Муранча

( Вселенная Метро 2033 )

Руслан Мельников

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского — культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж — полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!

Карта «Вселенной Метро 2033» неуклонно расширяется, и на ней появляются отметки о все новых выживших. Добро пожаловать в постъядерный Ростов-на-Дону! «Муранча», несмотря на странное свое название, на немного экзотическую локацию — роман сильный и яркий. Однозначно один из лучших в серии. Непохожий на остальные. Увлекательный, но при этом мрачный и лирический.

Руслан Мельников

МУРАНЧА

Муранча?!

Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

До сих пор местом действия романов «Вселенной Метро 2033» становились главным образом крупные города — Москва, Петербург, Киев.

Но карта «Вселенной» неуклонно расширяется, и на ней появляются отметки о все новых выживших.

Добро пожаловать в постъядерный Ростов-на-Дону!

Когда я впервые услышал об идее написать роман об этом миллионнике, сначала засомневался. Понятно, что всем интересна Москва. Очень многие любят Питер и захотят попутешествовать по постъядерной Северной столице. Но Ростов?

Но когда я узнал подробности сюжета этой книги, сомневаться перестал. Решил: надо дать Руслану Мельникову попробовать. Почему бы и не Ростов, в конце концов? Есть же прекрасный «Метро 2033: Север» Андрея Буторина, где все происходит в невообразимой глуши Кольского полуострова, в тундре и в снегах.

И когда я услышал название «Муранча», я, как и вы, переспросил: «Что?!»

А потом я прочел эту книгу. И у меня не осталось никаких сомнений.

Потому что «Муранча», несмотря на странное свое название, на немного экзотическую локацию, — роман сильный и яркий. Однозначно один из лучших в серии «Вселенная Метро 2033». Непохожий на остальные. Увлекательный, но при этом мрачный и лирический.

Из «Муранчи» вышло бы хорошее кино, или еще лучше — «старый», рисованный мультфильм. Получилось бы жутко, завораживающе.

Думаю, и вам понравится.

А после «остановки» в Ростове-на-Дону нас ждут Самара — в «Безымянке» Сергея Палия, Шотландия и Англия в «Британии» Гранта МакМастера, нас ждут и Урал, и Дальний Восток, и Индия, и Куба, и Якутия…

Вы не представляете, сколько мы тут всего навыдумывали!

Дмитрий Глуховский

ОТ АВТОРА

Проектная документация по строительству метро в Ростове-на-Дону разрабатывалась еще в 70-80-х годах прошлого века. Согласно последним планам развития транспортной инфраструктуры города, строительство метрополитена начнется в 2014 году. Пуск первой ветки должен состояться в 2020 году. Но это официальная информация.

По сюжету книги обстоятельства очень скоро изменятся, и метро в Ростове начнут строить ускоренными темпами гораздо раньше намеченного срока. Возможно, это и есть самое большое фантастическое допущение романа.

Ростовского метро пока нет. Но оно непременно будет. Будет убежищем.

Глава 1

ОЛЕНЬКА И СЕРГЕЙКА

Пора…

Илья Колдунов, известный соседям как Колдун, окинул взглядом пустое пространство вокруг себя. Гулкое, необъятное и безлюдное. Таким стал «Аэропорт» — некогда оживленная конечная станция красной ветки ростовского метро, отрезанная теперь от остальной подземки.

Сейчас здесь жил только Илья. И с ним здесь были только Оленька и Сергейка. Больше — никого. Но ведь им больше никто и не нужен.

Костерок совсем погас. Со всех сторон навалилась темнота — густая и вязкая, как кровь жабоголовых. Пялиться в такой мрак — все равно, что смотреть с закрытыми глазами.

Скупо щелкнув зажигалкой, Илья запалил простенький самодельный светильник: ржавая консервная банка, старое прогорклое масло на дне, скрученный из ваты фитиль. Маленький потрескивающий огонек на кончике фитилька сносно освещал разве что лицо Ильи. Лицо было бледным и исхудавшим. В глазах, угрюмо глядевших из-под густых бровей, отражался язычок пламени.

Илья не тосковал по свету. Теперь уже — нет. В темноте было даже проще. Подумаешь, ничего не видно в темноте. Зато слышно лучше. Он улыбнулся.

— Оленька? Сергейка? Ну, как вы там?

— Хорошо, пап! — Задорный детский голосок донесся из-за выщербленного края платформы, едва различимого в слабом свете.

— Опять уходишь, Илюша? — Оленька, разумеется, была с ребенком. — Скучно нам без тебя.

Голос у жены — грустный-грустный. Как всегда. С тех самых пор…

— Надо, милая, — вздохнул Илья.

— А может, останешься?.. Сегодня?.. А?.. — Слабая надежда. Привычный вопрос, который Оленька в последнее время задает ему все чаще.

И — такой же привычный ответ:

— Нет, Оленька, извини. Ты же знаешь… Ты же все понимаешь, умница моя.

Тихий вздох. Она все понимала, она с ним не спорила. Никогда.

— Пап, принесешь еще что-нибудь сверху? — Шустренький Сергейка был уже где-то совсем рядом. Почудилось, что из-за края платформы вот-вот покажется белобрысая макушка.

Хотя нет, не покажется. Росточком не вышел, бандит. Мал еще. Ну, разве что если подпрыгнет хорошенько. Или если мать подсадит.

— Не мешай отцу! У него дела, — с неубедительной строгостью попеняла сынишке Оленька. Ни сердиться по-настоящему, ни тем более ругаться она не умела. Особенно на Сергейку.

— Па-а-ап, принесешь, а?

— Принесу-принесу.

Илья не удержался. Шагнул-таки на голос. А ведь знал: не стоит этого делать.

Поднесенный к краю платформы огонек вырвал из темноты не белобрысый стриженый ежик на голове Сергейки и не длинные русые волосы Оленьки, а светлые доски — гладкие, хорошо оструганные. Четыре штуки. Сбитые в два креста. Под крестами, под разобранными рельсами, выковырнутыми шпалами и разбросанной щебенкой — две могилки.

Одна побольше.

Оленька…

Вторая поменьше.

Сергейка…

Они замолчали. Илья вздохнул. Всегда было так. Когда он подходил сюда со светом и видел кресты, они умолкали. Как будто умерли совсем, как будто на самом деле.

Возле Оленькиной могилки синел огромными бутонами букет. Там, наверху, на поверхности цветы иногда встречались такие… Красивые, как глаза Ольги. Правда, растут они в самых опасных местах. Словно специально заманивают.

«Подвяли, — сокрушенно подумал Илья, — надо заменить».

Вокруг детской могилки лежали игрушки. Солдатики, машинки, забавные плюшевые зверюшки, почти целые книжки с яркими картинками. Разбросано все, словно ими действительно кто-то играется в темноте. Илье очень хотелось думать, что так оно и есть. Когда он приносил сверху сынишке новый подарок, Сергейка всегда радовался…

Так радовался!

Ох, Сергейка-Сергейка… Эх, Оленька-Оленька…

Илья присел на край платформы. Поставил светильник рядом. Сердце заныло, В глазах защипало — совсем не по делу. А звук, выцеженный сквозь зубы, походил на сдавленное рыдание.

Нет, так не пойдет. Нужно отвлечься. Срочно нужно хоть чем-то занять себя, руки, мысли…

Занятие у него было. Важное и неотложное. Надо снарядить магазин.

Вчерашняя вылазка на поверхность и мена с орджоникидзевскими принесла россыпь «семерки» на полрожка. На диаспорных базарах, наверное, можно было бы выторговать больше, но чтобы добраться туда, пришлось бы потратить время, которое Илья предпочитал проводить здесь, с семьей. С Оленькой и Сергейкой.

Он выгреб патроны из кармана. Разложил перед светильником на искрошившемся влажном и грязном бетоне. Из потрепанной разгрузки вынул пустой рожок.

Щелк, щелк, щелк… Первый, второй, третий… Остроголовая смерть, тускло поблескивавшая в слабом свете, ладно ложилась в плоскую изогнутую металлическую коробочку.

Пока Оленька и Сергейка молчали, по темному помещению разносились только эти звуки.

Щелк, щелк, щелк… Они, казалось, наполняли собой весь мир, уже заполненный непроглядным мраком.

Мозолистые пальцы Ильи, легко преодолевая сопротивление пружины, привычно задвигали патрон за патроном, патрон за патроном…

Щелк, щелк, щелк… Это, в самом деле, успокаивало. Медитативная игра со смертью, плотно упакованной в гладких остроконечных металлических цилиндриках, завораживала и расслабляла.

От двух крестов под платформой на стенку в грязных потеках падала тень, похожая на решетку. Оленька с Сергейкой по-прежнему не произносили ни слова. Что ж, иногда полезно просто помолчать вместе.

Сама темнота смотрела сейчас на Илью глазами родных. Илья почти физически ощущал печальный взгляд жены и восхищенный — сына. Сергейка всегда с восторгом наблюдал, как отец возится с оружием. Наблюдал. Когда-то. А что теперь?

Илья вздохнул. Теперь они ушли. Оба. Илья знал это. Но он знал и другое. Они ушли не совсем. Он же слышит их голоса в темноте. Каждый день слышит. Он с ними разговаривает. А они говорят с ним.

Щелк, щелк…

Илья вспоминал, КАК они ушли. Это было тяжело. Но так надо было. Скоро ему предстояло снова подняться наверх. Ему нужно мстить. А в этом деле такие воспоминания оч-чень помогают.

Есть время гнать прошлое прочь и запирать память на тяжелые амбарные замки. А есть время призывать его и пропускать сквозь себя, подпитываясь холодной ненавистью.

Илья вспоминал…

* * *

Взрывчатку переносили осторожно. Заряды закладывали аккуратно. Работали без огня, неэкономно расходуя батарейки фонариков.

— Осторожнее, туды ж вашу через колено! Хотите, чтобы всех по стенам размазало на фиг?! Эй ты, сюда канистру клади, рядом с фугасом! Да не так, идиот, шнуром наружу!

Маленький, юркий и крикливый начальник Аэропорта по кличке Сапер почем зря костерил подчиненных. Его трехпалая правая рука мелькала в воздухе, указывая, что и как делать. Отсутствующие мизинец и безымянный палец были не результатом мутации, а профессиональной травмой: в прошлом Сапер действительно был взрывотехником. По крайней мере, сам он так рассказывал. Да и в минном деле Сапер разбирался лучше других.

Крупную партию взрывчатки — пару противотанковых мин, тротиловые шашки, несколько фугасных снарядов и канистр с самопальным аммоналом — Аэропорт закупил в Диаспоре. На тамошних базарах купить можно все что угодно, а то, чего нельзя, клиенты со временем все равно получали под заказ.

Товар обошелся недешево, но тут уж не до жиру. Дальние своды тупикового туннеля, выходившего сразу за Аэропортом на поверхность — в депо, опасно просели и могли обвалиться в любую минуту, открыв радиации и мутантам доступ на станцию. Разумнее всего было, пока не поздно, самим взорвать опасный проход. Причем, взорвать поглубже и поближе к станции, с таким расчетом, чтобы закупорить его раз и навсегда.

К тому времени, как диаспорские выполнили заказ и доставили взрывчатку, своды возле депо уже начали сыпаться, так что следовало поторапливаться.

Для надежности Сапер решил рвать туннель поочередно в нескольких местах. Первые заряды уже заложили, а оставшуюся взрывчатку на дрезине отогнали подальше — в перегон на соседнюю станцию Поселок Орджоникидзе. Чтобы, не дай бог, не сдетонировало.

— Колдун, принеси еще шнура метра на полтора, а то не хватает, — велел Илье Сапер.

Илья отправился за самодельным бикфордовым шнуром, который диаспорские, не поскупившись, положили в довесок к взрывчатке.

Он вышел из туннеля на станцию. Помахал Оленьке и Сергейке, сидевшим перед костром возле эскалатора.

Вот тут-то все и произошло…

— Жа-а-абы! — донесся из темноты дикий вопль.

Илья вздрогнул. Жабы, или, как еще называли мутантов, выползавших в пасмурную погоду из Дона, «жабоголовые», — это по-настоящему страшно. Если стая этих уродливых, живучих и ненасытных тварей пробралась через прохудившиеся своды депошного туннеля вниз, то Аэропорт обречен.

В туннеле кто-то уже кричал не от ужаса, а от боли. Впрочем, крики быстро обрывались.

А взрыв? Там же все уже готово! И Сапер — тоже там! Подорвать заряды — секундное дело. Правда, придется, наверное, подорваться и самому. Но какая разница? Если жабоголовые все равно уже в туннеле?

Увы, взрыва, который мог бы завалить опасный проход и спасти станцию, не было.

Из туннеля вдруг выскочил Сапер. Наткнулся на Илью.

Глаза у начальника станции были похожи на круглые детонаторы, которые Сапер зачем-то держал в руках. И без того выпученные от природы, в тот момент глаза его, казалось, вовсе вылезли из орбит. Лицо — перекошено. Тонкогубый рот — раззявлен. Узкий лоб и приплюснутый нос блестят от пота.

— Жабы в туннеле! — брызжа слюной, истошно проорал Сапер. — Всем к бою-у-у!

И юркнул куда-то в сторону.

Больше из депошного туннеля не выбегал никто. Из людей — никто.

— Гуру-гуру-гуру, — звучало во мраке зловещее гуканье.

Слышалось чавканье. Хлюпанье. Быстрое влажное шлепанье. Все ближе. Ближе…

Илья схватил автомат.

* * *

Щелк, щелк, щелк…

Вдавливая в магазин патроны, Илья представлял под своими пальцами вытаращенные перепуганные глаза Сапера. И вспоминал искаженное страхом лицо начальника станции. Ох, с каким бы удовольствием он всадил бы сейчас в эту мерзкую рожу весь магазин! Ведь если бы Сапер тогда не струсил. Если бы взорвал депошный туннель. Пусть даже вместе с собой…

Но Сапер туннель не взорвал.

* * *

Был скоротечный бой. Нет — бойня. На границе света и тьмы мелькали огромные зобастые жабьи головы и плохо различимые склизкие пупырчатые тела, переваливающиеся через край платформы. Шлепали по бетону и щебенке ластообразные лапы мутантов. Аэропортовские судорожно и вразнобой, больше вслепую, на звук, палили из ружей и автоматов. Кричали женщины, визжали дети. И…

— Гура-гуру-гуру… — Монотонный глухой звук разносился по станции.

Длинные языки тварей выстреливали из темноты, сбивали мечущихся людей с ног, обвивали их, как липкие хлысты, и выдергивали одного за другим. Жабы утаскивали орущих жертв подальше от костров и с жадным урчанием пожирали добычу в темноте.

Атакующие мутанты почти не обращали внимания на свист пуль и визг рикошетов. Густая черная кровь обильно забрызгивала стены и пол, но монстры продолжали охоту. Жабоголовых трудно убить: для этого нужно попасть точно в маленький мозг, укрытый за широкой и крепкой черепной коробкой. К тому же жабы практически не чувствуют боли.

Взрыв все-таки прогремел. В самом начале боя. Только рвануло не в депошном туннеле, откуда лезли жабоголовые. Взорвалась дрезина с взрывчаткой, оставленная на перегоне между Аэропортом и Орджоникидзе.

Взрыв был мощным. Единственный туннель с двойным железнодорожным полотном, связывавший Аэропорт с метро, обвалился. Взрывная волна вынесла на станцию горячий пыльный воздух. Рухнувшие своды засыпали нескольких человек, пытавшихся найти спасение в туннеле. Впрочем, оставшиеся на станции люди тоже были обречены. Пути к отступлению у них больше не было.

Илья, Оленька и Сергейка успели подняться по эскалатору к гермоворотам. Наверное, в тот момент они рискнули бы даже выйти наружу без защитных костюмов, противогазов и респираторов. Да, пожалуй, рискнули бы. Если бы из-за тяжелых створок тоже не доносилось приглушенное «гу-ру-гуру».

На эскалаторе им удалось продержаться дольше других. Когда внизу, возле освещенного костром пространства, угадывалось движение блестящего тела какой-нибудь твари, Илья стрелял экономными — в два-три патрона — очередями, стараясь попасть в голову. Удавалось попадать именно туда или нет, понять было трудно, но темные фонтанчики жабьей крови брызгали часто.

В какой-то момент у Ильи даже появилась надежда на спасение. Жабоголовые начали возвращаться в депошный туннель, утаскивая с собой недожранную добычу. Но, видимо, какой-то твари добычи не хватило.

Влажная голова, усеянная уродливыми наростами, возникла в свете угасающего костра под самым эскалатором. А в «калаше», как назло, закончились патроны.

Длинный жабий язык мелькнул в воздухе. Влажный щелчок над плечом и…

В первый момент Илья решил, что целью мутанта является он сам, однако язык твари обвился вокруг шеи Сергейки, высунувшегося из-за спины отца.

Потом — рывок, сдавленные хриплый вскрик. Еще Илья отчетливо слышал, как хрустнули позвонки.

Только что сынишка стоял рядом, а в следующий миг тварь уже выдернула его. Тело мальчика безвольной куклой запрыгало вниз по эскалатору. Неестественно вывернутая светленькая головка, болтающаяся на сломанной шее, как на веревке, билась о ступеньки.

Ольга, оттолкнув Илью, бросилась за сыном.

— Сере-е-ежа! — Казалось, от ее пронзительного крика обрушатся своды станции.

Тварь оставила Сергейку и перехватила на полпути хрупкую женскую фигурку. Захлестнула языком вокруг талии, тоже сдернула с эскалатора. Падая, Оленька ударилась головой об острый край, не прикрытый резиновым поручнем. Сразу обмякла. Затихла.

Илья различил в полутьме, как темное и раздутое пупырчатое тело навалилось на лежавших рядом жену и сына. Проклятая тварь казалась продолжением и порождением мрака, который хотел втянуть и растворить в себе Оленьку и Сергейку. Послышались отвратительные чавкающие звуки.

— Мра-а-азь! — Бесполезный автомат полетел вниз, грохоча по ржавым ступеням эскалатора.

Жаба прервала трапезу. Огромная уродливая бородавчатая голова снова смотрела вверх. На Илью. Зоб ходил ходуном.

— Гуру-гуру-гуру! — утробно гукала жаба. Будто смеялась над ним.

Большие выпученные глаза, отражавшие багровые отблески затухавшего костра, словно спрашивали: сам спустишься или как?

Илья спускался сам. Вынув из поясных ножен армейский штык-нож, он шел по ступенькам вниз.

Три ступеньки, пять, семь…

Язык твари выстрелил снова. Длинное, липкое, влажное и упругое обвило левое плечо и грудь. Дернуло…

Раза три или четыре его сильно ударило об эскалатор. Потом — о бетон. Илье удалось не потерять сознание, не выронить нож и не запаниковать.

Полсекунды, не больше, его волочило по грязному шершавому полу, как на аркане. Этого времени хватило, чтобы собраться…

Илья взмахнул ножом за миг до смертоносного жабьего поцелуя. Отсеченный конец липкого языка упал на пол, извиваясь, словно жирный розовый червяк. Оставшийся обрубок мгновенно втянулся в пасть твари.

Отвратительная морда мутанта была совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Огромные удивленные глаза смотрели на него.

— Гуру, — озадаченно изрекла жаба. Из широкой пасти сочилась черная кровь.

Мерзкое отродье пятилось с изуродованных тел, открывая то, что осталось от Сергейки и Оленьки.

— А-а-а! — Илья бросился вперед.

Нанес удар.

Нож вошел в правый глаз жабоголового. Глаз лопнул, потек, но Илья не выдернул клинка. Наоборот. Навалившись на склизкого монстра, он впихнул кулак еще глубже в глазницу, в череп. Надеясь, очень надеясь достать острием ножа мозг твари.

Он достал.

Тварь издохла.

На станции осталось еще с полдесятка мертвых жаб, подстреленных аэропортовцами. Остальные, насытившиеся и довольные, отступали тем же путем, откуда пришли, волоча за собой добычу про запас.

Илью это не устраивало. Жабы должны сдохнуть все. Или убить его.

Схватив чей-то автомат с полным магазином (какой-то бедолага так и не успел сделать ни одного выстрела), Илья шагнул в депошный туннель вслед за тварями. В непроглядном мраке висело усиленное эхом «гуру-гуру-гуру». Снова что-то шлепало, чавкало и урчало. Но на этот раз — удаляясь от станции.

— Куда?! — крикнул Илья в чернильную тьму. — Наза-а-ад!

— Да… да… да… — тут же откликнулось эхо. — Ад… ад… ад…

Гуканье стало громче. Быстрое шлепанье приближалось опять. Жабоголовые возвращались.

Илья нажал на спусковой крючок калаша. Длинная-длинная очередь, выпущенная наугад в замкнутом пространстве туннеля, заглушила все прочие звуки. В уши словно кто-то вложил вату.

А потом…

Потом грянул взрыв. Яркая вспышка полыхнула далеко впереди. В лицо ударила пропитанная гарью воздушная волна. Илью выпихнуло из туннеля на станцию. Глухота стала полной. Голова гудела. В ушах звенело.

Видимо, какая-то шальная пуля угодила в заряды Сапера. Илья не рассчитывал на такую удачу, он даже не думал об этом, но получилось, как получилось. Своды рухнули. Разом обвалился весь туннель, оказавшийся гораздо менее надежным, чем предполагал Сапер. Во второй раз жабы из темноты так и не вышли.

Надсадно кашляя и ничего, абсолютно ничего, кроме неумолкающего колокола, в голове не слыша, Илья поднялся на ноги. Его сильно шатало и мутило. Мысли путались.

Но еще нужно было сделать одну вещь. Последнюю. Самую.

Прислонив горячий пламегаситель автомата к подбородку, Илья до боли зажмурил глаза. Ну, все! Прощай, Оля. Прощай Сергей. Или, может быть, здравствуйте?

В голове что-то оборвалось. Палец нажал на курок.

Сухой щелчок. Осечка…

— Не делай этого, Илюша, — тихо попросила жена.

— Оленька?! — Его словно ледяной водой окатило.

Илья открыл глаза. Темно. Слишком темно…

— Не нужно этого делать. — А голос ласковый такой, спокойный, чуточку печальный. И так легко пробивается сквозь гудение в голове и вату в ушах.

— Разве тебе не в кого больше стрелять?

«Не в кого? Разве не в кого?» — тупо повторил он про себя, осмысливая Оленькины слова. И ведь что интересно: она говорила не там, где лежало ее тело… То, что осталось от ее тела. Нет, сейчас Оленька была где-то совсем рядом.

Где?

Вокруг — кромешный мрак, но казалось, протяни руку и…

Илья руку протянул. Пошарил вокруг. Никого. Только холодный шершавый бетон нависающей над ним платформы.

— Пап, не надо, пожалуйста, — заканючил невидимый Сергейка. — Не стреляй, ладно? В себя — не надо.

«В себя не надо»… Илья улыбнулся. Что ж, в себя он не станет. Теперь — нет. Зачем теперь-то, когда ясно, что Оленька и Сергейка не умерли.

Во всяком случае, не умерли до конца.

* * *

Щелк, щелк… Патрон за патроном. Патрон за патроном… Илья отвлекся от воспоминаний. Болели пальцы. На подушечке большого, впихивающего «семерки» в магазин, намечалась новая мозоль. Странно. У него ведь не было столько патронов.

Илья невесело усмехнулся, поняв, в чем дело. Желая продлить успокаивающую медитацию, он просто вытаскивал уже вложенные патроны и снаряжал магазин заново. И даже не замечал этого, действуя на полном автомате.

Интересно, сколько времени он провел за этим занятием?

Судя по ноющим пальцам — немало.

* * *

Уже позже Илья узнал, что кроме него со станции спасся только один человек. Сапер. Как оказалось, начальник Аэропорта, хорошо представлявший, чем чревато нашествие жабоголовых, выскочив из депошного туннеля и отдав команду «к бою», сам сразу же сквозанул в другой туннель — на Орджоникидзе.

Сапер уцелел лишь потому, что за его спиной на перегоне между Аэропортом и Орджоникидзе весьма кстати рванула дрезина со взрывчаткой. А ведь взрывчатка сама собой не взрывается.

Прикрывая свой отход и спасая свою шкуру, Сапер попросту замуровал остальных наедине с жабами.

Впрочем, он ненадолго пережил людей, которых оставил умирать.

Соседи, у которых надеялся поселиться бывший начальник Аэропорта, Сапера не приняли. Более того, на Орджоникидзе — станции буйной, известной своими вольными нравами, шумными притонами и скорым на расправу народом, — возмущенная общественность свершила самосуд.

Саперу выдали старый противогаз с фильтром, выработавшим свой ресурс, и пистолет с единственным патроном. Затем выставили на поверхность. Хочешь — сразу стреляйся сам. Хочешь — отстреливайся от мутантов, чтобы потом все равно подохнуть.

Какой вариант выбрал Сапер, так и осталось тайной. Но сталкеры с Орджоникидзе вскоре нашли окровавленные ошметки его защитного костюма, растерзанный противогаз со смятым фильтром, пистолет и стреляную гильзу.

Люди в Аэропорт больше не пришли. Никто попросту не верил, что можно выжить на самой окраинной станции, отрезанной от остального метро. А вот Илья жил.

Его не понимали, его сторонились и чурались, его откровенно побаивались. И даже в его старое прозвище Колдун вкладывали теперь новый смысл. Но Илье было плевать.

С ним были Оленька и Сергейка. И за них нужно было мстить. Месть стала смыслом его жизни. Месть помогала жить и поддерживала в трудные минуты.

«Разве тебе не в кого больше стрелять?» — спросила его в тот страшный день Оленька.

Было в кого, еще как было! Посчитаться с Сапером Илья уже не мог, но объектов для мести с избытком хватало и без него. На поверхности — сколько угодно. Те же жабоголовые. Да и не только они.

Жабы являлись лишь частью того зла, которое загнало людей под землю, которое заставило зачать и родить Сергейку в вечном мраке, которое лишило сына нормального детства и которое в итоге отняло у Ильи семью.

Иногда его просто распирало от желания вывернуть наизнанку весь этот паскудный мир. Поэтому он и выходил каждый день на поверхность. Поэтому главной целью его вылазок было не собирательство, как у остальных сталкеров, а охота, отстрел и уничтожение. Это создавало хоть какую-то иллюзию полезности его существования.

Раньше мутантов, хозяйничающих наверху, Илья ненавидел и боялся, как все. Теперь страх ушел. Теперь осталась одна только ненависть.

Теперь пусть они боятся его.

* * *

— Ну, все, дорогие мои, я пошел…

Бросив прощальный взгляд на кресты, Илья отступил от края платформы. Освещая путь масляным светильником, он направился к эскалатору.

Как только кресты и могилки растворились во мраке, Сергейка и Оленька заговорили снова.

— Пап, принеси, что-нибудь. Не забудь, ладно?

— Обязательно, Сергейка.

Илья обошел грибные плантации в старых заплесневелых ящиках. Их было немного: ему одному много не требовалось, а Оленька и Сергейка вовсе обходились без пищи.

— Илюша, возвращайся поскорее, пожалуйста. Я так волнуюсь, когда ты уходишь.

— Я ненадолго, милая. — Он улыбнулся.

Надел противогаз и перчатки. Набросил на голову и затянул капюшон сталкерского плаща.

— Совсем-совсем ненадолго. — Голос из-под тугой резины зазвучал глухо, как чужой. — Быстро обернусь. Я только туда и обратно.

Илья еще не знал, как сильно он ошибается.

Глава 2

МУТАНТЫ

Осеннее солнце светило немилосердно, как в летний полдень. Если бы не затемненные окуляры противогаза, глазам, привыкшим к темноте подземелья, было бы бо-бо…

Что ж, зато видимость отличная.

Расположившись на четвертом этаже полуразрушенной свечки-многоэтажки, Илья наблюдал за аэропортом. В его распоряжении имелся давно и удачно выменянный монокуляр от мощного армейского бинокля с увеличенным удалением выходного зрачка. Такую оптику можно использовать через стекло противогазной маски. Илья и использовал.

Прежде чем удаляться от метро, следовало проверить опасные участки, а аэропорт был самым опасным.

Монокуляр давал неплохое приближение. Илья тщательно изучал каждый фрагмент пространства, не упуская из виду ни одной детали.

Здание аэровокзала с обвалившейся крышей. Уцелевшая лишь наполовину VIP-зона. Огромный бетонированный пустырь, заляпанный темными пятнами помета. Разрушенные терминалы. Потрескавшиеся взлетно-посадочные полосы. Самолеты…

То, что от них осталось.

Проржавевшие фюзеляжи, отвалившиеся крылья и обвисшие хвостовые плоскости. Салоны железных птиц облюбовали для себя совсем другие птички. Теперь в самолетах гнездились «черные пилоты». Летающие монстры, в которых мутировало обычное городское воронье.

Побитые клювами, исцарапанные когтями, почти лишившиеся защитного покрытия самолеты, целыми днями стоявшие на солнцепеке, выполняли функцию инкубаторов. В душной парилке за грязными запотевшими иллюминаторами дозревали яйца и возились птенцы. Каждый новорожденный птенчик был размером с человека. Взрослая особь была похожа на бандитский черный джип с крыльями. Обычно «пилоты» кружили над аэропортом и примыкающей к нему территорией, бродили по взлетке или сидели, нахохлившись, на ржавых фюзеляжах. Однако сегодня небо было чистым. И что удивительно, на земле Илья тоже не обнаружил ни одной твари. Наверное, стая дорвалась до какой-то крупной добычи за аэропортом — в Александровке. Или, может быть, улетели к Дону на водопой. Воды этому отродью требовалось много, но никогда раньше они не бросали свое потомство без присмотра.

Скорее всего, кто-то все-таки остался на страже в развалинах терминалов или в аэровокзале. Но «черных пилотов» в аэропорту явно было немного, и пока они себя никак не обнаруживали.

Что ж, какова бы ни была причина, Илья не огорчился по поводу отсутствия опасных соседей. Раз он не видит аэропортовских монстров, можно было надеяться, что и они не заметят его. И, слава богу!

Ему лишь дважды удавалось подстрелить это отродье. И оба раза сам он спасался лишь чудом. Издали «пилотов» не взять даже автоматной пулей: толстое упругое оперение защищает их не хуже бронежилета, а в ближнем бою погибнуть самому шансов гораздо больше, чем убить или хотя бы ранить крылатую тварь. Мутировавшее воронье ничего не боится, набрасывается стаей и способно растерзать в клочья любого противника.

Таких птах можно сбивать разве что из гранатомета. Или решетить крупным калибром счетверенной зенитной установки. У Ильи, увы, нет ни того, ни другого. А появляться на открытом пространстве возле гнездовья «пилотов» с одним калашом было равносильно бессмысленному самоубийству.

Самоубийство в планы Ильи не входило. Он поднимался на поверхность мстить, а не умирать.

Он должен уничтожить рыскающих по Ростову тварей как можно больше, прежде чем они убьют его. Бесконечная охота-месть — вот весь смысл его оставшейся жизни.

На территорию аэропорта Илья не совался и на яйца в инкубаторах-самолетах не покушался. Пока, во всяком случае, он не видел надежного способа туда добраться. Когда этот способ найдется, он непременно туда наведается. Но не сейчас. Не сегодня.

Сегодня хорошо было бы обогнуть аэропорт на безопасном расстоянии, двинуть на юг, выйти к Дону и поискать жабоголовых. Но что, если там действительно хозяйничает стая «пилотов»? Нет, охотиться на земле в ожидании нападения сверху — это все-таки не самый лучший вариант.

Тогда куда идти? На север — через непролазную зеленку и Орджоникидзевский поселок? Или на запад — в Сельмашевские кварталы?

Оленька и Сергейка молчали. При свете они с ним не говорили, и надеяться на советы жены и сына сейчас не стоило. Дорогу нужно было выбирать самому.

Илья решил отправиться на восток по резервному, редко использовавшемуся маршруту. Собственно, почему бы и нет? Он давно уже не появлялся в «Меге» — крупном торговом комплексе, расположенном за городской чертой. А ведь там всегда можно было и мутанта подстрелить, и найти что-нибудь полезное — для себя или на обмен. Да и Сергейке он обещал принести гостинец.

От аэропорта к «Меге» путь не очень долгий. Хотя и небезопасный, конечно. Но в окрестностях пока вроде бы все спокойно. И вроде бы можно идти. Спрятав монокуляр в поясной подсумок и сняв автомат с предохранителя, Илья покинул укрытие. Охота началась.

* * *

Странно. Очень-очень странно… На улицах — пусто. Ну, то есть совсем. Абсолютно. Да когда такое было?! Словно все мутанты враз вымерли.

Илья ничего не понимал. Он добрался до выезда из города, не встретив по пути ни одной твари. «Пилоты» шороху навели, что ли? Неужели аэропортовская стая вылетела поохотиться в том же направлении, которое и он избрал для себя? Но раньше восточные окраины не особенно привлекали воронье. Здесь, конечно, тоже есть чем поживиться, однако добыча будет недостаточно многочисленной и крупной для целой стаи.

Выйдя к Новочеркасскому шоссе, Илья решил все же хорошенько осмотреться, прежде чем продолжать путь. Он остановился у городской границы и укрылся за монументальной плитой, эту самую границу обозначавшей. Часть плиты — та, к которой некогда крепились барельефы орденов, присвоенных Ростову, — была отколота. А на оставшейся… «Ростов-на-Дону» — кричала огромными буквами надпись на плите. И уточняла буковками поменьше: «Город воинской славы». Выпуклые буквы были выщербленными, потрескавшимися и искрошенными. Первая литера отвалилась вовсе, оставив после себя лишь едва различимый на бетоне след, так что нынешнее название города можно было прочитать как «остов-на-Дону». Илья невесело усмехнулся. «Остов» города-миллионника, областного и окружного центра, ворот Кавказа, порта пяти морей и прочая и прочая, являл собой печальное зрелище. Безлюдные улицы. Полуразрушенные здания, зияющие провалами пустых окон, дверных проемов и пробитых в стенах брешей. Смятые машины. Целые районы, захваченные буйной растительностью. И голые кварталы-пустыри, в которых, наоборот, по неведомой причине вымирало подчистую все живое. Илья снова вытащил монокуляр.

В небе над шоссе «черных пилотов» видно не было. Уже лучше: атаки с воздуха можно не опасаться. Признаков жизни, впрочем, пока не наблюдалось и на земле.

Впереди располагался покосившийся блокпост контрольного пункта милиции и трасса М-4 «Дон». Слева — рынок «Алмаз». Справа — овощной рынок.

Несмотря на отсутствие явной угрозы, Илья медлил. Огромные базары с их непролазными лабиринтами разрушенных павильонов, магазинчиков, ларьков и контейнеров, в которых мог затаиться кто угодно, представляли немалую опасность. На некогда оживленной трассе, забитой искореженными автомобилями, тоже запросто можно было нарваться на неприятности.

Он выждал несколько минут, в очередной раз осматривая окрестности. Ничего. Никого… Илья решился. Ощущая под резиной сталкерской перчатки спусковой крючок «калашникова», он шагнул на шоссе.

Ноги в тяжелых армейских берцах осторожно ступали по потрескавшемуся асфальту, глаза и ствол шарили по трассе и обочинам.

Илья проверял каждую машину, мимо которой проходил. Внутри ржавых металлических коробок со сгнившими колесами лежали обглоданные человеческие кости и отравленные мумифицированные тела, которыми брезговали даже падальщики. Трупов Илья не боялся. Но среди останков могло прятаться кое-что пострашнее.

Движение на трассе он заметил, когда заглядывал в помятый «жигуленок». Далеко впереди, среди помятого транспорта мелькнуло пятнистое, словно одетое в камуфляж тело — сильное, гибкое, стремительное.

Существо практически не пряталось, но передвигалось так быстро, что сразу разглядеть его оказалось непросто. Пока было ясно лишь одно: виляя между машинами и перепрыгивая через них, оно бежало прямо на Илью.

А впрочем, куда ему сейчас еще бежать-то? Только к попавшей в поле зрения добыче. Но большой вопрос, кто тут чья добыча.

Илья поднял автомат. Так… Голова, отдаленно похожая на собачью, три пары лап… Хм, незнакомый вид. Пришлая, видать, тварь. Не местная. Хотя какая разница? Мутант он и есть мутант! И все они достойны только одного.

Смерти.

Илья почувствовал, как привычно вскипает ненависть. Та особая холодная ее разновидность, что переполняет все существо, но при этом остается подконтрольной разуму.

Тварей он ненавидел люто, всей душой. Всех тварей без исключения. И всех без разбора.

Поймать в прицел пятнистое тело оказалось сложно: шустрая попалась зараза… Тратить впустую патроны, которых и так было немного, не хотелось. Илья решил подпустить шестилапого пса поближе.

Ждать пришлось недолго.

* * *

Мутант замер метрах в двадцати от него, положив передние лапы на ржавый капот искореженного «мерса» и прижав уши. Принюхался. Оскалился, продемонстрировав клыки — гораздо более внушительные, чем обычные собачьи. Заглянул в лицо человеку. Приготовился к последнему броску.

Видимо, тварь была непуганой: автомата она не боялась совсем. Что ж, очень кстати. Илья взял на мушку крупную песью морду.

Кажется, мутант все же почуял опасность. Дернулся, было в сторону. Но — поздно!

Илья выстрелил.

Сухой отрывистый звук короткой автоматной очереди разнесся над шоссе. Голова мутанта взорвалась, забрызгав остов иномарки мозгами и кровью.

Три стреляных гильзы, выплюнутые из экстрактора, поскакали по асфальту. За Оленьку! За Сергейку! Ну и за него, Илью, тоже за отнятое у него счастье.

Он улыбнулся. Хорошо… Счет открыт. Сегодняшний день уже не пройдет даром.

За рекордами Илья не гнался. Пара-тройка тварей за вылазку — вполне достаточно. В таком деле лучше меньше, но чаще. Смысл его охоты заключался в регулярном и расчетливом истреблении мутантов, а не в кровавой мясорубке, в которой проще погибнуть, чем выйти победителем.

Шестилапый оказался не один. Похоже, эта особь лишь отвлекала внимание, пока остальные…

Илья едва не пропустил еще две пятнистые тени, метнувшиеся к нему одновременно справа и слева: противогаз все-таки ограничивал периферийное зрение. Но твари, на свою беду, выдали себя шумом. Нет, сами смышленые псы во время атаки не рычали и не издавали никаких иных звуков. Но когда мутанты перескакивали через машины, их когти гулко стукнули по ржавому металлу. И тут уж Илья сориентироваться успел.

Тварей, атаковавших с флангов, встретили еще две очереди. Каждая — в пяток патронов. Один мутант с разорванной бочиной, визжа и суча всеми шестью лапами, сразу укатился за обочину. Второго удалось остановить лишь добивающей очередью — уже в заключительном прыжке. Пули вспороли псу горло, грудь и брюхо за мгновение до того, как зубастая пасть вцепилась в противогазную резину и ворот сталкерского плаща.

Уже безжизненная туша врезалась в Илью и чуть не сбила его с ног.

Так… Три мертвых псины. А сколько патронов осталось в рожке? Проверить Илья не успел.

Из-под грузовика со сгнившими протекторами выскочила четвертая тварь. Лишняя пара лап ничуть не мешала ей двигаться, наоборот — приумножала толчковую силу.

Снова закашлял автомат. Но даже пунктир кровавых фонтанов и вырванных клочьев шерсти, прочерченный калашом вдоль хребта мутанта, не смог остановить зубастого урода.

Пасть клацнула у самых ног Ильи. Он чудом увернулся от смертоносного капкана и отскочил в сторону.

Тварь с перебитым позвоночником скользнула мимо Ильи, оставляя в пыли широкий кровавый след.

Добить!

Сухой щелчок возвестил о том, что магазин пуст.

А вот это уже плохо, очень плохо. Это значит, что возвращаться домой придется с НЗ. Илья быстро сменил магазин. Теперь у него оставался последний десяток патронов, и путь назад вдруг показался таким длинным.

Раненый и парализованный пес щерился в нескольких шагах от него, но опасности, похоже, уже не представлял. Тратить на него пулю Илья не стал — сам сдохнет. Его сейчас больше волновало другое. Что, если он перебил еще не всю стаю? Илья опасливо оглядел шоссе. Нет, больше никакого шевеления поблизости не было. Поблизости — нет, но вот вдали…

Илья остолбенел.

Что за дьявольщина?!

Шоссе оживало, на глазах превращаясь в выходящую из берегов реку.

* * *

Еще одна собачья стая? Да нет, не одна. И не только собачья. Несколько стай. Много стай, состоящих из мутантов самых разных видов. Ни с чем подобным Илья еще не сталкивался.

За первой группой тварей мчится следующая. За ней — еще одна. И еще, еще, еще… Монстры лавируют между ржавыми автомобильными остовами и перехлестывают через машины.

Со стороны Новочеркасска и Аксая на Ростов сплошной волной надвигались мутанты. По шоссе, по обочинам, по разросшимся вдоль трассы непроходимым лесополосам, по заброшенным полям, покрытым жестким колючим кустарником и непролазными сорняками. Знакомые, и не очень, и вовсе незнакомые твари. Десятки. Сотни…

Илья с тоской глянул на бесполезный автомат. Что такое сейчас десять патронов НЗ? Да будь при нем хоть крупнокалиберный пулемет с полным коробом боепитания, да хоть установка залпового огня, вряд ли он смог бы отбиться от этой накатывающейся на город волны.

— Оленька, Сергейка, простите, — пробормотал Илья.

А взгляд уже судорожно искал укрытие.

Машины? Выбитые стекла, проржавевшие насквозь кузова. Нет, там уцелеть шансов не будет.

Милицейский блокпост? Он уберег бы от пуль, но что делать, когда мутанты попрут через бетонные блоки и посыплются сверху? Блокпост тоже не годится.

И надежных строений, в которых можно было бы отсидеться, поблизости нет. Вот разве что…

Илья бросился на территорию «Алмаза». На рынке его тоже могла ждать смерть. Но то, что валом валило на Ростов, не оставляло выбора.

Илья заметался по торговым рядам.

Сюда? Не пойдет. Слишком хлипкий павильон.

Может, сюда? Опять не то: в магазинчике с добротными кирпичными стенами зияют разбитые окна, да и крыша вон вся обвалилась.

А если здесь? Да, вот здесь!

Контейнер. Большой, длинный. Помятый, но вроде бы не совсем еще прогнивший и довольно прочный на вид. Металлические створки кажутся надежными. С автоматом наизготовку Илья ввалился внутрь. Пошарил стволом по сторонам. Никого. Только кучи истлевшего тряпья в темном нутре контейнера. Когда-то это барахло было товаром. Что ж, можно сказать, ему повезло.

Илья захлопнул двери, сунул между скоб автоматный приклад. Вот так. Теперь выковырнуть его отсюда будет непросто. Теперь он хорошо спрятался. И это не было трусостью. Это был трезвый расчет. Чтобы продолжать охоту на мутантов потом, нужно было выжить сейчас.

Тяжелые створки контейнера закрылись на удивление плотно. Осталась лишь узкая щель. Света в нее попадало мало. В глубине контейнера сгустилась привычная темнота, почти такая же плотная и непроглядная, как в метро.

Живая волна между тем достигла Ростова. Уже слышались истошные вопли тварей, грохот сминаемого металла, топот тысяч ног… лап… копыт… Из контейнера ничего видно не было. Да и выглядывать наружу не особенно хотелось.

Судя по доносившемуся снаружи шуму, поток разделялся. Кажется, основная масса мутантов двинулась по проспекту Шолохова прямиком на Аэропорт. Но часть свернула вправо и через рынок устремилась дальше — к поселку Орджоникидзе.

Что-то громыхнуло сверху: какая-то тварь запрыгнула на контейнер, в котором прятался Илья. Потом что-то ударило в дверь. Контейнер тряхнуло. Едва не сломался приклад-засов. На рифленой поверхности металла появилась отчетливая вмятина.

Однако по-настоящему внутрь ломиться никто не стал.

Вскоре все стихло. Илья отвернулся от узкой полоски света у запертых дверей. Взгляд уперся в темноту.

— Они ушли, Илюша, — сказали ему из мрака.

Оленька снова была с ним.

— Пап, здесь нет ничего интересного, — прозвучал разочарованный голос сынишки. — А ты обещал принести что-нибудь.

Да, ничего нет. Да, он обещал. И вообще, надо бы уже выходить…

Илья вышел.

Справа что-то скрипнуло. Звук донесся из торгового павильона — того самого, в котором он сначала хотел укрыться, но забраковал по причине ненадежности.

Илья машинально вскинул автомат.

Открытая дверь. Которая, между прочим, прежде была закрытой. Темнота за дверью. В темноте наметилось движение. Из мрака выступила размытая фигура.

Чудище какое-то!

В прицеле калаша появилась уродливая голова. Гладкая, лысая с выступающей вперед массивной челюстью. Крупное бесформенное тело с наростами на груди и на боку. Что-то торчит из-за правого плеча и болтается на левом бедре. Одна рука с тонким длинным и изогнутым отростком — длиннее другой.

— Э-э-э! — гулко, почти по-человечески завыло существо, вскидывая обе руки — длинную и короткую.

Илья едва не нажал курок. И… И опустил оружие.

* * *

Из павильона выходил не мутант. Сталкер. Противогаз. Фильтр. Мешковатый защитный костюм. Разгрузочный жилет. За плечом — автомат. На груди — бинокль в футляре. На боку — противогазная сумка. Слева — длинные ножны. Пустые. В правой руке — обнаженная шашка, которую Илья принял в полумраке за изогнутый отросток. На прорезиненных штанах — красные полосы. Не кровь, нет — грубо намалеванные лампасы.

По лампасам и шашке Илья, собственно, и опознал знакомого.

— Казак?

Это был сталкер-разведчик с дальних западных станций — красной ветки, частично занятых казачьими дружинами.

Несколько станций, расположенных в Западном жилом массиве, были отрезаны от остального метро довольно протяженной эстакадой, выходящей на поверхность в районе Вокзальной. По этой причине «западники» жили обособленно, но все же старались не терять связи с внешним миром и формально принадлежали к сообществу красной линии. Отношения с другими станциями — не только с красными, кстати, но и с синими — «западники» поддерживали, лишь благодаря своим отчаянным сталкерам.

Казак, например, колесил по всему городу на инкассаторском броневичке — то ли чудом сохранившемся после Войны, то ли тщательно восстановленном. Причем сталкер на бронированном «коне» собирал не только полезные вещицы, но и информацию обо всем, что творится в Ростове. Изолированные западные станции нуждались в ней не меньше, чем, например, в патронах.

Порой Казак добирался даже до Аэропорта. И, как оказалось, заезжал еще дальше.

— Колдун? — глухо прозвучало из-под противогаза. — Что ж ты людей-то на мушку берешь, г-хэть твою мать?!

Характерное басовитое донское «гэканье» Казака было лучше всякого пароля.

— А не фиг к людям из темных углов подкрадываться! — буркнул Илья в ответ.

— Ладно, не кипешись. Не стрельнул — и добре! Казак вынул из противогазной сумки грязную тряпицу, аккуратно обтер шашку и вложил клинок в ножны.

А вытирать-то было что: Казак, похоже, рубился с мутантами врукопашную. Крепко его, видать, тут прижало.

— Патроны есть, Колдун?

— Аж десять штук.

— И то хлеб, — вздохнул Казак. — У меня вообще нема, голяк полный. Два полных рожка потратил.

Казак огляделся:

— Ушли твари, а?

— Ушли, — уверенно кивнул Илья. Ему еще в контейнере об этом сказала Оленька. И он ей верил. — А что с твоими колесами стряслось?

— А? — не расслышал сталкер.

— Тачка твоя где, спрашиваю?

— Да здесь она, родимая, недалече. — Казак хмыкнул. — В ДТП я, типа, попал. Врезался. Айда за мной — подсобишь малость.

Глава 3

КАЗАК

«Недалече» оказалось за территорией рынка и, вообще-то, на изрядном удалении. Тяжелый приземистый броневик лежал на крыше. Левая водительская дверца — открыта. Рядом — россыпь стреляных гильз и пятна крови. Кровища, судя по всему, из кого-то хлестала как из десятка свиней. Правда, кого поливал огнем Казак, непонятно: раненные мутанты то ли уползли сами, то ли были утащены другими голодными тварями.

Илья обошел машину. Ого! По правому борту шли четыре глубокие борозды, почти разорвавшие броню.

Очень похоже на следы когтей.

Дела… Илья тихонько присвистнул. Что ж это за монстр должен быть, который ударом лапы переворачивает бронемашины и оставляет такие отметины? И какой крепости должны быть у него когти?

— ДТП, говоришь? — переспросил Илья. — Так это ты врезался, Казак, или тебя врезали?

— Ну, врезали.

— Кто?

Или уместнее будет спросить «что»?

— Была тут одна зверюга, — отмахнулся Казак. Из-под противогазной маски вырвался нервный смешок. — Раньше таких не встречал. Нездешняя, видать. Пришлая.

Видно было, что вспоминать о встрече со «зверюгой» ему не хочется. Илья окинул взглядом стреляные гильзы и решил не напрягать человека.

— Откуда мутанты идут, не знаешь? — перевел он разговор на другое. — Не было ведь раньше у нас таких.

— Не было, — согласился Казак. — Только ведь они не того… не идут, Колдун. Бегут они. Драпают со всех ног.

Верно! Илья вспомнил недавний гон по Новочеркасской трассе. Это была не какая-нибудь миграция. Это было паническое бегство. Сейчас Илья не удивился бы даже, если бы вдруг узнал, что шестилапые псы напали на него потому лишь, что он столбом стоял на их пути и первым открыл огонь.

— И важнее не то, откуда они бегут, а то, почему. Или нет, не так. — Казак мотнул головой. — От чего бегут твари — вот что сейчас важно. — И, вздохнув, добавил: — Прут с востока, волнами, через весь город. Короче, разобраться надо, что это за великое переселение такое. Собственно, я поэтому здесь.

— Понятно, — кивнул Илья. — Думаешь, пришлые от чего-то спасаются?

— Ага. И сами спасаются, и наших ростовских уродов заодно выносят.

— Вот как? — Илье припомнилась и непривычная пустота в небе над аэропортом, и безжизненные улицы.

— Это ж такие твари, Колдун… — Казак сделал рукой неопределенный жест. — Нам с тобой не чета. Они нутром чуют, если где жареным запахло.

Жареным? А если и в самом деле?..

— Может, пожары идут? — предположил Илья.

— Может, пожары, — пожал плечами Казак. — А может, и нет. Я лучше тебе скажу, что сам видел и чего от людей слыхал.

— Ну-ну?

— «Черные пилоты» над аэропортом не летают.

— Знаю, — кивнул Илья.

— Жабоголовые из Дона не лезут.

— Так, а это уже интересно…

— На Зеленом острове и на левом берегу тоже никого не видно. Вообще, прикинь! Даже в бинокль.

Странно… Вообще-то раньше там кишмя кишело. Собственно, только Дон и жабоголовые удерживали от массового вторжения в Ростов мутировавшую фауну, расплодившуюся в неимоверных количествах на Зеленом и на заливных лугах Левобережья.

— У нас на Западном «студенты» куда-то пропали, — продолжал Казак.

«Студентами» жители западных станций называли мутантов, облюбовавших для себя общежития студенческого городка и расположенные поблизости университетские факультеты. Илье со «студентами» встречаться пока не доводилось: дальше Вокзальной они не забирались, но, судя по слухам, это было жуткое полуразумное зверье, терроризировавшее весь Западный жилой массив.

— «Ботаники» ушли, — перечислял Казак.

Обитатели Ботанического сада, превратившегося в настоящие джунгли, тоже изрядно отравляли жизнь «западникам». Даже самые безбашенные сталкеры предпочитали обходить их логово дальней дорогой.

— На Темере «китайцы» исчезли…

«Китайцы» — маленькие, желтокожие, зубастые и злобные существа, похожие на лисиц, — оккупировали микрорайон Темерник и устраивали на примыкающем к нему необъятном Восточном рынке брачные игры с шумным лаем. На пути их многочисленных стай тоже лучше было не вставать.

— «Вертолетчики» затихли…

О «вертолетчиках», занявших ростовский вертолетный завод и его окрестности, Илье было известно только то, что они есть и что никто еще не возвращался с их территории живым.

— На Северном кладбище, говорят, вурдалаки закапываются в могилы и склепы.

О вурдалаках Илья тоже знал мало и только понаслышке.

Эти немногочисленные медлительные и вялые падальщики обитали за Северным жилым массивом на необъятном городском некрополе. Известно было, хотя и не достоверно, что вурдалаки раскапывают старые могилы и вроде бы питаются тем, что в них осталось. Илья не особенно в это верил: ну, в самом деле, что там могло остаться после стольких-то лет? Однако многие были убеждены, что вурдалаков интересует не органика даже, а нечто иное, невидимое и неосязаемое, что после разложения человеческого тела впитывается в могильную землю. Впрочем, и свежатинкой «гробокопатели» не брезговали. Если кто-то из сталкеров сдуру приближался к кладбищенской территории, этого безумца можно было смело записывать в невозвращенцы.

Сами вурдалаки, правда, за пределы некрополя выходили крайне редко. Видимо, им и там хватало места. Если верить Книге рекордов Гиннесса, ростовское Северное кладбище являлось до Войны самым крупным в Европе. Впрочем, сейчас, когда вся планета превращена в сплошное кладбище, этот сомнительный рекорд не имел уже никакого значения.

— Даже крыс в метро не стало, — закончил Казак. — Будто потравили всех.

А ведь действительно, крысы куда-то подевались. Раньше на Аэропорте Илья постоянно слышал возню и попискивание грызунов, многие из которых, кстати, достигали размеров крупной кошки. Несколько раз он даже вынужден был от них отбиваться. Но в последнее время крысы беспокоить перестали. Особого значения этому Илья не придал, однако, в свете прочих событий…

М-да, новости, следовало признать, были тревожными. Казак вкратце обрисовал ему цельную картину, которую прежде Илья воспринимал лишь фрагментарно. И картинка эта не радовала.

— Грядет что-то, Колдун, — вздохнул Казак. — И, боюсь, нехорошее что-то.

— Хуже, чем есть, все равно не будет, — буркнул Илья.

В самом деле, что для него-то может быть хуже, после случившегося с Оленькой и Сергейкой?

И все-таки на душе было беспокойно.

— Думаешь, не будет? — задумчиво переспросил Казак. — Ну, дай бог, дай бог. Ладно, заболтались мы тут с тобой. Помоги с машиной.

* * *

Вдвоем при помощи рычагов и лебедки они поставили перевернутый броневичок на колеса. Пристроив болтающуюся на поясе шашку между креслом и дверцей, Казак уселся за руль.

— Подбросить до аэропорта? — с видом заправского таксиста предложил он. — Я все равно еще в этом районе покручусь — может, выясню чего. Так что садись…

Ладонь в сталкерской перчатке хлопнула по пассажирскому сиденью.

Вообще-то, общество словоохотливого Казака уже начинало тяготить Илью. Впрочем, ему сейчас было бы, наверное, внапряг любое общество: за последнее время Илья слишком привык к одиночеству. И все-таки возвращаться одному, пешком, с каким-то десятком патронов в автоматном рожке по улицам, на которые в любой момент может нахлынуть новая волна тварей, было не очень разумно. За броней оно все-таки как-то безопаснее. Илья залез в инкассаторский броневик.

Казак завел двигатель. Машина тронулась с места.

Они медленно и осторожно (лихачить на городских улицах, засыпанных обломками и забитых гниющими автомобильными остовами, нельзя было даже на танке) двинулись обратно к Новочеркасскому шоссе.

— А ты, значит, все мстишь? — снова начал разговор Казак. Он принадлежал к породе тех людей, которые просто физически не могут долго молчать. — Охотишься?

— Охочусь, — коротко ответил Илья.

— Шел бы ты лучше к людям, Колдун. А то живешь на своем Аэропорте как бирюк. Совсем ведь одичаешь.

— Как хочу, так и живу.

— Эх, чудак-человек! Мертвых ведь все равно не воротишь.

Илья промолчал. Развивать тему эту ему хотелось меньше всего.

Казак пожал плечами и…

— Мать вашу! — резко остановил машину. — Опять поперли!

Действительно, по шоссе и окрестностям на Ростов снова надвигалась кишащая река спин, конечностей, оскаленных морд. И, пожалуй, сейчас мутантов было даже больше, чем в прошлый раз. Живая волна быстро приближалась. Совсем скоро она выплеснется на проспект Шолохова и устремится к аэропорту.

Казак решил не рисковать и не соваться под этот каток.

Он сдал назад. Развернулся. Погнал в сторону поселка Орджоникидзе. Броня — это, конечно, хорошо, однако, как уже понял Илья, она тоже не всегда и не от всего спасает.

По пути Казак задел несколько ржавых машин, но, увы, набрать нужной скорости так и не смог: здешние улицы тоже не годились для быстрой езды.

А волна тварей уже захлестнула город. Мутанты разом заполонили все пространство. Они теперь были повсюду. Самые разные твари, словно вырвавшиеся из чудовищной кунсткамеры, бежали рядом. За бронестеклами мелькали морды, бока, спины и хвосты существ, которых Илья никогда не видел раньше. Кто-то просто проносился мимо, кто-то перепрыгивал через машину, а кто-то кидался в атаку и норовил цапнуть за броню.

Какая-то тварь — Илья так и не успел ее толком разглядеть — бросилась на лобовое стекло и отлетела в сторону, оставив после себя кровавую кляксу. Броневик сбил и переехал еще одного приземистого монстра, покрытого от головы до кончика хвоста толстыми острыми шипами. Колеса подпрыгнули на нем, как на кочке. И… Хлопок.

Правое переднее лопнуло. Да и заднее, похоже, тоже. Тяжелую машину перекосило, повело в сторону. По асфальту застучали обода. А еще через секунду броневик уткнулся в груду бетонного мусора, громоздившегося перед высоткой с осыпавшимися верхними этажами. Двигатель заглох.

— Приехали! — процедил Казак. По его тону Илья понял: запасок в машине нет. А если бы и были — как менять колеса в такой обстановке?

Огромное, похожее на носорога существо с разбегу садануло по бронированной дверце толстым наростом на морде, броневик тряхнуло с такой силой, что Илья едва не помял о приборную доску фильтр противогаза.

— Мы здесь у тварей как бельмо на глазу, — в сердцах пробормотал Казак.

Действительно, мимо пробежало несколько клыкастых чудовищ. Одно, не останавливаясь, на бегу вцепилось в левое переднее колесо и вырвало изрядный кусок протектора.

Снова бросился в атаку «носорог». Еще один мощный удар пришелся в район двигателя. Открылся и вздыбился капот. Казака крепко приложило о руль.

— Ох, лучше бы убраться у них с дороги, — тряхнул головой сталкер. — А то помнут, блин, как кильку в банке!

Илья не спорил. Наверное, так сейчас действительно лучше.

Третий удар… Броня на левом борту заметно прогнулась. Казак попытался завести заглохший мотор и хотя бы на ободах отползти в сторону. Однако машина заводиться не хотела.

— Все, — вздохнул сталкер, — звездец!

— Казак! — Илья указал на подъезд с обвалившимся козырьком и распахнутой настежь ржавой металлической дверью, на которой еще виднелись остатки домофона. Подъезд полуразрушенной многоэтажки казался сейчас более безопасным укрытием, чем броневик, стоявший на пути у обезумевших мутантов. По крайней мере, «носорожья» туша туда не протиснется.

Правда, в подъезд еще нужно будет прорваться.

Казак понимающе кивнул:

— Ты готов, Колдун?

Илья передернул затвор автомата:

— Готов.

— Похоже, пришло время потратить НЗ.

— На потом откладывать нечего — не будет никакого «потом».

— Бежим на счет «три». Раз… — начал считать Казак.

* * *

— …три! — Они выскочили из машины одновременно.

Проклятущий «носорог» тут же утратил интерес к машине и повернул свою массивную голову к людям.

Илья не стал дожидаться атаки.

Короткая очередь в три патрона. Почти в упор. Слава богу, какая-то из пуль попала в глаз чудовищу.

Толстые ноги монстра подломились. Туша с самосвал размером рухнула на броневик. Но из-за кучи битого кирпича и обломков железобетонных плит уже выскочили старые знакомые. Вернее, новые. Ведь сомнительное счастье завести это знакомство Илье выпало только сегодня.

По краю улицы бежало с полдесятка шестилапых псов. И неслись они прямо на людей. Илья истратил оставшиеся патроны. Уложить всю стаю, увы, не удалось. Двое мутантов прорвались.

Казак рванул из ножен шашку. Обнаженная сталь блеснула на солнце. Хр-р-русь! Собачий череп раскололся надвое.

Хр-р-рясь! Откатилась в сторону срубленная голова второго пса. Реакция у Казака, надо признать, была отличная, да и рука набита неплохо.

Они втиснулись в подъезд. Илья с грохотом захлопнул за собой дверь и обеими руками вцепился в ржавую скобу. Казак с шашкой наголо выглянул на засыпанную мусором лестницу.

Грязные стены, облупившаяся штукатурка… Раньше в таких местах можно было запросто нарваться на затаившегося хищника. Но теперь, похоже, действительно всех ростовских мутантов выметало из города. В подъезде пахло пылью, сыростью, влажным бетоном и запустением. Но главное: здесь никого, кроме них, не было. Да и снаружи тоже пока никто не ломился. Мутанты вихрем проносились мимо броневика и валявшихся рядом трупов. Лишь несколько тварей ненадолго задержались, чтобы разорвать на куски дармовую добычу.

— Пойдем наверх, — предложил Казак. — Глянем оттуда, что происходит.

Илья снова использовал бесполезный уже автомат в качестве засова. Заперев подъездную дверь, они поднялись на пятый — самый верхний из уцелевших этажей.

При иных обстоятельствах лезть сюда было бы полнейшим безрассудством: на небольшом открытом пятачке не отбиться от «черных пилотов». Но «пилоты» в небе над Ростовом больше не кружили.

Сверху хорошо видна была царившая на улицах суматоха. Через город кто-то будто прокачивал мутный, грязный поток — как ошалелые, по улицам и улочкам без конца перли мутанты. Одиночки, группки, стаи.

Бесчисленные твари растекались по кварталам, петляли между домами, перебирались через баррикады автомобильных остовов и перевернутых автобусов, продирались сквозь разросшуюся городскую флору. Все они двигались в одном направлении. С востока на запад.

А далеко-далеко на горизонте, в той стороне, где восходит солнце…

— Эт-т-то еще что такое? — Казак вытащил из футляра бинокль и поднял его к окулярам противогаза.

На востоке что-то темнело. Какое-то непонятное, пугающее пятно. Словно грозовая туча опустилась с неба и легла передохнуть на землю. Нет, не передохнуть… Туча клубится, растет…

«Дым, что ли? — подумал Илья. — Неужели, правда, пожары? Или, может, пыльная буря?»

* * *

Илья тоже вытащил из подсумка свой монокуляр, настроил оптику и попытался рассмотреть темный сгусток. Получилось — не очень. Загадочное пятно просто стало ближе, больше и шире. А еще… Внутри вроде бы еще начало угадываться какое-то смутное мельтешение.

Ну и что бы это могло быть?

— Странная тучка. Думаешь, твари бегут от этого? — спросил Илья, отняв монокуляр от противогазной маски.

— А никакой другой причины я пока не вижу, — отозвался Казак. Он тоже опустил бинокль. — И уж если от этого бегут даже ТАКИЕ твари…

Казак бросил взгляд вниз, на свой смятый броневичок. Да уж, мутанты, способные раздолбать бронированную машину, абы от чего не побегут.

— Если из города улетают «черные пилоты», уплывают жабоголовые, а вурдалаки сами закапываются в кладбищенскую землю… — задумчиво продолжал он. — В общем, Колдун, боюсь, как бы и нам всем тоже не пришлось еще глубже зарываться.

— Ты это о чем? — Илья удивленно посмотрел на сталкера.

— А ты не слышал, что жукоеды у себя на синей ветке откопали? — повернулся к нему Казак.

Жукоедами обитатели красной линии Ростовского метро называли жителей недостроенной и перенаселенной синей ветки, которые нашли эффективный, но весьма неаппетитный способ решения продовольственной проблемы. «Синие» разводили насекомых, которые составляют их основной рацион питания, так же, как «красные» культивировали грибы на подземных плантациях.

— Ну и что же они нашли такого интересного? — спросил Илья.

— Подземелья под метро. Там у них вроде бы целые лабиринты вниз уходят. Неплохое убежище, в общем.

— Подземелья под метро, говоришь? — Илья скептически хмыкнул.

— Во-во, — энергично закивал Казак. Его противогазный фильтр зашуршал о защитный костюм. — «Синие» их так и называют: «подметро». Для жизни оно годится вполне. Воздух есть. Вода чистая сочится.

— «Синие» рады, наверное, — предположил Илья. — Я слышал, они там чуть ли не на головах друг у друга живут. Теперь хоть расселятся.

— Были рады, — усмехнулся Казак, — пока люди в подземельях пропадать не стали.

— В смысле?

— А в прямом. Кто спускается вниз — наверх уже не поднимается.

— Сказки, наверное, — отмахнулся Илья.

— Ну, сказки не сказки, а «синие» сейчас как раз собирают опытных бойцов. Хотят провести полномасштабную разведку. Желающих, правда, у них самих немного осталось. Так жукоеды уже приглашают сталкеров-добровольцев с красной ветки.

— Чушь! — фыркнул Илья.

Сказать, что отношения между более-менее благополучной красной и неустроенной синей ветками Ростовского метро были напряженными, — значит, ничего не сказать. Единственный перегороженный с обеих сторон блокпостами переход, связывающий красную Ворошиловскую и синюю Пушкинскую, в последнее время часто становился местом ожесточенных приграничных стычек. И хотя на поверхности сталкеры с разных веток хранили негласное перемирие (здесь хватало общих врагов), под землей тлела неутихающая вражда.

— Никакая это не чушь, Колдун, — покачал головой Казак. — Жукоеды даже заплатить обещают.

— Чем? — усмехнулся Илья. — Личинками? Съедобными тараканами? Это ж те еще босяки!

— Патронами.

— Да не могли «синие» «красным» такого предложить!

— Мне предлагали, — ткнул себя кулаком в грудь Казак. — Лично мне.

Илья недоверчиво глянул на него:

— Ну а ты чего?

— Сказал, что подумаю.

— И как, надумал?

Казак снова посмотрел в бинокль на маячившее вдали темное пятно:

— Теперь — да. Надумал. Сейчас пойду в метро — на Орджоникидзе или Сельмаш.

— Пойдешь?

— Ну да. Машины-то больше нет. Расскажу людям, что творится в городе. По красной ветке доберусь до Ворошиловской. Там — перейду к «синим». Посмотрю, что за катакомбы такие жукоеды отрыли. Ну а потом к своим, на Западный, как-нибудь попробую прорваться. Что-то подсказывает мне, Колдун: осваивать надо срочно эти подземелья, причем всем метро, сообща. Вот печенками чую! Может, со мной пойдешь?

— Нет, — отрезал Илья. — У меня других дел хватает.

— Да каких других-то? — раздраженно тряхнул противогазом Казак. — Ты совсем на своей мести помешался, что ли?

— Пасть закрой, — огрызнулся Илья. — Не касайся того, что тебя не касается, понял? Сказал: не пойду — значит, не пойду.

— А ты все-таки подумай хорошенько. Чем бы ни была эта туча, — Казак кивнул в ту сторону, откуда бежали мутанты, — она скоро накроет твой Аэропорт. Тебе уже сейчас нет смысла туда возвращаться.

— Я обещал вернуться, — угрюмо отозвался Илья.

— Кому?

«Оленьке. Сергейке…»

— Не твое дело, Казак. С тобой я не пойду — и точка. И зарываться еще глубже в землю, как вурдалак какой-нибудь, — не стану.

— Ну, как знаешь… — Казак глянул вниз. — Тогда давай спускаться и — разбегаемся. Твари вроде убрались уже.

Улица под ними действительно была пуста.

* * *

Они разошлись там же, у подъезда. Казак двинул на запад — к метро. Илья направился в сторону аэропорта.

Увы, как вскоре выяснилось, путь домой был отрезан. Со стороны Новочеркасского шоссе все еще шли мутанты, а без патронов пробиться даже сквозь этот иссякающий поток не представлялось возможным. В конце концов, Илья тоже решил свернуть к ближайшей станции метро — к Поселку Орджоникидзе: там можно было переждать, пока очередная волна тварей схлынет окончательно.

Однако подступы к Орджоникидзе тоже оказались перекрытыми. Возле самой станции Илья едва не наткнулся на большую группу мутантов. К счастью, эти твари были больше озабочены собственным спасением, чем охотой. Судя по всему, они уже не надеялись сбежать от надвигающейся опасности и искали в плотной городской застройке укрытия, так что Илье удалось благополучно с ними разминуться.

Поплутав некоторое время по улицам, он вышел в сельмашевские районы и вскоре оказался на Площади Комбайностроителей. Здесь вроде бы было тихо и спокойно. Мутантов поблизости не наблюдалось, и можно было немного передохнуть.

Илья огляделся.

Парк Островского после Войны изменился до неузнаваемости. Мутировавшая и сильно разросшаяся парковая флора выбралась далеко за пределы покосившейся ограды и уже захватила почти весь примыкавший к парку проспект Сельмаш.

Большие яркие цветы и огромные плоды манили в глубину губительной чащи. Огрызки старых многоэтажек гигантскими надгробиями торчали из могилоподобных завалов кирпича и бетона. Некогда помпезный Дворец культуры «Ростсельмаш» с отсутствующей крышей, потрескавшимися стенами и поваленными колоннами теперь отдаленно напоминал разрушенный античный храм. Из вздыбившегося и рассохшегося асфальта замусоренной площади перед ДК тянулись к свету сухие шипастые сорняки, колючий кустарник и уродливые деревца с кривыми стволами и узловатыми, похожими на змей ветками, покрытыми широкими мясистыми листьями и длинными иглами.

Посреди площади стоял памятник былому величию ростовского сельскохозяйственного машиностроения. Пока еще стоял, хотя выглядел уже весьма плачевно и больше смахивал на бесформенную груду металлолома. Это был водруженный на постамент зерноуборочный комбайн. Постамент потрескался и оброс травой. Комбайн поржавел и покосился. Вот-вот рухнет…

Илья подумал о том, что по-хорошему здесь надо было бы поставить другую машину. Не сельскохозяйственную, а более достойную памятника в этом новом мире. Может, ее и поставили бы. Со временем. Если бы успели.

Илья вспомнил, как во время очередного финансового кризиса государство хорошенько вложилось в перепрофилирование «ростсельмашевских» мощностей. Деньги на поддержку предприятия выделили из бюджета, технологии купили за границей, на заводе в рекордные сроки установили забугорную сборочную линию, и всего несколько месяцев спустя «Ростсельмаш» наряду с привычной сельскохозяйственной техникой освоил выпуск совершенно новой, непрофильной продукции: подземных туннелепроходческих мини-комбайнов последнего поколения.

С конвейера сошла экспериментальная партия машин — маневренных, юрких и мощных. Их испытания, кстати, проходили здесь же, в Ростове, при строительстве метрополитена.

Собственно, именно благодаря запуску нового производства долгожданное метро появилось раньше запланированных сроков. До начала Войны метростроевцы успели проложить и оборудовать всем необходимым первую красную ветку, протянувшуюся под городом с запада на восток. Затем пробурили вторую — синюю, ведущую от центра города к Северному жилому массиву. Ну а потом…

Потом бабахнуло.

Поезда по Ростовскому метро так и не были пущены. Зато подземные станции и туннели — в том числе и недостроенная синяя ветка — пригодились ростовчанам в качестве бомбоубежища.

За развалинами ДК, в густой зеленке парка вдруг дернулись верхушки деревьев. Чей-то рев разнесся над пустой площадью как раскат грома. Но уже через пару секунд рев сменился пронзительным визгом. А еще через мгновение снова стало тихо. Судя по всему, какой-то крупный зверь попался в ловушку плотоядной растительности. Имелась в Ростове теперь и такая…

Происшествие в парке вывело Илью из задумчивости. Там, где бродит один мутант, могут появиться и другие, так что не стоило сейчас зевать по сторонам. Он зашагал прочь от опасной чащобы. До станции метро Сельмаш было уже рукой подать.

Илья знал, что будет делать дальше. Из Сельмаша по подземному туннелю можно дойти до Орджоникидзе. А когда все мутанты, наконец, покинут город или попрячутся, то и до Аэропорта он как-нибудь доберется поверху.

Илья очень надеялся, что под тучу, от которой бегут все твари, он не попадет и успеет проскочить домой.

К Оленьке.

И к Сергейке.

Глава 4

ИНЖЕНЕР

— Так говоришь, Колдун, мутанты покидают город? — Два прищуренных глаза смотрели на Илью, как два прицела.

Небольшой закуток возле эскалаторов станции метро Сельмаш был обставлен не по-жилому, а по-кабинетному. Стол, пара стульев, притащенный откуда-то офисный шкаф. На столе горела керосинка, освещавшая не столько хозяина помещения, сколько гостя. Илья чувствовал себя в неярком свете керосиновой лампы как под прожектором.

Начальник Сельмаша по прозвищу Инженер, лысый, крупный, ширококостный мужик лет сорока с огромными лапищами-лопатами и с кривой ухмылкой на лице, которая, казалось, так и кричала «Даже не пытайтесь меня обмануть!», держался в полумраке и вел себя как какой-нибудь следак во время допроса. Это раздражало. Илья уже начинал жалеть, что вообще сюда пришел.

— Да, именно это я и говорю, — устало произнес Илья. — Мутанты уходят из Ростова. А если кто и остается, то хорошенько прячется.

Дверь в кабинете-служебке была заперта. Духота в маленьком тесном помещении стояла такая, что пот лился градом. От лампы сильно воняло керосином и копотью. Хотелось встать и поскорее убраться отсюда. Однако поскорее не получалось.

— И ты утверждаешь, что видел какую-то тучку, от которой якобы драпают твари? — Инженер задавал этот вопрос уже в третий или в четвертый раз.

— Я не знаю, туча это или не туча, но МНЕ КАЖЕТСЯ, что твари драпают именно от нее, — процедил Илья.

Инженер глубокомысленно кивнул, словно не замечая его раздражения.

— Мы тоже обнаружили, что мутанты в последние дни ведут себя м-м… несколько странно, но чтобы они от чего-то бежали… Не знаю, не знаю…

Илья вздохнул:

— Мое дело — предупредить. И я свое дело сделал.

Он поднялся с расшатанного колченогого стула. Чего сидеть-то, в самом деле? Сколько можно переливать из пустого в порожнее?

Сильная рука перехватила его за локоть.

— Погоди, Колдун, не спеши. Мы не закончили.

По станции разнесся пронзительный вой фрезерного станка. Инженер, выругавшись, распахнул дверь. Раздраженно крикнул куда-то в освещенное кострами пространство:

— Прекратить работу! Я же просил!

— Дык, не успеваем, Инженер! — пробасил кто-то. — Диаспорский заказ в срок не сдадим. Им еще два торговых ролета собрать нужно.

— К черту! Полчаса погоды не сделают. У меня важный разговор. Так что — не мешать!

* * *

Фреза стихла.

Инженер хлопнул дверью и снова уселся на свое место. Помолчал немного, глядя исподлобья. Потом заговорил снова:

— Значит, так, Колдун. Я тебя внимательно выслушал. А теперь давай кое-что объясню. Сегодня я потерял тройку сталкеров. Все трое ушли в сторону аэропорта. Потом пропали еще двое, отправленных туда же на их поиск.

— Сочувствую.

— Пять человек за день — ощутимая потеря для станции. Но сейчас речь не об этом. Ни первая, ни вторая группа не сообщали ничего похожего о том, что рассказываешь ты. А у них, между прочим, были рации. И у гермоворот дежурит пост, который принимает все сообщения сталкеров и незамедлительно докладывает мне.

— Если твои сталкеры ничего не сообщили — значит, не успели, — пожал плечами Илья. — Я сам едва убрался с пути тварей. Мутанты валили сплошной волной и…

— Да слышал я уже, — поморщившись, махнул рукой Инженер.

— Не веришь мне — Казак может все подтвердить.

— Правда? — Инженер усмехнулся. — Но его почему-то здесь нет. Вот жалость-то, а? Ты есть, а его — нет.

Илья нахмурился:

— Вообще-то, когда мы расстались, Казак сразу пошел в метро.

Да только, судя по всему, не дошел.

Ни до Сельмаша, ни до Орджоникидзе. Задерживаться в орджоникидзевских притонах он бы точно не стал, и за то время, пока Илья бродил наверху, Казак напрямую, по туннелям, уже добрался бы до сельмашевской станции. Однако здесь его не видели.

— Он пешочком пошел, да? — Язвительная улыбочка не сходила с губ Инженера. — Бросил броневик и потопал на своих двоих. Без патронов, с одной шашкой. Как-то нескладно все у тебя получается, Колдун.

— Я же говорил: патроны у нас кончились, а его машину мутанты угробили.

— Ага, — снова недоверчиво хмыкнул Инженер, — говорил. О тварях, от которых даже броня не спасает. А зачем вы вообще с Казаком разбежались, а, Колдун? Вдвоем ведь безопаснее было бы. Пришли бы к нам вместе.

— Инженер, ты меня чем слушал?! — вспылил Илья. — Я до Аэропорта добраться хотел. А у Казака дело было.

— Ну да, ну да, — продолжал холодно улыбаться ему в лицо начальник станции. — «Синие» Казака пригласили. По подземельям своим пошариться. За патроны. Сам-то веришь в то, что сочинил?

— Да, в такое поверить трудно, но…

— Какой смысл мне врать? — устало спросил Илья.

— А такой. — Инженер вдруг перестал улыбаться. Голос его зазвучал сухо и угрожающе. — Все ведь могло быть и по-другому.

— Как по-другому?

— Ну, смотри… Ты приходишь ко мне и начинаешь тут травить байки про драпающих мутантов, про Казака, у которого разбили броневик, про какую-то тучу на горизонте. При этом в автоматном рожке у тебя нет ни одного патрона, а ствол еще пахнет порохом.

— И что в этом странного?

— В том-то и дело, что ничего. Всей ветке известно, что ты помешался на мести мутантам.

— Ну и? — Илья сжал кулаки. Он не любил, когда об ЭТОМ говорили так…

— А трудно, наверное, мстить, когда нет патронов, да? — Инженер сверлил его глазами. — У тебя ведь с боеприпасами вечные напряги, верно?

Илья не ответил. Он никак не мог понять, к чему клонит Инженер.

— Мои сталкеры были хорошо экипированы, но если подкараулить их из засады… Ты же хорошо знаешь все окрестности возле аэропорта.

Теперь Илья понял.

— Ты чего, Инженер? Хочешь сказать… что я… твоих людей?..

— А почему я должен исключать такую возможность? Сталкеров замочил, оружие и патроны где-нибудь заныкал. Снарягу тоже припрятал — на обмен. Пять комплектов — это ж совсем нехило получается. Считай, проблема с боеприпасами решена. До-о-олго мстить мутантам можно будет.

— Бред! А зачем я тогда сюда пришел?

Инженер пожал плечами:

— Пока не понимаю. Может быть, тебя просто мутанты загнали. А может быть, ты надеялся, что ни у кого и мысли не возникнет заподозрить в убийстве человека, который сам явился на станцию убитых.

— А ты, значит, заподозрил?

— А я заподозрил.

Секунду или две они смотрели друг другу в глаза.

— Подозрительный ты слишком стал, Инженер.

— Ну, так… — Начальник Сельмаша развел руками. — Иначе и не выживешь. Всех сейчас нужно подозревать — и орджоникидзевских, и диаспорских, и центровых, и западных, и «красных», и «синих»… А такие психи-одиночки, как ты, Колдун, они вообще самые подозрительные.

Илье захотелось врезать по этой наглой самоуверенной морде. Сплеча. От души.

Может, и не сдержался бы, но в дверь тихонько постучали.

— Ну? — недовольно рявкнул Инженер. Дверь приоткрылась. В станционную служебку заглянула усатая физиономия. В свете керосинки тускло блеснул автоматный ствол.

— Слышь, Инженер, там того…

— Что?

— Дрезина с Орджоникидзе проездом.

— И?

— Диаспорские с гулянки возвращаются.

— Скажи им, заказ скоро будет готов. Мы сами доставим. Пусть катятся дальше.

— Не-е. — Усач покачал головой. — Они чего-то рассказать хотят. Важное, говорят.

— А подождать никак нельзя?

— Никак. Торопятся очень.

Инженер сплюнул:

— Ладно, зови сюда. Или нет… — Он покосился на Илью. — Сейчас сам выйду. А ты присмотри пока за Колдуном. Мы с ним еще не договорили.

* * *

Инженер вернулся минут через двадцать. Мрачный, озадаченный и озабоченный.

Илья молча наблюдал за ним. Снаружи донесся стук колес проехавшей по станции дрезины.

— Ты это… извини, Колдун, — глухо пробормотал Инженер. — Подтверждается твоя информация. Зря я на тебя наехал.

Илья насторожился. Обида ушла, пришла тревога.

— Что случилось?

Начстанции тяжело опустился на стул.

— До Орджоникидзе твоя тучка уже добралась — вот что.

«Быстро», — подумал Илья. И мысленно прикинул: если Орджоникидзе уже накрыло, то и Аэропорт наверняка тоже. Только что накрыло-то?

— Диаспорские там в притонах оттягивались, — продолжал Инженер. — Видели, как с поверхности орджоникидзевкий сталкер спустился. Только один человек из всей группы уцелел. И этот уцелевший такое понарассказывал, что диаспорские и о выпивке, и о девочках забыли. Сразу к своим сдернули. Ну и меня по пути предупредили, чтобы станцию не открывал.

— Да в чем дело-то, Инженер?! — потерял терпение Илья. — Что диаспорские сказали?

Инженер вздохнул:

— То, что ты видел, Колдун, — это не туча, не дым и не пыльная буря.

Илья ждал продолжения.

— Это рой.

— В смысле?

— В смысле — насекомые. Так говорят…

Илья удивленно посмотрел на Инженера. Выходит, мутанты спасаются от каких-то букашек? В глазах Инженера отчетливо проступали тоска и страх. Почему?

— Что еще говорят? — спросил Илья.

— Здоровенные, говорят. Каждая тварь — чуть ли не с человека. Жрут все подряд. Похожи на муравьев, только летающих. Вернее, прыгающих… ну… планирующих, типа… с крылышками… — Инженер издал нервный смешок. — Еще на саранчу очень похожи. В общем, что-то среднее между муравьями-переростками и гигантской саранчой. Муранча, короче. Орджоникидзевские так их и назвали.

«Муранча… — Илья поежился. — Неприятное какое-то словечко».

— И много ее? Муранчи этой?

Неуместный вообще-то вопрос. Судя по тому, что он видел…

— Тьма. — Инженер изобразил слабую улыбку на побледневших губах. — Орджоникидзевский сталкер сказал, что все небо шуршало.

Илья задумался.

Судя по всему, возвращение в Аэропорт теперь откладывается на неопределенный срок.

— Я отправил наверх пару наблюдателей, — вновь заговорил Инженер. — Может быть, до нас муранча еще и не доберется, может, остановится на Орджоникидзе, может, стороной пройдет…

— Может, может, может…

Голос Инженера звучал не очень-то уверенно. Да и Илье в подобный расклад верилось с трудом. Что-то подсказывало ему: этому рою нужен весь город. Целиком. Одним поселком Орджоникидзе муранча вряд ли ограничится. Илья поймал себя на том, что думает о рое как о чем-то, обладающем разумной волей, — будто об одном громадном существе. Не рой, а Рой. С большой буквы.

В станционной служебке повисла тягостная пауза.

Инженер поднялся и принялся расхаживать по тесному помещению взад-вперед.

— Хорошо, если бы летающие мутанты двинули на юг, за Дон, — негромко, словно разговаривая сам с собой, прикидывал Инженер. — Или если бы эта… мур-ранча… свернула в сторону Чкалова, Темерника и Северного… Нас бы стороной обошло…

Илья вздохнул. Ну и кого ты пытаешься успокоить, Инженер? Себя? Начальник сельмашевцев напоминал ему сейчас шамана, прыгающего с бубном вокруг костра. Только ведь этими «если бы» много не нашаманишь.

Снова раздался стук в дверь. И снова на пороге возник все тот же усатый автоматчик. Лицо его было встревоженным, если не сказать — перепуганным.

— Что там еще? — нахмурился Инженер.

Усатый указал взглядом вверх и произнес лишь одно слово:

— Наблюдатели…

Потом опасливо покосился на Колдуна, не решаясь продолжать при чужаке.

В желтом свете керосиновой лампы видно было, как побледнел Инженер.

— Как? Уже?

Усатый нервно кивнул.

— Подожди, — не оборачиваясь, бросил Инженер Илье и пулей выскочил из служебки.

На этот раз начстанции так торопился, что не потрудился даже плотно закрыть дверь. Ударившись о косяк, она немного приоткрылась.

Далеко отходить Инженер с усачом не стали. Сквозь щель до Ильи доносились обрывки фраз.

— Муранча… Сельмаш… — взволнованно говорил автоматчик. — Наблюдатели… видели… не успели… оба… там…

Потом заговорил Инженер. Тихо, быстро и неразборчиво.

А еще пару секунд спустя на станции поднялась суета. Забегали люди. Зазвякало железо.

— Задраить внутренние гермоворота! — перекрывая топот гомон голосов, прозвучал чей-то приказ.

Что-то лязгнуло и противно — до боли в зубах — заскрежетало на всю станцию металлом о металл.

«Хреново, — подумал Илья. — Если сельмашевцы закрывают вторые гермоворота, значит, дело дрянь».

* * *

В служебку вернулся Инженер. Сел на стул — как упал.

— Муранча уже на Сельмаше, — обреченно выдохнул он. — И, похоже, движется дальше. Огромные такие твари с крыльями. Действительно, какая-то жуткая помесь муравьев и саранчи. И много их… Кружат в воздухе так, что неба не видать. Короче, все, что рассказали диаспорские, — правда. Но самое скверное то, что мутанты эти — хорошо организованы и умеют действовать сообща. Наблюдатели разглядели, как муранча тащит по воздуху какую-то гусеницу-переростка размером с поезд.

— Гусеницу? С поезд? — удивился Илья. Такие мутанты по Ростову еще не проползали.

— Ага. Муранча облепила ее со всех сторон и летит вместе с ней. То поднимет в воздух выше домов, то опустит на землю. Вот так и перетаскивает…

— И что бы это значило?

— Понятия не имею. И наблюдатели толком не разглядели. Добыча, наверное. Видать, муранча отловила какую-то тварь, но сразу сожрать не смогла, а бросить — жалко. Вот и тягает с собой.

Илья поежился:

— Твои наблюдатели точно это видели?

— Да, — помрачнел Инженер. — Видели. Сообщили по рации на пост у гермоворот.

— А сами-то они вернулись?

Инженер отвел глаза:

— Не успели. Я потерял еще двух человек.

Помолчав немного, Инженер продолжил:

— Муранча наступает слишком быстро. Движется широким фронтом. Занимает дома. Кому не хватает места — те прут дальше.

— Занимает дома? — Илья насторожился. — Это еще зачем?

Инженер невесело усмехнулся:

— Полагаю, что уходить в ближайшее время эти твари не собираются. Боюсь, там… — Инженер ткнул пальцем вверх, — они теперь обоснуются надолго.

Илья встал.

— Ты чего, Колдун?

— Пора мне. Пойду.

— Куда?! — вытаращился на него Инженер.

— К себе. Домой. В Аэропорт.

— Совсем спятил?! Как ты туда доберешься?

Илья пожал плечами. Он и сам пока не знал.

— Сначала по метро — до Орджоникидзе, — пробормотал Илья. — Потом… Потом как-нибудь проскочу поверху.

— Как-нибудь? — невесело усмехнулся Инженер. — Один? Без патронов?

— Когда Рой уйдет, думаю, стрелять будет уже не в кого.

— А если не уйдет?

— Значит, буду ждать, пока муранча не уберется из города. Короче, не грузи, Инженер. На Орджоникидзе что-нибудь придумаю.

— А тебе не один хрен, где пережидать — в орджоникидзевских притонах или у нас?

Илья не ответил. Наверное, Инженер прав: большой разницы не было. Но небольшая, махонькая совсем все же имелась: станция метро Орджоникидзе была ближе к Аэропорту, чем Сельмаш. А значит — ближе к Оленьке и Сергейке.

— Пойду я. — Упрямо нагнув голову, Илья шагнул к двери.

Инженер преградил ему путь.

— Никуда ты не пойдешь, Колдун, — решительно заявил он. — Останешься здесь. — Это еще с какой стати? — опешил Илья. — А с такой. Я объявил мобилизацию. С этой минуты станцию не покинет ни один человек.

Илья прищурился:

— Ну, это мы еще посмотрим…

Илья мысленно прикидывал расстояние от служебки, где они находились, до туннеля, ведущего к Орджоникидзе. Дистанция, в общем-то, пустяковая. Прорваться можно. Даже без патронов. Если высадить сейчас Инженера вместе с дверью. Если сразу сбить с ног любого, кто окажется на пути. И если бежать быстро. Только бы сельмашевцы не перекрыли туннели решетками.

— Колдун, — уже мягче и дружелюбнее обратился к нему Инженер, — сегодня я потерял семерых человек. Мне могут понадобиться хорошие бойцы.

— Я не так хорош, как ты думаешь.

— Брось! — поморщился начальник станции. — Ты столько времени живешь один на Аэропорте. Любой другой на твоем месте давно бы скопытился. Так что не прибедняйся.

Илья раздраженно тряхнул головой:

— Ты меня не остановишь.

— Решетки остановят, — резонно заметил Инженер. — Я уже приказал изолировать туннели.

А вот это плохо! Это было очень плохо.

— Твою ж мать! — Илья в сердцах грохнул кулаком по столу.

— Успокойся, Колдун. Давай сделаем так. — Инженер перешел на деловой тон. — Ты остаешься здесь и, если возникнет необходимость, помогаешь мне. А когда все закончится… ну, если все закончится благополучно. В общем, тогда я с тобой за помощь рассчитаюсь. О цене сговоримся. Не обижу и не обману. Ты же знаешь — мое слово крепкое.

— Да пошел ты!

— Патронами рассчитаюсь, слышь? Тебе ведь нужны патроны? — Инженер улыбнулся — В самом деле, какой мститель без патронов?

Илья хмуро смотрел на сельмашевского начальника. Да, патроны нужны были позарез. От охоты на мутантов он отказываться не собирался. Пусть эта кочующая муранча и не даст ему пока высунуться из метро, но не навечно же она застряла в Ростове, в самом деле! А после ее ухода в город начнут возвращаться другие твари. Жабоголовые, «черные пилоты», «студенты», «вертолетчики», «китайцы», «ботаники»… Выкопаются из кладбищенской земли вурдалаки. Или появятся какие-нибудь новые мутанты, которые, конечно же, тоже виноваты в смерти Оленьки и Сергейки. Потому что если не виноваты они, в кого тогда стрелять? Как и чем тогда жить дальше?

— Орджоникидзевские тебе такого предложения не сделают, — продолжал уговаривать Инженер. — У них и без тебя хватает бойцов и стволов. А боеприпасов мало. И со жратвой — напряг. Если дело затянется, лишние рты им на фиг нужны не будут.

Илья отошел в темный угол, куда не попадал свет керосинки. Прислонился лбом к холодному бетону. Зажмурил глаза.

— Оставайся, Илюша, — шепнула из темноты Оленька. — Оставайся здесь. Ты нужен нам живым.

— Пап, я подожду, правда… — послышался голос Сергейки.

Жена и сын снова были с ним, где-то здесь, рядом. Так стоило ли рваться на Орджоникидзе?

— Ты ведь еще не нашел для меня ничего интересного, пап.

— Оставайся, Илюша…

— Ладно, — пробормотал Илья, обращаясь к родным.

— Так ты согласен, Колдун? — Инженер бесшумно подошел сзади. — Значит, по рукам?

Илья открыл глаза и повернулся. В одной руке начальник Сельмаша держал керосинку. Другую протягивал Илье.

Илья промедлил еще секунду, глядя на широкую сильную ладонь. Потом вяло, без энтузиазма ее пожал.

— Ну, вот и славно! — выдохнул Инженер. — Чувствуй себя как дома. И еще раз прошу, Колдун, не держи на меня зла, лады?

Илья ничего не ответил: Инженер повернулся к двери и гаркнул в голос:

— Бульба!

На пороге вновь нарисовался давешний усатый автоматчик.

— Принимай пополнение, — распорядился Инженер. — Устрой бойца где-нибудь.

* * *

Бульба (как выяснилось, и имя у усатого сельмашевца вполне соответствовало прозвищу — Тарас) провел Илью через станцию. В распоряжение гостя была предоставлена одноместная палатка на самом краю платформы возле орджоникидзевского туннеля.

Свет станционных костров едва-едва сюда попадал. Вокруг царил приятный полумрак. Было почти уютно. Как дома почти.

— Здесь пока поживешь. — Бульба кивнул на свернутый спальник перед палаткой.

Илья сел на спальник.

— Тут раньше наш сталкер жил, — зачем-то добавил усатый.

«Наверное, один из тех, кто погиб сегодня», — подумал Илья.

— Хороший был мужик…

Бульба словно добивался, чтобы Илья хорошенько проникся мыслью о том, чье место занимает. Это напрягало. Хотелось, чтобы усатый сельмашевец ушел поскорее. Хотелось побыть, наконец, одному.

Увы… Присев рядом на голый бетонный пол, Бульба принялся рассказывать о том, какого кореша потерял. Хотя никто его, вообще-то, душу изливать не просил. Илья вежливо кивал, лишь вполуха прислушиваясь к откровениям Бульбы и наблюдая за станцией.

Суета уже улеглась. Подготовка к осаде закончилась. Все, что можно было сделать, сельмашевцы сделали. Теперь оставалось только ждать неизвестно чего. И ему, Илье, придется ждать вместе с этими людьми, хочет он того или нет.

На самом деле не хотел. Ну, то есть совсем. Только теперь Илья по-настоящему осознал, насколько отвык от человеческого общества. А залезть в палатку, зарыться с головой в чужой спальник и поговорить в темноте с Оленькой и Сергейкой ему мешал бубнивший под ухом Бульба.

Илья вынужден был молча кивать. Он смотрел вокруг.

Глава 5

СЕЛЬМАШ

Станция Сельмаш не была похожа на другие станции ростовского метро. Конечно, здесь, как и везде, тоже имелось жилое пространство, уставленное палатками и отделенными друг от друга, как соты в улье, спальными местами, а вдоль стен высились многоярусные грибные плантации. Но при этом Сельмаш вызывал стойкую ассоциацию если не с полноценным заводским цехом, то, во всяком случае, с крупной мануфактурой.

Словно скелеты диковинных мутантов из полумрака выступали электрогенераторы и небольшие станки. Местные мастера притащили их в разобранном виде из расположенных неподалеку ростсельмашевских корпусов, а затем заново собрали и установили уже под землей.

Значительная часть станционного пространства и примыкающих к Сельмашу туннелей была завалена слесарным инструментом, деталями и заготовками, о конечном предназначении которых можно было только догадываться. Под стенами валялся металлический лом, который либо еще не пустили в переработку, либо не успели вынести на поверхность как отработанный мусор. Из огороженных стальными листами завалов торчали трубы, куски арматуры, массивные чушки, ржавые и не очень фрагменты машин и механизмов. Со стен свисали тросы, цепи и крючья. Под ногами валялись мотки проволоки, обрезки кабеля и пучки оголенных проводов.

Из хлама, который тщательно выбирали и стаскивали сюда местные сталкеры или который сельмашевцы скупали по дешевке у соседних станций, со временем появлялись весьма нужные в нехитром хозяйстве метрожителей предметы.

Высокотехнологичных вещей здесь, конечно, не производили. Но простенькую продукцию из разряда «дешево и сердито» подземный Сельмаш изготовлял быстро, недорого, а главное, довольно качественно. Здесь могли также починить или выточить заново почти любую деталь или запчасть, которую не удавалось отыскать на поверхности.

Накрылся ротор электрогенератора? Износились запоры гермоворот? Полетел станционный вентилятор, или возникли проблемы с очистительным фильтром? Не хватает дырчатых коробов для грибных плантаций? Совсем «убился» ствол, а на новое оружие пока не заработал? Всей ветке было известно: с такими проблемами — прямая дорога на Сельмаш.

В первые годы после Войны, кстати, именно сельмашевцы изваяли из подручных материалов несколько легких и удобных в эксплуатации дрезин и вагонеток, ставших впоследствии универсальным метротранспортом. Перекупленные по несколько раз одиночные рельсовые экипажи на ручной тяге и парные сцепки до сих пор исправно курсируют по красной ветке, хотя и принадлежат теперь разным станциям.

Разумеется, Сельмаш не бедствовал. Кроме мощной, по меркам метро, производственной базы сельмашевцы могли похвастаться и серьезной оборонительной системой. Созданной главным образом, благодаря все той же материально-технической базе и золотым рукам местных умельцев.

Узкие отверстия вентиляционных шахт были забраны снаружи такими частыми защитными слоями решеток и сеток, что до фильтров добиралась только радиоактивная пыль, которая благополучно в них и задерживалась.

Выход на поверхность здесь закрывали тяжеленные гермоворота. Укрепленные толстыми бронепластинами, они способны были, наверное, выдержать натиск танка — не то, что живой твари. Внизу, под эскалаторами, имелись не менее надежные внутренние ворота, также сваренные из бронелистов и запирающиеся в самые опасные моменты. Дополнительные ворота были снабжены бойницами, так что пара-тройка автоматных стволов способны были создать в замкнутом пространстве над эскалаторами убийственную мясорубку рикошетов. Трудно было даже предположить, что какой-нибудь мутант с поверхности способен прорваться сквозь такую преграду.

В глубине туннелей, ведущих от Сельмаша к Орджоникидзе и к диаспорским станциям, тоже располагались укрепленные огневые точки и стальные решетки, которыми в считанные секунды можно было перегородить подступы к станции. Эта защита была попроще. Она оберегала станцию не от мутантов, а от соседей, у которых чувство зависти к сельмашевскому благополучию однажды могло взять вверх над элементарной осторожностью.

Судя по словам Инженера, туннели уже были перекрыты решетками. Что ж, обычное дело: когда над метро нависает серьезная угроза — каждый сам за себя. Станции пытаются оградить свой мирок и выжить самостоятельно. О помощи соседям в таких случаях речи не идет — самим бы уцелеть.

* * *

Бульба, наконец, закончил рассказ о дружке-сталкере, место которого занял Илья. Однако не похоже было, чтобы усатый сельмашевец собирался уходить. Более того, к палатке на краю платформы подтянулось еще несколько человек. Чему Илья был уже совсем не рад. Завязалась вялая беседа ни о чем.

«Какие все-таки болтливые создания люди, — с тоской думал Илья. — Как много слов произносится всуе, без всякого смысла и без малейшей надобности!»

Да, отвык он от людишек, сильно отвык.

Меж тем разговор плавно и как-то незаметно перешел на Илью. Стало ясно, что именно он притягивает сельмашевцев как магнит. Ну, еще бы! Чужак… Да еще такой! Отшельник-Колдун. Как же тут совладать с любопытством?

Хотя не в любопытстве, наверное, дело. Не только в нем, во всяком случае. Пустопорожний треп просто помогает снять напряжение и отогнать страх. Ни к чему не обязывающая болтовня позволяет хоть бы ненадолго отвлечься и не думать о главном — о том, что родной город прямо сейчас захватывают гигантские насекомые.

— Слышь, Колдун, — снова заговорил Бульба. — Как по-твоему, надолго муранча к нам пожаловала?

Нет, о муранче сельмашевцы не забывали ни на миг. Сидевшие кружком люди, умолкнув, ждали ответа от Ильи.

— Без понятия, — передернул плечами он.

В самом деле, откуда ему было знать о таких вещах? Однако блестевшие в полумраке глаза отчего-то смотрели на него так, будто он знал.

— А правду говорят, что ты язык любого мутанта понимаешь? — вмешался в разговор молодой парень с длинными грязными волосами.

Патлатый глядел на него во все глаза.

— Врут, — буркнул Илья.

Ну что за бред, в самом деле?

Его ответа словно и не услышали.

— А еще про тебя рассказывают, будто ты заговаривать тварей умеешь, — снова подал голос Бульба.

Ах, вот в чем дело! Неужели сельмашевцы всерьез рассчитывают, что он выйдет сейчас наружу, по-быстренькому перетрет базары с муранчиным племенем и решит все проблемы? Может быть, и Инженер его на станции оставил именно поэтому? Так, на всякий случай — вдруг поможет…

— Умеешь, а? — не отставал Бульба.

— Не умею, — отрезал Илья.

— А как же ты тогда на Аэропорте один столько времени продержался? — В голосе Бульбы послышались обида и недоверие.

— Я не один, — вырвалось у Ильи.

— Что? — вытаращил глаза Бульба. — В каком смысле — не один?

Заинтересованно придвинулись остальные слушатели.

— Не важно. — Илья прикусил язык: не нужно им знать об Оленьке и Сергейке.

Однако недоговоренность только заинтриговала сельмашевцев.

— А еще говорят, тебя мутанты боятся, — снова нерешительно заговорил патлатый парень.

— Ну… — Илья мрачно улыбнулся. — Такое может быть. Теоретически.

Скольких тварей он уже замочил? Немало. Так почему бы им, в самом деле, его и не побаиваться?

— Ага, — торжествующе улыбнулся Бульба. — А если они тебя боятся, значит, ты можешь их и заговаривать, верно?

Странная логика. Вернее, выдавание желаемого за действительное.

— Неверно, — устало вздохнул Илья. — Брехня все это.

Разочарование окружающих он ощутил почти физически. Тяжелые охи, опущенные головы, потухшие взгляды… Ну да, надежда на могущество Колдуна рассеивалась как дым. Глупые люди! Неужели они не понимают: если бы он умел хотя половину из того, что приписывает ему молва, то не сидел бы сейчас здесь, с ними.

* * *

— Может быть, «синие» с муранчой справятся, — прозвучал после недолгой паузы чей-то хриплый голос.

Из полумрака показалось бородатое лицо. Какой-то пожилой сельмашевец подсел поближе.

— Ну, ты скажешь тоже, дядя Миша! — фыркнул Бульба. — Голодранцы жукоеды против муранчи! И что они с ней смогут сделать?

— Сожрать, — нервно хихикнул патлатый парень.

Шутка не встретила понимания. Никто даже не улыбнулся.

Бородатый продолжил, словно не замечая скепсиса собеседников:

— «Синие» разводят себе на пропит насекомых, так?

— Ну, так, — согласился Бульба.

— У них короба со съедобными букашками и червячками стоят повсюду, как у нас — грибные плантации, так?

— Фу, пакость! — поморщился Бульба. — Ну, предположим, стоят, и что с того?

— А то, что муранча — это ведь та же самая букашка, только большая.

— М-м-м… — Бульба задумался. — Ну, наверное.

— А если «синие» знают, как плодить всяких жуков, может, подскажут, чем их можно извести. Ну, там, отрава какая-нибудь или еще что. Они же это жучиное племя изучили, небось, как облупленных.

«Вообще-то дельная мысль, — подумал Илья, — если кому-то в метро и известно, как избавиться от муранчи, то только „синим“».

Однако сельмашевцы его оптимизма не разделяли.

— Ну, да, так уж и изучили! — поморщился Бульба. — А вспомни этих… Летающих пираний, которые «синих» чуть не сожрали. Или гнус, что жукоеды у себя на ветке наплодили.

— Какие пираньи? — вскинулся патлатый. — Какой гнус?

— Не слышал, что ли? — удивленно повернулся к нему Бульба. — Говорят, у «синих» в туннеле на каком-то перегоне завелись то ли мухи, то ли слепни, которые прямо из стены вылетают и за пару секунд человека до кости обгладывают. А потом обратно — в стенки туннеля зарываются и сидят, пока не проголодаются снова. В том туннеле никто не живет. Жукоеды по нему даже стараются лишний раз не проходить. А если посветить туда фонариком — скелеты видно.

— Ни фига себе! — поежился патлатый. — А гнус — это что такое?

— Это — в другом туннеле. Там вроде боковой выход на поверхность есть. Но «синие» им вообще не пользуются. Он весь мошкарой забит. Мелкая-мелкая такая, тучами вьется, на стенах и потолке сидит. Чем и как живет — непонятно. И почему гнус именно это место облюбовал — тоже никто не знает. Но человеку туда не зайти.

— Тоже сожрут?

— Ну, всего сожрать-то, может, и не сожрут. Это все-таки не летающие пираньи. Но глаза, говорят, гнус выест — и моргнуть не успеешь. А еще забивает уши, нос и глотку, так что не вдохнуть. И в самые потроха лезет, зараза.

— А если это… — Патлатый почесал затылок. — Защитный костюм надеть и противогаз?

— Не помогает, — авторитетно заявил Бульба. — Гнус окуляры залепит и фильтр забьет, так что по-любому ослепнешь и задохнешься на раз-два. И хоть гоняй эту мошкару, хоть дави ее — все равно каюк.

— И что, неужели эту пакость сами же «синие» на свою голову и развели?

— Ну… — Бульба замялся. — Вообще-то, наверняка сказать не могу. Может быть, конечно, насекомые в метро с поверхности пробрались. Но, скорее всего, это все-таки что-то у «синих» на жучиных фермах не сложилось, вот и повыводились какие-то мутанты.

Сельмашевские умолкли. Но тишина длилась недолго.

— А я тут еще одну историю недавно от диаспорских слышал. — Снова осторожно заговорил патлатый парень. — Тоже про синюю ветку.

«Ну, кто бы сомневался», — подумал Илья.

Самые нелепые и невероятные байки о метро были связаны с ней. Вероятно, потому, что эти россказни проверить труднее, чем какую-нибудь страшилку о красной станции. Сам Илья всем этим слухам не особенно верил. О нем, как выяснилось, тоже ходят та-а-акие слухи… И язык мутантов, мол, понимает, и тварей заговаривает…

— Что за история? — Бульба заинтересовался заявлением патлатого.

— Говорят, — сдавленным голосом начал тот, — будто на синей ветке есть места, где темнота человека убить может.

— Как это?

— А вот так. Идешь-идешь по туннелю, а потом свет у тебя вдруг гаснет сам собой. И не важно, с чем идешь — со свечой, с факелом или с фонариком. Один хрен — темнота как колпаком все вокруг накрывает. И густая такая — ну прямо глаз коли!

Сельмашевцы слушали, разинув рты. Видимо, байка была из новых.

— И там уж хоть фонариком щелкай, хоть зажигалкой, хоть спичку чиркай — все равно света больше не будет. А потом… потом…

Похоже, рассказчик напугал сам себя. Парень судорожно сглотнул, опасливо покосился в непроглядный туннельный мрак за краем платформы. Но все-таки продолжил:

— Потом, короче, темнота начинает уплотняться, наваливается на грудь, на лицо, как матрас. Прижимает к полу, к стене или прямо на месте обволакивает и начинает давить.

— И что? — спросил Бульба.

Патлатый передернул плечами:

— В общем, человек с места сдвинуться уже не может и, в конце концов, задыхается.

— Может, это и не темнота вовсе? — предположил бородач дядя Миша. — Может, тварь какая?

— Не-е-е, — замотал космами парень. — Тварь хоть кусочек бы да откусила. Иначе, зачем ей вообще нападать? А так трупы находят нетронутые. Только глаза выпучены и язык — наружу.

* * *

Дослушав сбивчивый рассказ патлатого, Илья решил, что с него на сегодня, пожалуй, хватит. Он уже потянулся к спальнику с твердым намерением вползти в палатку и отгородиться, наконец, от назойливых сельмашевцев. Благо те на время забыли об оказавшемся бесполезным чужаке Колдуне и затеяли беседу между собой.

Именно в этот момент снова заговорил Бульба. Причем заговорил на тему, которая Илью заинтересовала.

— А про подземелья, которые жукоеды откопали, слыхали? — понизив голос, спросил усач.

Илья насторожился. Подземелья, обнаруженные «синими», не были похожи на очередную страшилку. Казак о них рассказывал тоже.

— Подметро, что ли? Слышали, конечно, — закивал патлатый парень. — Вроде лабиринт там у них. Большой, как целый город, и куда-то на глубину уходит. Но жить в нем можно.

— Ага, только «синих» кто-то в этом самом подметро гасит почем зря, — вставил свое слово дядя Миша. — Стены там говорят, сжимаются и давят людей, а то, что остается, — втягивают в себя.

— А я другое слышал, — растерянно пробормотал патлатый. — Будто там зомби бродят.

— Брось, — отмахнулся бородатый сельмашевец. — Откуда там зомбям-то взяться? Это ж не Северное кладбище. Никого там не хоронили. Сейчас все трупы на поверхность вытаскивают…

Бородач осекся, покосившись на Илью. «Почти все» — читалось во взгляде сельмашевца. Но хорошо, у дяди Миши хватило ума не ляпнуть вслух какую-нибудь глупость об Оленьке и Сергейке, похороненных на Аэропорте. Неловкая заминка осталась незамеченной другими участниками разговора. Или они просто сделали вид, что ничего не заметили.

— Ну-у, я не знаю… — протянул патлатый. — Мало ли… Говорят, будто зомби…

— Кто бы или что бы там жукоедов ни убивало, вряд ли это страшнее, чем муранча, — снова взял слово Бульба. — Иначе вся синяя ветка уже повымирала бы на фиг. Да и нашей бы тоже досталось.

— Вообще-то да, — согласился дядя Миша. — Тут ты прав.

— И я вот чего думаю… — продолжил усач. — Сельмаш то мы удержим. Но если эти твари, — Бульба ткнул пальцем вверх, — прорвутся на какую-нибудь станцию, туннельные перегородки могут их и не остановить. А тогда…

— Что тогда? — вскинулся молодой и патлатый.

— Тогда подземелья синих — наша единственная надежда и последнее убежище.

«А ведь о чем-то подобном говорил и Казак, — подумал Илья. — А когда к разным людям приходят одинаковые мысли, может, это правильные мысли?»

— В случае чего — всем придется отступать туда, — продолжал Бульба. — Там можно замуроваться и переждать. Не навсегда же муранча в городе обосновалась. Сожрет все и уберется куда-нибудь.

«В случае чего», значит… Похоже, упаднические настроения уже овладевают станцией. А что будет через день? Через два? Через неделю?

— А как же жукоеды? — спросил патлатый.

— Что жукоеды? — уставился на него Бульба.

— Ну, вдруг они нас к себе на ветку пускать не захотят.

— Не пустят — подвинем и сами пройдем.

— Тогда — война, — вздохнул дядя Миша.

— А хоть бы и так! — Бульба обвел взглядом собеседников. — Вы бы с кем предпочли дело иметь — с жукоедами или с муранчой?

Никто не ответил. Ответ и так был очевиден.

Разговор как-то стих сам собою. Люди начали расходиться.

И, слава богу.

* * *

Палатка погибшего сталкера оказалась плотной и уютной. Свет снаружи сюда не проникал. Голоса сельмашевцев тоже стихли. Хозяева станции, окончательно утратившие интерес к Илье, расползлись по своим углам. Люди громко не разговаривали. Ощущение было такое, будто находишься в большой братской могиле, где тебе отведен укромный закуток.

Укутавшись в чужой спальник и закрыв глаза, Илья размышлял о подземных ходах, обнаруженных «синими»… Подметро жукоедов никак не выходило из головы.

— Туда тебе надо идти, Илюша, — шепнул в ухо тихий голос Оленьки. — На синюю ветку. В подземелья подметро. Как только представится такая возможность — не упускай ее, иди.

— Но зачем?

— А зачем тебе умирать? Мы с Сергейкой умерли. Нет в этом ничего хорошего, уж поверь.

— Ну почему же сразу умирать-то, Оленька?

Она вздохнула. Илья слышал звук ее голоса возле самого уха, только дыхания не ощущал.

— Потому что в метро скоро будет много смерти. Мы чувствуем это. И нам не хочется, чтобы смерть забрала тебя.

— Да, пап, правда, уходи отсюда, — заговорил с другой стороны Сергейка. — Нам тут страшно.

Кажется, Сергейка даже всхлипнул.

— Вам страшно? — удивился Илья.

— Конечно, Илюша, — опять Оленька. — Мы всегда там, где ты. И где страшно тебе, там и нам не по себе тоже.

— Мне не страшно, — соврал Илья. — И вам бояться нечего.

А лгать не стоило. К чему? Оленька и Сергейка все равно видят его насквозь.

— Уходи, Илюша, — еще раз то ли попросила, то ли посоветовала мертвая жена. — Тебе к «синим» нужно идти. Просто нужно, и все.

«Просто нужно». Что она имеет в виду?

— Ты о чем, Оленька?

Кто-то дернул полог палатки. Оленька и Сергейка умолкли.

— Колдун! — раздался голос Бульбы. — Ты с кем разговариваешь?

— Ни с кем, — буркнул Илья. — Тебя не учили, что входить без спроса невежливо?

— Ой, какие мы стеснительные! — фыркнул усач. — Колдуешь, что ли?

Послышалось негромкое жужжание. Темноту разрезал свет диодного фонарика-«жучка» с ручной подзарядкой. Холодный синий луч, показавшийся с непривычки ослепительно ярким, зашарил по палатке.

Илья почувствовал нарастающее раздражение. Любопытство не порок, конечно, но свинство то еще!

— Чего надо? — Илья, прищурившись, прикрыл глаза рукой.

— Инженер приказал нам с тобой отдежурить смену на входе. Между воротами.

— Почему обязательно между воротами? — удивился Илья. — А перед внутренними воротами дежурить нельзя?

— Там… — Бульба шумно сглотнул слюну. — В общем, там слышно лучше…

— Что слышно? — не понял Илья.

— Муранчу.

Илья хмыкнул:

— Инженер думает, что я с ней договорюсь, что ли?

— Не знаю я, что он там думает. — Судя по заминке и недовольному тону Бульбы, догадка вполне могла оказаться верной. Инженер, похоже, еще питал какие-то иллюзии насчет сверхъестественных способностей гостя с Аэропорта. — Но приказ есть приказ. Держи…

На спальник упал автоматный рожок. Судя по весу, снаряженный никак не меньше, чем наполовину.

— Это для дежурства, — пояснил Бульба. — Если все будет спокойно — сдашь потом. Пошли.

* * *

Пост действительно был оборудован между воротами, в ведущем наверх эскалаторном туннеле.

Снизу, из бойниц запертых внутренних ворот выглядывало рыльце пулемета и пара автоматных стволов. Там тоже дежурили часовые, и Илья не мог не думать о том, что в случае опасности сельмашевцы запросто могут изрешетить заодно с мутантами и его, и Бульбу.

Небольшой костерок, разведенный прямо на ржавых ступенях эскалатора, скупо освещал округлые своды с осыпавшейся штукатуркой.

Под потолком чернел ряд прямоугольных забранных металлической сеткой отверстий: вдоль эскалатора тянулась главная вентиляционная шахта. Ни через ее наружную защиту, ни через внешние гермоворота муранча пробраться на станцию не могла. Сама — нет, но вот производимые ею звуки…

Да, Бульба оказался прав. Слышно здесь все было хорошо. Даже более чем. Необычный акустический эффект впечатлял… Да что там «впечатлял» — ввергал в ужас.

Шум, пробивавшийся снаружи, а после искажаемый и усиливаемый эхом внутри, заполнял все замкнутое пространство над неработающим эскалатором. Доносившиеся с поверхности звуки свидетельствовали о том, что муранча хозяйничает в городе.

Что-то упорно скреблось о бронепластины внешних гермоворот. Что-то шуршало и тихонько скрежетало над вентиляционными шахтами.

А еще… Еще ухо отчетливо различало какое-то странное…

Чириканье? Стрекот? Илья прислушался. А ведь очень даже может быть.

— Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Наверху неумолчно звучало пугающе-однообразное и неприятно-скрипучее многоголосье.

— Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Вот он каков, язык муранчи… Впрочем, вряд ли это был язык в привычном человеческом понимании. Скорее всего, муранча издавала эти звуки, подобно кузнечикам или сверчкам, путем трения задних лапок о надкрылки. Хм… лапок. Лап. Лапищ.

А может быть, все обстоит не так? Обычные букашки стрекочут лапками потому, что миниатюрные размеры не позволяют им издавать громкие звуки при помощи глотки. Но если каждая особь муранчи, как говорят, не меньше человека, то…

— Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Прислушиваясь к звучанию неведомых тварей, Илья пытался представить, что же на самом деле может представлять из себя помесь гигантского муравья и огромной саранчи. Представлялось с трудом. Слишком мало информации, Чтобы понять такое, это надо было видеть.

Илья заметил, как косится на него Бульба. Что он себе вообразил, интересно?

— Слушай, Бульба, я же сказал, что не умею общаться с мутантами, — еще раз объяснил Илья. — Постарайся сам с этим смириться и передай Инженеру: пусть он тоже примет это как данность.

Сельмашевец отвернулся.

И снова — шелест, шорох и неумолкающее, сводящее с ума «чири-хи-чири-хи».

Илья поежился. Что же творится сейчас наверху? Даже страшно подумать. И как долго все это будет продолжаться?

Вопль — дикий, полный безысходного отчаяния и невыразимой боли — вдруг разорвал звуковой фон.

Бульба вздрогнул. Вскочил на ноги. Схватил автомат.

Илья тоже непроизвольно вцепился в оружие.

Кричали, судя по всему, где-то совсем близко, возле входа в метро. Вопль нарастал, усиливался, истончался, переходил в пронзительный звенящий визг. Теперь было, похоже, будто под самыми гермоворотами режут хряка размером со слона. Даже нет, не режут, а жарят заживо.

Визжали долго, с полминуты, наверное. Потом звук оборвался — резко и внезапно. Однако воздух между гермоворотами еще вибрировал некоторое время. Эхо не желало успокаиваться. А когда успокоилось…

Все то же нудное невозмутимое «чири-хи-чири-хи» заполнило тишину. Как будто ничего и не произошло.

— Чт-т-то это? — дрожащими губами выдавил из себя Бульба. Говорил он тихо-тихо, на грани слышимости. — Что это было, Колдун?

— Муранча зачищает город, — так же тихо сказал Илья. — Жрет мутантов, которые не успели сбежать и недостаточно хорошо спрятались.

Сказал и улыбнулся. А может быть, все не так уж и плохо? В конце концов, муранча ведь сейчас выполняет его, Ильи, работу. Мстит другим тварям вместо него. Истребляет тех, кого раньше каждый день убивал он сам.

Где-то заверещала еще одна тварь, обнаруженная муранчой. На этот раз убийство происходило на значительном удалении от метро, и предсмертные вопли не заглушили зловещего стрекота, а лишь смешались с ним.

Илье расхотелось улыбаться. Нет, то, что происходило сейчас на поверхности, не имело ничего общего с его местью. Это было трудно объяснить, но Илья чувствовал, что это было именно так. Смерть, которую несет с собой муранча, — холодна, бездумна и безлика. Она лишена оправданий и не нуждается в них. Это смерть-стихия, самая жуткая и неотвратимая смерть, которой неважно, кого умерщвлять, и которая стремится уничтожить всех без разбору.

«Все-таки хорошо, что Инженер закрыл вторые ворота, — подумал Илья. — Так шум с поверхности почти не проникает на станцию, не нервирует и не смущает лишний раз обитателей Сельмаша».

— Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи… — настырно лезло в уши. Было страшно. И с каждой минутой, проведенной в этой шуршащей и стрекочущей полутьме, страх становился все сильнее.

А ведь не так давно ему казалось, что он уже не способен испытывать этого чувства.

Вспомнились слова Оленьки о том, что смерть скоро будет хозяйничать в метро. Просто так Оленька такими словами бросаться бы не стала.

Глава 6

ТЮТЯ

Время шло. Муранча не уходила.

Достаточно было провести несколько секунд в замкнутом пространстве между внутренними и внешними воротами, чтобы понять: пришлые твари действительно обосновались наверху всерьез и надолго.

Воплей пожираемых заживо мутантов больше слышно не было, но снаружи, из-за гермоворот, по-прежнему доносились деловитое копошение, шуршание, шелест, шорох и скрежет. Смерть словно поглаживала костлявой шершавой Рукой укрытую под землей станцию. Непрекращающееся «Чири-хи-чири-хи» уже успели услышать во время дежурств на эскалаторе почти все обитатели Сельмаша.

Муранча жила своей непонятной муранчиной жизнью, и впечатление было такое, что насекомые-мутанты поселились в Ростове навсегда.

О выходе на поверхность никто даже не помышлял. Контакты с соседними станциями не поддерживались. Да и соседи, судя по всему, замкнулись на своей территории до лучших времен, в наступление которых уже почти не верилось. Весь мир сжался до размеров подземного пространства Сельмаша, закрытого мощными гермоворотами и туннельными решетками. И больше, казалось, в этом мире никого и ничего не осталось. Никого и ничего, кроме проклятой муранчи, только и ждущей возможности заполнить собою все. Абсолютно все.

Изоляция и полная безнадега — вот как можно было бы охарактеризовать это безрадостное время. С каждым днем осады отчаяние овладевало Сельмашем все больше. На станции царила гнетущая атмосфера уныния и обреченности, и крепли панические настроения, с которыми Инженер поделать уже ничего не мог. Да и не собирался он, похоже, ничего делать. Начстанции ходил мрачный, как туча. Люди жили словно по инерции, и жизнью это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее уж — комой. Или вялым копошением погребенных заживо.

Подспудное ожидание того, что муранча прорвется в метро, нарастало. Почти никто не сомневался, что рано или поздно это произойдет. Отсутствие известий с других станций только укрепляло уверенность в приближающейся гибели.

Света стало мало. Костров почти не жгли: приходилось экономить топливо. Разговоры были невеселыми и велись на пониженных тонах. Сельмашевцы словно боялись привлечь звуком голосов внимание хозяйничающих наверху тварей. Из темноты доносились слова-шуршание, как будто люди тоже уподобились муранче.

— Все… конец… никак… без вариантов… скоро… скоро… скоро…

Все чаще обсуждалась возможность отступления на синюю ветку — к таинственными туннелям подметро, которое виделось теперь спасительной соломинкой и последним убежищем. «А то ведь можно и не успеть», — шептались по углам самые отчаявшиеся.

Пассивное ожидание, ощущение собственной беспомощности, неизвестность и, главное, вынужденное соседство с сельмашевцами окончательно утрачивавшими волю к жизни, угнетало Илью. Хотелось вырваться из этого набитого живыми трупами склепа хоть куда-нибудь. С новой силой просыпалась притихшая, было, ненависть.

Ненависть к мутантам, убившим Оленьку и Сергейку и сбежавшим из Ростова. Ненависть к муранче, захватившей город. Ненависть к людям, которые раздражали уже одним лишь своим присутствием…

* * *

В тот день Илья и Бульба снова дежурили вместе. Слава богу, не на эскалаторе между воротами. На этот раз Инженер поставил их у решетки туннеля, ведущего на диаспорские станции.

Едва теплившийся свечной огарок в ржавой консервной банке заменял им костер. Свеча была неровная — слепленная вручную, похожая на маленький сталагмитик. Догорит — из оставшегося парафина вылепят новую.

Возле жестяного «подсвечника» Бульба положил свой фонарик-«жучок» с миниатюрной динамо-машиной. Хорошая вещь, кстати. Почти вечная и, главное, дефицитных батареек не требующая. Нажимаешь рычажок — фонарик жужжит и светит. Света дает больше, чем свеча, причем света направленного. Можно заглянуть в темноту довольно далеко. Но ведь все дежурство жужжать механическим светляком тоже не будешь — пальцы отвалятся. Поэтому часовым выдают свечи. Пока еще выдают.

Илья задумчиво постукивал ногтями по прутьям решетки. Тюк-тюк-тюк-тюк. Тюк-тюк-тюк-тюк… Эх, рвануть бы с остофигевшего уже Сельмаша! И плевать на все договоренности с Инженером… Вот только куда он пойдет? Вряд ли на другой станции будет веселее. И людей, которых видеть уже не хочется, вряд ли там окажется меньше. И совсем уж маловероятно, что сейчас его пропустят через все кордоны на синюю ветку, куда советуют податься Оленька и Сергейка. Может, просто пересидеть нашествие муранчи где-нибудь в туннеле? Одному. Только с женой и сыном.

Расстояние между станциями не очень большое, правда: ростовское метро — не московское. Но все-таки жизненного пространства здесь хватит. Особенно сейчас, когда весь подземный народ сбился в кучки и поныкался по своим норам.

А долго ли он протянет в пустом необжитом перегоне без воды и пищи?

— Тюк-тюк-тюк-тюк… — стучали ногти по ржавому железу.

Да и как уйти с Сельмаша, если туннельные решетки заперты, а все ключи — у Инженера?

— Тюк-тюк-тюк-тюк…

— Слышь, Колдун, не стучи а? — почему-то шепотом попросил Бульба.

— Отвали, — огрызнулся Илья.

Тюк-тюк-тюк-тюк…

— Не стучи, говорю, — уже сердито шикнул Бульба. — Погремуна подзовешь.

— Кого-кого?

— Погремуна с синей ветки.

С синей? Илья хмыкнул. Ну да, конечно… Еще одна страшилка из мирка жукоедов.

— А ты не лыбься. Не слышал о нем, что ли?

— Не-а, — признался Илья.

Честно говоря, не особо и хотелось. Да разве ж Бульба станет его спрашивать.

— Погремун по синей ветке на дрезине ездит, — начал рассказывать сельмашевец. — Но иногда, говорят, и к нам на красную тоже заскакивает.

Более нелепой чуши трудно было представить.

— На синей ветке рельсов нет, — напомнил Илья. — И потом… Как твой Погремун на дрезине через пограничные блокпосты переехал бы? Тем более с линии-то на линию? По переходу между ветками, что ли?

— Дурак ты, Колдун, — поморщился Бульба. — Не знаешь, о чем речь, а умничаешь. Погремуну рельсы даром не нужны. Ему даже метро не нужно. У него дрезина особенная. Захочет Погремун — по туннелям ездит, а захочет — прямо в стену въезжает. А потом опять выезжает, где пожелает.

— В стену, говоришь, въезжает? — хмыкнул Илья.

— Да, въезжает, — убежденно прошептал Бульба. — Его за стеной метро слышали.

— А видели? Хотя бы раз?

— Если кто и видел, то уже не расскажет. Погремун людей с собой увозит. На станции, где много народу, он, правда, пока не суется, но если наткнется где-нибудь в туннеле на одного-двух человек — пиши пропало. Схватит и затащит на дрезину. А жертв своих Погремун по звуку ищет. Кого услышит в темноте — к тому и едет. Но и сам тоже при этом шумит. Так… Слегка…

Бульба замолчал и практически сразу же…

«Дзынь, дзынь!» — уловило ухо посторонний звук.

Показалось? Илья передернул плечами. Неужели услышанная байка произвела на него такое впечатление?

Нет, не показалось. В туннельном мраке дзинькнуло снова и уже вполне отчетливо.

И Бульба, вон, услышал. Схватился за автомат — аж пальцы побелели.

— По-а-агремун! — простонал усатый сельмашевец, глядя поверх ствола распахнутыми от ужаса глазами. Однако стрелять Бульба не спешил.

Илья тоже потянулся к оружию. Ему вдруг стало не по себе. Живо представилось, как выныривает из мрака призрачная дрезина. А на ней — размытый силуэт в колышущихся одеждах, с развевающимися волосами. Одной рукой Погремун качает рычаг. Другую — протягивает к ним. А пальцы — длинные, когтистые, цепкие. И решетка для того, кто способен проезжать сквозь бетонные стены метро, конечно же не помеха.

Дзынь-дзынь, дзынь-дзынь, дзынь-дзынь, — доносилось из темноты. Что-то действительно двигалось в их сторону. Неторопливо и неотвратимо. И непонятно уже, что хуже: то ли «чири-хи-чири-хи», сдерживаемое бронированными гермоворотами, то ли это позвякивание, которое скоро приблизится вплотную к решетке.

Илья поднял автомат, приспособив цевье на горизонтальном пруте как на упоре.

— Ты что?! — перепуганным шепотом прохрипел Бульба — Не стреляй! Погремуна убить нельзя. А шум его привлекает. Чем громче — тем он ближе.

Да уж куда ближе-то? Дзынькало где-то совсем рядом. Илья взял фонарик.

— Нет! — сдавленно пискнул Бульба. — Не смей! Наверное, свет Погремушку привлекал тоже, но об этом Бульба сказать уже не успел.

Илья не послушался напарника. «Неизвестность хуже всего», — решил он. И нажал рычажок, раскручивая миниатюрную динамомашину. Раз нажал, два, три…

Ж-ж-ж-ж-жу — загудел фонарик. И это негромкое жужжание показалось в тишине туннеля оглушительным. По густому мраку резанул свет.

* * *

Луч вырвал из темноты фигуру. Обычную. Человеческую. Длинные волосы. Длинный балахон. Босые ноги…

Человек прикрывал глаза рукой.

— Ай-ай! — раздался мягкий и плаксивый голос. Незнакомец всхлипнул, как ребенок. — Глазкам больно!

— Тютя! — с облегчением выдохнул Бульба. — Да это же Тютя Приблажный!

Судя по реакции Бульбы, Погремун должен выглядеть иначе. Да и дрезины поблизости не наблюдалось.

А это просто…

Некто Тютя. Ну-ну…

Илья убрал фонарик.

Ж-ж-жух — фыркнул «жучок». И погас. Темнота вновь навалилась на решетку, сторонясь лишь свечного огарка. Через пару-тройку секунд на свет вышел, чем-то, тихонько позвякивая, обладатель странного имени. Тютя…

Теперь Илья смог разглядеть его получше. Босые ноги — грязные и худющие — одинаково ловко ступали по шпалам и щебню, насыпанному между ними. Тонкие руки все время находились в движении. Засаленные слипшиеся волосы не знали расчески, наверное, целую вечность. Изможденное лицо хранило печально-отрешенное выражение. В глазах поблескивал нездоровый огонек. На губах застыла нездешняя улыбка — добрая, ласковая, грустная и безумная одновременно.

Одет Тютя был в сшитое из грубой мешковины рубище — рваное и бесформенное. Сквозь многочисленные прорехи нехитрого балахона тускло поблескивал металл. Какие-то ржавые и не очень железки. Консервные банки, коробочки, втулки, гайки, пластинки, шестеренки… Все это связано проволокой в путаную подвесную систему, крепившуюся под одеждой прямо на голое тело.

— Мира вам и благодати, добрые дяденьки, — заговорил Тютя, прислонившись к решетке.

— И тебе того же, Тютя, — усмехнулся в усы Бульба. Настроение сельмашевца, избежавшего встречи с Погремуном, заметно улучшилось. — Как делишки?

— Ох, плохо, дяденька, плохо… — легко пустил слезу странный гость. Утерся грязной рукой, оставив на щеке темный развод. — У Тюти свечки кончились. Тютя шел, как слепой. Темноту щупал. Долго шел. Страшно было Тюте. Устал Тютя. Открой решеточку, дяденька, а? О-откро-о-ой…

— Почему его Тютей зовут? — шепотом спросил Илья у Бульбы.

— Да потому что…

— Тю на тя! — Гость вдруг резко дернул решетку. — Да открывай же скорее, дяденька! Тю на тя! Тю на тя!

И — снова жалобно заныл:

— Открыва-а-ай…

— Вот по этому самому, — хмыкнул Бульба. — «Тю на тя» у него любимая присказка. В смысле «тьфу на тебя». Короче, прозвали дурачка Тютей Приблажным. Он теперь ни на что иное и не откликается.

— А Приблажный почему?

— Поговоришь с ним немного — сам поймешь. Он вроде как юродивый. Раньше жил на синей ветке, а теперь вот и к нам, на красную, частенько захаживает. Типа проповедует…

Бульба пренебрежительно фыркнул, выразив свое отношение к «типа проповедям» Тюти.

— И его пропускают?

— А почему нет? Вреда от него никакого, только народ веселит. Да и про «синих» интересности всякие рассказывает.

«Уж не Тютя ли разносит слухи о синей линии, которыми сельмашевцы пугают друг друга?» — подумал Илья.

— От убогого этого — ни горячо, ни холодно, — продолжал Бульба. — Беспокойства не доставляет — и ладно. А надоест — выгнать всегда можно. Так вот Тютя и бродит между станциями. Кто чего подаст — тем и живет.

— Открыва-а-ай! — все канючил Тютя, дергая решетку. — Дяденька, открывай, тю на тя! Тютя спешит! Тюте дальше идти нужно.

Мощная решетка лишь чуть поскрипывала, зато под Тютиным балахоном вовсю звенело железо.

— А это у него что такое? — спросил Илья.

— Вериги, — ответил Бульба. — Сам сделал, сам нацепил. Говорит, что никогда не снимает. Хотя кто его знает.

— Дя-я-яденька, тю на тя!

Бульба подошел к решетке:

— Ну, чего буянишь, Тютя? Не видишь: нет дороги дальше. Станция закрыта. Возвращайся назад.

— Тюте не надо назад. Тюте надо вперед. Тюте надо…

Юродивый всем телом повис на решетке.

— Очень надо…

— Да куда тебе надо, дурень? Ты и так уже почти до конца ветки дошел. Дальше только Орджоникидзевская.

— Туда надо, туда, — оживился Тютя. — Вразумить гнездо порока надо. Пока время есть. И вам тоже истину открыть надо, слепцы несчастные.

Бульба неодобрительно покачал головой:

— Недовразумлялся еще? Мало тебя били орджоникидзевские?

Повернувшись к Илье, Бульба пояснил:

— Постоянно туда ходит. Учит орджоникидзевских жизни. Они терпят-терпят, а потом накостыляют хорошенько, вывезут на дрезине и бросят где-нибудь в туннеле. Тютя уползет, отлежится немного — и опять на рожон лезет.

— Надо, надо Тюте, — ныл Приблажный. — Спасать надо. И их, и вас, и всех. Беда везде потому что. Смертушка скоро везде будет. Во всем метро так будет.

От слов юродивого веяло тоской и непоколебимой уверенностью. А ведь и Оленька тоже говорила о смерти, которая вскоре заполнит метро…

— Тютя идет и рассказывает людям, что делать. А люди Тютю не слушают.

— Погоди-ка. — Бульба вдруг посерьезнел. — А ты вообще, откуда идешь-то, Тютя?

— Оттуда. — Тютя махнул рукой куда-то себе за спину.

Да, очень исчерпывающий ответ…

— И на каких станциях был?

— На разных. И на синей ветке, и на красной.

— И что там сейчас творится?

— Ай, плохо, дяденька, все плохо. — Тютя снова заплакал, размазывая грязь по лицу. — Большая саранча в городе.

— Муранча? — переспросил Бульба.

— Тю на тя! Саранча, — упрямо возразил Тютя. — Тютя знает.

— Ну, хорошо-хорошо, — закивал усатый сельмашевец. — Пусть будет саранча.

Потом Бульба задал еще один вопрос — осторожно так, ласково:

— Тютя, а скажи-ка, осталась где-нибудь хотя бы одна станция, над которой нет этой самой саранчи?

— Нет-нет-нет, — заскулил Тютя. — Она везде-везде-везде. Весь город в саранче, дяденька. Люди прячутся. Забились под землю. Но они уже не спасутся. Жалко Тюте людей. Жалко-жалко…

— Почему не спасутся-то? — нахмурился Бульба.

Даже в слабом огоньке свечи видно было, как сильно побледнел усач.

— А потому что Тютя давно говорил: нельзя жить так, как вы живете! — с вызовом выкрикнул Приблажный. — Во вражде, разобщенности и пороке. Своей неправедной жизнью вы, глупые людишки, уже навлекли на себя кару, но даже теперь не хотите внимать предупреждению и живете, как жили.

Тютя потряс в воздухе грязным пальцем:

— Нельзя человекам грызться друг с другом подобно дикому зверью, как грызутся «красные» и «синие». Нельзя строить и посещать притоны и погрязать в распутстве. Нельзя сидеть по норам и множить разобщенность. Нельзя отделяться от подобных себе решетками и заслонами. Нельзя только за себя думать и за одну лишь свою станцию держаться.

Илья молча слушал юродивого. Бред какой-то. Или… Или все же не такой уж это и бред?

— Нельзя ближнему своему отказывать в помощи…

— Начинается, — поморщившись, вздохнул Бульба. — Проповедник, блин!

От его прежнего приподнятого настроения не осталось и следа.

— Кара небесная послана всем нам за такую беспутную и неразумную жизнь, — продолжал Тютя. — Только праведники теперь уцелеют. Слушайте Тютю, он спасет, он знает, Тютю слушать надо. Тюте верить надо.

Бульба повернулся к Илье:

— Колдун, знаешь что? Ты посиди пока здесь, а я к Инженеру смотаюсь. Вдруг он послушать захочет…

— Послушать? — удивился Илья. — Проповедь, что ли?

— Ну… — Бульба замялся. — Может, не проповедь. Может, захочет расспросить поподробнее, что Тютя на других станциях видел. А может, Инженер его и на Орджоникидзе пропустит. А то, чувствую, сам Приблажный отсюда так просто уже не уйдет. Не стрелять же в убогого через решетку. Да и патронов жалко…

* * *

Едва Бульба удалился, все внимание Тюти переключилось на Илью.

— Колдун? — заговорил он, прижавшись к решетке так, словно намереваясь продавить сквозь прутья голову. — Тебя назвали Колдуном. Ты из Аэропорта, да, дяденька? Тютя слышал о тебе. Ты за метро живешь. Один. С могилками. С мертвецами. С мертвой супружницей и мертвым сыночком.

— Заткнись! — Неожиданная осведомленность Приблажного и бестактность, которую мог позволить себе только безумец, застали Илью врасплох.

— Ты тоже живешь неправильно, дяденька, — назидательно заявил Тютя. — Злостью живешь. Местью живешь. Людей сторонишься. И тебя за то тоже кара ждет. Если Тюте не внемлешь, если Тютю не послушаешь.

— Еще чего не хватало! — буркнул Илья. — Сумасшедших всяких слушать…

Тютя тихонько захихикал:

— Тю на тя! Тютя не сумасшедший. Он Приблажный. А вот ты сам Колдун… Скажи, в своем ли ты уме? Дома у себя возле могилок спишь. С мертвецами, наверное, разговариваешь. А? Разговариваешь?

— Я сказал, пасть закрой!

— У-у-у, на Тютю-то легко кричать, дяденька. Тютю легко обижать. Только ведь от казней египетских это не спасет.

— От чего, от чего? — нахмурился Илья. — От каких казней?

— Было уже такое. Записано было, — скороговоркой затараторил Тютя. — И то, что было записано, повторяется снова. Вода в кровь превращается. Лягушки выходят из рек и заполняют жилища. Мошка облепляет людей. Песьи мухи жалятся. Скот гибнет от мора. Язвы и нарывы идут по телу. Гром гремит, буря бушует, и огненный град низвергается на землю. Саранча наступает. Тьма накрывает мир человеческий. Первенцы гибнут…

— Ты что несешь, Тютя? — поморщился Илья.

— Кары уже начались, дяденька. Давно начались и продолжаются до сих пор. Тютя видит, Тютя слышит, Тютя знает. Тютя понимает. Последняя кара пришла. Саранча…

— Муранча, — машинально поправил Илья.

— Саранча, саранча, саранча! — Тютя вел себя как капризный ребенок. — Большая саранча. Записано было: саранча — значит саранча.

Илья, наконец, сообразил, какие аналогии проводит воспаленное воображение Тюти и какими белыми нитками Приблажный пытается сшить то, что несвязуемо.

— Вообще-то, в библейских-то карах, насколько я помню, саранча не последней была, — усмехнулся Илья. — Напутал ты что-то, Тютя. Последовательность у тебя не та.

— Тю на тя, глупый дяденька! — Тютю аж трясло от обиды и раздражения. — Не важно, в какой последовательности и как насылаются кары. Важен итог. А итог таков: из-под земли грешникам уже не выбраться. Большая саранча сожрет здесь всех, кроме праведников. Тютя знает!

— Большая саранча еще не в метро, — напомнил Илья.

— Она придет в метро. Скоро уже. Тютя знает. Знает! Знает!

Илья покачал головой. Спорить с сумасшедшим — себе дороже. Но удержаться от спора он уже не мог.

— Эти твои кары египетские… Они ведь вроде фараону были посланы, чтобы он евреев отпустил. А у нас здесь никакого фараона нет.

— Тю на тя! — тихонько хихикнул Тютя. — Есть, есть фараон! Самый главный фараон, который сидит в каждом из нас и держит в нас то, что должно выпустить. И который не выпускает.

— Что не выпускает-то?

— Злую желчь и ненависть, похоть и зависть, гордыню и алчность, невоздержанность и отчаяние, уныние и тщеславие. Все, что травит человека изнутри.

Илья махнул рукой:

— За уши у тебя все притянуто, Тютя. Нет никакого фараона. И вода в кровь пока, слава богу, не превращается. Да и все остальное тоже — выдумки твои.

— Ах, выдумки?! А ты попробуй, Колдун, попить водицы с поверхности — отравленной и неочищенной. Так ведь кровавой рвотой сразу изойдешь. Чем это не превращение воды в кровь? А подумай, что загнало людей под землю? Разве не гром, буря и огненный дождь?

— Ракеты и бомбы, вообще-то, — вставил Илья.

И не был услышан.

— А мрак подземелий, в котором мы живем и который душит нас, — чем не тьма египетская?

Илья вспомнил рассказы сельмашевцев о темноте, якобы убивающей людей. Ее, значит, Тютя тоже приплел…

— И скотина нормальная наверху вся передохла. Такого мора никогда раньше не было. А язвы на коже? Разве ты не видел их у тех, кто часто выходит наружу и много времени там проводит?

Лучевая болезнь действительно оставляла следы в виде жутких язв.

— Но ведь это совсем другое!

— И мошки с песьими мухами на нас уже насланы. Гнус и летающие пираньи… — Похоже, Тютя подводил под свою теорию любые слухи, будоражившие воображение метрожителей. А может быть, он сам же их и распространял с этой целью? — И казнь лягушками тоже уже вершилась. Вспомни, кто твою станцию уничтожил, Колдун? Жабы!

А вот этой темы Тюте касаться не следовало.

— Слушай ты, — прохрипел Илья, — еще одно слово и…

— И первенцы наши гибнут. Знаешь, сколько детей и младенцев в метро умирает? — Приблажный сделал скорбную мину. Потом улыбнулся, словно вспомнив о чем-то важном. — Да ведь и твой первенец тоже…

Илья метнулся к решетке, но Тютя, звякнув «веригами», с неожиданным проворством отступил назад. Илья поднял автомат.

— Убью! — глухо сказал он. Тютя растерянно улыбнулся и развел руки:

— Тю на тя! А кто же тогда вас, неразумных, спасать-то будет? Кто вразумит вас? Кто покаяться уговорит? Тютю убьешь — спасения не получишь, Колдун. А коли сам не спасешься — как мертвых жену с сынишкой из геенны огненной вызволишь?

— Убью! — тихо и твердо повторил Илья. Указательный палец правой руки уже поглаживал спусковой крючок калаша.

— Колдун, мать твою! Совсем сдурел?!

На него набросились. Сзади. Двое. Повалили. Отобрали автомат.

— Ты что это надумал?! — Недовольное лицо Инженера нависло над Ильей. Из-за плеча начальника станции выглядывал озадаченный Бульба. — Здесь тебе не Аэропорт, чтобы стрелять во все, что движется.

— Этот ублюдок… — процедил Илья.

— Он мне нужен, — отрезал Инженер, — так что уймись, понял?

Больше Илья не сказал ни слова. Молча встал. Молча отряхнулся.

Бульба, державший его АК, оружие возвращать не спешил.

— Заходи, Тютя. — Инженер собственноручно открыл решетчатую створку, перегораживавшую туннель. И едва Тютя скользнул в проход, запер замок снова.

— Спасибо, дяденька. Ты добрый, ты, может быть, и спасешься, — посулил Тютя.

— Иди за мной, — велел Инженер. — Поговорить надо. Расскажешь обо всем, что видел и что слышал в метро.

— Тютя готов говорить, — закивал Приблажный. — Сначала Тютя поговорит здесь. Потом пойдет говорить дальше. Да, дяденька?

— Пойдет-пойдет, — пообещал Инженер. И, повернувшись к часовым, добавил: — Через час смену пришлю. Бульба, ты это… приглядывай за Колдуном.

* * *

Сменившись ровно через час и сдав автоматные рожки с патронами следующей паре часовых, Илья и Бульба вернулись на станцию. И попали, судя по всему, в самую гущу событий.

Еще из туннеля они услышали гул голосов и отрывистые истеричные выкрики Тюти:

— Грехи тяжкие!.. Кара небесная!.. Не по-людски живете!.. Саранча придет в метро!.. Большая саранча!.. Ничто ее не остановит!.. Всех сожрет!.. Скоро!.. Тютя знает!.. Кайтесь!.. Живите праведно!.. Последние часы!.. Может быть, спасетесь!.. Слушайте Тютю!.. Слу-у-ушайте!..

Перед небольшим костерком, разложенным в самом Центре станции, царило непривычное оживление. Горела пара факелов, светили фонарики. Зал и обе платформы были заполнены народом. Между многоярусными грибными плантациями, выступающими из тьмы станками, грудами металла и палатками, шумели люди. Все население Сельмаша, за исключением часовых, стянулось единственному костру.

Илья увидел, как разъяренный Инженер, окруженный полудюжиной вооруженных то ли помощников, то ли охранников, за шиворот тащит Тютю сквозь толпу.

Толпа неохотно расступалась и недовольно гудела.

Илья и Бульба поднялись с путей на платформу, протолкались поближе.

— Не обижайте Тютю, если хотите спастись! — бился в лапищах Инженера тщедушный юродивый. — Помогите Тюте! Выслушайте Тютю! Поверьте Тюте! Ибо не видит пока Тютя спасения для этой станции! Ибо скорбит обо всех вас Тютя! Ибо жалеет он вас! И ноет у Тюти сердце оттого, что будет с вами!

Кое-кто начал заступать дорогу начальнику станции. Чьи-то руки хватали подручных Инженера. Фонари светили им в лицо. Уже слышались возмущенные крики:

— Оставьте его!

— Не трожь Тютю, Инженер!

— Пусть говорит убогий!

Однако Инженер и не думал отпускать Приблажного. Верные помощники начальника станции раздвигали толпу прикладами.

— Р-р-раступись! Освободить дор-р-рогу! — рычала охрана.

Недовольство сельмашевцев росло. Дело начинало попахивать бунтом.

Откуда-то справа вынырнуло знакомое бородатое лицо.

— Дядь Миш, что происходит? — вцепился в бородача Бульба.

— Сам не видишь? — буркнул тот. — Инженер Тютю выгоняет.

— Приблажный ничего не рассказал?

— Рассказать-то рассказал. — Пожилой сельмашевец в сердцах сплюнул под ноги. — Но лучше бы он молчал!

— Чего так?

— А ничего! На других станциях все то же самое, что у нас. И на синей ветке, и на красной. Сверху — муранча, а под землей люди от страха трясутся.

— Ничего нового, в общем, Тютя не сообщил.

— Об этом и так нетрудно было догадаться, — заметил Илья.

— Догадываться — это одно, Колдун, а знать наверняка — совсем другое, — смерил его неприязненным взглядом старик. И продолжил, обращаясь к Бульбе: — Когда посты меняли, за Тютей недоглядели. Приблажный выскользнул из служебки и вон как народ перебаламутил своими проповедями. Страху только нагнал. Зря Инженер его сюда впустил. И без Тюти тошно было, а уж теперь…

Переполнявшие его чувства сельмашевец выразил еще одним смачным плевком.

Бульба витиевато выругался.

— А не фиг было мне мешать, когда я Тютю вашего на мушку взял, — процедил Илья.

Теперь-то «проповедника» уже не пристрелишь. Прилюдно — никак. Взбудораженные сельмашевцы не позволят. Но вытурить со станции его еще можно было. Чем, собственно, и занимался Инженер.

Начстанции заметил Бульбу и бородача, с которым тот разговаривал. Пихнул Приблажного им в руки. Под рваным рубищем юродивого звякнули самодельные «вериги».

— Бульба, дядя Миша! Тютю — в орджоникидзевский туннель, живо! Колдун, помоги!

— Дяденька Колдун? — тихонько заскулил Тютя, увидев Илью. — Опять Тютю убить хочешь?

Приблажный пустил слезу и на время затих, так что они без особого груда спихнули его с платформы на пути.

Здесь Тютя хотел, было снова воззвать к оставшейся на платформе пастве, но Бульба, не мудрствуя лукаво, заткнул ему рот ладонью.

Инженер тоже спрыгнул с платформы. Крикнул вооруженным помощникам:

— В туннель никого не пускать!

А через пару секунд темнота туннеля поглотила и юродивого, и четырех сопровождающих.

Отсеченные автоматчиками сельмашевцы остались на станции. Возмущенный гул толпы начал стихать. Потеряв Тютю из виду и не слыша больше призывов проповедника, люди быстро утрачивали пробудившийся, было воинственный пыл. Возвращалась апатия, души вновь наполняли отчаяние и чувство безысходности.

* * *

Они дотащили Тютю до туннельной решетки. Инженер, сделав охране знак расступиться, открыл замок и собственноручно выпихнул юродивого с сельмашевской территории.

— Тютю выгнали, — разочарованно, словно не веря в случившееся, пробормотал Приблажный. — Отсюда тоже выгнали. Тютю нигде не любят. Тюте никто не верит.

— Топай-топай давай! — посоветовал Инженер. — Хотел вразумлять гнездо порока — флаг тебе в руки! Иди на Орджоникидзе. Пусть там тебя пришибут, наконец. Но от моей станции держись теперь подальше, понял?

— Тю на тя, дяденька! — раздалось в ответ плаксивое и обиженное. — Тютя-то пойдет. Но Тютя всех вразумить и спасти хочет. Только Тютю не слушают.

Инженер, позвякивая ключами, уже возвращался обратно на станцию. Бульба и дядя Миша последовали за начальником станции. У решетки остались только два молчаливых часовых и Илья. Маленькая свечурка едва освещала пространство.

Тютя прислонился щеками и лбом к толстым ржавым прутьям. К грязным разводам, покрывавшим его лицо, добавились две коричневые полосы. Тютя смотрел на Илью.

Глаза Приблажного горели.

— Дяденька Колдун, не злись на Тютю. Тютя просто говорит, как есть и как будет. Тютя уйдет, но придет большая саранча, ибо кару небесную нельзя остановить. Ваши решетки закрыли вход Тюте, но от нее они не защитят. Ты, дяденька Колдун, объясни это остальным, раз уж никто здесь Тютю слушать не хочет. Скажи, пусть хоть немного люди поживут по-людски. Пусть очистятся от скверны, вражды и ненависти. Пусть откроют решетки и заслоны в туннелях и в душах. Пусть не запираются, а идут навстречу друг другу. Пусть вместе встречают конец. Легко и достойно. В радости и умиротворении, а не в страхе и разобщенности. Пусть будет так, и тогда, может быть, кому-то повезет. Может быть, кто-то и будет помилован.

— Тютя, слышь, валил бы ты отсюда, — не очень уверенно пробормотал кто-то из часовых. — Инженер сказал…

Однако Тютя его не слушал:

— И ты, Колдун, будь со всеми вместе тоже. Пока еще есть такая возможность. Пойми: в той жизни, которой ты живешь сейчас, нет радости и нет смысла. Жить одному и думать только о мертвых — это все равно… все равно что…

Тютя на миг запнулся и задумался. Растопырил пальцы, замахал рукой, подбирая подходящее сравнение. И, глянув на свою пятерню, расплылся в улыбке озарения.

— Все равно, что держаться за жизнь рукой, на которой не хватает пальцев. Ты думаешь, что держишься крепко. Но как такое может быть, если ты один? Ты думаешь, что вцепился в жизнь здоровой пятерней, но на самом деле это уже калечная трехпалая рука. И вот что получается… Смотри…

Грязные пальцы Тюти обхватили толстый прут решетки. Потом Приблажный убрал мизинец и безымянный. И сильно дернул рукой.

Оставшиеся пальцы соскользнули с железа. Зазвенели «вериги» юродивого.

— Трехпалой ладонью трудно за что-то держаться. Тютя знает, Тютя видел.

Видел? Илью прошиб холодный пот.

— Постой-постой! — Он подошел к решетке. — Что ты видел? Ты хочешь сказать, что видел человека с тремя пальцами?

— Тютя много ходит. Тютя многих видит, — пятясь в темноту, забормотал Приблажный. — И сейчас Тюте пора уходить.

Свет трепещущего огонька свечи почти не доставал до него.

— Так видел или нет? — Теперь уже Илья бросился на решетку.

Он едва различил в слабом свете слабый кивок.

— Тютя видел.

— Где?

— Там, откуда Тютя пришел.

Фигура юродивого растворилась во мраке. Тихонько бряцнул металл, которым был обвешан Приблажный.

Бульба говорил, что Тютя пришел с синей ветки. Значит… Значит, искать надо там?

— Кто он, этот человек?!

— Он мертвый, — донесся из темноты негромкий голос.

— Что?!

— И он хороший. Тютю слушает, Тюте верит, Тютю понимает…

— Как его звать?!

— Нет-нет! — Приблажный словно вспомнил о чем-то. — Больше Тютя ничего не скажет. Больше Тюте нельзя ничего говорить.

— Как-его-звать?!

Юродивого видно не было. И на этот раз ответа от него не последовало. Тютя исчез без следа и звука. Не слышно было даже позвякивания «вериг».

— Сапер?! — крикнул Илья в темноту. — Это был Сапер? Он называл себя Сапером?

Темнота безмолвствовала.

Илья в сердцах саданул кулаком по запертому замку. Посыпалась ржавчина. Завибрировали прутья решетки.

— Колдун, не буянь, — потребовал один часовой.

— Возвращайся на станцию, — посоветовал другой.

Глава 7

БЕГСТВО

Стараясь уснуть, Илья ворочался в наглухо закрытой палатке. Но сон не шел.

Шли мысли… Одна за другой. Одни и те же. Нескончаемой каруселью. После встречи с Тютей Приблажным они не давали ему покоя, эти мысли. Муранча… Кара небесная за разобщенность… Дурацкие проповеди сумасшедшего, возомнившего себя пророком…

Дурацкие — да, но почему же тогда они так запали в душу?

И главное.

Самое главное. Человек с трехпалой ладонью, о котором упомянул Тютя. Кто это? Илья знал только одного трехпалого, которого звали Сапером.

Но Сапер мертв.

Однако и тот человек, о котором обмолвился Тютя, тоже был мертв. Вроде бы. Если верить словам Тюти. И если он, Илья, правильно понял его слова.

Мысли… Тяжелые, шершавые, беспокойные. Они как жернова ворочались под черепной коробкой, перемалывая мозги. Голова болела от этих мыслей.

А Илья все думал, думал…

Синяя ветка не так хорошо защищена от радиации, как красная. Мало ли там может оказаться мутантов? Трех- и шестипалых. Одно- и трехруких. Незадолго до нападения жаб на Аэропорт там, по слухам, даже родился двухголовый младенец. Правда, он долго не прожил. Или ему просто не дали жить.

Трехпалость на таком фоне — это так… По нынешним временам не уродство даже, а легкий косметический недостаток. Наверное ж нередкий. Если Тютя и видел кого, то не обязательно Сапера.

А, скорее всего, Приблажный никого не видел вовсе. Или приглючилось ему просто, что видел. Так есть ли смысл верить больному на голову Тюте, который разносит по метро глупые байки?

Нет никакого смысла. Нет! Илья наматывал на себя спальник мертвого сталкера, как кокон, и пытался убедить себя в том, что смысла нет.

Не получалось…

Все в его рассуждениях вроде было верно, все было так убедительно, но почему тогда окончательно утрачен душевный покой? И почему голос Оленьки снова нашептывает ему из темноты о синей ветке.

— Идти тебе нужно туда, Илюшенька. Там разберешься во всем. Успокоишься. И сам спасешься. И нам там будет не так страшно.

— Да, папа, уходи, — присоединяется к Оленьке Сергейка. — Я боюсь. Здесь страшно.

«Уйду, — твердо решил Илья. — При первой же возможности уйду».

Возможность такая представилась даже раньше, чем он рассчитывал. Намного раньше. Собственно, это и не возможность была даже, а полное отсутствие выбора.

— Тревога! — донесся снаружи чей-то всполошный вопль.

Вой мощного ревуна огласил станцию. Снаружи хлынули крики и топот.

* * *

Илья выкатился из палатки и едва не попал под ноги мечущихся в полутьме сельмашевцев. Многие были при оружии. Никто ничего не понимал. На станции царила паника. Туда-сюда метались огни факелов и фонарей.

«Взять автомат?» — промелькнуло в голове. Но какой прок от автомата без патронов? А патроны на Сельмаше выдает Инженер. И где его искать в этой суматохе?

Илья решил пока оставить бесполезный калаш в палатке.

Первым делом он бросился к гермоворотам. Но нет, там вроде все нормально. Ворота — целы. Значит, дело не в муранче. Значит, самого страшного не случилось.

Вскоре стало понятно, что основная движуха происходит возле орджоникидзевского туннеля, через который сельмашевцы не так давно вытурили Тютю. Люди вбегали в туннель и выбегали оттуда. Может, Приблажный вернулся? Но вряд ли его появление могло наделать столько шума.

Илья заметил Бульбу. Бросился к нему. Перехватил.

— В чем дело, Бульба?!

— Дрезина с Орджоникидзе, — выдохнул усач. — Беженцы!

— Какая дрезина? — не сразу сообразил Илья — Какие беженцы?

— Муранча прорвалась! — выпучив глаза, крикнул ему в лицо Бульба. — Муранча в метро!

Бульба вырвался, побежал куда-то. За чем-то.

Илья остался на месте.

Все-таки прорвалась! Хотя и не там, где ждали. Все-таки самое страшное произошло…

* * *

Оцепенение длилось недолго. Вскоре Илья был в орджоникидзевском туннеле возле решетки.

У стены в ржавой банке-подсвечнике горела почти ничего не освещавшая свечурка часовых. Но темноту за железными прутьями рубили лучи нескольких фонарей, и Илье удалось кое-что разглядеть.

С той стороны в решетку уткнулась легкая ручная дрезина, сошедшая с рельс. Судя по всему, дрезина таранила преграду, но безуспешно.

Решетка выдержала удар. Лишь пара погнутых прутьев свидетельствовала о столкновении. Туннельная решетка по-прежнему была запертой. Прямо перед ней неровной шеренгой выстроились сельмашевские автоматчики с калашами наизготовку. Оружие было направлено в сторону туннеля. За спинами стрелков с кем-то яростно переругивался Инженер.

С противоположной стороны перегородки кричали люди. Кричали громко, с надрывом, срываясь на визг. Там было двое или трое мужчин, с полдесятка женщин и вроде бы два плачущих ребенка.

«Орджоникидзевские, — понял Илья. — Беженцы». Удивительно, как столько народу уместилось на маленькой дрезине, лишенной пассажирской вагонетки. Хотя могло оказаться и так, что на спасительную дрезину забралось еще больше людей, но остальные пассажиры потерялись по пути.

Откуда-то из глубин туннеля докатывалось эхо отдаленных выстрелов. Стрельба, впрочем, быстро затихала. Похоже, муранча действительно прорвалась в метро и двигалась на Сельмаш.

— Ах вы, ироды! Сволочи! — доносился из-за решетки истеричный женский вопль. — Пусти-и-ите!

— Ма-а-ама-а-а! — кричал перепуганный ребенок.

— Открывайте, суки! — тряс решетку парень лет двадцати.

Другой орджоникидзевец — крепкий мужик в возрасте — молча и яростно колотил по толстым железным прутьям автоматом. Видимо, все патроны уже были расстреляны, и ни для чего другого калаш больше не годился.

От сильных ударов автоматный приклад разлетелся в щепу.

— Назад! — Сельмашевские тыкали стволами между прутьев. — Всем отойти от решетки! Стрелять будем!

— А я говорю, мы им не откроем! — орал на кого-то из своих подчиненных Инженер. — Откроешь одним — попрут остальные. Потом не закроешь.

— Там же дети! — Кажется, это был голос дяди Миши.

— У нас здесь тоже дети! Может быть, муранча только и ждет, чтобы мы открыли!

— Инженер, ты не прав!

— Молчать!

— Ма-а-ама-а-а! Ма-а-ама-а-а! — все плакал и плакал с той стороны решетки ребенок.

Илья уже понял, что к чему. За орджоникидзевскими идет муранча, а сельмашевцы боятся впустить мутантов вместе с беженцами на станцию. А ключи от решетки — только у Инженера. И, похоже, по доброй воле он отдавать их никому не собирался.

Илья начал проталкиваться к нему.

* * *

— Дополнительный вооруженный заслон сюда! — командовал Инженер. — Готовить станцию к эвакуации. Брать самое необходимое. Оружие, боеприпасы, свечи, батарейки, воду, еду, топливо… Поставить на рельсы эвакуационную дрезину.

Два человека бросились из туннеля выполнять приказ.

Илья подошел к начальнику Сельмаша.

— Инженер, дай ключи.

Инженер скользнул по нему невидящим взглядом.

— Или сам людей впусти, пока не поздно, — предложил Илья.

В глазах Инженера появилось осмысленное выражение.

— Ты так любишь людей? — фыркнул он. — И с каких это пор бирюк Колдун воспылал любовью к роду человеческому? Тюти наслушался, что ли?

Илья поморщился. Нет, людей он не любил, но кое-чего в них попросту не переносил…

— Я не люблю крыс среди людей, — процедил Илья. — Открой решетку, Инженер.

— Отвали.

— Не уподобляйся Саперу.

— А ты на меня не наезжай, Колдун, не надо! — зло прошипел начальник Сельмаша. — И не путай божий дар с яичницей. Ваш Сапер бросил станцию и сбежал. А я должен сохранить своих людей.

Все верно. Своих Инженер не бросал. Своих он сохранял.

— А чужих? — спросил Илья.

— Каждый сам за себя. И каждая станция — тоже.

— Как говорил Тютя?

— Да пошел ты…

Времени было в обрез, и тратить его на пустопорожние разговоры — нельзя.

Илья шагнул ближе, сокращая дистанцию. Чуть пригнулся. И — р-р-распрямился.

Кулак хрустко впечатался в подбородок Инженера. Точный апперкот свалил начальника станции с ног и вырубил его на некоторое время.

Все прошло быстро, неожиданно, под шумок. В общей суматохе и полутьме никто толком даже не понял, что случилось. Автоматчики и прочие сельмашевцы в момент нападения на Инженера либо смотрели за решетку, либо бестолково суетились вокруг. А если кто и видел, что произошло, то от изумления и растерянности попросту не успел ничего предпринять.

Илья, нагнувшись над Инженером, взял связку ключей и, молча растолкав автоматчиков, протиснулся к решетке. На глазах у ошалелых сельмашевцев он вставил в замочную скважину первый попавшийся ключ из связки. Повезло: ключ подошел. Замок щелкнул. Помятая дрезиной решетка со скрипом отворилась.

— Быстро! — Илья мотнул головой орджоникидзевским.

Тех не пришлось упрашивать дважды. Толпившиеся у дрезины люди — всего около десятка человек — проскользнули на территорию Сельмаша.

Больше за решеткой не было никого.

* * *

— Закрывай! — простонал за спиной пришедший в себя Инженер. Открытая решетка сейчас волновала начальника станции больше, чем тот факт, что кто-то посмел поднять на него руку. — Скорее закрывай, Колдун!

«Быстро очухался», — отстраненно подумал Илья.

И захлопнул решетку. Провернул ключ. Вот и все дела.

— Ты что это себе позволяешь?! — Инженер уже стоял перед ним, потирая оцарапанную скулу. — Ну-ка дай сюда!

Он вырвал из рук Ильи связку ключей. Глаза Инженера горели от едва сдерживаемой ярости. Сельмашевцы стояли вокруг плотной угрюмой стеной. Автоматчики держали на прицеле и Илью, и беженцев. Во взглядах хозяев станции читались страх и ненависть. Гремучая смесь вообще-то. Один только дядя Миша неодобрительно качал головой, глядя на соратников.

Орджоникидзевские сбились в кучку. Мужчины смотрели исподлобья. Женщины всхлипывали. Дети — действительно, среди беглецов были два ребенка — тихонько скулили.

— Надо было их в туннеле оставить, — процедил кто-то из сельмашевцев.

— Правильно! Надо было! — тут же сыскалась группа поддержки. — Сами запустили муранчу в метро — сами пусть бы и расхлебывали.

Илья невесело усмехнулся. Ну, вот и виноватые нашлись. Этак и до самосуда недалеко. Эх, люди-люди. А ведь прав был Тютя, когда проповеди о разобщенности толкал, ох как прав!

— Да не мы муранчу впустили! — не выдержав, заголосила какая-то грудастая орджоникидзевская баба. — Не мы!

— А кто же тогда?

Круг сельмашевцев угрожающе сжимался.

— Тютя! — с ненавистью выплюнула грудастая. — Тютя Приблажный!

Та-а-ак… Если это правда, тогда… Ну, тогда кое-что проясняется. Вот, оказывается, для чего на самом деле Тютя шел к орджоникидзевским. Чтобы кара небесная обрушилась в первую очередь на «гнездо порока», не желающее внимать душеспасительным проповедям.

И вот почему Приблажный был уверен в том, что муранча непременно прорвется в метро. И что произойдет это скоро. Да потому, что сам он собирался открыть ей путь. Тютя возомнил себя карающей Десницей!

Илья вздохнул. Кто бы мог подумать, что безобидный юродивый с тихим голосом и мягкой блаженной улыбкой на лице способен на такое?

— Тютя впустил! Тютя! — все не унималась грудастая тетка. — Будь он проклят, дебил несчастный!

Одно только непонятно: как Тюте удалось в одиночку разблокировать гермоворота? Пусть на Орджоникидзе ворота всего одни, а не двое, как на Сельмаше, но замки и там такие, что без ключей не отпереть. И сами ворота — массивные, широкие. Насколько знал Илья — самые большие ворота во всем метро. В такие железнодорожный вагон, наверное, вогнать можно.

Может быть, проповедник как-то сумел уболтать часовых, и те позволили ему впустить муранчу на станцию? Вообще-то, в это не очень верилось.

— Ага, как же, рассказывай! — Сельмашевцы тоже тетке не поверили. — Тютя что же, вот так просто взял и открыл гермоворота?

— Тютя запоры взорвал, — угрюмо пробасил мужик, разбивший о решетку автомат.

«В принципе такое возможно», — подумал Илья. Если взорвать запоры гермоворот, от самих ворот проку уже не будет.

— Надо было лучше взрывчатку охранять! — Злость сельмашевцев от услышанной новости только возросла.

— Да у нас на станции взрывчатки никакой не было! — выкрикнул орджоникидзевский мужик. — Это он ее от вас, небось, притащил.

— Что?! Что ты сказал?!

— Что слышал!

— Хватит! — Крик Инженера перекрыл шум. — Ну-ка, тихо все!

Начальник Сельмаша вглядывался куда-то за решетку.

* * *

Тишина наступила мгновенно. И в тишине этой… Во-первых, стало ясно, что в туннеле уже не стреляют. А во-вторых… Во-вторых — звуки. До боли знакомые звуки доносились из темноты, с той стороны решетки.

Шорох невидимых тел. Шелест невидимых крыльев. Поскребывание и быстрый перестук невидимых лапок. Десятков тел, сотен крыльев, тысяч лапок…

И стрекот. Звонкий, холодный и бездушный, от которого душа норовит уйти в пятки.

— Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Далекий пока еще, но вполне отчетливый и неотвратимо приближающийся.

Муранча шла по метро. Шла, летела, ползла сквозь непроглядный чернильный мрак…

Она заполняла собой туннель, как нечистоты заполняют канализационный сток.

Илья почувствовал, как волосы становятся дыбом. Странное и страшное чувство. Страшное и знакомое…

Время выкинуло диковинный фортель. Илья уже переживал нечто подобное. Только в тот, в прошлый раз эхо доносило из мрака другие звуки. Шлепки, чавканье и глухое «гуру-гуру» жабоголовых. Да, звуки были другие, но суть — та же. И тогда по метро шла смерть, и теперь идет она. Лишь в другом обличье. И с другой песней.

— Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Так отчетливо и так близко муранчу они еще не слышали. Впрочем, теперь ее приходилось не только слышать. Обонять — тоже.

— Что за вонь? — пробормотал кто-то.

Из туннеля несло острым неприятным запахом. Запах становился все сильнее и резче.

Люди попятились от запертой решетки. Лучи светивших сквозь прутья фонарей нервно елозили по темноте, но пока там ничего видно не было. А потом…

Мрак вдруг словно обрел плоть и материализовался на границе тьмы и мечущегося по туннелю света. Глаз, не различая деталей, уловил лишь движение и…

Команда «Огонь!» вслух произнесена не была. Инженер вместе со всеми заворожено пялился в темноту и молчал.

Но словно кто-то другой — невидимым и неслышимый — отдал эту команду. Автоматчики начали стрельбу одновременно. Из всех стволов сразу.

От грохота заложило барабанные перепонки. Выстрелы заглушили и зловещий шорох, и леденящее душу «чири-хи-чири-хи» и все прочие звуки. Илья оглох. Пока гремели калаши, слышать он ничего не мог. Только видеть.

Пули звякали о прутья решетки, сбивая ржавчину и высекая искры, и уносились во мрак. Мрак флегматично пожирал свинцовый град.

Затем пальба стихла.

Начал возвращаться слух.

Магазины, судя по всему, были опустошены до последнего патрона. А вот был ли от этого какой-нибудь эффект?

Эффекта — ноль!

Впечатление такое, будто стрельба велась холостыми. Из туннеля по-прежнему надвигались шуршание и невозмутимое «чири-хи-чири-хи». Смердело еще сильнее.

Лучи фонарей вновь поймали движение.

А в следующий миг что-то прошелестело в воздухе. Откуда-то сверху, из-под самых сводов, куда не светили фонари, темнота выплюнула что-то продолговатое и большое, рубящее — рух-рух-рух-рух! — воздух длинными узкими крыльями, как вертолетными лопастями.

Массивное муранчиное тело ударилось о решетку и сразу же отскочило обратно во тьму. Решетка гулко завибрировала. Мазнувшие по железным прутьям лучи не поспели за тварью и высветили только облачко оседающей пыли и содранной ржавчины.

Глаз снова не смог выцепить никаких деталей. А удар о Решетку словно послужил сигналом. Люди с воплями бросились из туннеля на станцию. Свет фонарей погас.

Только стоявшая в уголке свечурка часовых еще кое-что освещала. Кое-что, близкое к «ничего».

Вместо того чтобы бежать вместе со всеми прочь отсюда, Илья наблюдал за происходящим, как кролик, застывший под гипнотизирующим взглядом удава. Краем сознания он понимал, что остался в туннеле один. Но мысль эта почему-то ничуть его не волновала. Он не мог, да и не хотел ничего делать. Он просто стоял и смотрел, пытаясь разглядеть нового врага…

О решетку ударилось еще одно существо. И еще… И опять. И снова…

«Чири-хи-чири-хи!» — наполнялся звоном воздух вокруг. Решетка сотрясалась и ходила ходуном.

Муранча, напрыгивавшая на преграду, уже не отскакивала обратно в темноту. В слабом свете свечи Илья различал, как длинные — в полторы человеческой руки — сухие, темные лапы, усеянные уродливыми хитиновыми наростами, шипиками и жесткими волосками, цепляются за прутья, сдирая ржавчину. Что-то, похожее на огромные кусачки, которые, казалось, держит в руках сама тьма, скрежетало о металл, оставляя на решетке глубокие отметины.

«Челюсти! Да это же челюсти!» — догадался Илья. И почувствовал, как струится по спине холодный пот.

Как раз в этот момент муранчиная лапа, шарившая по полу, опрокинула банку со свечой. Илья оказался в кромешном вонючем мраке, наполненном стрекотом, хрустом, шуршанием и скребущими звуками. После этого оставаться возле решетки было уже невыносимо.

— Беги-и! — закричала ему из темноты сквозь звенящее «чири-хи-чири-хи» Оленька. — Беги, пока тебя здесь не заперли!

— Папа, скорее! — умолял Сергейка.

И Илья побежал.

Он бежал так, как не бегал никогда раньше. Спотыкаясь темноте о подгнившие шпалы и падая. Поднимаясь снова продолжая бег.

* * *

Станционный зал и платформы были уже пусты. В неярком свете затухающего костра едва угадывались смутные очертания станков, широкие ящики грибных плантаций вдоль стен, бесформенные груды металла и поваленные палатки.

Лишь в туннеле, ведущем к Диаспоре, еще слышались чьи-то крики. Последние сельмашевцы покидали станцию.

Похоже, Инженер объявил всеобщую эвакуацию. И правильно сделал. Туннельные перегородки — это все-таки не мощные гермоворота. Задержать-то муранчу они, может быть, и задержат, но вот остановить — это вряд ли. Илья слышал, как под натиском тварей сотрясается решетка. И какие челюсти у этих тварей, он видел тоже.

Самый лучший и самый верный вариант был бы сейчас взорвать, к дьяволу, выход в орджоникидзевский туннель. Но где взять столько взрывчатки? Тогда, на Аэропорте, Сапер готовился к подрыву депошного туннеля не одну неделю. Диаспорские несколько дней собирали для него взрывчатку со всей ветки и с поверхности. Выгребли, наверное, все подчистую. Так что сейчас взрывать перегон на Орджоникидзе было попросту нечем. И выход сейчас был только один: запирать поскорее обе внутренние перегородки и уносить ноги.

К решетке, перегораживавшей диаспорский туннель, Илья едва не опоздал. Здесь еще горела свечурка часовых, и в ее свете видно было, как последняя группка сельмашевцев зашла за перегородку.

Бульба и Инженер возились с тяжелой решетчатой дверью. Бульба, повесив на плечо автомат, придавливал решетку. Инженер, просунув между прутьями руку, пытался попасть ключом в замочную скважину с внутренней стороны. Видимо, конструкция замка не предусматривала возможности открывать и закрывать защитную перегородку снаружи — со стороны туннеля.

Что ж, надо отдать должное начальнику Сельмаша, он своих людей не бросил. Инженер, в отличие от Сапера, покидал станцию одним из последних, но самым последним был все же Илья.

— Стойте! — крикнул он на бегу.

— Колдун?! — выдохнул Бульба. — Там Колдун остался!

Инженер тоже поднял глаза на крик.

И… сунул, наконец, ключ в замок.

Губы Инженера над разбитым подбородком сложились в недобрую улыбку. «Неужели отомстить решил, сволочь?!» Илья услышал удивленный голос Бульбы:

— Ты чего, Инженер? Пусти человека.

Пальцы начальника станции теребили ключ в заевшем замке.

— Ах ты, зараза! — Последние метры Илья не пробежал даже — пролетел. Он бросился на решетку подобно муранче. С разбегу врезался в прутья.

Инженер не успел провернуть ключ. Замок не закрылся. Решетка распахнулась, отбросив начальника станции в темноту туннеля. Бульба сам убрался с пути Ильи, влетевшего в туннель, словно пушечное ядро.

— Твою ж мать! — выругался Инженер. Он поднялся с рельсов, держась за вывихнутую руку. — Ключ где?

Бить морду Инженеру как-то сразу расхотелось. В самом деле, выяснение отношений можно было отложить. А сейчас есть дела поважнее. Сейчас главное — запереть решетку.

Ключ, к счастью, долго искать не пришлось. Он остался торчать в замке.

Бульба снова навалился на решетку. Тяжелая металлическая дверь, пронзительно скрипнув ржавыми петлями, захлопнулась. Теперь ее запирал Илья.

Получилось. Запер. Ключ со скрежетом провернулся в замочной скважине. Илья вытащил его.

На пути муранчи появилась еще одна преграда. Хоть и временная, но все же…

— Держи. — Илья бросил ключ Инженеру. Тот ловко поймал тускло блеснувшую железку.

Вот только понадобится ли он теперь кому-нибудь, этот «золотой ключик»?

* * *

— Бульба, забери свечку, — приказал Инженер.

Да, свечка, конечно, вещь нужная. Такими в метро не разбрасываются. Бульба взял консервную банку-«подсвечник» с тлеющим огоньком. Повернулся к Илье:

— Слышь, Колдун, ты видел ее, а? Видел муранчу?

— Видел… — буркнул Илья. — Кое-что.

— И чего? И как?

Инженер, стараясь не показывать виду, все же прислушивался к их разговору.

— Вряд ли решетки удержат ее надолго.

— Я так и знал, — вздохнул Бульба, — если в этих тварях действительно есть хоть что-то муравьиное…

— Есть-есть, — заверил его Илья.

Во всяком случае, челюсти-клещи, которые грызли решетку, были как у муравьев-солдатов, только тысячекратно увеличенных.

— Говорят, обычный муравей раз в десять сильнее человека, — пробормотал Бульба. — ну, с учетом пропорций…

В отношении к муранче разницу в пропорциях можно было не учитывать.

— Сильнее, — кивнул Илья.

И подумал про себя: «А уж насколько сплоченнее!» Он снова вспомнил проповеди Тюти. Все-таки что-то в них было, в проповедях этих.

— Бульба, уходим, — буркнул Инженер, Илью он приглашать не стал.

Бульба погасил свечу и, зажужжав своим фонариком-«жучком», посветил вперед.

Ага… О себе, любимом, начальник Сельмаша все-таки не забыл. За решеткой в глубине туннеля Инженера ждала дрезина, вроде той, на которой прибыли орджоникидзевские.

Во всеобщей эвакуационной суматохе сельмашевцы как-то умудрились поставить ее на рельсы. К дрезине была прицеплена вагонетка, в которой громоздились какие-то ящики. И дрезину, и грузовую платформу облепили автоматчики. Охрана, видать. На рычаги дрезины опирался бородач дядя Миша.

Да, Инженер покидал Сельмаш последним. Но очень скоро он окажется впереди беженцев, ушедших со станции пешком.

— Извини, Колдун, для тебя места нет, — с кривой ухмылкой сообщил Инженер.

— Ничего, — ответил Илья. — Дальше я уж как-нибудь сам. Только фонарик дайте.

Бульба протянул ему свой.

— Поехали, — распорядился Инженер.

— Ну, бывай, что ли, Колдун, — растерянно и, как показалось Илье, немного виновато бросил ему Бульба. Усач вскочил на дрезину. Встал за рычаги вместе с дядей Мишей.

Дядя Миша молча кивнул на прощание и отвел глаза. Остальные на Илью даже не взглянули.

Сельмашевцы навалились на рычаги. Двое автоматчиков, соскочив с грузовой платформы, подтолкнули перегруженный транспорт сзади. Что-то звякнуло, что-то лязгнуло. Что-то скрежетнуло…

Дрезина медленно, натужно покатилась по рельсам в туннельный мрак. Инженер включил фонарик, освещая дорогу. Автоматчики снова заскочили в вагонетку.

Колеса застучали веселее. Вскоре парная сцепка скрылась из виду.

И все стихло.

Только со стороны сельмашевской станции доносились шорох, скрежет и стрекотание. Однако муранча больше не приближалась. Орджоникидзевская решетка пока сдерживала тварей. Но насколько ее хватит? И как долго выдержит вторая решетка?

Снова Илья стоял в темноте один.

— Уходи, уходи! — испуганно твердили ему в один голос Оленька и Сергейка. — Скорее уходи отсюда…

— Иду…

Надавив на рычажок «жучка», Илья широко и размашисто зашагал по шпалам.

С каждым новым шагом росла обида, ненависть и злость на весь мир, которому он был безразличен, и на судьбу, которая вынуждала его снова идти к людям — таким никчемным и ненужным созданиям.

— Ж-ж-ж-у-ж-ж-ж-у-ж-ж-ж-у, — тихонько жужжал в руке фонарик.

Привлечь Погремуна Илья не боялся. Тот запарится сейчас собирать на свою дрезину рассеянных по туннелю беглецов с Сельмаша. Если Погремун вообще существует…

Пятно диодного мертвенно-синего света освещало дорогу. По стенам скакали тени. Сзади была тьма и невнятное эхо, в которое обращалось отдаленное стрекотание муранчи.

Впереди была только тьма.

Глава 8

ДИАСПОРА

Илья нагнал отставшую группу сельмашевцев уже на подходе к диаспорской территории, когда впереди замаячил свет.

Беженцы выходили к станции метро Шолоховская. В глубине туннеля багровые отблески костров мешались с лучами фонарей. Слышалась непонятная возня и бубнеж человеческих голосов. Илья даже различал отдельные фразы.

— Живее, закладывай.

— Здесь закрепи.

— Раствора побольше.

Интересно, что там происходит?

— Движение в туннеле! — Их заметили.

— К бою! — прозвучала чья-то команда.

Лязг передергиваемых затворов. И — еще одна команда.

— Свет!

В туннеле словно вспыхнуло солнце. Яркий луч прожектора ударил из-за перегораживавшей проход кромки, слепя глаза и выпихивая темноту далеко назад.

Мощно! Что ж, диаспорские станции — богатые. У них и генераторы есть, и топлива, небось, заныкано немало. Они могут себе позволить такую иллюминацию. Хотя бы на короткое время.

— Люди! — облегченно выдохнул кто-то. — Это люди. Опять сельмашевские идут.

— Выключить прожектор!

Солнце в туннеле погасло.

— Продолжать работу!

Илья, пристроившись к беженцам, подошел ближе. Стало ясно, какого рода работу ведут диаспорские пограничники.

На Шолоховской не было железных решеток-перегородок от стенки до стенки и от пола до потолка, как на Сельмаше. Диаспора, как, впрочем, и другие станции красной ветки, предпочитала укрепленные блокпосты с хорошо вооруженной охраной, шлагбаумом над путями и передвижными заграждениями.

Для того чтобы сдержать агрессию со стороны соседей, этого было вполне достаточно. Но даже самый укрепленный блокпост не способен был остановить муранчу. Видимо, беженцы с Орджоникидзе и Сельмаша уже популярно объяснили это местным. И теперь диаспорские усиливали оборону.

Надежно перегородить туннель можно было лишь двумя способами. Либо взорвать его, либо замуровать. Необходимого количества взрывчатки у диаспорских не нашлось. Зато цемента, кирпичей и прочего строительного материала оказалось достаточно.

И теперь несколько бригад рабочих, сменяя друг друга, обкладывали пограничный пост кирпичом, шлакоблоком, какой-то плиткой и заливали в дощатые щиты опалубки бетонный раствор.

Работа кипела. Диаспорские спешили, надеясь закончить строительство прежде, чем под натиском муранчи падут сельмашевские решетки. Только на крепость этих решеток и на расторопность каменщиков сейчас и оставалось уповать.

Кто-то подтаскивал стройматериалы и мешки с цементом, песком и щебенкой, кто-то мешал бетон, кто-то наращивал стены блокпоста в ширину, высоту и толщину. По обе стороны спешно возводимой преграды горели костры и стояли наспех сбитые леса. К сводам была прицеплена опутанная проводами и кабелями зеркальная тарелка прожектора. Вооруженная охрана вглядывалась в темноту туннеля.

Слышались скупые команды военных, сдавленная ругань бригадиров, звяканье железа и стук мастерков по камню. В воздухе висели цементная пыль и негромкий матерок рабочих.

Блокпост превращался в подземную стену с не заложенными еще бойницами, сужающимся проходом над рельсами и не замурованной пока аркой туннельного свода.

* * *

— По одному заходим. Быстро-быстро! — Стоявший перед стеной невысокий горбоносый брюнет с автоматом указал стволом на проход.

Сельмашевские беженцы протискивались на территорию Диаспоры.

— Повезло вам, — хмыкнул брюнет. — Еще бы немного — и замуровали вход. В туннеле кто-нибудь остался?

— Нет, — буркнул Илья, замыкавший шеренгу. — Только муранча.

Он тоже вошел в узкую щель.

За ним потянулись охранники и каменщики, работавшие снаружи.

— Закладывай! — приказал брюнет. «Диаспорские хоть по-человечески поступили, — подумал Илья, — не оставили подыхать снаружи».

Впрочем, благородству хозяев станции вскоре нашлось вполне рациональное объяснение. Не успели новоприбывшие беженцы пройти и нескольких шагов по стройплощадке, как их взяли в оборот:

— А вы чего гуляете? За работу! Живее! Давайте помогайте!

Деловитые бригадиры хватали беженцев и тут же, с ходу, припрягали. Каждому находилось дело. Что ж, в такой ситуации рабочие руки лишними не бывают.

Диаспорские, надо отдать им должное, и сами пахали не разгибаясь, но большая часть подсобных рабочих все же оказалась из пришлых. Среди работников, по-стахановски вкалывающих на подземной стройке, Илья начал узнавать знакомые лица.

Вон сельмашевцы… И там. И там тоже. А вон орджоникидзевский мужик, разбивший автомат о прутья решетки. Рядом — бородач дядя Миша. Чуть поодаль — Бульба и патлатый парень.

Ого! А это никак Инженер собственной персоной. Закатив рукава, начальник Сельмаша месит раствор. Рожа недовольная, а что делать? Все работают… Важная стройка идет. Стройка, от которой зависит жизнь. Может быть, жизнь не одной станции, а всего метро.

Диаспорским каменщикам подавали кирпич обезоруженные автоматчики Инженера. Охрана была возложена на плечи хозяев. Но, похоже, они приглядывают не только за туннелем, но и за беженцами-работниками. Поторапливают вместе с бригадирами. Надсмотрщики, блин…

И сельмашевская дрезина с грузовой платформой тоже здесь! Видимо, спарка протиснулась, когда проход-проезд был еще достаточно широк для этого. Судя по всему, диаспорские реквизировали прибывший транспорт для своих нужд: с вагонетки разгружали кирпичи и мешки с цементом. Собственно, уже разгрузили…

— Эй, ты. — Диаспорский бригадир, пожилой армянин, руководивший разгрузкой, ткнул пальцем в Илью.

— И ты тоже. — Бригадир жестом подозвал Бульбу. — Сюда. Живо!

Так… похоже, к ним здесь уже относятся как к рабам. Ладно, не время сейчас ерепениться. Они всего лишь чужаки, покинувшие свою станцию, а пропуск через диаспорскую территорию нужно отрабатывать. Справедливо… Илья подошел. Бульба — тоже.

— Становитесь на рычаги, — кивнул бригадир на дрезину. — Езжайте на Карла Маркса. Там должны стройматериалы приготовить. Поможете загрузить и сразу сюда. Ашот!

К бригадиру подскочил давешний горбоносый брюнет с автоматом, пропускавший за стену сельмашевских беженцев.

Бригадир, махнув рукой на Илью и Бульбу, что-то сказал автоматчику по-своему. Наверное, просил приглядеть.

Ашот кивнул, вскочил в пыльную вагонетку. Устроился поудобнее, положив автомат на колени. Ну, вот и конвой и охрана в одном лице…

Илья и Бульба, качая рычаги, покатили дрезину, постепенно разгоняя сцепку.

Ашот вытащил из кармана и включил фонарик, освещая не столько дорогу впереди, сколько бесплатную рабсилу на дрезине.

— Раствор заканчивается! — донесся сзади, со стройки, чей-то встревоженный голос. — Кирпича нет!

— Ну-ка быстрее! — поторопил Ашот.

— А ты не нукай! — недовольно пробурчал Бульба, налегая на рычаги. — Не запряг еще.

Хотя, если подумать, было близко к тому.

* * *

Разогнавшаяся дрезина пронеслась по опустевшей Шолоховской. В свете фонаря промелькнула местами побитая и осыпавшаяся мозаичная плитка, изображавшая лубочные картинки из казачьей жизни. Хата, палисад, Дон, станица, степь. Лихой чубастый казак на вороном коне. Чернобровая казачка с коромыслом… Шолоховские мотивы, что тут сказать…

Дрезина влетела в следующий туннель, ведущий на Карла Маркса.

Когда-то над этой частью города располагался армянский район. А еще раньше — старый город-сосед Ростова Нахичевань-на-Дону. Потому, вероятно, именно этот отрезок метро и облюбовала армянская община, к которой позднее примкнули и представители других землячеств.

Разноязыкие группки, стянувшиеся сюда со всего метро, сумели как-то договориться. Национальные общины смогли ужиться мирно. В итоге на двух станциях — Проспект Шолохова и Площадь Карла Маркса — образовался диковинный союз, получивший впоследствии название Диаспора.

Диаспора жила, и притом жила богато, за счет торговли. Практически вся ее территория представляла из себя сплошной базар, где на продажу выставлялись самые разные товары: от продуктов и жизненно необходимых в хозяйстве вещей до бесполезных, в общем-то, но довольно любопытных диковинок, доставляемых сталкерами с поверхности.

Прилавки, ролеты, разномастные павильончики и необорудованные торговые места стояли вперемежку с жилыми палатками, фанерными, дощатыми халупами на несколько семей и основательными фамильными гнездами, обложенными кирпичом. Непосвященному человеку трудно было разобрать, какие строения предназначались для жизни, какие — для торговли: слишком тесно переплеталось на диаспорской территории и то, и другое.

Базарно-жилые ряды занимали не только обе станции, но и тянулись по туннелям, вплотную подступая к рельсам, так что при необходимости нужную покупку можно было совершить, не выходя из дрезины.

На диаспорские базары наведывалась вся красная ветка. Сталкеры с дальних западных станций тоже были здесь нередкими гостями. Даже «синие» иногда появлялись — те из них, кто мог себе это позволить. Не зря по метро ходила поговорка: «Если что-то нельзя купить в Диаспоре, значит, это нельзя купить нигде».

Честно говоря, Илья никогда не понимал, как можно постоянно жить на круглосуточно работающем рынке, в почти неумолкающем шуме и гомоне. Но время от времени, посещать диаспорские базары было даже приятно. Особенно если в карманах позвякивали патроны или имелась другая ликвидная «мелочь». Ощущение праздника и ярмарочной суеты помогало хотя бы на время позабыть о крысином существовании свергнутого царя природы. И это, пожалуй, было, главное, за чем метрожители шли сюда пешком и ехали на дрезинах. Ну а покупки… Покупки — это уже дело десятое. Хотя, конечно, тоже важное.

Впрочем, так было раньше. Сейчас все выглядело по-другому. Безлюдье, пустота, тишина. Темнота…

Электрический свет на станции и в туннелях погас. Не горели костры на специально отведенных для этого огороженных местах. Не мерцали забранные разноцветными стеклышками безопасные подсвечники и светильники, которые разрешено было использовать на торговых точках. Единственным источником света был фонарик Ашота, выхватывавший из мрака отдельные части безрадостной картины.

Товарное изобилие, от которого прежде разбегались глаза, куда-то бесследно исчезло. Вместе с товаром пропали и люди. Среди поваленных прилавков и порушенных построек не наблюдалось никаких признаков жизни. Не сновали торговцы с тюками и коробами, не толпились в узких проходах покупатели и зеваки, не шныряли карманники. Не слышались голоса зазывал, не было азартной торговли и горящих глаз.

Такими диаспорские базары Илья еще не видел.

— Ишь, нас заставляют работать, а своих всех уже эвакуировали, — не прекращая качать рычаги дрезины, сердито процедил Бульба.

«Ну, положим, не всех», — мысленно возразил ему Илья. Диаспорских тоже немало у стены осталось. К тому же к работам из беженцев были привлечены только крепкие и здоровые мужчины. Обременять трудовой повинностью женщин и детей Диаспора не стала.

— И манатки свои унесли! — тихонько возмущался Бульба, зыркая по сторонам.

Унесли… Но это свидетельствовало лишь об организованности и предусмотрительности диаспорских. В самом деле, оказаться на чужой станции с пустыми руками — не самая радостная перспектива. А товар диаспорских — это все-таки не станки и железки сельмашевцев. Такой товар можно упаковывать и забрать с собой. Хотя бы часть товара. Самую ценную часть. Ту, на которую можно купить себе еду, кров. Жизнь.

А остальное — попрятать до лучших времен на станционных и туннельных складах.

— Сейчас, наверное, на Карла Маркса настоящее столпотворение, — снова попытался завязать разговор Бульба. На этот раз — громче и обращаясь уже не только к Илье, но и к конвоиру-охраннику. — Если столько народу разом туда ломанулось, а?

Не дождавшись ни от кого ответа, Бульба замолчал и обиженно засопел.

Охранник в вагонетке тоже притих. Только поворачивал фонарь вправо-влево, осматривая царящее вокруг запустение. Видимо, созерцание некогда шумных родных базаров действовало на Ашота угнетающе.

Тишину нарушали лишь поскрипывание рычагов и стук колес. По безлюдному туннелю разносилось эхо катящейся Дрезины.

Илья прикрыл глаза. Монотонная физическая нагрузка, однообразное движение тела и размеренное покачивание скрипучего рычага дрезины вводили его в состояние, близкое к трансу Илья вспоминал, как было здесь когда-то… Вспоминалось хорошо. Ярко, четко.

* * *

Они стояли на краю платформы. Втроем.

Илья, Оленька и Сергейка…

Впереди был шумный туннель, освещенный множеством огоньков, пробивавшихся из-за разноцветных стекол. Такие веселые, праздничные светильники — красные, желтые, зеленые и синие — манили к прилавкам со всякими всякостями. Улыбчивые торговцы и торговки зазывали покупателей, Шум, гам, возня, суета… Людей было много. Даже колея была занята. Впрочем, дрезины по диаспорской территории всегда ездили медленно.

— Ну что, прогуляемся от Шолохова до Карла Маркса? — предложил Илья. — Потом поймаем дрезину и махнем домой.

— Давай, — с радостью согласилась Оленька. Против прогулок по диаспорской ярмарке она никогда не возражала.

— «Шолахва», «Каламакса», «Шолахва», «Каламакса». — Переиначив названия станций на свой лад, Сергейка наморщил лоб. — Мам, пап, а что такое «шолахва» и «каламакса»?

— Не что, а кто, — улыбнулась Оленька. — Люди такие были. Михаил Шолохов и Карл Маркс.

— Карл Макс. — Сергейка, до глубины души пораженный неожиданным открытием, открыл рот. — Один человек и два имени. Он мутант? С двумя головами? А как его фамилия?

— Не Макс, а Маркс, — терпеливо объяснила Оленька. Все-таки иногда, чтобы отвечать на вопросы любопытного Сергейки, требовалось недюжинное терпение. — Маркс — это и есть фамилия.

— Странная фамилия.

— Немецкая, кажется. — Оленька задумалась. — Или еврейская. Точно не помню.

— А немецы и евреи это кто? Не мутанты?

— Нет. Люди. И не «немецы» надо говорить, а «немцы».

— А с какой они станции?

Илья тихонько вздохнул. Ребенок, весь мир которого ограничивался туннелями метро, и не мог, наверное, задавать иных вопросов.

— Издалека, — уклончиво ответила Оленька.

— А эти Шолохов и Мак… Маркс — они вообще кто? — не унимался Сергейка. — Сталкеры? Торговцы?

Оленька растерянно взглянула на Илью. Пришлось взять разъяснительную работу на себя.

— Нет, Сергейка, — начал он. — Шолохов — писатель.

— Кто-кто?

— Ну, человек, который пишет книжки.

— Это что, работа такая?

— Можно сказать и так. Была такая работа.

— Я люблю книжки, — мечтательно улыбнулся Сергейка. — Только с картинками которые.

Ну конечно. Сейчас яркие картинки в добытых сталкерами потрепанных книжечках заменяют детям и телевизор, и компьютер, и прогулки во дворе.

— Я сам рисую книжку, пап, — признался сын. — Про метро книжку. Только у меня тетрадка закончилась.

Сергейка повернулся к Оленьке:

— Мам, купим какую-нибудь книжку и тетрадку?

Оленька бросила быстрый взгляд на Илью. «Хватит?» — спрашивали ее глаза. Илья кивнул. В карманах лежала пара десятков патронов — универсальной валюты метро. Этого должно было хватить на кучу книжек и тетрадок.

— Ну, ма-а-ам? Ну, пожа-а-алуйста… Купим, а?

— Если увидим — купим, — пообещала Оленька.

Вполне удовлетворенный ответом матери, Сергейка снова повернулся к отцу:

— Пап, а Маркс?

— Что? — не понял Илья.

— Ну, Маркс кем работал? Шолохов — писатель, а Маркс?

— Он м-м-м… — Илья задумался. Как бы объяснить ребенку то, чего и сам не до конца понимаешь. — Ну, тоже вроде как писатель. Помимо всего прочего… Много написал.

— А они хорошие писатели?

— Ну-у… смотря кто. И кому как.

— А у них книжки с картинками?

— У Маркса — вряд ли.

— А кто больше написал — Шолохов или Маркс?

— Думаю, Маркс.

— Наверное, у них на станции бумаги было больше, да?

Илья покачал головой:

— Маркс не на станции жил.

— А Шолохов?

— И Шолохов тоже.

— А где тогда? В туннелях, что ли? Там же со светом плохо. Как там писать?

— Нет, не в туннеле. Они вообще не в метро жили.

— Не в метро?! — сделал большие глаза Сергейка. — На поверхности? Так значит, они все-таки мутанты? Станции назвали в честь мутантов?

— Да нет же, Сергейка! Это давно было. До Войны. Нашего метро тогда еще не построили.

— А-а-а. — На лице сына отразилось понимание. — Они в древности жили, да?

Илья невесело улыбнулся.

— Да, в древности.

Можно сказать и так. В другом мире, в другой эпохе, в другом зоне.

— А еще кто тогда жил?

— Ну… — Илья задумался. — Станцию перед нашим Аэропортом помнишь?

— Это где пьяные дяди и голые тети?

Илья и Оленька переглянулись. Даже транзитом проезжая мимо орджоникидзевских притонов, не всегда удавалось уберечь сына от неприглядных картин.

— Ор-жи-ки-ни-дзе, — с трудом выговорил Сергейка. Это слово всегда давалось ему нелегко.

— Орджоникидзе, — поправил Илья. — Был такой Григорий Орджоникидзе. Он же Серго Орджоникидзе…

— Так это тоже человек?! — смешно вытаращился Сергейка. — И опять с двумя именами!

— Человек, человек, — заверил Илья. — Обычный человек. И имя у него одно. Серго — это партийная кличка. Ну… прозвище, в общем.

— Ор-жи… Ор-джо… — снова попробовал выговорить трудную фамилию сын. Но пока отказался от этой попытки.

— Человек, — задумчиво пробормотал он. — А я-то думал…

Что именно думал сын, осталось тайной. Сергейка быстро переключился на другое:

— Пап, а Сельмаш — это еще один дядя из древности?

— Нет, Сергейка, Сельмаш — это не человек.

— Мутант?

Илья вздохнул. Ничего удивительного в том, что Сергейка так зациклился на мутантах. То, чего больше всего боятся дети, у них обычно на языке.

— Завод такой был, — объяснил Илья. — «Ростсельмаш» назывался. Сельскозозяйственные машины производил. Сначала…

— А что такое сельское хозяйство?

— Это когда люди выращивают себе еду, а потом собирают урожай.

— Понятно-понятно, большие короба для грибов? Это — сельское хозяйство, да?

— И это тоже, — невесело вздохнул Илья. — В некотором роде.

— А кто еще в древности жил? — Видимо, обнаружившаяся связь между седой, с точки зрения Сергейки, стариной и станциями метро всерьез его захватила.

— За Карла Маркса и Театральной есть станция Ворошиловская и Буденовская. Климент Ворошилов и Семен Буденный тоже оттуда… м-м-м… из «древности».

Сергейка погрузился в раздумья. Вероятно, старался заново осмыслить привычные, давно въевшиеся в сознание названия станций и сопоставить их с конкретными людьми, которые, наверное, представлялись ребенку никак не меньше, чем титанами прошлого.

— Ор-джо-ни-ки-дзе, Во-ро-ши-лов, Бу-ден-ный — сосредоточившись и тщательно проговаривая каждый слог, произнес Сергейка. — Они все тоже писатели?

— Нет, они не писатели.

— Но они жили до метро и до Войны?

— И жили, и умерли, — кивнул Илья. — И они, и Маркс, и Шолохов.

Сергейка снова ненадолго задумался.

— Но раз они умерли до появления метро, значит, ничего для нашего метро сделать не могли? — немного разочарованно сказал он.

— Ничего.

— Они даже написать о метро не могли.

— И не писали.

— Зачем же тогда называть станции их именами?

Илья в очередной раз подивился по-детски незамысловатой мудрости и непосредственной проницательности сына.

— Честно говоря, не знаю. Просто привыкли люди, и все. Сначала их именами называли улицы, проспекты, площади, поселки и районы. Ну а потом по привычке уже — станции.

— Мам! Пап! — Сергейка вдруг дернулся в сторону, к освешенному подвесным диодным фонариком прилавку. — Там книжки продают!

Сергейка первым подбежал к торговцу и, видимо, решил блеснуть только что приобретенными знаниями.

— Книжка Карла Маркса с картинками есть? — услышал Илья задорный голос сына.

И — немного разочарованный:

— А Шолохова?

И — совсем уж грустный:

— Ну, хоть что-нибудь с картинками?

* * *

Под колесом что-то звякнуло. Разогнавшуюся дрезину сильно тряхнуло и сбросило с колеи. Илью и Бульбу вышвырнуло на щебенку. Ашоту удалось удержаться в вагонетке. Впрочем, судя по сдавленной ругани, его тоже крепко приложило.

Фонарик Ашота погас. Разбился…

Илья вытряхнул из кармана осколки своего «жучка». Ох, не повезло же им. Совсем без света остались.

— Какого хрена! — простонал из темноты Бульба. Илья вслепую нашарил рельсы. Ага, вот в чем дело. На путях лежала железная стойка от перевернутого прилавка. На нее то они и налетели в темноте. Не надо было Ашоту по сторонам фонариком крутить. Дорогу надо было освещать. Конвоир уже выскочил из вагонетки. И тоже зашерудился возле дрезины.

— Сошла, зараза, — прорычал он сквозь зубы. — С рельсов сошла!

— Втроем поставим? — спросил Илья.

— Да поставить-то, может, и поставим, — вздохнул Бульба. — Но повозиться придется.

Действительно, на то, чтобы в кромешном мраке при помощи рычага, в качестве которого была использована злополучная стойка, и трехэтажного мата поставить дрезину на рельсы, пришлось потратить немало времени. А когда транспортная проблема была, наконец, решена, появилась новая.

— Слышишь? — вдруг тревожно шепнула из мрака Оленька.

— Что? — насторожился Илья.

— Папа, ты слышишь? А это уже Сергейка.

— Что я должен услышать?

— Ты чего там бормочешь, Колдун? — затесался в разговор голос Бульбы.

Илья не ответил.

— Слушай-слушай, вот сейчас! — снова заговорила Оленька. — Тихо…

— Эй, Колдун!

— Тихо! — велел Илья.

И в туннеле стало тихо. Тихо, да не совсем.

Ухо уловило эхо беспорядочной стрельбы. Расстояние определить было невозможно: отзвуки выстрелов разносятся по замкнутому пространству далеко и в каждом туннеле звучат по-разному. Но было ясно: стреляли отчаянно, не жалея патронов. Пару раз из непрерывной гулкой канонады выделилось уханье ручных гранат.

Это значит, что муранча уже взломала внутренние перегородки Сельмаша и подошла к Шолоховскому блокпосту совсем близко. А еще это означало, что замуровать опасный туннель диаспорские каменщики уже не успеют.

— Что это? — Голос Ашота был тихим и сдавленным.

— Муранча, — дал Илья единственно верный ответ.

— Беги, Илюша! — Оленька чуть не взвизгнула из темноты.

— Папа, уезжай! — захныкал где-то рядом Сергейка.

Им было страшно. Возможно, им было даже страшнее, чем ему самому. И это неудивительно. Они — там, где он. И спасти сейчас их он может, только спасая себя.

— На дрезину, быстро! — велел Илья. — Бульба, отцепляй вагонетку — так легче будет. И — сваливаем.

На дрезине еще была возможность спастись. У них у всех. Если снова под колеса ничего не попадется.

На этот раз Ашот, забросив автомат за спину, помогал им качать рычаги.

Пальба за спиной начинала захлебываться.

«Патроны кончаются, — подумал Илья. — Или стрелки».

Глава 9

ТЕАТРАЛЬНАЯ

Им повезло. Больше на рельсах не лежало ничего, что могло остановить мчавшуюся сквозь мрак дрезину.

На полной скорости они влетели на Карла Маркса. Здесь догорало несколько костров, отбрасывавших багровые блики на выложенные плиткой стены. И — никакого столпотворения, предсказанного Бульбой. Вопреки ожиданиям, эта станция, как и Шолоховская, оказалась пустой.

У края платформы Илья увидел сложенные аккуратными стопочками кирпичи, декоративный камень, толстую плитку и целые бетонные блоки, отбитые от стен. Рядом лежало два мешка цемента. Все было подготовлено для быстрой загрузки. Подготовлено и… брошено. Илья, Бульба и Ашот вертели головами.

Нет. Никого. Нигде.

И еще бросалась в глаза одна странность: изрядно прореженные базарные ряды. Вместе с людьми куда-то исчезла часть торгового оборудования.

«Неужели марксовские даже прилавки унесли вместе с товаром?» — поразился Илья. Впрочем, гадать на эту тему было некогда.

Дрезина нырнула в темноту следующего туннеля. В прощальном отблеске костра Илья успел заметить, что и здесь торговые ряды разобраны. На последнем перегоне диаспорской территории было необычайно просторно.

Мрак в этот раз отступил, так и не сгустившись по-настоящему. Впереди горел свет, и угадывалась какая-то возня. А когда дрезина подъехала ближе, из темноты проступили смутные очертания широкой и высокой — чуть ли не до самого потолка — баррикады, наваленной вокруг и поверх западного пограничного блокпоста Диаспоры. Стало ясно, куда подевались прилавки из туннеля и со станции…

Диаспорские и здесь времени даром не теряли. Если бы стена, возводимая на восточной границе, остановила муранчу, разобрать баррикаду — не проблема. А если нет, то груда прилавков посреди туннеля хоть ненадолго, но задержит тварей. Вероятно, так считали те, кто ее соорудил.

Увы, вовремя сельмашевский туннель замуровать не удалось. Муранча наверняка уже прорвалась через незавершенную стену. А на баррикаду мог надеяться лишь тот, кто не видел муранчу своими глазами. Илья ее видел. Он знал, что в лучшем случае возведенный в туннеле завал сдержит мутантов лишь настолько, насколько хватит патронов у защитников баррикады. Это все-таки не каменная стена и даже не сельмашевская решетка. Гигантские муравьи перелезут через нее на раз-два. Или перелетят на раз.

Дрезина проехала мимо костров, горевших по обе стороны колеи. Судя по всему, огни перед завалом были разведены для того, чтобы как можно раньше увидеть опасность.

Илья, Бульба и Ашот перестали качать рычаги. Дрезина прокатилась по инерции еще пару десятков метров. Врезалась в завал. Остановилась…

* * *

— Сюда! Поднимайтесь сюда! Скорее! — прокричали им сверху.

По глазам резанули лучи фонариков. Илья попытался вскарабкаться на баррикаду. Наваленные друг на друга широкие дощатые прилавки ходили ходуном. Ноги скользили и проваливались. Рукам не удавалось нащупать надежной опоры. В пальцы вонзались занозы. Торчавшие палки норовили проткнуть живот и выколоть глаза.

Рядом матерились спутники Ильи. Особенно разорялся Ашот, подниматься которому мешал автомат. Однако оружие свое он бросать не собирался.

С ходу взять штурмом баррикаду оказалось непросто. Человек — не многоногая муранча. Он по таким препятствиям лазить не обучен.

— Держите! — Сверху им спустили грубо и, похоже, наспех сколоченную лестницу.

Дело пошло лучше. Цепляясь за перекладины, Илья, Бульба и Ашот быстро забрались на вершину баррикады. Здесь уже приходилось лезть на карачках и пригибать голову, чтобы не удариться о туннельные своды.

Чьи-то руки подхватили их и втащили на противоположную сторону завала.

— Что там? — спросил кто-то.

Голос — негромкий, простуженный, с хрипотцой. В контрастном месиве густой тьмы и ярких фонарных лучей говорившего трудно было разглядеть.

— Что? Что? Что? — звучали отовсюду встревоженные голоса.

— Муранча, — буркнул Илья.

Как будто мог быть другой ответ.

— Уже?

— Так быстро?

— Точно?

— Да, — еще один короткий ответ на все три вопроса.

— Стенка держится? — спросил хриплоголосый, чьего лицо по-прежнему не удавалось рассмотреть.

— Держалась. — На этот раз заговорил Бульба. — Когда мы были в туннеле между Шолоховской и Маркса — там еще стреляли. Сейчас — не знаю.

— Ладно. — К ним, похоже, утратили интерес. — Люди уходят на Театральную. Идите за ними. Догоняйте.

— А меня автомат! — возмутился Ашот. — Я остаюсь.

— От твоего автомата толку не будет, — осадил его хриплоголосый.

— Почему это?! — вспылил Ашот.

— Потому что здесь от муранчи отстреливаться никто не станет.

— Вот как? Очень интересно!

— А зачем вы тогда вообще навалили баррикаду? — поинтересовался Илья. — Сама по себе она муранчу не остановит.

— Значит, задержит, — ответили ему.

— И надолго? — невесело усмехнулся Илья.

— С этим, — луч фонарика скользнул куда-то вправо и уткнулся в гладкие бока двух объемных канистр, — надолго.

— Там что? — оживился Бульба.

— Бензин, — ответил обладатель хриплого голоса. — А вся баррикада — из дерева. Дерево хорошее, сухое. Вспыхнет как порох.

Ах, вот в чем дело! Вот на что расчет. Ну, тогда да, тогда конечно. Вряд ли мутанты полезут в огонь. А наваленная до потолка баррикада будет гореть до-о-олго. «Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…» Илья вздрогнул. Послышалось? Нет. В самом деле, со стороны Карла Маркса эхо донесло знакомые звуки.

— Чири-хи-чири-хи. — Муранчиный стрекот приближался. А значит, приближалась и она сама.

Кажется, обоняние уже улавливает резкий запах тварей.

— Вижу движение! — крикнул кто-то.

В самом деле, темнота оживала. Отдельные — пока еще единичные — большие смутные и неясные тени, огибая дальние костры, скользили по стенам и сводам. Муранча не любила огонь. Это обнадеживало: план с заградительным огненным валом мог сработать.

Если успеть сделать то, что нужно. И если сделать все правильно.

— Всем покинуть баррикаду! — скомандовал хриплоголосый.

Он, судя по всему, был здесь главным. И он оставался наверху один.

Люди спешно спускались, почти скатывались вниз, рискуя переломать кости.

Илья тоже спустился. Повезло — не поломался. Впереди, быстро удаляясь, плясали лучи фонарей. На баррикаде тоже светил одинокий фонарик. Тот, кто остался там, готовил завал к поджогу. Послышался стук канистр и бульканье. Остро запахло бензином.

А пары бензина в замкнутом пространстве — это же…

Илья бросился прочь от баррикады. Зловещий стрекот раздавался уже где-то у самого ее подножия. Оползали и обрушивались под тяжестью карабкающейся вверх муранчи сваленные в беспорядке прилавки.

Некоторые твари подпрыгивали и — рух-рух-рух-рух! — шумно молотя по воздуху крыльями, взлетали наверх.

— Чири-хи-чири-хи, — доносилось со сводов туннеля: мутанты штурмовали возникшую у них на пути преграду и так — ногами вверх — тоже.

Проклятие! Не успеет ведь уже невидимый поджигатель. Ни спуститься не успеет, ни протянуть бензиновую дорожку на безопасное расстояние, ни запалить ее.

Илья остановился. Оглянулся. Он увидел, как было. И увидел, и услышал. Тот, кто остался на баррикаде, все-таки успел. Не все, но самое важное. Не думая уже о собственном спасении, он чиркнул зажигалкой. Прямо там, на завале.

Канистры взорвались. На вершине баррикады взбух огненный гриб. Взбух, растекся по сводам, расплющивая о бетонную арку свою клубящуюся шляпку. Обрушился вниз.

Жидкое пламя заструилось по сухому дереву.

Илья ощутил волну горячего воздуха, накатившую с баррикады. А потом…

На краткий миг в огне возникла размахивающая руками человеческая фигурка. С вершины вспыхнувшего завала донесся истошный вопль. Так кричат только сгорающие заживо. Голос больше не хрипел — он звенел, тонко и пронзительно.

Потом крик резко оборвался. Фигурка упала. Растворилась в разгорающемся пламени. Но как оказалось, человек на баррикаде был уже не один.

От пылающей груды отделилось огненное пятно и, разбрасывая искры, заметалось по туннелю безумным гигантским светляком. А вон еще одно. И еще, и еще. Несколько тварей успели-таки влезть на завал. Но спастись от огня они не смогли.

По движущимся огненным мишеням ударили короткие автоматные очереди. Горящая муранча посыпалась вниз, словно срубленные головки факелов, Новые твари в огонь не лезли. Стена пламени сделала то, с чем не справилась недостроенная каменная стена: огромный быстро разгорающийся костер надежно отсекал мутантов от людей. И происходило это потому, что кто-то не побоялся одним движением пальца воздвигнуть огненную стену и стать ее частью. Кто-то сгорел заживо, подарив другим шанс на спасение. Пусть крохотный, но все-таки шанс.

Да, возможно, у него, этого самого кого-то, просто не оставалось выбора. Возможно, забравшаяся на завал муранча уже начинала его жрать, когда он чиркнул зажигалкой. Возможно, смерть от огня показалась ему предпочтительной. Все так, все возможно. Однако это ничуть не умаляло того, что имело место.

Именно так должен был поступить в свое время и Сапер: взорваться сам, взорвать жабоголовых и завалить депошный туннель. Но Сапер так поступить не смог. А кто-то другой — сумел. Кто?

Было обидно: Илья разговаривал с этим человеком, но не узнал его имени и даже не разглядел лица. В памяти остался только негромкий, с легкой хрипотцой голос.

* * *

Воздушный поток шел с Театральной на Карла Маркса. Устроено ли это было специально, или им просто повезло, Илья не знал, но возникшая в туннеле тяга оказалась союзником, а не врагом. Пламя разгорающейся баррикады клонилось в сторону муранчи. Там выгорал кислород, и туда же уносило дым. У людей, уходивших по туннелю в другую сторону, появилась надежда: может быть, муранчу, которую не удалось остановить, удастся выкурить? Хотя бы на время?..

Илья давно потерял из виду Бульбу и Ашота и, в общем-то, не имел ни малейшего желания их разыскивать. Он машинально переступал ногами и двигался вместе со всеми. Задержавшийся у баррикады арьергард догонял растянувшуюся колонну диаспорских беженцев.

Людей в туннеле становилось все больше. Всюду горели фонари и огоньки светильников. Многие беженцы тащили с собой тюки, рюкзаки, баулы и сумки. Мужчины шли молча, сосредоточенно, с хмурыми лицами. Женщины всхлипывали и причитали вполголоса. Дети кричали и плакали. Дрезин видно не было — они наверняка укатили первыми.

Илья хотел поговорить с Оленькой и Сергейкой, но вокруг было слишком людно, светло и шумно. Оленька и Сергейка не любили свет и шум.

Сколько времени они шли? Наверное, не очень долго. Все-таки перегоны между станциями в ростовском метро не очень большие.

Людской поток вынес Илью на следующую станцию.

Театральная… Вот где творилось то самое столпотворение, которое предрекал Бульба. Теснота была просто жуткой. Впрочем, и неудивительно. Как-никак здесь собрались люди с четырех станций: с Сельмаша, с плотно заселенных диаспорских Шолохова и Карла Маркса и с самой «Театралки».

«Плюс несколько счастливчиков, прорвавшихся с Орджоникидзе», — вспомнил Илья. Впрочем, эту каплю можно было не считать.

Живая река вяло вливалась на Театральную, вязла и останавливала течение. Отовсюду неслись крики, отраженные эхом от сводов станции и многократно преумноженные. Впереди стеной стояла плотная толпа беженцев. Многие в панике пытались пробиться к следующему туннелю — на Ворошиловскую. На входе в спасительный туннель возникла давка и вспыхнула драка. Кто-то тонко и истерично визжал, чей-то зычный басовитый голос крыл все и вся трех-этажным матом.

Илья, ошарашенный таким количеством народа и наполнявшим станцию гулом голосов, растерялся и едва не был размазан толпой о край платформы. Изловчившись, он все же сумел вынырнуть из людской реки. По чьим-то плечам и головам выбрался на берег-платформу. Огляделся. Ужаснулся.

Изменилось… Как же все изменилось! Установленные на эскалаторах дощатые подмостки были разрушены, занавес — сорван, самодельные зеркальные светильники рампы — разбиты. Нехитрый реквизит и декорации — разбросаны и растоптаны. Лавочки и тесно составленные рядки стульев, занимавшие прежде пространство перед эскалаторами и представлявшие собой зрительный зал, валялись по всей станции.

Сейчас было не до представлений. Обезумевшая от ужаса толпа смела все. Только остатки сценического оборудования еще торчали возле гермоворот и болтались под украшенными барельефами сводами. Свет фонарей иногда вырывал из темноты огромные гипсовые театральные маски. Давно уже не белые, закопченные, побитые и потрескавшиеся, они смотрели сверху пустыми глазницами, скалились и печалились беззубыми ртами.

«Театралка» всегда считалась особенной станцией. Она располагалась аккурат под Театральной площадью и местной «достопримечательностью» — трактороподобным зданием ростовского академического театра. Кроме того, неподалеку от театра-трактора находился еще и «рояль» — музыкальный театр, внешне напоминавший белый концертный инструмент с поднятой крышкой. До Войны напоминавший, разумеется.

Неудивительно, что во время «Ч» Театральная стала приютом для артистов и заядлых театралов, которые успели спуститься в метро прямо с премьеры. Собственно, это обстоятельство и определило дальнейшую судьбу станции. Когда прошел первый шок и пришлось как-то приспосабливаться к жизни в новых условиях, профессия лицедея вдруг оказалась весьма востребованной. На «Театралке» появилась профессиональная труппа. Местные сталкеры из подручных материалов оборудовали подобие сцены и зрительного зала. Был дан первый спектакль. Сначала — из чистого энтузиазма и любви к искусству. Потом дело было поставлено на коммерческие рельсы.

Со всей красной ветки на Театральную потянулись ценители прекрасного и просто зрители, желавшие хоть ненадолго перенестись из опостылевшей действительности в Другой мир и испытать хотя бы иллюзию возвращения в благополучное прошлое. За такую возможность жители метро готовы были платить, и притом платить весьма щедро.

«Театралка» не бедствовала. Режиссеры и актеры старались. Не прекращались аншлаги. Успех был немыслимый для довоенных времен. Что, впрочем, вполне объяснимо; аудиторию больше не приходилось отбивать у кинозалов, телевидения и Интернета. На ура шла и классика, и современные пьесы. Насколько знал Илья, случился только один провал, когда театралы попытались поставить спектакль о новой жизни в метро. Этого публика не поняла и не приняла: метро и так всем хватало по горло. В общем, метрореализм не прошел, и больше в этой области постановщики не экспериментировали. Основной упор в репертуаре с тех пор делался на легкие комедии: за них зрители платили охотнее всего.

Илья улыбнулся. Снова в голову лезли воспоминания, Воспоминания о том, как было раньше.

* * *

Кажется, в тот раз они сидели в восьмом… нет, все-таки в девятом ряду. Сергейке пришлось подложить на стул пару накрытых подушкой брусочков — чтобы было лучше видно.

Сергейка весь аж извелся. Он ерзал от возбуждения и нетерпения, сбивая ненадежное сиденье, вертел головой и все спрашивал и спрашивал:

— Когда, пап? Когда, мам? Когда начнется?

— Тихо, сынуля, тихо, — шептала Оленька, ласково его поглаживая. — Скоро уже, скоро…

— А как скоро?

— Очень скоро. Ты главное, не шуми, Сергейка, ладно? Веди себя прилично. Мы же в театре.

Да, для них это был театр. Самый настоящий.

Прозвучал третий звонок. На Театральной все было устроено таким образом, чтобы публика именно так себя и чувствовала.

Как в театре…

Свет на станции медленно гас. Костры были потушены заблаговременно, и теперь хозяева-театралы выключали фонари и накрывали колпаками факелы. Даже «буфет» — небольшой прилавочек с нехитрой снедью, расположенный неподалеку от плотных рядов скамеек и стульев, — до антракта растворился в темноте.

Остались гореть только зеркальные диодные светильники самодельной рампы и живой огонь в двух железных бочках, выставленных на безопасном удалении от сцены. Бочки были прикрыты со стороны зрителей жестяными листами и освещали лишь тяжелый бархатный занавес. Огонь не только дополнял дорогое электрическое освещение, но и создавал особую непередаваемую атмосферу.

Бархат кулис сверкал таинственными блестками. Под негромкое поскрипывание и покашливание зрительный зал погружался в уютный полумрак. А вместе с ним и вся станция тонула в тишине и темноте. Совсем-совсем не страшной, не такой, как в туннелях.

Недоделанные дела оставлялись на потом. Недоговоренные беседы затихали. Театралы подтягивались со всех сторон и бесшумными тенями, не мешая и не отвлекая, обступали зрителей. Вокруг зала, устроенного для пришлой публики, словно появлялись живые колышущиеся стены. Кто-то из обитателей станции усаживался прямо на пол. Кто-то смотрел стоя.

Когда начиналось представление, вся жизнь на Театральной замирала. Возможно, это создавало местным некоторые неудобства. Зато счастливчики, жившие здесь, могли каждый раз бесплатно смотреть спектакли. Да что там смотреть! Они ежедневно общались с кумирами и звездами, делили с ними кров и пищу, может быть, даже ссорились и ругались.

Хотя Илье казалось, что это все-таки не совсем правильно. Если ты не имеешь прямого отношения к искусству, с ним нужно соприкасаться вскользь и исключительно с парадного фасада, всячески избегая закулисной кухни. У него самого и у его семьи иначе и не получалось. Да и вообще Театральную они посещали нечасто: билеты здесь были недешевыми. Тем более волнующими оказывались ощущения перед, во время и после спектаклей.

Колыхнулся занавес. Зазвучали первые аплодисменты. Открывалась приподнятая и оборудованная на эскалаторах сцена. В расширяющемся проеме кулис показались декорации.

Однако Илья не смотрел на подмостки. Он любовался женой и сыном.

Оленька была одета в свое лучшее платье. Стройная, худенькая, она сидела неподвижно на обшарпанном расшатанном стуле, выпрямив спину и подняв голову. Благородная осанка, гордый профиль…

Оленька заворожено смотрела перед собой. На тонких бледных губах застыла нездешняя улыбка. Глаза блестели от радостного предвкушения чуда. Она была неотразима, непередаваемо прекрасна в тот момент была его Оленька!

И вся убогость, все тщетные потуги окружающего мира создать иллюзию красоты в плохо приспособленной для этого грязной, перенаселенной подземке отступали на задний план. А вот сама красота — никак не связанная с этим миром, безотносительная, истинная, настоящая — оставалась.

Сергейка тоже перестал ерзать на неудобном жестком сиденье. Разинув рот, он смотрел на сцену во всю ширину своих доверчивых детских глаз. Сергейка был готов принять и поверить всему, что ему покажут в этом месте, волшебнее которого мальчик, родившийся в метро, не видел и видеть не мог.

Откуда-то из-за раздвигающихся кулис полилась музыка. Да-да, на Театральной было и такое!

Зал замер.

Чудо начиналось…

* * *

Громыхнувшая где-то совсем рядом автоматная очередь оборвала нить воспоминаний и вернула Илью к реальности. Как будто после сладкого сна его бросили в прорубь.

Илья завертел головой. В чем дело? Ага, понятно…

Какие-то вооруженные люди пытались навести порядок на выходе со станции. Чтобы остановить свалку у Ворошиловского туннеля, им пришлось шмальнуть поверх голов из калаша. Пули разбили театральные маски на сводах, обсыпали толпу гипсовой крошкой и, судя по пронзительным воплям, кого-то задели рикошетом.

Однако стрельба и истошный крик раненого немного отрезвили беженцев. Давка и драка в туннеле прекратились. Автоматчики, спрыгнув с платформы, рассекали, направляли и более-менее организовывали беспорядочный людской поток. Живая река снова потекла через узкое русло туннеля, но на этот раз водоворотов и запруд не было. Люди начали покидать Театральную.

Толпа схлынула с платформы. Подхваченный ею Илья тоже вскоре оказался в туннеле. Противиться общему потоку не было ни сил, ни возможности. Оставалось только тупо идти дальше вместе со всеми. Скрестив руки и прижав локти к ребрам, Илья шел и толкался, толкался и шел.

Продвигались медленно, но все же продвигались. Снова темнота туннеля мешалась с нервными сполохами фонарей и слабыми огоньками светильников. Снова вокруг стоял гомон, крики и плач. Снова повсюду была давка и спертый воздух. И неизвестность впереди.

Копошащиеся вокруг люди пихались, топтались по ногам, что-то говорили и кричали в самое ухо. Опять черной волной нарастали раздражение и злость. Илья с тоской вспоминал о покинутом Аэропорте. Как все-таки хорошо, спокойно и тихо было ему там. Только с Оленькой и Сергейкой. А что будет здесь?

Сначала — Ворошиловская. За ней — Буденовская. Следующая станция красной ветки — Вокзальная — выходит на поверхность. А наверху — муранча. И значит, дальше пути нет. Остается только переход с Ворошиловской на синюю ветку. Но вряд ли «синие» будут рады «красным» беженцам.

Где-то вновь загремели выстрелы. Неужели мутанты уже преодолели огненную преграду и прорвались к Театральной? Нет, стреляли не сзади. Впереди стреляли, в «ворошиловском» туннеле.

Толпа заорала и взвыла. Подалась назад. Снова нарастала паника. Мечущийся свет фонариков вырывал из темноты перепуганные бледные и искаженные лица, раззявленные рты, выпученные глаза. Люди теряли человеческий облик. В темноте и неверном свете они становились похожими на жутких тварей, спустившихся с поверхности. Наткнувшись на какую-то неведомую преграду, беженцы пятились обратно к Театральной, которую совсем недавно спешили покинуть. Люди давили друг друга, валили с ног, топтали упавших…

Случилось то, что и должно было случиться во всеобщей панике и безумстве. И прозвучало то, что должно было прозвучать.

— Муранча! — завопил кто-то.

— Муранча! — тут же подхватили другие голоса. — Муранча! Муранча впереди!

Илья почувствовал, как подгибаются ноги, а из горла рвется безумный клокочущий хохот. Значит, муранча прорвалась и там? Значит, она идет навстречу? Значит, твари уже и спереди и сзади?

Но ведь тогда всем точно кранты! Всем им, забившимся в туннель, спасения уже не будет.

Дикий ор заполнял замкнутое пространство. А впереди все стреляли и стреляли…

Глава 10

ВОРОШИЛОВСКАЯ

От напора толпы, хлынувшей обратно к Театральной, Илье удалось укрыться за бетонным выступом. Прижавшись спиной к холодной влажной стене, он наблюдал за людьми, расталкивавшими друг друга.

Кого-то выпихнули прямо к его укрытию. Человек бряцнул о бетон автоматом и на ногах удержался лишь потому, что вовремя схватился за Илью.

Чей-то фонарик осветил знакомое усатое лицо.

— Бульба! — удивился Илья.

— Колдун?! — послышалось в ответ не менее удивленное. — Ты, что ли?!

— Я. Что там впереди? Муранча?

— Да какая, на хрен, муранча! — в сердцах сплюнул сельмашевец. — Ворошиловские вооруженный заслон в туннеле поставили. Сначала впускали тех, кто мог заплатить…

— Заплатить?! — вытаращил глаза Илья.

— Ага. Плата: полный автоматный рожок с рыла. Типа, за защиту. Потом вообще дорогу перекрыли, гады. Говорят, никого принять больше не можем, места, мол, мало. Ну а народ все равно попер буром. Ворошиловцы стрелять начали. Первые ряды положили. Задние ломанулись обратно. Кто с оружием был — те ввязались в перестрелку. Вон, слышь, до сих пор стреляют.

Действительно, в глубине туннеля еще раздавались редкие выстрелы.

— Бред какой-то, — пробормотал Илья. — Муранча по метро идет, а люди друг друга мочат!

— Так потому и мочат, что муранча идет, — как о чем-то само собой разумеющемся сказал Бульба.

«Ох, и прав же был Тютя, когда говорил о разобщенности людишек, — в который раз уже подумал Илья, — тысячу раз прав».

— У тебя автомат откуда? — Он кивнул на калаш сельмашевца.

— Этот, что ли? — Бульба глянул на оружие у себя в руках с таким видом, будто только что его увидел. — Так это Ашотика с Шолоховской автомат. Мы с ним вместе шли, с Ашотом-то. Протолкались, считай, к самому заслону ворошиловских.

— И чего? Его застрелили?

— Какое там! Затоптали, когда народ назад ломанулся. Я еле-еле калаш успел из-под ног выдернуть. А самого Ашота уже — никак.

Бульба тряхнул головой.

— Все, что в рожке было, по ворошиловским высадил, продолжал он. — А автомат не бросил, потому что дорогу им прокладывать удобно.

— Какую дорогу? Куда дорогу? — Илья хохотнул. Нехороший нервный смех снова распирал его изнутри и рвался наружу. — Куда ты теперь бежишь с этим автоматом, Бульба? Зачем?

— Так все бегут, и я бегу, — буркнул сельмашевец. — Дурак я, что ли, под ворошиловские пули подставляться?

— Думаешь, лучше в пасть к муранче?

— Слушай, Колдун, — поморщился Бульба. Выглядел он совсем неважно. Лицо — растерянное, глаза потухшие, кончики усов обвисли. — Я уже ничего не думаю, ничего не знаю и ничего не понимаю. И хочу только одного: чтобы поскорее все закончилось. Хоть как-нибудь.

— Р-раступись! Дорогу! — донесся из глубины туннеля чей-то властный голос. Сквозь толпу пробивалась группка вооруженных людей. Кажется, те самые автоматчики с Театральной, которые навели порядок на станции. Сбившись плотной кучкой и выстроившись клином, они уверенно и без лишних церемоний расчищали путь прикладами. И толпа расступалась.

— Эй, ты, с автоматом! — Луч фонаря уперся в лицо Бульбе. — Пойдешь с нами на Ворошиловскую. Поможешь прорваться через заслон.

«А ведь они уже в курсе происходящего, — отметил Илья. — Расспросили кого надо, отсеяли лишнее, выяснили, что вовсе не муранча преграждает дорогу и не с мутантами идет бой в туннеле».

— Никуда я не пойду. — Бульба демонстративно бросил автомат под ноги. — Хватит уже, находился!

Всем своим видом он показывал: хоть бейте, хоть стреляйте, но я остаюсь здесь. Похоже, совсем спекся Бульба…

— Я пойду! — Илья, схватив калаш сельмашевца, протолкался к автоматчикам. Все лучше, чем дожидаться в паникующем человеческом стаде прихода муранчи. — Только у меня патронов нет.

Ему протянули магазин. Предупредили:

— Полрожка. Экономь.

* * *

Они шли по туннелю, готовые в любой момент вступить в бой. Толпа уже схлынула, стало просторнее. Но вот идти легче не стало. Впереди вповалку, друг на друге, лежали люди. Под обувью хлюпали темные лужи, ноги скользили. В туннеле стоял запах крови и пороха. А еще — едва уловимый, но такой узнаваемый и такой отвратный запашок страха, отчаяния, ненависти и смерти. В тишине редко и гулко стонали раненые и умирающие.

Однако стрельбы больше не было. Рассредоточившись по туннелю, перешагивая через неподвижные и еще шевелящиеся тела, отряд автоматчиков с Театральной осторожно приближался к пограничному блокпосту Ворошиловской. Это был внешний блокпост, вынесенный далеко в туннель. Насколько знал Илья, ближе к станции располагался еще один такой же. Может быть, ворошиловцы отступили туда?

Они беспрепятственно подошли к заграждению на бросок гранаты. Свет фонарей выхватил из темноты бетонные блоки и массивный шлагбаум над рельсами. На блокпосту по-прежнему было тихо.

— Че-то я не пойму, — озадаченно пробормотал кто-то из автоматчиков. — Это ворошиловцы тут всех перестреляли или ворошиловцев завалили?

— Если бы ворошиловцы перестреляли, они бы и нас уже встретили, — резонно заметил командир отряда — невысокий крепыш с бритым затылком.

— Да ушли уже ваши ворошиловцы, — вдруг послышался из-за выщербленной пулями плиты чей-то негромкий уставший голос.

Пара автоматчиков во главе с командиром бесшумными тенями скользнули вперед и с оружием наизготовку заглянули за плиту. Следом подтянулись остальные. Илья подошел тоже.

На блокпосту валялось с полдесятка трупов в справном обмундировании и добротной снаряге — явно ворошиловские «погранцы». Среди мертвых сидел какой-то дедок с охотничьей двустволкой. Этот, судя по всему, был из беженцев.

— Ушли, говоришь? — Командир отряда посветил в темноту туннеля.

— Ушли-ушли, — вздохнул дед. — Да не бойся ты, никто в засаде не прячется.

Дед был ранен. Правая голень туго перетянута широким солдатским ремнем. Простреленная в районе икры штанина — мокрая, разбухшая от крови. Возле старого растоптанного берца лежит пустой шприц-тюбик из-под промедола. Обезболивающее, видимо, уже подействовало: несмотря на ранение, дедок держался хорошо.

— Не понимаю. — Командир тряхнул головой. — Ворошиловцы положили столько народа, разогнали беженцев, а потом так вот запросто взяли и ушли?

— Взяли и ушли, — флегматично кивнул старик. — У них на станции с «синими» что-то не заладилось.

— А ты откуда знаешь?

— Да так… — дед хмыкнул, — порасспрашивал тут одного подранка ворошиловского.

— Это которого? — Командир завертел головой. — Где он?

— Не важно. — Старик отмахнулся. — Он больше не разговаривает.

— И что он тебе рассказать успел?

— Что жукоеды пытаются захватить переход между ветками.

— Зачем?

— А взорвать хотят. Завалить проход, чтобы никто с красной ветки к ним прорваться не смог. Ни люди, ни муранча. Вот ворошиловцы к переходу все силы и стянули.

— Ишь твари какие, а! — недобро усмехнулся командир. — Как других к себе не пускать — это пожалуйста, а как им самим путь к отступлению перекрывают — сразу забегали, блин, засуетились.

— Зря скалишься, — покачал головой дед. — Если «синие» завалят переход — всей нашей ветке кранты. Надо на Ворошиловскую скорее идти. Я бы и сам уже там был, только ходок из меня теперь никудышный. Видишь. — Старик кивнул на окровавленную ногу. — Влепил пулю какой-то стрелок, мать его, ворошиловский…

— Так, вы двое, — командир повернулся к своим подчиненным, — взяли деда. Ты и ты — возвращайтесь к «Театралке» и зовите людей. Скажите — путь свободен. Остальные — за мной.

Путь действительно был свободен. Второй блокпост ворошиловцев не охранялся вообще. На станции и подступах к ней было полно народу, и царил хаос.

* * *

Илью снова поглотило безумное и бездумное людское море. Едва очутившись на Ворошиловской, он сразу потерял своих спутников. Впрочем, Илья не особенно-то и старался их держаться.

На Ворошиловской оказалось еще теснее и шумнее, чем на «Театралке». Железнодорожные пути, широкие платформы, выложенный декоративной плиткой огромный гулкий зал, неприметные служебные помещения и какие-то ходы с распахнутыми дверьми — все было забито людьми. На рельсах стояли аж целых три дрезины, намертво застрявшие в толпе. Украшенные барельефами колонны с роскошными капителями высились над многоголовой человеческой массой как неподвижные утесы в волне прибоя, На колоннах горело несколько светильников и даже пара электрических ламп. Никто, казалось, здесь не думал о том, чтобы экономить электричество.

До сегодняшнего дня Ворошиловская и следующая за ней Буденовская считались «элитными» станциями. Именно над ними проходила центральная улица города Большая Садовая и располагались самые солидные учреждения. И именно сюда в свое время эвакуировались высшие чиновники областной администрации, мэрии и полпредства Президента, а также руководство областного УВД, УФСБ и штаб Северо-Кавказского военного округа.

Здесь был чистый воздух, вода, еда, электроэнергия, имелось достаточно оружия и боеприпасов. Спецходы от Буденовской и Ворошиловской вели к секретным бункерам и складам. В этом царстве галстуков и погон царил жесткий порядок и строгая иерархия.

Но сейчас хаос ворвался и сюда. Многочисленные беженцы смешались с перепуганными хозяевами станции, лакеями и вымуштрованной охраной, которая оказалась не в силах справиться со стремительно нарастающим всеобщим безумием. Людской поток захлестнул Ворошиловскую, выплеснулся на Буденовскую, уткнулся в гермоворота, закрывавшие путь на открытую эстакаду Вокзальной, отхлынул из тупика обратно, закрутился гудящим водоворотом. Беженцев становилось все больше, места — меньше, паника — истеричнее.

В переходе с Ворошиловской на синюю ветку шел бой. Оттуда доносилась стрельба. Короткие автоматные очереди и ружейное буханье…

А из «театрального» туннеля все напирали и напирали люди, которым не нашлось места на станции.

* * *

Илья устал. Нет, не от долгого перехода под землей. После длительного отшельничества его гораздо больше утомляло другое. Слишком много было впечатлений, встреч, промелькнувших лиц и услышанных голосов. Лица мельтешили, как в безумном хороводе, крикливая толпа не умолкала ни на миг. Живая река кружила вокруг Ильи и подхватывала его. Тянула то туда, то сюда.

Безумно хотелось спрятаться от всего этого, забиться куда-нибудь в уголок, побыть одному и спокойно поговорить с Оленькой и Сергейкой. Но спрятаться было негде, и одиночество казалось таким недостижимым. А вместо родных голосов жены и сына звучали совсем другие голоса.

Было шумно и скверно.

Сознание выхватывало обрывки разговоров, не успевая их даже толком переварить.

— …Вот ублюдки синие, а! У них, слышь, говорят, уже готово все было для взрыва. Хорошо, погранцы наши вовремя засекли возню в переходе. Шуганули жукоедов, сами в бой ввязались. Потом подмога подоспела…

— Ага, только что-то проку пока нет. «Синих» никак оттеснить не могут.

— А чего ты хотел? У них за переходом тоже блокпост стоит. Его в лоб штурмовать приходится. Все силы туда бросили. Буденовцев на помощь позвали. Даже заслоны из «театрального» туннеля отвели.

— А вот это зря! Вон сколько швали сразу привалило…

Толпа оттеснила Илью в сторону. В уши назойливо лезли новые голоса:

— …Интересно, а откуда у жукоедов взрывчатка?

— Нашли где-нибудь или сами сделали. Им ведь много не надо. Переход разрушить — это не то, что туннель завалить, Там и так все на соплях держится. В потолке во-о-т такенные трещины. Не знаешь, что ли?

— Да знаю, знаю! Блин, неужели наши тоже не могли взорвать театральный перегон?! Все проблемы сразу бы решились. И с беженцами, и с муранчой этой долбанной.

— Не могли, конечно. Диаспорские всю взрывчатку на ветке скупили. А потом аэропортовским перепродали. Да даже если бы у нас и была взрывчатка — что с того? Мы же не на Аэропорте живем. Это там рвать туннели можно. А здесь Дон рядом, грунтовые воды близко. Разрушишь один туннель — всю линию затопит на хрен! Жукоедам-то хорошо. У них ветка выше нашей. К ним, если что, вода не пойдет…

И этот разговор Илья тоже до конца не дослушал. Очередное движение толпы увлекло его к переходу, откуда звучали выстрелы. Что ж, Оленька и Сергейка советовали ему уходить на синюю ветку. А плохого они советовать не станут. Да и вообще, Илья мечтал сейчас только об одном: свалить поскорее хоть куда-нибудь из этой осточертевшей уже толчеи и давки.

— …На улицах жуть что творится. — Ухо опять выцепило из общего гула голосов чей-то голос. — У меня знакомый в охране на гермоворотах служит. А у них там смотровая щель с бронестеклом есть — кое-что увидеть можно. В общем, он рассказал, что видел…

— И чего?

— Все кишмя кишит. Муранча дома облепила. Порхает из окна в окно. Вся Садовая шевелится как живая. Короче, форменный муравейник твари из города устроили. Копошатся везде. Зелень всю срезали. То ли жрут ее, то ли запасают впрок. Деревья под корень валят, как бобры. Двери в подъездах заваливают. Машины таскают туда-сюда. Мутантов дохлых носят. Трупы людей тоже вроде видели. Правда, в них и людей уже узнать трудно.

— А где муранча людей-то берет?

— Откуда я знаю? Может, сталкеров отловила, которые на станции вернуться не успели. А может, из метро уже добычу выковыривает потихоньку…

Толпа сжимала со всех сторон, толкалась, отдавливала ноги. И заставляла слушать то, чего слушать совсем не хотелось.

— А я вот слышал, муранчу огнем отпугнули, и она уже уходит из метро…

— Ага, ты больше уши развешивай. Ушла бы муранча, театралы, диаспорские и сельмашевцы сюда бы не лезли.

— Но ведь говорят же…

— А мне другое говорили. Будто гермоворота, которые выходят с Буденовской на вокзальную эстакаду, еле-еле держатся. Муранча их вот-вот с корнем выворотит.

— Да не-е, врут, там крепкие ворота.

— А почему тогда здесь столько буденовских?

— М-м-м…

— Вот то-то же! Как с двух сторон муранча попрет — самое веселье и начнется. Вся надежда только на синюю ветку и на подземелья жукоедов. Когда переход зачистят, надо, короче, сразу туда ломиться. Чтоб первыми успеть…

* * *

Плотная человеческая масса выдавила Илью почти к самому переходу. Раньше здесь была погранично-торговая зона. Опасная, но выгодная настолько, что ни красная, ни синяя ветки не были заинтересованы в окончательном отделении друг от друга. Обитателям метро нужна была хотя бы одна точка соприкосновения, не требующая выхода на поверхность.

Поставив по обе стороны перехода блокпосты, «красные» и «синие» за плату впускали сюда своих торговцев и сталкеров, а затем взимали таможенные сборы с выносимых товаров. Так что при всей своей нелюбви к жукоедам ворошиловцы всячески пестовали и лелеяли здешнюю коммерцию.

В переходе можно было по дешевке приобрести у «синих» добытое на поверхности барахло, а затем перепродать его в полтора-два раза дороже на диаспорских рынках. Чем и пользовались некоторые предприимчивые дельцы, сами никогда не поднимавшиеся наверх, но имевшие при этом постоянно пополняемый ассортимент. Впрочем, с таким же успехом в переходе между ветками можно было лишиться и товара, и ликвидных платежных средств, и головы. Здешняя торговля нередко заканчивалась массовыми драками, поножовщиной и стрельбой. Тогда погранцам с обеих сторон приходилось силой наводить порядок.

Но сейчас, разумеется, никакой торговлей в переходе не пахло. Сейчас там гремели выстрелы.

На ступеньках перед пограничным блокпостом стояло оцепление. Автоматчики-ворошиловцы не пропускали никого.

— Нельзя. Идет боевая операция… — монотонно твердили они.

Тех, до кого не доходили слова, со ступенек спихивали прикладами. И судя по суровым лицам автоматчиков, при необходимости они готовы были открыть по толпе огонь на поражение.

Оцепление расступалось лишь для того, чтобы пропустить подкрепление и перед медиками, вытаскивавшими из перехода раненых. Перевязанных, стонущих и обколотых промедолом бойцов оставляли здесь же, на ступенях.

Оцепление казалось неприступным. Но лишь до тех пор, пока…

— Му-ран-ча-а-а!!! — раздался чей-то пронзительный вопль.

Крик донесся со стороны «театрального» туннеля.

— Муранча! Муранча! Муранча! — тут же подхватили десятки глоток.

— А-а-а! — Дикое, нечеловеческое, звериное неслось из глубин туннеля.

Там кто-то уже открыл беспорядочную стрельбу.

* * *

Взволнованные, перепуганные до смерти беженцы, которые никак не могли втиснуться из туннеля на переполненную станцию, начали напирать с удвоенной силой.

Давка стала сильнее. Теснота — невыносимой. Было ясно: людей выдавливает из туннеля уже не только страх. Смерть — тоже. Смерть близкая, неотвратимая и страшная. Смерть, у которой было имя.

— Муранча! Муранча! Муранча! — не умолкали истошные крики.

А кто-то уже кричал от боли. Муранча наступала.

Что ж, огненная баррикада не могла сдерживать тварей вечно. Рано или поздно огромный костер в туннеле между Карла Маркса и Театральной должен был потухнуть. Вот он и потух. Мутанты прошли сквозь дым, перелетели через угасающие угли и дорвались-таки до добычи. От Ворошиловской их теперь отделял последний заслон. Плотный заслон из живых людей, которых прямо сейчас пожирала муранча.

Илье показалось, что сквозь крики беженцев он уже различает доносящееся из трубы туннеля зловещее эхо: «Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…»

У входа на «Ворошиловку» толпа судорожно дергалась, словно сокращающиеся в спазмах мышцы. Люди лезли из туннеля по головам друг друга, люди давили и затаптывали друг друга насмерть. Волна боли и страха быстро распространялась по всему человеческому морю, заполнявшему станцию.

— На синюю-у-у-у! — взвыл кто-то.

— Синюу-ю-у-у!

— У-у-ю-у-у!

Многоголосый вой прокатился по Ворошиловской. Станция обезумела окончательно. Паника полностью овладела людьми, не оставив больше места для других чувств и мыслей.

Толпа ринулась к переходу на синюю ветку.

— Назад! — Бойцы оцепления открыли огонь.

Однако остановить живой вал они уже не могли.

Автоматные очереди, прогремевшие на Ворошиловской, смешались со стрельбой в переходе и в «театральном» туннеле. Кто-то палил из толпы по оцеплению.

Сплошная масса человеческих тел захлестнула ступени, растоптала раненых…

Расстреливаемые в упор люди не успевали упасть. Напор задних рядов выносил их вперед и наверх, где мертвые становились пулеуловительным щитом для живых. Щитом и тараном одновременно.

Толпа поднялась по ступеням. Изрешеченные пулями мертвецы повалились на захлебывающиеся автоматные стволы. Оцепление попросту смело. Толпа, перехлестнув через пограничный блокпост, ворвалась в переход. Илью внесло туда вместе со всеми.

Противиться этому было бессмысленно и бесполезно. Впрочем, он и не противился. Разве он сам не хотел попасть на синюю ветку?

Хотел. Правда, не думал, что попадет туда так.

Переход был гораздо уже и теснее межстанционных туннелей. А людей вокруг было слишком много. Они продвигались вперед плотной живой пробкой, размазывая о стены тех, кто оказывался с краю и не поспевал за всеми. Илья чувствовал себя так, словно его залили бетоном.

Автомат он потерял в давке, и теперь, стиснутый со всех сторон, закованный в колодки чужих плеч, не шел даже, а лишь переставлял ноги. Его снова несла неумолимая, тупая и мощная сила.

У кого-то в руках скупо и редко загорелись фонарики. Ударивший вверх луч высветил широкую трещину в потолке. Потом фонарный луч ушел вправо, и в пятно света попала толстая деревянная подпорка. Чуть дальше стояла еще одна свая. Как в штольне шахты. Ну да, потрескавшийся потолок нужно укреплять.

Потом кто-то посветил вниз…

Опять под ногами валялись трупы и хлюпали кровавые лужи. Приходилось быть очень внимательным. Один неверный шаг — и споткнешься. А споткнешься — упадешь. А не упадешь — так свалят. А если окажешься на полу среди трупов — сам станешь трупом. Подняться в такой давке точно не дадут. Затопчут…

Толпа, словно каток асфальтоукладчика, прошлась по залегшим у края перехода бойцам Ворошиловской. Припечатала к полу тех, кто не успел вовремя подняться. А кто успел — тех подхватила и понесла с собой. Прямо на пограничные укрепления «синих».

Блокпост жукоедов представлял из себя выложенную из бетонных блоков и мешков с песком стенку выше человеческого роста, с несколькими бойницами и узким проходом, закрытым толстым дощатым щитом.

«Синие» встретили «красных» автоматно-ружейным огнем.

* * *

Темноту осветили вспышки выстрелов. Пули и картечь свистели над головой, рикошетили от стен и сводов, с глухим смачным звуком впивались в тела идущих рядом. Вырывали куски мяса, разбрызгивали фонтаны крови. Людей из передних рядов выкашивало десятками. А задние уже не могли отступить, потому что из перехода напирали все новые и новые беженцы с красной ветки.

Живая стена, которая смяла оцепление «ворошиловских» автоматчиков, теперь перла на блокпост жукоедов, не считаясь с потерями.

Место убитых занимали живые. И через секунду тоже становились мертвыми, освобождая пространство следующим за ними живым. Но и те жили недолго…

Во всем этом бедламе, грохоте и воплях Илья не мог понять только одного: как его самого до сих пор не пристрелили и не задавили.

Его втиснуло в небольшую нишу между двумя деревянными подпорками на краю перехода. Об одну из свай чиркнула пуля, обсыпав Илью трухой и щепками. Под ногами оказалось чье-то неподвижное тело.

Из толпы навалился кто-то еще.

— Ну-ка, г-хэть! Подвинься, браток. Не одному тебе жить охота.

Илья узнал знакомое «гэканье».

— Казак?

В руке соседа по спасительной нише мигнул фонарик.

— Точно, Казак: Илья разглядел лампасы и болтающуюся на поясе шашку. Как только не сорвали ее в давке-то?

— Колдун?! Живучий ты, я смотрю…

— Не живучей тебя, — буркнул Илья.

— Пока да, — согласился Казак. — Так, а это кто? — Луч фонарика скользнул вниз. — Жмур. «Синий», кажись.

Изрешеченное пулями тело, по которому топтался Илья, принадлежало немолодому, одетому в какое-то рванье мужчине. Да, «красные» такое не носят.

— Ладно, третий лишний. — Казак схватил труп за руку. — Ну-ка помоги. Выпихивай его отсюда, а то только место в укрытии занимает.

Действительно, места между сваями было мало, а плотный людской поток так и норовил выковырнуть их прямо под пули жукоедов.

— Хотя постой, Колдун, — остановил Илью Казак. — Что это у него на спине? Рюкзак, что ли?

В самом деле, рюкзак. Тяжелый такой, объемистый… Странно, что «синий» полез в бой с заспинным баулом. Зачем? И вот еще одна странность: из туго затянутой горловины рюкзака торчит гранатное кольцо.

— Посмотрим, что тут у него. — Казак принялся развязывать многочисленные ремешки.

— Откуда ты здесь взялся, Казак? — спросил Илья, воспользовавшись паузой.

— От верблюда.

— А если серьезно? Ты же вроде хотел в метро через Орджоникидзе или Сельмаш идти.

— Хотеть-то хотел. А мутанты не пустили. Сам знаешь, сколько их перед приходом муранчи в город понабежало. Пришлось, короче, кругаля давать. В метро только на Театральной спустился. Чуть с муранчой, кстати, не столкнулся. А с «Театралки» сразу к ворошиловцам подался.

— И они тебя к себе пустили?

— Ага. И сразу в оборот взяли: чего, мол, видел, чего знаю. Я рассказал. Надеялся потом к жукоедам пройти — подземелья их посмотреть. Ну, ты помнишь, я говорил. А переход между ветками перекрыли. Причем с обеих сторон. Вот и куковал здесь.

Казак, наконец, справился с завязками. Посветил фонариком в рюкзак.

Илья успел разглядеть только горлышки наполненных чем-то пластиковых бутылок и примотанную к ним изолентой «Ф-1».

— Ёшкин кот! — выдохнул Казак. — Да тут, по ходу, бомба!

— Граната? — уточнил Илья.

— Ни фига! «Эфка» здесь в качестве детонатора. А в бутылках — пластид или аммонал.

Вот, значит, кто пытался взорвать переход! И вот чем его пытались взорвать…

— Муранча! Муранча! — вдруг хрипло и исступленно закричали откуда-то сзади.

— Входит на станцию!

— Вошла!

— Муранча на «Ворошиловке»!

— Возле перехода!

— В переходе! Уже!

— Муранча-а-а!

* * *

«Синие» прекратили огонь. То ли услышали крики и решили поберечь боеприпасы, то ли у жукоедов, не рассчитывавших на такую массированную атаку, закончились патроны, то ли — что вернее всего — попросту сдали нервы.

Пару секунд спустя «синие» покинули блокпост. Человеческая масса — окровавленная, израненная, истерзанная и измятая — вырвалась из перехода и перевалила через опустевшее укрепление.

В переходе стало свободно. Люди — кто успел — выбежали. А за людьми шли уже не люди.

— Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Муранчииый стрекот слышался явственно и отчетливо.

Остро и резко пахло мутантами. В темноте шуршали крылья. Шустро переступали лапки гигантских насекомых. Слышались и другие звуки — омерзительные, похожие на чавканье.

Видимо, только обилие трупов в переходе на некоторое время задержало муранчу.

Но — ненадолго. «Рух-рух-рух-рух» — где-то совсем-совсем рядом забили по воздуху невидимые крылья. Какая-то из тварей устремилась к Илье и Казаку.

Казак вырвал из ножен шашку и завертел головой по сторонам. Луч фонаря полоснул по мраку вправо, влево… Но темнота материализовалась над головой сталкера.

— Сверху! — предупредил Илья.

Вовремя. В свете фонаря мелькнули жвалы-клещи. А в следующий миг — блеснуло изогнутое лезвие шашки.

Заточенный клинок рубанул точно промеж жвал. Что-то хрустнуло. Что-то отлетело в сторону.

Неясная темная тень метнулась к стене, упала на пол, шумно заворочалась среди трупов, забила крыльями, разбрызгивая кровь.

Казак посветил на рюкзак мертвого жукоеда. Указательный палец подцепил гранатное кольцо. Илья услышал шепот:

— Короче так, Колдун, я рву чеку — и деру! Может, переход еще и завалим.

«Рух-рух-рух-рух…» На них обрушился следующий мутант. К счастью, эта тварь, лишь на долю секунды вынырнувшая из темноты, вцепилась в ногу мертвого «синего» с бомбой-рюкзаком на спине. Муранча дернула добычу на себя.

Прозвучал отчетливый металлический щелчок. Кольцо гранаты осталось на пальце Казака.

— Ходу, Колдун!

Илья уже бежал к синей ветке. Вперед. Быстро. Со всех ног. Что было сил. В темноте, по трупам и крови. Прочь от наползавшего сзади шороха и шелеста.

В тот момент, когда грянул взрыв, они успели выскочить из перехода. В разные стороны откатились с пути взрывной волны. Переход выплюнул на синюю ветку обломки бетона, куски дерева, земляные комья и ошметки мяса.

Облако пыли, дым, кислый запах взрывчатки, крови и муранчи, грохот обрушивающихся сводов…

У них получилось!

Илья привалился к стене. Казавшийся бесконечным гон по красным станциям и туннелям все-таки закончился. Теперь перед ним была незнакомая синяя ветка. Ветка, на которую его звали Оленька и Сергейка.

Теперь можно отдохнуть. Хоть немного.

Где-то шуршали сухие струйки осыпающейся земли. Потом к этому звуку добавился другой. Шуршание подошв в темноте. За блокпостом «синих», там, где искали спасения беженцы с красной линии, возникло движение.

Илья поднял голову. Казак включил фонарик. Кто-то шел в их сторону.

Глава 11

«СИНИЕ»

Отдыха не получилось. Беженцы, прорвавшиеся в момент всеобщего помешательства на синюю ветку, теперь молча и медленно пятились назад.

Словно выдавливаемые невидимым поршнем из темных глубин, они занимали пространство между пограничным блокпостом «синих» и заваленным переходом. «Красные» сбивались в кучу и потерянно переминались в месиве земли, мертвых тел и битого бетона. Топтались, как на пороге чужого дома.

А из темноты уже выступали хозяева. Сплошная живая стена, подсвеченная редкими огоньками, словно траурная процессия.

Несколько свечей и масляных светильников, керосинка и пара фонариков освещали угрюмые лица «синих» и стволы, направленные в сторону незваных гостей. Автоматов у жукоедов оказалось немного. Вооружены они были в основном ружьями, одеты в плохонькую одежду, да и вообще выглядели неважно. Грязные, оборванные, изможденные, заросшие… Свет огоньков отражался в глазах «синих». И взгляды их не сулили ничего хорошего.

Сейчас, когда переход на красную ветку был завален и паника, на какое-то время объединившая людей в одно обезумевшее стадо, прошла, снова возвращались отношения «свой-чужой». Илья огляделся. Своих было не так уж и много. Много их казалось в тесном проходе между ветками, а теперь осталось совсем ничего. Большая часть «красных» беженцев напоролась на пули жукоедов и полегла перед пограничным блокпостом. Те же, кто остался, были в основном безоружными.

А вот чужих — целая толпа… И настроены они были явно недружелюбно.

— Кто вас сюда звал, краснопузые?! — выкрикнули из «синей» толпы. — Чего вы здесь забыли?!

— Муранча… Нашу ветку муранча захватила, — заговорил кто-то из «красных». Тихий неуверенный голос переговорщика срывался и дрожал. — Нам больше некуда идти. Мы просим убежища.

— Ах, убежища?! А с чего вы взяли, что вас здесь ждут? Раньше вы нас к себе не очень-то и не пускали. Берегли свои берлоги от синей швали, да? Так почему же вы решили, что мы позволим вам остаться на своей ветке?

Переговорщик «красных» не нашелся что ответить. На секунду повисла тягостная пауза.

— Ладно, хватит трепаться, — выступил вперед Казак. — От старых раздоров никто не выиграет. У нас теперь общий враг, которому без разницы, кто с синей ветки, а кто — с красной.

— Но это вы, «красные», впустили муранчу в метро! — выкрикнул какой-то жукоед.

История повторялась. Илья уже слышал похожие разговоры возле сельмашевской решетки, через которую пытались прорваться орджоникидзевские беженцы. Неужели люди везде одинаковые?

— «Красные»! «Красные» ее впустили! — угрожающе гудела «синяя» толпа.

Послышалось щелканье затворов. И что дальше? Расстрел на месте? Илья подошел к Казаку. Заговорил тоже:

— Вообще-то это сделал Тютя. Дорогу муранче открыл Приблажный.

— Вранье!

— А мы, между прочим, только что перекрыли ей путь на вашу ветку, — проигнорировав выкрик, подхватил Казак.

— Да мы бы и сами с этим справились, если бы вы не устроили бойню в переходе!

Илья усмехнулся. «Если бы дали себя замуровать вместе с муранчой», — так, наверное, следует понимать это замечание?

И снова Казак сделал вид, что не слышит оппонента.

— Я не знаю, как долго удержит тварей этот завал. — Он кивком указал на разрушенный переход. — Но я точно знаю другое: оттого, что мы начнем убивать друг друга, мутанты из метро не уберутся.

— Плевать! — снова крикнул какой-то горлопан. — «Красным» нет места на синей ветке!

— Нет! Нет! Нет! — подхватили в толпе «синих».

— Вам нет здесь места, слышите, караснопузые!

— Бей «красных»!

— Мочи их!

— Смерть им!

— Смерть! Смерть!

Обстановка накалилась до предела. Жукоеды уже поднимали стволы и прижимались щеками к прикладам.

Пальцы легли на спусковые крючки. Виновные были найдены. Приговор был вынесен. Ненавистные соседи — некогда сильные и богатые — теперь оказались в роли жалких и беспомощных просителей. Но ненависть-то никуда не ушла. А значит, самосуд должен свершиться.

— Мы не займем место на вашей ветке! — снова заговорил Казак. — Мы уйдем в подметро! И вам проложим туда дорогу!

Жукоеды притихли, начали переглядываться, зашушукались между собой.

— Вам ведь нужны люди для зачистки подземелий? — продолжал Казак. — Считайте, теперь они у вас есть.

Пауза…

— Пусть остаются, — наконец предложил кто-то из жукоедов.

— Пускай, — согласились в толпе.

— Пусть идут в подметро.

«Красные» напряглись, но смолчали.

— Ты уверен, что люди захотят спускаться вниз? — шепотом спросил Илья.

— У них нет выбора, — так же тихо ответил Казак. — Если не захотят — нас всех положат на месте. Лишние рты здесь никому не нужны. Да и лишнего места у жукоедов нет.

* * *

На какое-то время жукоеды оставили их в покое. Вряд ли за ними не приглядывали вовсе, но какую-то свободу передвижения беженцы все же получили. Илья не преминул ею воспользоваться и, отделившись от кучковавшихся возле заваленного перехода «красных», принялся изучать окружающее пространство.

Сразу за блокпостом начиналась станция Пушкинская, которой еще до Войны успели дать название, но вот достроить так и не успели. Да какая там станция! Так, пещера. Необустроенная и неприспособленная для жизни.

Никакой отделки. Голый бетон и земля. Уходящий в темноту туннель. Платформ — нет. Путей — тоже. Ни намека на эскалаторы, только крутой, выложенный гниющими досками подъем наверх. К доскам прибиты ступеньки. Ненадежная лестница ведет к замурованному выходу. В нижнем углу толстой кирпично-бетонной стены угадывается лаз, в который едва-едва протиснется человек. Лаз закрыт стальным люком. Возможно — не одним.

Вот такие здесь гермоворота…

Света было немного. Собственно, его не было почти совсем. Посреди станции тлел маленький, огороженный кирпичами костерок. Кое-где мерцали светильники, едва-едва разгонявшие мрак.

Палаток — нигде не видно. Палатки занимают слишком много места. Вместо них Илья обнаружил нагромождение каких-то коробок и ящиков, больше похожих на собачьи будки, чем на человеческое жилье. И все же в них жили люди.

На Пушкинской имелись также дощатые клетушки, бараки и навесы в три-четыре этажа, к которым даже подходить было страшно. Грязные занавески делили нутро хлипких построек на отдельные «квартирки».

В стенах станции — там, где не было бетона или где бетонный каркас уже основательно искрошился, — темнели норы-землянки. Узкие и тесные. В такой земляной капсуле можно только лежать. А если вдруг обвалится? Тогда, надо полагать, землянка превращается в могилку.

Жилое пространство чередовалось с внушительными многоярусными конструкциями из поставленных друг на друга огромных дурно пахнущих коробов. Контейнеры для отходов, что ли? Или нет, скорее, «фермы» жукоедов. Вроде грибных плантаций, только предназначенные для разведения съедобных насекомых.

Трущобы — вот что это было. Самые настоящие подземные трущобы! Плотность населения на синей ветке оказалась даже выше, чем на многолюдных базарах диаспорских станций. Да и вообще, по сравнению с обиталищем «синих» красная ветка представлялась теперь роскошным отелем, а отрезанный от остального метро безлюдный Аэропорт и вовсе казался Илье президентским люксом. Надо же, какие слова еще сохранились в памяти…

В общем, все познается в сравнении.

«Как они тут только живут?!» — подумал Илья.

Он прошел через все станцию, заглянул в туннель.

Там было еще хуже. Редкие огоньки светильников и костер, горевший в ржавой железной бочке, кое-что освещали. Больше всего туннель за Пушкинской походил на ход муравейника. Если бы не огни и гул человеческих голосов, можно было бы подумать, что синюю ветку тоже захватила муранча.

Отдельных людей видно не было: глаз улавливал в полумраке лишь сплошное копошение и шевеление, заполнявшее почти все пространство туннеля. Только посередке оставался узенький проход, по которому, будь здесь проложены рельсы, не проехала бы даже легкая дрезина.

Над проходом были перекинуты дощатые мостки и широкие щиты-перекрытия, на которых располагались собранные из хлама и подручного материала «гнезда». Назвать человеческим жильем эти сооружения язык не поворачивался. Между тем там, на верхнем ярусе, тоже жили люди. Как бы жили… В полуподвешенном состоянии.

— Эй, «красный», а ну-ка быстро отвалил от туннеля! — громко и грубо окликнули Илью сзади.

Ага, за ними все-таки наблюдали. Ну да, конечно. Добровольцам, вызвавшимся спуститься в подметро, теперь не позволят разбежаться по ветке.

Илья вернулся на станцию. Остановился возле многоярусной «фермы». Здесь горел небольшой светильничек. То ли обитателям фермы требовался свет и тепло, то ли просто местный «фермер» оставил огонек, чтобы следить за «питомцами».

Илья заглянул в ящики нижнего яруса, прикрытые поцарапанным, грязным, но все же сохранившим условную прозрачность оргстеклом. Под стеклом шевелилась жирная земля. Толстый слой гумуса, щедро приправленный каким-то мусором, трухой, отходами и гниющим деревом, жил своей жизнью. В ящиках копошились крупные тараканы, жирные личинки, клубки червей, муравьи и кузнечики.

«Неужели здесь это действительно едят?!» — ужаснулся Илья.

— Вам нравится? — спросил кто-то.

На этот раз голос обратившегося к нему человека был тихим и вежливым.

Илья обернулся. Перед ним стоял невысокий седой старичок с «профессорской» бородкой. Дружелюбное лицо, иссеченное сетью морщинок. На носу — треснувшие очки. В руках — свечной огарок. Еще один шпик, приставленный следить за беженцами?

* * *

— Извините за беспокойство, — улыбнулся ему «шпик». — Вы ведь с красной ветки?

— Ну, — хмуро отозвался Илья. — А в чем дело?

— Позвольте для начала представиться. — Старичок потешно дернул головой, изображая кивок. — Я — Алексей Кириллович. В прошлом — энтомолог. Сейчас… м-м-м… — «Синий» на мгновение задумался. — Ну, вроде как главный эксперт по продовольственным ресурсам, что ли.

— Так это ваше хозяйство? — Илья кивнул на ящики с насекомыми. — И это, типа, ваши продовольственные ресурсы?

— А что, собственно, вас смущает? — улыбнулся Алексей Кириллович. Улыбка у него была мягкой и располагающей. — Червей и насекомых разводить проще и быстрее, чем выращивать грибы. А протеина в них больше, чем в говядине.

«Говядина, — с тоской подумал Илья, — еще одно старое, забытое слово! Почти такое же старое и забытое, как „энтомолог“ и „президентский люкс“».

— Кроме того, насекомые являются настоящим кладезем витаминов и микроэлементов. И — никакой вредной химии. Натуральный продукт, так сказать. Кстати, до Войны эта пища во многих уголках земного шара считалась деликатесом. А в условиях перенаселенности планеты и растущего дефицита продуктов многие видели в насекомых решение продовольственной проблемы для прожорливого человечества. Идея оказалась правильной. По крайней мере, опыт нашей ветки полностью ее подтверждает.

— А я слышал, у вашей ветки имеется и печальный опыт.

— О чем это вы? — удивился энтомолог. И, похоже, искренне.

— О гнусе, к примеру, который не дает прохода человеку, — пояснил Илья. — А еще — о летающих пираньях.

— О ком, о ком?! — Глаза собеседника за треснувшими стеклами очков стали заметно шире.

— Ну… — Илья замялся. Роль разносчика сплетен и дурацких баек ему никогда не была приятна. — О мухах, которые объедают людей до кости…

Алексей Кириллович непонимающе нахмурил лоб. Потом, кажется, что-то вспомнил. Или понял. Улыбнулся:

— Ах, вот в чем дело! Видимо, до вас дошли несколько м-м-м… преувеличенные слухи о паре неудачных выводков, подверженных мутации. Да, действительно, возле станции Роствертол как-то расплодилась мошкара, сквозь которую сложно было пройти. Сложно, но вовсе не невозможно. А в районе Орбитальной одно время завелись кусачие мухи. Жалились, конечно, больно, но я не слышал, чтобы они загрызли кого-нибудь насмерть.

«Вот что делает с людьми страх и недостаток информации», — подумал Илья. Сельмашевцы-то рассказывали ему ни много, ни мало об обглоданных скелетах в «синих» туннелях.

— К тому же оба эти выводка передохли за несколько дней, — продолжал энтомолог. — Нежизнеспособная мутация… Потом лежали под ногами сплошной биомассой. Бери — не хочу.

Бери? Бр-р-р…

— Их что, тоже ели? — поморщился Илья.

— А почему нет? Я же объясняю: насекомые — то же самое мясо, только очень мелко нарезанное.

Алексей Кириллович открыл один из ящиков, запустил руку внутрь и вынул бледно-желтую личинку толщиной с палец. Отряхнул от комочков земли.

— Не желаете попробовать?

— Нет, спасибо. — Илья поморщился.

— Мерзость какая!

— Брезгуете? И напрасно. Это универсальный высококалорийный продукт. — Пожилой интеллигентный жукоед расхваливал извивающуюся личинку, как диаспорский торговец — свой лучший товар. — Вкус, конечно, специфический, но к нему быстро привыкаешь. Зато насекомых можно потреблять в любом виде — в жареном, вареном или тушеном. А можно есть прямо так.

Алексей Кириллович положил личинку в рот. Под зубами хрустнуло, что-то брызнуло на куцую бородку. Жукоед утерся и вдумчиво дожевал насекомое. Проглотил без видимого напряга, как какой-нибудь грибочек. Усмехнулся, глядя в кислое лицо Ильи:

— Условности, всего лишь нелепые условности мешают вам употреблять пищу, которую проще всего добыть. У вас на красной ветке, вероятно, еще был выбор провизии, и вы могли привередничать. У нас выбора этого давно нет. Нас слишком много, а еды слишком мало. В конце концов, согласитесь, энтомофагия — это лучше, чем каннибализм.

— Лучше. Наверное…

Илья покосился на копошащуюся в ящике массу.

Но все же до чего противно!

— Вашу бы ветку на муранчу натравить, — фыркнул Илья. — Может, сожрали бы всю.

— Остроумно, остроумно. — Старичок вежливо усмехнулся. — А вы знаете, кстати, что муравьи и саранча некогда были довольно распространенной и излюбленной пищей человека?

— Зато теперь все изменилось с точностью до наоборот, — вздохнул Илья. — Пищевая цепочка выстраивается в обратном направлении.

— Да, теперь многое меняется, — согласился Алексей Кириллович. Он больше не смеялся и не улыбался. — Природа сходит с ума. Но, собственно, именно о муранче я с вами и хотел поговорить.

Илья удивлено поднял брови.

— И что вас интересует?

— Все. Я расспрашиваю о ней каждого, кто хоть что-то видел или слышал.

— Зачем? Работаете над новым кулинарным рецептом?

— Нет. — Алексей Кириллович оставался серьезен. — Хочу понять, с чем мы имеем дело. И есть ли у нас хоть какой-то шанс уцелеть в этом противостоянии.

В памяти всплыл разговор на Сельмаше и выдвинутое бородачом дядей Мишей предположение о том, что жукоеды могут подсказать, как извести муранчу.

— Ищете способ одолеть тварей? — напрямую спросил Илья.

Алексей Кириллович развел руками:

— Я всего лишь старый энтомолог. Но ведь и муранча — это всего лишь насекомое, пусть и вымахавшее до неприличных размеров. А я изучал насекомых не один год и написал на эту тему не одну научную работу. Так может быть, мои знания пригодятся не только для того, чтобы решать продовольственную проблему?

Резонно вообще-то.

Илья вспомнил огромные жвала-кусачки, вцепившиеся в прутья сельмашевской решетки. С этого он и решил начать.

— Ну что ж, слушайте…

* * *

Алексей Кириллович внимательно его выслушал и, задав несколько уточняющих вопросов, удовлетворенно кивнул.

— Все верно, — пробормотал энтомолог. — Я так и думал.

— Что верно? Что вы думали? — насел на ученого Илья.

— Ну… — Алексей Кириллович задумчиво почесал подбородок. — Описанные вами мандибулы очень похожи на муравьиные.

— Что-что похоже? — не понял Илья.

— Мандибулы. Жвалы членистоногих. И феромонты опять-таки… Это особые пахучие вещества, с помощью которых обычные муравьи общаются друг с другом, — пояснил энтомолог, не дожидаясь нового вопроса. — Так называемая «химическая речь».

— Та вонь, которая идет от муранчи?

— Да, она самая. Но с другой стороны, с саранчовыми этих существ роднит наличие крыльев, надкрылков и, вероятно, задних прыгательных лап, с помощью которых они также обмениваются сигналами — только уже звуковыми. Очень интересный вид. Возможность летать, вернее, перепархивать с места на место по воздуху значительно расширяет потенциальный ореол обитания вида и увеличивает скорость передвижения колонии. И все-таки…

Алексей Кириллович тряхнул головой, словно принимая важное решение.

— Все-таки это не просто стая саранчи, тупо перемещающаяся в поисках пищи. Это высокоорганизованный социум, который больше напоминает муравьиное сообщество. То, что рассказывают очевидцы… Осваивание человеческого жилья… Сбор припасов…

— Ага, социум, — хмыкнул Илья, — Скажите еще — коллективный разум.

— Вполне возможно. — Энтомолог глядел на него спокойно и совершенно серьезно. — Вы не представляете, насколько упорядоченной и рациональной может быть жизнь муравейника!

— Вот только муравейников себе, насколько я понял, муранча не строит.

— Тут вы правы, — легко согласился Алексей Кириллович, — не строит. Муранча, судя по всему, не способна даже самостоятельно зарываться в землю. Возможно, это связано с ее размерами. Трудно построить муравейник для такого количества столь крупных особей. А может быть, дело в том, что муранче, в отличие от обычных муравьев, это попросту не нужно. Зачем что-то строить, если в качестве муравейников можно использовать крупные города с плотной застройкой. Уцелевшие после ракетных ударов, близко расположенные, связанные друг с другом канализационными и водопроводными коллекторами, многоквартирные дома, торговые центры и промышленные предприятия являются готовым жилищем для колонии. А городская флора и фауна на какое-то время становятся ее кормовой базой. Забавно, не находите? Мы построили им муравейники, и мы же оказались их пищей.

— Ничего забавного, — хмуро отрезал Илья.

— Ну, как же? Вдумайтесь! Возможно, наше предназначение, наша роль в эволюции заключается в том, чтобы создать стартовую площадку для нового доминирующего вида!

Илья примолк. Да и самого Алексея Кирилловича такая мысль, видимо, не очень веселила. Повисла неловкая пауза.

— Думаете, муранча в Ростове надолго? — наконец спросил Илья.

Энтомолог пожал плечами:

— На дворе осень. Скоро начнутся холода. Полагаю, муранча готовится к зимовке.

— То есть до весны?

Алексей Кириллович пожевал губами.

— Как минимум. И знаете, что я скажу? Вряд ли с таким соседом нам удастся пережить зиму. Не уверен даже, что мы доживем до конца осени.

Глава 12

ХОД

Их беседу прервал встревоженный гомон голосов. Неподалеку от заваленного перехода возникла непонятная суета. Туда уже стягивались обитатели станции. Илья и Алексей Кириллович тоже поспешили на шум.

В смешанной толпе «красных» и «синих» Илья увидел Казака и протолкался к нему:

— Что случилось? Опять муранча лезет?

— Пока нет, — как-то неопределенно ответил Казак.

— Что значит «пока»? Разве переход не разрушен?

— С переходом-то все в порядке, — вздохнул Казак.

— Тогда в чем дело?

— Уцелел технический ход.

— Какой еще ход?

— Возле перехода. Он проложен между Пушкинской и Ворошиловской. Ведет на красную ветку понимаешь?

— И что? — Илья похолодел. — Ход открыт?

— Закрыт. Был. И с этой стороны и на Ворошиловской тоже.

— А теперь?

— Наш люк высадило взрывом. Ворошиловский — тоже поврежден. Я уже проверил. Там щель такая, что муранчу видно.

— И ты… — Илья поежился. — Ты ее видел?

— Ну да, кое-что видел: на станции еще горит свет.

— А муранча тебя?

— Надеюсь, что не заметила. Но если она все-таки сорвет люк с той стороны… В общем, лучше бы нам этот ходик завалить, и поскорее. Думаю, это будет не трудно. Там и так все в трещинах после взрыва. Одна граната — и готово. Интересно, есть у «синих» гранаты?

— Я могу достать, — неожиданно вмешался в их разговор Алексей Кириллович.

Илья удивленно посмотрел на энтомолога:

— У вас что, в ящиках с жуками припрятан склад боеприпасов?

— Нет. Но я уважаемый человек на этой станции.

— Ну да, конечно… Главный эксперт по продовольственным ресурсам.

— Я найду гранату. Только при одном условии.

— Слушаю? — Казак был весь внимание.

— Я должен увидеть муранчу своими глазами.

— Что? — Казак нахмурился.

— Вы ведь сказали, что муранчу видно из технического хода. Я не могу упустить такого шанса.

Казак и Илья переглянулись.

— Пусть посмотрит, — Илья поддержал энтомолога, — хуже не будет.

— А лучше… Кто его знает, может, у ученого и возникнет какая-нибудь толковая идейка.

— Кто он такой вообще? — тихонько спросил Казак.

— Местный спец по насекомым, — ответил Илья.

Казак ненадолго задумался.

— Ну ладно, хрен с ним, пущай смотрит. Честно говоря, второй раз к Ворошиловской мне соваться не хочется, но так и быть — сопровожу. Ты с нами, Колдун?

— А надо?

— Вообще-то, если вдруг что случится или если твой спец, — Казак кивнул на Алексея Кирилловича, — запаникует, один я его могу и не вытащить.

* * *

Вывороченный взрывом люк лежал под стеной. Со стороны зияющая дыра технического хода казалась одной из жилых ниш-землянок, которую кто-то выбил прямо в бетоне. Вот только свет фонаря не высвечивал конца этой ниши. Лаз уходил в стену, словно бесконечная червоточина.

Илья заглянул внутрь. Темно и тесно… Мрак — густой, плотный, почти осязаемый на ощупь. Снова совсем не к месту вспомнились сельмашевские байки.

— Говорят, у вас на синей ветке темнота может людей убивать, — повернулся Илья к энтомологу.

— Ерунда, — замотал головой Алексей Кириллович. — Бывает, правда, что вредные газы просачиваются. Кто-то вроде бы даже потравился.

Что ж, возможно, это и было объяснением феномену, о котором рассказывали сельмашевцы. Правда, легче от этого не становилось. Какая, в конце концов, разница: удушающая темнота или газы?

— Пойдем, что ли? — без энтузиазма пробормотал Казак. И включил фонарик.

Втроем — больше желающих не нашлось — они забрались в лаз.

Пробираться пришлось на четвереньках, через проржавевшие трубы и провисшие кабеля с изгрызенной в лохмотья (Крысы? Ну да, когда-то здесь, наверное, водились крысы. А теперь — и они ушли из города) изоляцией. Внутри было грязно и пыльно.

Взрыв действительно сильно повредил ход. Фонарик Казака освещал глубокие трещины в потолке и стенах. Казалось: одно неосторожное движение — и все обвалится, заживо похоронив всех троих. Поэтому они старались избегать неосторожных движений и даже не переговаривались между собой.

Вскоре обострившееся обоняние уловило острый запах муранчи. Илья разобрал знакомое «Чири-хи-чири-хи». И шелест жестких крыльев. И шорох сильных лап. И скрежет жвал. Однако на этот раз он услышал и какой-то новый звук. Странный и протяжный. Словно тяжкие вздохи великана, переходящие в стонущее шипение:

— Ухш-шух-ухш-шух. Ухш-шух-ухш-шух…

Что это, интересно?

Они замерли, не решаясь ползти дальше. Приближаться к муранче как-то сразу расхотелось. Фонарный луч скользнул по лицу Алексея Кирилловича. В отблесках света Илья различил вопросительное выражение на лице Казака.

— Ну что? Ползем дальше? — одними губами прошептал сталкер.

Энтомолог помедлил немного, затем кивнул. С явным, слишком явным и видимым усилием. Казак вздохнул. Кажется — с сожалением.

— Тогда я выключаю фонарик, — снова послышался его шепот. — Муранча может увидеть свет. Дальше поползем в темноте. Двигаться аккуратно. Не шуметь.

Еще один кивок Алексея Кирилловича. Фонарь погас. Последний отрезок пути оказался особенно… нет, не то чтобы трудным. Страшным.

Приходилось пробираться в кромешной тьме, соблюдая тишину. Ощущение было такое, будто чудом выжил после расстрела, пришел в себя и ползешь по бесконечной братской могиле, из которой нет выхода. За шиворот постоянно что-то сыпалось. Земля под коленями и ладонями шевелилась как живая.

И все ближе, все явственнее слышались стрекот и чьи-то тяжелые вздохи-стоны. И непонятно, кто к кому приближается: они к источнику звуков или наоборот. Отчетливо ощущался резкий запах. Запах тварей, запах ужаса. Смерти запах.

А вот ободряющего присутствия людей рядом больше не чувствовалось. Спутников не было ни видно, ни слышно. И Казак, и Алексей Кириллович словно вдруг исчезли без следа. Может, отстали? Может, повернули назад? Может, потерялись в каком-то боковом ответвлении? А может, они уже мертвы? Оба? Может, их убило что-то — молниеносно и бесшумно? Удушливая темнота, ядовитый газ, муранча…

Илье сделалось не по себе. Что, если он уже ползет один, и проклятые мутанты — где-то совсем рядом?

На миг Илья почти уверился в том, что муранча тоже проникла в технический ход и пробирается навстречу. Что чернильная тьма впереди вот-вот материализуется в огромную голову с бездушными шарообразными блестящими глазами и мощными жвалами, способными откусить человеку голову. Что жвала эти вцепятся в его горло.

Воображение сыграло с ним дурную шутку. Или это не воображение вовсе? Или все происходит на самом деле? Страхи начали воплощаться в физические ощущения. Илья кожей почувствовал движение воздуха. Кто-то или что-то приближалось к нему и гнало перед собой легкую воздушную волну.

Сердце заколотилось так, что могло, наверное, обрушить ненадежные своды.

— Это только кажется, Илюша, — шепнула ему в ухо Оленька. — Все это лишь кажется. Ты же знаешь.

Сразу стало легче. Спокойнее. Да, конечно, он знал.

— Пап, здесь ничего нет, — тихонько заговорил Сергейка. — Пока — ничего.

— Тш-ш-ш! — шепнул Илья.

Он был уже в порядке, но голоса Оленьки и Сергейки могли привлечь внимание муранчи.

Кто-то тронул его из темноты. Человеческая рука — не муранчиная лапа.

— Тихо, Колдун! — на грани слышимости прозвучал шепот Казака. — Расшипелся на все метро!

Позади послышалось дыхание Алексея Кирилловича. Нет, никто из его спутников никуда не пропал.

Они на ощупь добрались до массивного люка, закрывавшего ход со стороны красной ветки. Казак был прав: люк прилегал к стенкам неплотно. Бетон под его нижним краем потрескался и осыпался. Сквозь образовавшуюся щель поддувал сквознячок. Илья улыбнулся: вот какой ветерок его напугал, вот что он принял за чужое движение. Но это даже хорошо, что сквозняком тянет от муранчи, а не наоборот. Так тварям труднее учуять людей.

Стрекот здесь был громче, звонче и истеричнее, что ли. Гулко и однообразно звучали странные вздохи — «Ухш-шух-ухш-шух».

Люк, возле которого они притаились, располагался под самым потолком станции, и через широкую щель можно было заглянуть на Ворошиловскую.

* * *

Свет на станции уже погас. Только в небольшой нише на одной из колонн еще горел масляный светильник. Разглядеть в слабо освещенном пространстве, правда, удалось немногое. Больше приходилось домысливать.

По колонне со светильником тонкими струйками сбегала вода, и было, похоже, будто барельефы оплетены маленькими сверкающими змейками. Сверху капало. На платформе и на путях поблескивали лужи. Видимо, из-за взрыва перехода была повреждена гидроизоляция, и теперь сюда просачивались грунтовые воды. Однако станцию не затапливало: вода растекалась по путям и находила выход где-то под щебенкой.

Вся Ворошиловская была облеплена копошащейся массой. Станция казалась сложенной из живой муранчи. В тусклом размазанном пятне света терлись друг о друга хитиновые панцири, шевелились крылья и лапы гигантских насекомых.

Трупов видно не было. По крайней мере, в том месте, которое освещал огонек масляной лампадки. Зато колонну, на которой находился светильник, украшали темные потеки, которые вряд ли могла оставить вода. А вот кровь — запросто.

«Неужели всех сожрали?» — с ужасом подумал Илья. Нет, такое количество людей не могло исчезнуть бесследно. Остались хотя бы обглоданные скелеты, обрывки одежды… Скорее всего, муранча просто расчистила станцию от трупов. Но для чего? Или для кого?

Под сводами «Ворошиловки» перепархивали туда-сюда десятки тварей. Стонал воздух, разрубаемый длинными жесткими крыльями.

— Рух-рух-рух-рух. Рух-рух-рух-рух…

И слышалось звонкое, нервирующее:

— Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

И утробное, пугающее:

— Ухш-шух-ухш-шух. Ухш-шух-ухш-шух…

Какая-то тварь, пролетавшая мимо колонны с лампадкой, задела светильник. Тот качнулся. Затрепетал одинокий огонек. Заплясали по стенам чудовищные переплетения теней. Слабый отсвет достал до противоположного конца зала. Мазнул по краю платформы.

И Илья, наконец, разглядел, откуда идет гулкий и незнакомый звук. Звук доносился с полузатопленных путей, на которых…

Невероятно!

Там, во всеобщем шевелении и копошении муранчиного племени, выделялось нечто живое, но отличное от прочих мутантов. Нечто огромное, гусеницеподобное, медленно вздымающееся и столь же неторопливо опадающее.

Стоп-стоп-стоп! Илья вспомнил, что наблюдатели с Сельмаша видели, как муранчиный рой переносил по воздуху некую огромную гусеницу. Неужели это она и есть?

Что ж, теоретически, муранча могла дотащить того монстра до метро. И гусеница-переросток могла заползти под землю через открывшиеся после диверсии Тюти орджоникидзевские гермоворота. Да, в такие широченные ворота она бы, пожалуй, пролезла. И добраться до Ворошиловской по тоннелям метро вслед за передовыми отрядами муранчи или с их помощью гигантская гусеница могла бы тоже. Но зачем?

И почему муранча до сих пор не сожрала такого жирного аппетитного чужака?

Огонь светильника качнулся еще раз. Глаз снова различил что-то округлое, блестящее то ли от водяных капель, то ли от выделений, что-то поднимающееся над краем платформы… Форму и размеры существа определить было трудно. Нельзя было даже понять, разместилось ли оно на станции целиком или только частично высунулось из туннеля.

— Вы видели? — раздался сдавленный голос Алексея Кирилловича. — Ведь это же…

— Тихо, — шикнул на него Казак.

Но энтомолог уже не мог совладать с волнением.

— Это же их матка! Муранчиная «королева»!

Матка? «Королева»? Ну да, конечно! Это могло бы все объяснить. И то, что муранча таскает этого монстра с тобой, и то, что не пожирает его, и то, что запихивает на время зимовки в укромные тоннели ростовского метро. Гигантская гусеница, правда, мало походила на обычную муравьиную матку. Но ведь и притащившие ее мутанты — тоже не простые мураши. Впрочем, толком поразмышлять на эту тему Илье не удалось.

Кажется, их услышали.

С верхней части освещенной колонны — откуда-то с теряющейся во мраке раскидистой барельефной капители — сорвалась муранча. Стремительно приближающееся темное пятно на миг закрыло обзор. Мелькнули крылья. Растопыренные лапки насекомого…

Потом — удар в люк. Сильный удар, заставивший людей отпрянуть и отозвавшийся гулким звоном по всей станции.

Задетый муранчинным крылом светильник упал, разбился и погас. Ворошиловская потонула во мраке.

— Назад, — процедил Илья. — Нас заметили.

И точно. По люку грянул еще один удар. И еще… Шелест крыльев заполнил станцию. Муранча снова и снова бросалась на ненадежную преграду.

Похоже, они не на шутку разворошили этот муравейник.

Казак включил фонарик. Не думая больше о скрытности и осторожности и уповая только на скорость, они выбирались из технического хода.

Сзади яростно билась о люк муранча. С потрескавшегося потолка на головы снова сыпалась земля. Пыль забивала глаза, нос и рот. Луч фонаря выхватывал пугающие переплетения кабелей и труб.

* * *

Они вывалились на Пушкинскую грязные, ошалевшие и перепуганные. Эхо доносило из темноты гулкие звуки ударов и скрежет жвал о железо. Муранча рвалась в погоню.

Возле хода уже толпились встревоженные люди. «Красные», «синие» — все вперемежку.

— Что там? — послышались вопросы. — Что случилось? Муранча?

— Нужно завалить ход! — выпалил Казак. — Немедленно взорвать к едрене фене!

— Погодите-погодите, — замахал руками Алексей Кириллович. Глаза энтомолога горели. — Там же матка! Поэтому муранча так возбудилась. Она просто защищает свою «королеву».

— «Просто»?! — взорвался Казак. — Так тем более нужно закупорить ход! Пока всех нас здесь «просто» не сожрали!

— Нет, нет, вы не понимаете! — яростно замотал головой Алексей Кириллович. — Если мы сейчас окончательно отгородимся от красной ветки, то не решим, а лишь усугубим проблему. Муранчиная «королева» появилась на Ворошиловской не случайно. Видимо, темная, влажная и теплая станция идеально подходит для родильной камеры.

— Хотите сказать, муранча будет там размножаться? — вмешался в спор Илья.

— До зимы у нее полно времени. Тварей станет еще больше.

Казак выругался сквозь зубы.

— Есть какие-то предложения, Алексей Кириллович? — спросил Илья.

— Есть, — кивнул энтомолог. — Нужно вернуться на красную ветку.

— Что?! — Казак удивленно вытаращил глаза.

— Вернуться и уничтожить матку.

Повисла пауза. Люди молча смотрели на Алексея Кирилловича.

— В обычном муравейнике «королева» является смыслом существования колонии, — быстро-быстро заговорил тот. — Погибает матка — погибает весь муравейник. И есть все основания полагать, что без «королевы» сообщество муранчи тоже либо распадется и вымрет, либо отправится на поиски новой матки. И в том, и в другом случае колония покинет метро.

Илья и Казак переглянулись. Возможно, энтомолог был прав. Возможно, это был их шанс. И очень возможно, что единственный.

Казак опомнился первым.

— Придется возвращаться на Ворошиловскую. Кто со мной?! — Луч фонаря в его руке полоснул по лицам.

Обступившая их толпа отшатнулась от света, как от пулеметной очереди. Желающих лезть в логово тварей не было ни среди «красных», ни среди «синих».

— Да быстрее же! — торопил Казак. — Решайтесь!

Луч фонаря метался по кругу. Люди закрывали лица и отводили глаза. Из технического хода доносились отзвуки глухих ударов. Крылатые охранники муранчиной матки все еще ломились в запертый люк. И вряд ли он удержит их надолго.

— Мы должны добраться до муранчи первыми! — взывал Казак. — Пока она не добралась до нас!

Илья молча подошел к дыре, из которой так спешил выбраться. Сейчас здесь было пусто и темно: люди пятились от опасного хода. Фонари, свечки и светильники горели сзади — в толпе.

Илья снова заглянул во мрак, наполненный скребущими звуками и гулким стуком. Страшно было. Очень. Страшно даже смотреть туда, не говоря о том, чтобы снова вползать в эту могилу.

— Нет, Илюша! — раздался из темноты голос Оленьки. — Хватит. Не надо. Больше тебе идти туда не надо. Теперь это — верная смерть.

— Пап, не нужно, не ходи, — захныкал Сергейка.

— Я попробую, — пробормотал Илья. — Я должен. — Возможно, так он сумеет спасти и себя, и вместе с собой — их. — Должен…

— С кем вы разговариваете? — За спиной Ильи стоял Алексей Кириллович. Еще один доброволец.

Илья ничего ему не ответил.

— Мало! — звучал за спиной зычный голос Казака. — Этого мало. Нужны люди, умеющие обращаться с оружием. Нужны хорошие стволы. Нужны гранаты! Не тормозите! Кому-то придется идти, иначе подохнем все.

— Я пойду, — неуверенно сказал кто-то. И с секундной заминкой…

— Я тоже, — еще кто-то.

— И я…

— Кто еще?! Мы видели матку, значит, сможем расстрелять эту тварь, не спускаясь в Ворошиловскую. Ну?! Кто?! Еще!

В запертый люк на той стороне хода стучали, как в сигнальный гонг.

«Как долго выдержит крышка люка? — гадал Илья, заглядывая внутрь. — Это все-таки не сельмашевская туннельная перегородка. Да и взрыв ее здорово расшатал».

— Не надо, Илюша, не ходи! — все еще пыталась докричаться до него Оленька.

— Папа, папа, пожалуйста… — умолял Сергейка.

Ныло сердце.

Илья отошел подальше от черного отверстия в бетонной стене. Поближе к людскому гомону и свету. Так, чтобы не слышать больше голосов жены и сына. Жена и сын замолчали.

— Еще кто?! — орал Казак. — Ты?! Ты?! Ты?! Может быть, ты?!

* * *

Возле служебного хода топталось четыре человека. Всего-то. Оружие было только у двоих. Казак продолжал поиск добровольцев. Перед ним молча расступились передние ряды, и Сталкер толкался теперь где-то в задних.

— Кто еще?!

Луч фонаря бил в плотную массу людей. Но никто больше не выходил на зов. Люди жались друг к другу и прятались за спины друг друга.

— Кто?! Кто?!

Сноп света выхватил чью-то голову с надвинутым до самого носа капюшоном. Капюшон — большой, из толстой прорезиненной ткани, от сталкерского плаща. Лица в тени плотного тяжелого башлыка Илья не разглядел. Зато он увидел кое-что другое.

Человек в капюшоне поспешно, даже, пожалуй, слишком поспешно прикрылся от света рукой. В фонарном луче мелькнула изуродованная правая ладонь, на которой не хватало двух пальцев.

Илья застыл. Показалось?

Или все же нет?

Тютя Приблажный рассказывал о трехпалом человеке. Правда, еще Тютя говорил, будто тот человек мертв. Бред? А вдруг — нет? Что, если от фонарного света сейчас прикрывается восставший из мертвых Сапер?

Да хоть трижды восставший! Да хоть десятижды! Илья сжал кулаки. Если это действительно Сапер, он его не упустит. Он отправится за ним и в могилу, и в ад. И он поквитается с ним хотя бы там.

Илья забыл обо всем остальном. Сразу. Вдруг. Совсем.

— Стой! — Он вклинился в толпу. Рванулся вперед, расталкивая попадающих под руку «красных» и «синих».

Илья видел, как человек в капюшоне повернулся и отступил в темноту.

Фонарь Казака светил уже в другую сторону.

— Сто-о-ой! — во весь голос закричал Колдун, пугая толпившихся вокруг людей.

От Ильи отпрянули как от буйного. Его теперь сторонились так же, как и Казака. И это было хорошо. Очень хорошо, что толпа расступалась сама, что не приходится пробиваться сквозь нее с кулаками.

Илья бросился за едва угадывающимся в полумраке капюшоном. Капюшон удалялся. И непонятно было: то ли его обладатель проталкивается силой, то ли проходит сквозь толпу, как и подобает призраку. Вокруг шумело и гудело людское море.

— Колдун, ты куда?!

Чья-то рука вцепилась в плечо. Казак? Судя по голосу — да.

Илья не стал оборачиваться, боясь упустить из виду смутные очертания островерхого капюшона. Он просто стряхнул удерживавшую его руку.

— Без меня! — бросил Илья на ходу. — Я — пас!

И плевать, что о нем подумают. У него теперь появилось дело поважнее, чем вылазка в муранчиное логово. Ему теперь нужно догнать Сапера, по вине которого мертвы Оленька и Сергейка. Позарез нужно. Догнать! Ублюдка! Прямо сейчас!

И убить, если бывший начальник Аэропорта каким-то чудом остался жив. А если нет, если он мертв — все равно убить. Еще раз. Или хотя бы выяснить наверняка, что этот трехпалый в сталкерском плаще с капюшоном — не Сапер.

А все остальное — потом. Потом. Потом…

Люди, которых задевал и толкал Илья, вроде бы что-то кричали ему, но смысл доносившихся фраз куда-то улетучивался. Понимание ускользало.

Проклятый капюшон вот-вот растворится во мраке. И чтобы настичь его, требовалось приложить все силы и сосредоточить все свое внимание только на нем.

Илья отключил сознание от посторонних раздражителей. Он слышал теперь только стук собственного сердца, а сузившийся зрительный коридор незримой нитью соединил его со сталкерским капюшоном, то исчезавшим, то вновь появлявшимся впереди. Только нить эта была слишком ненадежной. Нить могла оборваться в любой момент.

Глава 13

ПРИЗРАК

Они продрались сквозь плотную толпу и выбрались со станции. На этот раз никто не пытался остановить Илью на входе в туннель, и погоня продолжилась среди плотных туннельных трущоб, где некуда было свернуть, но имелось достаточно укромных мест, чтобы спрятаться.

Стало немного просторнее. Видимо, большая часть народа из туннеля вывалила на Пушкинскую, а те, кто остался, испуганно шарахались в сторону.

«Капюшон» перешел на бег. Илья тоже прибавил ходу.

Под ногами хлюпало что-то вонючее и тошнотворное, сверху свисали какие-то тряпки. Приходилось уворачиваться от торчащих повсюду досок и железа, перепрыгивать через какие-то ящики, корзины, погасшие кострища и зловонные кучи.

Илья больше не кричал, не требовал остановиться — берег дыхалку.

Света в туннеле катастрофически не хватало. Илья то нырял в густую темноту, то выныривал из нее, как из воды. Взгляд по привычке цеплялся за редкие освещенные оазисы в пустыне мрака, но мозг не затруднял себя переработкой второстепенной информации. Мозг был занят другим.

По пути попался маленький костерок в большой железной бочке. Багровые отблески освещали лишь саму бочку и подвешенный сверху железный лист с загнутыми краями. На импровизированной квадратной сковородке жарились жуки и личинки.

Потом впереди вспыхнул и тут же погас одинокий фонарик, хозяин которого поспешил убраться с дороги Ильи.

В какой-то убогой конуре блеснул светильник, закрытый прозрачным колпаком из стеклянной банки с отбитым донышком. Слабенький желтый огонек озарил чье-то изможденное лицо.

Илья не останавливался и не смотрел вокруг. Он бежал мимо. Дальше.

Кого-то сбил с ног. Кто-то обложил его матом.

Сначала гонка сквозь тьму со скупыми проблесками света была как во сне, когда знаешь, что не успеешь, не догонишь, но все равно бежишь, бежишь…

Потом… Потом все же появилась надежда догнать.

Илье удавалось не терять из виду маячивший впереди капюшон. Ему даже удавалось сокращать расстояние. Единственное, чего он не мог, — так это понять: гонится он за живым человеком или все-таки за призраком.

Илья видел только капюшон и развевающиеся полы плаща. Ног в темноте видно не было. Впечатление было такое, будто беглец летит, парит, уплывает от него по воздуху.

Плевать! Даже если это призрак, он достанет и призрака. Собравшись с силами, Илья рванулся вперед. Резко сократил дистанцию.

В какой-то момент ему показалось, что он вот-вот поймает гада.

Прыжок. Вытянутая рука.

Пальцы должны были сомкнуться на ткани капюшона и сдернуть проклятый башлык!

Что попалось ему под ноги, Илья так и не понял. Какая-то лоханка с водой или помоями. Вместо ткани пальцы схватили воздух. Илья упал. Покатился по грязи.

— Что ж ты наделал, ирод?!

Выскочившая откуда-то из темноты старуха обрушила на него проклятия и удары клюки. Не очень, впрочем, болезненные. А может быть, он просто разучился воспринимать боль?

Илья вскочил на ноги. Не задерживаясь, снова бросился в погоню.

Но вот за кем?

Зрительный контакт был потерян. Невидимая нить, связывавшая его с беглецом, порвалась. Сталкерского капюшона нигде не было видно. Впереди — только тьма. Огней больше нет. Да и людей, похоже, тоже. Перенаселенный туннель оказался вдруг неожиданно пустым.

Все равно! Догнать! Илья упрямо бежал дальше. Вперед. Гнался вслепую, не видя цели. Трехпалый не мог уйти далеко.

Туннель закончился внезапно. Илья снова оказался в широком подземном зале. Судя по всему, это была еще одна недостроенная станция синей ветки. Вероятно, ЦГБ. Центральная городская больница — так, по идее, называлась станция, расположенная за Пушкинской.

Света здесь было больше. Да и народу — тоже. Возле выхода из туннеля горел костер. Взгляд Ильи метался из стороны в сторону, но не находил проклятого капюшона.

Упустил! Неужели упустил?!

Шатаясь, словно пьяный, и тщетно пытаясь отдышаться, Илья по инерции двигался вперед, натыкаясь на людей.

— Эй, осторожней! — раздраженно рявкнул кто-то в самое ухо. — Глаза разуй!

— Совсем, блин, на ногах не стоит! — мелькнула в поле зрения чья-то недружелюбная физиономия.

Еще кто-то молча пихнул его, кто-то оттолкнул…

Точно упустил! Или… Или, может быть, беглеца от него спрятали?

* * *

На глаза попался боковой туннель-ответвление, уходящий куда-то вправо и резко, очень резко — вниз. В глубине туннеля горел еще один костерок, слегка освещавший ржавую бочину какой-то диковиной машины непонятного предназначения. В слабом свете не понять, что это. Интересно, зачем «синие» затащили сюда технику? Или никто ее не затаскивал? Или она просто стоит здесь с начала Войны?

Возле костра кучковались вооруженные люди. Что они там охраняют? Машину? Туннель?

Или Сапера? Что, если поискать там? Илья решительно направился к туннелю.

— Стоять! — Ему перегородил дорогу вынырнувший из полумрака автоматчик.

Человек был длинный, худющий как смерть, костлявый и невзрачный. Даже автомат не способен был придать этому цэгэбэшному жукоеду грозный вид. Но тот факт, что боковой туннель охранялся и со стороны станции тоже, Илья отметил сразу.

Он и не подумал останавливаться. Пошел напролом, оттесняя хлипкого костлявого автоматчика.

— Куда прешь?! — взвизгнул тот.

Приклад калаша больно саданул по плечу. И словно спусковой крючок кто-то нажал. Илья перехватил автомат левой рукой. Правой — срубил слабые тонкие руки «синего» с цевья и рукояти. Отбросил оружие в сторону. Схватил автоматчика за грудки.

— Где?! — заорал в перепуганное и перепачканное лицо со впавшими глазами и щеками.

— Да какого! — возмутился жукоед. — Пусти!

— Где он, я спрашиваю? — Илья хорошенько встряхнул «синего».

— Кто где?

— Сапер где?

— Какой еще, на хрен, сапер?!

— Я ищу трехпалого мужика в сталкерском плаще! Где он?! — Илья тряхнул свою жертву снова.

— Отвали, слышишь! Грабли убери! Не знаю я никакого трехпалого!

— Где?! Где?! Где?! — продолжал яростно трясти непонятливого жукоеда Илья.

Голова на тощей шее мотылялась из стороны в сторону. «Синий» ругался, брызжа слюной.

— Эй, отпусти его! — К ним начал подтягиваться народ. Илья не отпускал.

— Где?! — требовал он ответа. У них у всех. Церемониться с ним не стали. Навалились толпой. Пару раз съездили по морде. Схватили за руки. Разжали пальцы. Отцепили от тощего автоматчика. Скрутили…

— Кто такой? — В лицо ударил свет фонаря.

Илья не слушал и не слышал обращенных к нему слов.

— Где?! — снова крикнул он. Попытался вырваться. И получил в челюсть. Да так, что перед глазами заплясали звездочки.

Столпившиеся вокруг люди уже его обсуждали:

— Че-то я раньше этого типа не видел?

— Откуда он взялся?

— Из «пушкинского» туннеля вроде выскочил.

— Я в туннеле всех знаю. Да и на Пушкинской тоже. Не из местных он.

— А из каких тогда?

— Хрен его знает. Псих какой-то залетный.

— Может, «красный». Ну, которые с «Ворошиловки» прорвались?

— Точно! С красной ветки, урод!

— Слышь, краснопузый, ты чего сюда приперся?

— Где-е-е?! — прохрипел Илья.

Дернулся снова. Боднул кого-то головой. Почти вырвался. И…

— Ах ты ж, падла красная! — в очередной раз напоролся на чей-то крепкий кулак.

Потом уже другой кулак нашел его сам. И еще один. Ударили снова. И опять. Жукоеды свалили Илью с ног. Принялись пинать. Беспорядочные удары посыпались со всех сторон. Кто-то пустил в ход приклад.

— Пре-кра-тить! — Над группкой линчевателей прогремел чей-то властный голос, но, увы, не возымел действия.

— Прекратить, я сказал!

Грянул пистолетный выстрел.

Вот теперь избиение остановилось. «Синие» неохотно расступились. Стало тихо.

* * *

Илья медленно поднялся. Полученная взбучка не прошла даром: сознание худо-бедно прояснялось. Теперь он способен был думать не только о растворившемся в воздухе Сапере, но и адекватно воспринимать окружавшую действительность.

Из плотного кольца жукоедов вышел невысокий жилистый мужик. Возраст — где-то под полтинник, но волосы уже совершенно седые. Под кустистыми бровями щурятся умные проницательные глаза. На бедре — расстегнутая кобура с макаровской рукоятью.

Вот, значит, кто стрелял. И вот из чего…

Убитых и раненых поблизости не наблюдалось. Видимо, выстрел был произведен вверх, ради привлечения внимания. Пуля, наверное, где-то застряла, и обошлось без рикошетов.

— Что стряслось? — Седой вел себя как командир всей этой кодлы. — Кто самосуд учинил?

Он скользнул холодным взглядом по толпе. «Синие» угрюмо молчали и отводили глаза.

— Ну? — В голосе седого отчетливо звякнула сталь.

— Да тут такое дело, Метрострой, — подал голос костлявый автоматчик, из которого Илья чуть не вытряс душу. — Тип этот, — костлявый кивнул на Илью, — в наш туннель рвался, драку вот устроил.

«Метрострой? — удивился Илья. — Странная какая-то кликуха».

Седой уставился на него:

— Ты кто такой?

Ответить Илье не дали. Снова встрял давешний автоматчик:

— Он это… вроде из «красных», Метрострой.

Люди вокруг возмущенно загудели.

— Тихо всем! — потребовал Метрострой. Взгляд его прищуренных глаз снова уперся в Илью. — Говори. «Красный»?

— Да, — не стал отрицать Илья.

— Как звать?

— Илья… Колдун.

— Ну и что ты тут делаешь, Илья-Колдун?

— Я гнался… — буркнул Илья.

— За кем?

— Человек в сталкерском капюшоне…

Метрострой пожал плечами:

— У нас многие в капюшонах ходят. Здесь, знаешь ли, не красная линия — отделки никакой, сверху то земля на голову сыплется, то вода капает.

— У него три пальца на правой руке… — уточнил Илья. — Где он?

Метрострой обвел своих жукоедов вопросительным взглядом.

— Не было никого, окстись! — снова заговорил тощий автоматчик, обращаясь уже к Илье. — Ты один выскочил из туннеля как ошпаренный. Я сам видел. Больше никто на станцию не выходил.

— Никого? He было? — Илья растерянно смотрел по сторонам. — Никто? Не выходил?

— Ты уверен, Мосол? — Седой бросил взгляд на подчиненного.

Мосол… Илья отстраненно подумал, что лучше клички для этого ходячего скелета и не придумать.

— Точно никто, кроме него, — короткий кивок на Илью, — из туннеля не выходил?

— Да сто пудов! Зуб даю! Возле «пушкинского» туннеля костер вон станционный горит. Все видно.

Илья опустил голову. Что же это такое получается-то?

— Э-э-э, да у тебя никак глюки! — с сочувствием протянул Метрострой, внимательно глядя на Илью.

Илья не ответил. Глюки… Может быть, и они. Даже, скорее всего. Реальные люди ведь не исчезают без следа. Так за кем же он тогда гнался? А ни за кем!

Мало ли что могло померещиться в причудливой игре света и тени. Мало ли какой финт могло выкинуть сознание отвыкшего от человеческого общества и вдруг попавшего в самый круговорот событий отшельника-одиночки.

Да, похоже, то, что он видел, было не бестелесным призраком прошлого даже, а обычной гал-лю-ци-на-ци-ей!

Придется признать это. Придется с этим смириться. И жить с этим ему придется тоже. Сапер мертв, а бегать за мертвецами — неблагодарное дело. Прости, Оленька, извини, Сергейка. Месть отменяется. Некому мстить потому что.

Он повернулся. Собрался уходить. Дорогу тут же заступил бдительный Мосол.

— Куда? — спросил в спину Метрострой.

— На Пушкинскую, — ответил Илья. — У меня там дело.

— Какое дело?

— Важное, — огрызнулся Илья.

«От которого я сбежал».

— А если подробнее?

— Надо помочь одному человеку с муранчой разобраться.

— С муранчой? Даже так? — Седой хмыкнул. — И какому ж такому человеку ты в этом помогать собрался?

Вот любопытный этот Метрострой, а! Или недоверчивый просто?

— Сталкеру одному, — буркнул Илья. — Казаку.

— Ты знаешь Казака? — Метрострой вдруг оживился.

— Знаю.

— И он что, тоже сейчас на Пушкинской?

— Да.

— Ну, так скажи ему, что я его жду. Скажи — наш уговор насчет разведки подметро остается в силе. Пусть сам приходит и людей приводит, кого сможет собрать. И ты тоже приходи… Если захочешь. В случае чего — спросишь Сергея Валерьевича. Или Метростроя. Меня здесь все знают.

Метрострой махнул рукой:

— Пропусти его, Мосол. Пусть идет.

* * *

Илья плелся назад, почти не глядя по сторонам. Чем хорошо метро: не заблудишься даже на чужой ветке. Просто иди себе прямо и иди. Даже если очень захочешь свернуть — ничего не получится.

Мысли, бродившие в голове, были невеселыми. Мало радости, когда вдруг понимаешь, что крыша-то течет и едет.

Тихо шифером шурша… Не спеша… Хотя не так уж и тихо, раз мертвый Сапер как наяву приглючился.

Илья вздохнул. Оленьку и Сергейку он и то ни разу не видел. Только слышал их голоса в темноте. Если это тоже глюк, так хотя бы приятный. Против такого глюка он ничего не имеет. С таким он согласен жить. Но если теперь Сапер будет тревожить душу…

Блин, лучше бы он полез с Казаком на красную ветку! Приглушенные выстрелы, раздавшиеся где-то впереди, на Пушкинской, и громкие крики, донесшиеся оттуда же, отвлекли его от мрачных раздумий.

Прогремел взрыв… Тоже отдаленный какой-то, глухой. И снова — выстрелы. Уже более отчетливые, тревожным эхом разносящиеся по туннелю. И — опять крики ужаса и боли.

С Пушкинской навстречу Илье ломанулась перепуганная толпа.

— Муранча! — загремело под сводами. — Му-ран-ча!!! Толпа быстро заполнила узкий проход туннеля и хлынула дальше, цепляя и разваливая ненадежные хлипкие строения. Из лачуг, землянок и конур выскакивали люди, которые тут же присоединялись к бегущим. — Муранча-а-а!

Неужели прорвалась? Опять! Сюда! На синюю ветку! Но почему не слышно стрекота насекомых? Почему в воздухе не чувствуется характерного муранчиного запаха? Почему в свете фонарей, что полосуют мрак, не видно мутантов?

Нет, не похоже это было на настоящий прорыв. А вот на слепую панику — очень даже.

Илья отступил в сторону и вжался в узкую щель между двумя жилыми коробами. Нога наступила на что-то мягкое.

Грязный вонючий матрац и скомканное одеяло. Видимо, он влез на чье-то лежбище. Впрочем, хозяина не было, а снова оказаться в давке и тем более пробиваться против людского потока не хотелось.

Илья решил переждать здесь.

Толпа схлынула довольно быстро. Но не вся. В туннеле осталось несколько фигур, нерешительно топтавшихся на месте и светивших фонарями назад. Муранчи по-прежнему не было. Выходит, правда ложная тревога?

Самые смелые начали возвращаться. Илья последовал за ними.

На опустевшей Пушкинской тоже уже светили фонари и возились люди. Кто-то с оружием в руках осматривал станцию. Кто-то стонал. Кто-то матерился.

Муранчи на Пушкинской не оказалось. И что вызвало приступ столь сильной паники, пока было непонятно.

* * *

— Алексей Кириллович! — В слабом желтоватом свете в Илья увидел знакомое лицо.

Энтомолог был бледен как смерть. На губах застыла безумная улыбка. В руке Алексей Кириллович держал едва тлеющий масляный светильник.

— А-а-а, это вы. — Алексей Кириллович поприветствовал Илью вялым кивком. Бедняга был явно не в себе.

Шок — без особого труда определил Илья. Но чем он вызван?

— Что случилось, Алексей Кириллович? Где Казак?

Нервный смешок. Короткий ответ:

— Там.

Светильник качнулся в сторону технического хода, уводившего к красной ветке.

Ход был завален. Из закупоренной дыры еще осыпалась земля.

— Все они там, — помедлив немного, снова заговорил энтомолог.

И умолк опять.

— Кто все? — Слова из него приходилось вытягивать.

— Казак набрал только пять человек, — отрешенно сказал Алексей Кириллович. — Меня оставил… Сказал, что для операции ему нужны хорошие бойцы, а не ученые очкарики… Взяли оружие, взяли гранату… Я нашел для них гранату… Я знал, у кого спрашивать… Полезли…

Он снова замолчал и сокрушенно покачал головой.

— И что? — поторопил его Илья.

— Не знаю. Наверное, муранча сорвала люк на Ворошиловской. Наверное, они встретились… Там…

Илью передернуло. Он слишком живо представил, каково это: лоб в лоб столкнуться в темном узком лазе с мутантами-насекомыми.

— Начали стрелять, кричать, — продолжал Алексей Кириллович. — Потом взорвалась граната. Ход обрушился.

— Никто не вернулся? Даже не пытался вылезти?

— Ну, как же, — скривился Алексей Кириллович. — Вылезла. Муранча.

— Так значит, она все-таки прорвалась?

— Да. Люди разбежались. И ваши, «красные», и наши…

— Ну и где твари? — Илья с беспокойством огляделся вокруг. — Почему я их не вижу? И почему вы все еще здесь?

— Одна, — со вздохом пояснил Алексей Кириллович. — Прежде чем взорвалась граната, успела выбраться только одна особь. Нам здорово повезло, что этот ход такой узкий.

Так вот, оказывается, что переполошило станцию! Прорвался только один мутант, но у страха, как известно, глаза велики.

— Вон там она лежит. Еле пристрелили. Шустрая, зар-р-раза!

Алексей Кириллович отошел к стене и посветил на поваленную многоярусную конструкцию с огромными изрешеченными пулями коробами, предназначенными для разведения съедобных червей, личинок и жуков. «Фермерские» коробы, доверху набитые гумусом и гниющими отходами, были очень тяжелыми.

Из-под завала виднелась похожая на сухую ветку лапа муранчи. Судя по всему — задняя, толчковая. Толщиной в человеческую ногу, но гораздо длиннее. Вся покрыта жесткими наростами, бляшками и шипиками. С другой стороны из-под груды ящиков торчало распластанное по земле, сломанное и пробитое пулей полупрозрачное, слюдянистое какое-то крыло в частых жестких прожилках. Еще Илья разглядел устрашающего вида жвала, присыпанные землей.

Раздавленная муранча лежала под разрушенной коробчатой конструкцией, словно таракан под каблуком. Вокруг поблескивала темная слизь тошнотворного вида. В слизи уже копошились черви и личинки, выползшие из простреленных и треснувших ящиков. В воздухе ощущался резкий муранчиный запах.

— Очень живучая оказалась тварь, — отстранение прокомментировал Алексей Кириллович, — заползла сюда, здесь ее и добили.

Он снова вздохнул.

— Только одна муранча, а сколько бед! Трех человек — сразу наповал. Еще четверо в суматохе друг друга перестреляли. И двое вон там лежат. Раненые. Тоже не жильцы…

— Пулями задело? — сочувствующе спросил Илья. Алексей Кириллович покачал головой:

— Муранчой их задело, бедолаг. Это хуже. Намного хуже.

Он отвел Илью в сторону. Посветил… Неподалеку от поваленных коробов в темном закутке на грязных одеялах лежали два человека. Хрупкая миниатюрная женщина и пацаненок лет десяти. Оба — в беспамятстве.

— Мать и сын, — понизив голос, чтобы не тревожить раненых, пояснил Алексей Кириллович. — Муранча ужалила.

— Ужалила? — поежился Илья.

Значит, муранча еще и жалится. Этого он не знал. До сих пор Илья думал, что она только жрет своих жертв.

— Сначала мальчика, потом, когда мать бросилась на помощь, и ей тоже досталось.

В полумраке выделялись длинные русые волосы матери и светленькая голова ребенка. У женщины следы проколов — глубокая черная рана с вывороченным наружу дурно пахнущим мясом и сочащейся бурой сукровицей — виднелась на плече. Мальчишку муранча ужалила в бедро. Впрочем, то, куда именно мутант впрыснул свой яд, уже не имело значения. Тела раненых потемнели и разбухли от головы до пят, словно накачанные грязной гнилой водой. И мать, и сын были в жутком состоянии.

Сердце вдруг кольнуло. Илья почувствовал себя нехорошо. Слишком знакомая картина. И слишком болезненные переживания она вызывает. Когда-то он так же стоял над изуродованными телами Оленьки и Сергейки.

— Какой-то яд или что-то вроде муравьиной кислоты… — Алексей Кириллович продолжал все тем же едва слышным шепотом. — Я ведь говорил, что муранча к муравьям ближе, к саранче.

— Впечатление такое, будто они разлагаются заживо, — ошеломленно пробормотал Илья, не в силах отвести взгляда от умирающих.

— Скорее уж растворяются. Идет разжижение внутренних органов. Страшная смерть. Жаль их… — Алексей Кириллович вздохнул. — Ольга мне помогала в работе. Веселая всегда была такая и…

— Кто?! — Илья медленно-медленно повернулся к нему. — Как зовут женщину?

Оленька?

— Ольга. — В отрешенном взгляде за потрескавшимися стеклами очков промелькнуло что-то, похожее на удивление. — А что?

— А мальчика… — Илья вдруг почувствовал необычайную сухость во рту. — Мальчика как зовут?

Ведь не Сергейка же!

— Сергей.

Нет! Не может такого быть! Ведь не может же! Имена, конечно, распространенные, но бывают ли подобные совпадения случайными?

Мальчик беспокойно заворочался. Закрытые веки женщины дрогнули и распахнулись. В потемневших зрачках и белках, также утративших природную белизну, отразилось пламя светильника. На Илью смотрели влажные, полные невыносимого, нечеловеческого страдания глаза.

Глаза эти, казалось, заглядывают прямо в душу и куда-то еще глубже.

— Я… — Илья облизнул пересохшие губы. — Я хочу с ними поговорить… Один…

— Попробуйте, — пожал плечами Алексей Кириллович. — Но не думаю, что у вас это получится. Они уже почти ничего не говорят. Не могут.

Энтомолог отошел в сторону и унес с собой светильник. Темнота накрыла Илью и двух умирающих плотным пологом. Одним на троих.

Глава 14

ПОДМЕТРО

— С-с-с… Сп-п-п… с-с-сп-п-пас-с-си-и-и-и, — с трудом выдавила из себя женщина.

Кого она умоляла спасти? Себя? Ребенка?

— Спаси-и-и-и… Х-х-х-х…

Несчастная захлебнулась в хрипе.

— Спаси их, — шепнула Илье Оленька.

Трудно было понять, кого он сейчас слышит, какую Ольгу. Ту, что лежит перед ним, или ту, чье тело он закопал под крестом на Аэропорте. Но — тело, только тело…

Хрипы и шепот переплетались удивительным образом. То ли это умирающая женщина говорила с ним голосом Оленьки, то ли Оленька обращалась к нему ее устами.

— Ап-ап-ап-ап… — судорожно ловил воздух ртом мальчик. В темноте слышно было, как ребенок трясется всем телом в предсмертной агонии. — Ап-ап-ап…

— Пап, пап, — умолял Сергейка.

— Ик-х, — тихонько икнул умирающий ребенок.

— Их, — тихо и грустно сказал Сергейка.

Дальше Илья слышал только жену и сына. В темноте казалось… Нет, не казалось, он знал это, почти наверняка, что перед ним лежат теперь не незнакомые «синие», а его, родные…

— Спаси их… — Оленька.

— Пап, пап! — Сергейка.

— Спаси-и, — снова Оленька.

— Их, их, — опять Сергейка.

Потом стало тихо. Сразу, вдруг. Совсем. Словно оборвалось что-то где-то. Словно заложило уши.

Что-то изменилось. И не только вокруг него, в нем самом — тоже. Что-то лопнуло в голове. Как тогда, на Аэропорте, когда он потерял Оленьку и Сергейку. Когда потерял их в первый раз. А теперь…

Теперь женщина и мальчик, лежавшие перед ним, не издавали ни звука. Жена и сын молчали тоже. Ольга и Сергей больше не разговаривали с ним. Ни та Ольга, ни эта, ни тот Сергей, ни этот.

Потрясение от случившегося оказалось слишком велико, оно было настолько сильным, что…

«Умерли, — обреченно и отчетливо понял Илья. — Все умерли».

Он снова потерял семью. И что-то подсказывало — теперь уже навсегда, насовсем, полностью. В это не хотелось верить, с этим не хотелось соглашаться, но где-то в глубине души Илья знал: Оленьку и Сергейку он больше не услышит. Они ушли от него окончательно и бесповоротно, ушли вместе с женщиной и ребенком, которые носили их имена и свидетелем смерти, которых ему только что довелось стать.

Почему так случилось? Этого он не знал. Возможно, была тому какая-то причина. Объяснимая или нет. Или имелась некая вовсе не требующая никаких объяснений мистическая связь между погибшими тезками? Но вернее всего, связь эта пролегла через его, Ильи, разум и душу. А стресс, который он испытал, изменили в нем и то и другое.

А может быть, оно и к лучшему? Может, так и надо было? С самого начала?

Страшась увидеть и узнать, кто же на самом деле лежит сейчас перед ним, Илья попятился из темного закутка. Отошел туда, где мелькали отблески света и гомонили люди. Он оставил мертвых, потому что мертвые от него хотели именно этого.

А еще они хотели уйти. По-настоящему. И они ушли, Сергейка и Оленька. Они покинули его. Но прежде обратились к нему с последней просьбой. Спасти… Их спасти… Не себя — их… Их… Кого их?

Илья осмотрелся. И понял. Все понял. На Пушкинской сновали люди и светили фонари. Звучали негромкие приглушенные разговоры. Жизнь продолжалась. И именно этих живых людей ему надлежало спасти. Вот о чем его попросили перед расставанием Оленька и Сергейка.

— Роют! — раздался вдруг чей-то встревоженный крик. — Они роют ход!

На станции стало тихо, как в большом склепе. Сразу несколько фонарей осветили неглубокую нишу обвалившегося технического хода.

* * *

В нише, скрючившись, лежал человек. Кто-то из жукоедов. Прильнув ухом к завалу, он прислушивался к звукам, доносившимся с той стороны.

Потом человек поднял голову и, щурясь от направленного на него света, сказал только одно слово:

— Муранча.

— И здесь тоже! — послышался неподалеку знакомый голос.

Лучи фонарей уперлись в обрушенный переход между ветками. Илья увидел Алексея Кирилловича. Навалившись всем телом на земляную стену, энтомолог тоже слушал.

— Да, — кивнул он, — точно роют…

Это было совсем скверно. Если узкий технический лаз еще можно попытаться оборонять, то как удержать переход, когда муранча попрет оттуда? Илья подошел к Алексею Кирилловичу.

— Вы уверены? — тихо спросил он.

— В том, что муранча пробивается к нам? Да, уверен, — вздохнул энтомолог. И зачем-то добавил: — Извините…

Алексей Кириллович растерянно и виновато развел руками. Будто именно он являлся причиной того, что смерть разгребала завалы с той стороны.

— Собственно, это неудивительно, — вновь заговорил энтомолог. — Для любого муравейника безопасность матки — превыше всего, а мы пытались добраться до муранчиной «королевы». Вот и разворошили логово… Теперь муранча знает, что мы здесь и что мы опасны. Значит, и она тоже скоро будет здесь. Вопрос лишь в том, как скоро это произойдет.

— И как скоро?

Алексей Кириллович пожал плечами:

— Не могу сказать. У меня сложилось впечатление, что муранча более приспособлена к передвижению на поверхности, чем к землеройным работам. Иначе она не стала бы захватывать и приспосабливать под свои нужды метро, а сама выкопала бы и обустроила родильную камеру и нору для матки в наиболее подходящем для этого месте. Но…

Алексей Кириллович вздохнул и отвел глаза.

— Но? — потребовал продолжения Илья.

— Когда собирается много землекопов — пусть не очень умелых, но хорошо организованных… В общем, я думаю, у нас осталось не очень много времени.

Илья кивнул, давая понять, что все понял. Если времени у них немного, значит, надо торопиться. Спасать. Их… Всех. Как просили. А путь к спасению виделся теперь только один. На этот путь Оленька и Сергейка указали Илье в самом начале муранчиного нашествия.

Подметро. Только там можно будет укрыться, когда муранча прорвется на синюю ветку. Наверное, можно будет…

Энтомолог покосился в ту сторону, где лежали мертвые мать и ребенок, покрытые плотным саваном мрака. Алексея Кирилловича заметно передернуло:

— Знаете, не хотелось бы кончить, как они. Лучше уж сразу.

Что ж, сразу оно, конечно, лучше, проще и легче. Но не всегда правильнее.

— Потрепыхаемся еще, — сказал Илья.

Он шагнул в сторону туннеля, ведущего со станции.

— Вы куда? — устало спросил Алексей Кириллович. — Еще надеетесь спастись?

— Надеюсь, — буркнул Илья. — Спасти.

И вспомнив кое-что, остановился на полушаге.

— Да, Алексей Кириллович. Один вопрос. Вы случайно не встречали человека с тремя пальцами на правой руке?

— Не знаю такого, — рассеянно пожал плечами энтомолог. — Он откуда?

— Вроде бы живет где-то здесь, на синей ветке. «А, скорее всего, прописался у меня в воображении», — мысленно добавил Илья.

Алексей Кириллович задумался. Покачал головой:

— Не припоминаю. Я ведь больше не с людьми, а с насекомыми общаюсь.

— Что ж, не припоминаете — и ладно. И хорошо.

Оставив озадаченного энтомолога в одиночестве, Илья двинулся дальше. Больше его ничто не держало и не сковывало. Ни ненависть, ни любовь. Сапер — мертв. Оленька и Сергейка — мертвы. Сам он — жив. Илья испытывал странное чувство печали и радостного освобождения одновременно.

Он словно очнулся от затяжного сна и вернулся, наконец, в реальность. Реальность была страшна, она была ужасна, но не безнадежна. И он еще мог кое-что сделать с этой реальностью. Во всяком случае, ему хотелось верить, что он способен на это. Спасти. Их.

Помочь тем, кому еще можно было помочь. Помнится, его приглашал Метрострой. Илья намеревался воспользоваться этим приглашением.

* * *

И снова ЦГБ. И опять Мосол.

— Метрострой сейчас занят.

Костлявый автоматчик на этот раз смотрел на Илью без враждебности. Даже приветливо скалился. Заступничество и покровительство командиров порой творит чудеса с подчиненными.

— Вообще-то мне срочно, — попытался объяснить Илья.

— Ничем не могу помочь, — развел руками Мосол. — Метрострой ушел. Да ты не дергайся, как там тебя… Колдун, да? Он скоро должен вернуться. Пойдем, в каптерке подождешь.

Каптеркой оказалась забитая каким-то хламом небольшая нора на входе в знакомый уже Илье боковой туннель, резко уходящий вниз. На свободном пятачке поместились только пара колченогих табуреток и узкий высокий ящик, выполнявший здесь функции стола. В центре импровизированного «столика» из застывшей парафиновой лужи торчал свечной огарок. Рядом лежал спичечный коробок, и стояла закопченная треснувшая колба от керосиновой лампы.

Мосол зажег свечку, потушил спичку накрыл слабый огонек колбой.

— Пожарная безопасность, — хмыкнул он, — за этим Метрострой у нас следит строго. Да ты садись-садись, Колдун. Рассказывай, чего пришел и к чему такая спешка?

Илья осторожно сел на шаткую табуретку. Мосол занял другую.

— Муранча роет завал на Пушкинской, — сказал он. — Скоро появится на ветке.

Мосол изменился в лице:

— Оба-на! А я-то думал, чего народ табуном попер с «Пушкинки»? Сначала шороху навели: говорят, прорвалась муранча, потом говорят — вроде нет, не прорвалась. А теперь вот оно как выходит. Поэтому, наверное, и Метрострой со своим комбайном возится теперь как проклятый.

— С каким комбайном? — не сразу въехал Илья.

— Туннелепроходческим. Видал машину в туннеле?

— Ну.

— Она здесь с Войны стоит. Когда строили нашу вторую — синюю — ветку, сразу хотели провести участок из ЦГБ на Театральную для третьей линии. Ее планировали протянуть от Военведа до Александровки. Но во время работ комбайн провалился в подземные пустоты. Достать не успели — Война началась. Короче, Метрострой откопал машину. Потом долго ремонтировал ее, приводил в рабочее состояние, собирал горючку.

— Зачем?

— Хотел, как было задумано, к красной ветке пробиться. На «Театралку» или, если очень повезет, — на Карла Маркса, прямо к вашим базарам. Это нам здорово расширило бы жизненное пространство. Да и еще один выход к «красным» не помешал бы. А то ворошиловцы и пушкинцы всю торговлю между ветками под себя подмяли.

— Вашего начальника поэтому Метростроем прозвали?

— Не-е, — замотал головой Мосол. — Он вообще-то реальный метростроевец. Потому и в туннелепроходческих комбайнах шурупит и как туннели рыть знает.

— Ну и что, запустил он свой комбайн?

— А ты думаешь, как мы с ЦГБ этот ход откопали? — Мосол кивнул на выход из каптерки — туда, где начиналось боковое ответвление со станции. — Комбайн-то заработал. Прорыл небольшой туннель и наткнулся на подземелья.

— Подметро?

— Ага! Теперь у Метростроя идея фикс: все ходы изучить, расчистить и пробуриться за город. Только… — Мосол понизил голос, — только мало кто теперь в подметро спуститься рискнет.

— Потому что люди там пропадают?

Мосол кивнул и вовсе перешел на шепот:

— Когда комбайн Метростроя пробил ход в подземелья, туда отправили группу разведчиков.

— И что?

— И все. И — с концами. Послали другую — тоже ни слуху, ни духу. А ведь с оружием были, с гранатами, опытные сталкеры, лучшие бойцы. С тех пор кто спускался в подземелья — уже не возвращался.

— Что, вообще никто не выходил?

— Вообще. Хотя нет, был один вернувшийся. — Мосол хмыкнул, вспомнив о чем-то. — Тютя.

— Приблажный?

— Он самый. Недавно дурачок пришел к нам — типа, проповедовать. Ну, мы его гнать не стали. Зачем обижать убогого? Да и развлечение какое-никакое. Посмеялись над ним немного, а он разобиделся и — шмыг в подземелья. С тех пор, как разведчики пропали, мы подметро закрывать стали, но Тютя засов на двери быстренько отодвинул и — поминай, как звали. Там все-таки не гермоворота. Да и кто знал, что найдутся желающие лезть туда из метро? Ушел, короче, один, со свечкой только. Никто за ним, конечно, не побежал. Думали все, кранты нашему Тюте. А он, прикинь, потом стучит с той стороны. Мы его впустили.

— После подметро Приблажный как будто совсем умом тронулся. Зато целехонький вернулся. То ли везет дуракам, то ли Тютя просто глубоко не спускался, а так, отошел чуток от входа, посидел в темноте и назад.

— И что рассказал Приблажный?

— Ничего нового, — пожал плечами Мосол. — Только проповеди свои идиотские читал, как будто конец света вот-вот наступит. Хотя его никто особенно и не расспрашивал. Что с Тюти взять-то? Он выдумывает больше, чем правды говорит. Потом Приблажный ушел. Вроде бы к вам, на красную на ветку подался. А мы вообще дверь в подметро досками заколотили. От греха подальше.

* * *

Илья задумался.

— Значит, про подземелья вам ничего не известно? — спросил он.

— Ну почему же ничего, — Мосол поежился, — кое-что известно. Говорят, в подметро слышали чей-то хохот и вопли.

— Звучит зловеще, — признал Илья.

— Сейчас еще зловещее зазвучит, — пообещал Мосол.

Его туго обтянутый кожей череп с глубоко запавшими глазами выглядел в тусклом свете свечи довольно устрашающе.

— Знаешь, что у нас рассказывают о подземельях?

— Что?

— Что там мертвецы на живых нападают.

— Че-го?

Илья вспомнил сельмашевскую страшилку о зомби подметро.

— А того! Мертвецов-то теперь как хоронят? Или вообще никак — если сталкер, к примеру, погибает. Или просто вытаскивают на поверхность, будто мусор.

Илья поморщился. Да, такие нынче похороны. Но своих Оленьку и Сергейку он все же схоронил иначе. По-человечески.

— Понимаешь, Колдун, мертвых выносят из-под земли, а не закапывают в нее, как было раньше, — продолжал объяснять Мосол. — Но человек, прожив столько времени под землей, и после смерти стремится туда же. Вот только могилы у него нет, а метро, к которому он привык, уже занято живыми. Поэтому мертвецы спускаются еще ниже.

— И каким же, интересно, образом? — не понял Илья.

— Не знаю, — отмахнулся от него Мосол. — Я же еще жив.

«В самом деле, — отчитал себя Илья. — Не задавай дурацких вопросов». Как мертвецы спускаются вниз?.. А как Оленька и Сергейка прошли с ним полметро?

— Короче, говорят, что мертвые вырыли под нашим метро свое. И не прощают, если их там беспокоят.

А вот это уже слишком! Илья только покачал головой:

— Их что, так много, что понадобилось строить целое метро?

— А ты подумай сам, сколько народу уже умерло после Войны. Скольких убили мутанты на поверхности. Сколько погибло от голода, болезней, ран и старости.

Наверное, немало. И все же такое объяснение Илью не устраивало. Такое объяснение больше смахивало на те неправдоподобные байки, которые рассказывали ему сельмашевцы. Ну да, все правильно: на красной ветке рассказывают страшилки о синей, а здесь — своя мифология. «Синие» пугают друг друга сказками о подметро.

Хотя… Илья вздрогнул от внезапной пугающей догадки. Хотя такие ли уж это сказки? Сапер ведь мертв. А он его видел. И видел именно здесь, неподалеку от ЦГБ и входа в подземелья.

Илье стало не по себе. Потом вдруг возникла еще одна неожиданная мысль. Если он видел Сапера, которого давно нет в живых, может быть, удастся увидеть и Оленьку с Сергейкой? Только ради этого стоило заглянуть в подземелья!

А впрочем, нет, их он увидит вряд ли. Даже если та чушь, которую несет Мосол, окажется правдой. Оленька и Сергейка похоронены в метро — там же, где они жили. И на Аэропорте их никто не потревожит. Так что им незачем спускаться ниже.

— В общем, Метрострой никак не может собрать новую команду разведчиков, — закончил Мосол. — Я слышал, он вроде бы даже на вашей красной ветке искал добровольцев.

— Искал, — кивнул Илья, вспомнив рассказ Казака. Они помолчали…

— Вот такие дела творятся, — со вздохом посетовал Мосол. Глаза его погасли. Голос стал глухим и отстраненным. — Мертвых выносят наверх, а они сами находят дорогу вниз. Синяя ветка ищет разведчиков на красной, а «красные» бегут спасаться на синюю. Насекомые перестают быть пищей, и сами начинают пожирать людей. Мир совсем свихнулся. Все миры сошли с ума…

«Какие все?» — не понял Илья. Но спросить не успел.

— Верхний, срединный и нижний миры сдвинулись с оси, которую разбила Война. Срединный мир, в котором раньше жили люди, стал верхним и наполнился кошмарами. Нижний опустился еще ниже и тоже, конечно, не сделался от этого более приятным местом. А срединный… Наш мир и наша жизнь теперь — метро. Со всеми вытекающими…

«Ерунда какая-то, — подумал Илья. — Верхний, срединный, нижний мир… Что за шаманские бредни?!»

— А ты сам-то как, Мосол, готов идти в подметро? — вернул Илья разговор в прежнее русло.

Мосол передернул плечами:

— Не хотелось бы, вообще-то. Очень не хотелось бы. Но если по-настоящему прижмет, то придется. Я Метрострою так и сказал.

— А ведь прижимает уже. По-настоящему прижимает.

— Так в том-то и дело, — с тоской проговорил жукоед. И повернулся на шум:

— А вот и Метрострой.

* * *

— Колдун? — В дверях каптерки действительно возникла седая голова Метростроя. — Ты здесь?

— Я-то здесь, — вздохнул Илья, — а вот Казак прийти не смог. И не сможет уже.

Метрострой понимающе кивнул:

— Ладно, побазарим с тобой сейчас. А ты, Мосол, — он повернулся к тощему автоматчику, — собирай всех, кто подписался на разведку.

— Так их же всего… — начал, было, тот.

— Сколько есть, столько и собирай, — оборвал его Метрострой. — И сам собирайся, если не передумал. Скоро выходим.

— Значит, уже, — почти простонал Мосол.

— Больше ждать нельзя, — отрезал Метрострой.

Жестом позвав Илью, он вышел из каптерки.

Метрострой направился в глубь уходящего вниз туннеля — туда, где виднелся силуэт подземного комбайна. Илья шел рядом.

Туннель весь оказался уставлен подпорками. Наверху тоже имелась крепь из досок и балок. Видать, не очень надежно было в этом ответвляющемся от метро послевоенном аппендиксе.

— Что, Мосол уже рассказал тебе паши сказки? — заговорил Метрострой.

— Рассказал.

— Ты им веришь?

— Не знаю.

— Не верь. Страшным сказкам верить нельзя, иначе они поверят в тебя. Тогда — беда.

Метрострой говорил с серьезным видом, но что он хотел этим сказать, Илья не понял.

— Страшные сказки уже овладели всей синей веткой, — пояснил Метрострой. — Люди бояться спускаться вниз. А выбора-то нет. И время уходит.

— Да, — спохватился Илья. — Муранча…

— Я все знаю, — взмахом руки остановил его Метрострой. — Рассказали уже. И про Казака с его командой, и про муранчу.

— Кто рассказал?

— Люди уходят с «Пушкинки». И все идут через нашу станцию. Хотя куда идти? Зачем? Идти-то все равно больше некуда, кроме как в подметро.

Метрострой немного помолчал. Затем заговорил снова:

— В «пушкинском» туннеле сейчас складывают большой костер. Говорят, это может задержать муранчу.

— Может, — подтвердил Илья. — На некоторое время.

Метрострой невесело усмехнулся:

— Эти глупцы готовы сжечь всю ветку и сгореть сами, лишь бы не спускаться в подметро.

Метрострой в сердцах сплюнул на плотно утоптанный земляной пол.

— И что теперь будет? — спросил Илья.

— Не знаю. Подземелий здесь боятся не меньше, чем муранчи. Но и муранча внушает ужас. Так что страх давит с двух сторон. И чтобы победить один страх, нужно преодолеть другой. Беда в том, что времени на борьбу со страхами почти не осталось.

— Неужели и сейчас нет желающих идти в подземелья?

— Есть, — пожал плечами Метрострой, — но их слишком мало даже для разведки.

— Но почему? — никак не мог взять в толк Илья. — Почему мало? Ведь муранча вот-вот прорвется на вашу ветку!

— А почему Казак так и не смог собрать нормального отряда, чтобы пробиться к муранчиной матке? — Метрострой вздохнул. — Видишь ли, жизнь под землей не идет нам на пользу. Люди начинают превращаться в крыс и стараются держаться подальше от любой опасности. Даже если удаление это иллюзорно. Я, сказать по правде, и сам был таким. До сих пор лично в разведке не участвовал. Всякий раз находил себе оправдания. Но теперь этот номер не пройдет. Муранча из некоторых крыс делает героев.

Он неожиданно остановился и пристально взглянул в лицо Ильи:

— А ты, Колдун? Ты останешься крысой или все-таки спустишься с нами в подземелья?

— Если бы я не собирался спускаться, меня бы здесь не было, — ответил Илья.

— Собственно, я так и подумал, — улыбнулся Метрострой, — но должен был убедиться.

* * *

Они вышли в самый конец туннеля. Здесь проход наглухо перекрывали сбитые друг с другом дощатые щиты, в нагромождении которых едва угадывалась махонькая калитка, также, впрочем, заколоченная досками.

Перед прочной деревянной стеной стояла футуристического вида машина, загораживавшая большую часть туннеля.

Неподалеку горел костер дозорных, и Илья смог разглядеть туннелепроходческий комбайн как следует.

Это был гусеничный агрегат с мощной силовой установкой, закрытой ржавыми стальными листами. Из его передней заостренной части выступал подвижный бур, густо усеянный резаками и сверлами. Похожая на бронекупол маленькая кабинка с узкими окошками, закрытыми многослойным противоударным стеклом, терялась в нагромождении металла.

Справа от кабины в свете костра поблескивала забранная мелкой решеткой подвижная фара — большая и мощная, напоминающая, скорее, прожектор. Какой-то жукоед менял вторую — такую же огромную, но разбитую вдребезги — фару-прожектор под смятой защитной решеткой с левой стороны кабины.

Сзади возились еще два человека, приспосабливавшие на кустарно изготовленную кормовую металлическую полку с креплениями объемные канистры, то ли заменявшие, то ли дополнявшие топливные баки, От комбайна сильно пахло соляркой и маслом.

Насколько было известно Илье, машина, перед которой он стоял, относилась к разряду передвижных буровых мини-комплексов, но сейчас, при осмотре железного монстра вблизи, уточняющее слово-приставка «мини» казалось крайне неуместным.

— Кто-то так сильно боится подземелий, что пытался сломать комбайн, — снова заговорил Метрострой.

— Как сломать? — удивился Илья.

— А вот так. Сегодня к буру прицепили бомбу и рванули.

— Ничего себе! — покачал головой Илья.

— Хорошо, все важные агрегаты закрыты сталью. Чтобы до них добраться — надо повозиться. И топливные баки — сняты. Проржавели насквозь. Я вместо них канистры использую. А бур — вот он на виду торчит. Если его повредить — от комбайна проку не будет.

— А куда ж охрана смотрела?

— Охрана? — Метрострой фыркнул. — Когда прошел слух, что муранча прорвалась, по ЦГБ такая орда пронеслась! В суматохе за всеми не уследишь. Да и половина моих охранничков тоже дернула с перепугу. Ну, вот кто-то и подсуетился. Подложил мину под шумок.

— Починить удалось?

— Да удалось, удалось, — отмахнулся Метрострой. — Диверсант наш в туннелепроходческой технике ни хрена не смыслит. Бур-то на твердую породу рассчитан, так что взрыв выдержал. Да и бомбочка была маломощная. Самоделка, видать, кустарная. Повредила пару-тройку резцов только да разбила фару. Слава богу, есть запчасти с других машин. Но пока я за ними сходил, пока вернулся…

Вот, значит, куда отлучался Метрострой. За запчастями для подземного комбайна. Илья еще раз осмотрел мощную машину.

— Слушай, Метрострой. Если такая штука может рыть туннели, она, наверное, сможет и заваливать их? — спросил Илья.

— Это ты к тому, чтобы обрушить туннель на Пушкинскую? — догадался Метрострой. — Предлагали мне уже такое. Но знаешь… Туннель туннелю рознь. Закупорить вот этот, к примеру, ход, — Метрострой обвел глазами туннель, в котором они находились, — можно влегкую. Между метро и подметро грунт мягкий, на подпорках, видишь, держится. Поочередно устроить несколько обвальчиков и отгородиться от муранчи — не проблема. А вот метро рушить — совсем другое дело. Там слой бетона — ого-го! А комбайн старый, машина может и не выдержать, если сверху начнут сыпаться обломки туннельных сводов. Это будет поопаснее бомбочки на буре, и я тут никаких гарантий уже дать не могу.

* * *

— Метрострой, — из-за комбайна послышался голос Мосла, — мы готовы.

За туннелепроходческой машиной стояло с полдюжины вооруженных «синих». С фонариками — пока еще выключенными — в руках.

И это вся разведка? Действительно, маловато оно как-то будет для обследования и тем более зачистки опасных подземных лабиринтов. Даже если учесть, что три жукоеда, возившихся с комбайном, тоже присоединятся к группе.

Присоединился только один из трех. Заменив левую фару, он вытер руки замызганной тряпкой, взял старенькую раздолбанную берданку и встал возле Мосла. Двое других «синих», крепивших канистры с топливом, закончив работу, молча убрались из туннеля. Илья вдруг обнаружил, что куда-то подевались и часовые, дежурившие у костра. Не осталось никого, кроме разведчиков. Да и у тех на лицах читалось сомнение и плохо скрываемое желание двинуть отсюда подальше. Ясно было: страх перед подземельями уже засел у «синих» в печенках.

Метрострой не стал испытывать судьбу и тянуть время. Ограничился краткой воодушевляющей речью:

— Комбайн возьмем с собой. Возможно, придется пробиваться через завалы. Да и вообще… на всякий случай… в качестве танка.

Речь эта, впрочем, никого особо не вдохновила, и Метрострой отдал простую, короткую и всем понятную команду:

— Оружие к бою.

— У меня оружия нет, — напомнил Илья. И обвел глазами разведчиков: — И фонарика, кстати, тоже. Может, поделится кто?

Никто делиться не спешил. Не тот случай и не то время. А требовать этого от своих и без того ненадежных бойцов в приказном порядке Метрострой не решился. Но из ситуации все же выпутался.

— Залазь в кабину, Колдун, — велел он. — Посмотришь пока, как с техникой управляться.

Илья без особого труда раскусил скрытый смысл слова «пока», прозвучавшего из уст Метростроя. Будут потери — будет и оружие, вот что оно означало.

Забравшись вслед за Метростроем под тесный купол туннелепроходческого монстра, Илья запоздало сообразил:

— Надо бы щиты в туннеле разобрать.

— Некогда возиться, — прозвучало в ответ.

Метрострой включил зажигание, дернул один рычаг, второй…

Машина взревела. Вспыхнули габаритные огни и мощные фары-прожекторы. Гулко зарокотал двигатель. Кабину затрясло.

Бур поднялся, словно танковая пушка, наводимая на Цель.

Массивная головка с вращающимися сверлами и резцами мелко вибрировала и подрагивала. Фары светили в дощатую стену, закрывавшую вход в подземелья. Работающий бур был направлен на пятно света.

В памяти вдруг всплыл рассказ Бульбы о дрезинщике Погремуне. Илья улыбнулся: может быть, этот туннелепроходческий комбайн как раз и является источником слухов о дрезине, которой не нужны рельсы и которая способна проезжать сквозь стены. Ну а Метрострой тогда, выходит, и есть тот самый Погремун…

Лязгнув широкими гусеницами, комбайн дернулся с места.

Бур вонзился в преграду. Во все стороны полетела щепа и труха.

Резаки, словно зубы пираний, изгрызли дерево за пару мгновений. В дощатой стене появился пролом размером с канализационный люк.

Метрострой двинул бур по кругу. Брешь расширилась. А еще секунду спустя комбайн, наехавший на преграду, развалил остатки деревянной стены.

Путь в подметро был открыт.

Глава 15

«БАЙБАКИ»

Комбайн сдал назад, освобождая проход. Метрострой заглушил двигатель, но свет оставил включенным. Фары-прожекторы били в темноту подземелья, освещая ближайший поворот. За поворотом ход расширялся и резко уходил вниз, куда свет уже не доставал.

Там царил плотный и вязкий, как смола, мрак. И лезть туда совсем не хотелось.

«А что, если это и есть та самая темнота, которая душит людей?» — подумал Илья.

В наступившей могильной тишине медленно-медленно оседала пыль, поднятая при падении дощатой стенки. Вооруженные разведчики осторожно заглядывали в рассеивающееся облако. Стволы и лучи фонариков шарили по сторонам.

В какой-то миг на границе света и тьмы Илья различил смутное движение. И как оказалось — не только он его заметил. Три бойца, уже вошедших в туннель, одновременно открыли огонь.

В чудовищной какофонии смешались разные звуки.

Короткая автоматная очередь.

И — ружейный залп.

И — практически в тот же миг — негромкий хлопок, треск, грохот…

Сверху посыпались глыбы, земля и глина. Своды обрушились. Туннель сложился. Пасть подземелья, наполненная густой слюной мрака, захлопнулась, поглотив тех, кто рискнул в нее войти. Остальные разведчики в ужасе шарахнулись назад.

Но это было еще не все. Сквозь шум падающих камней и осыпающегося грунта явственно прорвался звук, который Илья никак не ожидал услышать.

Откуда-то из тьмы подземелья послышались чьи-то воинственные вопли, дикие крики и нечеловеческий хохот. Жуткое многоголосье, от которого кровь стыла в жилах и волосы становились дыбом. Способны ли живые люди издавать такие звуки? Илья в этом сомневался. А вот мертвые…

Разведчики отступили за комбайн и, кажется, намеревались задать стрекача.

Метрострой выматерился.

Страха в его голосе Илья не расслышал. Только отчаяние.

А в следующий миг, взревевший двигатель подземной машины заглушил все прочие звуки. Комбайн ринулся на штурм завала. Вращающийся бур вгрызся в обвалившуюся породу и принялся за работу, для которой был предназначен.

Пыль стояла столбом, дым висел коромыслом. В стороны, на кабину и за корму летели земля и измельченная порода. Рыхлый завал поддавался легко. На месте старого хода в подземелья комбайн прорубал новый, углубляясь все дальше, все глубже…

Метрострой, похоже, готов был намотать на сверла бура любого призрака или зомби, который встанет у него на пути.

Впрочем, и позади работающей машины стоять сейчас тоже было довольно опасно: густое крошево, которым плевался комбайн, смело бы с ног любого.

«Интересно, — подумал Илья. — Если подметро действительно принадлежит мертвецам, смогут ли они утащить к себе целый туннелепроходческий комбайн?» Это скоро предстояло выяснить. И то, принадлежат ли подземелья мертвым, и то, смогут ли…

Земляная масса под буром, наконец, рассыпалась. Гусеницы выпихнули в пустоту слой грунта.

Есть! Проход пробит! Снова!

Метрострой заглушил мотор.

Илья тщетно пытался хоть что-то разглядеть в пыльной взвеси, вившейся в свете включенных фар. Слава богу, фильтры кабины не пропускали пыль внутрь. И, слава богу, пыль постепенно рассеивалась.

Рассеялась. Вроде бы…

Лучи фар упирались в стену, покрытую какими-то темными пятнами.

Они находились на территории подметро. С метро их теперь связывал лишь ненадежный свежепрорытый и продавленный комбайном туннель без укрепляющих подпорок. Туннель, который мог обвалиться в любую минуту.

Метрострой вынул пистолет и выбрался из машины. Илья тоже покинул кабину. Пыль еще не осела окончательно. Слезились глаза, першило в горле. Откуда-то сверху сыпалась земля.

Надсадно кашляя, Метрострой подошел к освещенной фарами стене. Кроме странных темных пятен, на ней угадывались пулевые отметины. Судя по всему, именно сюда легла автоматная очередь погибшего под обвалом стрелка.

Илья ткнул пальцем в одно из пятен. На ощупь — что-то липкое, покрытое пылью. А на цвет — вроде бы как красное.

— Кровь? — пробормотал Метрострой, осматривавший другие пятна. — Это же кровь! Причем еще не спекшаяся. Похоже, мы подстрелили призрака.

Метрострой улыбнулся.

Что ж, это многое меняло. Россказни о мертвецах оказались всего лишь очередными байками. Судя по всему, в подметро обитали не бестелесные духи и не зомби с мертвыми тромбами в венах и артериях, а другой враг — из живой плоти и крови. А значит, все было не так страшно.

«Ну, наверное, не так…» — мысленно поправил себя Илья. Все-таки пока не известно, кто именно обрушил туннель.

— Раненый уполз сам, или его кто-то утащил, — продолжал Метрострой. — Во-о-он туда…

Метрострой указал на кровавую дорожку, ведущую из освещенного пространства к ближайшему ходу.

— Похоже, кровь из него хлестала, как из свиньи. Вряд ли теперь этот подранок, кем бы он ни был, сможет уйти далеко. Нужно догнать его и все выяснить. Колдун, — Метрострой повернулся к Илье. — Зови людей. Объясни, что мертвых здесь нет. Только живые. Живые и… — Метрострой оскалился в хищной улыбке, — …и раненые.

* * *

Убедить разведчиков зайти в подметро стоило немалого труда. Но когда они своими глазами увидели кровь на стене, все стало проще. Мосол сбегал обратно на ЦГБ и сумел привести наскоро собранную подмогу. Заодно выяснилось, что заградительный костер в «пушкинском» туннеле уже почти готов и «синие» смогут задержать муранчу, даже если та прорвется с красной ветки. Какое-то время для разведки подметро имелось.

Значительно увеличившийся отряд разведчиков двинулся по отчетливому кровавому следу. Следопыты и стрелки шли впереди. Дорогу освещал комбайн, ехавший за их спинами. Подземелья заполнил лязг гусениц и рокот мотора. Вооруженная группа готова была в любой момент вступить бой.

Чтобы не заблудиться в запутанном лабиринте, на поворотах и развилках они ставили метки заранее припасенными угольками.

Отряд подземных сталкеров уходил все дальше и дальше. Илья осматривал туннели из кабины комбайна. Подземелья не были похоже на метро. Да и вообще на творение рук человеческих они походили мало. Извилистые с гладкими стенками ходы, то расширяющиеся, то сужающиеся… Подметро состояло из множества пещер, пересекающихся друг с другом и уходящих все глубже, глубже. Хотя кое-где встречались норы и ответвления явно искусственного происхождения. Такие мог бы, наверное, вырыть суслик размером с человека.

— Ну и что за байбаки тут живут? — озадаченно пробормотал Метрострой, когда они проезжали мимо очередной дыры, зияющей в стенке широкого хода. — Тоже какие-нибудь мутанты?

О том, что в подземелье якобы хозяйничают мертвецы, никто больше не вспоминал.

Подранка они обнаружили в одной из «сусличьих» нор. Именно туда уводил кровавый крап на полу.

Загонять машину в тесный лаз и расширять его Метрострой не стал. Он остановил комбайн и выключил двигатель.

Пока Метрострой и Илья вылезали из машины, с полдесятка вооруженных бойцов, освещая себе путь фонариками, вошли в нору и вскоре вытащили оттуда… Можно было бы, конечно, назвать «это» человеком. Но язык как-то не поворачивался.

Согнутая спина, сутулые плечи. Какие-то вонючие заплесневелые лохмотья вместо одежды. Босые, грязные до черноты ноги, такие же черные от въевшейся грязи длинные жилистые руки с обгрызенными ногтями. Косматые волосы. Заросшее до бровей и покрытое заскорузлой коростой лицо. Гнилые зубы…

Простреленное плечо туго замотано тряпкой — набухшей от крови и тоже грязной настолько, что заражение чужаку было обеспечено почти со стопроцентной гарантией. Впрочем, вряд ли ему суждено было помереть от заражения. Ослабевшее от потери крови существо еле-еле шевелилось. Судя по всему, грохот комбайна распугал его сородичей, поэтому никто не попытался ни спасти, ни добить раненого.

Обитатель подземелья сидел привалившись костлявой — почти как у Мосла — спиной к холодной стене подземного хода и озирался затравленным взглядом загнанного зверя. Скрючившись и придерживая простреленную руку здоровой, он тихонько поскуливал от боли и страха. В самом деле, чем-то это жалкое подобие человека напоминало сейчас суслика. Больного и умирающего.

— Байбак он и есть байбак, — скривившись, пробормотал Метрострой. И незамедлительно приступил к допросу: — Эй, байбак, слышишь меня?

Незнакомец продолжал скулить, ничего не отвечая. Метрострой легонько наподдал ногой под выступающие сквозь лохмотья ребра.

«Байбак» взвизгнул, вжался в стену.

— Я спра-ши-ва-ю, ты ме-ня слы-шишь? — по слогам повторил вопрос Метрострой.

Скулеж не прекратился, однако пленник часто-часто закивал.

— Ага, стало быть, и слышишь, и понимаешь, — удовлетворенно кивнул Метрострой. И повысил голос: — А? Понимаешь? Отвечай!

— Да-да-да, — в такт судорожным кивкам «задакал» пленник. — Понимаю, понимаю, понимаю. Только не бейте, не бейте, не бейте. Не надо, не надо, не надо.

— Говорящий байбак! — хихикнул стоявший поблизости Мосол. — Супермутант!

— Я сейчас буду задавать тебе вопросы. Ты будешь отвечать, — снова обратился к пленнику Метрострой. — Все ясно?

— Ясно, ясно, ясно…

— Ну, тогда начнем. И начнем мы с самого начала. Итак…

Они начали. Разведчики притихли. Метрострой спрашивал. «Байбак» отвечал на вопросы.

Илья внимательно слушал…

* * *

Война загнала под землю не только добропорядочных горожан. И спасением стало не только метро.

Теплотрассы, канализация, старые подвалы и забытые всеми, не обозначенные ни на одной городской карте полузаваленые ростовские катакомбы давно были заселены бездомными бродягами. Здесь бурлила своя жизнь, незаметная на поверхности. И здесь норой случались свои открытия.

Именно бомжи отыскали подземные провалы, ведущие в неисследованные лабиринты. И именно они использовали их в качестве убежища, углубляясь все дальше. И они же укрылись в обнаруженных подземельях, когда началась Война.

Выходы на поверхность завалило взрывами. Десятки, сотни бомжей оказались замурованными заживо после первого же ракетного удара. Многие в тот момент были пьяны, и похмелье их было тяжелым.

Но жить хочется всем. Ростовским бомжам жить хотелось тоже. И неприхотливые отбросы общества смогли приспособиться к новой жизни.

Воздух в подземелья попадал. Смерть от жажды бродягам тоже не угрожала: в нижних ярусах подземелий имелись подземные источники, сверху просачивались грунтовые воды, более-менее очищенные естественной фильтрацией. Даже проблема голода оказалась решаемой: крысы, мох, плесень, насекомые, которых тут, правда, не разводили, как на синей ветке, а просто собирали.

Было и кое-что еще.

— Живность… там… внизу… — Раненый «байбак» указал грязным крючковатым пальцем куда-то себе под ноги. — В воде… в колодцах…

Лучше объяснить он то ли не умел, то ли не хотел. Судя по всему, «живностью» пленник называл обитателей подземных водоемов, которых бомжи ловили через какие-то специально пробитые колодцы.

Добиваться от него вразумительных ответов с каждой минутой становилось труднее. «Байбак» говорил все тише и все менее внятно. Рассказ становился отрывистым и сбивчивым. Пленник начинал отключаться. Что, впрочем, неудивительно: кровопотеря у него была просто катастрофической.

Метрострой торопился узнать побольше, то и дело приводя пленного в чувство при помощи болезненных тычков. Он узнавал…

Своих мертвых бомжи не хоронили. Умерших они отправляли в последний путь через желудки живых. Правда, убийств в целях каннибализма вроде бы не практиковалось. Опять-таки — если верить «байбаку»… А что там было на самом деле — кто знает. Удалось выяснить также, что группы, семьи и кланы бомжей образовали в изолированных подземельях единый закрытый социум, членам которого вообще не требовалось выходить на поверхность. Потому, собственно, обитатели подметро ни разу не попадались на глаза остальным выжившим ростовчанам. Ни на земле, ни под землей.

Так продолжалось до тех пор, пока метро не соединилось с подметро.

Рассказ пленника оборвался. «Байбак» умер.

Окончательно убедившись в том, что бродяга больше не подает признаков жизни, Метрострой повернулся к своему отряду.

— Идем дальше, — распорядился он. — Дорогу помечаем. Держимся вместе. Смотрим в оба. «Байбаки» могут напасть откуда угодно.

Прозвище это как-то сразу и легко приклеилось к жителям подземелья.

* * *

Бомжи-«байбаки» действительно устроили незваным гостям горячий прием, развязав в подметро настоящую партизанскую войну. Илья начал понимать, как и почему пропадали предыдущие разведгруппы.

В одном туннеле неожиданно разошедшийся под ногами пол поглотил сразу двух бойцов. В другом в похожую ловушку чуть не угодил комбайн. Однако машина оказалась слишком велика для разверзшейся под гусеницами ямы. В следующем туннеле несколько одновременных и явно рукотворных обвалов расчленили группу. Если бы не туннелепроходческий комбайн, рассеянный по запутанным ходам и пещерам, отряд был бы перебит по частям. Но Метрострой быстро пробил дорогу через завалы и вновь собрал разведчиков в единый кулак.

Несколько раз из боковых ответвлений людей и комбайн забрасывали камнями и обстреливали из стволов, добытых, по всей видимости, у ранее пропавших разведгрупп.

Потери, конечно, были, однако не очень большие. Зато ответный огонь разведчиков всякий раз обращал «байбаков» в бегство. Противник отступал, оставляя убитых и раненых.

В целом операция по зачистке подметро проходила успешно. Во-первых, отряд Метростроя был многочисленней предыдущих разведывательных групп. Во-вторых, туннелепроходческий комбайн позволял быстро пробиваться сквозь любые преграды, возводимые противником. В-третьих, людьми Метростроя двигал страх перед муранчой. Ну и самое главное: разведчики уже знали, что в подземельях они имеют дело не с призраками и не с ходячими мертвецами, а с врагом, которого можно убивать.

Преследуя «байбаков», а может быть, просто гоня их перед собой, побеждая в скоротечных стычках и перестрелках, сметая хлипкие заслоны и прорываясь сквозь засады, разведчики спускались все глубже в земные недра.

Пару раз они попадали в туннели, по стенам и полу которых откуда-то сверху — вероятно, из полузатопленной красной ветки — струилась вода. Однажды — где-то уже в нижних ярусах подземных лабиринтов — наткнулись на небольшое отверстие в полу, неплотно прикрытое тяжелой каменной плитой. Под плиту тоже затекала вода и низвергалась вниз. Это не было очередной ловушкой: в такую узкую дыру не провалился бы даже ребенок. Скорее всего, нехитрое сооружение являлось частью дренажной системы или было одним из предназначенных для подземной рыбалки «колодцев», о которых упоминал пленный «байбак». А может быть, и тем, и другим сразу.

Вскоре отряд добрался до широкого входа в большую пещеру. Именно здесь и состоялась последняя и самая яростная битва.

Фары высветили сложенную из камней баррикаду, за которой укрывались обитатели подметро. Большая их часть была безоружна. Тем не менее, на этот раз они не ограничились обычными наскоками из темноты боковых туннелей, а выступили в открытую. Похоже, бомжи вознамерились остановить чужаков перед пещерой.

«К чему такая безрассудная самоотверженность? — гадал Илья. — Что у них там спрятано? Гномьи сокровища, что ли?»

С террас, нависавших над входом в пещеру, на разведчиков обрушился град камней. Из-за баррикады загремели выстрелы. Пули и булыжники звякали о борта, гусеницы и передок комбайна. Правая фара погасла.

В ударопрочном, но, увы, не пуленепробиваемом стекле кабины появилось сквозное отверстие с паутинкой трещин.

Однако Метрострой не стал отводить машину в укрытие. Яркий свет уцелевшей фары-прожектора слепил противника. При этом бомжи, защищавшие туннель, были как на ладони.

Разведчики тоже открыли огонь…

В общем-то, исход этого боя был предрешен с самого начала. Большую часть «байбаков» они перестреляли, как в тире. Остальные разбежались с позиций, комбайн проложил проход сквозь заваленную трупами баррикаду.

Разведчики вошли в пещеру…

* * *

Метрострой заглушил двигатель, но свет гасить не стал.

Подземный зал, который так яростно защищали «байбаки», оказался не просто большим. Он был поистине огромным. Здесь, наверное, могли бы разместиться сразу три, а то и все четыре станции ростовского метрополитена.

Своды и неровный пол пещеры были усеяны сталактитами, сталагмитами и сросшимися колоннами сталагнатов. В свете мощной фары и в лучах фонарей сверкали капли воды и кристаллики минеральных солей. Стены с выступающими террасами и карнизами казались припорошенными инеем. Соляной снег блестел на причудливых наростах.

Красота пещеры была притягивающей и пугающей одновременно.

В самом конце просторного вытянутого зала угадывался то ли заваленный, то ли замурованный проход.

Разведчики разошлись по пещере. Люди негромко, но возбужденно переговаривались. Фонари рубили мрак. На лицах появились улыбки.

Никто больше не нападал из темноты, никто не стрелял, не обрушивал своды, не раздвигал пол, не стрелял и не швырялся камнями. Подметро принадлежало новым хозяевам. И новые хозяева вольны были делать с ним все, что заблагорассудится.

Энтузиазм рос буквально на глазах. Голоса становились громче и увереннее, улыбки — шире, лица — счастливее.

— Невероятно! — пробормотал Илья. — В такие пещеры можно переселить все ростовское метро!

— Да, — согласился Метрострой, — жизненного пространства здесь более чем достаточно.

Они выяснили главное: подметро вполне годилось для того, чтобы укрыться в нем от муранчи и переждать нашествие опасных тварей.

Илья вспомнил об Оленьке и Сергейке. Не зря их голоса указывали ему дорогу сюда.

— Что ж, новый дом у нас есть, — тряхнул головой Метрострой. — Будем считать, программа-минимум выполнена.

Минимум? Илья вопросительно посмотрел на него.

— А какова программа-максимум?

Метрострой усмехнулся.

— Эти подземные лабиринты должны ведь куда-то вести?

— Ну, наверное.

— Так может быть, они выведут нас из Ростова!

— Было бы неплохо. Безвылазно жить под муранчиной колонией, обосновавшейся наверху на неопределенный срок, — не самый лучший вариант, но…

— Но если подземелья не выходят за пределы города?

— Тогда мы сами проложим себе путь. — Метрострой многозначительно похлопал ладонью по рычагам комбайна. Так хлопают по плечу верного друга.

Ну да, действительно… С туннелепроходческой-то машиной — почему бы и не попытаться? Благо топливо еще есть…

— А для начала посмотрим, что скрывается за той вон стеной. — Метрострой направил яркий сноп света на закрытый проход в конце зала.

— Похоже, он был все-таки не завален, а замурован.

— Может быть, там нас ждет прямая дорога из города, а, Колдун?

«Вряд ли, — подумал Илья. — Какой смысл „байбакам“ перекрывать эту дорогу? Хотя с другой стороны… Если они приспособились безвылазно жить под землей, зачем им вообще выходить на зараженную поверхность? Тем более что ни противогазов, ни защитного снаряжения у бомжей нет».

А сердце вдруг заныло от неприятного предчувствия. Стены ведь на такой глубине просто так не строят. Однако желание узнать, что находится за пещерой, оказалось сильней смутной тревоги.

Метрострой снова запустил двигатель и двинул машину вперед.

Разведчики расступились и что-то радостно закричали, размахивая руками.

Комбайн, словно танк, полз вперед, сминая широкими гусеницами толстые, но хрупкие наросты сталагмитов, обламывая куполообразной крышей острые концы сосулек-сталактитов, круша неровные сталагнатические колонны.

Мощная машина легко прокладывала путь к замурованному проходу. Поднятый бур уже вращался с бешеной скоростью. Высвеченная фарой мишень-пятно на неровной стене, в которую должны были вонзиться крутящиеся сверла и резаки, становилась вся более четкой. Уже можно было различить на ней каждую трещинку, каждый бугорок.

Бур коснулся стенки.

Щебень, грохочущий по металлу, пыльное облако, накрывшее кабину, визг в ушах…

Туннелепроходческий комбайн делал свою работу.

Глава 16

ЖИВНОСТЬ

Вопреки ожиданиям Ильи, закрывавшие проход глыбы не посыпались сразу. Стена оказалась толстой и сложенной на совесть. По крепости она, наверное, мало в чем уступала скальному монолиту.

Массивные камни один за другим раскалывались под натиском бура и выпадали из кладки, но за ними крылся новый слой.

Метрострой водил буром вверх-вниз и из стороны в сторону, расширяя пролом. Гусеницы трамбовали каменное крошево, машина вгрызалась в стену, но стена никак не желала рушиться.

Илья снова заволновался. Зачем кому-то понадобилось с таким маниакальным упорством закладывать подземный ход? Или, может быть, кладки вообще не существует, а перед ними — причудливое расслоение обточенных водой минералов, которые лишь создают иллюзию замурованного прохода? И на самом деле комбайн пытается прорубиться через цельную породу.

Но нет. Никакой иллюзии, никакой ошибки…

Упорно державшаяся стена, наконец, сдалась. Вся сразу.

Бур выворотил изрядный кусок кладки и ушел в пустоту, а секунду спустя комбайн обвалил оставшуюся преграду.

Стена рухнула.

Исчезла.

Совсем.

Более того — исчезло все вокруг. Пробивавшийся сквозь пыльное облако луч фары-прожектора судорожно мазнул по сторонам и не смог ни за что зацепиться. В пустоте, в которую они въехали, не было ни сводов, ни стен, ни пола.

Было только необъятное пространство, размеры которого не поддавались воображению.

Осыпающийся грунт увлек комбайн куда-то вперед и вниз. Илья вдруг в ужасе понял: они про-ва-ли-ва-ют-ся!

В ничто! В никуда!

— Что за хрень?! — Метрострой врубил на полную мощность задний ход.

Вовремя! Успел! Едва-едва.

Широкие цепкие гусеницы с грехом пополам, но все же втянули их обратно в пролом.

Метрострой выключил двигатель. Вытер испарину со лба.

Выдохнул.

Выматерился. Длинно и витиевато.

Сзади к зияющей бреши осторожно подтягивались разведчики. Никто больше не разговаривал, не кричал и не радовался. Никто вообще не шумел. В наступившей тишине был слышен только шорох скатывающихся вниз камней и…

Илья прислушался. Плеск? Точно, плеск воды, в которую эти самые камни падали…

Метрострой опустил подвижную фару-прожектор так низко, как это было возможно. И действительно, луч света отразился от водной глади. Черной, как деготь. Неподвижной, невозмутимой, никогда не тревожимой ветром. До освещенного пятна едва доходили круги от упавших камней.

В темноте водное пространство казалось бескрайним. Что это? Подземное озеро? Или, быть может, целое море? На такой глубине под землей могло быть что угодно. Все, кроме выхода на поверхность.

Проложить путь за город теперь точно не получится. По крайней мере, в этом направлении.

— Ладно, нечего аккумулятор сажать, Помрачневший Метрострой погасил свет. — Пойду гляну, что там. — Он выбрался из машины.

Илья последовал его примеру. Без света мощной фары-прожектора в пещере, и особенно за ее пределами, сразу стало жутко. Фонарики разведчиков светили неярко и скудно, и окружающая темнота в их слабых лучах казалась еще более густой и зловещей.

Метрострой тоже включил фонарик и приблизился к пролому. Илья остался возле машины, присев на стальной лист, прикрывавший гусеницу. Он уже видел достаточно, чтобы понять: ловить там нечего. На туннелепроходческом комбайне через подземный водоем не переплывешь.

К пролому приблизились еще несколько человек. Разведчики что-то обсуждали, но говорили тихо, опасливо озираясь вокруг. Словно боялись, будто от громкого звука вся пещера может уйти под воду.

Метрострой встал у самого обрыва. Скатил ногой камень.

Внизу раздался стук и отчетливый всплеск. Метростроя что-то заинтересовало. Вот он посветил фонариком куда-то в воду, пытаясь там что-то рассмотреть. Вот, кажется, что-то заметил. Нагнулся…

И вдруг вскрикнул, отскакивая от края обрыва. И…

И уже не успевая отскочить.

В качнувшемся из стороны в сторону свете метростроевского фонарика Илья успел заметить, как что-то широкое, плоское, словно расплющенная рука, и блестящее от влаги метнулось над обрывом. Обвило ногу Метростроя.

Что это было? Щупальце? Лапа? Хвост? Липкий язык-капкан, как у жабоголовых? Или тело огромного червя?

Или змеи?

Этого Илья разглядеть уже не смог.

Все произошло за доли секунды. Метрострой дернулся, пытаясь вырваться. Еще раз коротко и отчаянно вскрикнул.

Но живое лассо, захлестнувшее его ногу, уже тащило добычу вниз. Светящийся фонарик, кувыркаясь, полетел в воду. Над краем обрыва мелькнула седая голова. Еще один всплеск. И все. И словно не стоял человек над обрывом.

* * *

Смерть Метростроя словно пробудила какие-то скрытые силы. Водная гладь внизу взбурлила. Тьма ожила. И тишины больше не стало.

Пещеру наполнили всплески, шум водяных струй и капель, стекающих с неведомых существ, что выползали из глубин и карабкались наверх, незнакомые, шипящие, поцокивающие и чмокающие звуки…

А вместе с этими звуками поднималось призрачное мертвенное свечение. Что-то слабо фосфоресцировало в темноте, извивалось, двигалось, приближалось… Но что именно — разобрать было невозможно. Илья видел лишь отдельные светящиеся точки, пятна и полосы.

Потом фонари разведчиков выцепили блеск влажной, лишенной пигментации кожи и белесые панцирные пластины.

«Живность!» — промелькнуло в голове. Так вот о чем говорил пленный «байбак»!

Илья нутром чуял: ЭТО не менее опасно, чем твари, господствующие на поверхности.

Не прошло и нескольких секунд, а обрыв и пролом над ним шевелились как живые. Словно многопалая рука великана тянулась через брешь в пещеру с людьми. Словно неведомый бур с извивающимися резаками сверлили темноту с той стороны.

Из кромешного мрака на них наползали обитатели подземных вод. Неведомые существа надвигались сплошной волной. Лезли по полу, стенам и потолку, переваливались друг через друга.

Кто эти водяные чудовища? Жертвы минувшей войны, порожденные ускоренными мутациями? Твари, мутировавшие задолго до ее начала из-за десятилетиями просачивающихся вниз отходов из канализационных стоков? Или просто неизвестная науке древняя фауна подземных реликтовых озер и морей?

Илья этого не знал. Да и какая разница, кем были эти твари? Достаточно того, что они являлись угрозой, материализовавшейся прямо из тьмы. Угрозой смертельной и, похоже, уже неотвратимой.

Лучи фонарей метались по стенам и сводам. Перепуганные, лишившиеся командира и разума разведчики что-то кричали, матерились и просто выли от ужаса. Люди, роняя фонарики, хватались за оружие. И, подбирая фонари, теряли оружие.

Кто-то сломя голову бросился из пещеры. Кто-то открыл огонь. Несколько пуль звякнуло по стальной обшивке туннелепроходческого комбайна. Под сводами и у стен взвизгнули рикошеты. Брызнула осколками и рассыпалась колонна ближайшего сталагната. Откололись и с грохотом рухнула вниз пара сталактитов.

В ярких всполохах выстрелов по стенам прыгали жуткие тени существ, которые, казалось, способны существовать только в воспаленном воображении сумасшедшего. Однако они находились здесь. И сейчас. Впереди. Нет, уже вокруг.

Близко, совсем рядом!

Стрельба усилилась, но она не могла остановить вырвавшихся из заточения тварей. В огненных вспышках и в нервном свете фонарей глаз выхватывал отдельные сегменты извивающихся тел, щупалец, бесцветных хитиновых панцирей, однако полностью разглядеть хотя бы одну тварь по-прежнему не удавалось. И, наверное, это к лучшему. По крайней мере, Илья не был уверен в том, что ему хочется знать, какие порождения мрака их сейчас атакуют.

Дикие крики ужаса сменились воплями боли. Ворвавшиеся в пещеру твари уже начали пожирать людей. Люди разбегались. Никто больше не пытался обороняться.

Первым побуждением Ильи тоже было БЕЖАТЬ. Вместе со всеми или самому по себе. Спрыгнуть с комбайна и драпать прочь со всех ног. Куда угодно, лишь бы поскорее убраться отсюда, из этого кошмара.

Усилием воли Илья все же сдержал себя — не превратился в испуганного зверька, остался человеком.

Далеко ли он убежит по незнакомым подземельям без фонаря и без оружия?

А между тем и им тоже заинтересовалось какое-то чудище. К комбайну рывком приблизился мертвенный свет живого светильника. Что-то шевельнулось под гусеницей машины.

И тело само выбрало верное решение. Илья бросился в кабину. Пожалуй, только там сейчас было единственное более-менее надежное укрытие.

Он ввалился внутрь, захлопнул за собой дверь. А в следующий миг в стальную створку впечаталась бросившаяся следом тварь.

Тупой влажный удар снаружи. И еще один, и еще… И опять.

Тварь оказалась упрямой. Размазывая пятна густой слизи по ударопрочному стеклу, она колотилась в дверь минуту, другую… От ударов массивного тела, которого Илья даже не видел, сотрясалась вся кабина.

Когда тварь, наконец, оставила комбайн в покое, никто уже не кричал и не стрелял.

Фосфоресцирующее свечение блекло. «Живность» расползалась по пещере и словно тушила свои светильники.

Теперь отовсюду доносились смачное чавканье, сосущие звуки и жуткие хрипы. Обитатели подземелья пожирали добычу, и, кажется, своих сородичей-подранков, подстреленных людьми, — тоже.

Некоторое время свет оброненных разведчиками фонариков выхватывал из темноты фрагменты отвратительных тел. Туловища были крупные, бесцветные, склизкие. По высвеченным частям трудно было даже предположить, каким существам они могут принадлежать. Ясно было одно: свет не отпугивает, а привлекает тварей.

Впрочем, их пляска на свету продолжалась недолго. Фонарики с хрустом раскалывались в челюстях монстров, под их брюхами и лапами и гасли один за другим. Пока не потухли все.

После увиденного Илья поостерегся включать фару-прожектор. Даже его подземному танку не выдержать массированной атаки всей подземной «живности».

Посидев в кабине с Метростроем и понаблюдав за его работой, Илья убедился, что управлять тоннелепроходческим комбайном не так уж и сложно. Но далеко ли он сможет уехать в кромешном мраке? Выберется ли из пещеры? И куда отправится потом?

Одному в запутанных лабиринтах подметро и со светом-то сложно найти дорогу. Все равно пришлось бы вылезать из машины, чтобы рассмотреть оставленные на стенах угольные метки. А покидать кабину, когда снаружи творится такое, — это чистой воды самоубийство.

* * *

Илья смотрел потухшими глазами в узкие черные окна. Ситуация была — паршивей некуда. Страх, одиночество, безысходность и отчаяние переполняли душу.

Вокруг — непроглядная тьма. Во тьме — копошащаяся смерть. В голове — мрачные мысли.

И — полная, абсолютная безнадега. И отсутствие смысла в дальнейшем трепыхании.

Раньше смысл жизни для него заключался в Оленьке и Сергейке. Но они погибли. Тогда смыслом существования стало отшельничество и месть мутантам. Однако оказалось, что одному в этом мире не выжить и всех мутантов не истребить.

Позже желание жить подкрепляла надежда на подземелья «синих», на побег-исход из метро, на спасение тех, кто еще остался. А что сейчас? Сейчас — только пустота. И ничего больше. Никакой надежды. Вообще.

Люди — последние люди этого города и, возможно, всего мира, укрывшееся под землей сообщество метрожителей, беспомощной частицей которых стал теперь и сам Илья, — обречены. Идти им и ему больше некуда. Спасаться — негде. Надеяться не на что.

Люди оказались зажатыми меж двух огней. Сзади и наверху — муранча и зараженный, непригодный для жизни человека город. Впереди и внизу — омерзительные, жуткие подземные создания и непреодолимая водная преграда. Муранча пробивается сквозь завал в метро, а может быть, уже пробилась. «Живность» расползается по подземельям. Клещи сжимаются. И скоро раздавят. Всех.

Так зачем тогда вообще продлевать бессмысленную агонию?

Илья вздохнул. Не проще ли выйти из комбайна и быть сожранным какой-нибудь тварью, которую он не сможет даже разглядеть?

Медленно-медленно он протянул руку к двери. Коснулся ручки.

И отдернул пальцы.

Нет, так умирать — слишком страшно. Если бы у него был пистолет, он бы застрелился без колебаний. Это еще ничего, это можно. Сам у себя жизнь отнимаешь, и быстро: раз! Но никакого оружия в кабине нет. А выйти из машины… Это все-таки выше его сил. К этому он пока не готов. Может быть, потом. Может быть, чуть позже.

— Оленька, Сергейка… — шепча одними губами, позвал он.

Нет ответа. А так хочется. Так нужен их ответ. Сейчас — как никогда.

— Оленька? Сергейка?

Молчание.

Шуршание во мраке…

А вот звука родных голосов не слышно. Раньше жена и сын легко заговаривали с ним в темноте. И он тоже без особых усилий завязывал с ними беседу. Как хорошо и просто было раньше. Когда трудно — он задавал вопрос, они отвечали. Или просто успокаивали. Раньше… так было раньше…

— Оленька! Сергейка! — Почти беззвучно прокричал он. Можно, оказывается, кричать и так.

Громыхнул стальной лист. Кто-то заполз на купол кабины. Грузное тело невидимой твари обвило бур. А может быть, на комбайн влезло сразу несколько подземных монстров?

Машина качнулась под навалившейся тяжестью, задрала корму и уткнулась носом в землю. Какие же гиганты должны были ее облепить!

— Оленька… — умолял Илья. — Сергейка… Да что же это такое-то, а?!

Почему? Ну почему они молчат, когда ему необходимо их услышать?! Почему больше не желают разговаривать с ним?

И — самое главное «почему»…

Почему Оленька и Сергей дали ему ложную надежду? Зачем обманули?

Зачем отправили на синюю ветку и в эти проклятые подземелья?

Почему, Оленька? Зачем, Сергейка? Мертвецы хранили молчание.

— Но ведь это же вы… — обиженно простонал-подумал Илья.

И тут же устыдился своих мыслей. По какому праву он пытается упрекать сейчас жену и сына? В чем и за что? За то, что они привели его сюда? Но было ли это так на самом деле? Ведь он шел своими ногами, ну а то, что творилось при этом в его голове…

Не в голове, нет! Голоса звучали извне, из темноты. Но не потому ли, что темная мгла наполняла и его рассудок тоже?

Илья почувствовал, что начинает путаться в собственных мыслях. Он понял: настало время разобраться с этим. Раз и навсегда.

«Погоди, погоди. — Не имея больше возможности говорить с семьей, Илья обратился к себе самому. — Ты ведь знаешь: они мертвы. Ты слишком долго не желал с этим мириться… Слишком долго этому сопротивлялся. Но все-таки ты понял это. Там, на Пушкинской, когда стал свидетелем смерти матери и ребенка. Другой Ольги и другого Сергея.

Когда имена одних умерших помогли окончательно упокоиться другим.

Нет, Оленька и Сергейка ни в чем не виноваты. И никогда не были виноватыми. Не они вовсе вели тебя сюда. Ты сам. Ты все это время вкладывал в их уста собственные мысли, сомнения, переживания и страхи. Так тебе было проще, так легче было предаваться самоутешению, самоуспокоению… Самообману. А теперь пришло время, когда ложь самому себе больше не приносит пользы. Наступил момент, когда необходимо твердо сказать себе: мертвые мертвы, и живые должны думать о себе сами. Мертвым — светлая память. Живым — свобода выбора. Так надо. Только так. И никак иначе».

* * *

В темноте, наполненной движением, Илья вспоминал.

Семью… Грустную улыбку и печальные глаза милой Оленьки. Веселый беззаботный смех Сергейки.

И других людей, с которыми его свела судьба, Илья вспоминал тоже. Вспоминал, кто из них, что выбрал в этой жизни.

Из мрака за узеньким окошком кабины проступали лица. Лица вглядывались в него, в самую его душу, в его суть.

Вспомнился Сапер, пытавшийся спасти свою шкуру, обрекший на смерть целую станцию и погибший позорной смертью на поверхности. Илью передернуло. Это не человек. Мразь, на размышления о которой даже жалко было тратить последние минуты жизни.

В памяти всплыло лицо Тюти Приблажного — ополоумевшего безумца, впустившего в метро муранчу. А ведь этот плаксивый проповедник, спасающий падшие души, и маньяк-убийца искренне желал помочь неразумной и обреченной пастве. Эх, Тютя, Тютя… Такого помощничка хотелось придушить своими руками.

Илья вспомнил Инженера, который, оберегая от опасности своих людей, закрыл Сельмаш для «орджоникидзевских» беженцев.

Вспомнился и неизвестный поджигатель, сгоревший вместе с баррикадой на перегоне между Карла Маркса и Театральной, но надолго задержавший муранчу. И командир автоматчиков с Театральной, который даже во всеобщей панике сумел сохранить самообладание и пытался навести порядок.

И Казак, пытавшийся убить муранчиную матку, но сгинувший со своим крохотным отрядом в тесноте технического хода.

И энтомолог Алексей Кириллович, не побоявшийся подобраться к самому логову муранчи, чтобы разобраться в том, что она такое и как с ней бороться.

И Метрострой, надеявшийся отыскать в подземельях под синей веткой убежище для уцелевших еще метрожителей.

И Бульба, и дядя Миша, и патлатый парень с Сельмаша вспомнились тоже. И диаспорский автоматчик Ашот, погибший в давке на пути к Ворошиловской. И ужаленная муранчой Ольга с Пушкинской, спасавшая своего Сергейку. И Мосол, сумевший перебороть страх и отправиться за Метростроем в подземное царство мертвых, где действительно, в конце концов, все разведчики нашли свою смерть. Илья вспоминал и думал. В голову приходили неожиданные, непривычные мысли о том, что люди, прежде вызывавшие у него лишь раздражение и совершенно не казавшиеся достойными уважения в обезумевшем человеческом стаде, были в большинстве своем не такими уж и плохими. По крайней мере, каждый по себе, в отдельности, В калейдоскопе воспоминаний мелькало множество новых лиц, которые он успел увидеть. Большинство из этих людей были уже мертвы. Но кто-то, наверное, еще жив. Вот именно — наверное. Вот именно — еще.

И вновь в памяти всплыли улыбка Оленьки и смех Сергейки. Его погибшая семья…

И опять — лица, лица, лица. Узнаваемые и нет, отчетливые и смутные. И просто безликие фигуры, с надеждой заглядывающие в кабину комбайна из ворочающейся снаружи тьмы. Люди, с которыми Илья не был знаком, но которые окружали его в метро. И на красной ветке, и на синей. Милая улыбка. Родной смех. Чужие люди. Семья. Мертвая.

Знакомые, полузнакомые и вовсе незнакомые лица. Живые. Пока живые…

Семья.

Лица…

Почему они смешиваются друг с другом? Почему так пристально смотрят на него из темноты глаза Оленьки и Сергейки? И почему глаза эти смотрят с чужих лиц? Почему смотрят так, словно подбадривают: ну догадайся, ну, пойми же, ну прими, наконец!

* * *

Это случилось. Неожиданное и отчетливое понимание озарило сознание, как вспышка молнии. Все стало ясно.

Немногие оставшиеся в живых люди — и есть теперь его новая семья. Должны стать ею, по крайней мере. Вместо той семьи, которой он лишился.

И это правильно. Это естественно. Хотя бы потому, что других людей в этом мире больше может и не оказаться. А когда людей остается так мало, когда их почти не остается совсем, родными друг другу становятся все.

Вот что хотели ему сказать без слов Оленька и Сергейка, заглядывающие через его память в темные окна кабины. Вот что он сам хотел объяснить себе, но все это время никак не мог по-настоящему остаться наедине с собой и до себя докричаться. Вот почему он, не осознавая этого в полной мере, рвался в подметро и стремился спасти тех, о ком раньше не задумывался, кого раньше не знал и кого теперь узнает вряд ли.

Да, именно так! Все сразу встало на свои места. Несколько десятков, может быть — сотен человек, которые, возможно, еще были живы, в этот самый миг стали его семьей. И все погибшие в метро и на поверхности, непостижимым образом слившись с Оленькой и Сергейкой, тоже стали частью этой большой (да нет, не такой уж теперь и большой) семьи.

А впрочем, все ли? Илья задумался. Ведь если все — то и Сапер, и Тютя — тоже.

И ворошиловцы, расстреливавшие беженцев. И те «синие», что стреляли в «красных». И «красные», которые стреляли в «синих». И даже «байбаки», тоже, увы, являющиеся частью рода человеческого.

Что ж, не зря, наверное, говорится: в семье — не без урода. Впрочем, самые уродливые уроды уже мертвы. А уцелевшие члены его только что обретенной семьи… Хотелось, очень хотелось верить, что они еще не изуродованы до конца.

Да, Илья верил в это всем сердцем. Вот только… Только его новая и последняя семья скоро может тоже исчезнуть без следа. Совсем. Навсегда.

Но неужели уже ничего нельзя сделать? Неужели никого больше нельзя спасти? Неужели он совершенно бессилен? Но ведь в кабине комбайна еще есть место! И кто-то из разбежавшихся по пещере разведчиков мог где-то спрятаться и спастись. Это маловероятно, конечно, но ведь мог же…

Так чего же он тогда медлит?!

«Мог! Мог! Мог! — убеждал Илья себя. Он протянул одну руку к панели управления, другую — положил на рычаги. — Кто-то мог выжить!»

Руки слушались неохотно. Страх еще сковывал движения, а какая-то часть рассудка противилась тому, что он задумал, и называла задуманное безрассудством.

Но если он даже не попытается вырвать хоть кого-нибудь из шевелящегося мрака в относительно безопасную кабину комбайна, то будет ли сам достоин занимать место в этом гусеничном убежище?

И еще одно «если». Если бы где-то в пещере сейчас прятались Оленька и Сергейка, если бы имелся хотя бы малейший шанс, что они еще живы, разве стал бы он сомневаться?

Этот довод оказался решающим. Семья есть семья…

Илья сделал то, что раньше делал Метрострой. Он завел машину, в которой укрывался.

Туннелепроходческий комбайн ожил.

Взревел мотором.

Будто огненным мечом, полоснул по густому мраку лучом вспыхнувшей фары-прожектора. Высветил бесцветные влажные тела.

Рубанул буром по обвившимся вокруг него существам, разбрасывая в стороны ошметки плоти, обломки хитина, связки потрохов, холодную кровь и липкую слизь.

«Живность» была повсюду, во всей пещере. Она копошилась на полу, ползала по стенам, свисала с потолка и сталактитов. Но уже миг спустя твари в едином порыве устремились к комбайну. Повалили со всех сторон, сплошной волной. Потекли по полу, заструились со стен, посыпались со сводов.

Переплетенных друг с другом подземных монстров по-прежнему трудно было опознать и хоть как-то идентифицировать. Да Илья и не пытался этого делать. Он смотрел не на тварей. В свете прожектора он высматривал людей. Живых.

Но находил только останки мертвых.

Окровавленный скелет. Еще один. Лохмотья одежды. Автомат в крови. Ружье с погнутым стволом и разбитым прикладом. Раздавленный фонарик…

Илья тронулся с места. Управлять машиной и вправду оказалось не очень трудно. Нужно было только приноровиться к ее габаритам и правильно освещать путь единственной фарой.

Он гнал комбайн по подземному залу, круша сталагнаты и наросты сталагмитов, давя гусеницами панцири и извивающиеся тела, освещая стены и углубления в стенах.

«Живность» норовила захватить и захлестнуть комбайн, затянуть машину живым клубком. Пока это ей не удавалось, но двигаться становилось все труднее. Гусеницы путались в живой преграде. Двигатель натужно ревел.

Илья с нарастающим ужасом осознавал, что подземные монстры способны остановить комбайн, проходящий даже сквозь скальную породу. Он уже начинал сожалеть о своей безумной и совершенно бессмысленной выходке, как вдруг… Вон! Там справа!

Илья снова мазнул лучом прожектора по выступающему из стены карнизу, расположенному примерно на высоте в два человеческих роста от пола пещеры.

Нет, ему не показалось. Сдвинулась каменная плита, закрывавшая вход в темную нишу. В свете прожектора возникла человеческая фигура.

Он знал это! Кто-то все-таки выжил! Илья подогнал комбайн под карниз. Машина впечаталась бортом во что-то мягкое и упругое. Фонтаном брызнула кровь раздавленной твари.

Словно крылья летучей мыши, вздулись полы сталкерского плаща. Человек прыгнул с карниза на комбайн и едва удержался на рокочущей машине. Илья открыл дверь: — Сюда! Скорее!

Человек спиной ввалился в кабину, отбиваясь от чего-то руками и ногами.

Что-то темное, длинное, толщиной в кулак сунулось, было за ним. Илья отпихнул ногой извивающийся отросток.

Спасенный с грохотом захлопнул дверь машины. Света приборной доски и отраженных от склизких влажных тел отблесков прожектора хватило Илье, чтобы… Чтобы увидеть и узнать.

Взгляд выцепил правую руку незнакомца на ручке двери. Такую знакомую руку, на которой не хватало двух пальцев. Мизинца и безымянного.

Муранча.

Глава 17

САПЕР

Комбайн светил во тьму, рокотал двигателем и стоял на месте. Илья на время забыл и о подземной «живности», и о муранче, и вообще обо всем на свете. Он в ступоре смотрел на трехпалую руку, сжимавшую ручку двери.

Сапер?! Но как?! Почему?! Откуда?! Он же… Его же…

Призрак! Таково было первое и вроде бы самое правдоподобное объяснение. Неужели в подметро действительно обитают мертвецы? Или…

Или все же перед ним живой человек из плоти и крови?

В кабине комбайна свободного пространства было немного, и трехпалый гость, неловко повернувшись, ощутимо ткнул Илью локтем. Нет, не бесплотный он. Да и на восставшего из могилы зомби шустрый обитатель подземелий не походил.

Впрочем, и не мог быть Сапер ожившим мертвяком. Нечему потому что было оживать. Сапера ведь растерзали и сожрали мутанты. Если… Если его на самом деле растерзали и сожрали…

Свидетелей-то не было…

И если это действительно был Сапер, а не кто-нибудь другой.

— Спасибо, братишка, выручил, — на грани слышимости прозвучал тихий знакомый голос из прошлого. — А то уж я думал — все, кранты мне.

— Сапер!

Это был Сапер! Живой…

Спасенный так ни разу и не взглянул в его сторону. Илья видел только его затылок и сброшенный на плечи сталкерский капюшон. Лицо было обращено к дверному окошку, в которое билось, словно огромная колбаса, то ли щупальце, то ли хвост неведомой твари. Тела других подземных монстров оплетали остановившуюся машину.

— Погаси свет и заглуши мотор, — бросил трехпалый через плечо, по-прежнему не поворачиваясь к Илье. — Их привлекает свет и звук.

Только теперь Илья смог протолкнуть давно рвущийся наружу и застрявший в горле вопль ненависти.

— Сапер! Сапер!!!

Крик, правда, вышел едва слышным, хриплым, сдавленным и стоноподобным.

Трехпалый резко повернулся к нему.

Он! Точно он! Грязное, заросшее но вполне узнаваемое лицо. Тонкие губы, узкий лоб, нос картошкой, глаза навыкате. Наглые и самоуверенные глаза.

В слабом рассеянном свете приборной доски лицо Сапера казалось мертвенно-зеленоватым. Но Илья уже знал, что перед ним — не мертвец, а живой человек. Пока еще живой. Тот самый урод в семье, который не достоин жить. Который непременно должен сдохнуть.

— Ты?! — Сапер тоже его узнал. — Колдун?!

Комбайн сотрясался от ударов снаружи. Живой клубок подземных монстров, намотавшийся на машину, раскачивал и ворочал ее из стороны в сторону. Двигатель работал на холостых оборотах, луч прожектора елозил по стене напротив. В пятне света мелькали спины, бока, конечности, головы и пасти тварей. Но два человека в кабине смотрели не на подземных монстров. Они смотрели друг на друга.

«Зачем я его впустил сюда? — спрашивал себя Илья. — Зачем?! Зачем?! Зачем?!»

— Послушай, Колдун, — первым заговорил Сапер.

Илья слушать не желал.

— Сапер-р-р! — сдавленно прорычал он, пытаясь дотянуться до горла ублюдка.

— Тихо-тихо-тихо! — Откуда-то из-под плаща Сапера появился пистолет.

Лязг затвора, щелчок предохранителя — и прохладный ствол «Макарова» уткнулся в лоб Илье.

— Не дури! Отключай машину, пока нас не сожрали вместе с ней. Говорить и сводить счеты будем позже.

Комбайн тряхнуло особенно сильно. Тяжелую машину едва не опрокинуло. Скосив глаза, Илья различил в свете прожектора нечто, больше всего походившее на гигантскую мокрицу и двухвостку. Широкое, овальное и выпуклое кверху сегментированное тело. Бесцветный хитиновый панцирь, вытянутые пластины которого наслаиваются друг на друга. Шесть пар ног. Длинные усики спереди. Два хвостовых отростка сзади.

Еще один толчок…

Подминая под себя прочих тварей, мокрица навалилась на комбайн, сдвинула его с места, прижала к стене. В следующий миг скрежещущее хитиновыми пластинами брюхо накрыло кабину и закрыло обзор. Крыша прогнулась. Через толстое переднее стекло, уже пробитое пулей, прошла трещина. По металлу загрохотали обломки сталактитов и каменные глыбы. Кажется, тварь, влезшая на комбайн, обвалила карниз, с которого спрыгнул Сапер.

— Вырубай машину, Колдун! Слышишь?! — Ствол пистолета больно надавил на лоб. В голосе Сапера появились истерические нотки. — Считаю до трех! Раз…

Тварь ворочалась над ними, сминая крышу кабины, сверху сыпались земля и камни, погребая под собой мокрицу и комбайн.

— Два! — Сапер держал пистолет обеими руками, и все же ствол в его руках чуть подрагивал.

Лицо Сапера было перекошено. Глаза — полны ужаса. Глаза говорили: «выстрелю!»

— Ну ладно…

Илья усмехнулся в перепуганное лицо Сапера. Вряд ли им удастся выбраться отсюда живыми, но все же было бы обидно погибнуть первым и не увидеть смерти мерзавца. А он должен убедиться, он должен знать наверняка, что на этот раз Сапер сдохнет. Ради этого месть можно отложить. Не отказаться от нее, а лишь отсрочить. Пока. Ненадолго…

Илья выключил зажигание.

И отключил все.

Свет погас. Двигатель умолк. Бур остановился.

* * *

И снова — кромешная тьма вокруг. И ворочающаяся туша наверху, под которой жалобно стонет металл. И слабый, едва доносящийся из-за завала шорох прочих тварей. И заклятый враг на расстоянии вытянутой руки. Сапера сейчас видно не было. Но слышно было его дыхание.

Ствол ото лба Ильи Сапер отнял, однако вряд ли убрал оружие далеко.

— Слышь, Сапер, — начал, было, Илья.

— Тс-с, — шикнули на него из темноты, — говори тише. Эти твари реагируют на шум.

Действительно, гигантская мокрица снова беспокойно завозилась над ними. Илья понизил голос:

— На что еще они реагируют?

— На движение, вибрацию, свет и запах.

Что ж, Илья и Сапер почти не двигались. Мотор не вибрировал. Света тоже больше не было. Запах? Наверное, острая вонь выхлопов, горючки и масла, которой пропитался комбайн, забивала запах живых людей. Но не полностью: мокрица, накрывшая машину своим телом, уползать пока не спешила.

— Та стена в проходе за пещерой, — снова вполголоса заговорил Илья. — Она защищала от этой… «живности»?

— Защищала, — ответил Сапер. — И как видишь, были причины не пускать вас сюда.

Что ж, теперь ясно, почему «байбаки» так яростно обороняли эту пещеру. Да потому что за ней пряталась смерть. Смерть для всех.

— Каким надо было быть идиотом, чтобы сломать эту стену, — прошипел Сапер.

Они по-прежнему разговаривали шепотом.

— Теперь придется дожидаться, пока твари уползут.

— А ведь не дождешься, — сплюнул Илья.

— Они уйдут… Когда сожрут все, что могут сожрать, — чуть слышно ответил Сапер.

— По-моему, «живность» уже сожрала здесь всех людей… Кроме нас.

— Друг друга она пожирает с такой же охотой, — хмыкнул Сапер. — А тут полно раненых и раздавленных тварей. Пока есть легкая добыча — «живность» отсюда не уберется.

— А потом? Куда твари отправятся потом?

Прежде чем наступит подходящий момент и удастся прикончить Сапера, Илья хотел вытянуть из него максимум информации.

— Если не найдут пищи в верхних ходах — вернутся к воде.

— А если найдут?

Илья подумал об обитателях синей ветки, для которых подметро было сейчас единственным спасением от муранчи.

— Значит, задержатся наверху. Пока пища не кончится. Потом все равно к себе вниз спустятся.

— А там-то они что жрут?

— Не в курсе. Может, друг друга. Может, тех, кто еще глубже… Я туда не совался.

— А что это вообще за «живность» такая, знаешь? Откуда она взялась?

— Нет, не знаю, — раздраженно прошептал Сапер. — Она тут, брат, всегда была, наверное…

Брат?.. Брат?! У Ильи в груди забухало, в висках застучало. Больше ни о чем другом он думать не мог.

— Ну, тогда… — процедил Илья сквозь зубы. — Тогда расскажи-ка, Сапер, о том, что знаешь наверняка…

Пришло время поговорить о более важных вещах… Тихий-тихий, едва различимый смешок выдал настроение Сапера:

— Как мне удалось уцелеть и что я делаю здесь?

Илья кивнул, сжимая кулаки и переводя дыхание. Пусть скажет, как выкарабкался. И пусть потом сдохнет.

— Когда орджоникидзевские выставили меня из метро в противогазе со старым фильтром и с единственным патроном в стволе, меня могло спасти только чудо… — начал Сапер свой рассказ.

И помолчав немного, продолжил:

— А спас случай…

* * *

Счастливым случаем для Сапера оказалась встреча с «синим» сталкером, то ли сознательно забредшим на территорию «красных», то ли загнанным туда мутантами.

Сапер заметил его первым. Дальше все было просто. Подпустить жукоеда поближе и…

Одинокая фигура на улице. Одиночный выстрел из засады. Удачный выстрел.

Именно так Сапер потратил свой единственный патрон, приобретя взамен исправный противогаз с меткой синей ветки, обрез охотничьей двустволки, патроны с картечью и перепачканный, но добротный сталкерский плащ, простреленный в районе сердца. В придачу — драный рюкзачок, набитый нехитрой добычей «синего»: пара мужских журналов с обнаженными грудастыми красотками, детская книжка с картинками, блокнот и разноцветные карандаши, несколько пачек слипшихся леденцов, коробка шоколада, женские тампоны, аптечка с какими-то таблетками, бинтами, и пластырями…

Осматривая добычу, Сапер думал о том, что макаровская пуля, любезно оставленная ему орджоникидзевскими для самоубийства, была обменяна по очень выгодному курсу. И главное — у него появился шанс выжить.

Обшмонав труп и перетащив трофеи в небольшой подвальчик, где, на его счастье, не оказалось мутантов, Сапер переоблачился в защитный костюм «синего». Кровь с чужого плаща он вытер тампонами, пулевое отверстие залепил изнутри пластырем, а снаружи замазал грязью так, что разглядеть дырку стало практически невозможно. Свой плащ и противогаз Сапер надел на мертвеца, оставил возле трупа пистолет и отошел подальше.

Очень вовремя отошел.

Укрывшись в ближайшей многоэтажке, он видел, как на запах свежей крови сбежались мутанты. Мертвый сталкер был растерзан в считанные секунды, а противогаз и плащ Сапера — изорваны в клочья вместе с жукоедом. Инсценировка собственной смерти удалась на все сто. Это — на тот случай, если старые друзья захотят убедиться в том, что Сапер благополучно убыл на тот свет.

Возвращаться на красную ветку было опасно: экс-начальника Аэропорта многие знали в лицо, да и искалеченная правая рука — слишком броская примета. А слухи о том, что случилось с его станцией, и какую роль он сыграл в произошедшем, должны были быстро распространиться по всей линии. В общем, вряд ли ему теперь будут рады на родной ветке.

Но и долго оставаться на поверхности — тоже равносильно самоубийству. Был только один выход.

Сапер отправился на «синюю» ветку. Расстреляв по дороге почти все патроны и едва не став добычей хозяйничающих в городе монстров, он все же добрался до площади Ленина. Выбора не было, и Сапер постучался в гермоворота расположенной здесь «синей» станции.

Его узнали. Вернее, не его, конечно. Опознали вещи, которые были на нем и при нем. Может быть, только поэтому ему и открыли.

Убитый сталкер, как выяснилось, в свою последнюю вылазку отправился именно отсюда, со станции метро Площадь Ленина.

— Здорово, Комар! — поприветствовали Сапера часовые. — Заходи, чего стоишь.

В ответ Сапер помахал рукой. В пятипалой сталкерской перчатке его трехпалая ладонь казалась вполне нормальной. Особая примета, отличавшая бывшего начальника Аэропорта от мертвого сталкера по кличке Комар, не бросалась в глаза. Пока не бросалась…

На входе жукоеды окатили Сапера какой-то мутной пенистой жидкостью из ржавых ведер. Вот и вся процедура дезактивации. К счастью, в белых потеках пены никто не заметил дырки на простреленном плаще.

— Ну и где ты шатался столько времени, Комар? — приставали с расспросами «синие». — Нашел что-нибудь интересное?

Сапер решил косить под мертвого Комара так долго, сколько удастся. Не снимая противогаза и мокрого защитного костюма, он молча бросил жукоедам рюкзак.

Охрана гермоворот пришла в восторг от похабных журнальчиков, сразу позабыв о вернувшемся сталкере. Никто даже не обратил внимания на то, что Сапер спустился вниз, так и не разоблачившись. У «синих» с этим было не так строго, как на «красных» станциях.

Внизу, правда, его все-таки окликнули:

— Эй, Комар, ты чего в резине под землей ходишь?

Сапер лишь отмахнулся: спешу, мол, позже поговорим.

Сильно доставать его, слава богу, не стали. Сторонясь освещенных мест, он как был — в сталкерском прикиде — благополучно покинул Площадь Ленина.

Следовало уйти подальше и побыстрее. И желательно туда, где Комара знают не так хорошо и где можно было бы незаметно избавиться от чужого противогаза.

Сапер сделал это в темном туннеле между Площадью Ленина и ЦГБ. Сунул противогаз под короба многоярусной жучиной «фермы» и накинул на голову капюшон. Под большим сталкерским капюшоном тоже можно прятать лицо. Во всяком случае, это было не так подозрительно, как неуместная в метро противогазная маска на роже.

* * *

Мокрица наверху опять заворочалась. Жалобно скрипнул металлический купол кабины. Сапер замолчал, пережидая. И лишь когда снова наступила тишина — продолжил.

— Мне повезло еще раз, — едва слышно зашептал он. — Жукоеды только-только откопали ход в подметро и набирали команду разведчиков.

— И ты, значит, вызвался?..

— У меня не было выбора, — ответил Сапер. — Комара в любой момент могли хватиться. Начались бы поиски по всей ветке. К тому же нижние подземелья тогда еще не казались такими уж страшными и в них можно было легко затеряться. В общем, я назвался сталкером с Орбитальной и примкнул к разведчикам.

— А потом слинял из группы и скорешился с «байбаками»?

— С кем?

— Ну, с бомжами этими, с детьми подземелья.

— В общем, да. Правда, это случилось не сразу. Сначала возникли некоторые м-м-м… скажем так, некоторые осложнения, которые пришлось решать по ходу дела. Мы спустились довольно глубоко под землю, разбились на тройки, разошлись по ходам, а потом…

В темноте послышался сдавленный смешок, словно Саперу вспомнилось что-то забавное.

* * *

Подозрительное шушуканье напарников не понравилось ему с самого начала, поэтому Сапер всю дорогу не спускал пальца с курка и держал двуствольный обрез Комара наготове. В каждом стволе было заряжено по патрону с картечью. Но это были его последние патроны. Так что, если бы возникла такая необходимость, валить жукоедов следовало сразу и наверняка.

Хотя ввязываться в перестрелку Саперу совсем не хотелось. Один из шедших вместе с ним разведчиков был вооружен старенькой, изрядно покоцанной, но вполне боеспособной АКСУшкой. Другой сжимал в руке ПМ. Арсенал посолиднее, чем обрезанная двустволка. Причем и автомат, и пистолет нет-нет да и поворачивались стволами в сторону Сапера. За ним явно приглядывали, а значит, врасплох спутников было не застать. Сапер решил стрелять лишь в самом крайнем случае.

Он добросовестно шарил по темноте лучом выданного ему цэгэбэшными фонарика, но не столько исследовал подземелья, сколько следил за напарниками. А те все шептались между собой. Кажется, один в чем-то убеждал другого.

— Слышь, сталкер… — наконец окликнули его. В лицо ударил слепящий свет двух фонарей.

— Чего? — Сапер повернулся, изобразив на лице удивленное выражение.

Обрез он держал стволами вниз, чтобы понапрасну не нервировать жукоедов. Другой рукой прикрывал глаза от света. Ну, точь-в-точь простак, застигнутый врасплох и понятия не имеющий, в чем его подозревают.

— Разговор есть, — сообщили ему. — Хотим кой-чего прояснить.

— А в чем дело-то? — удивленно поднял брови Сапер.

— Я уже долго к тебе присматриваюсь. — С ним говорил только один из двух разведчиков. Второй пока помалкивал. — И к тебе, и к вещичкам твоим. Это ведь обрез Комара у тебя. И плащ тоже его.

Сапер уже набрал в легкие побольше воздуха, чтобы послать жукоеда по матери, но его перебили:

— Только ты это… Не отпирайся, сталкер. Я ведь в паре с Комаром наверх много раз ходил. Хорошо знаю и его самого, и оружие его, и шмотки.

— Ну и? — Сапер, поразмыслив, не стал отпираться.

Второй «синий» по-прежнему не произносил ни слова.

Видимо, он еще не принял в намечающемся споре ни чью сторону. Но это не мешало бы ему держать Сапера на мушке.

Интересно, держит или нет? Из-за бьющего в глаза света это трудно было определить.

Наверное, все-таки держит.

— Где взял ствол и плащ? — тоном прокурора спросили Сапера.

— Выменял, — сделав лицо попроще, улыбнулся в ответ он. — У Комара.

— Да? — Луч одного фонаря соскользнул с лица Сапера на его грудь. — А почему плащ дырявый?

«Вот же гад глазастый! — пронеслось в голове Сапера. — Разглядел-таки!»

— И почему дырка похожа на пулевое отверстие? И почему она аккурат в районе сердца расположена?

Это было хуже. Эти вопросы были уже по-настоящему опасными.

— А я вот еще что слышал… — неожиданно заговорил второй жукоед. — На базарном переходе между ветками рассказывают, будто «красные» выгнали из метро начальника Аэропорта…

«Ага, уже рассказывают, значит, — подумал Сапер, — слухи распространялись даже быстрее, чем я предполагал». Сапер лихорадочно соображал, что теперь делать и как поступать. По всему выходило, что стычки уже не избежать. Но шансов победить у него было не так много: похоже, второй разведчик уже принял решение, на чьей стороне выступить.

— Вроде бы в Аэропорт прорвались жабоголовые, — продолжал «синий», — а начальник станции бросил своих людей, сам сбежал и взорвал туннель, так что жабы всех «аэропортовских» сожрали. Вроде бы за это его и отправили подыхать на поверхность.

— Ну, так, а я-то тут при чем? — стараясь, чтобы в его голосе прозвучало побольше удивления, возмутился Сапер. Но голос предательски дрогнул.

— И вроде бы у начальника этого на правой руке не хватает двух пальцев.

— И что с того? — Сапер почувствовал, как по спине скользнули холодные змейки.

— Почему ты перчатки не снимаешь? — допытывался дотошный жукоед. — Прячешь там чего? Сколько у тебя пальцев на руке? Может быть, ты и есть тот самый «красный» начальничек, а, сталкер? Может быть, ты не с Орбитальной к нам пришел, а из Аэропорта? И может, по пути замочил Комара и присвоил его вещички?

— Что за бред?! — возмутился Сапер. Так искренне возмутился, как только мог.

— Положи обрез и сними перчатку, сталкер, — приказал первый разведчик.

Тишина. Секунда, две… И в тишине этой…

Из темного бокового ответвления вдруг послышался шорох. Оба фонаря в руках разведчиков машинально дернулись на шум.

Это был шанс! Не раздумывая, Сапер саданул по фонарному свету зарядом картечи из правого ствола. Сам — бросился в темноту.

Фонарик погас, один жукоед захрипел и упал.

Второй успел выстрелить из пистолета.

Макаровская пуля задела сталкерскую перчатку и расщепила приклад. Если бы в перчатке были пальцы, Сапер лишился бы их сейчас. Но пуля прошла там, где пальцев уже не было, вырвав лишь клок резины.

Сапер выстрелил из второго ствола. На пол повалился еще один «синий», изрешеченный картечью.

В боковом туннеле снова послышался шорох…

Сапер, схватив автомат убитого, посветил в темноту.

* * *

— Это были «байбаки»? — спросил Илья. — Бомжи?

— Ну, вообще-то сами себя они называют Нижний Народ, — усмехнулся Сапер. — Называли, вернее. И для нас, кстати, у них тоже есть название. Люди Сверху… Забавно, правда? Люди Сверху, живущие в туннелях и подземных станциях.

— Все относительно, — пожал плечами Илья. — Если под метро есть подметро, то и низ для кого-то становится верхом.

На память пришли рассуждения Мосола о сдвиге верхнего, срединного и нижнего миров. Кажется, теперь он начинал понимать то, чего не понял сразу.

— Короче, мне удалось установить контакты с местными аборигенами, которые не горели желанием пускать на свою территорию чужаков, — продолжил Сапер.

— Однако тебя они все же пустили.

— Во-первых, они видели, как я убил других Людей Сверху, и вполне здраво рассудили, что я — тот самый враг врага, который может стать другом. А во-вторых, я убедительно доказал, что буду им полезен.

— И тебе поверили? — с сомнением спросил Илья.

— Не все. Вожак не поверил.

— И что стало с вожаком?

— Скоропостижно скончался, — хмыкнул Сапер. — У меня был ствол. У него ствола не было. Все произошло быстро. Никто и пикнуть не успел.

— А потом?

— Потом желающих спорить со мной больше не нашлось. А когда под моим командованием было ликвидировано несколько разведывательных групп жукоедов…

— Под твоим? — удивился Илья.

— А ты думал, кто все это время устраивал так, чтобы люди здесь исчезали без следа и видимых причин? Да, ловушки, засады и обвалы — моя работа. Все произошло, как и было задумано. Неизвестная опасность всегда пугает сильнее, чем явная угроза, и, в конце концов, я добился своего: «синие» стали бояться спускаться в подземелья. А я выбился в местные авторитеты. У меня появилась своя небольшая армия, с которой в принципе можно было захватить любую станцию хоть на синей, хоть на красной ветке. Чем, собственно, я и собирался заняться.

— И какую же станцию ты…

— Орджоникидзе, — сразу ответил Сапер. — Для начала нужно было расквитаться с ублюдками, которые отправили меня подыхать на поверхность.

«„Расквитаться“ — такое сладкое слово», — подумал Илья. Он очень хорошо понимал Сапера. Он тоже кое с кем расквитается. Уже скоро. Как только собеседник уберет палец со спускового крючка. Или допустит другую ошибку.

— И как же ты планировал добраться до Орджоникидзевской? — спросил Илья. — Намеревался пробиться с боями через всю красную ветку? Или прорваться на поверхность через синюю, потом пройти со своими бомжами полгорода, разгоняя мутантов, а затем взломать снаружи станционные гермоворота?

Оба плана были бы заведомо обречены на провал…

— Все гораздо проще. — Судя по голосу, Сапер осклабился. — Ты не представляешь, Колдун, насколько разветвленные эти подземелья, как далеко они тянутся и как близко подходят к метро. Кое-где они находятся практически на одном с ним уровне. Из верхних ярусов можно даже слышать, что творится на станциях и в туннелях. Нижний Народ специально прорыл слуховые ходы и всегда был в курсе того, что творится наверху. Может быть, поэтому бомжи туда не стремились сами и нас к себе пускать не хотели.

Илья снова вспомнил рассказ Бульбы о Погремуне, дрезину которого якобы слышали за стенами метро. Возможно, именно возня «байбаков» в слуховых ходах и породила этот миф?

— Кстати, когда комбайн «синих» в первый раз пробивал проход в подметро, — продолжал Сапер, — в туннеле возле ЦГБ обрушилась стенка одного из таких слуховых ходов. Место, к счастью, оказалось неприметным — между сталкерскими складами. Там жукоеды держат полезное, но опасное барахло. Которое сильно фонит, а выбросить жалко. Так что без особой нужды туда никто не заходит. Нижний Народец быстренько заложил пролом. Но проходик остался… Если отодвинуть камешки, им можно было воспользоваться.

Илья вспомнил, как он гнался за Сапером, как потерял его из виду неподалеку от ЦГБ. Как решил, что видел призрака, растворившегося в темноте. Теперь-то все стало ясно. Сапер просто юркнул в потаенный ход и скрылся в подметро!

— Я к чему веду… — продолжал Сапер. — Суть в том, что при желании из подметро можно пробиться в любой туннель и на любую станцию. У меня ушло некоторое время на изучение ходов Нижнего Народа. Зато теперь я знаю, как кратчайшим путем добраться хоть до Орджоникидзе, хоть до Орбитальной, хоть до Ворошиловской, хоть до западных станций. При грамотной организации атак и удачном стечении обстоятельств можно было захватить не только орджоникидзевские притоны, но и все метро.

— Так тебе все метро нужно было? — тихонько присвистнул Илья.

— А что тебя удивляет? — фыркнул Сапер. — Прикинь: в твоем распоряжении выходы на поверхность в любой точке Ростова, полное отсутствие конкурентов, уйма жизненного пространства в метро и под ним. — В шепоте Сапера послышались мечтательные нотки. — И ты — практически единоличный хозяин города. Круто?

— Ага. Вот только для этого пришлось бы положить уйму народу, — давя вскипающую ненависть, с трудом произнес Илья.

— Меньше народа — больше кислорода, — сухо отозвался Сапер. — И всего остального уцелевшим тоже досталось бы больше. Естественный отбор в условиях дефицита ресурсов и жизненного пространства… Ну а бабы со временем все равно нарожаю новых людишек — столько, сколько нужно. Сколько мне было бы нужно.

— Да ты, сука, Наполеон, — процедил Илья. — С такими-то планами…

— Муранча моим планам помешала, — скрипнул зубами Сапер. — На кой мне сдалось метро, из которого нельзя выйти на поверхность? Тут, собственно, два варианта. Либо ждать, пока эти твари уберутся из города… либо…

— Либо?..

— Либо направить муранчу в метро, — жестко резанул Сапер. — На зачистку, так сказать, местности. Это быстрее. Проще. Многое решает.

— Выходит, Тютя, сам того не ведая, здорово тебе помог? — опустошенно произнес Илья.

— Нет, Колдун, — тихо-тихо, едва слышно засмеялся Сапер. — Это я ему помог. Вернее, мы помогли друг другу.

Илья замотал головой, уже смутно догадываясь о том, что ему сейчас расскажет Сапер, и, не желая слушать этого самодовольного ублюдка, жертвующего чужими жизнями как шахматными фигурами в партии с самим собой… Но Сапер уже говорил:

— Это произошло, когда в городе только-только появилась муранча…

* * *

«Гость» сверху не был похож на разведчиков «синих», которые спускались вниз раньше. Он шел один. Совсем один, «Смельчак, — подумал Сапер. — Или, что вернее, — дурак».

Сапер и несколько бомжей, сидевших с ним в засаде, наблюдали за странным чужаком.

Дорогу себе «Человек Сверху» освещал не фонариком, а поднятой над головой свечуркой, трепещущий огонек которой бережно прикрывал ладонью. Оружия у него не было, но что-то тихонько позвякивало под одеждой. Если, конечно, можно было назвать одеждой грубую рваную мешковину, которая не столько грела тело и прикрывала наготу, сколько раздражала кожу. Человек был худ, бос и грязен.

«Тютя! — узнал Сапер. — Да это же Тютя Приблажный!»

Проведя немало времени в слуховых ходах Нижнего Народа и неоднократно выбираясь на синюю ветку, он хорошо знал, чем живут и о чем говорят жукоеды. О Тюте он знал тоже. Более того: однажды Сапер даже попал на проповедь юродивого. И вот теперь видел его снова.

«Значит, все-таки дурак», — усмехнулся Сапер.

А в следующий миг наложившиеся друг на друга образ Тюти и воспоминания о ненавистной Орджоникидзевской породили новую, неожиданную мысль. Тютя мог пригодиться. Нужно только найти к дурачку правильный подход.

Сапер велел своим спутникам сидеть тихо и ни во что не вмешиваться. Сам вышел навстречу Приблажному.

Видимо, его появление из темного бокового хода оказалось неожиданным для юродивого.

— Тю на тя, дяденька! — вскрикнул тот и отшатнулся, едва не погасив огонек свечи. — Напугал Тютю!

— Здравствуй, Тютя, — стараясь говорить как можно мягче, поприветствовал Приблажного Сапер. — Не бойся, я тебе не враг. Я друг тебе. Куда путь держишь?

— Тютя пошел мертвых искать, — заканючил дурачок. — Тюте сказали, под землей мертвые ходят. А ты…

Он посмотрел на Сапера с интересом и страхом.

— Ты случайно не мертвый, дяденька?

Сапера передернуло от такого вопросика, однако улыбаться он не перестал и вместо ответа осторожно задал свой вопрос:

— А зачем тебе мертвые, Тютя?

— Живые потому что живут скверно. Нет сил быть с ними больше. Погрязли живые во вражде, беспутстве и пороке. Люди под землей стали нелюдями. Аки волки друг с другом грызутся. Аки звери лютые ведут себя.

— Верно говоришь, Тютя, — ободряюще кивнул Сапер. — Правильно мыслишь.

Тютя поднял на него глаза, полные радостного изумления. Он явно не ожидал так скоро найти здесь понимающего единомышленника.

— Верно? Правильно? Тютя верно говорит? Ты взаправду так считаешь, дяденька?

— Конечно, Тютя. Может быть, другие глухи, но я-то слышу в твоих устах слова Истины.

Грязное сопливое лицо Тюти расплылось в широкой детской улыбке.

— Истина! Да-да, я истину всем говорю. Я знаю. Но…

Улыбка ушла. Тютя снова накуксился:

— Но другие-то не знают. Тютю другие не слушают. Не верят Тюте. Тютя объясняет, что кара небесная пришла, что большая саранча за грехи на нас наслана, что каяться нужно, пока не поздно, а Тютю гонят, ругают, бьют. — Юродивый заплакал: — За что обижают Тютю? Тютя хочет, чтобы все спаслись. Хотя бы после смерти. А глупые люди не хотят спасаться. Тютя подумал, что если найти мертвых, то можно спросить у них совета, как быть. Может быть, Тютя что-то неправильно говорит, может, сам чего-то не понимает? Пусть мертвые объяснят Тюте, как обрести спасение, — им-то виднее. И как живым это втолковать. Ты не видел мертвых, а, дяденька? — Тютя растерянно огляделся по сторонам: — Здесь где-то, говорят, они должны быть. Но Тютя долго уже идет. Свечка вот наполовину сгорела. А никого нет. Никого не может найти Тютя.

— Считай, ты нашел, что искал, — ласково улыбнулся Сапер.

Тютя внимательно посмотрел на него.

— Так ты все-таки мертвый, дяденька?

Сапер кивнул:

— Да, Тютя, мертвый.

Приблажный всхлипнул и передернул плечами, от чего под одеждой звякнули жестяные банки и проволока, нацепленные в качестве «вериг». Тютя вытер нос. Чуть отступил назад.

— Ты, правда, мертвый, дяденька? — Тютя недоверчиво засопел.

— Правда-правда, — заверил его Сапер.

— А то прямо как живой!

Тютя бесцеремонно поднес свечку к лицу Сапера. Тот прикрылся рукой.

Приблажный побледнел. Отшатнулся:

— Три пальца! У тебя три пальца на руке! Ты Сапер из Аэропорта, да? Это ведь тебя выгнали с Орджоникидзе. И ты потом умер наверху. Тютя слышал. Тютя знает. Ты и, правда, мертвый, дяденька…

— Что есть, то есть, — картинно вздохнул Сапер. — Ну, ладно, хватит фигней страдать. Пора заняться делом. Слушай меня внимательно, Тютя. — Он заговорил жестко и властно.

— С-с-слушаю… — промямлил юродивый.

— Ты страдал и проповедовал не зря. И ты выбран, чтобы вершить волю небес. А я послан, чтобы сказать тебе об этом.

— А-а-а! — только и смог выдохнуть Тютя. Глаза его блестели.

— А еще я должен объяснить тебе твою главную ошибку.

— Ка… ка… какую? — заикаясь, пробормотал Тютя.

— Ты много говоришь и много плачешь, но мало делаешь.

— А что Тюте нужно делать?

— Надо не вразумлять неразумных. Надо помочь их покарать.

— Помочь? — захлопал глазами Приблажный. — Покарать?

— Надо открыть дорогу каре небесной и впустить ее в метро.

— Открыть дорогу? — заворожено повторил Тютя. — Впустить? — И испуганно отшатнулся. — Но ведь все же тогда умрут, — растерянно пробормотал он. — И хорошие, и плохие. И… — На лице Тюти возникло обиженное выражение. — И Тютя умрет тоже.

— Ты не понимаешь, — снова подпустил меда в голос Сапер. — Тот, кто праведен, того кара обойдет стороной. Того муранча…

— Саранча, — машинально поправил Тютя.

— Ну да, саранча того не тронет.

— А-а-а, вот оно что. — Тютя заулыбался. — Вот оно как? Ну да, ну да. Конечно-конечно. Теперь Тютя все понимает. Надо впустить саранчу, и кто достоин спасения — тот спасется.

— Именно так.

— А куда именно ее надо впустить?

— А где в метро главное гнездо разврата и порока, которое должно очиститься первым?

— Орджоникидзе! — просиял Тютя. — Туда надо впустить большую саранчу, да, мертвый дяденька?

— Туда, — кивнул Сапер.

— Я пойду! Я впущу! — Тютя аж задергался всем телом от нетерпения. Под мешковатым балахоном снова зазвенели «вериги». — Я буду идти и по пути буду проповедовать так, как не делал этого до сих пор. Я постараюсь, чтобы праведников стало хоть немного больше, и чтобы кара постигла не всех.

— И запомни главное: никто не должен знать, что ты видел меня в этих подземельях. Иначе… — Сапер задумался на миг. Потом нашелся: — Иначе ты сам перестанешь быть праведным.

* * *

— Из захваченных у разведчиков «синих» гранат и взрывчатки я соорудил бомбу, которая могла бы взломать замок гермоворот, — продолжал свой рассказ Сапер. — Спрятал ее в банках, которые Тютя носил на себе. Объяснил, что и как нужно делать. И отправил Приблажного на Орджоникидзе.

Что ж, теперь было понятно, как Тютя взломал гермоворота орджоникидзевских. И как он сумел пронести взрывчатку на красную ветку, тоже, в общем-то, было ясно. И как прошел мимо станционных пограничных блокпостов.

Кто будет проверять безобидного дурачка, которого и так хорошо знает все метро? Кто станет заглядывать под грязное вонючее рубище юродивого? Кого заинтересуют его ржавые «вериги»?

— А ты не боялся, что Тютя все-таки не удержит язык за зубами и кому-нибудь о тебе расскажет? — спросил Илья.

Ведь именно так и случилось. Почти так… На Сельмаше Тютя намекнул Илье, что видел трехпалого человека. Правда, главное условие бывшего начальника Аэропорта он все же выполнил: не признался, что встретил именно Сапера. И не сказал, что встреча эта произошла в подметро.

Сапер фыркнул в темноте:

— Чего тут бояться? Даже если бы кто-то и поверил сумасшедшему, который якобы видел мертвеца в подземельях, это только отбило бы у любопытных кретинов охоту лишний раз туда соваться. У меня продуманы все варианты.

— Ты хитрая сволочь, Сапер!

Илья осторожно, стараясь не шуметь, чуть привстал.

Сапер почуял опасность.

— Не дергайся, братишка, — угрожающе засопел он. — Успокойся.

Успокоиться? У Ильи перед глазами пошли красные круги. Все, чего он хотел сейчас, — утопить это чудовище в его собственной крови. «Братишка»… Нашел, мать его, братишку, подонок!

Он взревел и ударил в темноту, наугад, на голос. Кулак врезался в железо, руку пронзила дьявольская боль. Мокрица над ними заворочалась.

— Потише! — В голову снова уперся холодный ствол. — Не вынуждай меня… И не дразни тварь. Не знаю, как тебе, а мне еще пожить охота.

Пожить? Илья оскалился:

— Черта с два! Сдохнем вместе!..

Он попытался поднырнуть под пистолет, но Сапер словно ждал этого. На темя обрушился сильный удар. Илья мешком свалился на пол и хрипло задышал, широко раскрывая рот.

Кажется, Сапер достал его пистолетной рукоятью.

— Отдохни, — зло прошипел Сапер. — Если я не остановил этот хренов комбайн, это еще не значит, что не смогу успокоить тебя.

— Не остановил? Комбайн?.. — Илья забарахтался на полу тесной кабины, пытаясь подняться. Вот, значит, в чем дело. Ну что ж, пусть этот маньяк говорит, пусть хвастается…

Лишь бы отвлекся, лишь бы дал еще один шанс. Последний. А Сапер меж тем продолжал:

— А кто, по-твоему, подорвал бур на машине? Сам-то комбайн жалко было портить — он мог еще пригодиться, но мне совсем не нужно было, чтобы вы прорвались сюда. И кто, как ты думаешь, обвалил грунт на входе в подметро?

— Ты?

— Ага. Кстати, лаз возле сталкерских складов тоже я завалил. Пока муранча не прорвалась с красной ветки на синюю, подметро нужно было надежно изолировать от метро.

— Как ты изолировал Аэропорт, когда сбежал со станции? — процедил Илья.

— Каждый спасает свою шкуру как может.

— Да, мразь, ты, я смотрю, очень дорожишь своей шкурой. Только ею и дорожишь! — Голос Ильи креп, звенел ненавистью.

Мокрица, придавившая комбайн, вновь зашевелилась, заставив тяжелую машину скрежетать и скрипеть.

— Заткнись! — яростно запыхтел Сапер. — Пока твари жрали синих, ты ведь тоже отсиживался в кабине!

— Я не… Я…

— Так-то, братишка.

— АААА!!

Илья вслепую бросился на Сапера.

Грянул выстрел.

Пуля звякнула рядом с ухом, отрикошетила и ушла в стекло.

Чудовище над ними рассвирепело по-настоящему. Резкий толчок тряхнул и едва не перевернул машину. Жалобно заскрипел металл. Треснуло боковое стекло на двери.

И еще один толчок. И опять. Гигантская мокрица игралась с машиной, как котенок с мячиком. Илья отчетливо услышал глухой удар и стон Сапера. Судя по всему, подонка хорошенько приложило головой о железо. Илье удалось перехватить руку противника и, резко вывернув запястье, вырвать пистолет. Трехпалая ладонь не смогла удержать оружия. Сапер сдавленно вскрикнул. Толчки снаружи усилились. Но Илья уже сжимал «макара» в правой руке. Левой он схватил Сапера за горло.

И приставил к виску мерзавца ствол.

— А вот теперь можно и закончить разговор.

Глава 18

«КОРОЛЕВА»

Машина сотрясалась от ударов. Кабина ходила ходуном, но ничто не могло заставить Илью ослабить хватку.

— Не делай глупостей, Колдун! — надсадно прохрипел Сапер. — Не стреляй!

Жаль, что это случится в темноте. Напоследок Илья очень хотел бы посмотреть на эту перепуганную морду. А так — раз, и все. И все?

— Не-стре-ляй-Кол-дун…

Не стрелять? Для этого есть хотя бы одна причина? Ствол пистолета упирался в череп ублюдка. Спусковой крючок под указательным пальцем так и просил: «Нажми меня, ну нажми же!» Однако палец почему-то не вдавливал курок. И дело было вовсе не в упоении местью или желании продлить удовольствие и немного оттянуть долгожданный момент. Ни упоения, ни удовольствия Илья сейчас не чувствовал. Он чувствовал лишь усталость и опустошенность.

Так в чем же тогда дело? В чем загвоздка?

Почему я не должен стрелять в подонка, по вине которого потерял семью? Зачем мне прощать выродка, погубившего целую станцию? Для чего оставлять жизнь тому, кто впустил муранчу в метро?

«И кто обрек на смерть мою новую — последнюю — семью!»

— Я впустил одних тварей, ты выпустил других, — прохрипел Сапер.

— Сволочь!

И снова Илья не выстрелил. Он лишь с маху двинул пистолетной рукоятью по голове Сапера. В темноте удар вышел неточным, скользящим. Сапер вскрикнул от боли. Илья опять приставил ствол к его виску. Или к уху. Или к щеке. Не разобрать… Кабину трясло. Илью — тоже. Что-то мешало просто нажать на курок. Не жалость и не пресловутое благородство — к таким типам, как Сапер, ни то, ни другое не применимо. Какая-то смутная, не оформившаяся до конца мысль. Сапер зачем-то ему был нужен. Живой. Но зачем? За-чем? Какую пользу может принести это убожество?

— Погоди! Послушай… — бормотал Сапер. — Я ведь и сам мог бы тебя пристрелить у жукоедов, когда ты за мной гнался по туннелю.

— Раз не пристрелил — значит, не мог. Там, как и здесь, ты просто не хотел привлекать к себе внимание.

— Колдун, ты же не выберешься отсюда без меня! — выдвинул Сапер свой последний аргумент. — За вами шли бомжи. Все метки, которые оставлял ваш отряд, стерты. Даже если твари не сожрут тебя сразу, ты заблудишься в подземельях. И тебя все равно сожрут. Потом.

Нет, не в этом дело! Илья тряхнул головой. Не поэтому он все еще не выстрелил в Сапера.

— А с чего ты взял, что мне нужно куда-то выбираться? — прохрипел Илья. — Какой смысл бежать отсюда, если наверху все равно ждет муранча?

— Еще не все потеряно, — убеждал его Сапер. — В подметро есть укромные места, где можно отсидеться, пока муранча и эта «живность» будут грызться между собой. Я хорошо знаю подземелья. Я могу провести.

«Пока будут грызться»… «Знаю подземелья»… «Могу провести»… Вот оно! Илья, наконец, понял. Вот что не позволило ему прикончить Сапера сразу. Вот что подспудно сидело и зрело в нем все это время. Сапер может вывести в любую точку подметро.

А из подметро можно проникнуть на любую станцию метро. Об этом ведь тоже рассказывал Сапер. А муранчу и монстров из подземных глубин можно стравить друг с другом. И Илья уже знал как.

Перед ним забрезжила слабая надежда. Нет, не так даже. Намек на надежду.

Илья не думал сейчас о том, как спасти себя. Но у него появилась возможность спасти других. Семью. Иначе он тех, других, воспринимать уже не мог. Те, другие, оставшиеся наверху и, возможно, еще живые, теперь прочно ассоциировались у него с Оленькой и Сергейкой. А Оленька и Сергейка — с ними. Спасая их, он спасал жену и ребенка, которым в свое время помочь не сумел.

Теперь ему предоставлялся второй шанс. Не воспользоваться им Илья просто не мог. Даже если для этого придется отложить месть еще на некоторое время.

И даже если от мести придется отказаться вовсе. Это было выше личных счетов. А если и нет, то об их сведении можно подумать позже. Если позже будет кому и с кем их сводить.

— Сапер, — глухим бесстрастным голосом произнес Илья, — искупи свою вину.

Он отвел пистолет. Завел комбайн. И врубил фару-прожектор…

* * *

Мокрица, огромным живым одеялом накрывшая машину от бура до кормы, возбудилась сверх всякой меры. Многочисленные лапы и бесцветные панцирные пластины скребли и стучали по металлу. Длинные усики, усеянные чувствительными волосками, скользили по мятым стальным листам, ощупывая и проверяя каждую щель и каждый проем.

Скрежетали о корпус зубы, челюсти, жвала или что там имелось вместо них у этого отродья…

Широкое плоское тело твари, разбитое на сегменты, сокращалось и сжималось, будто огромные тиски, сдавливая и раскачивая кабину. Сильный раздвоенный хвост бил в гусеницы с такой силой, что казалось: вот-вот посыплются катки и траки.

Машина могла перевернуться в любой момент.

Завал из каменных глыб и земли, похоронивший комбайн и монстра, осыпался, вновь открывая пещеру. В луче мощного прожектора видно было, как из ее глубин на шум и свет со всех сторон опять стягиваются неведомые твари.

Шевелились пол, потолок и стены. Что-то падало сверху, что-то соскальзывало с обломанных сталактитов и разбитых сталагнатических колонн.

— Ты что творишь?! — Сапер в ужасе смотрел то на Илью, то в треснувшее окно. — Прекрати немедленно, слышишь, Колдун! Глуши мотор! Так мы не спрячемся от тварей!

— А я не хочу от них прятаться, — ответил Илья, не выпуская пистолета.

— Тогда что ты задумал? — Сапер в панике вертел головой.

Мокрица билась в окна, множа паутину трещин на толстом стекле.

От противного скрежета хитиновых пластин, пробивавшегося сквозь глухой рокот двигателя, ныли зубы.

— Ты говорил, что можешь добраться из этих подземелий до любой станции метро, — сказал Илья.

— Зачем?! — Сапер посмотрел на него безумными глазами, в которых не было уже ничего, кроме первобытного ужаса. — Зачем тебе в метро?! Муранча все равно скоро прорвется на синюю ветку. Если уже не прорвалась…

— Ты не понял, Сапер, — улыбнулся Илья. — Мне нужно на красную…

— Что?! Ты с ума сошел?!

— Ворошиловская — вот куда мне нужно.

Лицо Сапера тряслось то ли от страха, то ли от вибрации в кабине.

— Но ведь там же…

— Логово муранчиной матки, — закончил за него Илья. — Я хочу нанести визит «королеве». И я приду к ней в гости не один.

Он кивком указал наружу.

— Колдун, мы же с тобой там подо-о-охнем! — простонал Сапер. — Оба!

— Да, так и будет. Скорее всего.

Оказаться в самом центре свалки между муранчой и подземными монстрами и выжить после этого надежды не было.

— Подохнем, — устало согласился Илья. — Но не напрасно.

Ему очень хотелось в это верить.

— И-ди-от! — вдруг заорал ему в лицо Сапер. — Ты распоследний и-ди-от, Колдун! Ты хуже Тюти!

Илья только улыбнулся в ответ. Кто тут кого хуже — это еще вопрос. Но этот вопрос сейчас несущественный. Сейчас гораздо важнее другое.

— Так ты покажешь мне дорогу к Ворошиловской, Сапер? — спросил Илья.

— Да пошел ты! — плюнул Сапер. — Лучше пристрели сразу.

Его расширившиеся, остекленевшие глаза больше не смотрели на Илью. Сапер смотрел на дергающееся хитиновое брюхо мокрицы и наползающий на комбайн клубок пещерной «живности».

— Ладно, — пожал плечами Илья. — Как хочешь.

Он задумчиво глянул на пистолет.

Сапер вновь повернулся к нему.

— Ты не станешь стрелять, Колдун. — По тонким губам Сапера скользнула улыбка. — Раз не выстрелил сразу, то и теперь не станешь. Ты от меня не избавишься так просто. Я ведь тебе нужен.

— Стрелять не стану, — согласился Илья. И возразил: — Но ты мне не нужен. Я просто вышвырну тебя из кабины.

Сапер сдавленно хихикнул.

— Не блефуй. Сейчас ты этого точно не сделаешь.

Беснующаяся мокрица, казалось, вот-вот сорвет крышу с кабины. Прочая «живность» уже оплетала гусеницы.

— Ты так думаешь? — Держа Сапера на прицеле, Илья потянулся к ручке двери.

— Тебя выдерут отсюда вместе со мной. — Голос Сапера предательски дрогнул.

«И что? — подумал Илья. — Что я потеряю, если все и так уже потеряно?»

— И что, Сапер? Что с того?

Илья нажал на ручку. Щелкнул фиксатор. Дверь приоткрылась. Чуть-чуть — самую малость.

Через образовавшийся проем в кабину тут же скользнул усик мокрицы. Волосатая белесая змейка тронула ногу Сапера.

Этого оказалось достаточно.

— Не-ет!!! — Сапер, вмиг утратив стойкость и невозмутимый вид, вцепился в ручку двери. Обеими руками. Всеми восемью пальцами. Не думая больше об опасности получить пулю в голову, он с силой захлопнул дверь, Срубленный усик задергался под рычагами и педалями.

Мокрица, молчавшая до сих пор, подала голос. Пещеру наполнил странный захлебывающийся звук, похожий на клекот птицы с передавленным горлом. Лапы твари судорожно заскребли по двери, словно пытаясь подцепить и выдернуть ее.

— Ладно, Колдун, хрен с тобой, — выдохнул Сапер. — Хоть на Ворошиловскую, хоть к черту в пекло, только валим отсюда!!

Лицо его было как выбеленная стена, по которой струится вода с протекающей крыши.

— Как ехать?

— Сначала выбираешься из пещеры. Потом направо и наверх. Потом…

— Пока достаточно, — оборвал Илья.

Выскользнуть из-под мокрицы и выехать из кишащей тварями пещеры представлялось ему непростой задачей. Не факт, что это вообще удастся, а значит, с дальнейшими указаниями подневольного штурмана можно и повременить.

* * *

Илья запустил бур в тот момент, когда танцующая на комбайне мокрица взгромоздилась на него брюхом.

В удачный момент, в общем.

Утыканная вращающимися резцами головка скребанула по бесцветному хитину, вырвала пару задних панцирных пластин, вспорола плоть твари, намотала и выдрала с мясом один из двух ее хвостов. Мокрица снова заклекотала от боли.

Бесцветная кровь, слизь и рубленая мякоть брызнули из-под бура во все стороны. К расплескавшейся органике тут же устремились твари помельче.

Насаженная на бур мокрица сначала выгнулась дугой, потом, наоборот, свернулась калачиком и соскользнула с комбайна.

Илья, не отключая бура, дал по газам.

Натужно взвыл мотор. Машина рывком выскочила из формирующегося вокруг нее плотного кольца шевелящейся плоти. Прошлась по этой самой плоти гусеницами.

Вращающимся буром, как тараном, комбайн прокладывал себе дорогу сквозь живую стену. Гусеницы вязли и пробуксовывали. На растрескавшееся стекло летели какие-то ошметки, обломки хитина, оторванные конечности, щупальца и липкая жижа. Позади себя машина оставляла месиво смятой и растерзанной плоти, которую жадно пожирали сползающиеся отовсюду твари.

Им все же удалось добраться до выхода из пещеры. Илья отключил и опустил мешавший обзору бур. С перемазанных слизью резцов капало что-то липкое и тягучее. По стеклам расплывались жирные кляксы.

Куда, говорил Сапер, надо поворачивать? Направо и наверх…

Илья повернул. И почти сразу же наткнулся на следующую развилку.

— Куда теперь?! — потребовал он у Сапера.

Тот сидел неподвижно, вывернув шею и наблюдая через заднее окно за тем, что творится за кормой.

— Сапер?! — Илья пихнул его пистолетным стволом. — Куда?

— А?! Что?! — Сапер растерянно сморгнул. — Теперь налево. Потом прямо и через одну развилку еще раз направо. Колдун, ты понимаешь, что они, — Сапер кивком указал назад, — будут гнаться за нами до конца?..

— Это-то мне и нужно. Главное, чтобы не отставали.

* * *

Ревел мотор. Где-то снаружи дребезжало железо. Стонали расшатанные мокрицей крепления кабины. Илья не без труда выполнил очередной маневр. Тяжелая и, возможно, уже поврежденная машина слушалась плохо. Да и опыта вождения таких подземных «танков» у него все-таки было маловато. Комбайн терся гусеницами о стены, налетал на выступы стен, сметал наросты на полу и потолке, сносил препятствия и попадающиеся под траки валуны. В любой момент железная махина могла обрушить своды. А Метрострой, помнится, говорил, что это небезопасно. Но пока, слава богу, потолок держался. Илья выжимал из машины все что можно. Комбайн двигался со скоростью, на какую только был способен.

На очередном прямом и довольно широком участке пути Илья рискнул бросить взгляд назад. В кроваво-красном свете габаритных огней и облаке пыли ему даже удалось кое-что разглядеть.

За ними гнались. О, еще как гнались! Впереди, буквально в нескольких метрах от комбайна, перебирая короткими толстыми лапами и волоча по земле пропоротое брюхо, двигалась все та же мокрица-переросток.

«Живучая, зараза!» — мелькнуло в голове. По слизистому следу, оставленному раненым монстром, сплошным потоком валили другие плохо различимые в темноте твари. Ползли по полу, по стенам, по потолку, по спинам и головам друг друга. Полчище демонов, вырвавшихся из ада. Словно где-то прорвало плотину, и в подземелья хлынула вода.

Привлеченные шумом двигателя и вибрацией, светом и слизью, сочащейся из тела мокрицы-подранка, переплетенные друг с другом твари проталкивались сквозь тесные ходы.

«Неужели они уже сожрали всех, кого я подавил в пещере? — недоумевал Илья. — Или в погоню бросились только те, кому не досталось добычи?»

— Налево и вверх… Направо… Прямо… Теперь вон в ту дальнюю развилку… Опять направо… Снова верх… Прямо… прямо… — Сапер потерянным и обреченным голосом указывал дорогу. Кажется, он не верил, что им вообще удастся добраться до красной ветки.

Иногда из бокового хода или откуда-то с потолка на них кидались какие-то существа: «живность», то ли выползшая из пещеры раньше других и потому оказавшаяся впереди, то ли обогнавшая машину по неведомым обходным путям. Но единичные твари комбайну были не страшны. Гусеницы перемалывали тела, которые Илья не успевал разглядеть. Размазанные по полу останки ненадолго задерживали преследователей.

Но совсем ненадолго: множество пастей практически мгновенно пожирали трепещущую плоть.

Потом погоня возобновлялась. В прежнем порядке. Мокрице не хватало места, чтобы обогнать виляющий по узким проходам комбайн. Твари, следующие за огромной мокрицей, тоже никак не могли вырваться вперед.

— Направо и вверх… — бубнил Сапер. — Теперь прямо… Налево… Налево! Эй!

За окошком левой двери действительно промелькнул выступ, прикрывавший неприметное боковое ответвление. Остановиться? Попробовать развернуться? Сдать назад? Нет, поздно. Они уже проскочили этот поворот. А настырные преследователи лишают свободы маневра.

— Ладно, едем в обход… — махнул рукой Сапер. — Здесь можно… Прямо… Теперь — налево. Не прозевай, Колдун… Так, теперь еще налево и вверх…

Гигантская мокрица была похожа на собаку, преследующую убегающего человека и время от времени покусывающую его за пятки. Порой ей удавалось достать до комбайна, о чем свидетельствовало гулкое погромыхивание по корме, но ни остановить движущуюся машину, ни взобраться на нее у твари пока не получалось.

Кто-то из «живности» между тем уже пытался напасть на саму мокрицу, однако раненый монстр, не растерявший еще сил, охаживал наглецов своим единственным уцелевшим хвостом. Неудачников отбрасывало обратно в живой поток, где они пропадали без следа.

* * *

— Направо… Вверх… Прямо… Снова вверх… Налево. Опять вверх… — доносился сквозь завывание двигателя голос Сапера. Илья послушно выполнял все рекомендации «штурмана». — Теперь прямо… Прямо… Прямо…

Прямо был тупик.

— Прямо… — твердил как заведенный Сапер.

Глухой тупик. Свет прожектора не находил ни одной ниши, ни одного лаза.

— Прямо…

— Куда прямо-то?! — взорвался Илья. — Прямо — стена!

— Не видишь, что ли?!

— Вижу, Колдун, вижу. За стеной — красная ветка. Ворошиловская.

— Ну, смотри, если обманул — вылетишь из кабины! Мне терять нечего.

Сапер снова оглянулся назад.

— Мне тоже, — тоскливо выдавил он.

Илья подогнал комбайн вплотную к стене и включил бур. Вынужденная остановка… Теперь все зависит от толщины стены, мощности бурового инструмента и честности Сапера. От него, Ильи, больше не зависит ничего.

Завывающие, вращающиеся с бешеной скоростью резцы и сверла вгрызлись в преграду. В стороны, на крышу и за комбайн брызнул фонтан пыли, земляных комьев и кусочков измельченной породы.

Тварей за кормой это, однако, не остановило. Преследователи настигли машину. Сквозь густые выхлопы и пыльную завесу полезли на вибрирующий корпус.

Гигантская мокрица — первой. Остальные — за ней, по ней, под ней, мимо нее…

Бур углубился в стену. По стене пошли трещины. Но живой ком уже накрыл машину. Ком обрастал все новыми и новыми тварями, выползающими из темноты. Клубок больших и маленьких существ погребал под собой и комбайн, и людей в комбайне.

За сплошным месивом жутких копошащихся тел Илья уже не видел ни бура, ни даже света прожектора. Теперь он сверлил вслепую.

Снова стонало железо. Опять трескалось многослойное ударопрочное стекло. Снаружи скрежетало, царапалось, билось, шипело, клекотало, свистело…

Машину трясло и раскачивало, будто руки невидимого великана ворочали комбайн из стороны в сторону, пытаясь выдрать его из стены, как гнилой зуб из десны.

Но стена уже рас-сы-па-лась…

* * *

То, что стена рухнула под их напором, Илья понял по резкому рывку вперед. Комбайн вместе с облепившими его тварями вдруг подался в пустоту. В тот же миг из разверзшейся перед ними бреши хлынула вода.

А уже в следующий миг бур наткнулся на какую-то новую преграду — большую, мягкую и податливую. Сверла и резцы вошли в нее с влажным чавкающим звуком. Но едва это случилось, как неведомая сила подхватила живой клубок, в центре которого находилась работающая машина. Выворотила его из пробитой бреши, приподняла, перевернула, перебросила…

Бур взвизгнул, царапнув обо что-то твердое и прочное. Илью швырнуло на Сапера. На мгновение кабина оказалась внизу, а гусеницы вверху. Потом комбайн грузно, как тяжелый железный шар, перекатился набок. Падение и сильный удар стряхнули с него большую часть «живности». Но и машине досталось тоже.

Двигатель заглох. Бур отключился. В кабину посыпались истрескавшиеся и разбитые стекла. Налепленные на пленку, они звенящими лохмотьями вываливались из креплений.

Чудом уцелела и не погасла фара-прожектор. В ее ярком свете Илья увидел, что происходит снаружи.

Сапер не обманул: они находились на Ворошиловской. В самом центре муранчиного логова.

Воздух на станции был влажный, пропитанный острым запахом муранчи. Сверху текло и капало. Внизу блестели лужи и струились ручейки.

Перевернувшийся комбайн лежал у края платформы. Рядом, на путях, ворочалось, содрогалось и дергало короткими толстыми лапами, похожими на кривые пеньки и коряги, раздувшееся тело — черное, щетинистое и блестящее от влаги, с глубокой рваной раной на боку.

— Ухш-шух-ухш-шух. Ухш-шух-ухш-шух. Ухш-шух-ухш-шух… — издавало оно стоноподобные звуки.

Гора колышущейся, истекающей густой слизью-кровью плоти принадлежала существу настолько огромному, что по сравнению с ним даже гигантская подземная мокрица казалась карликом.

Муранчиная матка… Теперь Илья видел ее вблизи.

Судя по всему, когда комбайн прорубился к станции, бур сильно поранил «королеву», и та попросту выпихнула машину вместе с прицепившимися к ней тварями из своего лежбища.

В освещенный фрагмент пространства попала также широкая брешь, через которую на станцию теперь сплошным потоком валила подземная «живность».

Разглядел Илья и кое-что еще. На стенах, на сводах, на колоннах и на платформе, среди луж и потеков влаги, белели прилепленные друг к другу пухлые мешочки овальной формы. Что это такое, догадаться было нетрудно. Куколки. Муранчиное потомство…

Несколько куколок было раздавлено комбайном. Монстры подметро с жадностью набросились на яйца муранчи. Они с одинаковым аппетитом пожирали и лопнувших куколок, и еще целых. И не только их. Илья увидел, как раненая мокрица, отцепившись от комбайна, прямо с платформы принялась вгрызаться в сотрясающееся тело муранчиной «королевы».

Мокрица делала то, чего не удалось Казаку. Она убивала матку.

— Ухш-шух-ухш-шух. Ухш-шух-ухш-шух. Ухш-шух-ухш-шух… — гулко и утробно стенала «королева».

Разумеется, муранча яростно атаковала вторгшихся в ее владения чужаков. А муранчи здесь было полно. Она была здесь просто в немыслимых количествах.

— Чири-хи-чири-хи… Чири-хи-чири-хи… — Беспокойный и устрашающий стрекот несся со всех сторон. Шуршали крылья, скрежетали лапы, мелькали тени.

— Рух-рух-рух-рух. Рух-рух-рух-рух… — Одни твари сыпались сверху на других.

Из метро подтягивалось подкрепление. Муранча защищала свою территорию, свою матку и свое потомство.

А пришельцы из глубин все лезли и лезли через разрушенную стену на острый муранчиный запах, на шум разворошенного муравейника и на яркий свет фары-прожектора.

Под сводами Ворошиловской разворачивалась невиданная битва.

Муранча вцеплялась в уродливые головы, хребты, бока, конечности и щупальца «живности». Кусала, жалила. Голодные подземные твари в свою очередь давили, ломали, рвали на куски и пожирали атакующих насекомых.

И все-таки муранча брала численным преимуществом. В этом муравейнике у «живности» не было шансов. Но и чувство самосохранения у нее, видимо, тоже отсутствовало напрочь. Все новые и новые монстры проталкивались в брешь и с ходу вступали в битву, перетекающую в пожирание погибших и заканчивающуюся собственной смертью.

Повсюду плескалась вода, кровь и слизь, хлюпали и бились в грязных лужах извивающиеся тела, лапы, хвосты, щупальца, хрустел хитин, сломанные конечности и муранчиные крылья. Твари наползали, напрыгивали и налетали друг на друга. Шипение, свист, клекот и стрекот чудовищной какофонией наполняли станцию и эхом разносились по примыкающим к ней туннелям.

А из туннелей валом валили свежие орды насекомых-мутантов. Не считаясь с потерями, муранча набрасывалась на каждую тварь, что выползала из-под земли.

Илья видел, как мокрицу, заживо пожиравшую «королеву», уже облепили со всех сторон. Мокрица клекотала. Ее единственный хвост судорожно дергался и подобно толстому кнуту перебивал муранчиные тела, срубал головы, крушил крылья и лапы. Но муранча, накрыв врага сплошным шевелящимся одеялом, уже рвала его раны, вгрызалась в панцирные пластины, впрыскивала яд под хитин.

Такого мокрица пережить не могла. Хвост-кнут дернулся в последний раз. Мокрица свернулась клубком и, кажется, сдохла. Но в раздувшееся жирное тело матки уже вгрызалась другая подземная «живность», ошалевшая от обилия пищи.

— Ухш-шух-ухш-шух. Ухш-шух-ухш-шух, — вздыхала и стонала «королева».

Муранча бросалась на чужаков. Подземные твари отбивались от муранчи. Яростная грызня продолжалась…

* * *

Битва тварей шла на полу, на стенах, на потолке. Всюду бурлило живое месиво. Трупы погибших и раненых существ покрывали Ворошиловскую сплошным ковром. Даже, пожалуй, коврами, настеленными уже не в один слой.

В какой-то миг Илье показалось, что в общей свалке о комбайне и о находящихся в нем людях забыли обе противоборствующие стороны. Но проклятая муранча словно подслушала его мысли. Скребущий звук сухих сильных лап по металлу возвестил о том, что двум людишкам, затесавшимся среди грызущихся чудищ, тоже несдобровать.

Высыпавшиеся стекла уже не способны были защитить кабину, однако разбитые окна оказались слишком малы для муранчи. Сразу покончить с людьми в помятой железной коробке она не могла. Большие — больше человеческой головы — жвалистые морды с выпуклыми глазами тупо тыкались в узкие отверстия пустых проемов. Мощные челюсти скрежетали о железо. Тянущиеся в кабину лапы выпихивали остатки триплексов и покачивались перед глазами, стараясь достать, подцепить, подтащить…

— Чири-хи-чири-хи… Чири-хи-чири-хи… — гремело над головой.

— Пистолет, Колдун! — сдавленно простонал Сапер. — Где пистолет?!

Где? Хороший вопрос.

Илья судорожно шарил в полутьме кабины, но лишь резал пальцы об осколки стекла.

Во время недавнего кульбита, когда комбайн кувыркнулся вверх гусеницами и грохнулся о платформу, оружие выпало у него из рук и где-то затерялось. То ли в кабине, то ли вовсе вылетело наружу…

— Колдун! Пистолет! — подвывал от ужаса Сапер.

Он тоже пытался нашарить оружие, но вдвоем, в тесноте положенной набок машины они лишь мешали друг другу.

«Вообще-то все это — никчемная мышиная возня, — подумал Илья. — Даже если удастся найти „макара“, несколько патронов не спасут их от смерти».

Однако изрезанные в кровь руки все равно упрямо шарили по стеклу. И…

— Вот он! — …нашарили.

Илья нащупал рифленую рукоять. Схватил оружие.

— А-а-а! — дикий вопль Сапера вдруг заглушил муранчиное «чири-хи».

Шипастая, покрытая редкими жесткими волосками лапа захватила прочный капюшон его сталкеровского плаща и рывком подтащила Сапера к разбитому дверному окошку. Затем уже другая лапа перехватила добычу поперек груди. И снова — первая. И опять — вторая. Муранчиные лапы загребали Сапера, словно скребки-захваты снегоуборочной машины.

Сапер бился, как рыба на крючке, но вырваться не мог.

Лапы прижали его к окну запертой двери. Наверное, так муранча уже могла достать до своей жертвы жвалами. Что-то чавкнуло. Хрустнуло…

Сапер затрясся всем телом и, выпучив глаза, жутко, на всю станцию, заорал. То ли жалили его, то ли жрали — не понять.

Что-то теплое, липкое брызнуло на руку с пистолетом.

— Стреляй, Колдун! — умоляюще прохрипел Сапер. — Стре-ляй!

Куда и в кого, он не уточнил. Да и не требовалось этого уже.

— Стреляя-а-а…

Илья навел ПМ на голову Сапера. Нажал на курок. Громыхнул выстрел.

Кажется, он попал прямо в раззявленный рот бывшего начальника Аэропорта.

Крик оборвался. Голова дернулась, заляпав всю кабину кровью и мозговым веществом. Видимо, пуля задела также и тварь, державшую Сапера. Муранчиные лапы разжались. Мертвое тело упало на Илью.

Содрогаясь от омерзения, Илья спихнул с себя труп. Затылок у Сапера отсутствовал напрочь, шея и плечи были сильно изгрызены. Кровь хлестала фонтаном.

Илья прислушался к своим чувствам. Месть свершилась. Так просто и так быстро. Одним нажатием на спусковой крючок. Да и месть ли это была вообще? Она, скорее, напоминала милосердное избавление Сапера от мук и никакого удовлетворения не принесла.

И все-таки он сделал то, что должен был сделать.

То, о чем так долго мечтал. Сапер пал от его руки.

Хорошо, Оленька? Правильно, Сергейка?

Молчат…

Муранча меж тем снова грызла металл, стараясь расширить оконные проемы, и тянулась в кабину крюками-лапами. Конечности тварей опять захватили мертвого Сапера и подтянули его к окну. Мутанты выгрызали из мертвеца все новые и новые куски, а Илья, перемазанный чужой кровью с ног до головы, по-прежнему был жив.

Забившись с «макаром» в самый безопасный угол кабины, он старался не попасть под цепкие лапы насекомых.

«Бах! Бах!» — дергался в руке пистолет.

Вот муранчиная лапа ловит воздух перед самым лицом.

«Бах!» Отстрелить лапу!

Вот еще одна тянется из другого окна.

«Бах!» Всадить пулю через окно в ее хозяина!

А вот уже не лапа, а шевелящая жвалами морда пытается протиснуться в узкий проем с развороченными краями.

«Бах!» Следующая пуля вошла точно между жвал. Голова мутанта разлетелась на куски…

Обойма оказалась снаряжена не полностью. Патроны кончились слишком быстро. Илья с тоской подумал о том, что следовало бы быть более предусмотрительным и оставить один для себя.

Увы, поздно! Саперу удалось умереть более легкой смертью, чем та, которая теперь ожидала его самого.

«Оленька! Иду к тебе. И к тебе, сынок. Простите, что задержался…»

* * *

Да, он был готов умереть. Но муранча вдруг утратила к Илье всякий интерес. Лапы, шарившие по кабине, втянулись в разбитые окна. Жвала больше не грызли металл.

Что происходит?

Илья посмотрел туда, куда светила фара.

Яростная схватка снаружи стихла. Подземная «живность» больше не лезла в брешь. Она не отступила — нет, она попросту закончилась, эта «живность». Похоже, твари, поднявшиеся из подметро, были перебиты все до единой. Однако и муранчиная матка практически не шевелилась. Покрытая многочисленными ранами, изгрызенная почти насквозь «королева» подыхала.

— Ухш-шух-ухш-шух. Ухш-шух-ухш-шух. — Ее стоны теперь были едва слышны.

Видимо, муранчиное племя чувствовало, что происходит с «королевой». Муранча сползалась к матке со всей станции. Выстраивалась неровными рядами на платформе, зависала на стенах, сводах и колоннах.

Муранча ждала…

Агония «королевы» была недолгой. Волны судорог, перекатывающиеся по разорванному, сочащемуся слизью телу, стихли. Израненное тело больше не подавало признаков жизни.

На некоторое время муранча прекратила движение по станции. Каждая особь замерла на том месте, где застала ее смерть матки. Только бугристые задние лапки отчаянно терлись о надкрылки, извлекая плотный всеохватывающий звук.

— Чири-хи-чири-хи… Чири-хи-чири-хи…

Илье показалось, что он начинает различать в муранчином стрекоте новые нотки. Что это? Траурная песнь над телом погибшей «королевы»?

Она продолжалась минуты две или три.

Потом стрекот стих…

* * *

Начинался Исход.

Зрелище, которое предстало перед Ильей, было впечатляющим и страшным. Через разбитое окно комбайна он видел, как муранча покидала метро.

Она уходила молча, не издавая больше ни звука. Шла со стороны Буденовской через всю Ворошиловскую, мимо мертвой матки и осиротевших куколок, словно отдавая своей «королеве» последние почести и прощаясь с неродившимися детьми.

Илья знал, куда направлялись насекомые-мутанты. Им предстояло пройти по красной ветке, через все захваченные станции. Театральная, Карла Маркса, Шолоховская, Сельмаш… На Орджоникидзевской, там, где муранча проникла в метро, она снова выйдет на поверхность. И…

И уйдет из города?

Во всяком случае, из метро она уходила. Зачем ей метро без матки? Зачем разоренное гнездо?

Илья наблюдал…

Муранча двигалась неровными колоннами. Одна особь за другой. Впритирку друг к другу. По этакой муравьиной дорожке. По муранчиной…

Сейчас муранча напоминала отступающих солдат разбитой армии.

На станции громоздились горы мертвых тел. И — не мертвых, еще шевелящихся. Кое-где под слоем трупов бились в предсмертных судорогах умирающие подземные твари. Но муранча не останавливалась даже для того, чтобы добить врага. В комбайн тоже не заглянула больше ни одна жвалистая морда. Только по железу скрежетали бесчисленные лапы, и сквозь луч фары-прожектора проходила фантасмагорическая вереница мутантов.

Тени уходящей армии плясали по стенам.

Потом муранча ушла.

И тени исчезли.

* * *

Илья выбрался из помятой кабины.

Фара заваленного набок комбайна еще светилась, хотя уже и не так ярко. Видимо, садились аккумуляторы. Интересно, насколько еще хватит заряда?

Прямо перед ним на путях громоздилась туша мертвой матки. Ее вытянутое тело, словно остановившийся поезд, терялось где-то в глубине полузатопленного «театрального» туннеля.

Удивительно, как только муранча во время своих миграций умудрялась перетаскивать такого монстра?! Впрочем, обычные муравьи тоже ведь поражают своим трудолюбием и заботой о матке. А в муранче явно есть муравьиные гены. Хотя и изрядно мутировавшие.

Воображение уже рисовало картину, которую собственными глазами Илья ни разу не видел. Десятки, может быть сотни насекомых, словно мини-вертолеты, облепляют матку со всех сторон и в едином слаженном порыве отрывают ее от земли. Перетаскивают, затем аккуратно опускают. Снова поднимают. И так рывок за рывком преодолевают многокилометровые маршруты. На смену уставшим приходят новые особи, а поскольку летающим тварям в рое нет числа, то двигаться муранчиная колония можно сколь угодно долго.

Да, так, наверное, все и происходит. Пока «королева» жива — ей воздают королевские почести, носят по воздуху, ищут убежище на зиму, кормят, чистят, ухаживают. А когда она умирает — носить на руках, вернее лапах, муранче становится некого и осиротевший Рой покидает место гибели своей матки, как проклятую территорию.

Что с ним будет дальше? Обречен ли он на смерть или на службу новой «королеве»? Илья этого не знал. Да не очень-то и хотел знать.

Под платформой, перед головой «королевы» (судя по огромному рту и выпуклым фасеточным сферам, похожим на глаза рядовых муранчиных особей, это была именно голова) в грязной, смешанной с кровью и слизью воде колыхалось месиво из разорванных останков монстров. В густой жиже что-то булькало, сверху плавали потроха, части тел, искрошенный хитин, ошметки куколок и обломки муранчиных крыльев. Сзади в полутьме угадывался обрушенный переход между красной и синей ветками и вынутые из него кучи земли. Судя по объему этой земли, работа здесь была проделана гигантская. Однако завершить ее муранча так и не успела.

В конце станции вверх, к гермоворотам, поднимались ступеньки неподвижного эскалатора. Илья направился туда.

Идти пришлось по трупам тварей. Потому что ступить больше было попросту некуда. Под ногами похрустывала мертвая подземная «живность», облепленная мертвой муранчой. Однако не все здесь умерло окончательно. Что-то еще шуршало, поскрипывало и шевелилось. То тут, то там среди неподвижных трупов угадывалось слабое движение. Такие места Илья обходил стороной.

Он поднялся к гермоворотам. «Ворошиловские» ворота были снабжены узкими смотровыми окошками, забранными настоящим бронестеклом. Отсюда можно было увидеть, что творится на поверхности.

Илья увидел…

Муранча была всюду. Центральная улица Ростова — Большая Садовая — шевелилась, как живая. И сама улица, и полуразрушенные дома, и ржавые автомобильные остовы.

Здание областной администрации и расположенное напротив него президентское полпредство кишели тварями, выползающими на наружные стены из чиновничьих кабинетов. Буйно разросшийся после Войны сквер на площади Советов был уничтожен подчистую. Муранча сожрала всю зелень, даже плотоядные и ядовитые растения. Теперь перед обладминистрацией одиноко высился лишь памятник красноармейцам, также облепленный огромными насекомыми.

Три фигуры на постаменте — боец рабоче-крестьянской армии с винтовкой, буденовец с шашкой и матрос с гранатой — были почти полностью скрыты от глаз. Из муранчиного кома торчали только обломок шашки и ствол винтовки.

А над городом плотной черной тучей висел Рой. Отдельных особей разглядеть было почти невозможно. Казалось, муранча материализуется прямо из воздуха. Все новые и новые группки покидали полуразрушенные дома-муравейники и поднимались с ростовских улиц вверх.

Опустела и Садовая. Муранча покинула администрацию и полпредство. Словно ветром ее смело с площади Советов и со старого осыпающегося памятника почти забытым событиям.

А потом…

Потом Рой двинулся прочь. Куда-то на юг. За Дон.

Колония покидала город.

* * *

Энтомолог Алексей Кириллович оказался прав: без матки не было смысла в устроенном мутантами урбанистическом муравейнике. «Королева» являлась ядром, объединявшим всю муранчиную семью, но даже после ее гибели муранча не распалась на отдельные стаи.

«В беде муранча тоже держится вместе», — подумал Илья.

Что ж, этому стоит у нее поучиться. И ему самому, и другим уцелевшим. Всей его новой семье под названием человечество. Если люди, конечно, хотят сохраниться как вид.

На душе стало необычайно спокойно. Такого спокойствия, умиротворения и ощущения правильности происходящего Илья не испытывал уже давно.

Он вспомнил о жене и сыне, и воспоминания эти вызвали не скорбь, а улыбку. Родные, милые лица стояли перед ним как наяву…

А ведь Оленька и Сергейка все-таки помогли ему. Здорово помогли. И тут уж неважно, кто на самом деле давал ему советы и указывал путь: реальные или вымышленные голоса. И неважно, кто вел его по этому пути: потусторонние силы или он сам завлекал себя обманом туда, куда должен был пойти, но куда никогда не пошел бы, наверное, по собственной воле.

Как оказалось, путь к спасению действительно пролегал через обнаруженные «синими» подземелья. И путь этот неожиданно переплелся с дорогой мщения. От которой, в свою очередь, ответвлялась тропа понимания.

Он свернул в правильном направлении и в нужный момент. Ну а теперь… Теперь впереди его ждало много важных дел. Живые должны были позаботиться о своей дальнейшей жизни.

Еще предстоит проверить западную часть красной ветки: может быть, там, за Вокзальной, кому-нибудь удалось выжить.

И очистить Ворошиловскую от трупов.

И уничтожить муранчиных куколок — всех до единой.

И навести порядок на других станциях, по которым прошлись мутанты.

И осушить подтопленные туннели.

И еще раз проверить подметро.

И расселить на освободившемся пространстве уцелевших.

А еще…

Илья подумал о том, что неплохо было бы снова соединить Аэропорт с метро. А собственно, почему бы и нет? Тунелепроходческий комбайн имеется. Устроенный Сапером завал теперь расчистить можно.

Ну а когда Аэропорт снова станет частью красной ветки, Илья не только вернется домой сам, как обещал Оленьке и Сергейке. Он приведет с собой людей, которые смогут вдохнуть жизнь в мертвую станцию.

Глядя на мрачные улицы полуразрушенного города, из которого уходила муранча, Илья видел будущее в светлых тонах. Его новая семья выжила. И обстоятельства не загнали человека еще глубже под землю и не превратили в какого-нибудь запуганного «байбака», не видящего солнечного света и даже не помышляющего о нем.

А значит, когда-нибудь люди смогут вернуться на поверхность своим «роем», не менее сплоченным, чем муранчиный. Когда-нибудь потомки его новой семьи вновь станут хозяевами этого мира.

Очень хотелось верить, что они окажутся более разумными и осторожными, чем их предки. Безумно хотелось верить, что они смогут учиться на чужих ошибках, не допуская своих.

Илья улыбался. Илья мечтал…

На миг почудилось, будто сзади, с эскалатора, на него смотрят Оленька и Сергейка. И обнявшись, тоже улыбаются ему в спину.

Илья оборачиваться не стал.

Пусть смотрят.

Пусть улыбаются…