Рэндал Гаррет

Предательство высшей пробы

Заключенный

Эти две комнаты не отличались роскошью, но Макмейн и не ожидал иного. На гладких стенах металлического цвета не было окон и украшений. Потолок и пол представляли собой простое продолжение стен, только над головой светились лампы. Одна комната, предоставленная в его распоряжение, являлась кабинетом, где, впрочем, стояла и широкая мягкая кровать, маленький, но удобный столик, а в углу, за загородкой, размещались необходимые удобства.

В другой комнате стоял диван, два больших мягких кресла, низкий стол, несколько книжных полок, в невысоком холодильнике имелась еда и напитки, чтобы он мог перекусить — трехразовое горячее питание он получал с главной кухни. В шкафу висела форма керотийского офицера без знаков различия.

«Нет, — подумал Себастиан Макмейн, — здесь не шикарно, но нет ничего, что напоминало бы тюремную камеру, каковой она на самом деле является».

Здесь было уютно, и создавалась иллюзия домашней обстановки, хотя в стены были вмонтированы телекамеры, расположенные так, что не упускали ни одного его движения в любой из комнат. Выключателем можно было отключить мягкий белый свет верхних ламп, но он не выключал инфракрасное излучение, которое позволяло его хозяевам наблюдать за ним, когда он спал. Каждый звук слышали и записывали.

Все это не беспокоило Макмейна. Наоборот, он был этому рад. Он хотел, чтобы керотийцы знали, что у него нет ни малейшего намерения бежать или плести заговор против них.

Он давно уже решил для себя, что если дела и дальше пойдут подобным образом, то Земля проиграет войну с Керотом, а Себастиан Макмейн не хотел оказаться на стороне проигравших в величайшей войне, которая когда-либо велась. Теперь задача состояла в том, чтобы убедить керотийцев, что он намерен сражаться вместе с ними, отдать им все свои знания военного стратега и постараться выиграть все битвы для Керота.

Именно это могло оказаться самой трудной задачей из всех.

Красная сигнальная лампочка над дверью быстро замигала, одновременно раздался негромкий сигнал.

Макмейн усмехнулся про себя, но на его грубом лице с массивной нижней челюстью ничего не отразилось. Чтобы создать иллюзию, что он скорее гость, чем пленник, керотийцы установили у двери сигнальное устройство и неизменно пользовались им. Ни разу не случилось, чтобы кто-нибудь из них вошел к нему без разрешения.

— Войдите, — произнес Макмейн.

Он сидел в одном из мягких кресел в гостиной, курил сигарету и читал книгу по истории Керота, но, как только в дверях появился высокий керотиец, он тут же отложил ее на низкий столик.

Макмейн позволил себе улыбнуться с искренним удовольствием. Для большинства землян «все морковнокожие на одно лицо», и Макмейн честно признался себе, что не научился пока еще не обращать внимания на те отличия, что делали керотийцев непохожими на землян, и отличать их один от другого. Но именно этого керотийца Макмейн не мог спутать ни с кем другим.

— Таллис! — он встал и протянул вперед обе руки, как это было принято у керотийцев. Вошедший сделал то же самое, и они пожали друг другу руки. — Как твое здоровье? — добавил. он на керотийском.

— Прекрасно, мой побратим, — ответил генерал Космической Службы Полан Таллис. — А твое?

— Тоже очень хорошо. Как много времени прошло с тех пор, как мы с тобой виделись в последний раз!

Керотиец отступил на шаг и оглядел землянина с ног до головы.

— Для заключенного ты выглядишь отлично. С тобой хорошо обращаются, не так ли?

— Достаточно хорошо. Садись, мой побратим, — Макмейн махнул рукой в сторону дивана. Генерал сел и оглядел комнату.

— Да-да. Тебя здесь прекрасно устроили. Это самое большее, на что ты мог рассчитывать, будучи командующим линкором. Может быть, тебя готовят к новой работе?

Макмейн засмеялся, стараясь, чтобы его смех звучал слегка язвительно.

— Мне бы хотелось надеяться на это, Таллис. Но, боюсь, я вышел из игры. Поменял шило на мыло;

Генерал Таллис достал из кармана форменного кителя алюминиевую коробочку, в которой лежали керотийские сигареты. Взял одну из них губами и прикурил от зажигалки, встроенной в коробочку.

Макмейн достал из пачки на столе земную сигарету, и Таллис дал ему прикурить. Макмейн знал, что пауза и молчание были умышленными. Он ждал. Таллис должен был что-то сказать, но он позволил землянину «подготовиться к сюрпризу». Это было одно из приятных правил керотийского этикета.

Неожиданное молчание со стороны одного из участников разговора, да еще при особых обстоятельствах, предвещало нечто необычное, и предполагалось, что второй собеседник воспользуется этой возможностью, чтобы овладеть собой.

Это могло не означать ничего серьезного. В керотийских Космических Силах старший офицер сообщал младшему о присвоении очередного звания точно таким же образом. Но к этой же тактике прибегали, когда сообщали человеку о смерти кого-либо из близких.

Макмейн знал, что подобная пауза была обязательной в керотийском суде перед оглашением приговора, она также предшествовала предложению руки и сердца, которое делал керотиец предмету своей любви.

Макмейну не оставалось ничего кроме как ждать. Было бы невежливо заговорить прежде, чем Таллис почувствует, что он готов услышать новость.

Однако не считалось невежливым пристально вглядываться в лицо Таллиса; это было в порядке вещей. Теоретически предполагалось, что человек, по крайней мере, сможет догадаться, хорошей будет новость или плохой.

На лице Таллиса невозможно было что-либо прочесть, и Макмейн знал это. Он и не пытался угадать по выражению его лица, что его ждет. Но тем не менее, не отрывал взгляда.

С одной стороны, лицо Таллиса было типично керотийским. Оранжевая кожа и яркие глаза, зеленые, как трава, были свойственны всем керотийцам. На планете Керот, как и на Земле, развилось несколько различных рас гуманоидов, но, в отличие от Земли, они различались не только цветом кожи.

Макмейн затянулся сигаретой и заставил себя думать о чем угодно, только не о том, что собирался сказать Таллис. Он уже приготовился услышать смертный приговор.

Сейчас, он чувствовал, ничто не сможет потрясти его. И прежде чем внутреннее напряжение достигло наивысшей отметки, он стал размышлять о Таллисе, а не о себе.

Таллис, как и остальные керотийцы, был невероятно похож на землянина. Существовали внутренние отличия в расположении органов, в функциях этих органов. Например, чтобы выполнять ту же самую функцию, что у землян выполняет печень, у них имелось два отдельных органа, а почки начисто отсутствовали. Их функцию выполняли специальные ткани в нижней части прямой кишки. Это означало, что керотийцы более чем земляне приспособлены к экономному расходованию воды, так как продукты жизнедеятельности выделялись в виде сухого вещества через клоаку.

Внешне керотиицу хватило бы незначительного вмешательства пластической хирургии и немного макияжа для того, чтобы сойти за землянина. Однако если присмотреться, разумеется, сразу можно различить подделку. Керотиицу так же трудно представиться землянином, как негру — загримироваться под шведа и наоборот.

Но Таллис был…

— Я бы хотел сделать сообщение, — прервал его размышления Таллис, вырывая его из спокойного потока мыслей. Это было стандартное начало для того, чтобы прервать паузу, но оно было одинаковым и для хороших новостей, и для плохих.

— Я жду твоего сообщения, — произнес Макмейн. Даже в подобных обстоятельствах он все-таки испытывал некоторую гордость оттого, что так виртуозно владел керотийским.

— Думаю, — осторожно начал Таллис, — что тебе могут предложить должность офицера в Керотийских Космических Силах.

Себастиан Макмейн медленно перевел дыхание и только теперь заметил, что он сдерживал его.

— Я исполнен признательности, мой побратим, — сказал он.

Генерал Таллис погасил свою сигарету в большой керамической голубой пепельнице. Макмейн почувствовал едкий запах дыма чужого растения, которым была набита керотийская сигарета: измельченная кора внутренней поверхности дерева с Керота. Макмейн не мог выносить запах керотийских сигарет, в то время как Таллис мог курить табак, но действие и тех и других было схожим.

Новость была сообщена. Теперь, как полагалось, Таллис искусно ходил вокруг да около главного предмета разговора, ожидая, пока он будет готов к нему вернуться.

— Ты провел у нас… сколько, Себастиан? — спросил Таллис.

— Два полных и третий Кронет.

— Около года по вашему времени, — кивнул Таллис. Макмейн улыбнулся. Таллис так же гордился своим

знанием земной терминологии, как и Макмейн — своим мастерством в керотийском.

— Не хватает трех недель, — заметил Макмейн.

— Что? Трех… О да. Ладно. Достаточно долго, — сказал Таллис.

«Черт возьми! — подумал Макмейн, неожиданно для себя теряя терпение. — Ближе к делу!» Но лицо его выражало безмятежное спокойствие.

— Стратегический совет поручил мне передать тебе это, — продолжил Таллис. — В конце концов, моя рекомендация отчасти повлияла на принятие решения. — Он замолчал на мгновение, но это была просто пауза в разговоре, а не предписанное церемонией молчание. Он замялся.

— Это было трудное решение, Себастиан, ты должен сам понимать. Мы находимся в состоянии войны с твоей расой вот уже десять лет. Мы взяли в плен тысячи землян, и многие из них согласились сотрудничать с нами. Но, за исключением одного, эти пленники являлись моральными отбросами вашей цивилизации. Это были люди, лишенные гордости за свою расу, свое общество, лишенные человеческого достоинства. Они были слабы, эгоистичны, с ограниченным кругозором — просто трусы, которые думали не о Земле и землянах, а только о себе.

— Это не значит, — поспешно добавил он, — что все они такие, даже не большинство. Просто у них мозг воинов, хотя, я должен сказать, не слишком сильных воинов.

Последнее, Макмейн знал, было лишь данью вежливости. Керотийцы не уважали землян. И едва ли Макмейн мог осуждать их. Последние три столетия жители Земли только и делали, что. предавались удовольствиям сытой жизни. Было бы странно, если бы у них сохранилось понятие о моральном долге.

— Но ни один из тех, кого не оставили силы, не согласился работать с нами, — продолжал Таллис. — За одним исключением. И это ты.

— Значит, я слабак? — спросил Макмейн. Генерал Таллис покачал головой — совершенно земной жест.

— Нет, ты не слабак. Именно это заставило нас ждать три кронета. — Его травянисто-зеленые глаза откровенно смотрели в глаза Макмейна. — Ты не из тех, кто предает собственную расу. Это выглядело как ловушка. И спустя год Стратегический совет все еще не уверен, что это не ловушка.

Таллис замолчал, наклонился вперед и раздавил окурок в голубой пепельнице. Затем снова встретился взглядом с Макмейном.

— Если бы я лично не знал тебя, Стратегический совет не стал бы даже рассматривать твое предложение.

— Я так понимаю, что они рассмотрели его? — с усмешкой поинтересовался Макмейн.

— Ведь я уже сказал, Себастиан, что ты выиграл, — произнес Таллис. — Спустя почти год по вашему времяисчислению твое решение было одобрено.

Макмейн перестал улыбаться.

— Я благодарен тебе, Таллис, — серьезно вымолвил он. — Думаю, ты понимаешь, как нелегко принять такое решение.

Мысленно он вернулся назад на много месяцев и более чем на несколько световых лет, в тот день, когда принял решение.

Решение

В то утро полковник Себастиан Макмейн не ощущал, что этот день чем-то отличается от остальных. Солнце, затянутое легкой дымкой прозрачных облаков сияло, как всегда; стража у дверей административного здания Космических Сил приветствовала его, как обычно; сотрудники-офицеры вежливо кивали в ответ на его приветствие; его адъютант произнес повседневное «Доброе утро, сэр».

Распорядок дня лежал на его столе, как и каждое утро все эти годы. Себастиан Макмейн почувствовал напряжение и слегка разозлился на себя, но он не ощущал ничего, что можно было бы назвать предчувствием.

Когда он прочел первый пункт в распорядке дня, его раздражение усилилось.

Допрос керотийского генерала.

Опять на него свалился этот допрос. Ему не хотелось разговаривать с генералом Таллисом. Было в этом чужеземце нечто такое, что беспокоило его, но он не мог сказать точно, в чем причина.

Земле посчастливилось захватить вражеского офицера. В космических войнах, как правило, очень редко удается взять пленных, особенно, если битва проиграна.

Но керотийскому генералу не повезло. Пищи, которую захватили вместе с ним, хватило менее чем на полгода, и было очень сомнительно, что удастся раздобыть еще керотийских продуктов.

Десять лет Земля воевала с Керотом, и за эти годы Земля выиграла несколько незначительных сражений и проиграла все главные битвы. Керотийцы пока не захватили ни одной из главных колоний, но они один за другим завоевывали внешние посты, и земной космический флот терял корабли быстрее, чем заводы успевали их поставлять. Самое удивительное заключалось в том, что никого на Земле это сильно не волновало.

Макмейн спросил себя, почему его это так волнует. Если никто не беспокоился по данному поводу, почему же ему до этого есть дело? Он отогнал от себя ненужные мысли и взял со стола вопросник, специально составленный для утреннего допроса керотийского генерала. Вряд ли он будет полезен.

Проглядел список других дел на день. Похоже, что обычный допрос керотийского генерала обещал быть самым интересным заданием.

Он быстро спустился в подземный этаж здания. Здесь находилось небольшое тюремное отделение, где и содержался захваченный офицер. Караульные равнодушно приветствовали его, когда он зашел. Для них в повседневном допросе не было ничего интересного.

Макмейн отпер дверь тюремной камеры и вошел. Он поздоровался с керотийским генералом. Должно быть, он был единственным из офицеров, кто делал это, он в этом не сомневался. Остальные относились к пленному генералу как к обычному преступнику. Более того, они относились к нему как к мелкому мошеннику или карманному воришке — преступнику самого низкого пошиба.

Генерал Таллис встал, как всегда, и ответил на его приветствие.

— Допрое утро, полкофник Макмейн, — произнес он. В керотийском языке недоставало многих согласных, которые есть в английском и русском, и в результате Таллис сильно шепелявил и оглушал звонкие звуки. Английское «р», такое, как в словах «ром» или «крыса», у него вовсе не получалось; он мог произнести его только на манер немецкого гортанного «р». Носовые «м» и «н» были не так ярко выражены, как в английском, но вполне различимы.

— Доброе утро, генерал Таллис, — отозвался Макмейн. — Садитесь. Как вы себя сегодня чувствуете?

Генерал снова присел на свою жесткую койку, стоявшую рядом с единственным стулом, что составляло всю обстановку маленькой камеры.

— Насстолько хорошо, нассколько это фозможно. У меня слишком мало опыта… Я, как бы это сказать? Я стал софершенно кротким. Кротким? Так прафильно?

— Правильно. Вы хорошо выучили наш язык за такой короткий срок.

Генерал не поблагодарил его за комплимент, только пожал плечами.

— Когда от этого зафисит тфоя жизнь, фыучишь.

— Значит, вы полагаете, что ваша жизнь зависит от того, насколько хорошо вы изучили наш язык?

Оранжевое лицо генерала искривила усмешка.

— Разумеется. Фаши люди не шелают учить керотийский. Если же я не смогу отвечать на фопросы, какой от меня толк? Пока я полезен, я буду жить. Расве не так?

Макмейн решил, что сейчас самое время ошарашить керотийского офицера.

— Я в этом не уверен, но вы можете намного продлить свои дни, если принудите нас заняться изучением керотийского, генерал, — произнес он на чужом языке. Он знал, что очень плохо говорит по-керотийски, так как изучал его при содействии офицера, захваченного вместе с генералом, но тот был тяжело ранен и прожил всего две недели. Тем не менее пленный дал ему основные знания, которые он пополнил с помощью книг и записей, найденных на развороченном керотийском корабле.

— Что? — Генерал удивленно заморгал, затем улыбнулся. — У вас просто ужасный акцент, — сказал он по-керотийски, — но, конечно, не хуже, чем мой, когда я говорю на вашем английском. Полагаю, вы намерены вести допрос на керотийском, да? Вы надеетесь, что я смогу рассказать вам намного больше на своем родном языке?

— Возможно и сможете, — улыбнулся Макмейн, — но я изучил его ради собственного любопытства.

— Ради чего? Ах, да. Я понимаю. Очень интересно. Я не знаю ни одного представителя вашей расы, кто бы оказался способен на такое. Все, что трудно, ниже их достоинства.

— Нет, генерал. Я не исключение. Многие из нас думают иначе.

Генерал пожал плечами.

— Я этого не отрицаю. Просто я хотел сказать, что не встречал таких людей. Разумеется, их не привлекает военная служба. Возможно, это потому, что вы — не раса бойцов. Бойцы берутся преодолевать трудности именно потому, что это тяжело.

Макмейн невесело засмеялся.

— Не считаете ли вы, что вытянуть из вас информацию сложно? Мы же взялись за это.

— Это не одно и то же. Это ваша работа. Вы не используете никакого нажима. Ни угроз, ни обещаний, ни пыток, ни давления.

Макмейн был не совсем уверен, что правильно перевел два последних слова.

— Вы имеете в виду применение физического воздействия? Это же варварство.

— Я не намерен продолжать эту тему, — сказал генерал с неожиданной иронией.

— Я могу понять вас. Но будьте спокойны — мы никогда не прибегаем к подобным методам. Это нецивилизованно. Наша гражданская полиция действительно использует определенные наркотики, чтобы добыть информацию, но мы слишком мало знаем о химическом строении организма керотийцев, поэтому не решились применить наркотики в данном случае.

— Применение давления, как вы говорите, нецивилизованно. Возможно, вы правы, если исходить из вашего определения, — он использовал английское слово, — цифи-лизации. Нет, не цифилизованно, но действенно, — он снова улыбнулся. — Я сказал, что стал кротким с тех пор, как я здесь, но, боюсь, ваша цивилизация еще лояльнее.

— Человек может лгать, даже если ему вывернуть руки и раздробить ноги, — жестко заметил Макмейн.

Похоже, керотиец испугался. Он заговорил снова, но уже по-английски.

Я больше ничего не скажу. Если у вас есть вопросы ко мне, задавайте. Я не намерен тратить время на пустую болтовню.

Немного злясь на себя и на генерала, Макмейн потратил оставшийся час на рутинные вопросы, ответы на которые ничего не значили, вставлял ленту в свой мини-диктофон и записывал все те же вопросы и те же ответы.

Он вышел, быстрым движением отдав честь генералу и отвернувшись, прежде чем тот успел ответить тем же.

Вернувшись в офис, он поместил ленту в должное место и уставился на второй пункт распорядка дня: «Стратегический анализ боевого рапорта».

Стратегический анализ всегда раздражал и огорчал его. Он знал, что если отнесется к рапорту как всегда, дело пойдет по накатанной дорожке и раздражение исчезнет, останется только скука. Но он был органически не способен работать подобным образом. Преодолевая себя, он всегда играл с самим собой и с центральным стратегическим компьютером в одну маленькую игру.

За последнюю неделю произошла всего одна значительная битва — оборона внешнего поста Земли под названием Беннигтон IV. Теоретически от Макмейна требовалось проверить весь рапорт, обнаружить, где ошиблась проигравшая сторона, и ввести корректирующую информацию в компьютер. Но, прочитав первый абзац, он не смог не остановиться: Информация, известная командованию Земли в момент начала контакта.

Он остановился и задумался, как он, лично, стал бы управлять ситуацией, будь он командующим. Столько-то кораблей там-то и там-то. Флот врага приближается на такой-то скорости. Построение противника такое и такое. Что дальше?

Макмейн обдумал информацию по обороне Беннигтона IV и разработал план сражения. В атаке врага было слабое место, но слишком очевидное. Макмейн исследовал рапорт, пока не нашел другую оплошность, не такую заметную, как первая. Он знал, что она должна быть, и нашел.

Затем он оставил в стороне слабые места и сконцентрировался на том, как бы он поступил, будь он вражеским командиром. Слабые места были ловушками; компьютер видел их и избегал. Но было совершенно ясно, что что-то не в порядке с логикой компьютера. Избегая ловушек, он также избегал наилучшего пути решения проблемы, чтобы поразить врага. Слабое место — это слабое место, и не важно, какие мины-ловушки там установлены. Устанавливая капкан на крысу, вы должны использовать настоящий сыр, потому что имитация сыра не сработает.

«Конечно, — подумал Макмейн, — вы всегда можете отравить сыр, но не будем проводить такие буквальные аналогии».

Теперь все в порядке. Как же поразить ловушки?

У него ушло полчаса, чтобы разработать совершенно необычную, неортодоксальную схему уничтожения ловушек в авангарде противника. Он тщательно проверил схему по времени, поскольку ни один пункт при разработке стратегии не может быть использован, если на его исполнение уходит слишком много времени, поэтому все надо рассчитать заранее.

Затем он дочитал рапорт до конца. Земля потеряла этот внешний пост. Самое плохое, стратегия Макмейна не помогла бы выиграть битву, даже если бы ее использовали. Шансы были хорошими. Чтобы убедиться в этом, он пропустил данные через маленький кабинетный компьютер.

Именно это обстоятельство и заставляло Макмейна ненавидеть Стратегический анализ. Слишком часто он побеждал; слишком часто Земля проигрывала. Компьютер был хорош для разработки логического построения битвы, если ему давали соответствующую стратегию, но он был неспособен разработать что-либо новое.

Полковник Макмейн попробовал перевестись в Космическую Службу, но безуспешно. Главный Штаб не захотел его терять.

Хуже всего, что они не верили, что Макмейн действительно разрабатывает стратегический план еще до того, как дочитает до конца рапорт. Как он может соображать лучше компьютера?

Он предложил испытать его.

— Дайте мне задачу, — сказал он своему непосредственному начальнику, генералу Мацукуо. — Дайте мне информацию о начальном этапе сражения, которое я прежде не анализировал, и я покажу вам.

Но Мацукуо брюзгливо проворчал:

— Полковник, я не позволю члену моего штаба выставлять себя на посмешище перед Главным Штабом. Вы ведете себя высокомерно по отношению к Стратегическому Управлению, что является наиболее антиобщественным типом эгоцентризма, какой только можно вообразить. Вы получили такое же образование в Академии, как и другие офицеры. Что позволяет вам думать, что вы лучше их? По прошествии определенного времени вы получите автоматическое продвижение по службе, что даст вам право голоса в решении подобных проблем, при условии, что вы не настроите против себя Служебную Комиссию своим антиобщественным поведением. Я высоко ценю вас, полковник, и я не стану ничего сообщать об этом в Служебную Комиссию, но если вы будете упорствовать, мне придется выполнить свой долг. Теперь я ничего больше не хочу слышать. Понятно?

Все было ясно.

Макмейну оставалось только ждать, пока его автоматически повысят, назначат на должность в Главный Штаб, где он получит равное право голоса с другими офицерами его ранга. Он получит одну единицу для голосования вначале и по добавочной единице каждый последующий год.

«Это великолепная система для ведения дел в клубе, возможно и так, — говорил сам себе Макмейн, — но совершенно не подходит для вооруженных сил».

Наверное, керотийский генерал был прав. Может быть, homo sapiens не были расой бойцов.

Когда-то они ими были. Человечество вело борьбу за господство на Земле, побеждая все другие формы жизни на планете, начиная от мельчайшего вируса и кончая огромнейшими плотоядными животными. Борьба с болезнями велась по сей день, от этого никуда не уйдешь, и человек все еще противостоял стихийным бедствиям.

Но Человек больше не сражался с Человеком. Было ли это плохо? Изобретение атомной энергии двумя столетиями раньше в буквальном смысле сделало войну невозможной, если человеческая раса хотела выжить. Небольшое сражение могло породить большую войну — вот на чем основывалось человечество. Поэтому общество, само того не сознавая, постаралось устранить причины войны.

Что порождало ненависть и зависть среди людей? Что заставляло одну группу сражаться с другой?

Общество решило, что причиной нетерпимости и ненависти было неравенство. Зависть нижестоящих по отношению к вышестоящим; презрение вышестоящих к нижестоящим. Неимущие завидовали имущим; имущие смотрели свысока на неимущих.

Давайте сделаем так, чтобы не стало неимущих. Пусть все станут имущими.

Подымем жизненные стандарты. Обеспечим каждого человека всем необходимым для жизни: едой, одеждой, жильем, необходимым медицинским обслуживанием и достойным образованием. Больше того, дадим им роскошь, пусть люди обладают всем в достаточном количестве в равной степени. Больше не будет существовать среднего класса, потому что не будет других классов, чтобы этот был между ними.

«Блаженны нищие духом», — сказал Иисус Назаретянин. Но в материальном плане это перестало быть правдой. Нищета исчезла — остались только богатые.

Но остались нищие духом, бедные умом, и их число возрастало.

Материальное благосостояние может распределяться, но так будет продолжаться, пока общество не убедится, что тот, кто умнее других, не увеличит свое богатство за счет своих менее удачливых собратьев.

Сделайте общественным позором старание выделиться из общего уровня, из посредственности. Будьте добры к ближнему своему; не показывайте ему, как он глуп, каким бы болваном он ни оказался.

Все люди созданы равными, и давайте удостоверимся, что они такими и останутся.

Разумеется, бесклассовым общество быть не может. Это очевидно. Ни один человек не в состоянии заниматься всем, изучить все, находиться везде. Люди должны быть врачами и адвокатами, полицейскими и барменами, солдатами и машинистами, рабочими и актерами, писателями и преступниками, а также бездельниками.

Но давайте убедимся, что дифференциация между классами горизонтальная, а не вертикальная. Пока человек выполняет свои обязанности самым лучшим образом, он больше других подходит для своей работы. Врач нужен так же, как и юрист, не правда ли? Мусорщик так же необходим, как и физик-ядерщик, астроном ничуть не лучше дворника.

А как же бездельники и тунеядцы, люди, которые слишком ленивы или слабовольны, чтобы прилагать больше усилий, чем это требуется для простого поддержания жизни? Что, если бедняга не может справиться с ситуацией? Разве он виноват в этом? Ему необходимо помочь. Всегда существует различие между тем, что ты способен сделать и желаешь делать. Человеку нравится сидеть весь день напролет у телевизора? Так дайте ему лист бумаги со всеми программами и две маленькие коробочки, помеченные «да» и «нет», и он будет вкладывать карточки в них, в зависимости от того, какая программа ему понравилась. Полезно? Несомненно. Все эти карточки будут упорядочены, и станет ясно, какие программы предпочитает зритель. В конце концов, его мнение так же важно, как и мнение любого другого члена общества.

А работа психоаналитика так же необходима, важна, как и любая другая.

Но что же делать с преступниками? Да, как же они? Это личности, которые ставят себя выше других. Вор крадет, полагая, что он имеет больше прав на эту вещь, чем ее законный владелец. Человек убивает другого, будучи уверен, что он имеет больше прав жить, чем кто-либо еще. В общем, человек нарушает закон, пытаясь перехитрить общество и предполагая свое превосходство. Или просто думая, что может обхитрить патрульного полицейского.

Нельзя допускать такой тип антиобщественного поведения, это очевидно. Бедняга, который ставит себя выше других, должен быть изолирован от нормального общества, чтобы стать на путь исправления. Но не подвергнут наказанию! Ни в коем случае! Нельзя ставить ему в вину его ошибочное поведение.

Общеизвестно, что существует некая вертикальная структура общества. Это естественно. Ребенок не может выполнять ту же работу, что и взрослый. Новичок не справится с заданием так, как опытный специалист. Даже если не учитывать, что невозможно удержать всех в одинаковых рамках, признано, что для заинтересованности в работе необходим стимул. Что же делать?

Профсоюзы решили эту проблему еще двести лет назад. Продвижение по службе в зависимости от возраста. Занимайся всю жизнь одним делом, и ты автоматически попадешь на вершину. Путь, на котором все имеют шансы, равные с другими.

Были разработаны служебные таблицы для различных видов деятельности, где все ставилось в зависимость от возраста, так что к тому времени, когда человек должен был выходить в отставку, он автоматически достигал наивысшего поста, который он только мог получить. Ни нервотрепки, ни забот, ни хлопот. Занимайся своим делом и живи как можно дольше.

Это исключало конкуренцию, становилось ненужным мелкое мошенничество, которое подрывало эффективность системы. Все получили равные шансы в жизни и все были уверены в завтрашнем дне.

Полковник Себастиан Макмейн родился и воспитывался именно в таком обществе. Он видел многие его недостатки, но не мог разглядеть все. С возрастом, он пришел к выводу, что, хотя посты раздаются в зависимости от старшинства, более умный человек, облеченный властью, мог бы достичь большего, действуя осторожно.

Человек становится рабом, если его строго держать в рамках и не позволять выходить за них ни на шаг. В античные времена раб появлялся на свет на самом дне социальной лестницы и оставался там всю свою жизнь. Только в редких случаях, благодаря своим личным заслугам, раб мог подняться выше назначенного ему места.

Но человек, которого принуждают оставаться на дне общества и не дают подняться по ступеням вверх, является даже не рабом, а просто человеком, вынужденным остановиться в своем развитии, не более того.

Рабство, однако, имело два преимущества: одно для личности, другое, если брать длительный период, — для всего народа. Индивидууму оно предлагало безопасность, а это цель, к которой стремится большинство человечества.

Второе преимущество более трудно обнаружить. Оно действует на пользу только отдельных личностей. Всегда найдутся люди, которые стремятся к еще более высоким вершинам по сравнению с достигнутыми, но в рабовладельческом обществе их немедленно отбрасывают назад, если они действуют слишком поспешно. Как одноглазый в стране слепых может стать королем, избив остальных палкой, так одаренный человек и при рабстве может достичь своих целей, при условии, что он заранее сможет предугадать для себя все последствия.

Закон всемирного тяготения равносилен как для рабовладельческого общества, так и для всей вселенной. Человек, который попробует пренебречь справедливостью этого закона, не учитывая его последствий, очень скоро жестоко накажет сам себя. Может быть, и неправильно, что птица летает только благодаря силе своих мускулов, но человек, который постарается доказать это утверждение и бросится в окно небоскреба, неистово махая руками, обнаружит, что несогласие с законом всемирного тяготения приводит к самым серьезным последствиям. Мудрый человек постарается найти лазейки в законе, что приведет к возникновению новых законов, которые будут дополнять, а не противоречить данному закону. Шар, наполненный водородом, «падает вверх» вопреки закону тяготения. Противоречие? Парадокс? Нет. Все тот же закон тяготения, который гласит, что плотность и давление атмосферы планеты уменьшается с высотой и что разница в давлении толкает шар вверх, пока не установится равновесие между плотностью атмосферы и внутренней плотностью содержимого шара.

Такой пример может показаться очевидным и элементарным современному человеку. Ведь он понимает, что, по крайней мере, до какого-то предела законы развиваются. Но это было бы не так очевидно для самого образованного человека, скажем, тринадцатого столетия.

Рабство тоже имеет свои законы, и было бы опасно бросать вызов законам общества так же, как отрицать законы природы. Единственная возможность избежать наказания за нарушение — найти лазейку. Один из основных законов общества настолько древен, что никогда даже не был изложен на бумаге.

И этот закон, как и все основные законы, настолько прост в изложении и в применении, что любой человек, если он не идиот, интуитивно чувствует его. Это самый первый закон, который постигают дети.

Ты не должен допускать, чтобы тебя поймали.

Человек недумающий полагает, что этот основной закон годится только для того, чтобы тайно нарушать законы общества. Его ошибка состоит в том, что он не понимает, что нарушение закона требует такого фантастического хитросплетения лжи, уловок, изворотливости, что структура сама по себе рушится и его вина становится очевидной для всех. Каждый шаг, направленный на то, чтобы быть непойманным, случайно становится указателем, по которому безошибочно можно определить нарушителя.

Как лазейки в законе гравитации, лазейки в общественных законах не должны противоречить основному закону. В рабовладельческом обществе любой раб, посмевший восстать открыто, был бы немедленно уничтожен. Но многие рабовладельцы охотно плясали под дудку своего мудрого раба, который был умнее хозяина, и даже не подозревали, что эта дудка не была их собственной.

В этом и заключается второе преимущество рабства. Оно заставляло незаурядных индивидуумов думать.

Когда умный, мыслящий человек открыто нарушает законы общества, вероятны две вещи: во-первых, он знает, что у него нет другого пути сделать то, что он должен сделать; во-вторых, он знает, что так или иначе понесет наказание за свое преступление.

Себастиан Макмейн знал о действии этих законов. Как член самопоработившегося общества, он знал, что любое проявление ума было опасно. Легкий проблеск превосходства вызывал презрение рабов. Более сильное оскорбление могло привести к смерти. Война с Керотом слегка вывела его из равновесия, но после общения с генералом Мацукуо он быстро совладал с собой.

В конце рабочего дня он закрыл ящики письменного стола и точно в положенный час вышел из офиса, как обычно. Сверхурочная работа, за исключением особых случаев, рассматривалась как антисоциальное явление. Нарушителя подозревали в проявлении гордыни — невероятно плохого качества.

Именно во время ужина в офицерской столовой полковник Себастиан Макмейн услышал высказывание, которое побудило его принять решение.

За четырехместным столиком в большом зале вместе с Макмейном сидело еще три человека. Макмейн следил за разговором ровно в той степени, чтобы вовремя подавать соответствующие реплики. Он давно уже научился углубляться в свои мысли под прикрытием банальностей.

Полковник Вандеусен никогда бы не достиг высшего офицерского звания в армии, где учитываются личные заслуги. Мысли его путались, и в разговоре это особенно проявлялось. Он чувствовал себя уютно, произнося только то, что выучил наизусть: лозунги, избитые фразы, прописные истины. Это был его катехизис, и он знал, что здесь он в безопасности.

— Я полагаю, что нам не о чем беспокоиться. Мы сплочены, и нам ничего не страшно. Если мы не будем раскачивать лодку, дела пойдут отлично.

— Разумеется, — отозвался майор Брок, удивленно выглядывая из-за своей тарелки. — Кто же думает иначе?

— Один умник из моей исследовательской команды, — ответил Вандеусен, энергично работая вилкой. — Мудрец младший лейтенант.

— А, — понимающе кивнул майор. — Один умник. — Он снова принялся за еду.

— Что же он сказал? — поинтересовался Макмейн, чтобы поддержать разговор.

— Да ничего страшного, — сказал Вандеусен, прожевывая бифштекс. — Сказал, что мы погрязли в бумажной волоките, проверяя рапорты, и все в таком духе. Сказал, почему бы нам не разработать что-нибудь, чтобы уничтожить этих морковнокожих в космосе. Так что я сказал ему: — Послушайте, лейтенант, сказал я, вы делаете свою работу, я — свою. Если бумажная работа так вас раздражает, сказал я, то вас придется выгнать, а это для вас не лучший выход, сказал я. — Он засмеялся и наколол еще кусок бифштекса на вилку. — Это его сразило. И правильно. Молодой еще, знаете. Скоро он поймет, что к чему в Космических Силах, и все будет о'кей.

Так как Вандеусен был старшим офицером за столом, все слушали его с уважением, и только вставляли реплики, чтобы выразить свое одобрение.

Макмейн совершенно ушел в себя, но высказывания Вандеусена вернули его к жизни. Макмейн размышлял, что так беспокоило его в генерале Таллисе, керотийском пленнике.

Чужеземный генерал был приятным собеседником, несмотря на свои взгляды. Казалось, он воспринимал свое заключение всего лишь как превратность войны. Он не угрожал и не ругался, но держался с превосходством, что было невыносимо для землянина.

Почему он чувствовал себя скованно в присутствии генерала? Снисходительность генерала не могла служить тому причиной. Он получил иное, чем земляне, образование, поэтому его нельзя было мерить земной меркой. Кроме того, Макмейн осознал, что Таллис и правда был незауряден — не только по керотийским стандартам, но и по земным. Макмейн не был уверен, смог бы он мириться с превосходством другого землянина, хотя признавал, что существуют люди, так или иначе превосходящие его.

Он знал, что благодаря своему воспитанию, не потерпел бы ни от одного землянина такого обращения, как от Таллиса. Но самому себе признавался, что этот чужестранец ему нравится.

Макмейн был поражен, осознав, что именно приязнь была причиной его скованности в отношениях с генералом. Проклятье! Считалось, что человеку не может нравиться его враг, в особенности, если этот враг позволяет себе высказывания, оскорбляющие землян, которые можно стерпеть разве что от друга.

Тут Макмейн задумался, есть ли у него друзья? Он огляделся вокруг себя, едва замечая присутствующих в зале. Покопавшись в памяти, он вспомнил всех своих родственников и знакомых.

С огромным удивлением он обнаружил, что не очень бы огорчился, если бы все они вдруг умерли в эту же минуту. Он смутно помнил даже своих родителей, которых давно уже не было в живых. Он оплакал их, когда они оба погибли в авиакатастрофе, — ему тогда было всего лишь одиннадцать лет. Он понял, что нет на свете людей, потеря которых сильно бы расстроила его или лишила чувства безопасности, которое дают любимые.

А еще он подумал, что смерть генерала Полана Таллиса оставила бы пустое место в его жизни.

Полковник Вандеусен продолжал разглагольствовать:

— Вот что я ему сказал. Я ему говорю, лейтенант, не раскачивай лодку, говорю я. Ты еще малыш, ты же знаешь. У тебя равные с остальными права, сказал я, но если ты будешь раскачивать лодку, дела у тебя пойдут не так уж хорошо. Веди себя хорошо, сказал я, неси свою долю груза, выполняй аккуратно свою работу, относись к ней добросовестно, и у тебя все будет в порядке. Когда я перейду в Генеральный Штаб, сказал я ему, возможно, ты будешь выполнять мои обязанности. Вот как здесь все устроено, сказал я. Он хороший парень. Просто он еще молокосос, вот и все. Он научится работать. О'кей. Он еще поднимется на верхушку, если будет должным образом ко всему относиться. Что ж, когда я был…

Но Макмейн не стал слушать дальше. Самое удивительное, он понял, что все, сказанное Вандеусеном, было чистой правдой, Такой болван, как Вандеусен, будет просто подниматься по служебной лестнице до высших эшелонов власти, а его место займут такие же болваны. И никаких решающих перемен в status quo.

Керотийцы постепенно приближались к победе, но в образе жизни жителей Земли и ее колоний ничего не изменилось. Большинство людей было не в состоянии понять, что происходит, а остальные боялись посмотреть правде в глаза, не признаваясь в этом даже себе. Не требовалось быть великим стратегом, чтобы понять, чем неизбежно закончится война.

В какой-то момент несколько веков тому назад земная цивилизация сделала неправильный поворот — на дорогу, которая вела в забвение.

В этот день полковник Себастиан Макмейн принял окончательное решение.

Побег

— Вы уверены, что поняли меня, Таллис? — спросил Макмейн по-керотийски.

Чужеземный генерал энергично кивнул.

— Прекрасно понял. Ваш керотийский не настолько плох, чтобы я не понял ваших инструкций. Но я все еще не понимаю, зачем вы делаете это. О, я знаю ваши доводы, но я совершенно в них не поверил. Однако я пойду за вами до конца. Самое плохое, что со мной может случиться — меня убьют, но я предпочитаю смерть при попытке к бегству ожиданию расстрела. Если же это ловушка и разновидность казни, в которой ваша раса воплотила свое представление о милосердии и предложила его мне, я принимаю приговор. Это лучше, чем умереть от голода или оказаться лицом к лицу с исполнителями приговора.

— Не будет никакого расстрела, — сказал Макмейн. — И это не милосердие. В вашу комнату во время сна напустят газ без запаха, убивающий мгновенно.

— Тем хуже. Когда придет время умирать, мне бы хотелось встретиться со смертью и бороться как можно дольше, а не позволить ей лишить меня жизни во сне. Думаю, мне лучше погибнуть от голода.

— Так и случится, — заметил Макмейн. — Пища, захваченная вместе с вами, почти вся вышла, и нам не удалось захватить еще. Но вместо того чтобы обрекать вас на муки, они безболезненно вас умертвят. — Он бросил взгляд на часы: — Время почти наступило.

Макмейн снова оглядел чужака. Таллис был одет в форму земных Космических Сил, и на его воротничке имелись генеральские знаки отличия. Его лицо и руки были покрыты матовой розовой пленкой из распылителя, а на голове — темный парик. Он не будет подвергаться тщательному осмотру, но Макмейн не хотел рисковать.

«Ты решил, что прав, так что — вперед!» — и Себастиан Макмейн так и поступил. В течение трех месяцев он разрабатывал детали этого плана и убедился, что все было подготовлено наилучшим образом. Но все равно оставалась немалая доля риска, и Макмейн продолжал волноваться, удастся ли его план.

Время шло. Запасы пищи для генерала подходили к концу, близился день его казни, и теперь осталось всего двое суток. Не было смысла дотягивать до последней минуты. Сейчас или никогда.

В помещении, где содержался генерал, не было ни телекамер, ни спрятанных микрофонов, чтобы прослушивать разговоры. Еще никто не совершал побега из тюрьмы Космических Сил, поэтому в них не было необходимости.

Макмейн снова бросил взгляд на часы. Время настало. Из-под полы своего кителя он извлек заряженный пистолет.

На мгновение глаза керотийского офицера расширились и он весь напрягся, готовый защищаться и погибнуть. Но затем увидел, что Макмейн держит оружие не за рукоятку, а за ствол.

— Мне придется дать вам оружие, — спокойно проговорил Макмейн. — Вы можете пристрелить меня прямо здесь и сбежать один. Я посвятил вас во все детали плана, и если вам повезет, вы сможете осуществить его и без меня. — Он протянул руку вперед — на открытой ладони лежал пистолет.

Генерал Таллис внимательно изучал лицо землянина. Затем неторопливо взял пистолет и профессионально осмотрел его.

— Вы знаете, как им пользоваться? — поинтересовался Макмейн, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.

— Да. Мы захватили много вашего оружия. — Таллис нажал кнопку, и ему на ладонь выпал магазин. Затем он проверил механизм и наличие патронов. Наконец вставил магазин на место и положил пистолет в наручную кобуру, которую дал ему Макмейн.

Макмейн медленно перевел дыхание.

— Все в порядке, — сказал он. — Пойдемте.

Он отворил двери камеры и они вышли в коридор. Ярдах в тридцати, в конце коридора, находились два охранника, стороживших пленника. На таком расстоянии невозможно было определить, что Таллис являлся не тем, за кого себя выдавал.

Караул сменился, пока Макмейн был в камере узника, и он надеялся, что привычка повиноваться старшим по званию поможет им с Таллисом благополучно покинуть тюрьму. Если судьба к ним благосклонна, то солдаты не очень внимательно выслушали предыдущих охранников, а те, в свою очередь, не позаботились рассказать им, кто находится в камере с заключенным. Если же не повезет, Макмейну придется их убить.

Макмейн направился к солдатам, которые равнодушно смотрели на него.

— Мне нужно, чтобы вы оба пошли со мной. Произошло нечто странное, и нам с генералом Квинби необходимы два свидетеля.

— Что случилось, сэр? — спросил один из охранников.

— Даже не знаю, — растерянно произнес Макмейн. — Мы с генералом вели допрос, как вдруг пленник упал. Думаю, что он умер. Я не могу найти у него пульс. Мне бы хотелось, чтобы вы осмотрели его, чтобы потом подтвердить, что мы не застрелили его и вообще ничего не сделали.

Оба стражника послушно направились к камере, Макмейн последовал за ними.

— Вы не могли застрелить его, сэр, — доверительно произнес второй охранник. — Мы бы услышали выстрел.

— Кроме того, — заметил первый, — это не имеет большого значения. Его все равно бы казнили послезавтра.

Как только они приблизились к камере, Таллис пошире распахнул дверь и отступил за нее, чтобы не было видно его лица. Молодые солдаты не слишком трепетали перед генералом; в конце концов, они тоже станут генералами в один прекрасный день. Сейчас им намного интереснее было взглянуть на мертвого чужака.

Как только охранники остановились на пороге камеры, Макмейн вытащил из рукава пистолет и стукнул им по голове стоявшего рядом солдата. В тот же момент Таллис выступил из-за двери и ударил второго.

Макмейн быстро разоружил упавших стражников, и они затащили их внутрь. Выйдя, Макмейн тщательно запер дверь и бросил оружие охраны в соседнюю пустую камеру.

— Их не хватятся до следующей смены караула — в четыре часа, — сказал он. — К тому времени мы уже должны быть далеко.

Выйти из огромного здания, где размещались административные офисы Космических Сил, оказалось относительно легко. Лифт быстро спустил их на первый этаж, где в этот поздний час почти не было народу. Офицеры и ночная охрана находились на верхних этажах. Несколько раз Таллису приходилось доставать из кармана носовой платок и делать вид, что он сморкается, чтобы спрятать свое лицо, поскольку кто-нибудь мог заинтересоваться незнакомцем, но никто, казалось, не замечал ничего необычного.

Когда минут пятнадцать спустя они проходили через главную проходную, охранники просто посмотрели в их сторону и проводили взглядом высокого полковника и генерала, чуть пониже его ростом, которые быстрым шагом удалялись прочь. Генерал без конца чихал, и они услышали, как полковник произнес:

— Похоже, вы подхватили простуду, сэр. Вам лучше зайти в медчасть и закапать нос.

— М-м, — промычал генерал. — Апчхи! Добраться до космопорта оказалось совсем несложно.

Макмейн имел в распоряжении служебную машину, и сидящие на переднем сиденьи два сержанта не обратили внимания на генерала, занявшего место сзади, пока полковник Макмейн разговаривал с ними.

— Мы должны немедленно выехать, сержант, — приказал Макмейн водителю. — Генерал Квинби хочет успеть на «Манилу», так что нам следует ехать как можно быстрее. Вылет по расписанию через десять минут, — и он уселся сзади. Стекло односторонней прозрачности, отделявшее заднее сиденье от переднего, не позволяло сидевшим впереди проявлять любопытство к пассажирам.

Семь минут спустя штабная машина беспрепятственно миновала главную проходную космопорта Вайкики.

«Все оказалось невероятно легко», — подумал Макмейн. Никто не проверял служебную машину. Никто не стал ее досматривать. Никому не хотелось рисковать своей пожизненной безопасностью, причиняя беспокойство занятому генералу, что могло быть расценено как антиобщественный поступок. К тому же никто и не подозревал подвоха. Казалось, высадись здесь вражеский десант, и то никому не будет до него дела.

«Неужели и я был настолько слеп? — подумал Макмейн. — Полагаю, не совсем, или я просто никогда не обращал внимания на происходящее».

Но все же он осознал, что действительно не замечал того, что творится вокруг него. Даже для мыслящего человека маска тупости стала барьером между ним и внешним миром, а заодно и убежищем от него.

Межзвездный корабль «Манила» был небольшим, быстрым, рассчитанным на десять пассажиров. Он мог легко ворваться в гущу битвы и так же легко исчезнуть. В отличие от больших, более мощных военных крейсеров, он мог приземляться на любую планету, сделав всего лишь два витка на орбите. Огромные корабли оставались на орбите и приземлялись только с помощью буксира; их раздавил бы собственный вес, если бы они попробовали сесть на любую мало-мальски крупную планету. По мере того как нарастали их антиускорительные поля, они начинали вращаться вокруг своей оси, но поля антиускорения и были причиной этого вращения, так же как и защитой от него. Корабли не могли двигаться поступательно, поэтому они были совершенно не защищены от действия планетной гравитации. Но корабли типа «Манилы» были достаточно небольших размеров, чтобы на них она так не влияла.

Посадке на «Манилу» предшествовала тщательная подготовка. Макмейн держал корабль наготове. Он заранее подготовил необходимые документы и ввел их в командный компьютер, подменил нужные бумаги дубликатами так, чтобы Главному Штабу было нелегко обнаружить подлог. Ему пришлось создать несуществующую личность «генерала Люциуса Квинби» и максимально затруднить обнаружение этого факта.

За две минуты до отлета штабная машина подкатила к трапу, ведущему в пассажирский люк «Манилы». Молоденький капитан уже не находил себе места, опасаясь, что его новый командир опоздает к отлету и раздумывая, какое же решение ему принять в этом случае. Макмейн мог представить себе его чувства.

«Генерал Квинби», выходя из машины, снова расчихался. Наступил самый напряженный момент плана Макмейна, самое слабое звено в цепи последовательных действий. Замаскированному керотийскому генералу пришлось бы хоть на мгновение оказаться лицом к лицу с молодым капитаном, и тогда могла раскрыться эта

грубая подделка. Ему пришлось все время держать платок у лица, да еще стараться, чтобы это выглядело естественно.

Выйдя из машины, Таллис принялся неистово дуть в платок, а Макмейн постарался отвлечь водителя-сержанта.

— Все в порядке. Мы сразу же вылетаем, можете отогнать машину.

Затем быстро подошел к капитану, чтобы привлечь его внимание к себе. На лице капитана было явное облегчение, теперь он был спокоен — его командир прибыл вовремя.

— Все готово к отправке, капитан? Вы все проверили? Приборы? Запасы горючего? Мощность батарей? Весь экипаж на борту? Как насчет запасов продовольствия?

Капитан не отрывал взгляда от лица Макмейна, отвечая на град посыпавшихся вопросов: «Да, сэр, да, сэр, да, сэр». У него не было времени взглянуть в лицо нового командира, который не переставая сморкался по дороге к трапу. Макмейн продолжал сыпать вопросами, пока Таллис не оказался на середине лестницы. Тогда он спросил:

— Да, кстати, капитан, принят ли на борт большой личный контейнер генерала Квинби?

— Большой контейнер? Да, сэр. Минут пятнадцать назад.

— Хорошо, — отозвался Макмейн. Он взглянул на трап. — Будут ли еще приказания, сэр? — спросил он.

— Нет, — не оборачиваясь, произнес Таллис- Продолжайте, полковник.

Генерал вошел в корабль. Таллис потратил немало часов, чтобы научиться правильно произносить эту фразу, но она того стоила.

Как только Таллис оказался в корабле, Макмейн прошептал молодому капитану:

— Вы видите, генерал сильно простудился. Он просил, чтобы его не беспокоили, пока болезнь не пройдет. Не забудьте прислать ему капли от насморка, когда мы выйдем за пределы Солнечной системы. А теперь — в путь; до отлета осталось меньше минуты.

Макмейн следом за капитаном поднялся по трапу. Таллис еще только ступил в командирскую кабину, как двое служащих уже задраивали люк. Макмейн больше не видел его до тех пор, пока спустя двенадцать минут корабль не оказался в пяти миллионах миль от Земли и продолжал набирать скорость.

Он постучал в дверь условным стуком и Таллис осторожно отворил ее.

— Я принес ваши капли от насморка, сэр, — сказал он. В маленьком корабле вроде «Манилы» капитан и все семь членов экипажа легко могли услышать любой разговор, поскольку всегда кто-то находился поблизости. Он зашел в каюту и закрыл за собой дверь. Затем буквально рухнул в кресло и его стала бить дрожь.

— М-мы уж-же далеко. В-се в п-порядке, — выговорил он.

Генерал Таллис твердой рукой взялся за его плечо.

— Держитесь, Себастиан, — мягко сказал он по-керотийски. — Вы совершили чудо. Я все еще не могу поверить, правда ли это, но тем не менее признаю, что все было проделано превосходно. — Он указал на маленький столик в углу каюты, на котором стоял большой ящик. — Здесь запас моего питания. Мне придется экономно расходовать его, но я смогу. Что нам еще осталось сделать?

Макмейн сделал глубокий вздох и медленно выдохнул. Лихорадка сменилась легкой, почти неуловимой дрожью.

— Капитану неизвестна наша конечная цель. Ему сказали, что он получит секретные инструкции от вас. — Он с облегчением заметил, что его голос звучит почти спокойно. Из внутреннего кармана кителя он извлек официальный запечатанный конверт. — Здесь приказ. Мы намерены вступить с Керотом в переговоры о перемирии.

- Что?

— Здесь так сказано. Вам придется выйти на связь по субрадио и провести переговоры. По счастью, ни один из членов экипажа не знает ни слова по-керотийски, поэтому они подумают, что вы излагаете наши условия. Они будут сидеть как птички в клетке, когда подойдет ваш военный корабль и мы примем их делегацию. Пока они догадаются, что происходит, будет слишком поздно.

— Вы сдаете нам и корабль? — Таллис с удивлением посмотрел на него. — С восемью пленниками?

— С девятью, — отметил Макмейн. — Я передам вам свое оружие еще до того, как здесь появятся ваши представители.

Генерал Таллис опустился во второе маленькое кресло, не отрывая глаз от землянина.

— Я до сих пор не уверен, что здесь нет хитроумной

ловушки, но если и так, я все равно не вижу подвоха. Зачем вы так поступаете, Себастиан?

— Вам этого не понять, Таллис, — спокойно произнес Макмейн, — но я борюсь за свободу. Свободу мысли.

Предатель

Убедить керотийцев в чистоте своих намерений оказалось труднее, чем вначале предполагал Макмейн. Он приложил к этому все усилия, и теперь, спустя год, проведенный в заключении, Таллис сообщил ему, что его предложение принято.

Генерал Таллис сидел напротив полковника Макмейна и с отсутствующим видом курил сигарету.

— Почему же они приняли мое предложение? — напрямик спросил его Макмейн.

— Потому что они могут себе это позволить, — произнес с улыбкой Таллис. — За тобой будут наблюдать, мой побратим, следить каждую минуту, стараясь заметить малейшее проявление предательства. Тебе дадут флагманский корабль — маленький, десятиместный — нашего флота. Ты же передал нам ваш; теперь мы даем тебе свой. В худшем случае мы ничего не теряем. В лучшем — твои выдающиеся способности в тактике и стратегии помогут нам спасти жизни тысяч керотийцев, не говоря уже о времени и деньгах.

— Я прошу только дать мне возможность проявить свои способности и доказать свою лояльность.

— В твоих способностях никто не сомневается. Весь этот год тебе давали стратегические задачи, взятые из реальных битв, которые уже были позади. В восьмидесяти семи процентах случаев твоя стратегия оказалась лучше нашей. Во всех остальных ты тоже показал хорошие результаты. И только в трёх случаях твои прогнозируемые потери превзошли наши реальные. В самом деле, мы были бы дураками, отвергнув тебя. У нас есть все для победы и ничего для поражения.

Я был в этом убежден еще год назад, — сказал Макмейн. — Даже постоянная слежка даст мне здесь больше свободы, чем я имел на Земле. Если Стратегическое Управление примет мои условия.

— Оно приняло, — засмеялся Таллис. — Ты будешь самым высокооплачиваемым офицером в нашем флоте. Ни один из нас не получает и десятой доли того, что будешь получать ты за свой профессионализм. Но тем не менее это нам выгодно. Ты заключил хорошую сделку, Себастиан.

— Ты бы тоже хотел столько получать, Таллис? — с улыбкой поинтересовался Макмейн.

— Почему бы и нет? Твои условия выполнят: полный оклад керотийского генерала с сохранением после отставки, когда закончится война. Выбор самых красивых — по вашим земным представлениям — женщин, которых мы возьмем в плен. Дом на Кероте, построенный по твоим указаниям, полное гражданство, включая право заключать любые сделки, которые ты только пожелаешь. Если ты исполнишь свои обещания мы исполним свои, и все пойдет как по маслу.

— Хорошо. Когда мы приступим?

— Сейчас, — сказал Таллис, вставая с кресла. — Надевай форму, и мы отправимся к Главнокомандующему. Мы выдадим тебе комплект генеральских знаков отличия, мой побратим.

Таллис подождал, пока Макмейн облачится в голубые брюки и отделанный золотом красный китель керотийского офицера. Одевшись, Макмейн придирчиво осмотрел себя в зеркало.

— Еще одна деталь, Таллис, — произнес он задумчиво.

— Какая?

— Волосы. Думаю, мне следует постричься наголо, как это принято у вас. Я ничего не смогу поделать с цветом моего лица, но в этом мне бы не хотелось походить на ваших дикарей-горцев.

— Ты очень наблюдателен и мудр, — сказал Таллис- Наши офицеры, конечно, ближе сойдутся с тобой, если ты будешь больше походить на нас.

— С этого момента я и так один из вас, — произнес Макмейн. — Я больше никогда не увижу Землю, разве что из космоса, когда состоится заключительная битва в этой войне.

— Нелегкой она будет, — вздохнул Таллис.

— Возможно, — задумчиво протянул Макмейн. — С другой стороны, если война пойдет так, как я задумал, этого сражения может и не быть. Полагаю, что прежде чем мы приблизимся к Земле, война закончится полной безоговорочной капитуляцией.

— Надеюсь, что ты окажешься прав, — твердо произнес Таллис. — В этой войне мы понесли намного больше потерь, чем ожидали, несмотря на слабость Земли.

— Ну, — слегка улыбаясь сказал Макмейн, — тем не менее вы смогли захватить достаточно земной пищи, чтобы кормить меня все это время.

— Ты прав, — широко улыбнулся Таллис. — В этом мы преуспели. А теперь пойдем, Главнокомандующий нас ожидает.

До того как Макмейн вошел в огромный зал, он полагал, что ему предстоит беседа с одним из высших чинов, но тут он очутился перед многочисленной Следственной Комиссией.

Главнокомандующий — седовласый, морщинистый, желтокожий старый керотиец с тяжелым взглядом — восседал в центре длинного высокого стола, по обеим сторонам от него разместились генералы ниже по званию с такими же мертвящими тяжелыми взглядами. С другой стороны, почти как присяжные в зале суда, сидели около двадцати офицеров; все они имели звание не ниже керотийского генерал-лейтенанта.

Насколько мог судить Макмейн, на них не было знаков различия офицеров Космических Сил — космический корабль и комета, — которые носили офицеры действующей армии. Они являлись членами Постоянного Главного Штаба — военной группы, которая контролировала не только вооруженные силы Керота, но и гражданское правительство.

— Что это значит? — едва выдавил из себя Макмейн по-английски.

— Не волнуйся, мой побратим, — мягко отозвался Таллис тоже по-английски, — все в порядке.

Еще задолго до знакомства с генералом Поланом Таллисом Макмейн знал, что Гегемония Керота управляется военной хунтой и что все керотийцы считались членами единых вооруженных сил. На Кероте не было гражданского населения; все жители относились к «неорганизованному резерву» и жили по законам военного времени. Он знал, что Керот на свой манер был не менее порабощенным обществом, чем Земля, но его преимущество перед Землей заключалось в том, что система позволяла выдвигаться в зависимости от личных заслуг. Если человек имел решимость выдвинуться и был способен перерезать горло — в прямом или переносном смысле — старшему по званию, он занимал его место.

Повышения можно было достигнуть и более законным путем: простой солдат мог стать офицером, пройдя обучение в специально предназначенных для этого школах, но на практике попасть в эти школы было почти невозможно.

Теоретически каждый гражданин Гегемонии мог стать офицером и каждый офицер мог стать членом Постоянного Главного Штаба. Но на деле детям офицеров отдавалось преимущество. Периодически проводились экзамены, имеющие целью пополнить элитный офицерский корпус, и любой гражданин мог сдать этот экзамен — но только один раз.

Но тесты мог пройти только тот, кто уже покрутился в околоофицерских кругах и знал «внутреннюю кухню» офицерского корпуса. Простой солдат имел шанс сдать этот экзамен; шансы гражданских были минимальными. Не прошедший комиссию офицер мог иметь надежду на успех, но существовавшие возрастные ограничения, как правило, исключали эту возможность. К тому времени, когда офицер заканчивал действительную службу, возраст не позволял ему поступить в высшую офицерскую школу. Исключения были сделаны для «особо отличившихся» солдат и офицеров, которые могли поступить вопреки правилам, и упорный человек мог воспользоваться этим преимуществом.

Решительность позволяла человеку подняться вверх по служебной лестнице, но он должен был обладать выдающимися способностями.

Долгое время будучи гостем на Кероте, Макмейн имел возможность изучить историю государства. Он отлично понимал, что многие события фальсифицированы, искажены и в общем-то неподготовленному исследователю совершенно невозможно составить по ним представление об истинной истории.

Но это помогло Макмейну составить представление о современном обществе, поскольку такое изложение событий показывало отношение общества к своему прошлому. К тому же он полагал, что в целом основные перечисленные события все-таки происходили; подробности были стерты, отношение к ним людей передано неверно, но основной костяк тем не менее вырисовывался.

Макмейну казалось, что он знает, какую философию исповедуют члены комиссии, перед которой он предстал, поэтому он мог избрать правильную линию поведения.

На расстоянии двух дюжин шагов перед столом пол отличался по цвету от остального пространства. Везде синий, здесь он был совершенно черным. Таллис, шествовавший немного впереди Макмейна, остановился у самого края этого черного поля.

«Ого! — мысленно воскликнул Макмейн. — Штрафная линия».

Он осторожно остановился рядом с Таллисом. Они простояли так целую вечность под изучающими взглядами членов комиссии.

Затем Главнокомандующий махнул рукой, и сидящий слева от него офицер слегка наклонился вперед и спросил:

— Почему этот человек предстал перед нами в форме офицера без знаков различия?

Макмейн решил, что это ритуальный вопрос. Они-то должны были знать, почему он здесь.

— Я привел кандидата на рассмотрение нашей комиссии, — официально ответил Таллис, — и прошу на это разрешения Ваших Превосходительств.

— Кто вы такой и почему просите нашего разрешения?

Таллис назвался, сообщил свое звание, индивидуальный номер, военные заслуги и т. д. и т. п.

Перечисление оказалось долгим, и Макмейну уже стало казаться, что оно никогда не кончится. Главнокомандующий прикрыл глаза; создалось впечатление, что он заснул.

Пока длились формальности, Макмейн напряженно переступал с ноги на ногу, разминая затекшие конечности. У него не было желания опозориться перед комиссией, упав в обморок.

Наконец керотиец перестал задавать Таллису вопросы и посмотрел на Главнокомандующего. У Макмейна возникло чувство, что произошло какое-то отклонение от процедуры.

Не открывая глаз, Главнокомандующий ломким резким голосом произнес:

— Данные обстоятельства беспрецедентны. — Он приоткрыл один глаз и посмотрел прямо на Макмейна. — Никогда еще животному не предоставлялась подобная честь. В прежние времена такое предложение посчиталось бы насмешкой над комиссией и командованием, и наказанием за подобный проступок могло бы послужить только Изгнание.

Макмейн знал, что это означает. Слово употреблялось в переносном смысле. Приговоренный отсекался от внешнего мира — хирургическим путем его лишали нервных окончаний. Он быстро терял разум; вскоре наступала психосоматическая смерть, поскольку мозг, лишенный внешних стимулов, за исключением тех, что могли привести к немедленной смерти, в конце концов становился неспособен поддерживать тело в жизнеспособном состоянии. Без обратной связи контроль невозможен, и организм постепенно разрушался, пока неизбежно не наступала смерть.

Сначала жертва кричала и повреждала конечности, поскольку мозг слал сигнал за сигналом всему телу; но так как мозг не получал ответа на выполнение сигналов, жертва вскорости впадала в состояние кататонии и погибала.

Если даже это не приговор, то все равно угроза, — подумал Макмейн. Он едва сдержался, чтобы не выругаться.

— Однако, — продолжал Главнокомандующий, уста-вясь в потолок, — времена меняются. Некогда считалось грешным позволять машине выполнять работу профессионала, сама мысль, что машина справится с работой точнее и быстрее, была почти кощунственной. Данный случай можно рассмотреть с этой же точки зрения. Если мы заменим определенных наших работников на внешних планетах земными животными только потому, что они являются более дешевой рабочей силой, мы тем самым признаем господство экономических интересов.

Вычисляющее животное относится к тому же классу, что и вычислительные машины. Глупо отказываться использовать его способности только потому, что оно — не человек. Возникают также сложности с командованием. Некоторые офицеры, изучавшие случай с данным животным, полагают, что для офицеров будет унизительно подчиняться приказам этого существа. Все равно, что просить их подчиниться приказам обычного призывника из «неорганизованного резерва» — не больше и не меньше. Должен заметить, что, на первый взгляд, их доводы вроде бы обоснованны. Но, повторяю, мы не должны позволять вводить себя в заблуждение. Разве пилот космического корабля не подчиняется приказам компьютера, который рассчитывает для него курс и орбиту? Фактически, разве все те, кто пользуется в той или иной мере компьютерами, не подчиняются их приказам?

Почему же тогда мы должны отказаться выполнять приказы вычисляющего животного?

Он замолчал и прислушался к тишине, царившей в зале.

— Можешь стоять вольно, пока Главнокомандующий не посмотрит на тебя, — шепнул Макмейну Таллис.

Эта пауза нужна была, судя по всему, для того чтобы дать присутствующим возможность оправиться от удивления.

Макмейну показалось, что она длилась вечность, хотя прошло не более минуты; наконец Главнокомандующий перевел взгляд с потолка на него. Как только Макмейн попал под прицел этих глаз, в зале тут же наступила тишина.

— Мы понимаем, что в данном случае мы обсуждаем возможность принятия на работу животного, — с каменным лицом продолжил старый керотиец. — Поэтому нам и пришлось сделать отступление от обычной процедуры. Кандидат не является машиной, поэтому с ним нельзя обращаться как с машиной. Но он также не является человеком, поэтому с ним нельзя обращаться как с человеком. Поэтому постановление следственной комиссии будет таково:

«Животное, показавшее, что оно в некоторой степени может вести себя как офицер, принимая во внимание, что оно добровольно восприняло наши обычаи и отказалось от излишней растительности, впредь получает такой же статус человека мужского пола, как обычный ребенок или варвар, включенный в нашу социальную систему, и может именоваться «он».

Далее, ему позволяется носить ту форму, в которую он облачен, и знаки различия генерала флота. При личном обращении он получает привилегию, соответствующую этому рангу, и к нему следует обращаться как к генералу.

Он получает право наказывать подчиненных ему офицеров за служебные упущения, учитывая, что данный проступок подтвержден его офицером-опекуном.

Если он оскорбит офицера-керотийца, он также будет подвергнут наказанию с учетом его физиологических особенностей.

Награда за определенные услуги, — Главнокомандующий коснулся пункта, на котором настаивал Макмейн, — будет соответственной и будет выплачиваться в соответствии с рангом.

Объективно должны быть сделаны определенные ограничения. Генерал Макмейн, как его впредь предписывается называть, принимается на работу только как Стратегический Компьютер. Его способности и знание физиологии земных животных, насколько известно на данный момент, являются его единственным достоинством. Поэтому его командование будет сведено лишь к этим функциям. Он уполномочен действовать только через других офицеров флота так, как предписано следственной комиссией; ему не позволено командовать напрямую.

Далее, его постоянно будет сопровождать офицер-опекун. Он непосредственно несет ответственность за все его действия.

Этот офицер понесет наказание за любое обдуманное преступление вышеупомянутого генерала Макмейна, как если бы сам совершил его.

До того как следственная комиссия назначит для этих целей другого офицера, генерал Полан Таллис, удостоверивший личность перед началом процедуры, назначается его офицером-опекуном.

Главнокомандующий помолчал мгновение, затем произнес:

— Предоставьте ему знаки различия.

Стратегия

Генерал Себастиан Макмейн, некогда полковник Земных Космических Сил, а теперь генерал Керотийского Флота, смотрел на расположение звезд, появившихся на главном экране его флагманского корабля под названием «Шудос».

Стоя сзади него, генерал Таллис произнес:

— Ты отлично справился, Себастиан. Даже лучше, чем кто-либо мог предполагать. Прошло три битвы, и каждая лучше предыдущей. Если у кого-то и оставались сомнения в том, что ты служишь на благо Керота, то теперь они полностью рассеялись.

— Спасибо, Таллис, — Макмейн повернулся и посмотрел на керотийского офицера. — Надеюсь, что я смог доказать это. Теперь, когда мы подготовлены к главному удару, я не могу не спросить: что случится, если я проиграю битву?

— Откровенно говоря, — сказал Таллис, — это будет зависеть от различных обстоятельств, главное из них — умышленно или нет ты отдал противнику преимущество. Никто и не думает, что ты обязан все время только побеждать. Даже самый выдающийся командир не может избежать честных ошибок; за неизбежные просчеты наказания не последует. В случае с тобой я допускаю, что расследование будет более придирчивым, чем обычно, и никто не станет полагаться на твою офицерскую честь, но если ошибка будет непреднамеренной, сомневаюсь, что последствия окажутся серьезными.

— Ты и вправду веришь в это, Таллис, или просто желаешь, чтобы так случилось, зная, что в случае моей неудачи понесешь то же наказание, что и я? — напрямик спросил Макмейн.

Таллис не колебался ни секунды.

— Если бы я не верил в это, я бы попросил перевести меня с должности твоего опекуна. И в тот же момент, как я это сделаю, тебя устранят с поста командующего. Как только я почувствую, что ты действуешь не во благо Керота, я приму меры не столько для того, чтобы защитить себя, но для того, чтобы защитить свой народ.

— Справедливо, — отозвался Макмейн. — Но что об этом думают другие?

— Я не могу отвечать за других офицеров, только за себя, — холодно произнес Таллис. — Будь честен, Себастиан, и все будет в порядке. Тебя не накажут за ошибки, только за преступление. Если ты не задумал ничего плохого, тебе не о чем беспокоиться.

— Я давно перестал беспокоиться о себе, — также холодно ответил Макмейн. — Я не боюсь смерти, даже Изгнания. Меня беспокоит только исход войны в случае моей неудачи. Только это, и ничто иное.

— Я тебе верю, — сказал Таллис. — Давай больше не говорить об этом. Нам просто трудно понять твой поступок, вот и все. Ни один керотиец не изменил бы своему народу, как это сделал ты. Ни один из захваченных нами в плен земных офицеров не поступил так. Да, некоторые из них делали то, о чем мы их просили, но это были недалекие личности, и поступали они так только для того чтобы спасти свою жалкую шкуру.

Ты исключительный человек, Себастиан, ты не похож ни на кого из твоей расы, насколько мы знаем. Возможно, ты оказался единственным настолько мудрым землянином, чтобы предпочесть интеллектуальное равенство, а не оставаться верным сборищу тупых животных, годных лишь на то, чтобы стать рабами.

— Я поступил так потому, что предвидел их неизбежное рабство, — согласился Макмейн. — Когда я это понял, у меня было два пути: остаться на своем месте и стать рабом Керота или сдаться вам добровольно и надеяться на лучшее. Так как вы…

Его прервал резкий голос из динамика:

— Военные корабли! Военные корабли! Мы засекли вражеский флот! Контакт через двенадцать минут!

Быстрым шагом Макмейн и Таллис направились в командную рубку. Почти одновременно с ними там появились три других керотийца, составлявшие Стратегический Штаб. Они все кинулись к компьютерам и экранам, чтобы подготовиться к бою, затем выжидательно посмотрели на Макмейна.

Землянин не отрывал взгляда от экранов. Построение приближавшихся земных кораблей было почти таким, как он и ожидал. Имелись некоторые отличия, но они требовали всего лишь незначительных изменений в стратегии, которую он разработал на основе информации, добытой керотийскими разведывательными кораблями.

Без сомнения, расположение керотийских кораблей было тоже известно землянам благодаря сновавшим повсюду одноместным кораблям-разведчикам достаточно маленьким, чтобы не попасть на обычные радары.

Внимательно изучив позицию на экране, Макмейн отдал ряд приказов, не торопясь и наблюдая, как они выполняются керотийскими офицерами. Позиции керотийского флота изменились. Как только компьютер землян принял меры и отреагировал на передислокацию керотийских кораблей, Макмейн отдал новые приказы.

Главнокомандующий Керота назвал Макмейна «вычисляющим животным», но термин был не совсем правильным. Макмейн не мог рассчитать заранее все варианты битвы, да он и не пытался. Механической логике он противопоставлял человеческую интуицию. Преимущество было на стороне Макмейна, поскольку компьютер не мог предусмотреть интуитивное движение мысли его противника-человека, а Макмейн мог предвидеть следующий ход компьютера. Макмейну и не нужны были все возможные варианты битвы; он видел всю битву целиком.

«Шудос» находился в самом тылу керотийского флота. Флагманскому кораблю Макмейна положено было оставаться как можно дальше от сражения.

Как только корабли вступили в контакт, Макмейн уже видел исход схватки. Монотонно, не торопясь, он отдавал приказания штабным офицерам; его внимание настолько поглотило происходящее на экране, что он не замечал никого вокруг.

Корабль против корабля, два флота смешались в битве. Сверхзвуковые торпеды неимоверно ярко и беззвучно взрывались в пустоте; корабли разрывались, как переполненные пивные бутылки, оставляя размазанный след на экране; люди и машины горели и погибали, разбрасывая в кричащей тишине космоса осколки своих атомов.

Макмейн бесстрастно наблюдал за происходящим. За каждого погибшего керотийца земляне расплачивались десятью своими жизнями.

Битва была жестокой. Началось вторжение в самую сердцевину земных колоний. До сих пор керотийцы сражались с внешними постами, расположенными на окраинных планетах сферы влияния Земли. Они были не слишком густо заселены, поэтому захватить их было относительно легко. Здесь не было основной массы земных военных кораблей, чтобы защитить те планеты, что не могли сами постоять за себя.

Далее шли более населенные планеты с большими колониями, которые могли выдержать значительные сражения, не полагаясь на космический флот. Но теперь основной костяк земных Космических Сил был уничтожен, и не составило бы труда захватывать планету за планетой, поскольку все они сдавались бы поочередно, вынужденные сделать это; керотийцы обеспечивали свою безопасность, прежде чем двигаться дальше.

В этом и заключался первоначальный замысел керотийцев. Но Макмейн предложил им нечто иное — способ в случае удачи сберегавший время, жизни и деньги Керота. Если бы план не удался, сказал Макмейн, ничего страшного, можно вернуться к первоначальному варианту.

И вот они захватили первую планету с колонией. Когда обороняющийся земной флот был разбит в пух и прах, керотийцы получили возможность войти в Мир Хьюстона, это был первый шаг на пути к самой Земле.

Но Макмейн не стал задумываться об этой фазе войны. Это все было в будущем, а сейчас надо было сражаться.

Долгое время он наблюдал, как керотийские корабли постепенно одержали верх благодаря своей тактической позиции и разнесли земной флот в щепки. Но только когда увидел, как удирают остатки флота землян, он понял, что битва окончательно выиграна.

Керотийские корабли собрались вместе. Не было необходимости преследовать землян; это бы только разрушило боевой порядок керотийцев. Проигравшие могли двигаться вразброс; победители — нет. В начале войны керотийцы использовали этот трюк против землян: разбитые керотийцы удирали, земляне бросились в погоню. Разбросанные земные корабли вдруг обнаружили, что попали в ловушку — в засаде прятались керотийские корабли. Естественно, другой стороне никогда не удавалось повторить этот трюк.

— Хорошо, — произнес Макмейн, когда битва была позади, — давайте отправимся на Мир Хьюстона.

Штабные офицеры, включая и Таллиса, вскочили на ноги, поздравляя Макмейна и пожимая ему руки. Даже генерал Хокотан, присланный из Генерального Штаба, чтобы во время боевых действий приглядеть и за Макмей-ном и за Таллисом, радостно похлопал Макмейна по плечу.

Никто на борту не догадывался, что Хокотан имел отношение к Генеральному Штабу, но Макмейн довольно легко вычислил шпиона. Между бойцами флота и политиканами из Штаба были существенные отличия. Возможно, политиканы и не были более жестокими, чем офицеры, но это была жестокость совсем другого рода. Это была жестокость убийцы, расправляющегося с теми, кто слабее, а не жестокость бойца, стремящегося к победе. У Макмейна было чувство, что офицеры Генерального Штаба предпочитали расходовать свои силы только на подавление подчиненных и не рисковали головой в тех случаях, когда могли получить сдачи.

Похоже, генерал Хокотан имел больше боевого опыта, чем другие штабные офицеры, но в душе он не был офицером флота. Его нельзя было сравним, с генералом Таллисом, не то что с рядовым офицером. Чем больше Макмейн узнавал керотийцев, тем больше он понимал, как ему повезло, что земляне тогда захватили в плен именно Таллиса, а не другого керотийского генерала. Он не был уверен, удался бы его план, будь на месте Таллиса любой другой офицер из тех, кого он знал.

Таллис, как и Макмейн, был выдающимся представителем своей расы.

Лицо Макмейна выражало удовольствие, когда он принимал поздравления от керотийских офицеров. Когда они поутихли, он сказал:

— Неплохо поработали, правда? Осталось только заставить планету сдаться.

Все засмеялись. Чтобы захватить планету, не требовалось особой стратегии, необходима лишь огневая мощь. Оборонительные силы любой планеты были маломаневренны, но запас энергии на планете был несравненно больше запасов на корабле, каким бы большим он ни был. Каждое оборонительное сооружение придется подавлять всей огневой мощью флота, уничтожая их один за другим, пока планета не станет беспомощной. Вся планета в целом может обладать более значительным резервом, чем флот, но отдельные оборонительные сооружения были слабее. Задача заключалась в том, чтобы не быть уничтоженными остальными оборонительными силами, когда весь флот будет атаковать одну из таких точек. Оставался определенный риск, но с этим можно было справиться.

Для подобных заданий не требовались особые способности Макмейна. Ему оставалось только наблюдать и ждать, когда все закончится.

Итак, он наблюдал и ждал. В отличие от яростных и непродолжительных космических битв, осада планеты длилась днями и требовался постоянный обстрел. Когда все было позади, военные корабли керотийского флота и катера с больших судов приземлились на планете Мир Хьюстона и оккупировали ее.

Макмейн сидел в своей каюте, когда зашел генерал Хокотан с известием, что планета покорена.

— Она в наших руках, — сказал высокопоставленный шпион с улыбкой превосходства на лице. — Жалкие животные, похоже, были вообще не в состоянии защитить себя. Они понятия не имеют, что такое настоящее сражение. И как только таким недалеким существам хватило ума покорить космос? — Хокотан с наслаждением бросал оскорбления в лицо Макмейну, поскольку знал, что, согласно керотийской этике, тот не мог позволить себе никаких эмоций, когда пренебрежительно отзываются о враге.

Макмейн был невозмутим.

— Вы всех их захватили, да? — спросил он.

— Всех, только немногим удалось скрыться в лесах среди холмов. Но не у многих хватило смелости покинуть безопасные города, хотя мы и оккупировали их.

— Сколько осталось в живых?

— Около ста пятидесяти миллионов, чуть больше или меньше.

— Хорошо. Этого достаточно, чтобы преподать им урок. Я выбрал Мир Хьюстона, поскольку мы можем бросить его, не ослабляя своих позиций. Он занимает такое положение в космосе, что не представлял бы для нас никакой угрозы, даже если бы мы никогда не захватили его. А теперь нам следует убедиться, что наше послание достигнет Земли.

Хокотан по-волчьи оскалил зубы.

— Чтобы эта слабовольная раса содрогнулась от ужаса, не так ли?

— Совершенно точно. Таллис достаточно хорошо говорит по-английски — его поймут. Он должен прочитать обращение к землянам. Пусть изложит его любыми словами, но смысл должен быть следующим: Мир Хьюстона воспротивился оккупации керотийских войск; его пример должен послужить уроком остальным землянам.

— Это все?

— Достаточно. Да, кстати, посмотрите, здесь должно быть много грузовых космических кораблей в рабочем состоянии; сомневаюсь, чтобы мы уничтожили их все. Если нужно, почините. К тому же вам следует позволить «сбежать» нескольким коммерсантам, если только не все они укрылись в горах. Мы должны быть уверены, что новость дошла до Земли из первых рук.

— А как быть с остальными? — спросил Хокотан, выжидающе глядя на Макмейна. Он знал, что ему делать, но хотел, чтобы Макмейн повторил приказ.

Ему пришлось это сделать.

— Повесьте их всех — мужчин, женщин, детей. Пусть они висят на каждом столбе и потолочной балке этой планеты, как перезревшие фрукты, когда войска землян вернутся сюда.

Результаты

— Я ничего не понимаю, — обеспокоенно произнес генерал Полан Таллис. — Откуда они взялись? Как они это делают? Что происходит?

Макмейн с четырьмя керотийскими офицерами сидел в небольшой гостиной, которая служила им комнатой отдыха и столовой одновременно. Стало сказываться нервное напряжение, владевшее ими несколько последних месяцев.

— Шесть месяцев назад, — горько продолжил Таллис, — мы их разбили. Планеты сдавались одна за другой. Затем из ниоткуда появляется целый флот кораблей, о существовании которых мы даже и не подозревали, и они, в свою очередь, разнесли наш флот

— Если бы это были корабли, — сказал Лупат, самый молодой офицер из штаба «Шудоса». — Разве вы когда-либо слышали о военных кораблях, которые нельзя засечь на расстоянии менее полумиллиона миль? Это невероятно!

— Значит, нас разнесло в куски это самое невероятное! — рявкнул Хокотан. — Прежде чем мы успеваем понять, что они где-то поблизости, они уже обрушивают на нас всю мощь своего оружия! Даже стратегический гений генерала Макмейна не в состоянии нам помочь, поскольку у нас не остается времени разработать эту стратегию!

Керотийцы избегали смотреть в глаза Макмейну, но теперь, при упоминании его имени, они все уставились на него, как будто их коллективный взгляд сможет придать ему дополнительные силы.

— Они похожи на сражающихся призраков, — тихо произнес Макмейн. Впервые он почувствовал нечто, граничащее со страхом. Что он должен предпринять?

Тот же самый вопрос задавали себе и все керотийские офицеры.

— Вы имеете хотя малейшее представление, что все это значит или как они это делают? — мягко спросил его Таллис.

— Нет, — честно признался Макмейн. — Ни малейшего, клянусь вам.

— Они даже ведут себя не как земляне, — заметил четвертый керотиец, офицер с бычьей шеей по имени Оссиф. — Они не только превосходят нас в сражении, но и опережают наши замыслы. Генерал Макмейн, возможно ли, что земляне вступили в союз с расой разумных существ, о которых мы не знаем? — Его вопрос подразумевал: «И о которых вы нам не сообщили.»

— Клянусь вам, что мне неизвестно, чтобы в галактике существовала еще одна разумная раса, — произнес Макмейн.

— Если бы такая раса и существовала, не странно ли, что она ждала так долго, чтобы прийти на помощь своим друзьям, — сказал Таллис.

— Не более странно, чем появление у землян сверхоружия, о котором мы не слышали и с которым невозможно бороться, — в голосе Хокотана послышались нотки гнева.

— Нет никакого «сверхоружия», — с отсутствующим видом поправил его Макмейн. — Они просто добились того, что их большие военные корабли невозможно засечь, прежде чем они не окажутся вплотную к нам. Когда наши детекторы фиксируют их, уже слишком поздно что-либо предпринять. Но их оружие, полагаю, совсем не изменилось.

— Какая разница! — В голосе Хокотана звучала ярость. — Пусть оружие у них то же. Но они практически добились невидимости. А этого достаточно. Человек-невидимка с ножом опаснее, чем дюжина солдат, вооруженных новейшим оружием. Вы уверены, что ничего не знаете об этом, генерал Макмейн?

Прежде чем Макмейн успел ответить, вмешался Таллис:

— Не смешите, Хокотан! Если бы он знал о существовании подобного оружия, стал бы он переходить на нашу сторону? Неужели вы думаете, что он такой глупец? Получив это оружие, они имеют все шансы уничтожить наш флот вдвое быстрее, чем мы разбили их.

— Они где-то создали новый флот, — ни к кому не обращаясь произнес Лупат

Таллис не услышал его.

— Если Макмейн оставил своих бывших союзников, зная об их методе делать военные корабли невидимыми в космическом пространстве, тогда он — непроходимый тупица! Но вы же знаете, что это не так.

— Ладно, ладно! — взорвался Хокотан. — Я признаю, что вы правы. Он ничего не знает. Я не утверждаю, что даже теперь полностью ему доверяю, и все же вряд ли он не несет ответственности за то, что произошло в последние несколько месяцев.

— Если бы земляне каким-то образом получили сведения о наших планах или же мы изобрели новое оружие и они разнюхали об этом, я бы тоже поверил в виновность Макмейна. Но… Как он смог бы передать им информацию? — резко спросил Таллис. — За ним наблюдали ежеминутно и каждодневно. Мы знаем, что он не мог связаться с Землей. Тогда как же?

— Откуда мне знать? Телепатия! — прорычал Хокотан. — Какая разница! Я не доверял ему прежде и не до конца верю сейчас. Но все-таки я признаю, что нет прямой связи между этой возникшей угрозой и действиями Макмейна.

— Нам некогда вдаваться в тонкости, нам необходимо захватить один из вражеских кораблей!

— Полагаю, нам следует усилить наблюдение за Мак-мейном, — высказался короткошеий Оссиф. — Теперь, когда вернулись эти животные-земляне, он может решить перебежать к ним. Хорошо еще, если он не предпримет ничего против Керота!

Смех Хокотана был похож на отрывистый лай.

— Да, разумеется, мы усилим наблюдение, Оссиф. Но, как заметил Таллис, Макмейн не дурак, а он действительно будет дураком, если вернется на Землю после того, что натворил. Последнюю планету, что мы захватили, прежде чем появились эти невидимые штуки, мы разнесли в пух и прах. Мы заметили, что земной флот намерен был захватить этого сверхпредателя Макмейна. За его голову, или же за тело, назначена такая награда, что любой землянин сможет жить в роскоши до конца своих дней. Если же он будет захвачен живьем, награда увеличивается в десять раз. Конечно, не исключено, что все это дело — искусная подделка, чтобы ввести нас в заблуждение. Поэтому мы должны не спускать с него глаз. Но об этом могут знать всего лишь несколько высокопоставленных землян. Макмейн должен быть очень осторожным, чтобы попасть в нужные руки по возвращении на Землю.

— Это не подделка, — устало произнес Макмейн. — Уверяю вас, у меня нет намерения вернуться на Землю. Если Керот проиграет войну, я умру сражаясь вместе с керотийцами, или же меня казнят земляне, если схватят. Или же, — произнес он задумчиво, — скорее всего, от руки керотийцев, поскольку в случае поражения вам потребуется козел отпущения.

— Если вы повинны в измене, — пролаял Хокотан, — вы умрете как предатель! Если же нет, в вашей смерти не будет необходимости. Кероту не нужны козлы отпущения!

— Все это пустая болтовня! — неожиданно взорвался Таллис. — Все согласны, что генерал Макмейн не предпринял ничего, что даже отдаленно может вызывать подозрения! Он верно и честно сражался и был даже более жесток в уничтожении врага, чем мы. Прекрасно! Мы усилим наблюдение. Мы даже закуем его в кандалы, если потребуется! Но давайте оставим эти бесполезные разговоры и начнем думать! Мы ведем себя как перепуганные дети, которые не понимают причины своего страха и вымещают свою злость на том, кто попадется под руку! Давайте вести себя как взрослые люди, а не как дети!

— Согласен, — после короткого молчания молвил Хокотан. Его голос звучал твердо и спокойно. — Наша задача состоит в том, чтобы захватить один из этих новых кораблей землян. У кого есть предложения?

Предложений было множество. Они так и посыпались. А детекторы продолжали работать, поскольку им приходилось менять направление корабля. Точно так же изменения потоков воздуха необходимы для движения пропеллерных машин в воздушном пространстве. Никто из них не представлял, как избежать этих изменений, и никто не мог придумать, как им захватить вражеский корабль, прежде чем они сами окажутся в ловушке.

Дискуссии длились дни напролет. Дни складывались в недели.

Связь с Керотом прервалась. Связные корабли Генерального Штаба, небольшие по размеру, лишенные оружия, снабженные только механизмами управления, можно было догнать лишь на таком же невооруженном корабле. Любое судно того же размера нуждалось в площадях для размещения оружия, что означало уменьшение количества приборов; если бы их оставалось столько же, то вооружение утяжелило бы корабль. В любом случае скорость снижалась. Корабль поменьше мог бы догнать обычного карьера, но сделай его меньше — и не останется места для пилота.

Как бы там ни было, все связные корабли пропадали.

В результате внезапных нападений земного флота, который тут же исчезал, армия Керота уже потеряла десятую часть своих кораблей. А Земля не лишилась ни одного своего корабля-призрака. Враг наносил удар и снова исчезал, прежде чем керотийский пилот успевал засечь землянина и применить оружие.

У керотийцев не было ни малейших шансов победить в этих внезапных схватках.

Макмейн наблюдал за происходящим с почти фатальным удовлетворением. Когда случится неизбежное, он будет готов принять его.

«Шудос», небольшой флагманский корабль могучей некогда армады, от которой теперь остались жалкие ошметки, двигался по орбите вокруг гигантской красной звезды вместе с другими кораблями своего флота. Хотя их приборы и работали, было невозможно засечь врага на расстоянии, а шансы на то, что они обнаружат противника случайно, были ничтожно малы. Но керотийцы не могли ждать бесконечно. Воду можно очистить, энергию получить от ближайшего солнца, но запасы пищи восстановлению не подлежат.

Хокотан пришел к решению, которое было единственно возможным в сложившихся обстоятельствах. Он открыл всем то, что и так уже не было тайной: что он офицер Генерального Штаба.

— У нас уже много недель нет связи со Штабом, — наконец признал он. — Может быть, земной флот уже вторгся на нашу территорию. Мы вынуждены вернуться домой.

Он составил документ, который наверняка предусматривался не для этого случая, и вручил его генералу Таллису.

«Приказ Генерального Штаба, Таллису. Этот документ предписывает мне взять командование флотом на себя в случае опасности. Решение, что считать опасностью, принимаю я лично. Должен признать, что Генеральный Штаб ожидал опасности иного рода».

Таллис прочел документ.

— Я с вами согласен, — сухо произнес он. — Из этого следует, что мы с генералом Макмейном должны быть немедленно арестованы по первому вашему приказанию.

— Да, — с горечью признал Хокотан. — Считайте, что вы оба арестованы. Не сопротивляйтесь, прошу вас, это бесполезно. Генерал Макмейн, не вижу необходимости оповещать об этом шаге остальной флот, так что все пойдет как прежде. Я собираюсь отдать следующие приказы: флот возвращается домой по кратчайшей линии. Так как мы не можем сражаться, мы не будем отвечать на атаки противника, а продолжать движение, насколько хватит наших сил. Больше нам ничего не остается. — Он задумчиво помолчал. — Генерал Макмейн, поскольку мы не можем обойти этот момент, я приношу вам свои извинения. Вы мне не нравитесь; не думаю, что я когда-либо смогу полюбить животн… полюбить некеротийца. Но я умею признавать свои ошибки. Вы храбро сражались, уверяю вас, даже лучше, чем я сам. Вы доказали верность нашей планете; вы — керотиец во всех смыслах слова, кроме физического. Прошу прощения, если чем-то оскорбил вас.

Он протянул обе свои руки и генерал Макмейн пожал их. Щемящее чувство сжало на мгновение горло землянина, затем он произнес то, чего не мог не сказать:

— Поверьте, генерал Хокотан, нет нужды в извинениях. Забудем.

— Благодарю вас, — сказал Хокотан, повернулся и вышел из комнаты.

— Все в порядке, Таллис, — поспешно сказал Макмейн. — Жизнь продолжается.

Оставшимся кораблям флота был передан приказ, и они направились домой. И тут начался хаос. Земной флот кораблей-призраков неделями патрулировал территорию, ожидая появления керотийцев. Как только детекторы землян отметили курс керотийских кораблей, флот землян обрушился на них всей своей мощью, устремившись к скоплению судов противника, как рой пчел, летящий к одному цветку.

Там, где светило только тусклое красное солнце, неожиданно вспыхнуло ослепляющее бело-голубое сияние взорвавшейся материи, расцветавшей как жестокие прекрасные цветы, в которые превращались керотийские корабли, медленно угасавшее по мере охлаждения плазмы.

Себастиан Макмейн не погиб вместе со всеми, должно быть, потому, что «Шудос», как флагманский корабль, двигался позади всего флота, поэтому работа приборов корабля оставалась пока незамеченной. «Шудос» оставался на орбите, двигаясь со скоростью всего лишь несколько миль в секунду, когда Земля нанесла первый удар.

Двигатель корабля так больше и не заработал. Бомба угодила рядом с атомным дезинтегратором, разрушив кормовую часть и заставив «Шудос» вращаться, как окурок, щелчком брошенный в канаву.

В корабле по-прежнему оставался воздух. Макмейн, придя в себя, сквозь путаницу в мыслях пытался определить, что это на него обрушилось. Он попробовал встать на ноги, но опять сполз на пол по неестественно кривой стенке. Его помутившееся сознание делало ее еще более кривой. К тому же в результате вращения на него действовали центробежные силы. Искусственная сила тяжести исчезла. Это означало, что межзвездный двигатель полностью уничтожен. Он подумал, действует ли аварийный реактивный снаряд, который поможет ему укрыться от всех. В любом случае Макмейн должен был исчезнуть.

Таллис лежал у стены в неестественной позе. Макмейн, качаясь, постоял над ним, затем опустился на колени. Таллис был все еще жив.

Центробежные силы, возникшие в результате вращения корабля, создавали силу тяжести, которая была меньше, чем на Земле, и затрудняла движение и ориентацию в пространстве. Ведь корабль вращался не только вокруг своей продольной оси, но еще и кувыркался.

Макмейн немного постоял, стараясь собраться с мыслями. Он был готов к смерти. Смерть стала для него чем-то неизбежным с тех пор, как он принял решение покинуть Землю. Он не знал, как и когда это произойдет, но был. уверен, что уже скоро. Он всегда знал, что не дождётся наград за оказанные услуги, а именно «за безупречную службу» Кероту. Возможно, он и предатель, но в глубине души он был уверен, что никогда не примет плату за то, что не заслужил.

Теперь смерть была близка, и Себастиан Макмейн был почти рад этому. У него не было желания бороться с ней. Таллис смог бы сопротивляться смерти до самого конца, но Таллису не довелось нести чудовищное бремя вины, которое не покидало Макмейна до самой его смерти, как бы ни старался он оправдать свои поступки.

С другой стороны, он должен был исчезнуть, это сослужило бы хорошую службу. Времени оставалось мало, и действовать надо было решительно. Но как?

И вновь его интуиция подсказала ему ответ прежде, чем он успел додуматься до него.

«Они узнают, — думал он, — но все равно никогда не будут уверены до конца. Я стану бессмертным. Мое имя будет жить в веках, и ни один землянин не получит больше имени Себастиан, и каждый откажется от фами. лии Макмейн».

Он потряс головой, чтобы лучше соображать. Зачем тратить время на размышления, если предстоит так много сделать.

Сначала Таллис. Макмейн отправился на поиски медицинской сумки, которая, как он знал, имелась в каждом отделении любого корабля. Разбитая дверца стенного шкафа висела на петлях, и за ней Макмейн увидел сине-зеленый медицинский символ, которым пользовались керотийцы. На потолке тускло светились три неразбитых плафона. Он раскрыл сумку, надеясь найти что-нибудь вроде бинта. Прежде Макмейн никогда не интересовался содержимым аптечки. К счастью, он умел читать по-керо-тийски. Военное руководство позаботилось о том, чтобы упростить орфографию, так что слова были написаны так, как они произносятся.

Усилием воли он постарался заставить себя думать. Удар по голове плюс странное воздействие центробежной силы повредили его внутреннее ухо; искаженная гравитация заставляла его глаза видеть предметы под двумя различными углами зрения, что создавало сумятицу в мозгу.

Здесь был бинт, прекрасно. Он был намотан на катушку, совсем как на Земле. Макмейн потратил несколько минут, тщательно опутывая руки и ноги Таллиса.

Затем он вытащил пистолет из наручной кобуры генерала — ему никогда не позволялось носить такую же — и, твердо держа его правой рукой, отправился исследовать корабль.

Двигаться вперед было очень трудно. Центробежная сила менялась в различных точках корабля. Коридоры были захламлены обломками, каждый из которых, казалось, жил своей собственной жизнью: каждый кусок медленно передвигался под воздействием различных сил. Как только основная масса сдвигалась, изменялась скорость вращения корабля, так как срабатывал закон угловой инерции. Корабль был наполнен стуком, шуршанием, скрежетом, все эти обломки словно старались найти спокойное место, чтобы корабль обрел равновесие.

Он обнаружил, что дверь в каюту Оссифа не заперта, а его самого там нет. Оссиф был в каюте Лупата, пытаясь помочь молодому офицеру встать на ноги.

Увидев Макмейна у двери, Оссиф воскликнул:

— Вы живы! Как хорошо! Помогите мне… — Тут он увидел пистолет в руке Макмейна и замолчал. Макмейн выстрелил, и пуля вошла Оссифу точно между глаз.

Лупат был в полубессознательном состоянии, он так и не понял, что ему грозит опасность. Взрыв, разнесший его мозг, не дал ему осознать это.

Как во сне, Макмейн добрел до каюты Хокотана, держа оружие наготове. Он обрадовался, когда обнаружил, что генерал уже мертв — шея у него была свернута с таким мастерством, как будто это сделал палач. Всего лишь час назад он с удовольствием бы всадил в Хокотана пулю и смотрел бы, как тот медленно умирает. Но генерал искренне перед ним извинился, и теперь Макмейн был рад, что ему не придется его убивать.

Оставалось пять членов экипажа, призывников из резерва, — механик и его помощники. Они должны находиться в хвосте корабля, в машинном отделении. Чтобы попасть туда, надо было пересечь ось вращения корабля, когда гравитация менялась, опускаясь до нуля и вновь поднимаясь. Его вырвало, и он почувствовал себя лучше.

Он осторожно отворил дверь в машинное отделение и тут же с силой захлопнул ее, увидев, что там произошло. С одного из реакторов слетела защитная крышка, и в комнате была очень высокая радиация. Все рабочие погибли.

Страх исчез так же быстро, как и появился. Должно быть, он получил дозу в несколько сот рентген — ну и что? Немного радиации не сможет повредить мертвецу.

Но теперь он убедился, что возможности бежать у него не было. Двигатель уничтожен, одноместный связной катер — единственное средство спасения — был отослан неделю назад, да так и не вернулся.

— Если бы связной катер был по-прежнему на своем месте…

Макмейн покачал головой. Нет, лучше уж так. Намного лучше.

Он повернулся и пошел в гостиную, где лежал связанный Таллис. На этот раз он чувствовал себя гораздо лучше, когда проходил нулевую отметку притяжения.

Когда Макмейн вернулся, Таллис уже слегка постанывал и веки его двигались. Землянин открыл аптечку и поискал что-нибудь стимулирующее. Он не имел понятия, что означают на керотийском те или иные медицинские и химические термины, но там была коробочка со стеклянными ампулами и с инструкцией, где говорилось «разбить и давать пациенту вдыхать пары». Похоже, он нашел.

Смесь по запаху напоминала аммоний и вутил меркаптан. Она оказала свое действие. Таллис судорожно закашлялся, резко отвернул голову, снова кашлянул и открыл глаза. Макмейн выбросил разбитую ампулу в коридор, как только Таллис посмотрел на него осмысленным взглядом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Макмейн. Ему было странно слышать собственный голос.

— Хорошо. Со мной все в порядке. Что случилось? — он с удивлением осмотрелся вокруг. — Попадание? Должно быть. Кто-нибудь пострадал?

— Все погибли, кроме меня и тебя, — ответил Макмейн.

— Погибли? Тогда нам лучше… — Он попытался пошевелиться и понял, что связан по рукам и ногам. Внезапно он осознал, что происходит. — Себастиан, что ты делаешь? Почему я связан?

— Мне пришлось связать тебя, — тщательно подбирая слова, как при разговоре с ребенком, объяснил Макмейн. — Мне предстоит кое-что сделать, и я не хочу, чтобы ты мне мешал. Возможно, мне следовало пристрелить тебя, пока ты был без сознания. Так было бы лучше для нас обоих, я думаю. Но… но, Таллис, мне надо было с кем-нибудь поговорить. Я хочу, чтобы хоть кто-нибудь узнал правду. Кто-то должен высказать свое мнение. Скорее всего, мне просто захотелось разделить с кем-либо свой груз, с тем, кто хоть немного понесет со мной мою ношу. Я даже не знаю…

— Себастиан, о чем ты говоришь? — лицо керотийца казалось темно-оранжевым в тусклом свете, его ярко-зеленые глаза пристально смотрели на землянина, а голос звучал неожиданно мягко.

— Я говорю о своем предательстве, — объяснил Макмейн. — Ты хочешь послушать?

— У меня ведь нет выбора, не правда ли? — произнес Таллис. — Скажи мне вначале одну вещь: мы умрем?

— Ты-да, Таллис. А я — нет. Я собираюсь стать бессмертным.

Таллис посмотрел на него долгим взглядом. Затем сказал:

— Хорошо, Себастиан. Я не сумасшедший, но и ты тоже нет, насколько я знаю. Я выслушаю все, что ты скажешь. Но вначале развяжи меня.

— Я не могу этого сделать, Таллис. Извини. Но если бы мы вдруг поменялись местами, я знаю, как бы я поступил с тобой, услышав твою историю. Однако я не могу позволить тебе убить меня, потому что мне предстоит еще кое-что сделать.

Таллис знал, что в тот момент он смотрел в лицо смерти. Он также знал, что ничего не может поделать. Только говорить и слушать.

— Ладно, Себастиан, — спокойно произнес он. — Продолжай. Предательство, ты сказал. Какое? Кого ты предал?

— Я не совсем уверен, — отозвался Макмейн. — Я думал, ты мне подскажешь.

Причина

— Позволь сказать мне одну вещь, Таллис, — попросил Макмейн. — Сделал бы ты все, что в твоей власти, чтобы спасти Керот от уничтожения? Все, что угодно, неважно, хорошее или плохое, чтобы только дать Кероту спастись?

— Глупый вопрос. Разумеется. Я бы отдал свою жизнь для этого.

— Жизнь? Это ничто. Ерунда. Любой может отдать свою жизнь. Согласился бы ты вечно жить во имя Керота?

Таллис удивленно покачал головой.

— Жить вечно? Уже два или три раза ты повторяешь одно и то же. Я тебя не понимаю.

— Согласился бы ты жить вечно как проклятье на устах любого керотийца, который только научился говорить? Согласился бы ты стать негодяем, человеком-монстром, чей неумирающий дух будет веками витать, как миазм, над твоей родиной и чье имя будет вызывать вспышку ненависти в уме любого, кто услышит его?

— У тебя очень эмоциональный способ изложения мыслей, — сказал керотиец, — но мне кажется, что я понял, что ты хочешь сказать. Да, я бы согласился на это ради спасения Керота.

— Смог бы ты пожертвовать беспомощными миллионами своих соотечественников, чтобы остальные смогли жить? Смог бы ты безжалостно разрушить всю систему правления и весь образ жизни своего народа, если бы это был единственный путь к его спасению?

— Я начинаю понимать, к чему ты клонишь, — медленно произнес Таллис. — И если правда то, что я подумал, мне бы хотелось убить тебя — медленно и мучительно.

— Знаю, знаю. Но ты не ответил на мой вопрос. Поступил бы ты так ради спасения своего народа?

— Да, — холодно ответил Таллис. — Но не вводи меня в заблуждение. Я ненавижу тебя за то зло, что ты причинил моему народу. Я презираю тебя за то, что ты сделал со мной.

— Этого и следовало ожидать, — признал Макмейн В голове у него совсем прояснилось. Он понял, что его слова могли поначалу показаться дикостью. Может, он и вправду нездоров? Не был ли он сумасшедшим с самого начала? Нет. Теперь он понимал, что каждый его шаг был хладнокровно обдуман, рассчитан, взвешен; он был жесток, но совершенно здоров.

Неожиданно он пожалел, что не пристрелил Таллиса. а разбудил его. Если бы получше соображал после удара, он бы так и поступил. Не было необходимости так издеваться над человеком перед смертью.

— Продолжай, — неожиданно бесстрастно прозвучал голос Таллиса. — Будь откровенен до конца.

— Земля падала в пропасть, — сказал Макмейн. вновь удивляясь звуку своего голоса. Ему уже не хотелось говорить. Но теперь он не мог остановиться. — Ты сам видел, как это было. Все эталоны потеряли значение, поскольку ни один не мог быть лучше другого. Не было красоты, поскольку красота превосходила уродство, а мы не могли позволить, чтобы кто-то почувствовал себя выше другого. Не было любви, поскольку для того, чтобы любить кого-либо или что-либо, следовало понять, что этот предмет чем-то лучше тех, что вы не любите. Я даже не уверен, что знаю, что означают эти слова, так как вряд ли я думал о красоте или любил. Я только читал об этом в книгах. Но я всегда чувствовал пустоту в душе там, где эти чувства должны были быть. Морали у нас тоже не было. Но люди не крали совсем не потому, что это плохо, а лишь потому, что красть незачем — тебе и так дадут то, что ты попросишь. Не существовало понятия «плохой» или «хороший». У нас была форма социального контракта, называемая «брак», но это был не такой брак, как в старые добрые времена. В нем не было любви. Когда-то было преступление, называемое «адюльтер», но даже само слово вышло из употребления на той Земле, что я знал. Женщину обвинили бы в антисоциальном поведении, если бы она отказала кому-нибудь из мужчин; этот поступок означал бы, что она считает себя или своего мужа лучше других мужчин. То же касалось и мужчин по отношению к женщинам или другим женам. Брак стал социальным контрактом, который можно расторгнуть по прихоти любого из супругов. В нем не было смысла, поскольку он не служил никакой цели и ни одна из сторон не получала по контракту ничего, что бы она не имела без контракта. Но свадьба служила предлогом для представления, в котором эта пара находилась в центре внимания. Люди заключали контракт, чтобы повеселиться, затем расторгали его, чтобы еще раз сыграть в эту игру с кем-либо другим — игра «музыкальная спальня».

Макмейн остановился и опустил взгляд на беспомощного керотийца.

— Тебя все это мало волнует, не правда ли? В вашем обществе женщина всего лишь имущество, которое можно приобрести или продать. Если тебе понравилась женщина, предлагаешь цену ее отцу, брату или мужу — тому, кому она принадлежит. Потом она находится в твоей собственности, пока ты ее не продашь другому. Адюльтер — серьезное преступление на Кероте, но только потому, что он нарушает имущественные права владельца. Во всем этом не так уж много любви, не так ли? Хотел бы я знать, Таллис, знаешь ли ты, что такое любовь?

— Я люблю свой народ, — угрюмо произнес Таллис.

Макмейн опешил на мгновение. Он никогда не думал о любви с этой точки зрения.

— Ты прав, Таллис, — наконец выговорил он. — Ты прав. Мы оба любим свой народ. Именно потому, что я люблю человеческую расу со всеми ее недостатками и всеобщей усредненностью, я сделал то, что был обязан сделать.

— Прости меня, — сказал Таллис с едва заметной ноткой горечи, — но я не совсем себе представляю, что же ты сделал. Затем его голос смягчился. — Подожди. Кажется, я знаю. Да, я понял.

— Ты думаешь, ты все понял? — глаза Макмейна сузились.

— Да. Я сказал, что я не психбольной, и то, что я на тебя разозлился, доказывает это. Ты честно сражался на стороне Керота, Себастиан, и, поступая так, ты уничтожил множество землян. Нелегко человеку так поступить, какие бы причины ни толкали его на это. И теперь, перед лицом смерти, начались угрызения совести. Я не совсем понимаю, как действует мозг землян, но я…

— Именно так, ты не понимаешь, — прервал его Макмейн. — Спасибо, что ты попробовал меня оправдать, Таллис, но, боюсь, что ты все-таки ошибаешься. Слушай же.

Мне надо было найти нечто такое, что вывело бы Землю из спячки. Я прекрасно понимал, что произойдет, когда Керот победит. Вы бы поработили нас всех до единого. Очутившись на Кероте, я только убедился в этом. Поэтому я отправил на Землю послание, которое разбудило их, пока еще не было поздно. Как только они осознали, что им грозит, они отреагировали мгновенно, как и всегда поступали перед лицом опасности. Они стали бороться. Они освободили до сих пор скованный разум нескольких гениальных землян, дух борьбы охватил каждого обычного землянина. И они победили!

Таллис покачал головой.

— Ты ничего не отправлял, Себастиан. За тобой постоянно следили. Ты просто не мог отправить послание.

— Ты сам видел, как я послал его, — сказал Макмейн. — Так же как и все остальные офицеры флота. Хокотан помог мне отправить его — выполнил все мои приказания. Но именно потому, что вы не понимаете, как действует разум землян, вы не восприняли это как послание.

Таллис, как бы поступил твой народ, если бы враждебная сила, уже доказавшая, что может полностью уничтожить Керот, сделала бы с одной из ваших планет то же, что мы сделали с Миром Хьюстона?

— Если бы противник доказал нам, что может легко нас разбить, а затем повесить все население оказавшей сопротивление планеты? Мы бы воспользовались секретным оружием, как это сделала Земля.

— Нет, Таллис, нет. Именно здесь ты ошибаешься. У Земли не было нового оружия до этой бойни на Мире Хьюстона. Позволь мне задать тебе один вопрос: устроил бы кто-либо из керотийцев подобную бойню?

— Сомневаюсь, — медленно отозвался Таллис. — Убить такое множество потенциальных рабов было бы расточительно и дорого. Мы брйцы, а не мясники. Мы убиваем только когда это необходимо для победы; оставшиеся в живых враги расцениваются как законная собственность победителя.

— Точно. Пленные являются частью добычи, и было бы глупо наносить себе убытки. Я заметил это, читая ваши книги по истории. Я также заметил, что пленные признают право завоевателя поработить их, и на этом дело кончается. Так что, когда силы Земли захватят Керот, не думаю, что у них будет с вами много мороки.

— Если только они не поступят с нами, как мы с Миром Хьюстона, — заметил Таллис, — и докажут, что сопротивление бесполезно. Но я не понял, что с посланием. Что это за послание и как ты умудрился отправить его?

— Посланием была бойня на Мире Хьюстона, Таллис. Я даже сказал об этом штабу, когда предлагал эту меру. Я сказал, что подобный акт пробудит страх и ужас в умах землян. — Так и случилось, Таллис, именно так. Но этот ужас стал толчком, побудившим землян начать борьбу. Они были вынуждены осознать, что происходит. Если бы Керот просто захватывал планету за планетой, как и планировалось сначала, керотийцы победили бы. Население других планет полагало бы, что с ними ничего не случится. Так как они не признавали превосходства других, они были совершенно уверены, что их победить нельзя. Разумеется, могло случиться и так, что Земле не удалось одолеть Керот; но это только доказало бы что превосходства не существует.

Но гибель Мира Хьюстона заставила их содрогнуться. Так и должно было случиться. «Ад делает больше, чем Небо, чтобы пробудить в человеке страх Господа». Они не знали, что такое красота, но я показал им уродство; они не знали любви и дружбы, но я дал им ненависть и страх.

История Земли учит, что агрессоры, совершая чудовищные преступления, допускали большую ошибку. Военный клич бесчисленных войн заставил людей помнить преступления. Ничто так не поражает землянина, как жестокость, насилие, бессмысленные убийства. Я разжег этот огонь, Таллис. Это и стало моим посланием.

Таллис смотрел на него расширенными от ужаса глазами.

— Ты болен.

— Нет. Это сработало. За шесть месяцев они смогли создать нечто такое, что позволило им стереть проклятых керотийцев с небес. Не знаю, каким стало теперь общество на Земле. Я никогда этого не узнаю. Но я по крайней мере понял, что человеку опять позволили думать. И я знаю, что они выживут.

Неожиданно он осознал, что прошло довольно много времени. Он не мог больше позволить себе заниматься пустыми разговорами. Вокруг по-прежнему сновали патрульные корабли землян в поисках остатков керотийского флота, которые могли прятаться в безмолвии космоса, не включая двигателей.

— Мне еще кое-что осталось сделать, Таллис, — сказал он, медленно вставая. — Тебе хотелось бы узнать что-нибудь еще?

Таллис слегка нахмурился, словно пытаясь что-то вспомнить, но затем закрыл глаза и расслабился.

— Нет, Себастиан, ничего. Делай то, что считаешь нужным.

— Таллис, — позвал Макмейн. Таллис не открыл глаза, и Макмейн этому даже обрадовался. — Таллис, я хотел бы, чтобы ты знал, что за всю мою жизнь ты был единственным моим другом.

Ярко-зеленые глаза остались закрытыми.

— Может быть, и так. Да, Себастиан, я надеюсь, что ты искренне в это веришь.

— Верю, — сказал Макмейн и выстрелил керотиицу прямо в голову.

Конец и эпилог

— Постойте! — раздался оглушительный голос из громкоговорителей всех шести земных кораблей, которые искали остатки керотийского флота- Остановитесь! Не обстреливайте этот корабль! Я лично оторву голову любому, кто нанесет вред этому кораблю!

На пяти кораблях командиры тут же отключили оборудование, которое могло превратить в пыль вражеское судно. На шестом майор Торнтон, командующий эскадрой, рычал в микрофон. Его голос слегка дрожал, когда он продолжил:

— Вы чуть не попали в него! Еще секунда, и мы бы потеряли этот корабль!

Восточные черты лица капитана Веренски выражали то ли испуг, то ли удивление.

— Я не старался уничтожить его. Вы схватили микрофон, как будто вас что-то укусило. Я думал, это всего лишь брошенный корабль. После взрыва он получил такое страшное ускорение, что там никто не может остаться в живых. Должно быть, у них была причина использовать ядерный заряд вместо антиускорительных полей. Что заставляет вас думать, что он уже не опасен?

— Я и не говорю, что он не опасен, — рявкнул майор. — Возможно, он очень даже опасен. Но если мы сможем, мы должны захватить его. Посмотрите! — Он ткнул пальцем в изображение на экране.

Теперь корабль не вращался и не кувыркался.

Через пятнадцать минут ускорения его ядерные снаряды взорвались, и теперь он двигался спокойно, с постоянной скоростью и казался не более опасным, чем искореженная консервная банка.

— Я ничего не вижу, — отозвался капитан Веренски.

— На этой стороне у него керотийские символы. Небный неголосовой согласный, окруженный…

— Я не читаю по-керотийски, майор, — произнес капитан. — Я-- Он вдруг моргнул и воскликнул: — «Шудос»!

— Вот именно. «Шудос» с Керота. Флагманский корабль керотийского флота.

И в глазах майора, и в глазах капитана внезапно вспыхнула ненависть.

— Даже если его вооружение все еще функционирует, мы должны попытаться, — заявил майор Торнтон. — Если же все они погибли, мы должны постараться извлечь тело Мясника. — Он снова взялся за микрофон.

— Эскадра, внимание! Слушайте внимательно и не суйте свои руки, куда не положено. Корабль перед нами — «Шудос». Корабль Мясника. Это десятиместное судно, самое большее на нем может быть тридцать человек, если их там упаковать, как ^сельдь в бочке. Я не представляю, чтобы кто-нибудь там уцелел после такого ускорения от взрыва ядерных снарядов, но помните, что они не имеют ни малейшего понятия о том, как действуют наши контрактивные генераторы, которые подавляют их локаторы. Помните, что сказал доктор Пендрик: «Ни один человек не может превосходить другого во всем. Каждый человек в чем-то имеет превосходство над другим». У нас может быть контрактивный генератор, но и у них может быть нечто, о чем мы не догадываемся. Так что будьте начеку.

Я намерен высадиться на этот корабль с отрядом. За Мясника назначена награда, и она будет пропорционально разделена между всеми участниками вылазки. Доли будут достаточно большими, к тому же мы все получим благодарности, если сумеем захватить его.

Мне нужно по десять человек с каждого корабля. Я не вызываю добровольцев; я хочу, чтобы командиры кораблей отобрали людей, которые будут готовы сложить свои головы в случае необходимости. Но я не хочу, чтобы кто-нибудь запаниковал и открыл стрельбу, когда надо раскинуть мозгами. Мне не нужны те, у кого были родственники на Мире Хьюстона. Простите, но я не могу позволить просто сводить счеты.

Сейчас мы в тысяче миль от «Шудоса»; осторожно приближайтесь к нему на расстояние в сотню ярдов. Десантные отряды должны быть готовы к высадке, когда мы подойдем вплотную. Останавливаемся в ста ярдах и высаживаемся на корпус. Затем получите дальнейшие указания.

Вот еще что. Не думаю, что его антиускорительные генераторы действуют, принимая во внимание повреждения корпуса, но мы не знаем этого наверняка. Если они вдруг включат свои антиускорители, корабль должен быть уничтожен — без учета того, кто будет в это время на борту. Лучше пусть погибнут шестьдесят человек, чем позволить Мяснику ускользнуть. А теперь — выполняйте.

Полчаса спустя майор Торнтон стоял на корпусе «Шудоса» в окружении шестидесяти десантников.

— Что-нибудь видно через окна? — спросил он. Несколько человек приникли к стеклам видоискателями, подсвечивая себе фонариками.

— В живых — никого, — заявил сержант, и все остальные подтвердили его слова.

— Просто какое-то месиво, — добавил другой сержант. — Это ускорение размазало их по полу. Зачем только они взорвали снаряды?

— Давайте войдем и посмотрим, — приказал майор Торнтон.

Внешняя дверь воздушного шлюза была закрыта, но не заперта. Она легко открылась, и они получили доступ к внутренней двери. Десять человек последовало за майором, остальные остались снаружи, получив приказ стрелять сквозь корпус, если случится что-либо непредвиденное.

Если кто-то остался в живых, сказал майор, — мы не должны допустить, чтобы они задохнулись от утечки воздуха. Сержант, включите систему воздушного циркулирования.

Они оказались в герметичной комнате, рассчитанной на десять человек. В ней было достаточно места, чтобы весь экипаж мог здесь разместиться.

Когда отворилась внутренняя дверь, они осторожно проникли внутрь. Тут же выяснилось, что в предосторожностях не было необходимости. На борту не было ни одной живой души.

— Три офицера убиты выстрелом в голову, — доложил сержант. — У одного из них свернута шея, но это и неудивительно после такого ускорения. Экипаж в машинном отделении — пять человек. Все вдребезги, но думаю, что они погибли от радиации, потому что защитная крышка с одного из реакторов снесена взрывом, который и пробил корпус корабля.

— Девять трупов, — задумчиво произнес майор. — Все керотийцы. И все они погибли скорее всего до ускорения. Продолжайте поиски, сержант. Мы должны обнаружить десятого человека.

Следующие двадцать минут они потратили на поиски, которые не принесли результата.

— На борту нет земной пищи, — отметил майор. — Одного скафандра не хватает. Отсутствует ручное оружие. Пропали два ранца для выживания и две аптечки. И самое главное — отсутствует связной катер. — Майор закусил нижнюю губу, затем продолжил: — Внешняя дверь герметичной комнаты осталась незаперта. Трое керотийцев убиты — после взрыва, уничтожившего антиускоригель, но до того, как были взорваны ядерные заряды. — Он посмотрел на сержанта. — Как вы думаете, что здесь случилось?

— Он удрал — угрюмо произнес толстый сержант. — Забрал катер и улизнул.

— Значит, он установил на антиакселераторе таймер? Для чего же он создал это сверхускорение?

— Чтобы отвлечь нас, сэр, я бы так сказал. Пока мы здесь копаемся, он преспокойненько скрылся.

— Он, конечно, мог так поступить, — задумчиво произнес майор. — Он мог удрать на одноместном катере. Наши новые радары пока еще не совершенны. Но…

В этот момент к нему подбежал один из солдат.

— Посмотрите, сэр! Я нашел это в кармане морковно-кожего, который лежит там связанный! — В руках он держал листок бумаги.

Майор взял его, прочитал вначале про себя, затем вслух.

«Приветствую вас, братья-земляне!

Когда вы будете читать мое письмо, я уже буду в безопасности, и не в вашей власти будет поймать меня и наказать. Но не думайте, что вам больше ничего не угрожает с моей стороны. В галактике есть и другие разумные расы, и я не замедлю явиться с ними. Вы еще услышите обо мне.

С любовью — Себастиан Макмейн»

Последовало гробовое молчание.

— Он-таки умудрился скрыться! — наконец прохрипел сержант.

— Возможно, — сказал майор. — Но все это не имеет смысла. — Голос его звучал взволнованно. — Посмотрите! Во-первых, нам неизвестно, что связной катер вообще был на борту. Они во что бы то ни стало пытались связаться с Керотом; разве смогли бы они приберечь катер? А к чему вся эта похвальба? Вы думаете, у него был катер? Зачем он привлек наше внимание таким сильным взрывом? Только потому, что он хотел чтобы мы получили его письмо?

— А вы как думаете, что произошло, сэр? — спросил сержант.

— Не думаю, что у него был катер. Будь так, он был бы заинтересован в том, чтобы мы считали его погибшим и не крутились поблизости. Полагаю, что он установил на корабле таймер, собрал все свои припасы, а затем дождался, когда ядерный взрыв превратит его в плазму. Наверное, он был тяжело ранен и не хотел, чтобы мы убедились в том. что он проиграл. Поэтому мы никогда не найдем его.

На лицах окружавших его людей было написано недоверие.

— Зачем же ему так поступать, сэр? — поинтересовался сержант.

— Затем, что пока мы не знаем ничего наверняка, мысль об этом не будет давать нам покоя. Он станет как бы Гитлером или Джеком-Потрошителем. Он будет постоянной бессмертной угрозой, а не просто мертвым негодяем, которого легко забыть.

— Может, вы и правы, сэр, — произнес сержант, но голос его звучал неубедительно. — Нам все-таки лучше прочесать эту территорию и держать радары наготове. Мы узнаем, что он имел в виду, когда схватим его.

— А если мы не схватим его, — мягко сказал майор, — мы никогда этого не узнаем. В этом-то вся прелесть, сержант. Если мы не найдем его, значит, он победил. По-своему, дьявольски хитроумно, но победил.

— Если же мы его не обнаружим, — бесстрастно заметил сержант, — нам следует держать ухо востро, когда мы встретим представителей еще одной разумной расы. Может случиться, что он встретит их первым.

— Возможно, — очень мягко отозвался майор. — это именно то, чего он и добивался. Хотел бы я знать зачем.

© Перевод на русский язык. Е. А. Коваленко, 1993