, перекатиться в воду и нырнуть. Позади меня слышен лязг падающего металла.

— Убираемся отсюда! — говорю я Дельфу.

За время нашей стычки с Брутом Энобария и Рубин успевают добежать до Рога Изобилия. Брут от нас на расстоянии полёта стрелы, Кашмир, по всей вероятности, тоже где-то поблизости. Эти четверо классических профи, безусловно, заключат — или уже заключили — союз. Если б мне приходилось думать только о собственной безопасности, я, да ещё с Дельфом на своей стороне, сейчас попробовала бы рассправиться хоть с кем-нибудь из них. Но мне нужно думать о Пите.

Да вот же он — всё ещё на своём стартовом диске! Я срываюсь с места, Дельф за мной. Он не задаёт вопросов, словно и так знает, что я буду делать дальше. Когда между мной и Питом остаётся самое короткое расстояние, я вытаскиваю из-за пояса ножи, собираясь броситься в воду и каким-то образом вытащить Пита на сушу.

Дельф опускает ладонь на моё плечо:

— Погоди, я займусь им.

Во мне искрой вспыхивает подозрение: а не уловка ли это? Сначала Дельф втирается мне в доверие, а потом плывёт и топит Пита?

— Я сама! — настаиваю я.

Но Дельф уже сбросил с себя всё своё оружие.

— Тебе лучше не подвергать себя лишним испытаниям. Не в твоём положении, — говорит он, наклоняясь и проводя ладонью по моему животу.

«А, ну да. Я же беременна», — вспоминаю я. Пока я раздумываю, как бы мне половчее сыграть роль будущей мамаши — ну, там, блевать или ещё что — Дельф уже приготовился прыгать в воду.

— Прикрой меня! — бросает он и без малейшего всплеска исчезает в волнах.

Я поднимаю лук, готовясь отразить любую атаку, но те, там, у Рога, и не думают преследовать нас. Рубин, Кашмир, Энобария и Брут, наверняка образовавшие единый отряд, заняты сейчас подбором оружия.

Я быстро окидываю взглядом арену и убеждаюсь: большинство трибутов по-прежнему не могут покинуть свои стартовые диски. Нет, погоди, кто-то стоит на песчаной спице слева от меня, напротив Пита. Это Мэгс. Но она не пытается ни достичь Рога Изобилия, ни унести ноги подальше отсюда. Вместо этого она кидается в воду и гребёт в мою сторону. Её седая голова, как поплавок, качается вверх-вниз вместе с волнами. Да, Мэгс, конечно, немолода, но всё-таки восемьдесят лет жизни в Дистрикте 4 безусловно, научили её здорово держаться на плаву.

Дельф уже доплыл до Пита и теперь буксирует его, схватившись одной рукой поперёк его груди, а другой лёгкими гребками прокладывая себе путь в волнах. Пит подчиняется без возражений. Не знаю, что там Дельф ему наговорил или сделал такого, чтобы Пит вверил ему свою жизнь, может, показал ему браслет. А может, Питу достаточно было увидеть меня, ожидающую на песчаной отмели. Когда они добираются до неё, я помогаю вытащить Пита на сушу.

— Ну, вот и свиделись! — смеётся он. — А у нас, оказывается, есть союзник!

— Ага. Тот, которого Хеймитч нам прочил, — отвечаю я.

— Напомни, мы ещё кого-нибудь к себе приглашали? — спрашивает он.

— Думаю, только Мэгс.

Я киваю в сторону старухи, упорно прокладывающей путь через волны к нам.

— Да, я не могу оставить Мэгс, — говорит Дельф. — Она — одна из немногих, кто, фактически, хорошо ко мне относится.

— Я совсем даже не против Мэгс, — говорю я. — Особенно на этакой арене. Её рыболовные крючки, я так думаю, — наша лучшая возможность раздобыть себе обед.

— Кэтнисс с самого первого дня хотела взять её к себе, — вставляет слово Пит.

— Кэтнисс отлично разбирается в людях, — отвечает Дельф.

Он одной рукой выхватывает Мэгс из воды, как будто та весит не больше щенка. Мэгс лепечет что-то такое, в чём я разбираю только слово «поплавок», и поглаживает свой пояс.

— Ты глянь, а она права. Кое-кто тоже догадался о том же, — говорит Дельф и указывает на Бити. Тот вовсю колотит руками по воде и каким-то образом умудряется держать голову над волнами.

— Что? — спрашиваю я.

— Пояс. Он вроде спасательного — держит на воде, — поясняет Дельф. — То есть, грести-то надо самому, а он просто не даёт тебе утонуть.

Мне так хочется попросить Дельфа подождать Бити и Люси и взять их с собой, но Бити находится в трёх спицах от нас, а Люси я не вижу вообще. Насколько мне известно, Дельф наверняка расправился бы с ними так же быстро, как с трибутом из Пятого, поэтому я предлагаю двигать отсюда. Я протягиваю Питу запасные лук и колчан со стрелами, отдаю ему один из моих ножей. Остальное моё. Но тут Мэгс дёргает меня за рукав и лепечет что-то непонятное до тех пор, пока я не отдаю ей шило. Довольная, она зажимает рукоятку шила между беззубых челюстей и протягивает обе руки к Дельфу. Он перебрасывает сеть через плечо, подсаживает Мэгс себе на спину, свободной рукой подхватывает свои трезубцы, и мы все уносим ноги подальше от Рога Изобилия.

Там, где кончается песок, сразу же начинаются заросли. Это не лес в том понимании, к которому я привыкла. Джунгли — вот какое странное, непривычное, чуть ли не устаревшее слово приходит мне на ум. Наверно, слышала его на каких-то Голодных играх. А, может, отец меня ему научил? Большинство деревьев совершенно не знакомы, у них гладкие стволы и совсем мало ветвей. Земля под ногами очень чёрная и пружинистая, часто полностью скрытая зарослями ползучих растений с яркими цветами. Хотя солнце палит вовсю, воздух при этом влажен и тяжёл от испарений, так что у меня возникает чувство, что здесь ничто и никогда не просыхает. Тонкая синяя ткань не препятствует испарению морской воды, но здесь я быстро покрываюсь потом, и комбинезон тотчас же начинает липнуть к коже.

Питер идёт впереди, прорубая своим длинным ножом путь в плотной завесе растительности. Я настояла на том, чтобы Дельф шёл вторым, потому что хотя он самый могучий боец из нас, но его руки заняты Мэгс. К тому же, хотя он, конечно, и мастер управляться с трезубцем, но от его оружия в джунглях меньше толку, чем от моих стрел.

Подъём довольно крутой, жара жуткая, так что одышка не заставит себя долго ждать. Правда, мы с Питом хорошо тренированы, кондиция хоть куда, а Дельф в такой великолепной физической форме, что даже с Мэгс на закорках он просит об отдыхе не раньше, чем через пару километров быстрой ходьбы вверх по склону. Да и то, я думаю, больше ради Мэг, чем ради себя самого.

Зелень полностью скрывает колесо арены с наших глаз. Я взбираюсь на дерево с гладкими, словно резиновыми ветвями — оттуда должно быть видно получше. И тут же жалею, что я это сделала.

Земля вокруг Рога словно покрыта кровоточащими ранами, вода тоже отливает кровью, мёртвые тела валяются на земле и покачиваются на волнах. С такого расстояния я не могу никого узнать, тем более что все одеты одинаково. Единственное, что можно различить — это что некоторые крошечные фигурки продолжают сражаться. А чего я, собственно, ожидала? Что вчерашнее единение трибутов, сомкнувших между собой руки, сегодня на арене выльется во всеобщее братание? Да нет, никогда мне в это не верилось. Однако где-то глубоко во мне жила надежда, что люди выкажут некоторую... ну, сдержанность, что ли... По краней мере, не кинутся вот так очертя голову гробить друг друга почём зря. «И вы ведь все знали друг друга! — думаю я. — Вы были друзьями, во всяком случае, казались ими...»

У меня здесь только один настоящий друг. И он не из Четвёртого дистрикта.

Лёгкий влажный ветерок овевает мне щёки прохладой, пока я решаю, как мне поступить. Несмотря ни на какие браслеты, с Дельфом надо кончать. Я его застрелю. Этот союз всё равно долго не протянет. А Дельф слишком опасен, чтобы дать ему спокойно гулять на свободе. Сейчас, когда между нами установилось некое показное доверие, может, это мой единственный шанс убить его. Я могла бы запросто всадить ему стрелу в спину, как только мы снова отправимся в путь. Недостойно, конечно, и отвратительно. Ну, а если я буду тянуть время, узнаю его лучше, стану, может быть, обязана ему большим, то тогда убить его будет менее недостойно? Нет, время пришло. Я бросаю ещё один, последний, взгляд на сражающиеся фигуры, на окровавленную землю, укрепляюсь в своём решении и соскальзываю с дерева.

Но спустившись на землю, я выясняю, что у нас с Дельфом мысли сходятся. Словно он знал, чтó я увижу и как это на меня повлияет. Он как бы невзначай слегка приподнимает один из свох трезубцев.

— Ну и как там, Кэтнисс? Небось, все соединили руки и дали клятву ненасилия? Поброслали оружие в воду в знак неповиновения Капитолию? — язвит Дельф.

— Нет, — коротко отвечаю я.

— Нет... — вторит Дельф. — Потому что что бы ни случилось в прошлом — оно осталось в прошлом. И никто на этой арене не стал победителем чисто случайно. — Он сверкает глазами на Пита. — Ну, разве что, может, Питер.

Значит, Дельф знает о Пите то, что знаем я и Хеймитч. Что Пит намного, намного лучше любого из нас. Дельф угрохал того трибута из Пятого, не моргнув глазом. А как много времени понадобилось мне самой, чтобы стать на путь убийства? Когда я стреляла в Энобарию, Рубина и Брута, моей целью было убить. Пит же наверняка попытался бы сначала договориться: а вдруг возможен и более широкий альянс. Хотя — к чему всё это? Дельф прав. И я права. Все те, кто находится сейчас на арене, получили свои венки не за способность к сопереживанию.

Я не отрываю от него взгляда: кто окажется быстрее — он или я? На что уйдёт меньше времени: мне, на то, чтобы всадить стрелу ему в голову или ему — чтобы пронзить меня трезубцем? Вижу, он ждёт, что предприму я. Соображает, защититься ли ему сначала от удара или сразу же бросаться в атаку. Мы уже готовы приступить к проверке на практике, когда Пит намеренно становится между нами.

— Сколько же там умерло? — спрашивает он.

«В сторону, придурок!» — думаю я. Но он не двигается с места, по-прежнему разгораживая нас с Дельфом.

— Трудно сказать, — отвечаю я. — По крайней мере, шестеро. Драка ещё продолжается.

— Пошли дальше. Нам нужна вода, — говорит он.

До сих пор мы не заметили ни одного источника пресной воды — ни ручейка, ни лужи, а солёную пить нельзя. И опять я вспоминаю, как от обезвоживания чуть не отдала концы на прошлых Играх.

— И как можно скорее, — соглашается Дельф. — Нам нужно найти укрытие, на случай если другие придут за нами этой ночью.

Придут за нами?.. Ладно, согласна, убить Дельфа сейчас было бы не совсем кстати. Ведь до сих пор мы от него ничего, кроме помощи, не видели. Недаром Хеймитч вроде как поставил на нём свою печать одобрения. И кто знает, что принесёт с собой ночь? Если уж на то пошло, я всегда смогу его убить, пока он будет спать. Так что я становлюсь по стойке «вольно», Дельф делает то же самое.

Пить хочется так невыносимо! Где же вода? Мы продолжаем наш бег вверх по склону, и всё это время я зорко оглядываюсь, но без всякого успеха. После ещё пары километров можно увидеть, что заросли кончаются. Похоже, мы достигли гребня холма.

— Может, нам больше повезёт на другой стороне. Найдём источник или ещё что...

Но никакой другой стороны нет. Мне становится это понятно раньше, чем кому-либо другому, хотя я иду последней и нахожусь дальше всех от вершины холма. На глаза мне попадается странное, волнообразное «окошко», висящий в воздухе квадратик, похожий на рифлёное стекло. Сначала мне приходит в голову, что это просто солнечный блик или мерцание жаркого воздуха, поднимающегося от земли. Но квадратик не двигается, не перемещается, когда перемещаюсь я. Вот тогда я и вспоминаю о точно таком же «окошке», на которое указали мне Люси и Бити в Тренировочном центре, и понимаю, чтó находится здесь, прямо перед нами. Предупреждающий крик ещё не успевает сорваться с моих губ, когда нож Пита в очередной раз взлетает, чтобы прорубить путь через заросли лиан.

Вжжик! На мгновение я вижу свободное пространство между деревьями и полоску голой земли. В следующее мгновение Пит отлетает назад, отброшенный силовым полем, и опрокидывает Дельфа и Мэгс, которые тоже катятся на землю.

Я подлетаю к лежащему навзничь в сплетении лиан Питу.

— Питер!

В воздухе ошущается едва заметный запах палёного волоса. Я снова зову его, осторожно встряхиваю, но он не отвечает. Провожу пальцами по его губам, там — никакого признака дыхания, хотя ещё минуту назад он вовсю пыхтел. Я прижимаюсь ухом к его груди, к тому месту, к которому всегда приникаю головой, и где, как я знаю, услышу сильное и размеренное биение его сердца.

Но не слышу ничего, кроме тишины.

20.

— Питер! — кричу я, трясу его сильнее, даже шлёпаю его по щекам, но без толку. Его сердце остановилось. Я бьюсь с пустотой. — Пит!

Дельф прислоняет Мэгс к дереву и отталкивает меня в сторону.

— Дай-ка я!

Он ощупывает шею Пита, потом рёбра и позвоночник. И вдруг плотно зажимает ему ноздри.

— Нет! — ору я и бросаюсь на Дельфа — он явно старается прикончить Пита, если тот ещё жив. Дельф свободной рукой бьёт меня в грудь с такой силой, что я отлетаю и прикладываюсь спиной к дереву. Всё моё тело ноет от боли, я пытаюсь вдохнуть и в это время вижу, что Дельф снова зажимает нос Питу. Я не могу двинуться с места, но выхватываю стрелу, бросаю её на тетиву и уже готова пустить, как вдруг... Дельф наклоняется и целует Пита! Это до того дикое зрелище, даже для Дельфа, что моя рука застывает.

Да нет, он вовсе его не целует! Он закрывает ему нос, но запрокидывает голову Пита так, что рот у того широко раскрывается, и Дельф вдувает воздух ему в лёгкие. Мне, фактически, отлично видно, как грудь Пита вздымается и опадает. Затем Дельф расстёгивает верхнюю часть комбинезона Пита и начинает нажимать сложенными вместе ладонями на его грудную клетку прямо над сердцем. Сейчас, когда мой шок прошёл, я начинаю соображать, что делает Дельф.

Иногда, но очень, очень редко я видела, как моя мать пыталась делать примерно то же самое, но это случалось в кои-то веки раз. Просто, если в Дистрикте 12 твоё сердце отказало, то у твоих близких мало шансов успеть доставить тебя к моей матери. Так что обычно её пациенты либо обожжены, либо обморожены, либо страдают от ран или болезней. Ах да, и от голода, само собой.

Но мир, в котором жил Дельф, иной. Ясно — то, что он делает, он делает не впервые. И метод, и ритм у него явно хорошо отработаны. Лук опускается, и кончик стрелы упирается в землю, а я вся обращаюсь в слух и зрение — дали ли усилия Дельфа какой-либо результат? Бегут томительные минуты, и мои надежды угасают. И как раз в тот момент, когда я решаю, что всё кончено, что Пит умер, покинул меня, ушёл в недостижимую даль, из его горла вырывается слабое харканье, и Дельф с облегчением откидывается назад.

Я швыряю оружие на землю и бросаюсь к нему.

— Питер? — жалобно говорю я. Отбрасываю с его лба влажную светлую прядь и нащупываю пульс у него на шее — тот бьётся ровно и чётко.

Его ресницы дрожат, глаза распахиваются и встречаются с моими.

— Осторожно! — говорит он слабым голосом. — Там, впереди, силовое поле.

Я смеюсь, но по щекам у меня ползут слёзы.

— Помощнее того, что на крыше Тренировочного центра, — продолжает он. — Но со мной всё в порядке, только чуть-чуть тряхнуло.

— Какое там «чуть тряхнуло»! Ты умер, у тебя сердце остановилось! — выпаливаю я, не успев задуматься, а стоит ли ему это знать. Прихлопываю рот рукой, потому что на меня нападает жуткая икотка — обычное явление, когда я распускаю нюни.

— Но теперь же оно, вроде, работает, — говорит он. — Да всё в порядке, ну что ты, Кэтнисс!

Я поспешно киваю, но икотка не прекращается.

— Кэтнисс? — Ну вот, теперь Пит тревожится из-за меня. Дурдом полный.

— Да ничего, ничего. Это всё гормоны! — говорит Дельф. — Она же ждёт ребёнка.

Я взглядываю на него. Он сидит на пятках, упершись коленями в землю, и всё ешё тяжело дышит после подъёма и усилий, затраченных на то, чтобы вернуть Пита из царства мёртвых. Да к тому же ещё и страшно жарко.

— Нет, это не... — начинаю я, но захлёбываюсь в ещё одном приступе истеричных всхлипов, что только подтверждает предположения Дельфа насчёт ребёнка. Наши с ним взгляды встречаются, и я сердито пялюсь на него сквозь слёзы. Так глупо, я знаю, это страшно глупо, что я злюсь на него за то, что он сделал для моего друга. Просто я поклялась всеми силами охранять жизнь Пита, но я-то не смогла сейчас ему помочь, а вот Дельф смог! Да я должна быть ему по гроб жизни благодарна. Я и благодарна. И одновременно в ярости, потому что это означает, что я так же по гроб жизни буду обязана Дельфу Одейру и никогда не смогу погасить свой долг. Ну и как мне теперь его убить, когда он будет спать?!

Я ожидаю увидеть на его лице самодовольство или сарказм, но, странное дело — на нём только выражение какого-то весёлого недоумения. Он быстро переводит глаза с Пита на меня и обратно, как будто стараясь что-то сообразить, но, видно, так ни к чему и не придя, легонько встряхивает головой, словно пытается прояснить мысли.

— Ну, как ты? — спрашивает он Пита. — Считаешь, что можешь двигаться дальше?

— Нет, ему нужно отдохнуть, — отвечаю я. У меня открылась сумасшедшая течь в носу, и нет никакой тряпки, чтобы утереться. Мэгс срывает с ветки лоскут висячего мха и протягивает его мне. Я в таких растрёпанных чувствах, что не привередничаю. Громко высмаркиваюсь и отираю слёзы с лица. Удивительно, но мох в качестве носового платка — совсем не плохо, он мягкий и хорошо впитывает влагу.

На груди у Пита я замечаю какой-то золотой проблеск. Протягиваю руку и в ладонь мне ложится диск — он висит на цепочке на его шее. На верхней стороне выгравирована моя сойка-пересмешница.

— Это твой талисман? — спрашиваю я.

— Да. Ничего, что на нём тоже твоя сойка? Хотел, чтобы у нас талисманы были похожи, — говорит он.

— Что ты, конечно, ничего. — Я натянуто улыбаюсь. То, что Пит выступает на арене под знаком сойки-пересмешницы, — одновременно и благословение, и проклятие. С одной стороны — это может дать дополнительный толчок восставшим в мятежных дистриктах. С другой — вряд ли президент посмотрит на это сквозь пальцы, а это значит, что задача спасения жизни Пита станет тяжелее.

— Значит, ты хочешь разбить лагерь здесь? — спрашивает Дельф.

— Не думаю, что это такая уж хорошая мысль, — встревает Пит. — Остановиться здесь? Без воды, без укрытия? Я в правду нормально себя чувствую. Мы можем идти... если медленно.

— Медленно всё же лучше, чем вообще не идти. — Дельф помогает Питу подняться на ноги. Я в это время собираю рассыпанные кусочки самой себя в одну кучку. Что за день такой, с утра сколько событий: сначала я вижу, как до крови избивают Цинну, потом я оказываюсь на очередной арене и, наконец, вижу, как умирает Пит. Всё же классно, что Дельф продолжает разыгрывать карту моей беременности, потому что, если думать о спонсорах, то я со всем этим справляюсь неважнецки.

Я тщательно проверяю своё оружие, хотя и знаю, что оно в прекрасном состоянии. Просто остальные, видя меня за таким ответственным делом, подумают, что я отлично владею собой.

— Я пойду впереди! — заявляю я.

Пит немедленно начинает возражать, но Дельф обрывает его:

— Оставь, пусть она идёт впереди. — Нахмурившись, он внимательно взглядывает на меня. — Ты же поняла, что там было силовое поле, так ведь? В самую последнюю секунду? Даже пыталась подать предупреждение. — Я киваю. — Как ты это поняла?

Я медлю с ответом. Открыть, что Бити и Люси научили меня своему маленькому трюку — как распознать силовое поле — может оказаться небезопасным. Не знаю, заметили ли распорядители Игр тот момент во время тренировок, когда эти двое обратили моё внимание на эту штуковину. Так или иначе, но это очень ценная информация, и если они узнают, что я ею владею, они могут модернизировать поле, так что я больше не смогу видеть искажений. Поэтому приходится вешать лапшу.

— Не знаю... Я вроде как услышала его. Вот прислушайся...

Мы все затаиваем дыхание. Слышны только зудение насекомых, трели птиц да шелест листвы.

— Я ничего не слышу, — говорит Пит.

— А я слышу! — упрямлюсь я. — Это всё равно, как когда ограда вокруг Дистрикта 12 под напряжением, только намного, намного тише. — Все опять напряжённо прислушиваются. Я тоже делаю вид, что вслушиваюсь, хотя прекрасно знаю, что слышать-то нечего. — Вот! Ну как вы не слышите! Как раз на том месте, где Пита долбануло!

— Я тоже ничего не слышу, — говорит Дельф. — Но раз у тебя такое изощрённое ухо, ступай вперёд.

Я решаю играть до конца и выжать из ситуации всё, что можно:

— Странно... — говорю я и повожу головой из стороны в сторону, будто в недоумении. — Но изощрённое у меня только левое ухо.

— То самое, что доктора восстановили? — догадывается Пит.

— Ага. — Я пожимаю плечами. — Наверно, они сделали работу даже ещё лучше, чем сами рассчитывали. Забавно! А я-то думала: и почему это я иногда слышу этим ухом такое, что обычно ни в жизнь нельзя услышать — шелест крыльев насекомых, например. Или как снег падает на землю.

Да уж, забавнее не придумаешь. Теперь на несчастных докторов, вылечивших моё глухое ухо после прошлых Игр, будет обращено самое пристальное внимание, и им придётся держать ответ, почему это я стала слышать, как летучая мышь.

— Давай! — говорит Мэгс, подталкивая меня вперёд, так что я теперь становлюсь во главе нашего маленького отряда. Поскольку мы теперь вынуждены двигаться медленно, Мэгс предпочитает идти собственными ногами, опираясь на импровизированную трость, которую Дельф сделал из срезанной ветки. То же самое он делает и для Пита. Это хорошо, потому что, несмотря на Питовы возражения, я думаю, всё, чего ему хочется — это лечь и как следует отдохнуть. Дельф идёт замыкающим, так что, по крайней мере, наши спины прикрывает кто-то, у кого ушки на макушке.

Я иду, оставляя силовое поле с левой стороны, потому что с этой стороны находится моё суперухо. Но поскольку на самом деле это всё чепуха собачья, то я срезаю с дерева поблизости гроздь орехов и, продвигаясь вперёд, швыряю их по одному перед собой. И правильно делаю, потому что, как мне кажется, я чаще умудряюсь проглядеть «окошки», которые указывают на наличие поля, чем углядеть их. Там, где орешек ударяется о поле, возникает малюсенькое облачко дыма. А потом тот же орешек, почерневший и с треснувшей скорлупой, падает на землю у моих ног.

Через несколько минут я слышу из-за спины чавкающие звуки, оборачиваюсь и вижу: Мэгс подбирает орех, снимает скорлупу и засовывает в свой и без того до отказа набитый рот.

— Мэгс! — кричу я. — Выплюнь немедленно! Они могут быть ядовитыми.

Она бормочет что-то невразумительное и, не обращая внимания на мои вопли, с видимым удовольствием облизывается. Я смотрю на Дельфа, ища помощи, но тот только смеётся:

— Да ладно, посмотрим, что из этого выйдет!

Я продолжаю путь, дивясь Дельфу, который сначала не хочет покидать старую Мэгс, а потом даёт ей наесться незнакомых орехов. Который носит на себе «знак качества» Хеймитча. Который спасает жизнь Питу. Почему он просто не дал ему умереть? Никто бы его ни в чём не обвинил. Я бы в жизни не догадалась, что в его власти было оживить Пита. С какой стати ему спасать его? И почему Дельфу так хотелось вступить с нами в союз? Ведь он непрочь был убить меня, если уж на то пошло, правда, при этом оставляя выбор драться или нет мне.

Шагаю, бросаю орешки, иногда на глаза попадаются «окошки» в силовом поле. Все усилия направлены на то, чтобы найти с левой стороны брешь, через которую можно прорваться, уйти подальше от Рога Изобилия и найти воду. Но после доброго часа ходьбы я начинаю понимать, что всё бесполезно. Мы нисколечко не уклоняемся влево. Наоборот. Похоже, что силовое поле икривляется, закругляется, и мы идём вдоль этой кривой. Я останавливаюсь и смотрю назад, на прихрамывающую Мэгс. За нею Пит — на лице у него блестят крупные бисерины пота.

— Давайте устроим привал, — говорю, — мне нужно опять осмотреться сверху.

Выбираю дерево повыше. Карабкаюсь по кривым сучьям, стараясь держаться как можно ближе к стволу: я же без понятия, а ну как эти гладкие, как резина, ветки легко ломаются? Всё равно взбираюсь выше, чем подсказывает здравый смысл, потому что мне позарез надо составить кое о чём ясную картину. Прижимаясь к тонкому, как молодое деревце, стволу на самой верхушке, раскачивающейся туда-сюда под влажным бризом, вижу, что мои подозрения не напрасны. Есть причина тому, что мы не можем и никогда не сможем повернуть налево. Из этого, так скажем, весьма нанадёжного пункта обозрения я впервые могу окинуть взглядом всю арену.

Она образует идеальный круг с идеальным колесом посредине. Небо над окружностью, образованной джунглями, окрашено в однообразный розовый цвет. Я могу углядеть пару-тройку тех волнистых «окошек» в силовом поле — брешей в броне. Так их назвали Бити и Люси, потому что они выявляют то, что должно оставаться скрытым, и поэтому являются слабым звеном. Для полной уверенности я пускаю стрелу в пустое пространство над линией деревьев. Вспышка света, проблеск настоящего синего неба — и стрела отлетает обратно в джунгли. Я слезаю вниз, неся другим недобрые вести.

— Силовое поле образует круг. Вернее, купол. Не знаю, какой он в высоту. Всё находится под этим куполом: мы с вами, Рог, море и джунгли. Правильная окружность, совершенно симметричная. И не очень-то большая, — вот что рассказываю я им.

— А воды нигде нет? Ты не видела? — спрашивает Дельф.

— Только солёная, там, где мы начали Игру, — отвечаю я.

— Должны быть и другие источники, — говорит Пит, нахмурившись. — Иначе ещё несколько дней — и всем нам конец.

— Ну, вообще-то листья здесь мясистые... Где-то должны быть озёра или источники, — говорю я и сама сомневаюсь в том, что говорю. Инстинктивно чувствую, что Капитолий, по всей вероятности, хочет завершить эти непопулярные Игры как можно скорее. И что Плутарх Хевенсби наверняка уже получил соответствующие распоряжения — покончить с нами, вывести нас из игры. — Во всяком случае, нет смысла пытаться узнать, что там, за гребнем этого холма, потому что там ничего нет.

— Между силовым полем и колесом должна быть питьевая вода, — настаивает Пит. Нам всем ясно, что это означает: мы должны вновь спуститься вниз по склону — прямо в объятия профи. Навстречу кровопролитию. А у нас на руках Мэгс, которая едва может ходить, и Пит, который слишком слаб, чтобы драться.

Мы решаем спуститься на несколько сотен метров по склону холма и продолжить идти вокруг арены. Может там, чуть ниже, мы сможем найти воду? Я по-прежнему во главе группы. Время от времени бросаю орешек-другой влево, но мы теперь далеко от силового поля. Солнце палит нещадно, воздух тяжёл от испарений и играет злые шутки с нашим зрением. Ближе к вечеру становится ясно, что ни Мэгс, ни Пит не могут идти дальше.

Дельф выбирает место для лагеря метрах в десяти ниже по склону от силового поля, убеждая нас, что мы сможем использовать его как оружие — направив в него наших врагов, если те вздумают напасть. После этого он и Мэгс срезают острые листья гигантской травы, растущей повсюду пучками метра полтора в высоту и плетут из неё что-то вроде циновок. Раз съеденные орехи не оказывают на Мэгс никакого видимого неприятного воздействия, Пит собирает несколько гроздьев и поджаривает, бросая их в силовое поле. Он методично снимает скорлупу, а ядра складывает кучкой на большом листе. Я стою на страже, не находя себе места от жары и всех неприятных переживаний уходящего дня.

Пить, ох, как хочется пить. Наконец, я больше не выдерживаю.

— Дельф, давай, ты постоишь на страже, а я отправлюсь разведать, нет ли где поблизости воды, — предлагаю я. Никому особо не нравится идея отпустить меня одну бродить по лесу, но нам угрожает обезвоживание...

— Не волнуйся, я не пойду далеко, — обещаю я Питу.

— Я пойду с тобой! — говорит он.

— Нет, я по дороге ещё и поохочусь, если получится, — возражаю я. Не добавляю: «Я не зову тебя с собой, потому что ты производишь слишком много шума», — но это и так ясно. Он, во-первых, всю дичь распугает, во-вторых, в случае опасности мне придётся хуже — уж слишком у него тяжёлая походка. — Я не надолго.

Я крадучись скольжу между деревьями, к счастью, сама почва делает ходьбу неслышной. Прокладываю себе путь по диагонали вниз, но ничего, кроме пышной растительности, не нахожу.

Вдруг раздаётся выстрел из пушки, и я останавливаюсь как вкопанная. Должно быть, резня у Рога Изобилия подошла к концу, и теперь объявляют, сколько трибутов погибло. Я считаю выстрелы, каждый из них соответствует одному мёртвому победителю. Восемь. Не так много, как в прошлом году, но мне кажется, что погибших больше, потому что я знаю почти всех по именам.

Внезапно ослабев, я прислоняюсь к дереву передохнуть, чувствуя, как жара вытягивает из моего тела последние остатки влаги. Уже сейчас глотать трудно и изнурение даёт себя знать. Потираю живот, надеясь, что какая-нибудь сострадательная беременная женщина станет спонсором и Хеймитч пошлёт мне воды. Но куда там.

Устало оседаю на землю.

Затихнув, я начинаю замечать живущих на деревьях животных: необычных птиц с ярким оперением, древесных ящериц с мелькающии синими язычками и ещё каких-то странных тварей, похожих на помесь крысы с поссумом, держащихся поближе к стволу дерева. Я убиваю одну из них — рассмотреть поближе, что же оно такое.

Уродина, большой грызун с густым пятнисто-серым мехом и двумя устрашающими резцами, торчащими над нижней губой. Свежуя добычу, я замечаю кое-что ещё: морда у уродца мокрая. Как будто он только что пил из ручья. Воодушевлённая, я начинаю ходить вокруг дерева, на котором он жил, по спирали. Источник воды не может быть слишком далеко.

Нигде ничего. Не нахожу даже росинки. Наконец, зная, что Пит будет беспокоиться, куда я пропала, направляюсь обратно в лагерь, разгорячённая и ещё больше раздосадованная, чем когда-либо.

Когда я прихожу на место, то с удивлением вижу, как оно преобразилось. Мэгс и Дельф соорудили из сплетённых ими циновок что-то наподобие хижины: пол, крыша и между ними — три стены, четвёртой нет. Мэгс сплела несколько травяных корзинок, которые Пит наполнил поджаренными орехами. На их лицах, повёрнутых ко мне, написана надежда, но она угасает, когда я качаю головой:

— Нет, воды я не нашла. Но она здесь есть! Вот этот вот, — показываю тушку грызуна, — знал, где она. Он только что напился, как раз перед тем, как я сняла его выстрелом с дерева. Но я не смогла найти источник. Клянусь, что прочесала каждую пядь земли в радиусе тридцати метров.

— Он съедобный? — спрашивает Пит.

— Точно не знаю. Но его мясо не слишком отличается от мяса белки. Наверно, надо его сварить... — Я колеблюсь, стоит ли разводить огонь — даже если мне это и удастся, то дым нам точно ни к чему. Мы все слишком близко друг от друга на этой арене, и дым нас выдаст.

У Пита возникает другая идея. Он берёт кусок мяса уродца-грызуна, насаживает его на кончик заострённого сучка и бросает всё это в силовое поле. Яркая вспышка огня — и сучок летит обратно. Кусок мяса обгорел снаружи, но внутри он мягкий и сочный, хорошо прожаренный. Мы награждаем Пита аплодисментами, но тут же затихаем, вспомнив, где находимся.

Белое солнце спускается к розовому горизонту, и мы забираемся в хижину. Я всё ещё отношусь насторожённо к орехам, но Дельф говорит, что Мэгс узнала их по другим Играм. Эх, жаль, мне и в голову не пришло провести хоть сколько-то времени в секции съедобных растений, когда мы были на тренинге; всё потому, что в прошлом году у меня с растениями не было ни малейших затруднений. А вот в этот раз не помешало бы наведаться в эту секцию! Наверняка, там было бы рассказано хотя бы о некоторых из незнакомых мне растений, окружающих нас сейчас. Может, это подсказало бы мне, куда направить свои поиски. Однако с Мэгс, похоже, всё в порядке, а она ведь съела этих орехов уже немало и достаточно давно. Так что я беру одно ядрышко и откусываю от него. У него мягкий, сладковатый вкус, напоминающий каштан. Решаю, что опасаться нечего. Мясо у грызуна жестковатое и с душком, но неожиданно сочное. Действительно, совсем не плохая закуска для первого вечера на арене. Если бы ещё и было, чем её запить!

Дельф засыпает меня вопросами об уродце-грызуне, которого мы решили называть древесной крысой. На какой высоте тот находился, как долго я наблюдала за ним, прежде чем подстрелила, и чем он занимался? Да не помню я, чем он там занимался! Вынюхивал насекомых или ещё что в этом же роде.

Я опасаюсь наступающей ночи. Плотно сплетённые циновки, во всяком случае, защитят от всяких ползучих и кусючих тварей, что, возможно, стелятся по земле джунглей. Но как раз перед тем, как солнце закатывается за горизонт, восходит белая луна и освещает всё вокруг молочным светом, в котором довольно неплохо видно. Наша беседа затихает — мы все знаем, что сейчас произойдёт. Садимся в ряд на пороге хижины, и Пит берёт мою руку в свою.

Небо освещается, и в вышине реет герб Капитолия. Слушая раскаты гимна, я думаю: «Дельфу и Мэгс сейчас придётся куда тяжелее, чем нам». Но, как оказывается, для меня это тоже очень даже не легко — видеть лица восьми погибших трибутов, высвеченных в небе.

Мужчина из Пятого, тот, которого пронзил трезубцем Дельф, появляется первым. Это значит, что все трибуты из дистриктов с Первого по Четвёртый живы: четверо профи, Бити и Люси, и, само собой, Дельф и Мэгс. За мужчиной из Пятого следуют парень-наркоман из Шестого, Цецилия и Вуф из Восьмого, оба трибута из Девятого, женщина из Десятого и Сеяна из Одиннадцатого. Опять появляется герб Капитолия, звучит музыка и небеса темнеют. Остаётся только луна.

Никто не роняет ни единого слова. Я не могу притворяться, что горюю по погибшим — я никого из них толком не знала. Но вспоминаю о трёх детях, цепляющихся за юбку Цецилии, о том, как добра ко мне была Сеяна в день нашей встречи... Даже при мысли о стеклянистых глазах наркоши, рисующего жёлтенькие цветочки на моих щеках, меня как будто колет в сердце. Все они мертвы. Все.

Я не знаю, как долго мы бы ещё просидели так, если бы не серебряный парашютик, спускающийся с неба. Он скользит между листьев и приземляется прямо перед нами. Никто не трогается с места.

— Чьё это, кто-нибудь знает? — наконец задаю я вопрос.

— Без понятия, — отвечает Дельф. — Пусть будет Пита — он сегодня чуть не умер.

Питер отвязывает корд и расправляет шёлковый круг. К парашютику прикреплён предмет, о котором я могу сказать только то, что ничего не могу о нём сказать.

— Что это за штуковина такая? — спрашиваю я.

Никто не может ответить. Мы передаём штуковину из рук в руки, по очереди оглядывая её со всех сторон. Она представляет собой полую металлическую трубочку, немного скошенную с одной стороны. С другой стороны у неё имеется что-то вроде маленького мыска, загибающегося книзу. На что-то это похоже... То ли на деталь велосипеда, то ли на стержень для гардины, непонятно, что, словом.

Пит дует в отверстие — а вдруг это свисток? Нет, она не издаёт звуков. Дельф засовывает в неё свой мизинец, проверяя, не оружие ли это. Без толку.

— Мэгс, может, это удочка? Ты можешь ею удить? — спрашиваю я. Мэгс, которая может удить чем угодно, мотает головой и фыркает.

Я беру трубочку и катаю её на ладони. Поскольку мы образовали союз с трибутами из Четвёртого дистрикта, Хеймитч обязан сотрудничать с их наставником. Его слово в выборе подарка — не последнее. Это значит, что подарок имеет большую ценность. Даже, можно сказать, жизненно необходим. Я размышляю о том времени на прошлых Играх, когда мне позарез нужна была вода, но Хеймитч не послал мне ни капли, потому что знал: я найду её сама, если приложу усилия. Подарки Хеймитча — или отсутствие их — всегда несут в себе важную весть. Я почти явственно слышу, как он рычит на меня: «Шевели мозгами, если они есть у тебя! Что это за штука?»

Вытираю текущий в глаза пот и рассматриваю подарок, подставив его под лунный свет. Кручу его и так, и эдак, смотрю с разных углов, перекрываю пальцами участки его и открываю их вновь... Словом, пытаюсь выведать у него его тайну. Наконец, разозлившись, втыкаю его одним концом в землю.

— Сдаюсь. Не могу понять. Может, если мы привлечём на свою сторону Бити и Люси, они разберутся, что это такое.

Я растягиваюсь на травяной циновке, прижимаясь к ней горячей щекой, и угрюмо вперяю взгляд в «штуковину». Пит растирает мне затекшие плечи, и я немного расслабляюсь. Размышляю, почему это по-прежнему жарко, хотя солнце давно уже закатилось, могло бы стать и чуть-чуть попрохладнее. Интересно, а как там сейчас дома?

Прим. Мама. Гейл. Мадж. Они сейчас видят меня. Во всяком случае, я надеюсь, что они дома, а не арестованы Тредом. Что их не покарали, как Цинну или Дария. Из-за меня. Каждого из них.

Я ощущаю страшную тоску по ним, по родному дистрикту, по моим лесам. Настоящим лесам, с крепкими, твёрдыми деревьями, изобилующим дичью, которая выглядит не как жуткое страшилище. По бегущим ручьям, прохладному ветерку... Нет, меня больше устроил бы пронзительный холодный ветер, унёсший бы куда подальше эту изнуряющую жару. Я вызываю в воображении такой ветер, даю ему охладить мои щёки и остудить пальцы... И вдруг, в одно мгновение, вспоминаю, как называется эта металлическая штуковина, торчащая из чёрного дёрна.

— Желобок! — выкрикиваю я, подскакивая.

— Что? — озадаченно спрашивает Дельф.

Я выворачиваю штуковину из дёрна и очищаю от налипшей на неё земли. Прикрываю ладонью слегка скошенный конец, как бы примериваясь, и смотрю на мысок. Точно, такую вещицу я видела раньше — в один холодный, ветреный день, давным-давно, когда мы с отцом были в лесу. Она была одним концом аккуратно всажена в отверстие, пробуравленное в стволе клёна. По ней в подставленное ведёрко стекал сок. Кленовый сироп мог даже наш никудышний хлеб превратить в деликатес. Я не знаю, что сталось со связкой желобков после смерти моего отца. Наверно, остались где-то в лесу, спрятанные в укромном месте. Их уже никогда и никому не найти.

— Это трубчатый желобок, выводная трубка. Что-то вроде краника. Его надо воткнуть в дерево и по нему будет стекать сок. — Оглядываю теснящиеся вокруг мясистые стволы. — Само собой, дерево должно быть нужного сорта.

— Сок? — переспрашивает Дельф. Естественно, откуда ему знать про такие деревья, у моря они не растут.

— Да, из него делают сироп, — отвечает Пит. — Но в это ведь не те деревья, в них может быть что-то другое.

Мы все мгновенно вскакиваем на ноги. Жажда. Отсутствие источников воды. У древесной крысы острые длинные резцы и мокрая морда. Теперь ясно, что содержится в этих деревьях! Дельф было направляется к ближайшему массивному дереву и собирается вколотить трубочку в гладкий зелёный ствол, но я останавливаю его:

— Погоди, ты можешь повредить желобок. Нужно сначала просверлить в стволе дырку.

Но сверлить нечем. Мэгс предлагает своё шило, и Питер втыкает его прямо в кору, заглубляя его сантиметров на пять. Он и Дельф по очереди расширяют отверстие то ножом, то шилом, так что можно вставить нашу трубочку. Я осторожно вкручиваю её в ствол... Мы все застываем в ожидании.

Поначалу ничего не происходит. Потом капля воды стекает с мыска и падает в подставленную ладонь Мэгс. Она слизывает её и снова протягивает ладонь.

Покачивая и половчее прилаживая трубочку, мы добиваемся того, что по ней начинает стекать тонкая струйка воды. Мы по очереди подставляем рты под мысок желобка, увлажняя наши запекшиеся рты. Мэгс притаскивает корзинку. Трава сплетена так плотно, что корзинка превращается в миску — она держит воду. Мы наполняем её и передаём по кругу. Сначала вдоволь напиваемся, а потом даже позволяем себе роскошь умыться. Как и всё здесь, вода тёплая, но мы не привередливы.

Утолив жажду, мы сразу чувствуем навалившуюся на нас усталость и собираемся завалиться спать. В прошлом году я всегда имела своё снаряжение под рукой в полной готовности — на случай, если придётся уносить ноги среди ночи. В этом году у меня даже и рюкзака-то нет. Только оружие, которое я и так не отпускаю ни днём, ни ночью. Потом я вспоминаю о желобке и выворачиваю его из ствола. Срываю крепкую тонкую лиану, очищаю от листьев, пропускаю её через полость трубочки и надёжно прикрепляю её к своему поясу.

Дельф предлагает взять на себя первую вахту. Пусть. Всё равно, кто-то из нас двоих должен стоять на часах, пока Питер не поправится. Я примащиваюсь около Пита на травяном полу хижины и говорю Дельфу, чтобы разбудил меня, как только его станет клонить в сон. Но несколькими часами позже меня как пружиной подбрасывает при звуке, напоминающем колокольный звон. Бам! Бам! Не совсем такой, как тот, что звонит на Доме правосудия в Новый Год, но очень похожий. И Пит, и Мэгс продолжают крепко спать, но на лице у Дельфа то же выражение насторожённости, что и у меня. Звон прекращается.

— Я насчитал двенадцать ударов, — говорит он.

Я киваю. Точно, двенадцать. Что бы это значило? Один звон для каждого дистрикта? Но зачем?

— Ты думаешь, в этом есть какой-то скрытый смысл?

— Не имею ни малейшего представления, — отвечает Дельф.

Мы ждём — может, будут дальнейшие указания; Клавдий Темплсмит расскажет что-нибудь интересненькое, например, пригласит на пир. Но единственное, что следует за колокольным звоном — это далёкий проблеск молнии, ударяющей в высокое дерево. После этого начинается настоящий электрический шторм. Я так понимаю, что скоро хлынет дождь — источник воды для тех, у кого не такой сообразительный наставник, как наш Хеймитч.

— Ложись спать, Дельф, — говорю я. — Всё равно моя очередь дежурить.

Дельф немного колеблется, но никто ведь не может бодрствовать сутки напролёт. Он устраивается на пороге хижины, с трезубцем в одной руке, и погружается в беспокойный, чуткий сон.

Я сижу, положив стрелу на тетиву, вглядываюсь в джунгли, такие тускло-зелёные в бледном свете луны. Через час или что-то в этом роде молнии прекращают свой танец. Теперь, однако, я слышу шум дождя, капли стучат по листве в нескольких сотнях метров отсюда. Я жду — скоро он должен прийти и к нам, но этого так и не происходит.

Звук выстрела из пушки заставляет меня встрепенуться, а мои спящие сотоварищи даже не пошевелились. Ну и не стоит их будить. Ещё один победитель умер. Я даже не позволяю себе поразмыслить на тему, кто же это.

Дождь, так и не дойдя до нас, внезапно прекащается, как та буря, что бушевала на арене в прошлом году.

Мгновением позже я вижу плавно надвигающуюся стену тумана — она приходит с той стороны, где только что был ливень. «Так часто бывает, — думаю я, — когда холодный дождь падает на прогретую землю». Туман продолжает размеренно приближаться. Из него протягиваются щупальца и, сгибаясь, словно пальцы, цепляющиеся за деревья, словно подтягивают стену тумана за собой. Пока я это наблюдаю, волосы на затылке у меня встают дыбом. Что-то с этим туманом не так. Продвижение его передней линии слишком правильно, слишком однообразно и поступательно, чтобы быть естественным. А если туман не естественный...

Мой нос улавливает тошнотворно-приторный запах. Я расталкиваю своих сотоварищей, крича во всё горло.

За те несколько секунд, что уходят на то, чтобы поднять их, моя кожа начинает покрываться волдырями.

21.

Крошечные жгучие покалывания — везде, где бы капельки тумана ни оседали на моей коже.

— Скорей! — ору я на остальных. — Бежим!

Дельф просыпается, как по щелчку пальцев — мгновенно, и вскакивает, готовый отразить вражеское нападение. Но когда он видит стену тумана, то без слов перебрасывает всё ещё спящую Мэгс через плечо, и его как ветром сдувает. Пит тоже уже на ногах, но ещё не окончательно проснулся. Я хватаю его за руку и бегу, гоня его сквозь джунгли вслед за Дельфом.

— Да что такое? Что происходит? — вскрикивает он в растерянности.

— Какой-то непонятный туман. Ядовитый газ. Да быстрее же, Пит! — подгоняю я его. Вот теперь ясно, что как бы он весь этот день ни отнекивался, последствия столкновения с силовым полем нешуточные. Он движется слишком медленно, гораздо медленее, чем обычно. А в зарослях лиан и ползучих растений, о которые я спотыкаюсь лишь время от времени, он запутывается на каждом шагу.

Я оглядываюсь и вижу стену тумана, тянущуюся прямой линией в обе стороны насколько хватит глаз. Меня охватывает дикий порыв бросить Пита и валить отсюда, спасая собственную шкуру. Это было бы так легко и просто — убежать сломя голову или, может, взобраться на дерево — выше туманной стены. Она в высоту всего около двенадцати метров. Отлично помню, как на прошлых Играх я сделала как раз то же самое, когда на арене появились переродки. Я тогда бросилась бежать и вспомнила о Пите, только когда достигла Рога Изобилия. Но в этот раз я справляюсь со своим страхом, загоняю его куда-то подальше вглубь, и остаюсь рядом с Питом. В этот раз цель — не моё выживание, а Пита. Я представляю себе множество глаз, вперившихся сейчас в телеэкраны во всех дистриктах и ждущие, брошу я его — как того хочет Капитолий — или останусь тверда духом.

Я крепко сжимаю его ладонь в своей и говорю:

— Смотри на мои ноги и просто ступай туда, куда я.

Это помогает. Кажется, мы движемся немного живее, но всё-таки недостаточно быстро, чтобы позволить себе отдохнуть. Туман наступает нам на пятки, крохотные капельки выстреливают из него, попадают на кожу и жгут, жгут... Но не как огонь. Здесь меньше ощущения жара, а больше — острейшей боли, как при попадании на тело кислоты или щёлочи. Капельки прилипают к коже и прожигают её насквозь. Тонюсенькие комбинезоны для них не препятствие. По эффективности защиты мы с тем же успехом могли быть одеты в туалетную бумагу.

Дельф, имеющий уже солидную фору, останавливается, поняв, что у нас проблемы. Но с такими вещами, как этот туман, ничего не поделаешь, с ними не поборешься, от них можно только убежать. Дельф издаёт подбадривающие крики, зовя нас за собой, и мы несёмся на звук его голоса.

Ножной протез Пита запутывается в сплетении ползучих растений, и он растягивается во всю длину, прежде чем я успеваю подхватить его. Помогая ему подняться, я замечаю кое-что ещё более страшное, чем волдыри, куда более опасное, чем ожоги. Левая половина его лица отекла, как будто каждый мускул на нём омертвел. Веко свисает вниз, почти полностью закрывая глаз. Рот под жутким углом загибается книзу. «Питер...» — начинаю было я, но в этот момент чувствую, как по моей руке прокатывается спазм.

Химикалии, которые несёт с собой туман, не только жгут — они поражают наши нервы. Меня пронзает такой доселе неведомый ужас, что я изо всех сил дёргаю Пита вперёд. Это приводит лишь к тому, что он опять падает. К тому времени, как я поднимаю его на ноги, уже обе мои руки конвульсивно содрогаются. Туман совсем близко к нам, всего в одном метре. Что-то случилось с ногами Пита, он пытается идти, но его ноги движутся как-то судорожно, словно пришитые.

Я ощущаю, как он вдруг дёргается вперёд, и обнаруживаю, что Дельф вернулся и тащит Пита за собой. Я подставляю своё плечо, которое, вроде бы, ещё не задето, под мышку Питу и стараюсь не отставать от Дельфа — тот несётся во всю прыть. Мы отрываемся от тумана метров на десять, когда Дельф останавливается.

— Так не пойдёт, — говорит он. — Я понесу его. Ты сможешь нести Мэгс?

— Да! — храбро отвечаю я, хотя сердце у меня падает. Мэгс, конечно, весит не больше тридцати пяти кило, но ведь я и сама не великан. Хотя, бывало, я носила, кажется, и побольше. Только бы мои руки перестали дёргаться во все стороны сами собой. Я присаживаюсь, Мэгс пристраивается на моей спине — так, как она сидит на Дельфе. Я медленно выпрямляю ноги. Если сомкнуть колени, то задача, возможно, будет мне по плечу. Дельф забрасывает Пита за спину, и теперь мы снова несёмся вперёд — Дельф во главе, я позади, следуя по тропе, которую он пробивает в зарослях.

Туман продолжает надвигаться, молчаливо, размеренно, плоской стеной, если не считать выпячивающихся вперёд щупалец. Хотя мои инстинкты говорят бежать от него по кратчайшей линии — по прямой, я вдруг соображаю, что Дельф движется вниз по холму по диагонали. Он старается всё время держаться на одном расстоянии от полосы газа, но при этом направляет нас к воде, окружающей Рог Изобилия. Да, к воде, думаю я, в то время как капельки кислоты проникают глубоко мне в тело. Теперь я благодарна судьбе, что не убила Дельфа, потому что как бы я смогла уберечь Пита сейчас? Какое счастье иметь кого-то на своей стороне, пусть даже временно!

Не вина Мэгс, что я начинаю спотыкаться и падать. Она делает всё, что в её силах, чтобы сделать мою ношу легче, но такой вес я выдержать всё же не могу, против факта не попрёшь. Особенно сейчас, когда моя правая нога, похоже, собирается окончательно занеметь. Первые два раза, когда я поехала носом, мне удалось подняться, но третий раз нога совершенно отказывается подчиняться. Пытаюсь подняться, но она подгибается, и Мэгс кубарем летит на землю через мою голову. Я молочу руками вокруг себя, пытаясь схватиться за лианы и стволы и удержаться на ногах.

Дельф снова рядом со мной, Пит сидит у него на спине.

— Никакого толку! — ною я. — Ты не можешь взять обоих? Иди вперёд, я тебя догоню.

Сомнительное предложение, но я произношу его со всей убедительностью, на которую способна.

Я вижу глаза Дельфа — зелёные в лунном сиянии. Я различаю их так же ясно, как и в свете дня. Почти кошачьи и почти так же светятся. Наверно, потому, что полны слёз.

— Нет, — отвечает он. — Мне не выдержать обоих. У меня руки не работают. — Это истинная правда: его руки дёргаются в судорогах, ладони пусты. Из трёх трезубцев остался только один, и тот — в руках у Пита. — Прости, Мэгс. Я не смогу, не смогу!..

А дальше случается нечто настолько неожиданное и так быстро, что я не успеваю и пальцем пошевелить, чтобы воспрепятствовать этому. Мэгс поднимается, целует Дельфа в губы и, прихрамывая, бросается прямо в туман. Её тело мгновенно охватывают дикие конвульсии, и она в ужасном танце смерти падает на землю.

Я бы закричала, но моё горло охвачено огнём. Я делаю один бесполезный шаг в её направлении и тут слышу выстрел из пушки — её сердце остановилось, она мертва. «Дельф?» — хрипло зову я, но он уже повернулся спиной к этой сцене и продолжает свой бег прочь от тумана. Таща за собою онемевшую ногу, я хромаю за ним — а что ещё остаётся делать?

Время и пространство искажаются, перекручиваются... Похоже, что туман проник не только в моё тело, но и в мозг: мысли мои путаются, всё кругом кажется нереальным, призрачным. Только какой-то глубокоукоренившийся животный инстинкт самосохранения заставляет меня ковылять вслед за Дельфом и Питом, вынуждает двигаться, хотя, по-моему, я уже мертва. Во всяком случае, частично, а остальное на пути к смерти. Мэгс и вправду мертва. Это единственное, что я точно знаю, или думаю, что знаю, потому что в этом нет никакого смысла...

Свет луны блестит в бронзовых волосах Дельфа, бисеринки тумана на моём теле донимают жгучей болью, нога окончательно превратилась в деревяшку. Я следую за Дельфом до тех пор, пока он не падает недвижим на землю, всё ещё с Питом на закорках. Кажется, я не в состоянии остановиться и продолжаю двигаться по инерции, неведомая сила толкает меня вперёд. Я спотыкаюсь о груду их неподвижных тел и добавляю к ним ещё одно — своё. «Вот здесь, на этом самом месте, в это самое мгновение нам всем и крышка», — думаю я. Но мысль эта какая-то безразличная, абстрактная и не причиняет мучений, чего нельзя сказать о теле, которое так и выкручивает от боли.

Я слышу, как стонет Дельф, и мне удаётся сползти с груды. Теперь я могу ясно видеть стену тумана, которая приобрела жемчужно-белую окраску. То ли мои глаза отказывают, то ли лунный свет шутки шутит, но с туманом, похоже, происходит какое-то превращение. Точно, он становится гуще, словно прижимается к оконному стеклу и вынужден осесть на нём. Я вглядываюсь острее и обнаруживаю, что из тумана больше не вытягиваются пальцы. Фактически, газ прекращает двигаться вперёд, полностью останавливается. Как и другие ужасы арены, свидетелем которых я была, он достиг границ своей территории. Либо это, либо распорядители Игр решили пока нас пощадить.

— Оно остановилось... — пытаюсь выговорить я, но из моего воспалённого горла вырываются только какие-то ужасные каркающие звуки. — Оно остановилось! — На этот раз мне, по-моему, удалось прохрипеть что-то более членораздельное, потому что оба — и Пит, и Дельф — поворачивают лица к стене тумана. Белая пелена начинает подниматься вверх, будто её медленно засасывает в небо. Мы, онемев, наблюдаем, как её всю затягивает туда, не оставив даже малюсенького клочка.

Питер скатывается с Дельфа, а тот переворачивается на спину. Мы лежим так, судорожно втягивая в себя воздух и конвульсивно дёргаясь — наши умы и тела отравлены ядовитым газом. По прошествии нескольких минут Пит вяло машет рукой вверх: «Азияны...» Вскидываю глаза и вижу парочку животных, по всей видимости, обезьян. Я никогда не видела живой обезьяны — в наших лесах дома ничего подобного не водится. Наверно, я видела их на картинке, или на других Играх, потому что когда я узрела теперь этих тварей, то на ум сразу пришло их название. Мне кажется, что у них оранжевый мех, хотя трудно, конечно, сказать, а ростом они по пояс взрослому человеку. Должно быть, это хороший знак. Уж наверное, они бы не стали шастать здесь, если бы в воздухе был смертельный яд.

Какое-то время мы мирно наблюдаем друг за другом — обезьяны и люди. Потом Пит с трудом поднимается на колени и ползёт вниз по склону. Мы все ползём туда же, ходьба на двух ногах теперь представляется чем-то невероятным, как, например, полёт. Мы ползём до тех пор, пока заросли не отступают, и мы не оказываемся на узкой полоске песчаного берега. Тёплая вода, омывающая Рог Изобилия, плещет нам в лица. Я отшатываюсь, словно дотронулась до открытого огня.

Сыпать соль на раны. Впервые до меня во всей полноте доходит смысл этого выражения. Соль, содержащаяся в воде, делает боль в ранах такой невыносимой, что я буквально слепну и чуть не теряю сознание. Но вслед за болью приходит другое ощущение — облегчения. Провожу научный эксперимент, осторожно засовывая в воду только одну ладонь. Да, сначала пытка, потом — становиться полегче. Через голубой слой воды я вижу, как из ранок на коже выделяется какая-то гадость, похожая на молочко. По мере растворения в воде этого молочка, исчезает и боль. Я расстёгиваю пояс и выпутываюсь из своего комбинезона, который всё равно представляет собой одну большую дырку. Но вот кеды и бельё, как ни странно, не пострадали. Понемногу, опуская в воду по одной части тела за раз, я вывожу отраву из своих ран. Пит, похоже, занят тем же самым. А вот Дельф отпрянул от воды при первом же прикосновении и лежит лицом вниз на песке, то ли не желая, то ли не в состоянии заняться своим исцелением.

Наконец, пришло время самого худшего: я открываю под водой глаза, затягиваю солёную влагу в нос и, отфыркиваясь, выдуваю её обратно, даже прополаскиваю ею горло. Обнаруживаю, что осталась в живых после этой процедуры и теперь вполне оклемалась, чтобы помочь Дельфу. Нога постепенно пробуждается к жизни, но руки по-прежнему выкручивает в судорогах.

Я не могу стащить Дельфа в воду, к тому же, боль, скорее всего, попросту убьёт его. Поэтому я набираю воды в сложенные ковшиком дрожащие ладони и обливаю ею его кисти, судорожно сжатые в кулаки. Поскольку Дельф не в воде, яд выходит из его ран так же, как и вошёл туда — клочьями тумана, которые я со всей возможной осторожностью смываю с него. Пит тоже уже настолько пришёл в себя, чтобы начать помогать мне. Он срезает с Дельфа комбинезон. Находит две раковины, которые служат черпаками лучше, чем наши ладони. Мы сосредоточиваемся на том, чтобы сначала как следует намочить руки Дельфа, потому что именно они затронуты отравой больше всего, и хотя из них сочится огромная масса белого вещества, Дельф ничего не замечает. Он лишь лежит неподвижно, с закрытыми глазами и время от времени издаёт слабый стон.

Я оглядываюсь вокруг, внезапно осознавая, в каком опасном положении мы оказались. Да, пока ещё ночь, но эта проклятая луна светит слишком ярко — не спрячешься от чужих глаз. Счастье ещё, что на нас никто не напал. Мы бы, конечно, заметили профи, начни они двигаться к нам от Рога, но всё равно — если бы они все четверо атаковали, то от нас и мокрого места не осталось бы. Если они ещё не обнаружили наше местонахождение, то Дельфовы стоны скоро им его непременно выдадут.

— Нам надо бы как-то опустить его в воду, — шепчу я. Но не можем же мы сунуть его туда лицом! Во всяком случае, не в его состоянии. Питер кивает на его ноги. Мы берёмся каждый за одну ногу, разворачиваем его на сто восемьдесят и затаскиваем в воду — маленькими рывками по нескольку сантиметров[8]. Сначала по щиколотку, ждём несколько минут, потом до середины голени. Опять ждём. По колени. Облачка белёсой гадости сочатся из его ран. Дельф надрывно стонет. Мы продолжаем избавлять его от яда, понемногу заталкивая в воду. Я обнаруживаю, что чем дольше сижу в воде, тем легче мне становится. Не только состояние кожи, но и контроль над мозгом и мышцами становится всё лучше. Я вижу даже, что лицо Пита тоже возвращается в нормальное состояние: веко уже не падает на глаз, а рот не кривится в жуткой гримасе.

Дельф начинает медленно возвращаться к жизни. Его глаза открываются, фокусируются на нас, в них появляется понимание того, что ему стараются помочь. Я кладу его голову себе на колени, и мы даём ему отмокнуть в воде минут десять, погрузив в волны почти всё его тело — от шеи и ниже. Мы с Питом обмениваемтся улыбками, когда видим, как Дельф поднимает руки над водой.

— Ну вот, осталась только твоя голова, Дельф. С ней, конечно, дело хуже всего, но после ты будешь себя чувствовать намного лучше, — увещевает Пит. Мы помогаем ему сесть прямо и поддерживаем за руки, пока он промывает себе глаза, нос и рот. Его горло пока ещё так воспалено, что он не может говорить.

— Пойду-ка я попробую нацедить воды из дерева, — говорю я. Мои пальцы ощупывают пояс и находят желобок — он по-прежнему висит, подвязанный лианой.

— Дай я сначала пробурю дырку, — предлагает Пит. — А ты останься с ним. Ты просто прирождённый целитель.

«Ну и шуточки у тебя», — думаю я, но вслух возражений не высказываю — у Дельфа действительно ещё достаточно проблем. Вот загадка: почему-то он больше всех пострадал от тумана, хотя и непонятно, почему. Может, потому, что он самый большой из нас? А может, потому, что ему досталась самая изматывающая работа? А тут ещё и Мэгс. Вообще не понимаю, что произошло. Почему он, фактически, бросил её, чтобы нести Пита? Почему она сама не только не возмутилась, но кинулась навстречу своей смерти, не колеблясь ни секунды? Неужели потому, что понимала, что она стара и её дни и без того сочтены? А может, они посчитали, что у Дельфа лучше шансы на победу, если в союзниках у него останемся мы с Питом? Глядя на измождённое лицо Дельфа, я понимаю, что сейчас не время для расспросов.

Вместо этого я пытаюсь привести себя в порядок. Снимаю свою брошь-сойку с окончательно испорченного комбинезона и прикрепляю её к плечику моей майки. Спасательный пояс, должно быть, не поддаётся кислоте, выглядит, как новенький. Я умею плавать, так что мне, в сущности, пояс не нужен, но вот блокировал же Брут мою стрелу этим самым поясом! Поэтому я всё же надеваю и застёгиваю его — мало ли что, какая-никакая, а защита. Распускаю волосы и расчёсываю их пятернёй. Целые пряди выпадают под моими пальцами — капли ядовитого тумана выели их тоже. Заплетаю в косу жалкие остатки былой роскоши.

Пит нашёл подходящее дерево где-то в десяти метрах от узенькой полоски берега. Мы видим его с трудом, но звук вонзающегося в ствол ножа слышен очень ясно. Интересно, а что сталось с шилом? Мэгс либо бросила его где-то там, либо унесла его с собой в туман. В любом случае, шила больше нет.

Я забираюсь на мелководье и качаюсь на волнах то на спине, то на животе. Если морская вода исцелила нас с Питом, то, похоже, Дельфа она совершенно преобразила. Он начинает медленно двигаться, прислушиваясь, как работают его мышцы, и потихонечку пускается вплавь. Но он плавает не так как я — ритмично взмахивая руками, равномерно продвигаясь вперёд. Он ведёт себя, как какое-то диковинное морское животное, возвращающееся к жизни. Он то погружается в воду, то выныривает, пускает воду фонтаном изо рта, вращается в каком-то сумасшедшем штопоре, от которого у меня рябит в глазах. А потом ныряет и сидит под водой так долго, что я уже начинаю паниковать, что он утонул, как его голова вдруг выскакивает на поверхность прямо рядом со мной. Я вздрагиваю испуге.

— Эй, прекрати! — воплю я.

— Что прекратить? — смеётся он. — Нырять или выныривать?

— И то, и другое! Ни то, ни другое! А, да всё равно. Знай мокни в воде и веди себя прилично. А если ты чувствуешь себя так хорошо, то давай пойдём поможем Питу.

Стоит только пересечь границу джунглей, как я мгновенно замечаю, что что-то неуловимо изменилось. То ли опыт многих лет охоты, то ли моё восстановленное медиками ухо действительно слышит лучше, чем кто-либо мог предположить, но я ощущаю множество нависших над нами горячих тел. Им не обязательно перекрикиваться или перешёптываться. Их так много, что довольно и одного их дыхания.

Я трогаю Дельфа за руку, и он следует глазами за моим направленным вверх взглядом. Не понимаю, как им удалось подобраться так бесшумно. А может, они вовсе и не были бесшумны, просто мы были слишком поглощены лечением.

А они в это время собрались в огромную стаю. Не пять, не десять, а тьма-тьмущая обезьян — даже ветви деревьев прогибаются под их тяжестью. Та пара, на которую мы наткнулись, убежав от тумана, как бы говорила нам: «Добро пожаловать, вы спасены». А в этой молчаливой массе чувствуется что-то зловещее.

Я вставляю в лук две стрелы, а Дельф половчее перехватывает трезубец.

— Питер, — говорю я как можно спокойнее, — мне нужна твоя помощь.

— Конечно, минуточку. Я уже почти заканчиваю, — отзывается он, всё ещё занятый своим деревом. — Ну вот. Где твой желобок?

— Здесь он. Но мы тут кое-что нашли, ты бы лучше взглянул на это, — говорю я прежним размеренным тоном. — Только не рви с места, двигайся осторожно, не то спугнёшь.

По неведомой мне самой причине я не хочу, чтобы он заметил обезьян, и не хочу, чтобы он смотрел в их сторону. Есть животные, которые расценивают прямой взгляд в глаза как агрессию.

Пит поворачивается к нам, запыхавшись от работы по бурению ствола. Мой тон кажется ему столь странным, что он соображает — что-то очень не так. «О-кей», — роняет он и начинает продираться сквозь джунгли. Хотя я и знаю, что он вовсю старается производить как можно меньше шума, но хождение по лесу никогда не было его сильной стороной, даже тогда, когда у него были две здоровые ноги. Но как бы там ни было, всё пока хорошо, он движется, обезьяны не трогаются с места. Ему остаётся только метров пять до песчаного пляжа, когда он вдруг обнаруживает присутствие обезьян. Взгляд его только на мгновение мечется вверх, но это производит эффект разорвавшейся бомбы. Обезьяны разражаются пронзительными криками и оранжевым потоком устремляются к нему.

В жизни никогда не видела, чтобы животные двигались так быстро. Они скользят по лианам, как будто те смазаны жиром, перелетают с дерева на дерево, перекрывая в прыжке огромные расстояния. Шерсть на загривке дыбом, клыки обнажены, длиннющие когти выстреливают из их ладоней, как лезвие финки. Я, может, и не слишком знакома с обезьянами, но животные в дикой природе так себя не ведут — это-то я знаю хорошо. «Переродки!» — выкрикиваю я в тот момент, когда мы с Дельфом устремляемся в заросли.

Я не должна потратить зря ни единой стрелы, и мне это удаётся. В призрачном, жутковатом свете я снимаю с веток обезьяну за обезьяной, целясь в глаза, сердца и шеи, так что каждое попадание — смертельно. Но одной моей стрельбы было бы недостаточно. Дельф насаживает бестий на трезубец, как рыбу, и отбрасывает в стороны, Пит полосует их своим длинным ножом. Я чувствую, как когти впиваются мне в икры, в спину, прежде чем кто-то успевает убить напавшую на меня тварь. Воздух насыщается испарениями раздавленных растений, запахом крови, затхлой вонью обезьян. Мы все: Пит, Дельф и я — образуем треугольник со сторонами в несколько метров, спинами друг к другу. Сердце у меня падает, когда я вытаскиваю свою последнюю стрелу. Я вспоминаю, что у Пита есть запасной колчан. А он ведь не стреляет, его оружие — нож. Я тоже вытаскиваю свой нож, но обезьяны быстрее, они прыгают на тебя и отскакивают прежде, чем ты успеваешь среагировать.

— Пит! — кричу я. — Твой колчан!

Пит поворачивается ко мне и видит, что моё положение — хуже некуда. И как раз в момент, когда он пытается стащить с себя запасной колчан, случается ужасное. Одна обезьяна прыгает с ветки, целя прямо ему в грудь. У меня нет стрел, стрелять я не могу. Слышу удар трезубца Дельфа, направленного на другую цель, и понимаю, что его оружие занято. Рука Пита, в которой зажат нож, тоже занята — ведь он пытается снять колчан. Я мечу свой нож в налетающую тварь, но та делает сальто, уворачивается от смертоносного лезвия и продолжает свой полёт.

Безоружная, беззащитная, я делаю единственную мыслимую вещь. Я кидаюсь к Питу, чтобы опрокинуть его на землю и прикрыть его своим телом, хотя и сознаю, что мне никак, никак не успеть.

А вот она, та девушка, успевает. Возникнув, как кажется, из воздуха, в один момент она появляется из ниоткуда, а в следующий — бросается перед Питом. Она уже вся, с головы до ног, покрыта кровью, рот разинут в запредельно пронзительном крике, зрачки расширены до того, что её глаза кажутся двумя бездонными чёрными дырами.

Придурочная наркоманка из Дистрикта 6 выбрасывает вперёд свои скелетообразные руки, как бы обнимая обезьяну, и та впивается клыками прямо ей в грудь.

22.

Пит бросает колчан и вонзает нож в спину обезьяны, ещё и ещё раз, пока та не разжимает челюсти. Он отбрасывает переродка прочь, готовый сразиться с новыми. У меня теперь опять есть стрелы, одна из них уже на тетиве, а за спиной я слышу тяжёлое дыхание Дельфа — он застыл с трезубцем наготове.

— Давайте, твари! Ну, давайте же! — вопит Питер, задыхаясь от ярости. Но с обезьянами происходит что-то странное: они отступают, карабкаются обратно на деревья, растворяются в джунглях, как будто чей-то неслышный голос призывает их. Наверно, голос какого-нибудь распорядителя Игр, сообщающий им, что на сегодня достаточно.

— Подбери её, — говорю я Питу. — Мы тебя прикроем.

Пит осторожно поднимает наркоманку и несёт её последние несколько метров, оставшихся до берега, в то время как мы с Дельфом крадёмся следом с оружием наготове. Но кроме оранжевых трупов, валяющихся на земле, обезьян больше не осталось. Пит опускает наркошу на песок, я вспарываю ткань на её груди, открывая взору четыре глубоких колотых раны. Кровь вытекает из них медленно, толчками, создавая видимость не слишком опасных. На самом деле они смертельны, просто настоящие повреждения скрыты от глаз, они внутри. Судя по расположению ран на поверхности, я делаю вывод, что тварь прокусила что-то жизненно важное — лёгкое, а может, и сердце.

Девушка лежит на земле, хватая ртом воздух, как рыба, вынутая из воды. Обвисшая кожа болезненно-зеленоватого цвета, рёбра выпирают, как у ребёнка, умирающего от голода... У неё-то было предостаточно средств на еду, но она, наверно, запуталась в тенётах морфлинга, так же, как Хеймитч попал в плен выпивки. Всё в ней говорит о крайнем небрежении собой: её тело, утрата интереса к жизни, пустой взгляд её глаз. Я держу её за руку — непонятно, отчего та так отчаянно дёргается: то ли от того же яда, что воздействовал на наши нервы, то ли она получила шок при атаке переродка, то ли от вынужденного воздержания — ведь у неё больше не было возможности принимать наркотик. Мы ничего не в силах сделать для неё. Ничего, кроме как быть с нею в эти её последние мгновения.

— Пойду понаблюдаю за деревьями, — бросает Дельф, уходя. Я бы тоже непрочь смыться куда подальше, но она так цепко держится за мою ладонь, что мне пришлось бы выдирать свою руку, один за другим отгибая ей пальцы, а у меня не хватит духу на такую жестокость. Я вспоминаю Руту, думаю, что, может, мне опять спеть песню или что-то в этом роде... Но я ведь даже не знаю имени наркоманки, уже не говоря о том, любит ли она песни. Я только знаю, что она умирает...

Питер присаживается на корточки с другой стороны девушки и гладит её по волосам. Когда он начинает мягко говорить, его слова звучат для меня полной бессмыслицей, но они и предназначены не мне.

— Дома, в моём ящике с красками живут разные цвета, и я могу с их помощью добиться любого мыслимого оттенка. Розового — бледного, как кожа младенца. Или глубокого, как цвет стебля ревеня. Зелёного — как весенняя трава или голубого, как лёд на воде.

Морфлинистка не отрывает от него глаз, впитывая каждое его слово.

— Как-то раз я потратил три дня, смешивая краски, пока не нашёл точный цвет солнечного зайчика, играющего на белом меху. Ты понимаешь, я думал, что это всего-навсего жёлтый, а оказалось, что там намного, намного больше всего. Разные оттенки, лежащие слоями один на другом, — продолжает Пит.

Дыхание морфлинистки замедляется и переходит в поверхностные, прерывистые всхлипы. Свободная рука возит в крови на груди, делая мелкие, извивающиеся движения, которыми она так любила наносить краски.

— Я тогда ещё не подозревал о радуге. Цвета быстро появляютсяи так же быстро исчезают. Мне никогда не удаётся ухватить их, только пятнышко синего там, мазок пурпурного здесь... И опять они уходят, растворяются в воздухе...

Девушка, похоже, заворожена словами Пита. Зачарована. Она поднимает дрожащую руку и рисует что-то на его щеке. Я так думаю, это цветок.

— Спасибо, — шепчет он. — Очень красиво.

На мгновение лицо наркоманки освещается улыбкой, с её губ срывается еле слышный писк. Затем её вымазаная кровью рука падает обратно на грудь, она издаёт последний вздох... Звучит выстрел из пушки. Пальцы, ещё недавно с силой цеплявшиеся за мою руку, безвольно разжимаются.

Пит относит её и опускает на воду, потом возвращается ко мне и садится рядом. Наркоманку относит волнами в сторону Рога, затем появляется планолёт, из него вываливается захват с четырьмя когтями, подхватывает её, уносит в ночное небо... И это всё.

Возвращается Дельф. В руке у него зажат пучок моих стрел, всё ещё мокрых от обезьяньей крови. Он высыпает их на песок рядом со мной.

— Подумал, может, они тебе ещё пригодятся.

— Спасибо, — говорю я. Принимаюсь бродить по мелководью, смывая кровь — и со своего оружия, и со своего тела. Когда я возвращаюсь в джунгли, чтобы собрать немного мха — вытереться, обнаруживаю, что трупы обезьян исчезли.

— Куда они подевались? — недоумеваю я.

— А кто его знает, — отзывается Дельф. — Лианы шевельнулись — и трупы исчезли.

Омертвев от усталости, мы сидим и пялим глаза на джунгли. Теперь, когда наступило временное затишье, я обнаруживаю, что в тех местах, где капли тумана осели на моей коже, появились струпья. Они перестали болеть, зато начали чесаться. Причём невыносимо. Пытаюсь найти в этом хороший знак: чешется — значит, заживает. Вглядываюсь в Пита и в Дельфа: они оба немилосердно расчёсывают свои изъеденные кислотой физиономии. Подумать только, даже непревзойдённая красота Дельфа сильно попорчена этой ночкой.

— Постарайтесь не чесаться! — говорю я, сама умирая от желания делать то же самое. Но, насколько мне известно, именно такой совет дала бы моя мать. — Не то занесёте инфекцию. Как думаете, уже безопасно попробовать снова добыть пресной воды?

Мы снова отправляемся к дереву, которое дырявил Пит. Пока он трудится, вставляя в отверстие желобок, мы с Дельфом стоим с оружием наготове. Но ничего угрожающего так и не происходит. Пит нашёл хороший проток, и вскоре вода уже струйкой стекает по трубочке. Мы утоляем жажду, потом подставляем под струю наши зудящие тела. Наполняем водой пригоршню раковин и возвращаемся на берег.

Всё ещё ночь, хотя рассвет уже не за горами. Если, конечно, распорядители Игр не против.

— Почему бы вам обоим не отдохнуть? — говорю я. — Я пока подежурю.

— Нет, Кэтнисс, лучше я, — возражает Дельф. Я вглядываюсь в его лицо, в его глаза и вижу, что он едва сдерживает слёзы. Мэгс. Самое меньшее из того, что я могу для него сделать — это не приставать к нему и дать возможность оплакать её.

— Хорошо, Дельф, спасибо, — говорю я. Ложусь на песок рядом с Питом, который мгновенно отключается. Я всматриваюсь в ночь, думая, как всё может измениться за один день. Ещё вчера утром Дельф был в моём списке первоочередных кандидатов на тот свет, а теперь я ничего не имею против того, чтобы спать, пока он охраняет мой сон. Он спас Пита, при этом дав умереть Мэгс — ума не приложу, почему. Знаю только, что я у него в неоплатном долгу и ничего не могу с этим поделать. Единственное, что могу — это дать ему скорбеть в мире и тишине. Так я и делаю.

Когда я просыпаюсь, уже наступило утро. Питер ещё крепко спит рядом со мной. Над нами подвешена на ветках травяная циновка — она защищает наши лица от солнечных лучей. Я приподнимаюсь и сажусь. Оказывается, Дельф не сидел сложа руки: две плетёные миски наполнены пресной водой, в третьей — целая уйма всякой морской еды: устрицы, мидии, ещё какие-то раковины...

Дельф сидит на песке, раскалывая их камнем.

— Их лучше всего есть, когда они совсем свежие, — говорит он, вытаскивая из раковины её содержимое и отправляя его в рот. Глаза у него опухли, но я притворяюсь, что не замечаю этого.

Желудок принимается отчаянно бурчать, когда я чую запах еды и протягиваю за нею руку. Но вид моих ногтей со следами с запекшейся под ними кровью вгоняет меня в оторопь. Выходит во сне я расчесала себе кожу до крови.

— Знаешь, если будешь чесаться, то занесёшь инфекцию, — наставляет Дельф.

— Наслышана, — огрызаюсь я. Иду в море и смываю кровь, пытаясь выяснить, что мне не по вкусу больше — боль или зуд. Когда мне осточертевает это занятие, я выхожу на берег, поднимаю голову вверх и заявляю:

— Эй, Хеймитч, если ты ещё не надрался с утра пораньше. Нам бы не помешала какая-нибудь мазилка для кожи.

Даже почти смешно, как быстро надо мной появляется парашютик. Я протягиваю руку и в неё мягко ложится тюбик с мазью.

— Лучше поздно... — ворчу я, но сохранять недовольную мину слишком долго не могу. Хеймитч... Эх, что бы я ни отдала за пять минут разговора с ним...

Я плюхаюсь на песок рядом с Дельфом и скручиваю пробку с тюбика. Внутри него — густая, тёмная мазь с резким запахом, смесь дёгтя с сосновыми почками. Морщу нос, выдавливая немного лекарства на ладонь и втирая его в ногу. С моих губ срывается стон удовольствия: зуд успокаивается и исчезает! Правда, мазь окрашивает мою покрытую струпьями кожу в жутковатый серо-зелёный цвет. Начав натирать другую ногу, я бросаю тюбик Дельфу, который недоверчиво следит за моими манипуляциями.

— Выглядишь, как разлагающийся труп, — выдаёт он. Но, по всей вероятности, зуд побеждает отвращение, потому что через минуту Дельф и сам начинает обмазываться лекарством. Да уж, комбинация струпьев с серо-зелёной обмазкой выглядит как мой самый худший кошмар. Не могу не поизмываться над страданиями Дельфа:

— Бедняга Дельф. Это впервые в жизни с тобой такая беда — ты не выглядишь красавцем?

— В первый раз. Надо же, какое необычное ощущение! И как ты всю жизнь справляешься с этой бедой?

— Да очень просто: не смотрись в зеркало — и всё в порядке. Беда как-то забывается, — говорю я.

— Забудешь тут, как же, глядя на тебя... — парирует он.

Мы вовсю резвимся, намазываясь толстым слоем, по очереди втираем мазь друг другу в спины — туда, где они не были защищены майками.

— Пойду разбужу Пита, — говорю я.

— Нет, погоди, — говорит Дельф. — Давай сделаем это вместе. Уставим свои физиономии прямо перед его лицом!

Почему бы и нет? В моей жизни осталось так мало поводов для веселья. Конечно, я соглашаюсь. Мы опускаемся на песок с обеих сторон Пита, наклоняемся так, что наши лица находятся в нескольких сантиметрах от его носа, и принимаемся его будить.

— Питер! Питер, просыпайся! — зову я мягким, певучим голосом.

Его ресницы распахиваются, и он подскакивает, как ужаленный:

— А-а!

Мы с Дельфом валимся на песок, хохоча во всё горло. Каждый раз, когда мы пытаемся прекратить смеяться, мы видим попытки Пита сохранить невозмутимо-высокомерное выражение на лице, и ржач разражается с новой силой. К тому времени, как мы, вымотавшись, затихаем, я подумываю, что Дельф Одейр, пожалуй, парень что надо. Во всяком случае, не такой тщеславный или заносчивый, каким я его себе представляла. Действительно, он вовсе не так уж плох. И как только я прихожу к такому выводу, рядом с нами приземляется парашютик, к которому привязана буханка хлеба. Опыт прошлого года подсказывает мне, что и в этот раз, как и тогда, подарок Хеймитча имеет скрытый смысл, который мне надо взять на заметку: «Будешь дружить с Дельфом — будешь получать еду!»

Дельф вертит буханку в руках, задумчиво обшаривая глазами корочку. Чуть-чуть слишком собственнически. Зачем, спрашивается? Мы и так знаем, что этот хлеб предназначен ему: корочка явственно окрашена зелёным — из-за водорослей, которые всегда добавляют в хлеб в Дистрикте 4. Может быть, до него только сейчас дошло, какую великую ценность имеет эта булка хлеба, что может так случиться, другой булки он больше никогда в жизни не увидит? А может, корочка на этой буханке вызывает у него какие-то воспоминания, связанные с Мэгс...

— Хорошо пойдёт с мидиями... — вот и всё, что он произносит.

Пока я помогаю Питу нанести на кожу целительную мазь, Дельф проворно извлекает из раковин их содержимое. Мы все рассаживаемся вокруг и за обе щеки уплетаем эту сладковатую вкуснятину, заедая её солоноватым хлебом из Четвёртого дистрикта.

От мази, струпья, похоже, начинают шелушиться, так что все мы выглядим как какие-то пятнистые монстры. Ну и пусть. Я всё равно рада, что у нас есть лекарство. Не только потому, что оно избавляет от зуда, но и потому, что оно защищает от жгучих лучей солнца, висящего в розовом небе. Судя по его положению, наступил десятый час. Это значит, что мы на арене уже почти сутки. Одиннадцати из нас нет. Тринадцать ещё живы. Где-то в джунглях прячутся десятеро, трое или четверо из них — профи. Я как-то не в настроении даже попытаться перебрать в памяти имена остальных.

Если раньше джунгли воспринимались как убежище, то теперь они — ловушка. Да знаю, знаю: в один прекрасный момент мы будем опять загнаны в их пугающую глубь — либо чтобы охотиться, либо чтобы за нами поохотился кто-нибудь другой. Но сейчас я твёрдо намерена никуда не дёргаться с нашего маленького пляжа. И закрываю уши на все предложения Дельфа и Пита поступить иначе.

Некоторое время джунгли кажутся наэлектризованными: они полны жужжания, мерцания, потрескивания, но до поры до времени не выдают таящихся в них опасностей. И тут издалёка до нас доносятся крики. Сектор джунглей прямо напротив нас начинает трястись. Огромная волна вздымает свой гребень над холмом, поглощая верхушки деревьев, и с рёвом устремляется вниз по склону. Она обрушивается в центральный водоём с такой силой, что хотя мы и убрались от кромки берега как можно дальше, выплеснувшаяся из солёного озера вода вскипает вокруг наших коленей, и все наши немногие пожитки всплывают и собираются сделать нам ручкой на прощание. Как ошалелые, мы бросаемся спасать своё добро, и нам это удаётся — уносит только съеденные химикалиями комбинезоны, которые всё равно в таком состоянии, что на них вполне можно махнуть рукой.

Стреляет пушка. Над тем сектором арены, где началась волна, появляется планолёт и выхватывает тело из гущи деревьев. «Двенадцать», — думаю я.

Водный круг постепенно успокаивается, поглотив гигантскую волну. Мы складываем свои вещи на мокрый песок, туда, где они были до потопа, и собираемся снова усесться, когда я вижу, как три фигуры в двух спицах от нас выбредают на песчаный берег. «Гляньте», — киваю я в сторону новоприбывших. Пит и Дельф следуют за моим взглядом. Как будто заранее сговорившись, мы неслышно снимаемся с места и прячемся в тени джунглей.

Троица — сразу видно — в никудышном состоянии. Один из них буквально тащит на себе другого, а третий ходит кругами, как помешанный. Все они от макушки до пят почему-то кирпично-рыжего цвета, как будто их окунули с головой в краску и оставили высыхать.

— Кто это? — спрашивает Пит. — Или что? Переродки?

Я натягиваю тетиву, готовясь к атаке. Но в этот момент тот, которого тащили, всей тяжестью обрушивается на песок. Тот, кто тащил, в раздражении топает ногами и, похоже, в приступе ярости толкает помешанного, бродящего кругами, так что он спотыкается и летит через того, что лежит на песке.

Лицо Дельфа проясняется.

— Джоанна! — восклицает он и бежит к этим кирпичнокожим.

— Дельф! — отзывается Джоанна.

Мы с Питом обмениваемся взглядами.

— Так, ну и что теперь? — спрашиваю я.

— Мы не можем бросить Дельфа, — говорит он.

— Не можем. Тогда пошли, — бурчу я недовольно, потому что если б у меня и был список союзников, Джоанна Мейсон не попала бы в него ни за какие коврижки. Мы топаем вдоль берега туда, где только что встретились Дельф и Джоанна. Подходя поближе, я начинаю узнавать её спутников, и у меня шарики за ролики заезжают окончательно. Это Бити — он валяется лицом вверх на песке — и Люси, которая поднимается на ноги, чтобы продолжить своё бесцельное кружение.

— Смотри, с нею Люси и Бити...

— Шизик и Вольтик? — Пит в таком же недоумении, как и я. — Хотелось бы мне знать, как это произошло!

Когда мы подходим к ним, Джоанна машет руками в сторону джунглей и тараторит Дельфу:

— Мы думали, это дождь, понимаешь, потому что сверкали молнии, а мы все так хотели пить. Но когда он, наконец, пошёл, то оказалось, что это не вода, а кровь. Густая, горячая кровь. Ничего не было видно, говорить тоже невозможно — чуть откроешь рот, так его заливает так, что можно захлебнуться. Мы просто брели куда глаза глядят, стараясь только вырваться оттуда. Вот тогда-то Блайта и долбануло силовым полем.

— Мне очень жаль, Джоанна, — говорит Дельф.

Блайт? Это ещё кто такой? Кажется, он был партнёром Джоанны — мужчина-трибут из Седьмого дистрикта. Не припоминаю, чтобы я его когда-либо видела. По-моему он даже на тренировках не удосужился появиться.

— А, да ладно... Толку с него всё равно было... Разве что он был моим земляком... — молвит Джоанна. — Но он оставил меня с этими двумя! — Она носком ботинка пинает Бити, который в полубессознательном состоянии валяется на песке. — Этому всадили в спину нож в драке у Рога. А эта...

Мы смотрим на Люси. Покрытая коркой высохшей крови, она продолжает наворачивать круги и бормочет: «Тик-так. Тик-так. Тик-так...»

— Да-да, знаем, знаем, тик-так. Шизик в шоке, — говорит Джоанна. Тут Люси заносит, и она врезалась бы в Джоанну, но та грубо валит её на песок. — Лежи и не высовывайся, поняла?

— Оставь её в покое! — рявкаю я.

Узкие щёлки Джоанниных глаз уставляются на меня с ненавистью.

— «Оставить её в покое»? — шипит она, бросается вперёд и, прежде чем я успеваю среагировать, закатывает мне такую пощёчину, что у меня из глаз искры сыплются. — А кто, по-твоему, вытащил их ради тебя из этих кровяных джунглей? Ах ты...

Дельф сграбастывает её, корчащуюся и извивающуюся, перекидывает через плечо, несёт к воде и методично, раз за разом, окунает её с головой, а та визжит и кроет меня на чём свет стоит. Но я не стреляю. Во-первых, потому, что она дружит с Дельфом, а во-вторых, потому, что она сказала, что вытащила их «ради меня».

— Что она такое мелет? — спрашиваю я Пита. — Про то, что она их вытащила ради меня?

— Не знаю... Но ты же хотела их в союзники с самого начала, — напоминает он.

— Да, хотела. С самого начала. — Ну и что? Это же не ответ! Я перевожу взгляд вниз, на безвольно валяющегося на песке Бити. — Но они недолго будут нашими союзниками, если мы ничего не предпримем.

Пит поднимает и несёт Бити, а я хватаю Люси за руку, и мы идём назад, в наш лагерь на берегу моря. Я сажаю Люси на мелководье, так что она может хоть немного помыться, но она вместо этого только сцепляет руки в замок и время от времени бормочет: «Тик-так». Расстёгиваю пояс Бити и обнаруживаю тяжёлый металлический цилиндр, прикреплённый к поясу с помощью верёвки из лиан. Кто его знает, что это такое, но раз Бити считает эту штуку такой важной, что таскает её при себе, то мне тоже надо постараться не потерять её. Я бросаю цилиндр на песок.

Кровь намертво приклеила одежду к телу Бити, вот Питу и приходится держать его в воде, пока я стаскиваю с него комбинезон. На это уходит порядочное время, после чего обнаруживается, что и бельё его тоже насквозь пропитано кровью. Ничего не поделаешь, если хочешь вымыть Бити начисто, придётся раздеть его догола. Правда, больше это на меня не оказывает ни малейшего впечатления — столько на нашем кухонном столе в течение этого года перебывало обнажённых мужских тел. В конце концов, через некоторое время к этому привыкаешь.

Мы кладём на песок циновку, сплетённую Дельфом, а на ней устраиваем Бити лицом вниз, чтобы рассмотреть его спину. Там мы обнаруживаем рану длиной около восемнадцати сантиметров, протянувшуюся от лопатки вниз, попрёк рёбер. К счастью, она неглубока. Однако, по тому, как он мертвенно бледен, становится ясно, что он потерял много крови, и она по-прежнему сочится из раны.

Я откидываюсь назад, на пятки, и пытаюсь собраться с мыслями. Какие у меня имеются лекарства? Морская вода? Да, понимаю теперь свою мать, когда её единственным средством от всех недугов было обёртывание снегом. Я взглядываю в сторону джунглей. Уверена — там нашлась бы целая аптека, если бы только я знала, как ею воспользоваться. Но в том-то и дело, что эти растения мне совершенно незнакомы. Потом вспоминаю о мхе, который старая Мэгс дала мне, чтобы утереть нос. «Я сейчас вернусь», — бросаю я Питу и исчезаю в зарослях. К счастью, мха в джунглях полно. Рву целую охапку с ближайших деревьев и возвращаюсь на берег. Сооружаю из мха толстую подушку, накладываю её на рану Бити и закрепляю, обвивая его туловище лианами. Потом мы даём ему напиться и перетаскиваем в тень на границе джунглей.

— Думаю, это всё, что мы можем для него сделать, — говорю я.

— У тебя хорошо получается, — отзывается Пит. — Ты прирождённый целитель, это у тебя в крови.

— Ничего подобного! — качаю я головой. — Я унаследовала кровь моего отца.

Ту, которая взыгрывает на охоте, а не при эпидемиях.

— Пойду-ка взгляну на Люси, — добавляю я, хватаю пригоршню мха — будет вместо мочалки — и отправляюсь к Люси, на мелководье. Она не сопротивляется, когда я снимаю с неё одежду и принимаюсь соскребать с неё присохшую кровь. Но глаза её вытаращены от страха, и когда я к ней обращаюсь, она только всё настойчивее твердит своё «тик-так». Впечатление такое, что она действительно пытается мне что-то сказать, но поскольку поблизости нет Бити, чтобы объяснить ход её мыслей, мне остаётся только развести руками.

— Да-да, тик-так, тик-так, — вторю я. Кажется, что от моих слов она немного успокаивается. Я полощу и полощу в воде её комбинезон, а когда на нём почти не остаётся следов крови, помогаю ей его надеть. Он не так испорчен, как наши; пояс тоже не пострадал, так что я надеваю на Люси и его. Потом беру её и Битино бельё и, привалив его камнями, оставляю отмокать.

К тому времени, как мне удаётся отстирать комбинезон Бити, к нам присоединяются сияющая чистотой Джоанна и шелушащийся Дельф. Некоторое время мы заняты: Джоанна глотает воду и запихивается содержимым наших ракушек, а я пытаюсь хоть что-нибудь скормить Люси. Дельф рассказывает о тумане и обезьянах, причём так бесстрастно, словно научный доклад читает, но при этом умалчивает о самой важной подробности происшествия.

Каждый предлагает постоять на часах, пока другие будут отдыхать, но заканчивается всё тем, что на страже остаёмся мы с Джоанной. Я — потому что хорошо отдохнула, она — потому что наотрез отказывается ложиться спать. Мы обе сидим и помалкиваем, ожидая пока другие не уснут.

Джоанна внимательно смотрит на Дельфа, чтобы увериться, что тот уснул, потом обращается ко мне:

— Так как вы потеряли Мэгс?

— В тумане. Дельф нёс Пита. А я некоторое время тащила на себе Мэгс. А потом больше не выдержала — не смогла поднять её. Дельф сказал, что не сможет нести обоих. Она поцеловала его и кинулась прямо в туман, — отвечаю я.

— Ты знаешь, она была наставником Дельфа, — обвинительным тоном говорит Джоанна.

— Нет, я не знала.

— Она была частью его семьи, — немного помолчав, добавляет Джоанна, но теперь в её голосе меньше яда.

Мы следим, как вода треплет мокнущее бельё.

— Так как получилось, что ты объединилась с Шизиком и Вольтиком? — пришёл мой черёд задавать вопросы.

— Я же тебе говорила: я вытащила их из заварухи ради тебя. Хеймитч сказал, что если мы собираемся стать союзниками, я должна доставить их тебе, — поясняет она. — Ведь ты так ему сказала?

Как бы не так, думаю я. Но согласно киваю головой:

— Спасибо. Я, правда, очень признательна тебе.

— Надеюсь. — Она одаривает меня взглядом, полным такого омерзения, как будто я ей всю жизнь отравила. Интересно, размышляю я, наверно, так чувствуешь себя, когда у тебя есть старшая сестра, которая ненавидит тебя лютой ненавистью.

— Тик-так, — слышится сзади. Я поворачиваюсь и вижу подползшую к нам Люси. Её глаза прикованы к джунглям.

— О, здрасте, припёрлась. О-кей, я ложусь спать. Вы с Шизанутой вполне управитесь на пару. — И с этими словами Джоанна заваливается рядом с Дельфом.

— Тик-так, — шепчет Люси. Я укладываю её на песок перед собой, успокаивающе глажу её по руке. Она задрёмывает, бескокойно ёрзая и время от времени повторяя: «Тик-так, тик-так».

— Тик-так, тик-так, — мягко соглашаюсь я. — Пора немного поспать. Тик-так. Баю-бай.

Солнце всползает вверх по небу, пока не оказывается у нас над самой головой. «Должно быть, полдень», — отсутствующе констатирую я. Какая разница.

Почти прямо на протилоположной стороне озера-моря, немного правее, я вижу ослепительную вспышку гигантской молнии, ударяющей в дерево. Снова начинает бушевать электрическая буря. Причём там же, где и прошлый раз. Должно быть, кто-то нарушил границы этой территории и тем привёл светопреставление в действие. Некоторое время я сижу, наблюдаю за разрядами молний и стараюсь не потревожить Люси, убаюканную плеском волн. Мне приходит на ум прошлая ночь, когда молнии разгулялись сразу же после того, как двенадцать раз пробил колокол.

— Тик-так, — говорит Люси, на мгновение пробуждаясь и тут же снова засыпая.

Двенадцать ударов прошлой ночью. Как будто в полночь. Потом молния. Сейчас солнце точно над головой. Как будто в полдень. И снова молния.

Я медленно приподнимаюсь и окидываю взглядом арену. Она похожа на порезанный клиньями пирог. Вон там молнии. В следующем куске пирога начался кровавый дождь, в котором чуть не захлебнулись Джоанна, Бити и Люси. Мы, должно быть, находились в третем клине, следующем сразу за дождевым, когда появился туман. И как только туман рассосался, в четвёртом клине начали собираться обезьяны. Тик-так. Я резко поворачиваю голову в другую сторону. Пару часов назад, около десяти, гигантская волна возникла во втором секторе налево от того, где сейчас неистовствуют молнии. В полдень. В полночь. В полдень...

— Тик-так, — бормочет Люси во сне. Как только молнии прекращаются, а справа от них начинается кровавый дождь, её слова вдруг обретают смысл.

— О-о, — тихо говорю я самой себе. — Тик-так. — Я обвожу глазами весь круг арены и понимаю, что Люси права. — Тик-так, тик-так, все часы идут вот так!

23.

Часы... Я до того живо воображаю стрелки, что почти вижу, как они обегáют разбитый на двенадцать секторов круг-циферблат арены. С наступлением каждого часа начинается очередной аттракцион ужасов, новая придумка хозяев Игр, и заканчивается предыдущий. Молнии, кровавый дождь, туман, обезьяны — это всё чередуется в первые четыре часа. Потом, около десяти — волна. Не знаю, что случается в оставшиеся семь часов. Но, уверена, Люси права.

Как раз сейчас идёт кровавый ливень, а мы находимся на берегу, расположенном ниже обезьяньего сегмента, слишком близко к сегменту тумана. Не нравится мне это, ой не нравится! Кто знает — вдруг происходящее не ограничивается только территорией джунглей? Вон, волна, например. А ну как туман просочится из зарослей или обезьяны вернутся...

— Вставайте! — приказываю я, расталкивая Пита, Дельфа и Джоанну. — Вставайте, нам нужно перейти в другое место!

Впрочем, времени достаточно, чтобы рассказать им о том, что тиктаканье Люси навело меня на мысль о часах и о том, что движение невидимых стрелок вызывает к жизни те или иные опасные стихии в каждом секторе.

Думаю, я убедила всех проснувшихся, кроме, разумеется, Джоанны. Та всё, что бы я ни предлагала, встречает в штыки. Однако и она соглашается, что лучше перестраховаться, чем потом локти кусать.

Пока остальные собирают наши скудные пожитки и засовывают Бити в его комбинезон, я бужу Люси. Она просыпается с паническим «тик-так».

— Да-да, тик-так, тик-так, все часы идут вот так. Арена — это часы, ты права, Люси! — говорю я.

На её лице отражается облечение — наверно, потому, что наконец-то кто-то понял то, о чём она, скорее всего, догадалась сразу же, при первом бое часов. Она говорит:

— Полночь.

— Правильно, всё начинается в полночь, — подтверждаю я.

И вдруг в моём мозгу пробуждается воспоминание. Я вижу часы, карманные часы, лежащие на ладони Плутарха Хевенсби. «Всё начинается в полночь», — говорит он. А затем на циферблате искрой вспыхивает и тут же гаснет моя сойка-пересмешница. Теперь становится понятно, что он, похоже, дал мне тогда некую путеводную нить. Но с какой стати ему было это делать? Ведь в то время я была трибутом в этих Играх не больше, чем он сам. Может, он думал, что его подсказка будет полезна мне как наставнику? А может, так и задумывалось с самого начала — вновь забросить меня на арену?

Люси кивает в сторону ливня:

— Час тридцать.

— Точно, час тридцать. А в два вон там поднимется ядовитый туман, — говорю я, указывая на джунгли поблизости. — Нам надо перебраться куда-то в более безопасное место. — Она кивает и послушно встаёт. — Ты пить хочешь?

Протягиваю ей плетёнку с водой, и Люси заглатывает чуть ли не литр. Дельф отдаёт ей последний кусок хлеба — она с готовностью впивается в него зубами. Вместе с вернувшейся способностью к общению весь её организм вновь начинает нормально функционировать.

Проверяю состояние своего оружия. Заворачиваю в парашютик желобок и тюбик с мазью и, перетянув верёвкой из лиан, прикрепляю к своему поясу.

Бити ещё пока плохо соображает, но когда Пит пытается подхватить его на руки, он сопротивляется.

— Где она? — восклицает он.

— Она здесь, — успокаивает его Пит. — С Люси всё в порядке. Она тоже идёт с нами.

Но Бити не слушает его и лихорадочно повторяет:

— Где она?

— А, кажется, я знаю, что он имеет в виду, — нетерпеливо говорит Джоанна. Она делает несколько шагов и подбирает с песка тот самый цилиндр, который я сняла с Бити, когда мы купали его. Он покрыт толстым слоем свернувшейся крови. — Вот эту пакость. Какая-то идиотская катушка с проводом. Из-за неё он и получил нож в спину, когда бежал к Рогу забрать её. Что это за оружие — ума не приложу. Ну разве что откромсать кусок и использовать как удавку. Но, на самом деле, представьте себе — разве Бити способен вообще кого-нибудь удушить?

— Он стал победителем в этих Играх с помощью провода, — возражает Пит. — Изготовил электрическую ловушку. Так что для него это самое грозное оружие.

Что-то есть странное в том, что Джоанна якобы никак не может уловить связь, сопоставить факты. Она явно темнит. Подозрительно!

— А я говорю — ты что-то разнюхала, — встреваю я. — Недаром же ты назвала его Вольтиком и всё такое.

Глаза Джоанны грозно сужаются.

— Да, надо же, какой промах с моей стороны! — цедит она. — Должно быть, отвлеклась, пытаясь помочь твоим маленьким друзьям не окочуриться. Как раз тогда, когда ты... как, бишь, оно было?.. спроваживала Мэгс на тот свет?

Мои пальцы вцепляются в рукоятку ножа на поясе.

— Ну давай, давай, чего ждёшь? Мне плевать, что ты брюхатая, перережу горло на раз! — шипит она.

Я знаю, что не в праве убить её сейчас. Но наша с Джоанной разборка — это всего лишь вопрос времени.

— Может, нам всем стоит быть немного осмотрительнее, — говорит Дельф, посылая мне предостерегающий взгляд. Он подбирает катушку и кладёт её на грудь Бити. — Вот твой провод, Вольтик. И будь поосторожнее с тем, куда ты его подсоединяешь.

Пит подхватывает на руки притихшего Бити. — И куда мы теперь?

— Я бы пошёл к Рогу и понаблюдал бы оттуда. Просто чтобы убедиться, что догадка о часах верна, — говорит Дельф.

Ну что ж, план не хуже любого другого. К тому же, неплохо вновь пошерстить груду оружия. Нас теперь шестеро. Даже без Бити и Люси у нас целых четыре отличных бойца. Какая огромная разница между нынешними и прошлогодними Играми, когда я через сутки после начала Игр была совершенно одна. Да, совсем даже не плохо иметь союзников. По крайней мере, до тех пор, пока можешь отгонять от себя мысль о том, что рано или поздно их придётся убить.

Бити и Люси наверняка загнутся сами, без чужой помощи. Если нам придётся бежать от какой-либо опасности, как надолго их хватит?

Джоанну, положа руку на сердце, я бы убила без зазрения совести, если бы дело касалось спасения жизни Пита. Или хотя бы чтобы заткнуть её поганую пасть.

Вот что мне на самом деле будет необходимо — так это чтобы кто-нибудь расправился вместо меня с Дельфом. Я с этим не справлюсь. Не после всего того, что он сделал для Пита. Надо будет попытаться найти способ столкнуть его с профи. Да-да, свинья я неблагодарная. Но что остаётся делать? Теперь, когда мы знаем о часах, Дельф, скорее всего, не умрёт в джунглях, так что кому-то придётся расправиться с ним в бою.

Думать об этом так невыносимо, что мой ум сам по себе лихорадочно торопится сменить тему. И единственное, что может отвлечь меня от дум о сложившейся ситуации — это фантазии на тему «как бы мне пришить президента Сноу». Признаю — не ах какая мечта для семнадцатилетней девчонки, но как завораживает!..

Мы идём по ближайшей песчаной отмели, ведущей к Рогу Изобилия. Мы осторожны, очень осторожны — на случай, если профи скрываются где-то там. Вообще-то, я в этом сомневаюсь, ведь, проведя столько часов на берегу, мы не заметили поблизости от Рога никаких признаков жизни. Никого тут нет, я так думаю. Только огромный золотой рог и разворошённая куча оружия.

Когда Пит пристраивает Бити в узкую полоску тени, отбрасываемую Рогом, тот зовёт к себе Люси. Она присаживается на корточки около него, и он вкладывает ей в руку катушку с проводом:

— Ты не могла бы помыть её?

Люси кивает, несётся к воде, опускает в неё катушку и запевает какую-то смешную песенку про мышку, бегающую вверх-вниз по часам[9]. Похоже, песенка детская, но Люси явно доставляет удовольствие её напевать.

— О, только не это дурацкое вытьё опять! — закатывает глаза Джоанна. — Сначала она тянула его часами, а потом перешла на «тик-так».

Внезапно Люси распрямляется, напряжённо застывает и тычет пальцем в джунгли:

— Два.

Я смотрю, куда она указывает: там начинает собираться туман.

— Да, смотрите, Люси права. Два часа — туман тут как тут.

— С точностью часового механизма, — говорит Пит. — У тебя котелок варит, Люси.

Люси улыбается и возвращается к прежним занятиям: полощет катушку и напевает песенку.

— О, у неё не просто котелок варит, — говорит Бити, — у неё ещё и интуиция мощная.

Все поворачиваются к Бити, тот, похоже, окончательно пришёл в себя.

— Она может проникнуть в сущность происходящего раньше всех остальных, — продолжает Бити. — Она как та канарейка в ваших шахтах.

— А что это такое? — спрашивает меня Дельф.

— Это такая птичка, которую берут в шахту. Она предупреждает, если воздух в шахте вдруг насыщается газом, — объясняю я.

— Каким образом? Помирает, что ли? — спрашивает Джоанна.

— Сначала она перестаёт петь. Это признак того, что надо убираться. Но если в воздухе слишком много газа, то да, она умирает. А потом и тебе тоже каюк. — Не нравится мне тема об умирающих певчих птичках. Сразу пробуждаются воспоминания о смерти отца, и о смерти Руты, и о смерти Мэйзили Доннер, после которой моя мать унаследовала её канарейку. Ну и, конечно же, я думаю о Гейле, загнанном глубоко в эту проклятую шахту, со смертельной угрозой президента Сноу над головой. Ведь там, внизу, всякие несчастные случаи — не редкость. Умолкшая канарейка, искра — и поминай как звали...

Возвращаюсь к мечте «как бы мне пришить президента».

Несмотря на своё раздражение против Люси, Джоанна в самом радужном настроении — такой я её здесь, на арене, ещё не видела. Пока я пополняю свой запас стрел, она роется в груде оружия и, наконец, торжествующе вытаскивает на свет пару устрашающего вида топоров. Мне такой выбор невдомёк, но это только до той поры, пока я не вижу, как она бросает один из топоров с такой силой, что тот вонзается в разогретый и размякший на солнце золотой бок Рога Изобилия. Ну ещё бы. Джоанна Месон, Дистрикт 7 — строевой лес. Голову прозакладываю — она бросала топоры ещё тогда, когда пешком под стол ходила. Как Дельф с его трезубцем. Или Бити с его проводом. Или Рута с её знанием растений.

Теперь-то я понимаю: у Дистрикта 12 есть ещё один недостаток, с которым много-много лет подряд сталкиваются трибуты из этого дистрикта. Он состоит в том, что мы не спускаемся в шахты до восемнадцати лет. Большинство трибутов других дистриктов успевают научиться чему-то полезному в своих сферах деятельности. В шахтах тоже есть, чему поучиться и что могло бы пригодиться на Играх. Например, как обращаться с киркой. Или со взрывчаткой. Что-то, чего не могут другие. Как мои охотничьи навыки. Но всему этому мы учимся слишком поздно!

Пока я копаюсь в оружии, Пит присаживается на песок и принимается что-то чертить кончиком ножа на большом гладком листе, который он прихватил с собой из джунглей.

Заглядываю через его плечо и вижу: он рисует карту арены. В центре — округлый песчаный остров, на нём — Рог Изобилия, от острова во все стороны расходятся двенадцать песчаных отмелей. Как пирог, разрезанный на двенадцать равных клиньев. Ещё один круг — линия границы воды и ещё один, немного побольше, обозначающий рубеж джунглей.

— Взгляни, как расположен Рог, — обращается ко мне Пит.

Я делаю то, о чём он просит и понимаю, что он имеет в виду.

— Хвост указывает на двенадцать часов, — говорю я.

— Точно, так что здесь, вверху, у нас двенадцать, — говорит он и быстро царапает на циферблате числа от одного до двенадцати. — От двенадцати до часу — зона молний. — Он мелкими буковками пишет: «Молнии» на соответствующем клине. Потом продолжает по часовой стрелке, добавляя «кровь», «туман» и «обезьяны» и последующих секторах.

— А с десяти до одиннадцати приходит волна, — говорю я. Он добавляет «волну». В этот момент к нам присоединяются Дельф и Джоанна, до зубов вооружённые трезубцами, топорами и ножами.

— В других секторах вы случайно ничего необычного не увидели? — спрашиваю я Джоанну и Бити. Может же так статься, что они наблюдали что-то, что было недоступно нашим взорам. Но всё, что они видели, была струящаяся стена крови. — Я так думаю, что кое-что они попридержали в качестве сюрприза.

— Я обозначу те, в которых шуточки хозяев Игр преследуют нас и за пределами джунглей. Постараемся держаться от них подальше, — говорит Питер, диагонально заштриховывая участки берега в «туманном» и «волновом» секторах. Потом он откидывается назад. — Ну вот. Всё-таки, теперь нам известно гораздо больше, чем сегодня утром.

Мы все согласно киваем, и только тогда я замечаю... тишину. Наша канарейка замолчала.

Рассусоливать некогда. Стремительно разворачиваюсь, сходу накладывая стрелу. Насквозь мокрый Рубин выпускает из рук безжизненное тело Люси, и оно падает на песок. Её горло зияет жуткой багровой ухмылкой. Мне достаточно лишь на мгновение увидеть его правый висок, и моя стрела без промаха бьёт в нужное место. За ту секунду, что я накладываю на тетиву другую стрелу, Джоанна погружает лезвие своего топора в грудь Кашмир. Дельф отбивает в сторону копьё, которое Брут метнул в Пита, и нож Энобарии пронзает его бедро. Если бы не Рог Изобилия, за которым укрылись трибуты из Второго дистрикта, им бы не сдобровать — оба сейчас были бы мертвы. Я пускаюсь за ними вдогонку. Бум! Бум! Бум! Выстрелы из пушки подтверждают, что Люси уже не поможешь и можно не заботиться о том, чтобы добить Рубина и Кашмир. Союзники присоединяются ко мне в погоне за Брутом и Энобарией — те на бешеной скорости несутся по отмели к джунглям.

Вдруг земля под моими ногами вздрагивает, я боком заваливаюсь на песок. Остров с Рогом Изобилия начинает раскручиваться. Он вращается всё быстрей и быстрей, стена джунглей превращается в одну размытую полосу. Чувствую, как под действием центробежной силы скольжу к воде, и, завываясь руками и ногами в песок, изо всех сил пытаюсь как-то удержаться на взбесившемся куске суши. Голова кружится, летящий песок сечёт глаза, и я их плотно зажмуриваю. Против этой напасти я совершенно бессильна, остаётся только, стиснув зубы, держаться. Мы останавливаемся как вкопанные, на всём ходу, без замедления.

Отплёвываясь и откашливаясь, ещё немного — и меня стошнит, я медленно сажусь и нахожу своих сотоварищей в том же состоянии, что и я сама. Дельф, Джоанна и Пит удержались на круге. Три трупа выбросило в воду.

Вся свистопляска, начиная с утихшей песенки Люси и до сей поры, заняла минуту-другую, не больше. И вот мы сидим, пыхтя и выскребая песок изо рта.

— А где Вольтанутый? — спрашивает Джоанна. Мы вскакиваем. Неверной походкой обойдя Рог, убеждаемся, что Бити исчез. Дельф обнаруживает его в воде, метрах в двадцати от нас — Бити еле-еле держится на поверхности. Дельф без размышлений кидается в воду и плывёт, чтобы вытащить его.

Но тут я вспоминаю про катушку с проводом — очень уж она была важна для Бити. Лихорадочно оглядываюсь. Где она? Да где же она? И вижу — вон она, по-прежнему в руках Люси, далеко отсюда, в воде. Мой желудок чуть не вывовачивает при мысли о том, что мне предстоит сделать дальше.

— Прикройте меня, — бросаю я остальным, отшвыриваю своё оружие и сломя голову несусь по отмели поближе к тому месту, где на волнах качается тело Люси. Не замедляя бега, бросаюсь в воду и плыву к нему. Уголком глаза вижу нависающий над нами планолёт, его захват уже начал опускаться, чтобы подобрать мёртвую Люси. Но я не останавливаюсь, гребу что есть силы и с налёту врезаюсь в её тело. Выныриваю, задыхаясь, и стараюсь не наглотаться воды пополам с кровью, вытекающей из зияющей раны на шее Люси. На поверхности её удерживает пояс. Она плавает вверх лицом, уставившись невидящими глазами в безжалостное солнце. Удерживаюсь на одном месте, перебирая в воде ногами, и выдираю катушку из мёртвой хватки её пальцев. Больше я ничего не могу сделать, кроме как закрыть ей глаза, прошептать последнее «прости» и уплыть прочь. К тому времени, как я бросаю катушку на песок и выбираюсь на сушу, её тело уже исчезло. Но во рту я по-прежнему ощущаю вкус её крови, перемешанной с солёной водой.

Направляюсь обратно к Рогу. Дельф доставил Бити на берег в целости и сохранности, правда, слегка перепившим солёной водички, и теперь тот сидит, отплёвываясь и отхаркиваясь. Он вовремя вцепился в свои очки и сумел сохранить их, так что, к счастью, он у нас зрячий. Я кладу катушку ему на колени. Витки проволоки ярко сияют на солнце, больше на них нет и следа крови. Он отматывает немного и пропускает проволоку между пальцев. Это впервые я ясно рассматриваю провод, и он непохож ни на один из тех, что мне доводилось видеть. Бледно-золотого цвета, а толщиной не больше волоса. Интересно, сколько же там намотано? Наверно, несколько километров, катушка-то увесистая. Но я ни о чём не спрашиваю, понимая, что всего его думы сейчас — о Люси.

Я смотрю на серьёзные лица моих сотоварищей. Теперь и Дельф, и Джоанна, и Бити потеряли своих партнёров по дистрикту. Я подхожу к Питу и обвиваю его руками. Несколько мгновений мы все молчим.

— Давайте убираться с этого грёбаного острова подобру-поздорову, — наконец, молвит Джоанна.

Вот только соберём оружие — по большей части, его удалось сохранить. К счастью, лианы здесь крепкие, желобок и тюбик с мазью, завёрнутые в парашютик, по-прежнему надёжно прикреплены к моему поясу. Дельф стаскивает с себя майку и перевязывает ею рану на бедре, оставленную ножом Энобарии, она оказалась неглубокой. Бити считает, что вполне оправился для того, чтобы идти, если только идти не торопясь. Я помогаю ему встать. Мы решаем направиться к тому берегу, который лежит под двенадцатью часами. Это предоставит нам несколько спокойных часов вдали от всяких там отравляющих веществ. А потом Пит, Джоанна и Дельф разом направляются в три разные стороны.

— Двенадцать, так ведь? — говорит Питер. — Хвост указывает на двенадцать.

— Указывал. До того, как они нас раскрутили, — возражает Дельф. — Я сужу по солнцу.

— Солнце указывает только, что пошёл четвёртый час, — присоединяюсь я к спорящим.

— Я так понимаю, Кэтнисс имеет в виду, что если мы знаем, который час, то это совсем не значит, что мы тогда точно знаем, где на циферблате находятся эти самые четыре часа. У тебя может быть только общее ощущение направления. Разве что ты предполагаешь, что они поменяли местоположение и внешнего кольца джунглей, — говорит Бити.

Ой, нет, куда там Кэтнисс до таких высоких материй. Бити изложил целую теорию, выходящую далеко за рамки моего замечания насчёт солнца. Но я живо киваю, дескать, да, именно это я и имела в виду.

— Так что любая из этих отмелей может вести к двенадцати часам, — говорю я.

Мы огибаем Рог Изобилия, зорко наблюдая за джунглями. Какие же они всё-таки однообразные! Я припоминаю то высокое дерево, в которое ударила молния в полночь, но в каждом секторе имеется похожее дерево. Джоанна предлагает пойти по следам Энобарии и Брута, но их то ли занесло песком, то ли смыло. Совсем непонятно, где и что находится.

— Не надо было мне говорить про часы! — горько сетую я. — Теперь они отобрали у нас и это преимущество.

— Только временно, — утешает меня Бити. — В десять мы снова увидим волну, и тогда всё пойдёт своим чередом.

— Да, не могут же они вот так сразу перестроить всю арену, — поддакивает Пит.

— Да какая разница! — нетерпеливо ворчит Джоанна. — Ты должна выбрать хоть какое-нибудь направление, не то мы вообще никогда не стронемся с места, безмозглая ты ослица.

Как ни странно, её логичный, хоть и презрительный комментарий, — на мой взгляд единственно дельный. Да, нужно указать всё равно куда, лишь бы все начали двигаться.

— Да давайте же, я сейчас умру от жажды! — продолжает Джоанна. — Неужели никто и ничего здесь нутром не чует?

Мы выбираем отмель наугад и шагаем по ней, не имея ни малейшего представления, куда направляемся. Подойдя к джунглям, внимательно вглядываемся в них, пытаясь угадать, не скрываются ли там какие-нибудь неприятности.

— Так, по моим расчётам, сейчас время для обезьян. А я здесь ни одной не вижу, — говорит Питер. — Пойду-ка продырявлю дерево.

— Нет, теперь моя очередь, — возражает Дельф.

— Тогда я постою на страже, — предлагает Пит.

— С этим прекрасно справится Кэтнисс, — говорит Джоанна. — Нам нужно, чтобы ты нарисовал другую карту. Ту унесло водой. — Она срывает с дерева широченный лист и протягивает ему.

На секунду у меня возникает подозрение, что нас пытаются разделить и укокошить по одному. Да нет, что-то не сходится. Перед Дельфом, копающимся в дереве, у меня будет преимущество, а Питер намного больше и сильнее Джоанны. Поэтому мы с Дельфом отходим метров на пятнадцать в глубь джунглей, он находит подходящее дерево и начинает раз за разом втыкать в кору нож, проделывая в ней отверстие.

Стою там, держа лук наготове, и никак не могу отделаться от чувства, что происходит что-то странное, причём это касается Пита. Вспоминаю всё, что случилось с того момента, как прозвенел гонг, пытаясь найти источник беспокойства. Сначал Дельф снимает Пита с его стартового диска. Потом тот же Дельф заставляет сердце Пита вновь забиться после удара силового поля. Мэгс кидается в туман, чтобы Дельф мог нести Пита. Наркоша бросается и закрывает его собственным телом от атаки обезьяны. Схватка у Рога была короткой, но и там — разве Дельф не отразил копьё, направленное в Пита, при этом дав Энобарии всадить нож в его, Дельфа, бедро? Вот и сейчас Джоанна задерживает его под предлогом нарисовать другую карту, лишь бы не пустить его в рискованную прогулку по джунглям...

Словом, нет сомнений: по совершенно недоступным моему пониманию причинам некоторые из победителей всеми силами стараются сохранить ему жизнь, хотя это зачастую и означает ставить на карту свою собственную.

Нет, ума не приложу, что происходит. Во-первых, это моя работа — охранять Пита. Во-вторых, в чём смысл? Только один из нас выживет. Почему же они сделали такой выбор — спасать Пита любой ценой? Что такого мог им сказать Хеймитч, чем он их подкупил, что они ставят жизнь Пита выше своих собственных жизней?

Мне хорошо известны причины моего собственного выбора. Питер мой друг, и спасти его — это мой способ ведения войны с Капитолием, способ борьбы с этими ужасными Играми. Но если бы меня с ним ничто не связывало, что тогда могло бы меня заставить спасать его, рискуя собственной жизнью? Конечно, он храбр, но мы все не робкого десятка, раз умудрились выжить в Голодных играх. Конечно, в нём живёт множество достоинств, которые трудно не заметить, и всё же... Вот когда ко мне сама собой приходит мысль о том, чтó Питер может делать такого, с чем мы, другие, не справимся. Слова. Он умеет пользоваться словами. На обоих интервью он несколькими словами перечеркнул усилия всех остальных участников. И, может быть, как раз эти его основные достоинства — доброта, порядочность и мужество — могут привлечь на его сторону массы, нет, даже не массы, а всю страну, и ему для этого достаточно сказать лишь несколько слов.

Я помню, как когда-то размышляла на тему о том, что именно таким даром должен обладать лидер нашей революции. Неужто Хеймитчу удалось убедить других победителей в том, что способность Пита увлекать словом с большей пользой послужит делу борьбы против Капитолия, чем все наши чисто физические усилия? Не знаю... По-моему, ожидать такого самопожертвования от некоторых трибутов — это чересчур. То есть, мы же тут о Джоанне Мейсон говорим! Но какое ещё объяснение может быть тому, что они идут на всё, только чтобы спасти жизнь Питу?

— Кэтнисс, где там твоя трубочка? — спрашивает Дельф, рывком возвращая меня к действительности. Я обрезаю лиану, крепящую желобок к моему поясу и протягиваю его Дельфу.

И вдруг слышу крик. Полный такого ужаса, такой муки, что у меня кровь стынет в жилах. Как мне знаком этот голос! Я роняю желобок, забываю, кто я, где я и что со мной, знаю только, что мне надо к ней, защитить её, спасти... Я очертя голову бегу на звук её голоса, не взирая на опасности, продираясь сквозь лианы и ветви, снося по пути всё, что мешает мне добраться до неё.

До моей младшей сестры.

24.

«Где она? Что они с ней делают?»

— Прим! — выкрикиваю я. — Прим!

В ответ — только ещё один вопль непереносимого страдания. «Как она сюда попала? Почему она тоже часть Игр?»

— Прим!

Лианы полосуют мне лицо и руки, ползучие растения хватают за ноги. Но я всё ближе к ней. Ещё ближе. Уже совсем близко. Пот заливает лицо, и уже поджившие раны, оставленные кислотой, опять начинают жечь. Я задыхаюсь, пытаясь извлечь из жаркого, влажного воздуха хоть крупицу кислорода, но, кажется, его там вообще не осталось. Прим издаёт ещё один звук — крик такой невероятной потерянности и отчаяния, что я даже вообразить себе не могу, что они такое с нею сделали, чтобы заставить её так кричать.

— Прим!

Я прорываюсь сквозь стену зарослей и оказываюсь на маленькой полянке. Звук повторяется, доносясь откуда-то сверху, прямо надо мной. Что такое? Резко запрокидываю голову: неужели они привязали её к дереву? В отчаянии обшариваю взглядом ветви, но ничего не нахожу. «Прим?» — жалобно повторяю я. Я слышу её, но не могу видеть.

Раздаётся очередной крик, и теперь мне становится ясно, откуда он исходит. От маленькой чёрной птички с хохолком, сидящей на ветке в трёх метрах над моей головой. И вот тогда до меня начинает доходить.

Это сойка-говорун.

Я никогда раньше не видела сойки-говоруна, вообще думала, что их больше нет. Прислоняюсь к стволу дерева, зажав порез в боку, и некоторое время рассматриваю птицу. Переродок, предшественник, родоначальник. В своём воображении я рисую пересмешника, соединяю этот образ с сойкой-говоруном, и... да, теперь ясно, как из них двоих получилась моя сойка-пересмешница. Ничто в птице, которую я сейчас вижу перед собой, не говорит о том, что это — переродок. Ничто, кроме до ужаса реалистичных звуков голоса моей Прим, исходящих от этой твари. Стрелой в горло я заставляю её замолчать. Птица падает к моим ногам, я вынимаю стрелу и на всякий случай сворачиваю твари шею. Забрасываю эту дрянь подальше в заросли. Да я скорее помру с голоду, чем стану есть такую гадость.

«Это всё не взаправду! — внушаю я себе. — В точности как те волки-переродки в прошлом году. Они тоже на самом деле не были мёртвыми трибутами. Это всё распорядители Игр со своими садистскими штучками».

Я тщательно вытираю стрелу лоскутом мха. В этот момент раздаётся треск разрываемых лиан, и на поляне появляется Дельф.

— Кэтнисс?

— Не волнуйся. Со мной всё в порядке, — уверяю я его, хотя со мною всё совсем не в порядке. — Мне показалось, я слышала голос моей сестры, но...

Пронзительный крик обрывает меня на полуслове. Это уже не Прим. Скорее, голос принадлежит какой-то молодой женщине. Мне он незнаком, но зато на Дельфа воздействует мгновенно и бьёт без промаха. Краска сходит с его лица, и я даже могу видеть, как расширяются в ужасе его зрачки.

— Дельф, погоди! — вскрикиваю я и кидаюсь к нему, чтобы успокоить и уверить в том, что это всё не по правде, но он уже исчез. Унёсся вслед за призраком, так же потеряв разум, как и я в погоне за Прим. — Дельф! — зову я, но прекрасно понимаю, что он не остановится, не станет ждать моих объяснений. Всё, что мне остаётся — это нестись вслед за ним.

И делать это совсем не трудно, хоть он и несётся сломя голову: за ним остаётся хорошо протоптанная тропа. Но птица находится минимум в полкилометре отсюда, бежать приходится вверх по склону, и к тому веремени, как я нагоняю его, я уже запыхаюсь. Он, как привязанный, бродит вокруг гигантского дерева. Его ствол, наверно, больше метра в диаметре, и ветки начинаются только на высоте метров в шесть. Крик доносится откуда-то из кроны, но сойки-говоруна не видно. Дельф тоже кричит, снова и снова: «Энни! Энни!» Он совсем потерял голову, до него не достучаться. Поэтому я делаю то, что в конце концов и так сделала бы: залезаю на ближайшее дерево, высматриваю сойку и стрелой снимаю её с ветки. Она падает прямо Дельфу под ноги. Он подбирает её и начинает улавливать связь. Но когда я слезаю с дерева и присоединяюсь к нему, во взгляде у него ещё больше отчаяния, чем когда-либо.

— Дельф, успокойся, — говорю я. — Это всего лишь сойка-говорун. Они шутят с нами нехорошие шутки. Это всё не в заправду. Это не твоя... Энни.

— Нет, это не Энни. Но это был её голос! Сойки-говоруны всего лишь повторяют то, что они слышат. Так где же они услышали эти крики, Кэтнисс?

Чувствую, как кровь отливает и от моих щёк по мере того, как до меня доходит смысл его слов.

— Ох, Дельф, ты же не думаешь, что они...

— Именно. Как раз это я и думаю!

В моём воображении возникает картина: белая комната, Прим растянута на столе, над нею люди в халатах и масках, она кричит, кричит... Где-то там, далеко, они пытают её, или пытали, вот откуда эти страшные звуки. Колени у меня подкашиваются и я оседаю на землю. Дельф пытается мне что-то сказать, но мои уши глухи. И открываются только тогда, когда слева от меня заводит свою шарманку другая пташечка. На этот раз я слышу голос Гейла.

Дельф хватает меня за руку прежде, чем я срываюсь с места.

— Нет! Это не он! — Он тянет меня за собой вниз по склону, к берегу. — Убираемся отсюда! — Но голос Гейла полон такой боли, что я пытаюсь вырваться, чтобы бежать к нему. — Это не он, Кэтнисс! Это переродок! — кричит мне Дельф. — Очнись!

Дельф хватает меня за руку прежде, чем я срываюсь с места.

Он увлекает меня за собой, полутаща, полунеся, пока до меня не доходит, что он сказал. Он прав, это всего лишь очередная сойка-говорун. Если я пущусь на её поиски, то это никак не поможет Гейлу. Но факт остаётся фактом — это голос Гейла, и где-то, кто-то, когда-то заставил его так кричать.

Однако я перестаю сопротивляться Дельфу и, как в ночь, когда на нас напал туман, пускаюсь наутёк от того, с чем не могу бороться. Правда, теперь на части распадается моя душа, а не тело. Должно быть, это всё — очередная атака хозяев Игр, начинающаяся в четыре часа. Когда стрелки доползают до четырёх, обезьяны отправляются по домам, а в игру вступают сойки-говоруны. Дельф прав, всё, что можно сделать — это валить отсюда как можно скорее. Хотя никакой парашютик от Хеймитча не поможет ни мне, ни Дельфу оправиться от ран, нанесённых нам безмозглыми птицами.

Я вижу Пита и Джоанну, маячащих у рубежа джунглей, и меня переполняет одновременно и облегчение, и злость. Почему Пит не пришёл мне на помощь? Почему вообще никто не отправился нас разыскивать? Даже сейчас он не делает и шага навстречу! Его руки подняты ладонями вперёд, губы движутся, но до нас не доносится ни единого слова. Что за?..

Стена так прозрачна, что мы с Дельфом с размаху влипаем в неё и отлетаем назад, падая навзничь. Мне ещё повезло — удар пришёлся по плечу, тогда как Дельф врезался лицом, и теперь из носу у него хлещет кровь. Вот почему ни Пит, ни Джоанна, ни Бити, который печально качает головой за их спинами, не смогли прийти нам на помощь. Невидимый барьер отделяет нас от берега. Это не силовое поле — твёрдую, гладкую поверхность можно пощупать, или понюхать, или полизать — да что хочешь, то и делай. Но ни нож Пита, ни топор Джоанны не могут оставить в стене даже малюсенькой трещинки. Достаточно сделать всего несколько шагов в сторону, чтобы узнать, что стена окружает весь клин, приходящийся на время с четырёх до пяти часов. Мы тут пойманы, как крысы в клетке, пока не пройдёт этот час.

Пит прижимает ладони к прозрачной поверхности, я накладываю на неё свои, и наши руки встречаются, мы словно можем чувствовать друг друга сквозь стену. Я вижу, как двигаются его губы, но не могу расслышать слов; вообще, из-за пределов нашего клина не доносится ни звука. Пытаюсь понять, что он говорит, но сосредоточиться не получается. Остаётся только смотреть на его лицо, стараясь сохранить остатки здравого смысла.

И вот тут-то начинают появляться птички. Одна за одной. Рассаживаются на ветвях окружающих деревьев. А потом отменно спевшийся ужасный хор заводит свой концерт. Дельф сдаётся сразу, скрючивается на земле и с силой прижимает руки к ушам, словно пытается раздавить собственный череп. Некоторое время я ещё борюсь. Извожу весь свой запас стрел на проклятых пташек. Но каждый раз, как одна из них падает замертво, на её место быстренько заступает другая. Наконец, и я сдаюсь и корчусь рядом с Дельфом, пытаясь не слышать мучительных криков Прим, Гейла, моей матери, Мадж, Рори, Вика, даже Пози — маленькой, беспомощной Пози...

Я понимаю, что крики прекратились, когда чувствую прикасающиеся ко мне руки Пита, когда ощущаю, как он поднимает меня и несёт через джунгли. Но мои глаза по-прежнему плотно зажмурены, уши зажаты руками — все мускулы так застыли, что не могу ничем шевельнуть. Питер держит меня у себя на коленях, шепчет успокаивающие слова, бережно убаюкивает меня в своих объятиях. Проходит долгое время, прежде чем железные тиски, сжавшие моё тело, начинают ослаблять свою хватку. И, оттаяв, я начинаю дрожать.

— Всё хорошо, Кэтнисс, — шепчет он.

— Слышал бы ты их! — возражаю я.

— Я слышал Прим, в самом начале. Но это была не она. Это была сойка-говорун.

— Это была она. Где-то в другом месте. Говорун только воспроизвёл её крики, — упорствую я.

— Нет. Это как раз то, во что они хотят заставить тебя поверить. Точно так же, как меня поразили глаза Диадемы на морде переродка в прошлом году. Но то были не её глаза. Так что ты слышала не голос Прим. А если голос и был её, то они взяли запись из какого-нибудь интервью или чего-то в этом роде и исказили звук так, как им надо было.

— Нет, — отвечаю, — они пытали её! Она, наверно, уже мертва!

— Кэтнисс, Прим не может быть мертва. Ну как они могли бы её убить? Ещё немного — и нас останется восемь финалистов. И что произойдёт тогда? — спрашивает он.

— Ещё семь из нас умрут, — мрачно роняю я.

— Нет, не здесь — дома? Что всегда происходит, когда на арене остаётся восемь трибутов? — Он приподнимает мой подбородок, так чтобы я смотрела прямо на него. Заставляет меня взглянуть ему в глаза. — Что тогда случается? Когда остаётся только восемь?

Знаю — он пытается мне помочь. Заставляю себя шевелить мозгами.

— Только восемь? — повторяю я. — Они берут интервью у близких и друзей, оставшихся дома.

— Точно! — говорит Питер. — Они берут интервью у твоих близких и друзей. Ну и как — могут они это сделать, если убили их всех?

— Не могут? — всё ещё сомневаясь, спрашиваю я.

— Нет. Вот почему мы знаем, что Прим жива. Ведь первой, к кому они пристанут с вопросами, будет она, разве не так?

Мне так хочется ему верить! Вот только... эти голоса...

— Сначала Прим. Потом твоя мать. Твой кузен Гейл. Мадж, — продолжает он. — Это был только трюк, Кэтнисс. Безжалостный, гнусный трюк. И от него могли бы пострадать только мы. Мы, здесь, на этой арене. Но не они.

— Ты и вправду в это веришь?

— Вправду верю, — говорит Питер. Я колеблюсь в нерешительности, ведь Пит может кого угодно заставить поверить во что угодно. Я бросаю взгляд на Дельфа, ища подтверждения, и вижу, что тот тоже глаз с Пита не сводит и ловит каждое его слово.

— А ты веришь в это, Дельф? — спрашиваю я.

— Может, это и правда. Я не знаю, — отзывается он. — Могут они это сделать, Бити? Взять обычный голос и перекрутить его так, что...

— О да. Это даже не так трудно, как тебе кажется, Дельф. У нас детей в школах учат подобным трюкам, — говорит Бити.

— Конечно, Питер прав. Вся страна обожает младшую сестру Кэтнисс. Если бы они и в самом деле убили её, мятеж был бы им обеспечен, — решительно заявляет Джоанна. — А разве это в их интересах? — Она запрокидывает голову и орёт во всю мочь:

— Так как вам мятеж на всю страну? Вряд ли вам этого хочется!

У меня челюсть отваливается от потрясения. Ещё никто и никогда не говорил такого на Голодных Играх. Само собой, они тут же отвернули камеры от Джоанны, как только услышали слово «мятеж», звук, разумеется, тоже заглушили. Но я-то её слышала и теперь никогда не смогу думать о ней так, как думала до сих пор! Да, первого приза за доброту она никогда не получит, но дерзости ей не занимать. Или дурости.

Она подбирает несколько раковин и направляется в джунгли.

— Схожу-ка я за водой, — бросает она.

Ничего не могу поделать — хватаю её за руку, когда она проходит мимо.

— Не ходи! Птицы... — Я помню, что пташки уже упорхнули, но всё равно не хочу, чтобы туда кто-нибудь ходил. Даже она.

— А они мне ничего не могут сделать. Я не такая, как вы. Из тех, кого я любила, не осталось никого, — отрезает Джоанна и нетерпеливо выдёргивает свою руку из моих пальцев. Когда она приносит мне воды в раковине, я принимаю её с благодарным кивком и не вякаю, зная, с каким презрением она отнесётся к ноткам жалости в моём голосе.

Пока Джоанна носит воду и собирает мои стрелы, Бити возится со своей проволокой, а Дельф отправляется к озеру. Мне бы тоже не мешало помыться, но я остаюсь в объятиях Пита — меня до сих пор ещё так трясёт, что я вряд ли смогу двигаться по-человечески.

— А чей голос они использовали против Дельфа? — спрашивает Пит.

— Кого-то по имени Энни, — отвечаю я.

— Это, должно быть, Энни Крéста, — говорит он.

— Кто?

— Энни Креста. Та самая девушка, вместо которой Мэгс пошла добровольцем. Она победила в Играх лет пять назад.

Значит, это случилось в лето после гибели моего отца, когда я только-только стала кормильцем своей семьи, когда всё моё существование было сплошной борьбой с голодной смертью.

— Я не помню этих Игр, — говорю я. — Это в год землетрясения, что ли?

— Ага. Энни — та самая, что сошла с ума, когда её товарищу по дистрикту отрубили голову. Она убежала и спряталась. Но землетрясением прорвало плотину, и всю арену залило. Она выиграла, потому что плавала лучше всех, — рассказывает Пит.

— А потом она поправилась? — спрашиваю я. — В смысле, с головой у неё стало всё в порядке?

— Не знаю... Я не помню, чтобы когда-либо видел её на других Играх после этого. Но во время нынешней жатвы она выглядела не вполне нормальной.

«Так вот, значит, кого Дельф любит! — думаю я. — Не этих придурковатых поклонников из Капитолия, а бедную безумную девушку из родного дистрикта...»

Звучит выстрел из пушки, собирая нас всех на берегу. Над тем, что мы считаем сектором от шести до семи часов, появляется планолёт. Его захват опускается и поднимается раз пять, подбирая части одного и того же разорванного на куски тела. Невозможно различить, кто это. Я не знаю, какие трюки проворачивают распорядители Игр в шестичасовом секторе, не знаю и знать не хочу.

Пит рисует на большом листе новую карту, добавляя буквы «СГ» — «сойки-говоруны» — в сектор с четырёх до пяти и попросту пишет «зверь» в том клине, где мы видели, как погибшего трибута собирали по частям. Теперь нам известно, что творится в семи клиньях из двенадцати. И если в нападении соек-говорунов есть хоть какая-то польза, то она состоит в том, что она сообщает нам, где именно на циферблате мы находимся.

Дельф плетёт ещё одну корзинку для воды и сеть для рыбалки. Я по-быстрому купаюсь и снова накладываю на кожу слой мази. Затем сажусь около воды, чищу рыбу, которую поймал Дельф. Солнце уже почти скрывается за горизонтом, но восходит яркая луна, и арену заливает странный, призрачный полусвет. Мы собираемся усесться за ужин, состоящий из сырой рыбы, когда звучит гимн. И появляются лица...

Кашмир. Рубин. Люси. Мэгс. Женщина из Пятого. Наркоманка, отдавшая жизнь за Пита. Блайт. Мужчина из Десятого дистрикта.

Восемь погибших. И вчера тоже было восемь. Три четверти из нас мертвы, и всё за каких-то полторы суток. Наверно, это что-то вроде рекорда.

— Да они просто как косилкой по нам проехались! — говорит Джоанна.

— Кто остался? Кроме нас пятерых и тех двух, из Второго? — спрашивает Дельф.

— Чафф, — не задумываясь говорит Пит. Наверно, он следил за Чаффом ради Хеймитча.

С неба спускается парашютик с горкой маленьких, только на раз укусить, черырёхугольных булочек.

— Они из твоего дистрикта, так ведь, Бити? — спрашивает Пит.

— Да, они из третьего, — отвечает тот. — Сколько их там?

Дельф пересчитывает булочки, крутя каждую в руках, прежде чем сложить все аккуратной горкой. Не знаю, что у Дельфа за странная одержимость хлебом.

— Двадцать четыре, — объявляет он.

— Значит, ровно две дюжины? — спрашивает Бити.

— Ровнёхонько двадцать четыре, — подтверждает Дельф. — Как будем делить?

— Пусть каждый возьмёт по три, а те, кто к завтраку ещё будут живы, решат сами, кому сколько, — говорит Джоанна. Не знаю почему, но мне смешно. Наверно потому, что именно так дело и обстоит. Когда я хихикаю, Джоанна кидает на меня почти одобрительный взгляд. Нет, не совсем так. Не одобрительный. Скорее еле заметно подобревший.

Мы ждём, пока из сектора с десяти до одиннадцати не извергнется гигантская волна. Потом ждём, пока вода не спадёт, и отправляемся на тот берег разбивать лагерь. Теоретически, у нас должно быть полных двенадцать безопасных часов. Но из сектора с одиннадцати до двенадцати доносится очень неприятный хор громких пощёлкиваний — должно быть, какие-то нехорошие насекомые. Ну и ладно: кто бы там чем ни щёлкал, звук не выходит за пределы джунглей. Мы держимся подальше от этого участка берега: а ну как один неверный, бездумный шаг — и вся эта шатия-братия вырвется из-под полога деревьев.

Не понимаю, как Джоанна ещё не валится с ног. Она ведь спала всего какой-то час с самого начала Игр. Пит и я вызываемся дежурить первыми: мы отдохнули лучше других, к тому же нам необходимо побыть наедине. Остальные заваливаются и тут же засыпают, правда, Дельф спит беспокойно, ворочается и бормочет: с его уст не сходит имя Энни.

Мы с Питом сидим на мокром песке, моё правое плечо и бедро вплотную прижато к его плечу и бедру. Мы глядим в противоположные стороны. Он наблюдает за джунглями, я — за водой. Ну и хорошо. Меня всё ещё преследуют голоса соек-говорунов, и даже треск насекомых не в силах их заглушить. Какое-то время спустя, я склоняю голову Питу на плечо. Чувствую, как его рука ласкает мои волосы.

— Кэтнисс, — мягко начинает он, — не стоит притворяться, будто каждый из нас не знает, на что решился другой.

Да, наверно, не стоит. Но и обсуждать это тоже весёлого мало. Хм, во всяком случае, не для нас. Небось, весь Капитолий сейчас прикипает к экранам, чтобы не пропустить ни единого слова.

Пит продолжает:

— Не знаю, о чём вы там договорились с Хеймитчем, но, думаю, тебе не помешает знать, что он и мне кое-что пообещал. — Ещё бы мне не знать. Конечно, он сказал Питу, что они будут всеми силами охранять мою жизнь. Чтобы у Пита не закралось подозрений. — Так что, я думаю, одному из нас он солгал.

Так-так, интересно. Двойной договор. Двойное обещание. И только Хеймитч знает, какое из них настоящее. Я поднимаю голову, встречаюсь глазами с Питом:

— А почему ты сейчас говоришь об этом?

— Потому что не хочу, чтобы ты забывала, какие разные у нас с тобой ситуации. Если ты умрёшь, а я останусь в живых и вернусь домой, моя жизнь всё равно что кончена. Потому что ты — это и есть вся моя жизнь. Я никогда больше не буду счастлив, — просто говорит он. Я начинаю протестовать, но он прикладывает палец к моим губам. — Для тебя всё иначе. Я не говорю, что тебе не придётся трудно. Но есть другие люди, ради которых тебе стоит жить.

Пит снимает с шеи цепочку с золотым диском. Он держит её в блике лунного света, так что я ясно вижу сойку-пересмешницу. Потом его большой палец щёлкает крохотной застёжкой, которую я замечаю только сейчас. Диск открыватся. Это вовсе не литой диск, как я думала, а медальон. И внутри него спрятаны фотографии. На правой стороне — мама и Прим, радостные, смеющиеся... На левой — Гейл. Странно — тоже с улыбкой.

Ничто во всём мире не смогло бы в этот момент сломить мою волю быстрее, чем эти три лица. После того, что я услышала сегодня утром... Против такого оружия не устоишь.

— Ты нужна своей семье, Кэтнисс, — говорит Питер.

Моя семья. Мама. Сестрёнка. И так называемый кузен Гейл. Но мне ясно как день, к чему Пит клонит. К тому, что Гейл — действительно член моей семьи, или когда-нибудь станет им, если я буду жива. Что я выйду за него замуж. Вот Питер и отдаёт мне и свою жизнь, и Гейла — и всё за один заход. Он хочет дать мне понять — причём так, чтобы я никогда не смогла усомниться в этом — что он отдаёт мне всё.

Вот чего хочет Питер — чтобы я забрала у него всё.

Я жду, когда он упомянет о ребёнке — поиграть на публику — но он этого не делает. И потому я знаю, что ничего из сказанного здесь и сейчас не имеет отношения к Играм. Он говорит мне подлинную правду о своих подлинных чувствах.

— А я... Никому я, в сущности, не нужен, — говорит он, и в его голосе нет ни малейшего признака жалости к себе. Это правда, его семья в нём не нуждается. Они будут скорбеть о нём, они и горстка друзей. Но потом их жизнь пойдёт своим чередом. Даже Хеймитч — его жизнь тоже пойдёт своим чередом, разумеется, при помощи изрядного количества самогона. Я внезапно отдаю себе отчёт, что если Пита не станет, только один человек никогда не сможет оправиться от это страшного удара. Я.

— Мне, — говорю я. — Ты нужен мне.

Я вижу — он расстроен. Как будто собираясь броситься в долгий спор, он набирает воздуха в лёгкие, и... Нет, это не годится, не годится совсем! Потому что он сейчас снова пустится в рассуждения о Прим, о моей матери и всё такое прочее, а я только ещё больше запутаюсь! Поэтому прежде, чем он начинает говорить, я закрываю ему рот поцелуем.

Вот, снова это чувство! То самое, что пронзило меня когда-то — всего только один раз. В прошлом году, в пещере, когда я пыталась выпросить у Хеймитча немного еды для нас. Я целовала Пита тысячу раз в течение тех Игр и после. Но только один-единственный поцелуй шевельнул что-то в самой глубине моего существа. Только он один сделал так, что мне захотелось большего. Но тогда у меня на голове вскрылась рана, и Пит заставил меня лечь.

В этот раз ничто и никто, кроме нас самих, не может нам помешать. И после нескольких попыток заговорить, Питер сдаётся. У меня внутри разгорается пожар, из груди он распространяется по всему телу, пробегает по рукам и ногам до самых кончиков пальцев, заполняя всё моё существо. Но после этих поцелуев не остаётся чувства удовлетворения, как раз наоборот — жар во мне разгорается всё сильней и сильней. Я-то думала, что я просто эксперт по голоду, но этот голод для меня — что-то совершенно новое и ошеломительное.

И только первый раскат электрической бури — разряд, ударяющий в высокое дерево в полночь — приводит нас в чувство. Молния будит и Дельфа — тот с криком садится, его пальцы вгрызаются в песок. Он пытается успокоиться, внушая себе, что какой бы кошмар ему ни привиделся, это лишь сон.

— Не могу больше спать, — говорит он. — Одному из вас пора отдохнуть. — Только сейчас он, кажется, замечает выражение наших лиц и то, как мы сплелись в объятии. — Или вам обоим. Я могу подежурить один.

Но Питер не хочет оставлять его.

— Это слишком опасно, — говорит он. — Я не устал. Ложись поспи, Кэтнисс.

Я не простестую: мне нужно как следует выспаться, если хочу, чтобы от меня был какой-то толк; ведь мне предстоит тяжёлая работа — сделать так, чтобы Пит остался в живых. Я без возражений даю ему проводить меня туда, где спят другие. Он надевает цепочку с медальоном мне на шею, затем кладёт руку на то место, где мог быть наш ребёнок.

— Знаешь, из тебя получится замечательная мать! — говорит он. Целует меня в последний раз и уходит обратно, к Дельфу.

То, что он вновь начал ссылаться на ребёнка, говорит о том, что время нашего тайм-аута истекло и мы теперь снова в Игре. О том, что он знает: публика станет недоумевать, почему он не использовал самый неотразимый аргумент из своего арсенала. Тот, с помощью которого можно манипулировать спонсорами.

Но, растягиваясь на песке, я размышляю: может, он имел в виду нечто большее? Напоминал мне, что, может, как-нибудь, когда-нибудь я смогу завести детей с Гейлом? Ну что ж, если он действительно это имел в виду, то он ошибся. Потому что, во-первых, иметь детей никогда не значилось в моих планах.

А во-вторых, если одному из нас и суждено стать родителем, каждому ясно, что это должен быть Питер.

И задрёмывая, я пытаюсь вообразить себе волшебный мир, где-то там, в будущем, где нет ни Голодных игр, ни Капитолия... Место, похожее на тот луг из песни, что я напевала Руте, умирающей на моих руках. Где ребёнок Пита был бы в безопасности.

25.

Я просыпаюсь с восхитительным, хоть и недолгим, чувством счастья, которое каким-то образом связано с Питом. Говорить о счастье в таких обстоятельствах — полный дурдом. Судя по быстроте развития событий, со мной будет покончено в течение следующих суток. И это ещё будет наилучшей возможной развязкой — если до этого я смогу убрать с пути всех остальных претендентов на победу, включая себя самоё, и таким образом обеспечить Питу венок победителя в Триумфальных Играх. И всё равно — чувство, которое я испытываю, так неожиданно и так чудесно, что я не хочу, чтобы оно исчезало, цепляюсь за него — пусть побудет со мной ещё хоть несколько мгновений!

А затем секущий песок, раскалённое солнце и зудящая кожа возвращают меня к действительности.

Все уже на ногах и наблюдают за приземляющимся на берег парашютом. Нам опять прислали хлеб. В точности то же самое, что и накануне. Двадцать четыре булочки из Дистрикта 3. Значит, всего тридцать три. Каждый из нас берёт по пяти штук, в запасе остаются восемь. Никто об этом не упоминает, но восемь идеально разделятся без остатка после того, как первый же из нас умрёт. Почему-то при свете дня весёленькая шуточка насчёт того, кто останется есть булочки, теряет всю свою соль.

Как долго ещё продержится наш союз? Думаю, никто не ожидал, что за такой короткий промежуток времени количество участников так сократится. Что, если я ошибаюсь насчёт того, что остальные защищают Пита? Может, всё вышло чисто случайно? Или, может, всё это была лишь стратегия — завоевать наше доверие, а потом запросто разделаться с нами? А может, рассчитывают на то, что я не пойму, что происходит... Хотя стоп, какое там «может»! Я действительно не понимаю, что происходит. А раз так, то нам с Питом пора смываться.

Я присаживаюсь на песок рядом с ним и жую свои булочки. По непонятным причинам, мне трудно поднять на Пита глаза. Наверно, всё из-за этих объятий и поцелуев прошедшей ночью... Хотя мы уже столько раз целовались, подумаешь, невидаль... Он, может быть, даже и не почувствовал никакой разницы! Наверно, на нас так действует то, что мы знаем — нам недолго осталось. А тут ещё столкновение противоположных интересов в отношении того, кто должен выжить в этих Играх!

После еды я беру его за руку и веду к воде.

— Пойдём. Я буду учить тебя плавать. — Мне надо увести его подальше от других, чтобы мы могли обсудить детали нашего побега. Сбежать будет не так-то просто: как только они сообразят, что мы вышли из союза, они немедленно начнут охоту на нас.

Если бы я действительно учила его плавать, то заставила бы снять пояс, поскольку тот держит на поверхности. Но сейчас-то какая разница? Так что я показываю ему основные приёмы и даю попрактиковаться по пояс в воде. Поначалу, как я замечаю, Джоанна не сводит с нас пристального взгляда, но в конце концов ей это надоедает, и она отправляется соснуть. Дельф плетёт из лиан новую сеть, Бити возится со своей проволокой... Время удирать.

Пока Пит осваивает плавание, я кое-что обнаруживаю. Последние струпья начали отшелушиваться. Осторожно натирая руку снизу доверху пригоршней песка, я счищаю оставшиеся чешуйки, и из-под них проглядывает новая, нежная кожа.

Я прерываю Питовы упражнения, притворяясь, что хочу показать ему, как избавиться от противных струпьев, и пока мы отскребаем друг друга, заговариваю о побеге.

— Слушай, осталось только восемь участников. Я думаю, самое время рвать когти, — бормочу я себе под нос, хоть и сомневаюсь, чтобы кто-либо из других трибутов слышал меня. Пит кивает. Я вижу: он обдумывает моё предложение. Взвешивает, каковы будут наши шансы на успех.

— Знаешь что, — говорит он. — Давай не будем откалываться до тех пор, пока Брут и Энобария не будут выведены из игры. Мне кажется, Бити как раз готовит для них что-то вроде ловушки. А потом, я обещаю, мы уйдём.

Что-то мне этот довод не кажется убедительным. Но, вообще-то, если мы разорвём союз сейчас, то за нами начнут охотиться сразу две группировки соперников. А может, и три — кто знает, что там замышляет Чафф? Да ешё и часы эти... И ещё нужно позаботиться о Бити. Джоанна только привела его ко мне, и если мы отколемся, она его наверняка прикончит. И тут я вспоминаю: Бити мне всё равно не спасти. Победителем может стать только один, и это должен быть Питер. К этой мысли придётся привыкнуть. Отныне я должна принимать решения, основанные только на соображениях о его выживании.

— Хорошо, — говорю я. — Мы останемся, пока не будет покончено с профи. Но на этом конец. — Я оборачиваюсь и машу Дельфу:

— Эй, Дельф, чеши сюда! Мы тут придумали, как снова сделать из тебя красавца!

Мы все трое принимаемся соскребать с себя струпья, помогая друг другу очищать спины. Теперь мы такие розовенькие, как небо над головой. Снова обмазываемся мазью, уж больно кожа кажется нежной и тонкой — враз обгоришь. Правда, зелень на гладкой коже выглядит и вполовину не так жутко, не говоря о том, что в лесу она послужит неплохим камуфляжем.

Бити подзывает нас к себе. Выясняется, что за все те часы, что он возился со своей проволокой, у него действительно вырисовался план.

— Я думаю, и все со мной наверняка согласятся, что нашей следующей задачей будет убрать Брута и Энобарию, — рассудительно говорит он. — Сомневаюсь, что они решатся вновь напасть в открытую, ведь мы значительно превосходим их числом. Как я полагаю, мы могли бы и сами поохотиться на них, но это опасная, изматывающая работа.

— Ты думаешь, они узнали про часы? — спрашиваю я.

— Даже если и нет, то скоро узнают. Хоть, может, не так детально, как мы. Но они наверняка знают, что по крайней мере в некоторых зонах происходит нечто странное и страшное, и повторяется оно согласно некой периодической схеме. К тому же тот факт, что наша последняя стычка была прервана вмешательством распорядителей Игр, конечно же, не прошёл для них незамеченным. Мы знаем: это была попытка дезориентировать нас. Брут и Энобария вполне могут задаться вопросом, почему так произошло, и это, в свою очередь, тоже может привести их к мысли, что арена представляет собой часы, — говорит Бити. — Так что, я думаю, нам лучше сделать ставку на то, чтобы завлечь их в ловушку.

— Погоди, дай я разбужу Джоанну, — говорит Дельф. — Она взбесится, если проспит такое важное дело.

— А может и нет, — бормочу я, имея в виду, что она и без того всё время как бешеная. Но не останавливаю Дельфа, потому что и сама была бы вне себя, если бы меня не допустили к обсуждению такого важного плана.

После того как Джоанна присоединяется к нам, Бити просит нас немного отойти, чтобы у него было пространство для работы, и принимается чертить на песке. Появляется круг, разделённый на двенадцать клиньев — арена. Она не изображена так точно и выверенно, как у Пита, а только небрежно набросана — сразу видно, у человека, который рисовал, на уме кое-что куда более сложное.

— Если бы вы были Брут и Энобария, зная то, что вы знаете о джунглях, какое место показалось бы вам самым безопасным? — спрашивает Бити. В его голосе не ощущается никакого снисходительного тона, но мне так и видится школьный учитель, помогающий детям якобы самим додуматься до ответа. Может, всё дело в разнице в возрасте, но скорее — в том, что Бити в миллион раз умнее каждого из нас.

— То, где мы сейчас, на берегу, — отвечает Пит. — Это самое безопасное место.

— Но тогда почему же они тогда не на берегу? — задаёт Бити следующий вопрос.

— Да потому что мы здесь! — нетерпеливо бросает Джоанна.

— Совершенно верно. Мы заняли берег. И куда бы вы теперь направились? — продолжает Бити.

Я раскидываю мозгами: так, джунгли — смертельная западня, берег занят врагом.

— Я бы спряталась у самого края джунглей. Так, чтобы сдёрнуть, если начнутся штучки распорядителей. И так, чтобы можно было следить за нами.

— И добывать еду, — добавляет Дельф. — В джунглях, конечно, полно всяких странных существ и растений. Но глядя на нас, я бы знал, что морскую живность можно есть не опасаясь.

Бити улыбается так, как будто мы даже превзошли его ожидания.

— Да, отлично! Вы всё понимаете правильно. А теперь вот что: наступает двенадцать часов. Что происходит ровно в полдень и ровно в полночь?

— Молния ударяет в дерево, — отвечаю я.

— Верно. Так вот что я предлагаю: после того, как молния ударит в полдень, но ещё до того, как то же самое случится в полночь, мы протянем мой провод от дерева к центральному водоёму, солёная вода которого, само собой, обладает большой электропроводностью. Когда молния ударит, электрический ток пробежит по проводу и ударит не только в воду, но и в окружающий озеро берег — он всё еще будет мокрым после десятичасовой волны. Все, кто будет в это время находиться в контакте с упомянутыми поверхностями, поджарятся, не сходя с места, — говорит Бити.

Долгая пауза. Мы перевариваем Битин план. Как для меня, так он звучит несколько фантастично, даже, пожалуй, совсем нереально. Хотя почему? Я видела тысячи разных ловушек и капканов. Эта — тоже всего лишь большой силок с применением достижений науки, разве не так? Может ли он сработать? Да как мы, трибуты, разбирающиеся только в рыбалке, древесине и угле, можем иметь какие-то соображения на этот счёт? Что мы вообще знаем о том, как обуздывается мощь небес?

Первым высказывается Пит.

— Способен ли этот провод в действительности проводить такую огромную энергию, Бити? На вид он какой-то непрочный... А вдруг он просто перегорит?

— О, конечно, он перегорит. Но не раньше, чем по нему пройдёт ток. Фактически, наш провод будет чем-то вроде бикфордова шнура. За исключением того, что по нему будет идти электричество, — отвечает Бити.

— Откуда ты знаешь? — фыркает Джоанна, явно не убеждённая его доводами.

— Потому что... да потому что это я его изобрёл... — говорит Бити, похоже, сам немного этому удивляющийся. — Вообще-то, это даже и не провод в нормальном понимании этого слова. Так же как наша молния — вовсе не обычная природная молния, а дерево — не совсем настоящее дерево. Ты знаешь о деревьях больше любого из нас, Джоанна. Разве не было бы это дерево сейчас полностью уничтожено?

— Точно, — хмуро бурчит она.

— О проводе не беспокойтесь — он нас не подведёт, — заверяет Бити.

— А где будем в это время находиться мы сами? — допытывается Дельф.

— В джунглях, достаточно глубоко, чтобы быть в безопасности, — отвечает Бити.

— Профи тоже будут в безопасности, ну разве что они ни с того ни с сего окажутся поблизости от воды, — резонно возражаю я.

— Это верно, — говорит Бити.

— И вся наша морская еда сварится... — говорит Пит.

— Даже больше, чем просто сварится, — соглашается Бити. — Скорее всего нам придётся вычеркнуть морепродукты из своего меню навсегда. Но ты же нашла в джунглях другие источники пищи, разве не так, Кэтнисс?

— Так. Орехи и крысы, — говорю. — А ещё у нас есть спонсоры.

— Ну, вот видите. Так что никаких проблем, — говорит Бити. — Но поскольку мы союзники, а задуманное потребует от каждого вложить максимум сил, то решение предпринять или нет нашу попытку, зависит от вашей воли — всех четверых.

Ну мы точно — как первоклассники. Совершенно неспособны высказать по поводу его предложения что-то существеннее, чем самые элементарные соображения. Большинство из которых, кстати, вообще ничего общего с его конкретным планом не имеют. Смотрю на других — у них на лицах полное замешательство.

— Ну и почему нет? — говорю. — Если план провалится, то мы на том же месте. Если сработает — у нас классный шанс расправиться с Энобарией и Брутом. И даже если у нас ничего не получится, кроме уничтожения морской живности, так ведь и они тоже потеряют источник пищи.

— Я за то, чтобы попробовать, — поддерживает меня Пит. — Кэтнисс права.

Дельф смотрит на Джоанну, вопросительно приподняв брови. Он не примет решения, не выслушав её.

— Ну ладно, — наконец молвит она. — Это всё же лучше, чем преследовать их в джунглях. И не думаю, что им удастся разгадать наш план, раз мы и сами ничего в нём не разумеем.

Бити хочет исследовать дерево, прежде чем приступить к работе. Судя по положению солнца, сейчас около девяти утра. Всё равно нам скоро придётся уйти со своего пляжа. Так что мы сворачиваем лагерь, переходим на тот берег, что граничит с сектором молний, и углубляемся в джунгли. Бити всё ещё слишком слаб, чтобы самостоятельно карабкаться вверх по склону, поэтому Пит и Дельф по очереди несут его. Джоанна идёт во главе — всё равно путь к дереву почти прямой, так что не заблудимся. К тому же, я с моими стрелами, в случае чего, принесу больше пользы, чем она, с её двумя топорами. Так что мне лучше всего идти замыкающим.

Плотный, сырой воздух незримой тяжестью давит на плечи. Никакого спасения с самого начала Игр! Лучше бы Хеймитч прекратил посылать нам этот дурацкий хлеб из Третьего дистрикта и прислал то же самое, но из Четвёртого, потому что за последние два дня с меня точно можно было бы собрать несколько вёдер пота; и хотя я ела сырую морскую рыбу, моему организму требуется соль. А ещё бы неплохо заиметь кусок льда! И стакан холоднющей-зубы-немеют воды... Конечно, спасибо за влагу из деревьев, но она той же самой температуры, что и всё вокруг: вода в солёном озере, воздух, другие трибуты и я сама. Мы все сейчас как большие распаренные куски тушёнки.

На подступах к дереву Дельф предлагает, чтобы я шла в голове нашего маленького отряда.

— Кэтнисс слышит силовое поле, — объясняет он Джоанне и Бити.

— Слышит силовое поле? — изумляется Бити.

— Только тем ухом, которое восстановили капитолийские лекари, — поспешно говорю я. Подумать только, кого я собираюсь провести этой сказкой — Бити! Он-то, конечно же, помнит, как сам показал мне способ распознать силовое поле, к тому же знает, само собой, что силовые поля услышать нельзя. Но как бы то ни было, свои вопросы по этой теме он оставляет при себе.

— Ну, тогда, конечно, пусть Кэтнисс идёт впереди, — говорит он после паузы, во время которой протирает запотевшие очки. — С силовыми полями шутки плохи.

Не узнать дерево, в которое ударяет молния, нельзя — оно башней возвышается над другими. Я срезаю гроздь орехов и прошу других подождать, пока сама медленно взбираюсь вверх по склону, швыряя орехи впереди себя. Но я почти сразу же различаю силовое поле, даже раньше, чем об него ударяется орех — оно всего метрах в пятнадцати. Мои глаза, обшаривающие заросли прямо по курсу, мгновенно выхватывают волнистое «окошко» — высоко вверху справа. Я бросаю орех перед собой и слышу шипение — значит, поджарился.

— Всего лишь оставайтесь ниже нашего дерева, и всё будет в порядке, — предупреждаю я остальных.

Мы распределяем обязанности. Дельф охраняет Бити, пока тот исследует ствол, Джоанна извлекает из других деревьев воду, Пит собирает орехи, я охочусь поблизости. Похоже, что древесные крысы не боятся людей, так что я легко и быстро добываю три штуки. Рёв десятичасовой волны напоминает мне, что пора возвращаться. Вернувшись к своим сотоварищам, я свежую добычу. Затем провожу по земле черту в паре метров от силового поля — чтобы никто, зазевавшись, ненароком не угодил в него, и мы с Питом усаживаемся поджаривать орехи и кусочки крысиного мяса.

Бити по-прежнему ковыряется у дерева; что он там делает — ума не приложу. Вроде что-то меряет. В один прекрасный момент он отщипывает кусочек коры, подходит к нам с Питом и швыряет свою щепку в силовое поле. Та отлетает и падает на землю. Некоторое время она тлеет, потом возвращается к своему прежнему цвету.

— Ну что ж, многое становится ясным, — говорит Бити. Я бросаю взгляд на Пита и не могу удержаться, чтобы не прыснуть, потому что ничего не становится ясным — никому, кроме Бити.

В этот момент до наших ушей доносится постепенно набирающий силу щёлкающий звук. Он приходит из сектора, смежного с нашим. Значит, пробило одиннадцать. Щёлканье гораздо громче в джунглях, чем на берегу, где мы слышали его накануне. Мы сосредоточенно прислушиваемся.

— На машины не похоже, — решительно говорит Бити.

— Я думаю, это какие-то насекомые, — соглашаюсь я. — Жуки какие-нибудь.

— Что-то с клешнями, — добавляет Дельф.

Звук нарастает, словно наши тихие разговоры подсказали ему, что здесь есть чем поживиться. Что бы там ни щёлкало, уверена, что ему ничего не стоит в несколько секунд снять всё мясо с наших косточек.

— Нужно убираться отсюда по-добру по-здорову, — говорит Джоанна. — До светопреставления остаётся меньше часа.

Однако далеко мы не отходим. Всего лишь до такого же точно дерева в секторе кровавого дождя. Мы устраиваем что-то вроде пикника: рассаживаемся, угощаемся тем, что добыли в джунглях и ждём удара молнии, означающего, что наступил полдень. Когда щёлканье начинает стихать, Бити просит меня забраться повыше в крону. Оттуда я вижу, как ударяет молния, ослепительная даже в ярких лучах солнца. Всё «наше» дерево охвачено ярким бело-голубым свечением, заставляющим окружающий воздух трещать электрическими разрядами. Я соскальзываю вниз и рассказываю Бити о своих наблюдениях. Бити, кажется, доволен, хотя мой доклад не отличается особой научностью.

Мы кружным путём возвращаемся на берег десятичасового сектора. Песок, гладкий и мокрый, как будто вылизан недавней волной. Всю вторую половину дня Бити занимается своим проводом, а мы по большей части бьём баклуши. Поскольку это его оружие, а мы, все остальные, должны всецело полагаться на то, что он владеет им в совершенстве, то у всех возникает забавное чувство, будто нас пораньше отпустили из школы.

Поначалу мы все по очереди подрёмываем в тени крайнего ряда деревьев, но ближе к вечеру все возбуждены и не находят себе места. Мы решаем, что раз нам больше не придётся лакомиться морской живностью, то надо напоследок устроить себе праздник живота. Под умелым руководством Дельфа мы ловим трезубцем рыбу и собираем моллюсков, даже ныряем за устрицами. Это занятие нравится мне больше всего, и не потому, что я большая любительница устриц. Я ела их всего один раз, в Капитолии, и не в восторге от этих сгустков соплей. Просто в глубине, под водой, так здорово, так волшебно-красиво, как будто находишься в другом мире. Вода кристально прозрачна, в ней носятся стайки яркоокрашенных рыбок, а песчаное дно всё усеяно диковинными морскими цветами.

Джоанна стоит на часах, а мы — Дельф, Пит и я — чистим и сортируем свою добычу. Пит как раз ухитрился открыть устрицу и издаёт лёгкий смешок:

— Эй, вы только гляньте! — Он показывает нам прекрасную сияющую жемчужину размером с горошину. — Ты знаешь, — с совершенно серьёзной миной обращается он к Дельфу, — если на уголь как следует надавить, он превращается в жемчуг!

— Не мели ерунды, — пренебрежительно бросает Дельф. А я сгибаюсь пополам от смеха, вспомнив как эту самую ерудну молола Эффи Бряк, представляя нас капитолийской публике в прошлом году, когда нас ещё никто не знал. Дескать, мы — это уголь, под бременем нашего тяжкого бытия ставший жемчугом. Красота, выросшая из страдания.

Питер промывает жемчужину в воде и преподносит мне: «Это тебе». Я держу её на раскрытой ладони и любуюсь радужными переливами, которыми она играет в солнечных лучах. Конечно, я принимаю подарок. Недолгие оставшиеся часы моей жизни она будет со мной. Последний подарок Пита. Единственный, который я могу принять без возражений. Может, она придаст мне сил в самый решающий момент...

— Спасибо, — говорю я, зажимая жемчужину в кулаке. Я твёрдо смотрю в синие глаза человека, который отныне будет моим главным противником, человека, который будет спасать мою жизнь любой ценой. И мысленно я обещаю себе, что из его планов ничего не выйдет.

Веселье исчезает из этих глаз, и они так пристально смотрят в мои собственные, как будто хотят проникнуть в самую потаённую глубь моих мыслей.

— Медальон не подействовал? — спрашивает Питер, хотя Дельф сидит тут же, рядом. И весь Панем может слышать его слова. — Кэтнисс?

— Подействовал, — роняю я.

— Но не так, как мне бы хотелось, — говорит он, отводя взгляд. После этого единственное, что удостаивается его внимания — это устрицы.

И как раз перед тем, как мы собираемся приняться за еду, появляется парашют с двумя добавлениями к нашему меню: горшочек с пряным острым соусом и ещё одна порция булочек из Дистрикта 3. Дельф, само собой, немедленно пересчитывает их.

— Их опять двадцать четыре, — говорит он.

Итого тридцать две булочки. Каждый из нас берёт себе по пяти штук, семь в остатке. Их никогда не разделишь поровну. Это хлеб только на одного.

Солоноватая рыба, сочные моллюски... Даже устрицы, политые соусом, кажутся не такими противными. Мы налопываемся так, что никто уже не в состоянии проглотить ни кусочка, и всё равно у нас ещё остаётся порядочно еды. Долго она не протянет, так что мы бросаем всё несъеденное обратно в озеро, чтобы не досталось профи — ведь мы скоро отсюда уйдём. О рассыпанных повсюду створках раковин ни у кого не болит голова — их всё равно смоет волной.

Больше нечего делать, кроме как ждать. Я и Пит сидим у линии прибоя, рука в руке, и молчим. Вчера вечером он сказал всё, что намеревался сказать, но это никак не изменило моего настроя. И ничто из того, что могла бы сказать ему я, не повлияет на его решение. Время многозначительных подарков миновало.

Однако переливчатая жемчужина, завёрнутая вместе с желобком и мазью в накрепко привязанный к поясу серебряный парашютик, останется здесь, со мной. Надеюсь, она когда-нибудь попадёт в Двенадцатый дистрикт.

Я думаю, мама и Прим догадаются вернуть её Питу, прежде чем похоронят меня.

26.

Звучит гимн, но сегодня на небе нет ничьих лиц. Публика заволнуется, публике захочется крови. Однако, похоже, Битина западня вызывает неподдельный интерес, раз даже распорядители Игр не вмешались со своими штучками-дрючками. Им, наверно, тоже любопытно узнать, что же из этого выйдет.

Когда по нашему совместному мнению — моему и Дельфа — время подходит к девяти часам, мы покидаем наш усыпанный створками раковин лагерь, переходим на берег двенадцатичасового сектора и при молочном свете луны не торопясь понимаемся к «нашему» дереву. Идти труднее, чем утром — из-за тяжести в туго набитых животах одышка даёт себя знать раньше, чем положено. Начинаю раскаиваться, что пожадничала и съела лишнюю дюжину устриц.

Бити просит Дельфа помочь ему, остальные стоят на страже. Бити отматывает проволоку метр за метром, пока ещё не закрепляя её на дереве. Он велит Дельфу плотно обмотать ею какую-то палку и кладёт её на землю. Потом они становятся по обе стороны от дерева, и передают катушку друг другу, круг за кругом обвивая ствол. Поначалу кажется, что они делают это наобум, но потом в лунном свете я вижу, что провод на той стороне, где Бити, образует причудливый узор, похожий на лабиринт. Интересно, это действительно имеет значение — как расположен провод, или Бити только хочет вызвать дополнительный интерес зрителей. Бьюсь об заклад на что угодно, что большинство из них разбирается в электричестве как свинья в апельсинах, то есть примерно так же, как и я.

Работа по закреплению провода на стволе закончена, как раз когда мы слышим рёв волны. Мне так и не удалось точно высчитать, когда именно в промежутке между десятью и одиннадцатью она возникает. Ведь она сначала должна набраться, вздыбиться, потом идёт сама волна, потом наступает время последствий прилива. Судя по небу, это происходит что-то около половины одиннадцатого.

Вот когда Бити раскрывает свой план полностью. Поскольку я и Джоанна умеем предвигаться по лесу ловчее всех остальных, он хочет, чтобы мы взяли катушку и пронесли её через джунгли, разматывая на ходу. Мы должны проложить её поперёк берега нашего клина и погрузить катушку вместе со всем, что на ней останется, глубоко в воду, убедившись, что она утонула. После чего бежать обратно в джунгли. Если мы отправимся прямо сейчас, не мешкая, мы наверняка успеем добраться до безопасного места вовремя.

— Я пойду с ними и буду охранять их! — немедленно отзывается Пит. После того эпизода, с жемчужиной, я уверена, он ещё меньше, чем когда-либо склонен выпускать меня из виду.

— Ты слишком медлителен. Кроме того, ты мне нужен здесь. Кэтнисс будет на страже, — говорит Бити. — У нас нет времени на препирательства, прошу прощения. Если девушки хотят выйти из этой передряги живыми, они должны уйти прямо сейчас. — И он вручает катушку Джоанне.

Мне этот план нравится не больше, чем Питу. Ну как я смогу защитить его, если буду от него кто знает где? Однако Бити тоже прав. Питу с его ногой никогда не справиться с задачей вовремя. Мы с Джоанной самые быстрые и самые ловкие при передвижении по неровной почве джунглей. Выбора у нас нет. И если уж на то пошло, единственный, кому я здесь полностью доверяю, кроме Пита, — это Бити.

— Всё нормально, — говорю я Питу. — Мы только бросим катушку в воду и тут же обратно.

— Да не в зону молний! — напоминает Бити. — Держите направление на то дерево, которое в секторе с часу до двух. И если увидите, что не успеваете, то передвиньтесь на один клин дальше. Даже и не думайте вернуться назад, на берег до тех пор, пока я не определю размер нанесённого нами ущерба.

Я сжимаю лицо Пита в своих ладонях.

— Не беспокойся. Увидимся в полночь. — Целую его и прежде чем он пустится в возражения, разжимаю руки и поворачиваюсь к Джоанне. — Готова?

— С чего мне быть неготовой? — передёргивает она плечами. Ей так же не улыбается быть со мной в одной команде, как и мне — с нею. Но мы все, похоже, попались в ловушку Бити. — Ты охраняешь, я разматываю. Потом можем поменяться.

Без дальнейших препирательств мы устремляемся вниз по склону. Вообще-то, можно сказать, что мы и не препираемся вовсе. Мы отбегаем на довольно приличное расстояние, одна разматывает проволоку, другая следит за окружающим. Примерно на полпути вниз мы слышим постепенно нарастающее пощёлкивание, сообщающее о том, что время уже перевалило за одиннадцать.

— Нам бы лучше поторопиться, — говорит Джоанна. — Мне бы хотелось быть как можно дальше от этого грёбаного озера, прежде чем начнётся свистопляска с молниями. А то вдруг Вольтанутый напутал чего!

— Давай я немного понесу катушку, — предлагаю я. Разматывать и укладывать провод — работа потяжелее, чем несение охраны, а Джоанне уже давно требуется передышка.

— Держи, — и она передаёт мне катушку.

И её, и мои руки как раз встречаются на металлическом цилиндре, когда мы ощущаем слабую вибрацию. Внезапно тончайшая золотистая проволочка, уходящая вверх по склону, прыгает на нас, отскакивает, скручивается в беспорядочные петли и обвивается вокруг наших запястий. Оборванный конец змеится у наших ног.

Достаточно секунды, чтобы осознать эту неожиданную и быструю перемену в ходе событий. Мы с Джоанной смотрим друг на друга, но ни одна из нас не в силах произнести ни слова. Выше по склону кто-то обрезал проволоку. И в любую секунду готов налететь на нас.

Моя рука выдёргивается из проволочной петли, и не успеваю я ухватиться за оперение одной из стрел, как металлический цилиндр с силой врезается мне в голову. Следующее, что я осознаю, — это что лежу на спине среди лиан с невыносимой болью в левом виске. Что-то не так с моими глазами. Я никак не могу их сфокусировать, картина перед моим взором как бы вибрирует, то затуманиваясь, то проясняясь. Пытаюсь из двух плывущих в небе лун сделать одну. Получается плохо. Дышать тоже тяжело, и вскоре становится ясно почему: Джоанна сидит у меня на груди, прижимая мои плечи своими коленями.

Ощущаю удар по своему левому предплечью. Пытаюсь вырваться, но сил не хватает. Джоанна вонзает что-то, думаю, кончик своего ножа, мне в руку, и при этом вращает его, как будто расковыривая рану. Мучительное, страшное ощущение, будто из меня что-то вырывают. По запястью бежит горячая жидкость, заливая ладонь. Джоанна отбрасывает мою руку, и кровь забрызгивает левую половину моего лица.

— Лежи и не дёргайся! — шипит она. Потом я больше не чувствую её веса на своём теле. Я остаюсь одна.

«“Лежи и не дёргайся?” — повторяю я про себя. — Что... что происходит?» Плотно зажмуриваю глаза, отключая сознание от ненадёжного, неустойчивого внешнего мира. Пытаюсь сообразить, в какую же это я передрягу попала.

Всё, что мне приходит на ум, это слова Джоанны тогда, на берегу, когда она толкнула Люси на песок: «Лежи и не высовывайся, поняла?» Но она не нападала тогда на Люси! Не так, как на меня. Да ведь я же и не Люси. Я-то не Шизик. «Лежи и не высовывайся, поняла?» — эхом раздаётся в моей голове.

Слышны шаги. Две пары ног. Тяжёлые, даже не пытающиеся скрыть своего присутствия.

Голос Брута:

— Она всё равно что мертва! Да где ты там, Энобария! — Ноги утопывают в ночь.

Я мертва? Мои мысли плавают, то погружаясь в глубину бессознательного, то выныривая на поверхность, ищут ответа... Неужто я всё равно что мертва? В моём положении с этим вряд ли можно поспорить. Фактически, мысли в моей бедной голове еле-еле шевелятся. Вот что мне известно: Джоанна напала на меня — заехала мне цилиндром по черепу. Воткнула мне нож в руку, наверно, с целью повредить артерии и вены, но тут появились Брут с Энобарией и помешали ей прикончить меня.

Союз приказал долго жить. Дельф и Джоанна, должно быть, сговорились расправиться с нами сегодня ночью. Вот так и знала, что надо было отколоться от остальных этим утром! Не знаю, на чьей стороне Бити, но я — я превратилась в дичь, на которую полным ходом идёт охота. И Питер тоже.

Питер!

Мои глаза в панике распахиваются. Питер будет ждать у дерева, ничего не подозревая, не ожидая нападения... Да, может, Дельф уже его убил! «Нет!» — шепчу я. Провод был перерезан кем-то из трибутов-профи не так далеко от нас. Дельф с Бити и Питом — они не могут знать, что происходит здесь, внизу. Они, должно быть, только пытаются сообразить, что случилось, почему натяжение провода ослабло и тот даже, возможно, возвратился и ударился о ствол. Вряд ли это может служить сигналом для начала резни, так ведь? Скорее всего, Джоанна просто решила, что пора порвать союз с нами. Убить меня, сбежать от профи. Потом бросить Дельфа в драку, причём чем скорее, тем лучше.

Ну не знаю я, не знаю! Единственное, что я твёрдо осознаю — это то, что мне надо вернуться к Питу и любой ценой не дать ему умереть. Всю мою волю я направляю на то, чтобы сначала сесть, а потом, перебирая руками по стволу стоящего рядом дерева, подняться на ноги. Просто везёт, что мне есть за что ухватиться, потому что джунгли вокруг меня так и раскачиваются туда-сюда. Внезапно я корчусь и меня неудержимо рвёт; извергаю всё, что съела за ужином, давлюсь и тужусь до тех пор, пока в моём нутре не остаётся ни единой устрицы. Потом, дрожа и обливаясь потом, оцениваю состояние своих бренных останков.

Стоит мне поднять свою повреждённую руку, как кровь брызжет мне в лицо, и мир перед глазами снова содрогается. Опять зажмуриваюсь и прислоняюсь к дереву, дожидаясь, когда всё вновь устаканится. После этого делаю несколько осторожных шагов к соседнему дереву, срываю лоскут мха и, стараясь не смотреть на рану, туго обвязываю руку. О, лучше. Совершенно определённо. То есть если не видеть рану, то так лучше. Потом позволяю другой руке ощупать голову. Обнаруживаю там огромную шишку, но крови вытекло не много. Очевидно, у меня есть какие-то внутренние повреждения, но смерть от потери крови мне не грозит. По крайней мере, не голова будет тому виной.

Вытираю ладони мхом. Ну вот. Теперь можно попробовать дрожащей, повреждённой левой рукой поднять лук. Прижимаю паз на конце стрелы к тетиве. И заставляю свои ноги двигаться вверх по склону.

Питер... Моё последнее желание умирающего. Мой обет. Не дать ему погибнуть. И тут меня осеняет: конечно, он жив — ведь пушка-то не стреляла! На сердце у меня становится чуть легче. Может, Джоанна всё же действовала на свой страх и риск, зная, что Дельф тотчас присоединится к ней, как только она ясно выкажет свои намерения. Хотя кто его знает, что происходит между этими двумя подозрительными личностями. Вспоминаю, как он смотрел на неё в ожидании её решения, прежде чем самому поддержать план Бити. Просто их альянс гораздо сильнее любого другого, он основан на годах дружбы или кто там знает, чего ещё... Так что если Джоанна решила расправиться со мной, доверять Дельфу я больше не вправе.

Я прихожу к этому решению за несколько секунд до того, как слышу, что кто-то стремглав несётся вниз по склону, направляясь прямо ко мне. Ни Пит, ни Бити не смогли бы так двигаться. Я ныряю за завесу лиан, и как раз вовремя: мимо пролетает Дельф. Его кожа, намазанная буро-зелёной мазью, придаёт ему сходство с призраком; он с оленьей грацией прыгает сквозь подлесок. Вскоре он добегает до того места, где на меня напала Джоанна, и, должно быть, видит на земле лужу крови. «Джоанна! Кэтнисс!» — взывает он. Я стою не шевелясь, пока он не удаляется в ту сторону, где исчезли Джоанна и профи.

Двигаюсь так быстро, как только можно двигаться, не послав окружающий мир в очередной сумасшедший хоровод. Сердце несётся вскачь, и каждый его удар тупой болью отзывается в голове. Пощёлкивания нехороших насекомых, по всей вероятности, возбуждённых запахом крови, становится всё громче и громче, пока не сливаются в моих ушах в сплошной оглушительный треск. Хотя стой. Может, этот у меня в ушах так звенит? Меня же изо всех сил звезданули по голове, ничего удивительного. Ладно, всё равно до тех пор, пока эти твари не успокоятся, я ничего не выясню. А как только они успокоятся, начнётся пляска молний. Мне нужно двигаться быстрей. Там ждёт меня Пит.

Бум! Выстрел из пушки заставляет меня резко остановиться. Кто-то погиб. При всей царящей вокруг смертоубийственной суматохе это может быть кто угодно. Но кто бы это ни был, я уверена, смерть этого человека развяжет войну всех против всех, там, в ночи. Каждый примется убивать без разбору всех, кто попадётся под руку, и только потом раздумывать, зачем убил. Вынуждаю свои ноги припустить бегом.

Но тут они в чём-то запутываются, и я растягиваюсь на земле. Чувствую, как что-то обвивает моё тело, какие-то тенёта туго стягиваются вокруг меня. Сеть! Наверняка, одна из тех искусно сплетённых сетей, на которые Дельф такой мастер! Он расставил её здесь, чтобы поймать меня, и сейчас, конечно же, ждёт со своим трезубцем где-нибудь поблизости! Некоторое время я мечусь, добиваясь лишь того, что сеть затягивается ещё туже, но тут в лунном свете передо мной мелькает то, что я приняла за сеть. Озадаченная, я поднимаю руку и вижу, что она опутана поблёскивающей золотистой проволокой. Никакая это не сеть, и Дельф тут вообще ни при чём. Это проволока Бити. Я осторожно поднимаюсь на ноги и обнаруживаю, что попалась в беспорядочное сплетение витков провода, прикреплённого к стволу «нашего» дерева — когда его перерезали, он тоже отскочил и весь перепутался. Медленно высвобождаюсь из его объятий, отступаю в сторону, чтобы снова не попасться, и продолжаю бег вверх по склону.

С одной стороны, я на верной дороге, значит, удар по голове не лишил меня чувства направления, не дезориентировал. Это хорошо. С другой стороны, провод напомнил мне, что скоро начнётся свистопляска молний. Всё ешё слышу милых жучков, но не стало ли их кровожадное щёлканье стихать?

Провод сейчас слева, я держусь примерно в метре от него. Он — моя путеводная нить, но на бегу я тщательно слежу за тем, чтобы не прикасаться к нему. Если насекомые и вправду утихают, а первая молния вот-вот ударит в «наше» дерево, то вся её энергия пройдёт по этому проводу и все, кто будет в контакте с ним, умрут на месте.

Наконец, в поле моего зрения оказывается дерево с украшенным золотом стволом. Я замедляю бег, стараясь двигаться украдкой, невидимо и неслышно, да куда там! Счастье ещё, что я вообще могу держаться на ногах. А где же все? Никого. И ни единого признака, что здесь кто-то есть. «Питер?» — негромко зову я. — «Питер?»

Мне отвечает такой же тихий и жалобный стон. Мечусь во все стороны и нахожу кого-то, валяющегося на земле чуть выше по склону. «Бити!» — вскрикиваю я. Торопливо подлетаю и опускаюсь на землю рядом с ним. Стон не был ответом на мой зов, он, должно быть, сорвался с его уст сам собой — Бити без сознания. Но что странно — на нём нет ран, если не считать пореза на локте. Хватаю клок мха и кое-как обматываю им локоть Бити, затем пытаюсь привести его в себя.

— Бити! Бити, что происходит? Кто тебя порезал? Бити!

Трясу его, как куклу, — так нельзя трясти раненого, но я трясу, потому что потеряла голову и не знаю, что делать. Он снова издаёт жалобный стон и поднимает руку, как будто прося пощады.

И тут я замечаю — у него в руке нож, думаю, один из тех, что раньше носил Пит. На нож не слишком туго намотан провод.

Заинтригованная, я встаю и приподнимаю провод, убеждаясь, что другой его конец прикреплён к дереву. Это наводит меня на мысль, что это тот самый короткий отрезок проволоки, который Бити обмотал вокруг палки и оставил лежать в стороне ещё до того, как принялся украшать золотой проволокой ствол дерева. Я думала, что этот отрезок нужен для чего-то жутко электрического, почём мне знать, чего. Что его специально оставили в запасе на случай какой-нибудь нужды. Но этого не произошло, отрезок остался нетронутым — в нём, должно быть, добрых двадцать-двадцать пять метров.

Я бросаю пристальный взгляд в сторону вершины холма и обнаруживаю, что мы всего в нескольких шагах от силового поля. Вон там предательское «окошко» — высоко вверху справа, точно там же, где оно было сегодня утром. Что Бити такое натворил? Он что — пытался воткнуть нож в силовое поле, таким же образом, как это сделал Пит, правда, ненамеренно? А причём здесь тогда провод? У Бити явно был запасной план. Наверно, это он и есть. Если бы зарядить воду электричеством не вышло, что б он собирался делать? Неужели хотел направить всю гигантскую энергию молнии в силовое поле? И что бы из этого получилось? Ничего? Или куча всякого интересного? Например, трибуты-гриль. Силовое поле, как я понимаю, это тоже энергия почти в чистом виде. То поле, что находилось в Тренировочном центре, было невидимым, прозрачным. Здешнее же каким-то образом даёт зеркальное отражение джунглей. Но я видела, что поле подалось, когда в него ударил нож Пита и когда воткнулась моя стрела. Реальный мир находится непосредственно по ту сторону поля.

В моих ушах больше не звенит. Значит, треск всё же издавали насекомые. Я теперь в этом твёрдо уверена, потому что они быстро замирают, и больше я уже ничего не слышу, кроме обычных звуков джунглей. От Бити никакого толку. Я даже привести его в чувство не могу. Не могу и спасти его жизнь. Не знаю, что он собирался делать с ножом и проводом, а он не в состоянии просветить меня. Мох на моей руке насквозь пропитался кровью. Больше незачем себя обманывать: голова у меня так кружится, что не пройдёт и минуты, как я тоже потеряю сознание. Мне необходимо убраться от этого дерева, а потом...

— Кэтнисс! — слышу я его голос, доносящийся откуда-то издалёка. Да что ж он такое делает? Ведь от уже должен был раскусить, что теперь все охотятся за нами! — Кэтнисс!

Я не смогу защитить его. Я не в состоянии двигаться быстро, да и далеко мне тоже не уйти. Смогу ли я стрелять — это, мягко говоря, под очень большим вопросом. Тогда я делаю то единственное, что может отвлечь внимание противников от Пита.

— Питер! — принимаюсь я вопить. — Пит, я здесь! Сюда, Пит! — Да, я отвлеку на себя всех, кто окажется поблизости. Подальше от Пита, поближе к себе и к дереву, которое очень скоро само по себе станет оружием. — Я здесь, здесь! — Он точно не успеет. С его ногой, да ещё ночью — нет, не успеет. — Питер!

Сработало! Слышно, как они приближаются. Их двое — с треском прорываются сквозь заросли. Мои колени подгибаются, я опускаюсь на землю рядом с Бити, усаживаюсь на пятки и поднимаю лук со стрелой наизготовку. Если я расправлюсь с ними, сможет ли Пит тогда выжить в борьбе с оставшимися?

Наконец, они добираются до дерева — Энобария и Дельф. Я скрыта от их взоров: сижу выше них по склону, а кожа покрыта маскирующим слоем мази. Целюсь в шею Энобарии. Если мне повезёт, то когда я прикончу её, Дельф укроется за деревом как раз перед ударом молнии. А он может случиться в любую секунду: насекомых уже не слышно, только случайные щелчки то там, то сям. Я могу их сейчас убить. Обоих.

Ещё один выстрел из пушки.

— Кэтнисс! — Голос Пита отчаянно зовёт меня. Но в этот раз я не отвечаю. Оттуда, где лежит Бити, доносится его еле слышное дыхание. И он, и я скоро умрём. Дельф и Энобария тоже умрут. А Пит жив. Пушка стреляла два раза. Брут, Джоанна, Чафф. Двое из них тоже мертвы. Так что у Пита будет только один соперник, которого ему придётся убить. Это самое большее, что я могу сделать для него. У Пита останется только один враг.

Враг. «Враг». Слово вызывает к жизни совсем недавнее воспоминание. То странное выражение на лице Хеймитча. «Кэтнисс, когда ты будешь на арене...» — Дальше косой взгляд, хмурая, опасливая гримаса. «То что?» — ощетиниваюсь я, чувствуя подспудное обвинение в чём-то. «Помни, кто твой истинный враг, — говорит Хеймитч. — Вот и всё».

Это последнее наставление Хеймитча. Почему оно вдруг всплыло у меня в сознании? Я всегда знала, кто мой истинный враг. Кто обрекает нас на голодную смерть, кто мучает и убивает нас на арене. Кто скоро убьёт всех, кого я люблю.

Мой лук опускается, когда до меня доходит смысл слов Хеймитча. Да, я знаю, кто мой враг. И это не Энобария.

Наконец-то я понимаю, зачем Бити нож. Мои слабеющие руки снимают провод с рукоятки, обвивают его вокруг стрелы прямо над оперением и надёжно закрепляют его там с помощью узла, которому меня научили на тренировке.

Я встаю и разворачиваюсь к силовому полю. Теперь меня хорошо видно, но мне плевать. Единственное, что меня заботит — это куда направить остриё моей стрелы. Куда бы его направил Бити, если бы был способен выбирать? Мой лук поднимается по направлению к тому самому «окошку», к прорехе, к... как они его назвали? «Брешь в броне»? Я посылаю стрелу в полёт, вижу, как она находит свою цель и исчезает. За нею тянется золотая нить.

Волосы у меня на голове встают дыбом, и в дерево ударяет молния.

Пучок белого пламени бежит вверх по проводу, и на короткое мгновение купол над головой вспыхивает ослепительным голубым светом. Меня бростает навзничь, моё тело беспомощно, парализовано, глаза вытаращены, сверху сыплется всякая мелкая дрянь. Я не могу добраться до Пита. Даже до своей жемчужины не могу дотянуться. Изо всех сил напрягаю глаза, чтобы запечатлеть в памяти последнюю прекрасную картину и унести её с собой.

Как раз перед тем, как всё вокруг начинает взлетать на воздух, в небе надо мной загорается звезда.

27.

Такое впечатление, что мир вокруг разом летит вверх тормашками. Земля взрывается фонтанами из дёрна и обрывков растений. Деревья охвачены огнём. Даже небо сплошь покрывается яркими разноцветными вспышками. Сначала никак не могу понять, почему это и небо тоже взрывается, но потом соображаю, что это просто фейерверк, устроенный хозяевами Игр, тогда как здесь, внизу, идёт настоящее всеобщее разрушение. Это они чтобы повеселее было, на случай если публика недостаточно увлечена зрелищем уничтожения арены и последних оставшихся в живых трибутов. Или, наверное, чтобы празднично расцветить наш кровавый конец.

Оставят ли они хоть кого-нибудь в живых? Будет ли у Семьдесят пятых Голодных Игр вообще какой-нибудь победитель? Может и нет. В конце концов, эти Триумфальные игры задумывались в качестве... Как там зачитывал президент Сноу...

«...напоминания мятежникам, что даже сильнейшие из них не в состоянии превзойти мощь Капитолия...»

Даже сильнейший из сильных не достигнет успеха. Так, возможно, с самого начала и задумывалось, что в этих Играх победителя не будет? А скорее всего, что это мой последний мятежный поступок вынудил их пойти на крайние меры.

Спасти? Да я, скорее, лишила его последнего шанса на спасение, обрекла на смерть, разрушив силовое поле. Возможно, если бы мы все играли по правилам, они бы и оставили его в живых...

Вдруг надо мной неизвестно откуда без всякого предупреждения появляется планолёт. Если бы сейчас было тихо, и где-нибудь поблизости водились сойки-пересмешницы, то я могла бы услышать, как затихают джунгли, а потом птицы начинают встревоженно покрикивать, предупреждая о появлении планолёта из Капитолия. Но мои уши не в состоянии уловить что-либо столь тонкое в этом хаосе взрывов и грохота.

Из брюха планолёта вываливается захват, зависает прямо над моей головой, металлические когти скользят мне под спину. Я хочу кричать, проломиться сквозь когти, бежать стремглав отсюда, но не могу пошевельнуться. Ничего не могу сделать, кроме как горячо надеяться, что отдам концы прежде, чем попаду в лапы тем тёмным, смутным фигурам, что поджидают меня наверху. Они уж точно спасли мне жизнь не для того, чтобы напялить мне на голову венок победителя, а для того, чтобы умертвить меня медленно, со вкусом и при всеобщем обозрении.

Ну вот, мои наихудшие предположения подтвеждаются: первое лицо, которое я вижу на борту планолёта, принадлежит Плутарху Хевенсби, Главному Распорядителю. М-да, во что я превратила его прекрасные Игры с их образцовыми часами и полем битвы, полным победителей! Он, конечно, поплатится за свою промашку, может, даже и головой, но перед этим он насладится видом моей смерти. Вот он протягивает ко мне руку, наверно, чтобы ударить. Но он делает кое-что похуже:указательным и большим пальцем опускает мне веки. Теперь я приговорена метаться в страхе в темноте, теперь я даже не смогу увидеть, что они собираются со мной сделать!

Сердце бьётся так тяжело, что кровь начинает литься из-под моего мохового бинта. Мысли путаются всё больше. Может, мне всё-таки удастся умереть от потери крови прежде, чем они успеют меня откачать? Мысленно я шепчу слова благодарности Джоанне Мейсон за отлично проделанную работу по продырявливанию моего тела, и теряю сознание.

Когда я медленно пробуждаюсь к жизни, то чувствую под собой набивную поверхность операционного стола. В левую руку мне загнали иглы капельниц — ощущение не из приятных. Понятно, поддерживают во мне жизнь, потому что если я уйду тихо, без шума и гама, это будет моя победа. Я по-прежнему не могу двинуться, не в состоянии ни поднять веки, ни шевельнуть головой. Но попробовала слегка подвигать правой рукой и — ура! — она чуть шевельнулась. Просто шлёпнула меня вдоль туловища, как плавник, или, вернее, как дубинка. Никакой координации движений, непонятно даже, есть ли у меня пальцы. И тем не менее, мне удаётся перебросить эту руку на другую сторону и вырвать иглы из левой руки. Раздаётся тревожный звонок, но я не успеваю увидеть, кто пришёл на его зов — отключаюсь.

В следующий раз, когда я прихожу в себя, мои руки крепко привязаны к столу, а иголки возвращены на прежнее место. Однако я могу открыть глаза и даже чуть приподнять голову. Я лежу в большой комнате с низким потолком и серебристым освещением. В комнате два ряда кроватей друг напротив друга. Я слышу чьё-то дыхание, наверняка, наш брат, победитель. Прямо напротив себя я вижу Бити, а вокруг него — около десятка разных мудрёных машин. «Да дайте же нам умереть спокойно!» — мысленно кричу я. Голова моя тяжело падает назад, на стол, и я вновь проваливаюсь в забытьё.

Когда я окончательно — или во всяком случае, на то похоже — выхожу из забытья, мои руки-ноги уже свободны. Поднимаю руку. Выясняется, что пальцы у меня всё-таки имеются и даже снова двигаются согласно моим желаниям. Я с усилием сажусь и придерживаюсь руками за набивную поверхность стола до тех пор, пока комната не перестаёт расплываться перед глазами. Левая рука ещё забинтована, но капельницу уже убрали и иглы болтаются на штативе рядом с кроватью.

Я одна, если не считать Бити, который так и лежит напротив меня в окружении своей армии машин. А где же другие? Пит, Дельф, Энобария и... кто же ещё? Должен ведь быть ещё один, верно? Джоанна, Чафф или Брут — кто-то из них был жив, когда началась бомбардировка. Уверена, что из нас всех сделают образцово-показательную отбивную. Но куда же они тогда подевали остальных? Уже перевели из больницы в кутузку?

«Питер...» — шепчу я. Защитить его — вот всё, чего мне хотелось. И я сделаю это. Поскольку мне не удалось спасти его, сохранив ему жизнь, я должна его найти и убить до того, как капитолийские палачи придумают для него особо жестокую казнь. Спускаю ноги со стола и оглядываюсь в поисках оружия. На столике у кровати Бити в пластиковой стерильной упаковке лежат шприцы. Отлично. Всё, что мне нужно — это воздух и точный укол в одну из вен Пита.

Мгновение выжидаю, раздумывая, не подарить ли смерть и Бити. Но если я это сделаю, взвоют мониторы, и меня поймают прежде, чем я доберусь до Пита. Мысленно я обещаю себе вернуться и покончить с Бити. Если у меня получится.

На мне ничего нет, кроме тонкой ночной сорочки, поэтому я засовываю шприц под повязку на левой руке. У двери нет охраны. Ясное дело, я, небось, в нескольких милях под Тренировочным центром или ещё где-нибудь в строго охраняемом месте в Капитолии, так что шансов на побег никаких. Неважно. Я не собираюсь бежать, хочу только завершить работу.

Украдкой пробираюсь по узкому проходу к металлической двери, которая чуть приоткрыта. За нею кто-то есть. Я выхватываю шприц и крепко сжимаю его в руке. Распластываюсь по стене и слушаю голоса за дверью.

— Система коммуникаций больше не работает в Седьмом, Десятом и Двенадцатом. Но в Одиннадцатом им удалось наладить поставки, так что есть, по крайней мере, некоторая надежда, что от них можно будет получить какое-то продовольствие.

Плутарх Хевенсби. Думаю я. Хотя вообще-то я разговаривала с ним только один раз.

Чей-то голос сипит что-то непонятное.

— Нет, очень сожалею, но я никоим образом не могу доставить тебя в Четвёртый. Но я отдал специальные приказы доставить её к нам, если это возможно. Это всё, что я могу для тебя сделать, Дельф.

Дельф! Я напрягаю все свои умственные способности, чтобы уразуметь смысл подслушиваемой беседы. О чём могут толковать Плутарх Хевенсби и Дельф?! Неужели он так мил и дорог Капитолию, что они готовы простить ему его преступления? Или он и в самом деле не имел понятия о том, что в действительности затевает Бити?

Дельф каркает что-то ещё. Что-то, полное отчаяния.

— Не валяй дурака. Это самое худшее из того, что ты мог бы сотворить. Вот тогда её точно убьют и глазом не моргнут. До тех пор, пока ты жив, они не дадут ей умереть, будут держать её как приманку для тебя, — возражает Хеймитч.

Хеймитч! Я распахиваю дверь и вваливаюсь в комнату. Хеймитч, Плутарх и очень сильно потрёпанный Дельф сидят вокруг накрытого стола, но к еде никто не притрагивается. В овальные окна проникает дневной свет, и вдали я вижу верхушки деревьев. Лес. Мы летим.

— Ну что, прекратила свои дурацкие попытки покончить с собой, солнышко? — с явным раздражением ворчит Хеймитч. Однако поскольку меня по инерции несёт вперёд, он вскакивает и хватает меня за запястья, удерживая от того, чтобы я не запахала носом. Бросает взгляд на зажатый в моей руке шприц. — Ага, ты и шприц против Капитолия? Видишь, вот почему никто не хочет вовлекать тебя в свои планы. — Я пялю на него глаза, ничего не понимая. — А ну брось его!

Чувствую, как хватка на моём правом запястье становится всё сильней и сильней, так что в конце концов я вынуждена выпустить шприц из пальцев. Хеймитч усаживает меня в кресло рядом Дельфом.

Плутарх ставит передо мной чашку с бульоном. И булочку. Суёт мне в руку ложку. «Ешь», — говорит он куда более любезным тоном, чем Хеймитч.

Тот усаживается прямо напротив меня.

— Кэтнисс, я тебе сейчас объясню, что произошло. И никаких вопросов, пока я не закончу. Поняла?

Тупо киваю. И вот что он рассказывает.

План выкрасть нас с арены был в разработке с того момента, когда прозвучало объявление о Третьих Триумфальных играх. Трибуты-победители из Третьего, Четвёртого, Шестого, Седьмого, Восьмого и Одиннадцатого дистриктов были в той или иной степени вовлечены в этот план. Плутарх Хевенсби в течение нескольких лет был участником подпольной группы, ставящей целью свержение режима Капитолия. Он устроил всё так, чтобы катушка с проводом оказалась в груде оружия. На Бити возложили обязанность пробить дыру в силовом поле. Хлеб, который мы получали на арене, нёс с собой закодированное сообщение о времени начала спасательной операции. Дистрикт, из которого был хлеб, обозначал день. Три. Количество булочек — час. Двадцать четыре. Планолёт принадлежит Дистрикту 13. Бонни и Сатин, женщины из Восьмого, которых я встретила в лесу, были правы насчёт его существования и способностей к самообороне. В настоящий момент мы находимся на пути, правда, очень кружном пути, к Дистрикту 13. Да, кстати, большинство дистриктов Панема охвачены восстанием.

Хеймитч останавливается, чтобы убедиться, что я не потеряла нить. Либо он просто уже закончил свою речь.

Ничего себе, сколько приходится проглотить в один присест! Что, оказывается, существовал некий тщательно разработанный план, в котором я была лишь пешкой, как была пешкой в Голодных играх. Меня использовали, даже не поставив об этом в известность. В Голодных играх я хоть, по крайней мере, отдавала себе отчёт, что со мной играют.

Мои так называемые друзья были куда более скрытными.

— И вы мне ничего не сказали. — Я каркаю точно так же, как и Дельф.

— Ни тебе, ни Питу мы ничего не сказали. Мы не могли рисковать, — говорит Плутарх. — Я даже боялся, что ты в течение Игр обмолвишься о моей промашке с карманными часами. — Он вытаскивает из кармана часы и проводит большим пальцем по стеклу, на котором загорается сойка-пересмешница. — Конечно, когда я показывал тебе их, я лишь давал тебе намёк на арену. Как наставнику. Думал, что таким образом это может стать первым шагом на пути к завоеванию твоего доверия. Мне и в страшном сне не могло присниться, что ты опять угодишь в трибуты.

— Я так и не могу понять, почему ни я, ни Питер не были поставлены в известность об этом плане, — упрямо говорю я.

— Да потому, что как только силовое поле было прорвано, они бы постарались схватить тебя в первую очередь, и поэтому чем меньше ты знала, тем было лучше, — объясняет Хеймитч.

— В первую очередь? Почему? — недоумеваю я, пытаясь угнаться за ходом его мысли.

— Да по той же причине, по какой все мы были согласны умереть ради того, чтобы ты осталась жива, — говорит Дельф.

— Ничего подобного, Джоанна пыталась убить меня!

— Джоанне пришлось дать тебе как следует по башке, чтобы отключить тебя и вытащить следящий чип из твоей руки. А потом она отвела от тебя Брута и Энобарию, — втолковывает Хеймитч.

— Что?.. — У меня пухнет голова. Лучше бы они прекратили трещать все по кругу. — Понятия не имею, что ты...

— Мы обязаны были тебя спасти, потому что ты — сойка-пересмешница, Кэтнисс, — говорит Плутарх. — Пока ты жива, жива и революция.

Птица, брошь, песня, ягоды, часы, крекер, платье, вспыхивающее огнём... Я действительно сойка-пересмешница.

Та, что выжила назло всем проискам Капитолия. Символ восстания.

Это то, о чём я заподозрила, встретив в лесу Бонни и Сатин, беженцев из Восьмого. Хотя я вообще-то никогда толком не догадывалась о такой своей значимости. Опять же, я и не должна была догадываться. Вспоминаю, как цинично насмехался Хеймитч над моими планами убежать из Дистрикта 12, поднять собственное восстание, как осмеял само предположение о существовании Дистрикта 13. Всё это была только развесистая клюква. И если он был способен ломать такую комедию, прячась за маской сарказма и пьянства, причём играл свою роль так долго и так убедительно, то о чём ещё он был способен соврать, не моргнув глазом? Я знаю, о чём!

— Пит, — шепчу я, и сердце у меня падает.

— Другие охраняли Пита, потому что если бы он умер, то, как мы знали, тебя тогда в союзе было бы не удержать, — говорит Хеймитч. — А мы не могли пойти на риск оставить тебя без защиты. — Он произносит это сухо и бесстрастно, но он не в силах скрыть серую тень, набежавшую на его лицо.

— Где Пит? — Моё карканье переходит в шипение.

— Его подобрал капитолийский планолёт, вместе с Джоанной и Энобарией, — говорит Хеймитч. И, наконец, у него хватает совести потупить взгляд.

Строго говоря, я невооружена. Но никому не советую недооценивать вред, который можно нанести ногтями, особенно, когда тот, на кого кидаются, не ожидает нападения. Я бросаюсь прямо через стол и рву ногтями физиономию Хеймитча, оставляя глубокие, сочащиеся кровью царапины и чуть не выдавив ему глаз. И мы оба орём и поливаем друг друга ужасными оскорблениями, и Дельф пытается вытащить меня из комнаты, и я знаю — Хеймитч еле сдерживается, чтобы не порвать меня в клочья, но я сойка-пересмешница! Я — сойка-пересмешница, спасение моей жизни и без того требует слишком больших усилий.

Чьи-то другие руки помогают Дельфу управиться со мной, и вот я опять распята на своём столе, не двинуться, запястья и лодыжки притянуты ремнями к поручням, так что я в ярости колочусь головой о поверхность стола, снова и снова... В руку мне вонзается игла, и голова начинает так страшно болеть, что я прекращаю борьбу и попросту вою, вою жутко, вою, как умирающий зверь, пока не срываю голос.

Наркотик успокаивает, но сон не приходит, и я брошена в омут тупой, изматывающей боли. Это длится это, по-моему, целую вечность. Они снова ставят мне капельницу и разговаривают со мной мягкими, успокаивающими голосами, но до меня смысл их слов не доходит.

Все мои мысли — о Пите, о том, что он тоже сейчас лежит на таком же столе, а они пытками и муками стараются вырвать у него информацию, которой он даже не имеет!

— Кэтнисс, Кэтнисс, прости меня, — голос Дельфа доносится с соседней кровати и проникает в моё помутившееся сознание. Наверно потому, что мы с ним оба испытываем боль одного рода. — Я хотел вернуться за ним и Джоанной, но не мог пошевелить и мизинцем...

Я не отвечаю. Благие намерения Дельфа Одейра значат для меня не больше, чем прошлогодний снег.

— Ему придётся не так тяжело, как Джоанне. Они очень быстро выяснят, что он ничего не знает. И они не убьют его, если решат, что смогут использовать его против тебя, — продолжает Дельф.

— В качестве наживки? — спрашиваю я у потолка. — Так же, как они используют Энни, да, Дельф?

Я слышу, как он рыдает, но мне всё равно. Они, по всей вероятности, не будут даже подвергать её допросу, она уже далеко — не вернёшь. Она сделала это ещё тогда, годы назад — сошла с ума и всё. У меня есть неплохие шансы кончить тем же самым. А может, я уже схожу с ума, а ни у кого не хватает духу сказать мне об этом. Во всяком случает, чувствую я себя как полная идиотка.

— Лучше бы она умерла. Лучше бы все они умерли, и мы тоже. Так было бы лучше для всех, — твердит он.

М-да, ну что на это скажешь... Я, во всяком случае, не вправе возражать, поскольку сама бродила со шприцем в руке и намерением убить Пита, когда наткнулась на их тёплую компанию. Но хочу ли я на самом деле, чтобы Пит умер? Нет, я хочу... хочу, чтобы он вернулся ко мне! Но он никогда больше не вернётся. Даже если силы повстанцев и сумеют свергнуть правительство Капитолия, можно быть уверенным: последним приказом президента Сноу будет перерезать горло Питу.

Нет. Я никогда больше его не увижу, он не вернётся. Так что... лучше бы он умер.

Но сам Питер — разделяет ли он это мнение или намерен продолжать борьбу? Ведь он так силён и такой отменный лжец. Считает ли он, что у него есть шанс выжить? И придаёт ли он этому какое-нибудь значение, если даже считает, что есть? Он вообще не рассчитывал выжить. Он заранее распрощался с жизнью. Возможно, если он знает, что меня спасли, то он даже счастлив. Счастлив от осознания того, что выполнил свою миссию — не дать мне умереть.

Думаю, я ненавижу его ещё больше, чем Хеймитча.

Я ухожу. Не разговариваю, не отвечаю, отказываюсь есть и пить. Пусть накачивают в мою руку, что хотят, этого всё равно недостаточно, чтобы заставить жить человека, потерявшего волю к жизни. Мне даже приходит на ум забавная мысль, что если бы я умерла, то Питу, возможно, подарили бы жизнь. Пусть бы и не на свободе, а безгласым слугой или ещё что-то в этом роде, ожидающим прибытия будущих трибутов из Дистрикта 12. А потом он бы нашёл возможность бежать. Фактически, моя смерть всё ещё могла бы спасти его!

А если бы и не смогла — неважно. Вот возьму и помру назло всем! Пусть потом Хеймитч мучается совестью. И кто — Хеймитч! Которому я доверяла. В руки которого я вложила самое дорогое, что у меня было. А он предал меня. Использовал меня и Пита в качестве пешек в своих Играх.

«Видишь, вот почему никто не хочет вовлекать тебя в свои планы», — сказал он.

Это правда. Никто в здравом уме на пушечный выстрел не подпустит меня к своим планам. Потому что я не могу отличить друга от врага.

Многие приходят ко мне и заговаривают со мной, но я отгораживаюсь от их слов. Они значат для меня не больше, чем щёлканье насекомых в джунглях — далёкое и бессмысленное. Но опасное, если неосторожно приблизиться к ним. Как только чьи-нибудь слова начинают пробиваться к моему сознанию, я принимаюсь выть, и вою до тех пор, пока мне не вкатывают хорошую дозу болеутоляющих, и всё — меня оставляют в покое.

Так идёт до тех пор, пока как-то раз я не открываю глаза и не вижу, что на меня смотрит тот, от кого я не смогу отгородиться. Он не станет ни уламывать, ни разъяснять, ни думать, что может изменить моё поведение мольбами и просьбами, потому что кто-кто, а он точно знает, чем меня пронять.

— Гейл, — шепчу я.

— Привет, Кошкисс. — Он наклоняется и отводит прядь волос с моих глаз. На одной стороне лица у него — совсем свежий ожог. Рука подвешена на перевязи, под шахтёрской рубашкой видны бинты. Что с ним случилось? Как он-то сюда попал? Что-то там, дома, произошло невероятно ужасное.

Я не столько забываю о Пите, сколько вспоминаю о других. Достаточно только взглянуть на Гейла, и они встают перед моими глазами, требуют, чтобы о них тоже вспомнили...

— Прим? — задыхаясь, спрашиваю я.

— Она жива. И твоя мать тоже. Я их вовремя вытащил оттуда, — говорит он.

— Они больше не в Двенадцатом дистрикте? — спрашиваю я.

— После Игр они послали к нам самолёты. Посыпались зажигательные бомбы... — Он медлит. — Ну, ты знаешь, что случилось с Котлом.

Да, я это очень хорошо знаю. Видела своими глазами. Старый склад, начинённый угольной пылью. Весь наш дистрикт покрыт угольной пылью. Во мне нарастает новое, ужасное предчувствие, стоит мне только вообразить, как зажигательные бомбы падают на улицы и дома Шлака.

— Они не в Двенадцатом дистрикте? — снова говорю я. Как если бы повторение этих слов могло защитить от страшной правды.

— Кэтнисс, — мягко говорит Гейл.

Я узнаю этот тон. Таким голосом он разговаривает, когда приближается к раненому животному, прежде чем нанести ему смертельный удар. Я инстинктивно поднимаю руку, как будто пытаясь защититься от его слов, но он хватает её и крепко сжимает в своих ладонях.

— Не надо... — шепчу я.

Но Гейл не из тех, кто будет что-либо держать от меня в секрете.

— Кэтнисс, нет никакого Двенадцатого дистрикта.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Notes

1

В моём экземпляре книги, изданной издательством Scholastic (Британское отделение), меры длины даны в метрической системе (Здесь и далее прим. перев.)

n1

2

Ударение в этом имени падает на первый слог.

n2

3

Маффин — американская сладкая выпечка той же формы, что российский кекс, но из воздушного теста. Бывает обычно с добавками в виде изюма, кусочков шоколада или ягод.

n3

4

В оригинале - Marvel (англ.) чудо, феномен.

n4

5

В оригинале — Finnic (от англ. finn плавник). По понятным причинам, мне пришлось подобрать этому красавцу другое имя, тоже как-то связанное с морем.

n5 n5

6

Nuts and Volts - американский журнал для опытных энтузиастов-любителей электроники, издающийся с 1980 года. Очень крутой журнал, рассказывающий и микроконтроллерах, микропроцессорах и других новшествах в области цифровой технологии.

n6

7

Торжественного финала (ит.) - оперный термин.

n7

8

Получается, что они тянут его носом по песку. К сожалению, автор ничего об этом не говорит. Будем предполагать, что они всё же перевернули страдальца вверх лицом в процессе замачивания.

n8

9

Широко известная на западе детская песенка.

n9