Дэвид Линдсей

Путешествие к Арктуру

1. СЕАНС

Мартовским вечером, в восемь часов, Бэкхаус, медиум – быстро восходящая звезда в мире парапсихологов – был препровожден в кабинет в Проленде, Хэмпстедской резиденции Монтегю Фаулла. Комната была освещена лишь светом пылающего камина. Хозяин взглянул на него с вялым любопытством, встал, и они обменялись традиционными приветствиями. Указав гостю на кресло перед камином, южноафриканский коммерсант вновь опустился в свое. Включили электрическое освещение. Похоже, рельефные, правильные черты лица Фаулла, его кожа с металлическим отливом и общая атмосфера скучающего безразличия не произвели особого впечатления на медиума, привыкшего оценивать людей с особой точки зрения. В Бэкхаусе, напротив, была какая-то новизна для коммерсанта. И, спокойно разглядывая его сквозь полуприкрытые веки и дым своей сигары, он удивлялся, каким образом этот маленький плотный человек с остроконечной бородкой ухитряется сохранять такой свежий и здоровый вид, несмотря на патологическую природу своей профессии.

– Вы курите? – растягивая слова, спросил Фаулл, как бы завязывая беседу. – Нет? Тогда, может быть, выпьете?

– Не сейчас, спасибо.

Наступила пауза.

– Все в порядке? Материализация состоится?

– Не вижу причин сомневаться в этом.

– Это хорошо, я не хотел бы, чтобы мои гости были разочарованы. Я уже выписал вам чек, он у меня в кармане.

– Это можно и потом.

– По-моему, было назначено на девять.

– Я полагаю, да.

Разговор не клеился. Фаулл с равнодушным видом развалился в кресле.

– Не хотите ли узнать о моих приготовлениях?

– Не думаю, что нужны какие-то приготовления, разве что стулья для ваших гостей.

– Я имею в виду убранство комнаты для сеанса, музыку и все такое.

Бэкхаус пристально посмотрел на хозяина:

– Но это не театральное представление.

– Правильно. Видимо, я должен объяснить… Будут присутствовать дамы, а дамы, вы знаете, склонны к эстетике.

– В таком случае, у меня нет возражений. Надеюсь только, что они насладятся представлением до конца.

Говорил он довольно сухо.

– Ну тогда все в порядке, – сказал Фаулл. Он разжег сигару, встал и налил себе виски.

– Вы пойдете взглянуть на комнату?

– Нет, спасибо. Предпочитаю не заходить туда раньше времени.

– Тогда пойдемте, я познакомлю вас с моей сестрой, миссис Джеймсон, она в гостиной. Она иногда оказывает мне любезность и выступает в роли хозяйки, поскольку я не женат.

– С удовольствием, – холодно сказал Бэкхаус.

Они застали леди одну, сидящую с грустным видом у открытого рояля. Она играла Скрябина и еще находилась под впечатлением музыки. Медиум обратил внимание на ее тонкие строгие патрицианские черты и фарфоровые руки и удивился, что у Фаулла такая сестра. Она встретила его смело, мелькнула лишь тень волнения. Он привык к такому приему со стороны женщин и прекрасно знал, как с ними обходиться.

– Что меня удивляет, – произнесла она почти шепотом после десяти минут изящной бессодержательной беседы, – так это не столько появление само по себе – хотя это вне сомнения будет поразительно, сколько ваша уверенность, что оно произойдет. Скажите, на чем основывается эта уверенность?

– Я сплю с открытыми глазами, – ответил он, оглядываясь на дверь, – а другие видят мои сны. Вот и все.

– Но это великолепно, – произнесла миссис Джеймсон и улыбнулась с несколько отсутствующим видом, так как только что вошел первый гость.

Это был Кент-Смит, бывший мировой судья, знаменитый своим грубым судейским юмором, который, однако, у него хватало ума не переносить в личную жизнь. Хотя ему было уже далеко за семьдесят, глаза его еще удивительно блестели. Проявив стариковское умение выбирать, он немедленно разместился в самом удобном из многих удобных кресел.

– Итак, нас сегодня ожидают чудеса?

– Свежий материал для вашей автобиографии, – заметил Фаулл.

– А, не нужно упоминать мою неудачную книгу. Старый чиновник просто развлекается на пенсии, мистер Бэкхаус. У вас нет причин для беспокойства – я прошел школу осмотрительности.

– Я не беспокоюсь. Нет абсолютно никаких возражений против того, чтобы вы опубликовали все, что захотите.

– Вы чрезвычайно любезны, – сказал старик с хитрой улыбкой.

– Трент сегодня не придет, – заметила миссис Джеймсон, бросив на брата странный взгляд.

– Я и не думал, что он придет. Его это не интересует.

– Понимаете ли, – продолжала она, обращаясь к судье, – мы все должны быть признательны миссис Трент.

– Она просто великолепно убрала старую гостиную наверху и обеспечила услуги чудного маленького оркестра.

– Ну просто римское великолепие.

– Бэкхаус считает, что к духам нужно относиться с большим почтением, – рассмеялся Фаулл.

– Конечно, мистер Бэкхаус, поэтическая обстановка…

– Прошу прощения. Я простой человек и всегда предпочитаю сводить все к элементарной простоте. Я не возражаю, а просто высказываю свое мнение. Природа это одно, а искусство – другое.

– А я не согласен с вами, – сказал бывший судья. – Подобное событие должно быть обставлено просто, чтобы устранить возможность жульничества. Извините за прямоту, мистер Бэкхаус.

– Мы будем сидеть при полном свете, – ответил Бэкхаус, – и всем будет предоставлена возможность осмотреть комнату. Я также попрошу вас подвергнуть меня личному досмотру.

Наступила неловкая тишина. Ее нарушило прибытие еще двух гостей, вошедших вместе. Это были Прайор, процветающий импортер кофе из Сити, и Ланг, биржевой маклер, хорошо известный в своем кругу как иллюзионист-любитель. С последним Бэкхаус был немного знаком. Прайор, наполнивший комнату легким ароматом вина и табачного дыма, попытался внести в происходящее атмосферу веселости. Однако, обнаружив, что его усилий никто не поддерживает, он вскоре затих и принялся разглядывать акварели на стенах. Высокий, худой, лысеющий Ланг говорил мало, но во все глаза смотрел на Бэкхауса.

Принесли кофе, ликеры, сигареты. Все воздали им должное, кроме Ланга и медиума. Тут провозгласили о прибытии профессора Халберта. Он был видным психологом, писал и давал лекции по вопросам преступности, психических заболеваний, гениальности и так далее, рассматриваемым с точки зрения психологии. Его присутствие на такой встрече несколько озадачило остальных гостей, и все почувствовали, что происходящее немедленно обрело дополнительную торжественность. Он был невысок, невзрачен, с мягкими манерами, но он был, по-видимому, самым неподатливым и упрямым из всей разношерстной компании. Не обращая на медиума абсолютно никакого внимания, он сразу подсел к Кент-Смиту и начал обмениваться с ним замечаниями.

Через несколько минут после назначенного часа без всякого объявления вошла миссис Трент. Это была женщина лет двадцати восьми. У нее было белое, скромное, как у святой, лицо, гладкие черные волосы и такие малиновые и полные губы, что казалось, они переполнены кровью. Ее высокая изящная фигура была подчеркнута чрезвычайно дорогим нарядом. Она кивнула остальным собравшимся и украдкой взглянула на Фаулла, улыбнувшись ему. Тот странно посмотрел на нее, и Бэкхаус, от внимания которого не ускользнуло ничто, увидел в самодовольстве, мелькнувшем в глазах, затаившегося варвара. Она отказалась от напитков, и Фаулл предложил, поскольку все уже собрались, перейти в верхнюю гостиную.

Миссис Трент подняла тонкую ладонь.

– Монтегю, ты дал мне карт-бланш или нет?

– Конечно, да, – со смехом сказал Фаулл. – Но в чем дело?

– Возможно, это несколько бесцеремонно. Не знаю. Я пригласила присоединиться к нам двух друзей. Нет, их никто не знает… Это два самых необычных человека, которых вы когда-либо видели. И я уверена – медиумы.

– Звучит весьма таинственно. Кто же они?

– Вы нас заинтриговали, назовите, по крайней мере, их имена, – вставила миссис Джеймсон.

– Одного зовут Маскалл, а другого – Найтспор. Это практически все, что я о них знаю, так что не нужно меня больше ни о чем спрашивать.

– Но где вы их подцепили? Где-то же вы должны были их подцепить?

– Это просто перекрестный допрос. Я что, погрешила против приличий? Клянусь, я больше не скажу о них ни слова. Они сейчас будут здесь, и я предоставлю их вам.

– Я их не знаю, – сказал Фаулл, – и похоже, никто не знает, но, разумеется, мы все будем им рады… Нам подождать, или как?

– Я сказала, в девять, а уже полдесятого. Вполне возможно, они и вовсе не появятся… В любом случае, не ждите.

– Я бы предпочел начать немедленно, – сказал Блэкхаус.

Гостиная – высокая комната, сорока футов в длину и двадцати в ширину – была по такому случаю разделена на две равные части тяжелым занавесом, натянутым посредине.

Дальний конец, таким образом, был закрыт. Ближайшая половина, благодаря расставленным полукругом креслам, превратилась в зрительный зал. Другой мебели не было. Посреди стены, между спинками кресел и дверью, пылал большой камин. Электрические бра ярко освещали помещение. Пол был покрыт роскошным ковром.

Рассадив гостей по местам, Фаулл подошел к занавесу и отдернул его. Взору предстала точная, или почти точная, копия сцены в храме из спектакля «Волшебная флейта» в театре Друри-Лейн: мрачная массивная архитектура, яркое небо, на фоне которого вырисовывалась гигантская сидящая статуя фараона. У пьедестала статуи находилось деревянное ложе с фантастической резьбой. Возле занавеса стояло простое дубовое кресло для медиума, развернутое под углом к аудитории. У многих присутствующих в душе возникло ощущение, что декорация совершенно не соответствует случаю и отдает неприятной нарочитостью. Особенно Бэкхаус был, казалось, выбит из колеи. Однако посыпался град обычных комплиментов в адрес миссис Трент, придумавшей такой замечательный театр. Фаулл пригласил своих друзей подойти ближе и обследовать помещение так тщательно, как они того пожелают. Лишь Прайор и Ланг приняли это предложение. Первый бродил среди картонных декораций, насвистывая под нос и постукивая по ним время от времени костяшками пальцев. Ланг, находившийся в своей стихии, – не обращая внимания на остальных, приступил к самостоятельному терпеливому поиску скрытых приспособлений. Фаулл и миссис Трент стояли в углу храма, переговариваясь вполголоса, а миссис Джеймсон, делая вид, что занимает беседой Бэкхауса, следила за ними, как умеет следить лишь глубоко заинтересованная женщина.

Лангу, к его неудовольствию, не удалось найти ничего, внушающего подозрения, и медиум попросил, чтобы осмотрели его платье.

– Все эти предосторожности совершенно излишни и не относятся к делу, в чем вы сами вскоре убедитесь. Однако моя репутация требует, чтобы другие люди, не присутствующие здесь, не могли потом сказать, что это было надувательство.

Неприятная миссия исследовать карманы и рукава вновь выпала Лангу. Через несколько минут он выразил свое удовлетворение тем, что Бэкхаус не располагал ничем механическим. Гости вновь расселись. Фаулл велел принести еще два кресла для друзей миссис Трент, которые, однако, еще не прибыли. Затем он нажал на кнопку электрического звонка и уселся на свое место.

По этому сигналу начал играть скрытый от глаз оркестр. Удивленный шепот пронесся среди зрителей, когда, без всякого предупреждения, в воздухе задрожала прекрасная и торжественная мелодия музыки Моцарта к сцене в храме. Все замерли в ожидании, и несмотря на бледность и спокойствие миссис Трент, было видно, что она глубоко тронута. Было очевидно, что с эстетической точки зрения она пока что была самой значительной личностью среди присутствующих. Фаулл, развалившись, как обычно, наблюдал за ней, опустив голову на грудь.

Бэкхаус встал, положил руки на спинку кресла и заговорил. Тут же музыка стихла до пианиссимо и оставалась такой, пока он стоял.

– Леди и джентльмены, сейчас вы станете свидетелями материализации. Это означает, что вы увидите, как в пространстве появится нечто, чего там ранее не было. Сначала оно появится в парообразном виде, но затем это будет твердое тело, которое любой из присутствующих может ощутить и потрогать – и например, обменяться с ним рукопожатием. Ибо это тело будет иметь вид человека. Это будет настоящий мужчина или женщина – кто именно, сказать не могу – но мужчина или женщина, появившиеся неизвестно откуда. Однако если вы потребуете от меня объяснений по поводу происхождения этой материализованной фигуры – каково ее происхождение, откуда берутся атомы и молекулы, составляющие ее ткани, я не в состоянии удовлетворить ваше любопытство. Я сейчас воспроизведу этот феномен, если впоследствии кто-нибудь сможет мне его объяснить, я буду очень благодарен… Вот все, что я могу сказать.

Он вновь сел, вполоборота к зрителям, и на секунду замер, прежде чем приступить к своему делу.

И в эту самую минуту слуга распахнул дверь и провозгласил негромким, но внятным голосом:

– Мистер Маскалл, мистер Найтспор.

Все обернулись. Фаулл поднялся, чтобы приветствовать опоздавших. Бэкхаус тоже встал и смотрел на них тяжелым взглядом.

Два незнакомца остались стоять у тихо закрывшейся за ними двери. Казалось, они ждали, пока стихнет легкое оживление, вызванное их появлением, прежде чем двинуться дальше. Маскалл производил впечатление великана, но был более широкого и крепкого сложения, чем большинство высоких людей. Черты лица его, обрамленного окладистой бородой, были крупными, массивными и грубыми, как будто вырезанными из дерева, но в маленьких черных глазах вспыхивали огоньки дерзости и ума. Короткие черные волосы торчали ежиком. Найтспор был среднего роста, но выглядел таким жестким и суровым, что казалось, он начисто лишен всех человеческих чувств и слабостей. При взгляде на его выбритое лицо казалось, что его терзает сильнейшая духовная жажда, взор его был безумным и обращенным вдаль. Оба мужчины были одеты в твидовые костюмы.

И прежде чем кто-либо проронил слово, громкий жуткий грохот рушащейся каменной кладки заставил собравшихся в ужасе вскочить из своих кресел. Казалось, будто обвалилась вся верхняя часть здания. Фаулл кинулся к двери и крикнул слугу, чтобы тот объяснил, что происходит. Вопрос пришлось повторить дважды, прежде чем тот понял, что от него хотят. Он сказал, что ничего не слышал. Подчиняясь приказу хозяина, он отправился наверх. Однако там все было в порядке, и прислуга тоже ничего не слышала.

Тем временем Бэкхаус, практически единственный из собравшихся сохранивший хладнокровие, направился прямо к Найтспору, который стоял, покусывая ногти.

– Может быть, вы можете это объяснить, сэр?

– Это было сверхъестественное явление, – резко, вполголоса ответил Найтспор и отвернулся от собеседника.

– Я так и подумал. Это известный феномен, но мне не доводилось слышать его таким громким.

Затем он обошел гостей, успокаивая их. Понемногу они пришли в себя, но было заметно, что их первоначальный легкий добродушный интерес к происходящему сменился напряженной настороженностью. Маскалл и Найтспор заняли отведенные им места. Миссис Трент по-прежнему украдкой бросала на них беспокойные взгляды. В течение всего инцидента продолжал звучать гимн Моцарта. Оркестр тоже ничего не слышал.

Бэкхаус наконец приступил к своему делу. Оно было ему знакомо, и он не тревожился за результат. Вызвать материализацию простым усилием воли или развитием каких-либо способностей было невозможно; в противном случае то, чем занимался он, могли бы делать многие. Он был феноменален по натуре – стена, разделяющая его и духовный мир была разрушена во многих местах. Через бреши в его сознании обитатели неведомого, по его зову, робко и с ужасом проходили на время в материальную многоцветную вселенную… Он не мог сказать, как это происходит. Такой опыт не проходил бесследно для тела, и множество подобных усилий вели к безумию и ранней смерти. Поэтому манеры Бэкхауса были суровыми и грубыми. Вульгарная бестактная подозрительность одних свидетелей и легкомысленное эстетство других были в равной мере неприятны его решительному сдержанному сердцу; но он должен был жить, и чтобы зарабатывать на жизнь, ему приходилось со всем этим мириться.

Он сел лицом к деревянному ложу. Глаза его оставались открытыми, но, казалось, смотрели внутрь. Щеки его побледнели, и он заметно похудел. Зрители почти перестали дышать. Более чувствительные начали ощущать или воображать странные привидения повсюду вокруг. Глаза Маскалла сверкали в предвкушении зрелища, брови его двигались вверх-вниз, но Найтспор выглядел скучающим.

Через десять долгих минут стало видно, что пьедестал статуи начал слегка расплываться, будто снизу поднимался какой-то заслоняющий его туман. Этот туман постепенно сгустился в видимое облако, клубящееся со всех сторон и постоянно меняющее форму. Профессор привстал, одной рукой придерживая очки на переносице.

Постепенно, шаг за шагом, облако приняло размеры и приблизительные очертания взрослого человеческого тела, хотя все еще было неясно и размыто. Оно легко парило в воздухе, в футе, или около того, над ложем. Бэкхаус выглядел изможденным и сам походил на привидение. Миссис Джеймсон в своем кресле тихо лишилась чувств, но этого никто не заметил, и она вскоре пришла в себя. Призрак теперь опустился на ложе и в этот момент, казалось, вдруг потемнел, стал материальным и похожим на человека. Многие из гостей были так же бледны, как и сам медиум, но Фаулл сохранил свое стоическое равнодушие и время от времени поглядывал на миссис Трент. Она, не отрываясь, глядела прямо на ложе и беспрестанно вертела между пальцев кружевной платочек. Музыка продолжала играть.

К этому времени фигура, несомненно, представляла собой лежащего человека. Лицо его приобрело отчетливость. Тело было покрыто чем-то вроде савана, но черты лица принадлежали юноше. Одна гладкая рука спадала, почти касаясь пола, белая и недвижная. Те из компании, кто был послабее духом, глядели на это зрелище со смертельным ужасом, остальные были серьезны и растерянны. Видение человека было «мертвым», но почему-то производило впечатление не смерти, следующей за жизнью, а смерти, предшествующей жизни. Все чувствовали, что он может сесть в любой момент.

– Прекратите эту музыку! – пробормотал Бэкхаус, шатаясь, встал с кресла и повернулся лицом к публике. Фаулл коснулся звонка. Прозвучало еще несколько аккордов, затем воцарилась полная тишина.

– Кто хочет, может подойти к кушетке, – с трудом выговорил Бэкхаус.

Ланг тут же приблизился и с благоговейным страхом уставился на сверхъестественного юношу.

– Если угодно, можете потрогать, – сказал медиум.

Но Ланг не рискнул, как не рискнул и никто из остальных, один за другим на цыпочках подошедших к кушетке – пока очередь не дошла до Фаулла. Он посмотрел прямо в глаза миссис Трент, которой это зрелище, казалось, внушало страх и отвращение, а затем не только коснулся призрака, но вдруг схватил свисавшую руку и с силой стиснул. Миссис Трент негромко вскрикнула. Призрачный гость открыл глаза, странно посмотрел на Фаулла и сел на кушетке. На устах его заиграла загадочная улыбка. Фаулл взглянул на свою руку; ощущение сильного удовольствия прошло по его телу. Маскалл подхватил миссис Джеймсон: ее поразил очередной приступ дурноты. Подбежала миссис Трент и вывела ее из комнаты. Ни та, ни другая не вернулись.

Фантом уже стоял, оглядываясь вокруг с той же странной улыбкой. Прайору стало плохо, и он вышел. Остальные мужчины более-менее держались вместе, ища человеческого общества, лишь Найтспор расхаживал взад-вперед, как человек, изнывающий от скуки и нетерпения, а Маскалл пытался расспросить юношу. Призрак внимательно смотрел на него с недоуменным выражением лица, но не отвечал. Бэкхаус сидел в стороне, закрыв лицо руками.

И в этот момент дверь с силой распахнулась, и без всякого объявления в комнату на несколько ярдов вприпрыжку влетел незнакомец и остановился. Никто из друзей Фаулла никогда раньше его не видел. Это был полный невысокий человек с на удивление хорошо развитой мускулатурой и слишком большой головой по сравнению с телом. Его безбородое лицо выражало на первый взгляд смесь проницательности, жестокости и насмешки.

– Эгей, джентльмены! – громко вскричал он. Голос его был пронзительным и странным образом неприятным для слуха. – Итак, у нас тут маленький посетитель.

Найтспор повернулся спиной, но все остальные изумленно уставились на незваного гостя. Он сделал еще несколько шагов и очутился у самого импровизированного театра.

– Могу я осведомиться, сэр, чему я обязан честью принимать вас у себя? – угрюмо спросил Фаулл. Он подумал, что вечер идет не так гладко, как он ожидал.

Незнакомец мгновение оглядывал его, а затем разразился громким раскатистым смехом. Он игриво хлопнул Фаулла по спине – но удар этот был весьма сильным, его жертва отшатнулась к стене и не сразу смогла восстановить равновесие.

– Добрый вечер, хозяин!

– И тебе тоже добрый вечер, приятель! – продолжал он, обращаясь к сверхъестественному юноше, который тем временем начал бродить по комнате, явно не сознавая, где находится. – Думаю, мне доводилось видеть кое-кого очень похожего на тебя.

Ответа не последовало.

Незваный гость придвинул свою голову к самому лицу фантома.

– Как ты знаешь, у тебя здесь права нет.

Фигура посмотрела на него с улыбкой, полной значения, которого, однако, никто понять не мог.

– Остерегайся того, что делаешь, – торопливо сказал Бэкхаус.

– В чем дело, привратник духов?

– Я не знаю, кто вы, но если вы к ЭТОМУ примените физическое насилие, что вы, похоже, намереваетесь сделать, последствия могут оказаться весьма неприятными.

– А без приятности наш вечер будет испорчен, не так ли, мой маленький корректный друг?

Насмешка покинула его лицо, как солнечный свет покидает землю, и оно стало жестким и каменным. И прежде, чем кто-либо понял, что он делает, он вцепился волосатыми руками в мягкую белую шею материализованной фигуры и в два приема повернул ее на полный оборот. Раздался слабый странный вскрик, и тело рухнуло на пол. Лицо было обращено вверх. Гости с невыразимым потрясением наблюдали, как загадочная, но очаровательная улыбка сменилась вульгарной, отвратительной, скотской ухмылкой, отбросившей в каждое сердце тень моральной мерзости. Эта трансформация сопровождалась тошнотворным зловонием кладбища.

Черты лица быстро расплылись, тело потеряло четкость, переходя из материального состояния в призрачное, и не прошло и двух минут, как призрак совершенно исчез.

Коротышка-незнакомец повернулся и рассмеялся в лицо собравшимся долгим громким смехом, не похожим ни на что в природе.

Профессор возбужденно вполголоса что-то говорил Кент-Смиту. Фаулл поманил Бэкхауса за кулисы декораций и, не говоря ни слова, вручил ему чек. Медиум сунул чек в карман, застегнул пиджак и вышел из комнаты. Ланг последовал за ним, чтобы выпить рюмочку.

Незнакомец подвинул свое лицо вплотную к лицу Маскалла.

– Ну, великан, что ты обо всем этом думаешь? Не хотелось бы тебе увидеть страну, где плоды такого рода растут вовсю?

– Какого рода плоды?

– Этот экземпляр крыжовника.[1]

Маскалл отмахнулся от него своей огромной лапой.

– Кто вы и как сюда попали?

– Позови своего друга. Возможно, он меня узнает.

Найтспор придвинул кресло к камину и смотрел на тлеющие угольки с застывшим фанатичным выражением.

– Если я нужен Крэгу, пусть он подойдет ко мне, – сказал он своим странным голосом.

– Ты видишь, он меня знает, – заявил Крэг с насмешливым видом. Подойдя к Найтспору, он положил руку на спинку его кресла.

– Все та же прежняя гложущая жажда?

– Что происходит на этот раз? – презрительно осведомился Найтспор, не меняя позы.

– Суртур исчез, и мы должны следовать за ним.

– Откуда вы двое знаете друг друга и о ком вы говорите? – спросил Маскалл, в растерянности переводя взгляд с одного на другого.

– У Крэга для нас есть кое-что. Выйдем отсюда, – ответил Найтспор. Он встал и бросил взгляд через плечо. Маскалл проследил за его взглядом и увидел, что немногие оставшиеся в комнате внимательно следят за небольшой компанией.

2. НА УЛИЦЕ

Три человека стояли на улице перед домом. Ночь была чуть морозной, но очень ясной, дул восточный ветер. От огромного количества сияющих звезд небо казалось огромным манускриптом с иероглифическими знаками. Маскалл испытывал странное возбуждение; у него было чувство, что должно случиться нечто необычное.

– Что привело вас сегодня в этот дом, Крэг, и что заставило вас сделать то, что вы сделали?.. Как нам понимать это видение?

– На его лице, видимо, было выражение Кристалмена, – пробормотал Найтспор.

– Мы уже обсудили это, не так ли, Маскалл? Маскаллу не терпится увидеть этот редкий плод во всей красе.

Маскалл внимательно посмотрел на Крэга, пытаясь проанализировать свои чувства по отношению к нему. Его личность, несомненно, вызывала у Маскалла неприязнь, но одновременно с этой антипатией в его сердце была какая-то дикая жизненная энергия, которая некоторым странным образом была связана с Крэгом.

– Почему вы настаиваете на этом сравнении? – спросил он.

– Потому что оно уместно. Найтспор абсолютно прав. Это было лицо Кристалмена, и мы отправляемся в страну Кристалмена.

– И где эта таинственная страна?

– Торманс.

– Оригинальное название. Но где это?

Крэг усмехнулся, показывая в свете уличного фонаря свои желтые зубы.

– Это жилой пригород Арктура.

– О чем он говорит, Найтспор?.. Вы имеете в виду звезду с этим именем? – продолжал он, обращаясь к Крэгу.

– Которая в этот самый момент прямо перед тобой, – сказал Крэг, указывая толстым пальцем на самую яркую звезду в юго-восточной части неба. – Там ты видишь Арктур, а Торманс – его единственная населенная планета.

Маскалл посмотрел на большую мерцающую звезду и вновь перевел взгляд на Крэга. Затем он достал трубку и принялся ее набивать.

– Вы, должно быть, придумали новый вид юмора, Крэг.

– Я буду рад, если смогу тебя развлечь, Маскалл, хотя бы всего на несколько дней.

– Я хотел вас спросить – откуда вы знаете мое имя?

– Было бы странно, если бы я его не знал, учитывая, что я сюда явился только ради тебя. Между прочим, мы с Найтспором старые друзья.

Маскалл застыл, его спичка повисла в воздухе.

– Вы сюда явились ради меня?

– Конечно. Ради тебя и Найтспора. Мы трое будем товарищами в путешествии.

Маскалл наконец разжег свою трубку и несколько секунд холодно дымил ей.

– Извините, Крэг, но я вынужден предположить, что вы сошли с ума.

Крэг откинул голову и расхохотался скрежещущим смехом.

– Я сошел с ума, Найтспор?

– Суртур направился на Торманс? – Сдавленным голосом воскликнул Найтспор, не сводя глаз с лица Крэга.

– Да, и он требует, чтобы мы немедленно последовали за ним.

Сердце Маскалла начало странно биться. Весь разговор, казалось, происходил во сне.

– А с каких пор, Крэг, абсолютно незнакомый мне человек что-то от меня ТРЕБУЕТ… Кроме того, что это за личность?

– Шеф Крэга, – сказал Найтспор, отворачиваясь.

– Эта головоломка слишком сложна для меня. Сдаюсь.

– Ты ищешь тайн, – сказал Крэг, – и естественно, их находишь. Попробуй упростить свои представления, мой друг. Все это дело просто и серьезно.

Маскалл пристально смотрел на него и торопливо курил.

– А откуда ты взялся сейчас? – вдруг спросил Найтспор.

– Из старой лаборатории в Старкнессе… Ты слышал о знаменитой Старкнесской обсерватории, Маскалл?

– Нет. Где это?

– На северо-восточном побережье Шотландии. Там время от времени делаются занятные открытия.

– Например, как совершать путешествия к звездам. Итак, этот Суртур оказался астрономом. И вы, видимо, тоже?

Крэг вновь усмехнулся.

– Сколько времени тебе потребуется, чтобы привести в порядок свои дела? Когда ты будешь готов начать?

– Вы весьма заботливы, – расхохотался Маскалл. – Я уж начал бояться, что меня потащат отсюда прямо сейчас… Однако у меня нет ни жены, ни поместья, ни профессии, так что можно не тянуть… Каков предполагаемый маршрут?

– Ты счастливый человек. Смелое, отважное сердце, и никаких обязательств. – Черты лица Крэга вдруг стали серьезными и строгими. – Не будь глупцом, не отвергай дар судьбы. Отвергнутый дар не предлагается вновь.

– Крэг, – просто ответил Маскалл, засовывая трубку обратно в карман, – поставь себя на мое место. Даже если бы я изнывал от жажды приключений, как мог бы я воспринять всерьез такое безумное предложение, как это? Что я знаю о тебе, о твоем прошлом? Может, ты меня разыгрываешь, а может, ты сбежал из сумасшедшего дома – я ничего об этом не знаю. Если ты заявляешь, что ты необычный человек и тебе нужна моя помощь, ты должен представить мне доказательства.

– А какие доказательства ты счел бы достаточными, Маскалл?

Произнося эти слова, он схватил Маскалла за предплечье. Тут же острая леденящая боль пронзила тело великана-медиума – и в то же мгновение мозг его вспыхнул. Свет ворвался в него, как восход солнца. И он впервые спросил себя: вдруг эта фантастическая беседа каким-то образом касается реальных вещей?

– Послушай, Крэг, – произнес он неторопливо, и в сознании его начали проноситься в полном беспорядке странные образы и представления. – Ты говоришь о некоем путешествии. Что ж, если бы это путешествие было возможно, и мне представился бы случай его совершить, я хотел бы не вернуться никогда. За сутки на этой арктурианской планете я отдал бы жизнь. Вот мое отношение к этому путешествию… А теперь докажи мне, что все, о чем ты говоришь, не чушь. Предъяви свои верительные грамоты.

Все время, пока Маскалл говорил, Крэг не сводил с него глаз, и на его лице постепенно вновь появлялось насмешливое выражение.

– О, у тебя будут твои сутки, возможно и больше, но немногим больше. Ты отважный парень, Маскалл, но эта поездка окажется несколько напряженной, даже для тебя… Итак, как неверующие древности, ты хочешь знака с небес?

Маскалл нахмурился.

– Все это просто смехотворно. Наш мозг перевозбужден тем, что произошло ТАМ. Пойдемте по домам, утро вечера мудренее.

Крэг удержал его одной рукой, роясь в верхнем кармане. Наконец он выудил нечто, напоминающее небольшую складную лупу. Диаметр стекла не превышал двух дюймов.

– Сначала взгляни на Арктур через это, Маскалл. Возможно, это послужит предварительным знаком. К сожалению, это все, что я могу. Я не странствующий волшебник… Очень постарайся это не уронить. Эта штука немного тяжеловата.

Маскалл взял лупу в руку, с минуту боролся с ней, затем изумленно взглянул на Крэга. Этот небольшой предмет весил по меньшей мере двадцать фунтов, хотя был немногим больше, чем монета в одну крону.

– Что это за материал, Крэг?

– Посмотри сквозь нее, мой любезный друг. Я тебе для этого ее дал.

Маскалл с трудом поднял ее, направил в сторону мерцающего Арктура и устремил на звезду такой долгий взгляд, какой позволили мышцы руки, пытавшейся удержать лупу неподвижно. Он увидел следующее. Звезда, которая невооруженному глазу казалась одиночной желтой светящейся точкой, теперь явно разделилась на два ярких, но небольших солнца, большее из которых было по-прежнему желтым, в то время как его меньший сосед был изумительно голубым. Но это было не все. Вокруг желтого солнца явно вращался сравнительно небольшой и плохо различимый спутник, который, казалось, светился не собственным, а отраженным светом… Маскалл несколько раз опускал и поднимал руку. Вновь видел одно и то же зрелище, но больше ничего различить не мог. Наконец, не говоря ни слова, он вернул лупу Крэгу и стоял, покусывая нижнюю губу.

– Ты тоже взгляни, – проскрежетал Крэг, протягивая лупу Найтспору.

Найтспор повернулся спиной и принялся ходить взад-вперед. Крэг язвительно рассмеялся и засунул лупу обратно в карман.

– Ну, Маскалл, ты удовлетворен?

– Значит, Арктур – двойное солнце. А эта третья точка и есть планета Торманс?

– Наш будущий дом, Маскалл.

Маскалл продолжал обдумывать.

– Ты спрашиваешь, удовлетворен ли я? Я не знаю, Крэг. Это удивительно, вот и все, что я могу сказать. Но я удовлетворен в одном. Должно быть, в Старкнессе замечательные астрономы, и если ты пригласишь меня в свою обсерваторию, я непременно приеду.

– Я приглашаю тебя. Мы отправляемся туда.

– А ты, Найтспор? – спросил Маскалл.

– Это путешествие придется совершить, – ответил его друг невнятно, – хотя я не вижу, что из этого выйдет.

Крэг метнул на него пронизывающий взгляд.

– Чтобы взволновать Найтспора, нужно было бы организовать более удивительные приключения, чем это.

– И все же он отправляется.

– Но не по любви. Он отправляется просто, чтобы составить тебе компанию.

Маскалл вновь отыскал на юго-востоке большую яркую одинокую звезду, и сердце его, по мере того как он вглядывался в нее, переполнялось прекрасными и болезненными стремлениями, которым он, однако, не мог найти разумного объяснения. Он чувствовал, что его судьба каким-то образом связана с этим гигантским, безмерно далеким солнцем. И все же в душе он не осмеливался признать серьезность Крэга.

Глубоко погруженный в свои мысли, он выслушал прощальные фразы Крэга, и лишь по прошествии нескольких минут, оставшись наедине с Найтспором, он понял, что они касались таких прозаических вопросов, как маршрут поездки и расписание поездов.

– Крэг поедет с нами на север, Найтспор? Я не вполне понял.

– Нет, мы отправимся первыми, а он присоединится к нам в Старкнессе послезавтра вечером.

Маскалл стоял в задумчивости.

– Что я должен думать об этом человеке?

– К твоему сведению, – ответил Найтспор со скучающим видом, – мне неизвестны случаи, когда бы он лгал.

3. СТАРКНЕСС

Через два дня в два часа пополудни Маскалл и Найтспор прибыли в Старкнесскую обсерваторию, покрыв пешком семь миль от станции Хайллар. Пустынная заброшенная дорога большей частью шла вдоль края довольно высоких скал у берега Северного моря. Светило солнце, но из-за свежего восточного ветра воздух был холодным и соленым. Темно-зеленые волны пестрели белизной. В течение всего пути их сопровождали жалобные прекрасные крики чаек.

Обсерватория предстала перед их глазами, как маленькая изолированная колония, гнездившаяся на самом кончике суши; поблизости не было никакого жилья. Она состояла из трех строений: небольшого каменного жилого дома, приземистой мастерской и, примерно в двухстах ярдах дальше к северу, квадратной в плане башни, сложенной из гранита и возвышающейся на семьдесят футов. Дом и мастерскую разделял сильно замусоренный открытый двор. Оба строения окружала одиночная каменная стена, за исключением стороны, выходящей к морю, где сам дом образовывал продолжение скалы. Никто не вышел им навстречу. Все окна были закрыты, и Маскалл был готов поклясться, что все это хозяйство было заброшено и покинуто.

Он прошел в открытые ворота, Найтспор следовал за ним, и энергично постучал в дверь. Дверной молоток был покрыт толстым слоем пыли, и несомненно, им давно не пользовались. Он приложил ухо к двери, но не услышал в доме никакого движения. Он попробовал повернуть ручку; дверь была закрыта.

Они обошли дом в поисках другого входа, но эта дверь была единственной.

– Не очень многообещающе, – проворчал Маскалл. – Тут никого нет… Посмотри сарай, а я схожу к этой башне.

Найтспор, не проронивший и полдюжины слов с тех пор, как они сошли с поезда, молча подчинился и направился через двор. Маскалл вновь вышел за ворота. Достигнув подножия башни, стоявшей немного в стороне от скалы, он обнаружил, что дверь закрыта на тяжелый висячий замок. Взглянув вверх, он увидел шесть окон, расположенных на равном расстоянии одно над другим, все на восточной стороне, выходившей на море. Поняв, что здесь он ничего не добьется, он пошел обратно в еще большем раздражении, чем раньше. Он присоединился к другу и услышал от Найтспора, что мастерская тоже заперта.

– В конце концов, нас приглашали или нет? – выругался Маскалл.

– Дом пуст, – ответил Найтспор, покусывая ногти. – Нужно разбить окно.

– Я вовсе не собираюсь торчать под открытым небом, пока Крэг соизволит явиться.

Он подобрал во дворе старый железный шкворень и, отойдя на безопасное расстояние, швырнул его в окно с поднимающейся рамой, расположенное на первом этаже. Тщательно избегая остатков разбитого стекла, Маскалл просунул руку в проем и отодвинул шпингалет. Спустя минуту они забрались внутрь и оказались в доме.

Комната, оказавшаяся кухней, была в неописуемо грязном и запущенном состоянии. Мебель почти развалилась, битая посуда и прочий хлам не были свалены в кучу, а валялись по всему полу, все было покрыто толстым слоем пыли. Пахло так отвратительно, что Маскалл решил, что комната не проветривалась по меньшей мере несколько месяцев. По стенам ползали насекомые.

Они прошли в другие комнаты первого этажа – судомойню, почти лишенную мебели столовую и кладовую. Та же грязь, затхлость и запущенность предстали их взору. С тех пор как к этим комнатам в последний раз прикасались или даже входили, прошло, должно быть, не меньше полгода.

– Твоя вера в Крэга еще держится? – спросил Маскалл. – Моя, признаюсь, на грани исчезновения. Если это дело не колоссальный розыгрыш, то во всяком случае очень на то похоже. Крэг в жизни тут не жил.

– Поднимемся сначала наверх, – предложил Найтспор.

Помещения наверху состояли из библиотеки и трех спален.

Все окна были плотно закрыты и воздух был невыносимым. Вне всякого сомнения, в постелях спали очень давно, и с тех пор они не убирались. Смятое линялое постельное белье хранило отпечатки спавших. Это, без сомнения, были очень давние отпечатки, поскольку на простынях и покрывалах скопилась вся мыслимая пыль.

– Кто мог бы тут спать, как ты думаешь? – расспрашивал Маскалл. – Персонал обсерватории?

– Скорее, путники вроде нас. Они внезапно покинули это место.

Маскалл широко открывал окна в каждой комнате, куда входил, а до тех пор задерживал дыхание. Две спальни выходили на море, а третья и библиотека – вверх вересковую пустошь. Эта библиотека оставалась последней неосмотренной комнатой, и Маскалл решил отнестись во всему этому делу как к гигантской мистификации, разве что они обнаружат в библиотеке следы недавнего пребывания.

Но в библиотеке, как и во всех других комнатах, стоял спертый воздух и лежала пыль. Маскалл до упора поднял оконную раму, тяжело упал в кресло и с отвращением взглянул на своего друга.

– Что ты теперь думаешь о Крэге?

Найтспор присел на краешек стола, стоявшего у окна.

– Возможно, он все же оставил для нас какое-нибудь послание.

– Какое послание? Зачем? Ты имеешь в виду, в этой комнате? Не вижу никакого послания.

Глаза Найтспора шарили по комнате и наконец вроде задержались на застекленном настенном шкафчике, содержавшем на одной из полок несколько старых бутылок и ничего более. Маскалл посмотрел на Найтспора и на шкафчик. Затем, не говоря ни слова, он встал, чтобы рассмотреть бутылки.

Всего их было четыре, одна больше, чем остальные. Те, что поменьше, были высотой дюймов восемь. Все имели форму торпеды, но донышко было плоским, что позволяло им стоять. Две из меньших бутылок были пусты и незакупорены, остальные содержали бесцветную жидкость и были снабжены странного вида пробками, похожими на сопла, которые тонким металлическим стержнем соединялись с зажимом, расположенным посредине боковой стенки бутылки. На них виднелись этикетки, но эти этикетки пожелтели от времени и надписи были почти неразборчивы. Маскалл перенес наполненные бутылки на стол, стоявший у окна, чтобы лучше рассмотреть их при свете. Найтспор подвинулся, давая ему место.

Теперь он разобрал на большей бутылке слова «Обратные солнечные лучи», и после некоторых сомнений ему показалось, что на другой он может различить нечто вроде «Обратные арктурианские лучи».

Он поднял глаза и вопросительно уставился на друга.

– Ты бывал здесь раньше, Найтспор?

– Я предположил, что Крэг оставит послание.

– Ну, я не знаю, возможно, это и послание, но оно нам ничего не говорит, во всяком случае, мне. Что это за обратные лучи?

– Свет, возвращающийся к своему источнику, – пробормотал Найтспор.

– И какого рода этот свет?

Найтспор, казалось, не хотел отвечать, но, поскольку Маскалл все сверлил его глазами, он выдавил:

– Если бы свет не тянул так же, как он давит, как бы цветы ухитрялись поворачивать головки вслед за солнцем?

– Не знаю. Но вопрос в следующем, для чего эти бутылки предназначены?

Пока он говорил, положив руку на меньшую бутылку, другая, лежавшая на боку, случайно перекатилась таким образом, что металл зацепился за стол. Он сделал движение, чтобы остановить ее, его рука уже опускалась, как вдруг бутылка исчезла у него на глазах. Она не скатилась со стола, а действительно пропала – ее не было нигде.

Маскалл уставился на стол. Через минуту он поднял брови и с улыбкой повернулся к Найтспору:

– Послание становится еще более загадочным.

Найтспора, казалось, одолевала скука.

– Открылся клапан. Содержимое через открытое окно устремилось к солнцу, унося с собой бутылку. Но бутылка сгорит в земной атмосфере, и содержимое рассеется и не достигнет солнца.

Маскалл внимательно слушал, и улыбка сходила с его лица.

– Что-нибудь мешает нам провести эксперимент с другой бутылкой?

– Поставь ее обратно в шкафчик, – сказал Найтспор. – Арктур еще за горизонтом, и ты добьешься того, что лишь разрушишь дом.

Маскалл остался стоять у окна, с грустью глядя на залитую солнцем пустошь.

– Крэг обращается со мной, как с ребенком, – наконец заметил он. – И возможно, я действительно ребенок… Мой скептицизм должен казаться Крэгу очень забавным. Но почему он предоставил мне выяснить все это в одиночку – ибо тебя, Найтспор, я не считаю. Но когда Крэг будет здесь?

– Я думаю, не раньше, чем стемнеет, – ответил его друг.

4. ГОЛОС

К тому времени шел уже четвертый час. Почувствовав голод, так как они ничего не ели с раннего утра, Маскалл спустился вниз, чтобы поискать еду, впрочем, не надеясь найти хоть что-нибудь, напоминающее пищу. В кухонной кладовке он обнаружил мешок заплесневелой овсяной крупы, до которой невозможно было даже дотронуться, немного вполне хорошего чая в герметичной банке и консервную банку с говяжьим языком. Но что самое лучшее, в буфете в столовой он наткнулся на нераскупоренную бутылку первоклассного шотландского виски. Он тут же принялся готовить импровизированную трапезу.

Из бачка во дворе после изрядных усилий побежала наконец чистая вода, и он промыл и наполнил старый чайник. Один из кухонных стульев был разломан на дрова с помощью тесака для мяса. Легкое сухое дерево хорошо пылало в камине, чайник закипал, были извлечены и вымыты чашки. Спустя десять минут друзья обедали в библиотеке.

Найтспор ел и пил мало, зато Маскалл не страдал отсутствием аппетита. За неимением молока, он воспользовался виски, смешав почти черный чай с равным количеством спиртного. Эту смесь Маскалл пил чашку за чашкой, и даже после того, как язык кончился, он продолжал попивать.

Найтспор вопросительно посмотрел на него.

– Ты намереваешься прикончить бутылку до прихода Крэга?

– Крэг не захочет, а делать что-то нужно. Мне как-то неспокойно.

– Пошли, взглянем на местность.

Чашка повисла в воздухе на полпути ко рту Маскалла.

– У тебя есть какая-то цель, Найтспор?

– Давай пройдемся к Соргийскому ущелью.

– Что это?

– Достопримечательность, – ответил Найтспор, покусывая губу.

Маскалл допил чашку и поднялся на ноги.

– Всегда лучше прогуляться, чем напиться, и особенно в такой день… Это далеко?

– Три-четыре мили в один конец.

– Ты, видимо, что-то задумал, – сказал Маскалл, – я начинаю считать тебя вторым Крэгом. Но если так, тем лучше. Я уже нервничаю и нуждаюсь в происшествиях.

Они вышли из дома через дверь, оставив ее приоткрытой, и вновь оказались на дороге через пустошь, по которой пришли из Хайллара. На этот раз они направились по ней дальше, мимо башни. Когда они проходили мимо, Маскалл разглядывал это сооружение с интересом и недоумением.

– Что это за башня, Найтспор?

– Мы отправляемся с площадки наверху.

– Нынешней ночью? – бросив на него быстрый взгляд, спросил Маскалл.

– Да.

Маскалл улыбнулся, но глаза его были серьезными.

– Так значит, мы смотрим на врата Арктура, а Крэг сейчас едет на север, чтобы их отпереть.

– Мне кажется, ты больше не считаешь это невозможным, – буркнул Найтспор.

Через милю-другую дорога отходила от берега моря и резко поворачивала вглубь материка, пересекая холмы. Они оставили ее и ступили на траву. Найтспор был проводником. Некоторое время они шли вдоль скалистого обрыва по еле приметной овечьей тропе, но еще через милю и она исчезла. Им пришлось пробираться, поднимаясь и спускаясь по неровным склонам холмов и перебираясь через глубокие овраги. Солнце скрылось за холмами, и незаметно наступили сумерки. Вскоре они достигли места, откуда дальнейшее продвижение казалось невозможным. Выступ горы круто спускался к самому обрыву, образуя непроходимый откос, покрытый скользкой травой. Маскалл остановился и погладил бороду, гадая, что они должны предпринять дальше.

– Здесь придется немного карабкаться, – сказал Найтспор.

– Мы оба привыкли лазать, ничего тут сложного нет.

Он указал на узкий карниз, вьющийся вдоль пропасти несколькими ярдами ниже того места, где они стояли. В ширину он был от пятнадцати до тридцати дюймов. И, не ожидая согласия Маскалла на это опасное предприятие, он тут же спрыгнул вниз и быстрым шагом направился вдоль карниза. Видя, что тут ничего не поделаешь, Маскалл последовал за ним. Выступ имел протяженность не более четверти мили, но двигаться по нему было трудно; он отвесно обрывался к морю, лежавшему четырьмястами футами ниже. В нескольких местах им приходилось пробираться боком, осторожно переставляя ноги. Снизу доносился низкий грозный рев прибоя. Завернув за угол, карниз расширился, образуя скалистую площадку приличных размеров, и резко закончился. Узкий морской залив отделял их от тянущихся по ту сторону скал.

– Поскольку дальше не пройти, – сказал Маскалл, – я полагаю, это и есть твое Соргийское ущелье.

– Да, – ответил друг, опускаясь сначала на колени, а затем растянувшись во весь рост лицом вниз. И, подвинувшись так, что голова и плечи свешивались через край, он стал вглядываться прямо вниз, в воду.

– Что интересного там внизу, Найтспор?

Не получив, однако, ответа, он последовал примеру своего друга и через минуту смотрел сам. Ничего такого видно не было, тьма сгустилась, и море было почти невидимо. Но пока он напрасно вглядывался, он услышал нечто, похожее на удары барабана на узкой полоске берега внизу. Звук был очень слабым, но вполне отчетливым. Четыре такта со слегка подчеркнутым третьим ударом. Он слышал этот звук все время, пока лежал. Удары совсем не тонули в гораздо более громком шуме прибоя, почему-то казалось, что они принадлежат иному миру…

Когда они снова поднялись на ноги, он спросил Найтспора:

– Мы пришли сюда только для того, чтобы услышать это?

Найтспор бросил на него один из своих странных взглядов.

– Местные называют это «Соргийский барабан». Это название ты больше не услышишь, но этот звук, может быть, услышишь не раз.

– А если услышу, что он будет означать? – недоуменно спросил Маскалл.

– В нем свой собственный смысл. Пытайся лишь всегда слышать его все более и более отчетливо… Уже темнеет, пора возвращаться.

Маскалл машинально достал часы и взглянул на циферблат. Седьмой час… Но он думал не о времени, а о словах Найтспора.

Когда они вновь подошли к башне, уже наступила ночь. Дрожащие звезды восхитительно сияли в черном небе. Арктур был невысоко над морем, прямо напротив них, на востоке. Когда они проходили мимо подножия башни, Маскалл вдруг заметил, что дверь открыта. Он резко схватил Найтспора за руку.

– Смотри! Вернулся Крэг.

– Да, мы должны поспешить в дом.

– А почему не в башню? Он, наверно, там, раз дверь открыта. Я поднимусь посмотрю.

Найтспор поворчал, но не стал возражать.

За дверью был абсолютный мрак. Маскалл чиркнул спичкой, и дрожащее пламя осветило нижнюю часть полукруглого пролета каменных ступеней.

– Ты идешь наверх? – спросил он.

– Нет, я подожду тут.

Маскалл начал подниматься. Однако он поднялся едва ли на полдюжину ступеней, как был вынужден остановиться, чтобы перевести дух. Казалось, он тащит наверх троих Маскаллов. Когда он двинулся дальше, ощущение давящего веса не только не уменьшилось, но становилось все сильнее и сильнее. Было физически почти невозможно двигаться дальше; его легким не хватало кислорода, а сердце стучало, как судовой двигатель. Пот струился по лицу. На двенадцатой ступеньке он завершил первый оборот внутри башни и оказался перед первым окном, расположенным в высоком проеме.

Сообразив, что дальше ему не подняться, он зажег следующую спичку и вскарабкался в проем, надеясь, что во всяком случае ему удастся что-то увидеть с башни. Пламя погасло, и он взглянул в окно на звезды. И тут, к своему удивлению, он обнаружил, что это вовсе не окно, а линза… Небо было не обширным пространством космоса со множеством звезд, а размытой тьмой, четкой лишь в одном месте, где в близком соседстве виднелись две яркие звезды, по размеру напоминающие небольшую луну; а возле них – еще меньшая по размерам планета, сверкающая, как Венера, с четко очерченным диском. Одно из солнц сияло ослепительным белым светом, другое было таинственно и пугающе голубым. Хотя их свет по силе почти равнялся солнечному, он не освещал внутренность башни.

Маскалл сразу понял, что звездная система, открывшаяся его взору, это то, что в астрономии называется звездой Арктур… Он уже видел это зрелище через стекло Крэга, но тогда масштаб был меньшим, цвета звезд-двойников не представали в такой реальности… Эти цвета казались ему абсолютно непостижимыми, будто, видя их земными глазами, он не видел их верно… Но дольше и пристальнее всего он смотрел на Торманс. Ему было обещано, что он ступит на эту таинственную и ужасную землю, отстоящую на бесчисленные миллионы миль, хотя, возможно, он сложит там свои кости. Странные существа, которых ему предстояло узреть и коснуться, уже жили, в это самое мгновение…

Ухо его уловило негромкий вздыхающий шепот, не больше чем в ярде от него:

– Разве ты не понимаешь, Маскалл, что ты лишь инструмент, которым воспользуются, а затем сломают? Найтспор сейчас спит, но когда он проснется, ты должен будешь умереть. Отправишься ты, но вернется он.

Дрожащими пальцами Маскалл торопливо зажег еще одну спичку. Никого не было видно, стояла тишина, как в склепе.

Голос больше не слышался. Подождав несколько минут, он спустился к подножию башни. Едва он вышел на открытый воздух, ощущение тяжести сразу исчезло, но он по-прежнему тяжело дышал и дрожал, как человек, поднимавший слишком большую тяжесть.

Выступила темная фигура Найтспора.

– Крэг был там?

– Если и был, я его не видел. Но я слышал чью-то речь.

– Это был Крэг?

– Это не был Крэг – а голос предостерегал меня от тебя.

– Да, эти голоса ты тоже еще услышишь, – загадочно сказал Найтспор.

5. НОЧЬ ОТПРАВЛЕНИЯ

Когда они вернулись к дому, все окна были темны, а дверь открыта, как они ее и оставили; вероятно, Крэга там не было. Маскалл обошел весь дом, чиркая спичкой в каждой комнате, к концу обследования он готов был поклясться, что человек, которого они ждали, и носа не сунул в эти помещения. На ощупь пробравшись в библиотеку, они в полной темноте уселись ждать, поскольку ничего иного не оставалось. Маскалл разжег свою трубку и стал пить оставшееся виски. Сквозь открытое окно до их ушей доносился похожий на звук поезда шум моря у подножия скал.

– В конце концов Крэг, должно быть, в башне, – нарушил тишину Маскалл.

– Да, он готовится.

– Надеюсь, он не ждет, что мы присоединимся к нему там. Это было свыше моих сил – но почему, Бог знает. Должно быть, у ступенек какое-то магнитное притяжение.

– Это тяготение Торманса, – буркнул Найтспор.

– Я понял тебя – или, вернее, нет – но это не важно.

Он продолжал молча курить, отпивая время от времени глоток чистого виски.

– Кто такой Суртур? – вдруг спросил он.

– Мы все путаники и сапожники, а он – МАСТЕР.

Маскалл обдумал это.

– Я думаю, ты прав, поскольку, хотя я ничего о нем не знаю, одно его имя возбуждающе действует на меня… Ты знаком с ним лично?

– Должно быть… я забыл… – надрывающимся голосом ответил Найтспор.

Маскалл в удивлении поднял глаза, но не смог ничего различить во мраке комнаты.

– Ты знаешь так много необычных людей, что можешь кого-то из них забыть?.. Может, ты скажешь мне вот что – мы встретимся с ним там, куда направляемся?

– Ты встретишься со смертью, Маскалл… И не задавай мне больше вопросов – я не могу на них ответить.

– Тогда продолжим ждать Крэга, – холодно сказал Маскалл. Спустя десять минут хлопнула входная дверь, и на лестнице послышались шаги. Маскалл встал, сердце его колотилось.

На пороге появился Крэг с тускло мерцающим фонарем в руке. На голове у него была шляпа, он выглядел угрюмо и отталкивающе. С мгновение он разглядывал двух друзей, затем шагнул в комнату и резко поставил фонарь на стол. Свет едва доставал до стен.

– Итак, ты здесь, Маскалл?

– Похоже на то, но я не стану благодарить тебя за гостеприимство, блиставшее твоим отсутствием.

Крэг оставил без внимания его замечание.

– Ты готов к старту?

– Конечно – когда будешь готов ты. Здесь не так уж весело.

Крэг критически оглядел его.

– Я слышал, как ты ковылял к башне. Похоже, не мог взобраться наверх.

– Это может оказаться препятствием. Найтспор сказал мне, что старт произойдет с верхушки.

– Но все остальные твои сомнения развеяны?

– Настолько, Крэг, что мое сознание теперь открыто.

– Больше ничего и не требуется… Но эта проблема с башней. Видишь ли, пока ты не сможешь взобраться наверх, ты будешь не в состоянии выдержать тяготение Торманса.

– Тогда я повторю, это серьезное препятствие, поскольку я совершенно определенно не могу подняться.

Крэг пошарил в карманах и вынул наконец складной нож.

– Сними плащ и закатай рукав рубашки, – распорядился он.

– Ты намереваешься сделать надрез этим?

– Да, и не возражай, потому что результат проверен, но вряд ли ты поймешь его заранее.

– И все же, резать карманным ножом, – начал со смехом Маскалл.

– Сойдет, Маскалл, – перебил Найтспор.

– Тогда тоже оголи руку, ты, аристократ вселенной, – сказал Крэг. – Посмотрим, из чего сделана ТВОЯ кровь.

Найтспор подчинился.

Крэг вытянул большое лезвие ножа и небрежно, почти с жестокостью, полоснул руку Маскалла выше локтя. Рана была глубокой, и кровь лилась вовсю.

– Мне перевязать ее? – спросил Маскалл, кривясь от боли. Крэг плюнул на рану.

– Опусти рукав. Крови больше не будет.

Затем он перенес свое внимание на Найтспора, который вытерпел эту операцию с суровым безразличием. Крэг бросил нож на пол.

По телу Маскалла пробежало ужасное мучительное страдание, исходящее от раны, и он начал опасаться, что потеряет сознание, но оно почти исчезло тут же, и он больше ничего не чувствовал, кроме ноющей тупой боли в раненой руке, достаточно, впрочем, сильной, чтобы сделать жизнь сплошным неудобством.

– С этим покончено, – сказал Крэг. – Теперь вы можете идти за мной.

Взяв свой фонарь, он направился к двери. Остальные заторопились за ним, чтобы воспользоваться светом, и спустя мгновение стук их шагов по лестнице гулко отдавался в заброшенном доме. Крэг подождал, пока они выйдут, а затем с такой силой захлопнул за ними входную дверь, что задрожали стекла.

Когда они быстро шагали, направляясь к башне, Маскалл схватил его за руку.

– Там на лестнице я слышал голос.

– Что он сказал?

– Что отправиться должен я, а вернуться Найтспор.

Крэг улыбнулся.

– О путешествии становится известно всем, – заметил он, помолчав.

– Должно быть, тут поблизости есть недоброжелатели…

– Ну, ты хочешь вернуться?

– Я не знаю чего хочу. Но я подумал, что это достаточно любопытно, и упомянуть об этом стоит.

– Это не плохо – слышать голоса, – сказал Крэг, но ты ни на мгновение не должен думать, что мудрость заключена во всем, что идет из мира ночи.

Когда они достигли открытого входа в башню, он, не задерживаясь ни на секунду, ступил на первую ступеньку спиральной лестницы и проворно побежал наверх, держа фонарь. Маскалл последовал за ним с некоторой тревогой, учитывая свой предыдущий мучительный опыт на этой лестнице, но когда после первой полудюжины ступенек он обнаружил, что все еще дышит легко, страх его сменился облегчением и изумлением, и он готов был болтать, как девочка.

У нижнего окна Крэг двинулся вперед не задерживаясь, но Маскалл взобрался в проем, чтобы возобновить знакомство с чудесным зрелищем Арктура. Линза потеряла свое волшебное свойство. Она стала обычным стеклом, сквозь которое виднелось обычное небо.

Подъем продолжился, и у второго и у третьего окон он вновь забирался и смотрел наружу, но по-прежнему лицезрел обычный вид. Тогда он сдался и в окна больше не заглядывал.

Тем временем Крэг и Найтспор ушли с фонарем вперед, и ему пришлось завершать восхождение в темноте. Почти поднявшись наверх, он увидел желтый свет, пробивающийся через щель полуоткрытой двери. Его приятели стояли посреди небольшой комнаты, отделенной от лестницы перегородкой из неструганых досок; обстановка была примитивной, ничего, связанного с астрономией, там не было. Фонарь покоился на столе.

Маскалл вошел и с любопытством огляделся.

– Мы наверху?

– Не считая площадки у нас над головой, – ответил Крэг.

– Почему это нижнее окно не увеличивает, как раньше?

– О, ты упустил возможность, – сказал Крэг, ухмыляясь. – Если бы ты тогда завершил свой подъем, ты увидел бы зрелища, возвышающие душу. Из пятого окна, например, ты увидел бы Торманс, как рельефный континент; из шестого ты увидел бы его как пейзаж… Но теперь в этом нет необходимости.

– Почему – и при чем здесь необходимость?

– Все изменилось, друг мой, после этой твоей раны. По той же причине, по которой ты смог подняться по лестнице, не было необходимости останавливаться и глазеть на миражи.

– Прекрасно, – сказал Маскалл, не вполне понимая, что он имел в виду. – Но это убежище Суртура?

– Какое-то время он здесь провел.

– Я хотел бы, чтобы ты описал эту таинственную личность, Крэг. Другого случая может не представиться.

– То, что я сказал об окнах, относится и к Суртуру. Нет необходимости терять время, создавая его мысленный образ, поскольку ты сей момент отправляешься в реальность.

– Тогда пошли. – Он устало надавил на глазные яблоки.

– Нам раздеться? – спросил Найтспор.

– Естественно, – ответил Крэг и медленными неуклюжими движениями стал срывать свою одежду.

– Зачем? – спросил Маскалл, следуя, однако, примеру двух других.

Крэг постучал по своей широкой груди, покрытой густыми, как у обезьяны волосами.

– Кто знает, что сейчас в моде на Тормансе? Возможно, мы отрастим конечности – необязательно, конечно.

– Ага! – воскликнул Маскалл, застыв посреди процесса раздевания.

Крэг хлопнул его по спине.

– Возможно, новые органы наслаждения, Маскалл. Тебе это нравится?

Все трое стояли в том виде, как их создала природа. По мере приближения момента отправления настроение Маскалла быстро повышалось.

– На дорожку, за успех! – вскричал Крэг, хватая бутылку и пальцами отламывая горлышко.

Стаканов не было, и он разлил янтарного цвета вино в какие-то треснувшие чашки.

Видя, что остальные пьют, Маскалл залпом выпил всю чашку. Казалось, он проглотил жидкое электричество… Крэг упал на пол и катался на спине, болтая в воздухе ногами. Он попытался повалить Маскалла на себя, и произошла небольшая возня. Найтспор не принимал в этом участия, а расхаживал взад-вперед, как голодный зверь в клетке.

Вдруг снаружи донесся один протяжный пронзительный вопль, какой мог бы издавать баньши.[2] Он резко оборвался и больше не повторился.

– Что это? – вскричал Маскалл, раздраженно вырываясь из объятий Крэга.

Крэг покатился со смеху.

– Шотландский дух пытается воспроизвести звук волынки своей земной жизни – в честь нашего отбытия.

Найтспор обернулся к Крэгу:

– Маскалл проспит все путешествие?

– И ты тоже, если хочешь, мой альтруистический друг. Пилот я, а вы, пассажиры, можете развлекаться как угодно.

– Отправимся мы наконец? – спросил Маскалл.

– Да, ты сейчас перейдешь свой Рубикон, Маскалл. И какой Рубикон!.. Ты знаешь, что свету нужно сто лет или около того, чтобы попасть сюда с Арктура? А мы это сделаем за девятнадцать часов.

– И ты утверждаешь, что Суртур уже там?

– Суртур там, где он есть. Он великий путешественник.

– Разве я его не увижу?

Крэг подошел к нему и взглянул в глаза.

– Не забудь, что ты просил этого и хотел этого. Мало кто на Тормансе будет знать о нем больше, чем ты, но память твоя будет твоим худшим другом.

Он первым взобрался наверх по короткой железной лестнице, выбравшись через люк на плоскую крышу. Когда все очутились наверху, он включил электрический карманный фонарик.

С благоговейным трепетом Маскалл смотрел на хрустальную торпеду, которая должна была пронести их сквозь весь простор видимого пространства. Она была сорок футов в длину, восемь в ширину и восемь в высоту; впереди находился резервуар, содержащий обратные арктурианские лучи, позади кабина. Нос торпеды был направлен в юго-восточную часть неба. Вся машина покоилась на плоской платформе, возвышавшейся фута на четыре над уровнем крыши, чтобы ничто не препятствовало ее старту.

Крэг осветил дверь кабины, чтобы они могли войти. Прежде чем забраться внутрь, Маскалл вновь сурово посмотрел на гигантскую отдаленную звезду, которая отныне должна была стать их солнцем. Он нахмурился, слегка вздрогнул и залез в кабину, усевшись рядом с Найтспором. Крэг пробрался мимо них в кресло пилота. Он швырнул фонарик в открытую дверь, затем аккуратно закрыл ее, запер и затянул наглухо.

Он потянул за пусковой рычаг. Торпеда плавно соскользнула с платформы и довольно медленно двинулась прочь от башни в сторону моря. Скорость ее ощутимо нарастала, хотя и не чрезмерно, пока они не достигли ориентировочных границ земной атмосферы. Тут Крэг открыл клапан скорости, и торпеда помчалась со скоростью, приближающейся скорее к скорости мысли, чем к скорости света.

У Маскалла не было возможности разглядывать сквозь хрустальные стенки быстро меняющуюся панораму неба. Сильнейшая сонливость овладела им. Он заставил себя с дюжину раз открыть глаза, но тринадцатая попытка ему не удалась. С этого момента и далее он глубоко спал.

Скучающее жаждущее выражение не покидало лица Найтспора. Изменения перспективы неба, казалось, не представляли для него ни малейшего интереса.

Крэг сидел, положив руки на рычаг управления, и с предельной сосредоточенностью вглядывался в фосфоресцирующие карты и приборы.

6. ДЖОЙВИНД

Когда Маскалл очнулся от глубокого сна, была полная ночь. В лицо ему дул ветер, слабый, но похожий на стену, такого ощущения он на Земле никогда не испытывал. Он продолжал лежать распростершись, будучи не в состоянии приподняться из-за огромного веса. Боль затекшего тела, не связанная с какой-то конкретной частью туловища, добавлялась ко всем остальным ощущениям несильной нервной нотой. Она терзала его, не отступая; иногда она обострялась и раздражала его, иногда он о ней забывал.

Он почувствовал что-то твердое на лбу. Подняв руку, он обнаружил там мясистый бугорок размером с небольшую сливу с углублением посредине, дна которого он не смог нащупать. Затем он обнаружил еще большие наросты на обеих сторонах шеи на дюйм ниже ушей.

В районе сердца торчало щупальце. Оно было длиной с руку, но тонкое, как плеть, мягкое и гибкое.

Едва он в полной мере осознал значение этих новых органов, сердце его забилось. Какова бы ни была польза от них, даже если и никакой, они доказывали одно – он находился в новом мире.

В одном месте небо начало светлеть. Маскалл окликнул своих спутников, но ответа не получил. Это его испугало. Он продолжал кричать, то чаще, то реже – равно пугаясь и тишины и звуков собственного голоса. Наконец, поскольку ответных криков не было, он решил, что будет разумнее не создавать слишком много шума, и лежал теперь тихо, хладнокровно ожидая дальнейшего.

Вскоре он различил вокруг смутные тени, но это не были его друзья.

Бледно-молочные испарения над землей начали сменять черную ночь, а в вышине появились розоватые оттенки. На Земле сказали бы, что светало. Незаметно становилось все светлее, тянулось это очень долго.

Тут Маскалл обнаружил, что лежит на песке. Песок был ярко-красного цвета. Неясные тени, которые он видел, оказались кустами с черными ветками и лиловыми листьями. Кроме этого, пока ничего не было видно.

День разгорался. Было слишком туманно, и прямые лучи солнца не достигали земли, но вскоре свет стал ярче, чем в солнечный полдень на Земле. Жара тоже стала очень сильной, но Маскалл был рад ей – она облегчила боль и уменьшила ощущение давящей тяжести. С восходом солнца ветер стих.

Он попытался подняться, но ему удалось лишь встать на колени. Он не мог видеть далеко. Туман рассеялся лишь частично, и он мог различить лишь небольшой круг красного песка, усеянный десятью-двенадцатью кустами.

Он почувствовал мягкое прохладное прикосновение к шее, дернулся вперед в нервном испуге и повалился на песок. Быстро взглянув через плечо, он с изумлением увидел стоявшую рядом женщину. На ней было бледно-зеленое одеяние из цельного куска ткани, ниспадавшее свободными складками в классическом стиле. По земным стандартам ее нельзя было назвать красивой, поскольку, хотя лицо ее казалось во всех остальных отношениях человеческим, она была наделена, или же страдала от наличия тех же дополнительных, уродовавших ее, органов, которые Маскалл обнаружил у себя. У нее тоже было щупальце у сердца. Но когда он сел, и глаза их встретились и долго находились в располагающем контакте, ему показалось, что он смотрит прямо в душу, полную любви, теплоты, доброты, нежности и интимности. И такой благородной близостью светился этот взгляд, что ему показалось, будто он ее знает давно. Затем он осознал всю ее привлекательность. Она была высока и стройна. Все движения ее были изящны, как музыка. Кожа ее не имела мертвенного оттенка, как у земных красавиц, и переливалась; ее оттенок постоянно менялся, с каждой мыслью и эмоцией, но ни один из этих тонов не был ярким – все были нежными, приглушенными, поэтическими. Ее украшали очень длинные, свободно заплетенные, соломенного цвета волосы. Новые органы, когда Маскалл рассмотрел их, придавали ее лицу что-то необыкновенное и поразительное. Он не мог этого для себя определить, но, похоже, добавлялась утонченность и духовность. Эти органы не вступали в противоречие с ее глазами, лучившимися любовью или ангельской чистотой ее черт, но тем не менее звучали более глубокой нотой – нотой, хранившей ее от впечатления обычной изнеженности. Ее взор казался таким дружественным и непринужденным, что Маскалл не ощущал почти никакого стыда, сидя голым и беспомощным у ее ног. Она поняла затруднительность его положения и вручила ему одеяние, которое было переброшено у нее через руку. Оно походило на то, что носила она сама, но было более темного, более мужского цвета.

– Как ты думаешь, ты сможешь надеть его сам?

Он явно осознавал эти слова, но звука ее голоса не слышал. Он заставил себя встать на ноги, и она помогла ему справиться со сложностями драпировки.

– Бедняга – как ты страдаешь! – сказала она тем же неслышным языком. На этот раз он обнаружил, что смысл сказанного его мозг воспринимает посредством органа на лбу.

– Где я? Это Торманс? – спросил он. При этом он пошатнулся.

Она подхватила его и помогла сесть.

– Да. Ты среди друзей.

Затем она с улыбкой посмотрела на него и вслух заговорила по-английски. Почему-то ее голос напомнил ему апрельский день, таким он был свежим, выразительным и девичьим.

– Теперь я могу понимать твой язык. Поначалу он был странным. Теперь я стану разговаривать с тобой ртом.

– Потрясающе! Что это за орган? – спросил он, касаясь лба.

– Он называется «брив». С его помощью мы читаем мысли друг друга. Но все же речь лучше, так как тогда можно читать и в сердце.

Он улыбнулся.

– Говорят, язык дан нам, чтобы обманывать других.

– Мыслью тоже можно обмануть. Но я думаю о лучшем, а не худшем.

– Ты не видела моих друзей?

Она спокойно и внимательно посмотрела на него, прежде чем ответить.

– Разве ты прибыл не один?

– Я прибыл в машине вместе с двумя другими людьми. Должно быть, при прибытии я потерял сознание и с тех пор их не видел.

– Очень странно! Нет, я их не видела. Их не может быть тут, иначе мы знали бы об этом. Мой муж и я.

– Как зовут тебя и твоего мужа?

– Меня – Джойвинд, мужа – Пейно. Мы живем очень далеко отсюда, но все равно вчера вечером мы оба узнали, что ты лежишь тут без чувств. Мы чуть не поссорились, кто из нас должен прийти к тебе, но в конце концов я победила. – Тут она засмеялась. – Я победила, потому что из нас двоих я обладаю более сильным сердцем; а у мужа чище восприятие.

– Спасибо, Джойвинд! – просто сказал Маскалл. Цвета под ее кожей быстро сменяли друг друга.

– О, почему ты так говоришь? Что доставляет большее удовольствие, чем любящая доброта? Я обрадовалась этой возможности… А теперь мы должны обменяться кровью.

– Что это значит? – спросил он, немало озадаченный.

– Так нужно. Твоя кровь слишком густая и тяжелая для нашего мира. Пока ты не получишь вливания моей, ты не сможешь встать.

Маскалл покраснел.

– Я чувствую себя тут полным невеждой… Тебе это не повредит?

– Раз твоя кровь причиняет боль тебе, я полагаю, она и мне причинит боль. Но мы разделим эту боль.

– Этот вид гостеприимства для меня нов, – пробормотал он.

– Разве ты не сделал бы то же самое для меня? – спросила Джойвинд, взволнованно улыбаясь.

– Я не могу ничего ответить по поводу своих поступков в этом мире. Я плохо представляю, где я… Ну, да – конечно, сделал бы, Джойвинд.

Пока они говорили, наступил самый разгар дня. Клочья тумана рассеялись и сохранялись лишь высоко в воздухе. Пустыня алого песка тянулась во всех направлениях, кроме одного, где виднелось нечто вроде маленького оазиса – несколько невысоких холмов, редко покрытых от подножия до вершины низкими лиловыми деревьями. Он находился на расстоянии примерно в четверть мили.

У Джойвинд с собой был маленький кремневый нож. Без малейших признаков робости она сделала аккуратный глубокий разрез выше своего локтя. Маскалл запротестовал.

– На самом деле, это как раз ничто, – сказала она смеясь. – А даже если бы не так – если жертва не является жертвой, какая в ней заслуга?.. Давай свою руку!

Кровь струилась по ее руке. Это не была красная кровь, а молочная, светящаяся жидкость.

– Не эту! – сжался Маскалл. – Там мне уже резали. – Он подставил другую руку, и потекла кровь.

Джойвинд точно и умело совместила отверстия ран, и долгое время держала свою руку плотно прижатой к руке Маскалла. Он почувствовал, как сквозь разрез в его тело устремляется поток наслаждения. Прежняя легкость и энергия начали возвращаться к нему. Примерно через пять минут между ними началось состязание в доброте; он хотел убрать свою руку, а она – продолжить. Наконец, он настоял на своем, но не очень скоро – она стояла бледная и вялая.

Она посмотрела на него с более серьезным выражением, чем раньше, будто перед глазами ее открылись странные глубины.

– Как тебя зовут?

– Маскалл.

– Откуда ты, с такой ужасной кровью?

– Из мира с названием Земля… Эта кровь явно не подходит для твоего мира, Джойвинд, но, в конце концов, этого следовало ожидать. Извини, что позволил тебе настоять на своем.

– О, не говори так! Ничего другого не оставалось. Мы все должны помогать друг другу. И все же, извини, я чувствую себя каким-то образом оскверненной.

– Так вполне может быть, это ужасно для девушки, принять в свои вены кровь чужого человека с чужой планеты. Если бы я не был таким ошеломленным и слабым, я никогда бы этого не допустил.

– Но я настояла бы. Разве все мы не братья и сестры? Зачем ты пришел сюда, Маскалл?

Он уловил легкое беспокойство.

– Тебе покажется глупым, если я скажу, что не знаю? Я прибыл с двумя другими. Возможно, меня влекло любопытство, возможно, любовь к приключениям.

– Возможно, – сказала Джойвинд. – Интересно… Твои друзья, должно быть, ужасные люди. А зачем пришли они?

– Это я могу тебе сказать. Они пришли, чтобы следовать за Суртуром.

Лицо ее стало озабоченным.

– Этого я не понимаю. По меньшей мере, один из них должен быть плохим человеком, но раз он следует за Суртуром – или Создателем, как зовут его здесь, он не может быть по-настоящему плохим.

– Что ты знаешь о Суртуре? – изумленно спросил Маскалл. Некоторое время Джойвинд молчала, изучая его лицо, в его мозгу все беспрерывно крутилось, будто его зондировали извне.

– Понимаю… и все же не понимаю, – сказала она наконец.

– Это очень трудно… Твой Бог – ужасное существо – бестелесное, недружелюбное, невидимое. Мы здесь поклоняемся не такому Богу. Скажи, хоть один человек видел твоего Бога?

– Что все это значит, Джойвинд? К чему этот разговор о Боге?

– Я хочу знать.

– В стародавние времена, когда Земля была молодой и возвышенной, кое-кто из святых людей, говорят, прогуливался и беседовал с Богом, но те дни в прошлом.

– Наш мир еще молод, – сказала Джойвинд. – Создатель ходит среди нас и общается с нами. Он реален и деятелен – друг и возлюбленный. Создатель сделал нас, и он любит свою работу.

– А ТЫ встречала его? – спросил Маскалл, не веря своим ушам.

– Нет. Я еще ничего не сделала, чтобы заслужить это. Когда-нибудь мне может представиться возможность принести себя в жертву, и тогда, возможно, наградой мне станет встреча и беседа с Создателем.

– Несомненно, я попал в иной мир. Но почему ты говоришь, что он то же, что Суртур?

– Да, это одно и то же. Мы, женщины, зовем его Создателем, и большинство мужчин тоже, но некоторые зовут его Суртуром.

Маскалл задумался.

– Ты когда-нибудь слышала о Кристалмене?

– Это опять же Создатель. Понимаешь, у него много имен – это показывает, как много места занимает он в наших мыслях. Кристалмен – это имя любви.

– Странно, – сказал Маскалл. – Я прибыл сюда совсем с другими представлениями о Кристалмене.

Джойвинд встряхнула волосами.

– Вон там, в той рощице, находится его пустынный алтарь. Пойдем и помолимся там, а потом тронемся в путь, в Пулинд. Это мой дом. Он далеко отсюда, и мы должны попасть туда по блодсомбра.

– А что такое блодсомбр?

– В течение примерно четырех часов в середине дня лучи Бранчспелла так горячи, что никто не может их вынести. Мы называем это блодсомбром.

– А Бранчспелл – это другое название Арктура?

Джойвинд отбросила серьезность и рассмеялась.

– Естественно, мы не заимствовали свои названия у тебя, Маскалл. Я не считаю наши названия очень поэтичными, но они вытекают из природы.

Она нежно взяла его за руку и повела к поросшим деревьями холмам. Пока они шли, солнце пробилось сквозь верхний слой дымки и ужасный шквал обжигающего жара, как порыв печи, обрушился на голову Маскалла. Он непроизвольно взглянул вверх и вновь молниеносно опустил глаза. Все, что он увидел в это мгновение, это сияющий шар электрической белизны, втрое превосходящий видимый диаметр Солнца. В течение нескольких минут он был практически слеп.

– Боже мой! – воскликнул он. – Если так ранним утром, ты, должно быть, абсолютно права насчет блодсомбра. – Не многопридя в себя, он спросил: – Как долги здесь дни, Джойвинд?

И вновь почувствовал, что его мозг зондируют.

– В это время года на каждый час дня вашего лета приходится два наших.

– Страшная жара – и все же она не так мучит меня, как можно было бы ожидать.

– Я ощущаю ее больше обычного. Это нетрудно объяснить: в тебе есть какое-то количество моей крови, а во мне – твоей.

– Да, каждый раз, как я об этом вспоминаю, – скажи, Джойвинд, изменится ли моя кровь, если я пробуду здесь достаточно долго? Я имею в виду, потеряет ли она свою красноту и густоту и станет ли чистой, жидкой и светлой, как твоя?

– Почему бы нет? Если ты будешь жить, как живем мы, ты несомненно станешь похожим на нас.

– Ты имеешь в виду пищу и питье?

– Мы не едим пищи, а пьем только воду.

– И этим вам удается поддерживать жизнь?

– Ну, Маскалл, наша вода – хорошая вода, – ответила Джойвинд с улыбкой.

Как только он снова стал видеть, он внимательно оглядел местность. Обширная алая пустыня простиралась во все стороны до линии горизонта, за исключением того места, где эту линию прерывал оазис. Над ними возвышалось безоблачное темно-синее, почти фиолетовое небо. Окружность горизонта была намного больше, чем на Земле. На горизонте, под прямым углом к направлению их пути, появилась цепь гор, удаленных, по-видимому, миль на сорок. Одна из них, бывшая выше остальных, имела форму чаши. Маскалл счел бы, что путешествует в царстве грез, если бы не интенсивность света, делавшая все жизненно реальным.

Джойвинд указала на гору в форме чаши:

– Это Пулиндред.

– Не пришла же ты оттуда! – воскликнул он, потрясенный.

– Да, именно так. И туда мы сейчас должны идти.

– С единственной целью найти меня?

– Ну, да.

Краска бросилась ему в лицо.

– Тогда ты самая смелая и благородная из всех девушек, – тихо сказал он, помолчав. – Без исключения. Да, это путешествие для атлета!

Она сжала его руку, и множество тонких оттенков пробежало по ее щекам, быстро сменяя друг друга.

– Пожалуйста, не упоминай об этом больше, Маскалл. Мне это неприятно.

– Хорошо. Но сможем ли мы попасть туда до полудня?

– О, да. Расстояние не должно тебя пугать. Мы тут не думаем о больших расстояниях – у нас есть так много всего, о чем можно думать и что чувствовать. Время идет слишком быстро.

За разговором они приблизились к подножию холмов, имевших пологие склоны и возвышавшихся не более, чем на пятьдесят футов. Тут Маскалл заметил странные образчики растительной жизни. Нечто, похожее на небольшой клочок лиловой травы, примерно в пять квадратных футов, двигалось по песку в их направлении. Когда оно достаточно приблизилось, он увидел, что это не трава; травинок не было, только лиловые корни. У каждого маленького растения в этой группе корни вращались, как спицы колеса, лишенного обода. Они поочередно погружались в песок и выдергивались из него, и таким образом растение продвигалось вперед. Какой-то сверхъестественный, полуразумный инстинкт удерживал все растения вместе, передвигал с одной скоростью, в одном направлении, наподобие стаи перелетных птиц в полете.

Другое замечательное растение было большим, покрытым перьями шаром, напоминавшим одуванчик, плывшим в воздухе. Джойвинд поймала его очень грациозным движением в руки и показала Маскаллу. У него имелись корни, и, видимо, оно жило в воздухе и питалось химическими элементами атмосферы. Но самым необычным в нем Маскаллу показался цвет. Это был совершенно новый цвет – не новый оттенок или сочетание, а новый первичный цвет, такой же яркий, как синий, красный или желтый, но абсолютно новый. Когда он спросил, она сказала, что этот цвет называется «ульфировый». Вскоре они встретились с еще одним новым цветом. Этот она назвала «джейловым». Впечатление, произведенное на чувства Маскалла этими двумя дополнительными первичными цветами, имело в его прошлом лишь отдаленные аналогии. Так же, как голубой цвет изящен и таинственен, желтый чист и прост, а красный полон жизни и страсти, так он ощущал ульфировый неистовым и причиняющим боль, а джейловый – сказочным, возбуждающим и чувственным.

Холмы состояли из жирной черной почвы. Небольшие деревья причудливых форм, отличавшиеся одно от другого, но все лилового цвета, покрывали склоны и вершины. Маскалл и Джойвинд пробирались между ними наверх. Под деревьями в изобилии валялись какие-то твердые плоды ярко-синего цвета, размером с большое яблоко и напоминавшие по форме яйцо.

– Плоды здесь, наверно, ядовиты, иначе почему вы не едите их?

Она спокойно посмотрела на него.

– Мы не едим живых существ. Сама эта мысль внушает нам ужас.

– Теоретически мне нечего возразить. Но вы действительно поддерживаете свои тела одной водой?

– Предположим, ты не найдешь никакой другой пищи, Маскалл, – станешь ты есть других людей?

– Не стану.

– И мы не едим растений и животных, которые такие же создания, как мы. Так что нам ничего не остается, кроме воды, а поскольку на самом деле жить можно на чем угодно, воды вполне достаточно.

Маскалл подобрал один из плодов и с любопытством повертел его в руках. При этом вдруг включился еще один из его новых органов чувств. Он обнаружил, что мясистые выступы, расположенные ниже ушей, каким-то совсем новым образом знакомят его с внутренними свойствами плода. Он мог не только видеть его, ощущать его и его запах, но мог различать его внутреннюю сущность. Эта сущность была суровой, стойкой и печальной.

Джойвинд ответила на его незаданный вопрос.

– Эти органы называются «пойнами». Их польза в том, что они позволяют нам понимать и разделять чувства всех живых существ.

– Какая вам от этого выгода, Джойвинд?

– Выгода в том, чтобы не быть жестоким и эгоистичным, дорогой Маскалл.

Он отшвырнул плод и снова покраснел. Джойвинд без стеснения заглянула в его смуглое бородатое лицо и медленно улыбнулась.

– Я слишком много сказала? Я слишком фамильярна? Знаешь, почему ты так считаешь? Это потому, что ты еще не чист. Понемногу ты начнешь слушать все без стыда.

И прежде, чем он понял, что она собирается сделать, она, как рукой, обвила его шею своим щупальцем. Он не сопротивлялся его прохладному нажиму. Соприкосновение ее мягкой плоти с его было таким влажным и нежным, что напоминало поцелуй. Он увидел, кто его обнимает – бледная прекрасная девушка. И что странно, он не испытывал ни чувственности, ни сексуальной гордости. Любовь, выраженная этой лаской, была глубокой, пылкой и личной, но в ней не было ни малейшей примеси секса – и он ее принял.

Она убрала щупальце, положила руки ему на плечи и заглянула ему в самую душу.

– Да, я хочу быть чистым, – пробормотал он. – Без этого я вечно был бы слабым, корчащимся от стыда дьяволом.

Джойвинд отпустила его.

– Это мы зовем «магн», – сказала она, указывая на щупальце. – С его помощью то, что мы уже любим, мы любим еще больше, а то, чего мы не любим совсем, мы начинаем любить.

– Божественный орган!

– Его мы бережем особенно ревностно, – сказала Джойвинд.

Тень деревьев на время укрыла их от уже почти непереносимых лучей Бранчспелла, неуклонно взбиравшегося к зениту. Спустившись по другую сторону невысоких холмов, Маскалл в беспокойстве искал признаков пребывания Найтспора и Крэга, но безрезультатно. Несколько минут он внимательно оглядывал все вокруг, затем пожал плечами, но в душу ему уже начали закрадываться подозрения.

У их ног лежал небольшой естественный амфитеатр, со всех сторон окруженный возвышенностями, поросшими деревьями. В самой середине стояло высокое величественное дерево с черным стволом и ветвями и с прозрачными хрустальными листьями. У подножия дерева находился естественный круглый водоем с темно-зеленой водой.

Когда они спустились вниз, Джойвинд направилась прямиком к источнику. Маскалл сосредоточенно посмотрел на него.

– Это и есть храм, о котором ты говорила?

– Да, его называют источником Создателя. Мужчина или женщина, желающие обратиться к Создателю, должны набрать немного воды и выпить ее.

– Помолись за меня, – сказал Маскалл. – Твоя чистая молитва будет более весомой.

– К чему ты стремишься?

– К чистоте, – взволнованным голосом ответил Маскалл. Джойвинд сложила руки чашечкой и выпила немного воды. Она поднесла руки ко рту Маскалла:

– Ты тоже должен выпить.

Он подчинился. Затем она выпрямилась, закрыла глаза и голосом, похожим на тихое весеннее журчание, начала молиться.

– Создатель, отец мой, я надеюсь, ты слышишь меня. К нам явился незнакомец, отягощенный густой кровью. Он стремится стать чистым. Позволь ему познать значение любви, позволь ему жить для других. Не давай ему страданий, милый Создатель, но позволь ему самому искать страдания. Вдохни в него благородную душу.

Маскалл слушал со слезами в сердце.

Когда Джойвинд замолчала, дрожащий туман застлал его глаза, и возник большой круг ослепительно белых колонн, наполовину погруженный в алый песок. Несколько минут они колебались, становясь то четкими, то размытыми, будто фокусируясь. Затем они вновь растаяли из вида.

– Это знак Создателя? – спросил Маскалл тихим благоговейным голосом.

– Может быть. Это мираж.

– Что бы это могло быть, Джойвинд?

– Понимаешь, Маскалл, храма еще не существует, но он будет, потому что должен быть. То, что ты и я делаем сейчас в простоте, мудрые будут впоследствии делать вполне сознательно.

– Человек должен молиться, – сказал Маскалл. – Добро и зло в мире не возникают из ничего. Бог и Дьявол должны существовать. И мы должны молиться одному и бороться с другим.

– Да, мы должны бороться с Крэгом.

– Какое имя ты назвала? – в изумлении переспросил Маскалл.

– Крэг – дух зла и горя, которого ты называешь Дьяволом. Он тут же затаил свои мысли.

Он сделал свое сознание пустым, чтобы Джойвинд не узнала о его отношениях с этим существом.

– Почему ты прячешь от меня свои мысли? – спросила она, странно глядя на него и меняя цвет.

– В таком ярком, чистом, сияющем мире зло кажется таким далеким, что его смысл почти невозможно уловить, – солгал он.

Джойвинд продолжала пристально смотреть на него из глубины своей чистой души.

– Мир хорош и чист, но многие люди нечисты. Пейно, мой муж, путешествовал, и он мне рассказывал о вещах, о которых мне лучше было бы не слышать. Один из людей, с которым он встречался, был уверен, что вся вселенная, сверху донизу, это пещера заклинателя духов.

– Я хотел бы встретиться с твоим мужем.

– Конечно, теперь мы идем домой.

Маскалл чуть было не спросил, есть ли у нее дети, но побоялся ее обидеть и сдержался. Она прочла мысленный вопрос.

– Какая в этом необходимость? Разве весь мир не полон чудесных детей? Почему я должна хотеть владеть чем-то только для себя?

Мимо них пролетело необычное существо, издавая жалобный крик, состоявший из пяти отдельных звуков. Это не была птица, тело имело форму воздушного шара, передвигавшегося с помощью пяти перепончатых лап. Оно исчезло среди деревьев.

Указывая на пролетающее существо, Джойвинд сказала:

– Я люблю это животное, хотя оно и нелепо – может, как раз за его нелепость. Но если бы у меня были собственные дети, разве я любила бы его по-прежнему? Что лучше – любить двоих или троих, или любить всех?

– Все женщины не могут быть такими, как ты, Джойвинд, но замечательно, что такие, как ты, есть. Может быть, нам стоит, – продолжал он, – сделать тюрбаны на голову из этих длинных листьев, раз нам предстоит шагать через прокаленную солнцем пустыню?

Она трогательно улыбнулась.

– Ты сочтешь меня глупой, но оторвать лист, значит нанести рану моему сердцу… Нам придется просто накинуть нашу одежду на голову.

– Результат, без сомнения, будет тот же, но скажи – разве эти самые одежды не были ранее частью живого существа?

– О, нет-нет, это паутина, которую плетут некоторые животные, но сама по себе она никогда живой не была.

– Ты сводишь жизнь к чрезвычайной простоте, – задумчиво заметил Маскалл, – но это так прекрасно.

Вновь перебравшись через холмы, они без дальнейших церемоний начали свой переход через пустыню.

Они шли бок о бок. Джойвинд направлялась в сторону Пулиндреда. По положению солнца Маскалл понял, что путь их лежит прямо на север.

Песок был мягким и рыхлым, голые ноги быстро уставали. Красное солнце било в глаза, и он наполовину ослеп. От жары во рту его пересохло, и его мучила непреодолимая жажда; боль, с самого начала не оставлявшая его, стала невыносимой.

– Я не вижу своих друзей, и это очень странно.

– Да, это странно – если это случайность, – сказала она с необычной интонацией.

– Вот именно! – согласился Маскалл. – Если с ними случилось несчастье, их тела были бы тут. Похоже, со мной сыграли злую шутку. Должно быть, они продолжили путь, а меня бросили… Ладно, я здесь, и должен извлечь из этого все возможное, не буду больше думать о них.

– Я не хочу ни о ком говорить плохо, – сказала Джойвинд, – но моя интуиция подсказывает, что тебе лучше держаться подальше от этих людей. Они пришли сюда не ради тебя, а ради себя.

Они шли еще долгое время. Маскалл чувствовал, что начинает терять сознание. Она нежно обвила свой магн вокруг его талии и тут же сильный поток уверенности и здоровья заструился в венах Маскалла.

– Спасибо, Джойвинд! Но ведь этим я ослабляю ТЕБЯ?

– Да, – ответила она, бросив быстрый трепетный взгляд. – Но не сильно – и потом, это дает мне огромное счастье.

Вскоре они встретили маленькое фантастическое существо, размером с новорожденного ягненка, которое, вальсируя, продвигалось на трех ногах. Каждая нога по очереди выдвигалась вперед, и таким образом маленькое уродливое создание перемещалось, совершая серию полных оборотов. Оно имело такую яркую окраску, будто его опустили в банки с ярко-голубой и желтой краской. Когда они проходили мимо, оно взглянуло на них маленькими блестящими глазками.

Джойвинд кивнула и улыбнулась созданию.

– Это мой личный друг, Маскалл. Когда я иду здесь, я его встречаю. Он всегда вальсирует и всегда спешит, но похоже, никогда никуда не приходит.

– Мне кажется, что жизнь здесь настолько независима, что никому никуда и не надо приходить. Что я не вполне понимаю, это как вам удается проводить свои дни без томления.

– Это странное слово. Оно означает, не так ли, стремление к возбуждению?

– Нечто вроде, – сказал Маскалл.

– Должно быть, это заболевание, вызываемое обильной пищей.

– Но вам никогда не бывает скучно?

– Как нам может быть скучно! Кровь наша быстра, легка и свободна, плоть наша чиста и незасорена и внутри, и снаружи… Я надеюсь, ты вскоре поймешь, что за вопрос ты задал.

Двигаясь дальше, они столкнулись со странным явлением. В сердце пустыни вертикально, на пятьдесят футов, в воздух поднимался фонтан, издававший прохладный и приятный шипящий звук. От обычного фонтана он, однако, отличался одним – вода, из которой он состоял, не возвращалась на землю, а в верхней точке поглощалась атмосферой. На самом деле, это била высокая изящная колонна из темно-зеленой жидкости с капителью из клубящихся и вьющихся паров.

Когда они подошли ближе, Маскалл увидел, что эта водяная колонна была продолжением и завершением бегущего ручья, проходившего со стороны гор. Объяснением этого явления было, очевидно, то, что в этом месте вода находила химическое сродство высоко в воздухе и в результате покидала землю.

– Давай попьем, – сказала Джойвинд.

Она непринужденно улеглась на песке лицом вниз возле ручья, и Маскалл незамедлительно последовал ее примеру. Она отказалась утолить свою жажду, пока не увидела, что он пьет. Вода оказалась густой, но наполненной пузырьками газа. Он жадно пил. Нёбо его ощутило странное чувство – чистота и свежесть воды соединялись с приятным возбуждением игристого вина, поднимавшего его настроение – но почему-то это опьянение выявляло лучшую сторону его натуры, а не худшую.

– Мы называем эту воду нолой, – сказала Джойвинд. – Она не вполне чистая, как видно по цвету. В Пулиндреде она кристально чиста. Но жаловаться с нашей стороны было бы проявлением неблагодарности. После нее, ты увидишь, нам станет намного лучше.

Теперь Маскалл как будто заново осознавал все, что его окружало. Все его органы чувств начали демонстрировать ему красоты и чудеса, о которых он дотоле лишь подозревал. Равномерное алое сияние песков разделилось на ряд отчетливо различимых оттенков красного. Так же и небо разделилось на различные синие цвета. Он обнаружил, что пылающий жаром Бранчспелл с разной силой действует на разные части его тела. Слух его ожил; атмосфера была полна неясными звуками, пески гудели, даже солнечные лучи издавали свой звук – наподобие негромкой эоловой арфы. Приглушенные загадочные запахи внезапно коснулись его ноздрей. Небо хранило воспоминание о нолой воде. Неощутимые до того потоки воздуха легко ласкали все поры его кожи. Его пойны активно исследовали внутреннюю сущность всего, находившегося вблизи. Его магн коснулся Джойвинд и втянул из нее поток любви и радости. И наконец, с помощью брива он в молчании обменялся с ней мыслями, могучая симфония чувств взволновала его до самой глубины души, и в течение всего остального пути этим бесконечным утром он больше не чувствовал усталости.

Когда время начало приближаться к блодсомбру, они подошли к поросшему осокой берегу темно-зеленого озера, лежавшего у подножия Пулиндреда.

Пейно сидел на темном камне, поджидая их.

7. ПЕЙНО

Муж встал, чтобы встретить свою жену и их гостя. Одет он был в белое, лицо без бороды с бривом и пойнами. Кожа его, как на лице, так и на теле, была такой белой, свежей и мягкой, что вообще не походила на кожу – скорее она напоминала какой-то новый вид плоти, чистой, белоснежной, простиравшейся до самых костей. Она не имела ничего общего с искусственно выбеленной кожей сверхцивилизованной женщины. Ее белизна и изящество не вызывали чувственных мыслей; она, вне сомнения, отражала холодную и почти жестокую непорочность натуры. Его спадавшие до основания шеи волосы также были белыми; но опять же от силы, а не от увядания. Черные глаза казались спокойными и бездонными. Будучи еще молодым человеком, он обладал такими суровыми чертами, что, несмотря на их замечательную красоту и гармонию, выглядел как грозный судия.

Его магн и магн Джойвинд на мгновение переплелись, и Маскалл увидел, что лицо Пейно смягчилось любовью, а у Джойвинд выглядело торжествующе. Она мягко подтолкнула Маскалла к мужу и отошла, глядя на них и улыбаясь. Маскалл чувствовал себя довольно неловко в объятиях мужчины, но подчинился; при этом он ощутил приятную прохладную слабость.

– Значит, у незнакомца красная кровь?

Он вздрогнул, услышав, что Пейно говорит по-английски, да и голос тоже звучал необычно. Голос был абсолютно спокойным, но его спокойствие странным образом казалось иллюзией, проистекающей из такой быстроты мыслей и чувств, что движение их невозможно было различить. Как это могло быть, Маскалл не знал.

– Каким образом ты говоришь на языке, которого никогда не слышал раньше? – осведомился Маскалл.

– Мысль – богатая и сложная вещь. Я не могу сказать, на самом ли деле я инстинктивно говорю на твоем языке, или ты сам переводишь на свой язык мысли, которые я выражаю.

– Вот видишь, Пейно мудрее, чем я, – весело сказала Джойвинд.

– Как тебя зовут? – спросил муж.

– Маскалл.

– Это имя должно иметь смысл – но опять же, мысль – странная штука. Для меня это имя с чем-то связано – но с чем?

– Попытайся выяснить, – сказала Джойвинд.

– Не было ли в вашем мире человека, который что-то украл у Творца вселенной, чтобы осчастливить свой народ?

– Есть такой миф. Этого героя звали Прометеем.

– Вот, похоже, ты в моем сознании отождествляешься с этим поступком – но что все это значит, Маскалл, не могу сказать.

– Будем считать это хорошим предзнаменованием, поскольку Пейно никогда не лжет и никогда не говорит бездумно.

– Тут, должно быть, что-то напутано. Такие высоты не для меня, – спокойно, с задумчивым видом сказал Маскалл.

– Откуда ты явился?

– С планеты одного далекого солнца, она называется Земля.

– Зачем?

– Я устал от пошлости жизни, – лаконично ответил Маскалл. Он намеренно избегал упоминаний о своих товарищах по путешествию, чтобы не всплыло имя Крэга.

– Благородное побуждение, – сказал Пейно. – Более того, это может быть правдой, хотя ты сказал это, чтобы уйти от ответа.

– Пока что это правда, – бросил Маскалл, глядя на него с досадным изумлением.

Похожее на болото озеро простиралось примерно на полмили от того места, где они стояли, до нижних отрогов горы. На мелководье то тут, то там торчали лиловые водоросли, похожие на перья. Маскалл не видел, каким образом они собираются пересечь эту темно-зеленую воду.

Джойвинд схватила его за руку.

– Ты, наверно, не знаешь, что озеро нас выдержит?

Пейно ступил на воду; она была такой плотной, что держала его вес. Джойвинд последовала за ним, увлекая Маскалла. Тот сразу же начал скользить – тем не менее передвижение оказалось забавным, и он обучился так быстро, глядя на Пейно и подражая ему, что вскоре мог без посторонней помощи держать равновесие. После чего счел такой спорт изумительным.

По той же причине, по какой женщины превосходно танцуют, движения Джойвинд были гораздо более грациозными и уверенными, чем у мужчин. Ее изящная, закутанная в ткань фигура – опускающаяся, изгибающаяся, поднимающаяся, покачивающаяся, кружащая на поверхности темной воды – от этой картины Маскалл не мог отвести взор.

Озеро становилось глубже. Нолая вода стала черно-зеленой. Можно было разобрать в деталях береговые скалы, овраги и обрывы. Виднелся водопад, спускающийся на несколько сот футов. Поверхность озера стала неспокойной – настолько, что Маскаллу стало трудно сохранять равновесие. Поэтому он лег и поплыл поверх воды. Джойвинд обернулась и так весело рассмеялась, что ее зубы сверкнули на солнце.

Еще через несколько минут они достигли берега у черного каменного мыса. Одежда и тело Маскалла мгновенно высохли. Он поднял голову на возвышающуюся гору, но в этот момент его внимание привлекли странные движения со стороны Пейно. Его лицо конвульсивно дергалось, он зашатался. Затем он приложил руку ко рту и достал оттуда что-то похожее на ярко окрашенную гальку. Несколько секунд он ее внимательно разглядывал. Джойвинд, лицо которой быстро меняло оттенки, тоже взглянула через его плечо. После этого осмотра Пейно бросил предмет – чем бы он ни был – на землю и больше не проявлял к нему интереса.

– Можно мне взглянуть? – спросил Маскалл и, не ожидая разрешения, подобрал камешек. Это был утонченно прекрасный бледно-зеленый кристалл в форме яйца.

– Откуда он взялся? – спросил Маскалл с подозрением. Пейно отвернулся, но за него ответила Джойвинд:

– Он вышел из моего мужа.

– Я так и подумал, но не мог в это поверить. Но что это?

– Я не знаю ему ни названия, ни применения. Это просто избыток красоты.

– Красоты?

Джойвинд улыбнулась:

– Если ты будешь считать природу мужем, а Пейно женой, возможно, все объяснится, Маскалл.

Маскалл размышлял.

– На Земле, – сказал он через минуту, – люди вроде Пейно зовутся художниками, поэтами и музыкантами. Красота также переполняет их и выплескивается наружу. Единственная разница в том, что ИХ произведения более человечны и понятны.

– Из этого проистекает лишь тщеславие, – сказал Пейно и, взяв кристалл из рук Маскалла, забросил его в озеро.

Обрыв, на который им теперь нужно было взобраться, имел высоту несколько сот футов. Маскалл больше беспокоился за Джойвинд, чем за себя. Она явно уставала, но отказывалась от всякой помощи и все же была проворнее его. Она скорчила ему насмешливую гримасу. Пейно, казалось, был погружен в спокойные размышления. Скала была прочной и не осыпалась под их тяжестью. Жар Бранчспелла к этому времени стал почти убийственным, белое сияние было ужасающим, и боль Маскалла постепенно становилась сильнее.

Когда они поднялись наверх, их взгляду предстало черное каменистое плато, лишенное растительности, тянущееся в обоих направлениях насколько мог видеть взор. Оно имело почти одинаковую ширину в пятьсот ярдов от скалистого обрыва до нижних склонов цепи холмов в глубине. Холмы были различной высоты. Над ними примерно на тысячу футов возвышался имеющий форму чаши Пулиндред. Его верхнюю часть покрывала какая-то непонятная пышная растительность.

Джойвинд положила руку на плечо Маскалла и указала наверх:

– Вот самый высокий пик в этих местах – то есть до самого Ифдон-Мареста.

Услышав это странное название, он испытал секундное безотчетное ощущение бурной энергии и беспокойства – но оно прошло.

Не теряя времени, Пейно направился вверх по склону. Нижняя половина представляла собой голую скалу, карабкаться по которой было нетрудно. Однако на полпути она стала круче, стали попадаться кусты и небольшие деревья. По мере восхождения растительность становилась гуще, а когда они приблизились к вершине, появились высокие лесные деревья. У этих кустов и деревьев были бледные стекловидные стволы и ветви, а мелкие веточки и листья были полупрозрачными и хрустальными. Они не отбрасывали тени, но под ними стояла прохлада. И листья и ветви имели причудливые формы. Но больше всего, однако, Маскалла удивило то, что он не видел и двух растений, принадлежащих к одному виду.

– Ты не поможешь Маскаллу в его затруднении? – спросила Джойвинд, дергая мужа за руку.

Он улыбнулся.

– Если он простит меня за то, что я снова вторгаюсь в его мозг. Но это очень просто, Маскалл. Жизнь на новой планете по необходимости активна и необузданна, а не степенна и подражательна. Природа еще текуча – еще не застывшая, и материя пластична. Воля беспрестанно разветвляется и мутирует, и поэтому нет двух похожих созданий.

– Ну, это все я понимаю, – ответил Маскалл, со вниманием выслушав. – Но я не улавливаю вот что – если живые существа тут так активно мутируют, как вышло, что люди здесь обладают почти такими формами, как в моем мире?

– Это я тоже объясню, – сказал Пейно. – Все существа, похожие на Создателя, обязательно должны походить друг на друга.

– Тогда мутации – это слепое стремление стать похожими на Создателя?

– Совершенно верно.

– Это потрясающе, – сказал Маскалл. – Значит, человеческое братство не басня, придуманная идеалистами, а реальный факт.

Джойвинд взглянула на него, и цвет ее изменился. Пейно вновь посуровел.

Маскалла заинтересовало новое явление. Джейловые цветы хрустального куста испускали мысленные волны, которые ясно различал его брив. Они беззвучно выкрикивали: «Ко мне! Ко мне!». И на его глазах летающая гусеница направилась к одному из этих цветов и принялась сосать нектар. Цветочный крик тут же стих.

Теперь они взобрались на гребень горы и взглянули вниз. В ее похожем на кратер углублении лежало озеро. Окаймлявшие его деревья частично закрывали вид, но Маскаллу удалось рассмотреть, что это горное озеро имело форму почти правильного круга около четверти мили в поперечнике. Его берег находился в сотне футов под ними.

Видя, что хозяева не собираются спускаться, он попросил их подождать и спустился вниз. Очутившись там, он увидел, что вода абсолютно недвижна, бесцветна и прозрачна. Он зашел на нее, лег и стал вглядываться вглубь. Вода была фантастически чиста: он мог видеть в глубину на неопределенное расстояние, но взгляд не достигал дна. Почти на пределе видимости двигались какие-то темные тени. Затем раздался звук, очень странный и загадочный, проходивший будто сквозь воду с огромной глубины. Он походил на ритм барабана. Следовали четыре удара с равными интервалами, с ударением на третьем. Звук продолжался довольно долго, затем стих.

Ему казалось, что этот звук принадлежит иному миру, нежели тот, в котором он странствовал. Этот мир был загадочным, сказочным и невероятным, а удары барабана походили на очень неясный оттенок реальности. Они напоминали тиканье часов в полной голосов комнате, лишь временами ухо могло его различить.

Он присоединился к Пейно и Джойвинд, но ничего не сказал им о случившемся. Они двинулись в путь по краю кратера, вглядываясь наружу. Обрывы, вроде того, который выходил к пустыне, образовывали здесь границу обширной полой равнины. Почва тут была твердой, но Маскалл не мог разобрать, какой цвет преобладает. Казалось, она сделана из прозрачного стекла, которое, однако, не блестело на солнце. На ней невозможно было различить ничего, кроме текущей в отдалении реки и еще дальше, на горизонте, линии темных гор странных очертаний. Эти возвышенности не были округлыми, конусообразными или горбатыми, а были как бы вырезанными природой наподобие зубчатых стен замка, но с очень глубокими зубцами.

Небо прямо над горами светилось ярким, интенсивно синим цветом. Оно самым изумительным образом контрастировало с голубизной остального неба, казалось более сияющим и ярким и походило на пламя потрясающего СИНЕГО заката.

Маскалл не отводил взгляд. И чем дольше он смотрел, тем больше ощущал тревогу и величие.

– Что это за свет?

Пейно стал суровее обычного, жена вцепилась в его руку.

– Это Альпейн – наше второе солнце, – ответил он. – Эти горы – Ифдон-Марест… Пойдем теперь в наше пристанище.

– Это лишь воображение или на меня действительно действует – терзает этот свет?

– Нет, это не воображение – это реальность. А как может быть иначе, если тебя одновременно притягивают два солнца, имеющих различную природу? К счастью, ты не смотришь на сам Альпейн. Отсюда его не видно. Тебе придется дойти по меньшей мере до Ифдона, чтобы его увидеть.

– Почему ты сказал «к счастью»?

– Потому что мучительную боль, которую вызывают эти противоположные силы, ты, возможно, не вынесешь… Впрочем, я не знаю.

Оставшийся небольшой отрезок пути Маскалл прошел в задумчивости и смущении. Он ничего не понимал. На какой бы предмет ни упал его взгляд, все тут же обращалось в загадку. Тишина и неподвижность горного пика казалась задумчивой, таинственной и выжидающей. Пейно дружелюбно, озабоченно взглянул на него и, более не задерживаясь, пошел по узкой тропе, пересекавшей горный склон и заканчивавшейся у входа в пещеру.

Эта пещера была домом Пейно и Джойвинд. Внутри стоял мрак. Хозяин взял раковину и, наполнив ее жидкостью из колодца, небрежно обрызгал песчаный пол пещеры. Зеленоватый фосфоресцирующий свет постепенно заполнил всю пещеру и продолжал освещать ее все время, пока они находились там. Мебели не было. Несколько высушенных, похожих на папоротник листьев служили ложем.

Едва они вошли, Джойвинд упала в изнеможении. Ее муж ухаживал за ней со спокойной заботой. Он омыл ее лицо, поднес питье к губам, вливал свою энергию с помощью магна и наконец уложил ее, чтобы она выспалась. При виде благородной женщины, так страдающей из-за него, Маскалл огорчился.

Пейно, однако, попытался его успокоить:

– Это действительно было очень далекое, трудное двойное путешествие, но в будущем оно облегчит ей все другие путешествия… Такова природа жертвы.

– Я не могу понять, как я смог проделать утром такой путь, – сказал Маскалл, – а она прошла его дважды.

– В ее венах течет не кровь, а любовь, поэтому она так сильна.

– Ты знаешь, она поделилась со мной?

– Иначе ты не смог бы даже начать путь.

– Я этого никогда не забуду.

Расслабляющая дневная жара снаружи пещеры, ее светлый вход, прохладное уединение внутри, бледно-зеленое свечение – все приглашало Маскалла ко сну. Но любопытство взяло верх над усталостью.

– Наш разговор не помешает ей?

– Нет.

– А как ты себя чувствуешь?

– Мне нужно немного поспать. Но гораздо важнее, ты услышал кое-что о твоей новой жизни. Она не столь невинна и идиллична. Если ты решил пройти через это, тебя нужно предупредить об опасностях.

– О, я так и думал. Как мы поступим – должен ли я задавать вопросы, или ты расскажешь мне о том, что считаешь самым важным?

Пейно жестом пригласил Маскалла сесть на кучу папоротника, а сам прилег, облокотившись на руку и вытянув ноги.

– Я расскажу тебе о некоторых случаях моей жизни. Из них ты начнешь понимать, в какого рода место попал.

– Я буду признателен, – сказал Маскалл, приготовившись слушать.

Пейно помолчал секунду-другую, а затем спокойным, размеренным, но благожелательным голосом начал свое повествование.

РАССКАЗ ПЕЙНО

«Самые ранние мои воспоминания относятся к тому времени, когда в трехлетнем возрасте (что соответствует вашим пятнадцати годам, но мы тут развиваемся медленнее) мои отец и мать взяли меня, чтобы повидаться с Брудвиолом, мудрейшим человеком на Тормансе. Он жил в огромном Уомфлэшском лесу. Три дня мы шли среди деревьев, ночами спали. По мере продвижения деревья становились все выше, пока верхушки не скрылись из глаз. Стволы были темно-красного цвета, а листья бледно-ульфировыми. Мой отец все время останавливался и думал. Если его не отвлечь, он полдня простоял бы в глубокой задумчивости. Моя мать, родом из Пулиндреда, была человеком иного сорта. Она была красива, великодушна, обаятельна – но и деятельна тоже. Она все время его подгоняла. Это приводило к постоянным спорам, а я от этого страдал. На четвертый день мы прошли через ту часть леса, которая граничит с Топящим морем. В море этом полно участков воды, которая не выдерживает веса человека, а поскольку эти легкие места по виду не отличается от остальных, пересекать его опасно. Отец показал на неясный контур на горизонте и сказал, что это остров Свейлона. Люди иногда отправляются туда, но ни один не вернулся. Вечером того же дня мы нашли Брудвиола, стоявшего в глубокой болотистой яме в лесу, со всех сторон окруженной деревьями высотой триста футов. Это был большой, корявый, шершавый, морщинистый, крепкий старик. Ему в то время было сто двадцать наших лет, или почти шестьсот ваших. Тело его было трехсторонним: три ноги, три руки и шесть глаз, расположенных на равном расстоянии вокруг всей головы. Они придавали ему выражение бдительности и проницательности. Он стоял в каком-то трансе. Позже я слышал такое его высказывание: „Лежать значит спать; сидеть значит мечтать; стоять значит думать“. Мой отец заразился от него и впал в размышление, но мать окончательно разбудила обоих. Брудвиол свирепо нахмурился и зло спросил, что ей нужно. И тут я тоже впервые узнал цель нашего путешествия. Я был чудом – я, так сказать, не имел пола. Это тревожило моих родителей, и они хотели посоветоваться с мудрейшим из людей.

Лицо старого Брудвиола разгладилось, и он сказал:

– Это, пожалуй, будет не очень трудно, я объясняю это чудо. Каждый мужчина и каждая женщина среди нас – ходячий убийца. Если это мужчина, он боролся и убивал женщину, родившуюся в одном с ним теле – если это женщина, она убила мужчину. Но в этом ребенке борьба еще продолжается.

– И как положить ей конец? – спросила моя мать.

– Пусть ребенок направит свою волю на поле битвы и обретет тот пол, который хочет.

– Ты конечно хочешь быть мужчиной, не так ли? – горячо спросила меня мать.

– Тогда мне придется убить твою дочь, а это было бы преступлением.

Что-то в моем тоне привлекло внимание Брудвиола.

– Сказано не себялюбиво, но великодушно. Следовательно, это должен был произнести мужчина, и вам не нужно больше тревожиться. Еще прежде, чем вы вернетесь домой, этот ребенок станет мальчиком.

Отец ушел куда-то в сторону и исчез из вида, а мать низко склонилась перед Брудвиолом и стояла так минут десять, и все это время он доброжелательно смотрел на нее.

Я слышал, что вскоре после этого в той местности на несколько часов в день стал появляться Альпейн. Брудвиола охватила тоска, и он умер.

Его пророчество сбылось – прежде чем мы вернулись домой, я познал стыд. Но потом, в последующие годы, пытаясь понять свою собственную природу, я часто размышлял над его словами; и я пришел к заключению, что хотя он и был мудрейшим из людей, в этом случае он все же был не совсем прав. Между мной и моей сестрой-близнецом, заключенными в одном теле, никогда не было битвы, а инстинктивное благоговение перед жизнью удерживало нас обоих от борьбы за существование. У нее был более сильный характер, и она пожертвовала собой – хоть и бессознательно – ради меня.

Когда я это осознал, я дал зарок никогда не есть и не уничтожать ничего, в чем есть жизнь, и с тех пор я его держу.

Я был еще не вполне взрослым, когда умер мой отец. Вскоре последовала смерть матери, и ассоциации, связанные с теми местами, стали для меня непереносимы. Поэтому я решил отправиться в страну моей матери, где, по ее рассказам, природа была наиболее священной и безлюдной.

Одним жарким утром я пришел к гребню Создателя. Он зовется так то ли потому, что Создатель однажды прошел им, то ли из-за его колоссальных размеров. Это естественная дамба, длиной двадцать миль, соединяющая горы, окружающие мою родину, с Ифдон-Марестом. Внизу, на глубине от восьми до десяти тысяч футов, лежит долина – с каждой стороны ужасный обрыв. Ширина острой верхушки гребня обычно немногим больше фута. Гребень идет точно с севера на юг. Долина по правую руку была погружена в тень. Та, что слева, искрилась солнечным светом и росой. Несколько миль я в страхе шел по этой опасной тропе. Далеко на востоке долина замыкалась возвышенным плоскогорьем, соединяющим две цепи гор, но поднимавшимся выше самых высоких пиков. Оно зовется Сент-Левелс. Я никогда там не был, но слышал пару любопытных фактов относительно тамошних обитателей. Первый, что у них нет женщин; второй, что хотя они склонны к путешествиям в другие места, они никогда не перенимают обычаев людей, с которыми живут.

Вскоре у меня закружилась голова, и я долго лежал, вытянувшись во весь рост, вцепившись обеими руками в края тропы и широко открытыми глазами глядя на землю перед собой. Когда головокружение прошло, я почувствовал себя другим человеком и стал веселым и самодовольным. Примерно на полдороге я издали увидел, что кто-то приближается ко мне. От этого в мое сердце вновь поселился страх, так как я не понимал, как мы сможем разойтись. Однако я медленно шел дальше, и вскоре мы сблизились настолько, что я смог узнать идущего. Это был Слофорк, которого звали колдуном. Я никогда раньше не встречался с ним, но узнал его по некоторым характерным чертам. Он был ярко-желтого цвета и обладал очень длинным, похожим на хобот, носом, который, по-видимому, был полезным органом, но красоты, в моем понимании, ему не прибавлял. Его окрестили „колдуном“ за его дивное умение выращивать конечности и органы. Рассказывают, что как-то вечером он медленно отпилил себе ногу тупым камнем и два дня лежал в страшных муках, пока росла новая нога. Его не считали мудрецом, но на него находили периодические вспышки проницательности и отваги, с которыми никто не мог сравниться.

Мы сели лицом друг к другу примерно в двух ярдах.

– Кто из нас перешагнет через другого? – спросил Слофорк. Он вел себя спокойно, как спокоен был этот день, но для моей юной натуры в нем был скрыт ужас. Я улыбнулся ему, но унижаться не хотел. Так мы продолжали сидеть, совершенно дружелюбно, в течение многих минут.

– Что превыше удовольствия? – вдруг спросил он.

Я был в том возрасте, когда хочется производить впечатление человека, способного справиться с любой критической ситуацией, и поэтому, скрывая удивление, я вступил в эту беседу, как будто это и было целью нашей встречи.

– Боль, – ответил я, – ибо боль гонит удовольствие.

– Что превыше Боли?

Я подумал.

– Любовь. Ибо мы готовы принять на себя боль тех, кого любим.

– А что превыше Любви? – настаивал он.

– Ничто, Слофорк.

– А что такое Ничто?

– Это ты мне должен сказать.

– И я скажу тебе. Это мир Создателя. И он, будучи здесь малым ребенком, знает удовольствие, боль и любовь – и получает воздаяния. Но есть иной мир – не мир Создателя – и все это там неизвестно, и дарит иной порядок вещей. Этот мир мы называем Ничто – но это не Ничто, а Нечто.

Наступила пауза.

– Я слышал, – сказал я, – что ты славишься выращиванием и умертвлением органов.

– Мне этого недостаточно. Каждый орган говорит мне одно и то же. Я хочу услышать что-нибудь иное.

– Правда ли, что говорят люди, будто мудрость твоя приходит и угасает ритмично?

– Сущая правда, – ответил Слофорк. – Но те, от кого ты это слышал, забывали добавить, что они всегда путали прилив с отливом.

– Мой опыт говорит, – напыщенно произнес я, – что мудрость – это несчастье.

– Может быть, юноша, но ты никогда этого не знал и никогда не узнаешь. Для тебя мир всегда будет обладать благородным величественным лицом. Ты никогда не поднимешься над мистицизмом… Но будь счастлив по-своему…

И прежде чем я сообразил, что он делает, он спокойно спрыгнул с тропы в пустоту. Со все увеличивающейся скоростью он падал в лежащую внизу долину. Я хрипло закричал, бросился на землю и закрыл глаза.

Я часто думал, которая из моих необдуманных юношеских фраз стала причиной этого его неожиданного решения убить себя. Какая бы это фраза ни была, с тех пор я сделал неукоснительным правилом не говорить для собственного удовольствия, а только чтобы помочь другим.

В конце концов я добрался до Мареста. Четыре дня я плутал в его лабиринтах. Я боялся смерти, но еще больше боялся потерять свое священное отношение к жизни. Когда я почти уже выбрался и уже поздравлял себя, я столкнулся с третьей необычной личностью в своей жизни – безжалостным Мюрмейкером. Это произошло при ужасных обстоятельствах. Однажды облачным и ветреным днем я увидел живого человека, висевшего в воздухе без всякой видимой опоры. Он висел вертикально перед скалой, – зияющая пропасть глубиной тысячу футов лежала под его ногами. Я вскарабкался как можно ближе и взглянул на него. Он увидел меня и скорчил кривую гримасу, как человек, пытающийся обратить свое унизительное положение в шутку. Это зрелище так потрясло меня, что я даже не мог сообразить, что происходит.

– Я Мюрмейкер, – выкрикнул он скрежещущим голосом, потрясшим мой слух. – Всю жизнь я заставлял страдать других – теперь страдаю сам. Мы с Нуклампом поссорились из-за женщины. И теперь Нукламп держит меня тут. Пока у него хватит сил, я буду висеть; но когда он устанет – а этого ждать уже недолго – я упаду в эту пропасть.

Если бы это был другой человек, я попытался бы спасти его, но это людоедоподобное существо было мне слишком хорошо известно тем, что всю свою жизнь провело мучая, убивая и поглощая других ради своего удовольствия. Я заторопился прочь и весь этот день больше не останавливался.

В Пулиндреде я встретил Джойвинд. Мы вместе гуляли и беседовали целый месяц и к тому времени обнаружили, что слишком любим друг друга, чтобы расставаться».

Пейно замолчал.

– Чудесная история, – заметил Маскалл. – Теперь я лучше ориентируюсь во всем. Но меня озадачивает одно.

– Что именно?

– Каким образом здешние люди, не знающие инструментов и искусств, не имеющие цивилизации, тем не менее умудряются иметь такие социальные обычаи и разум.

– Значит, ты считаешь, что любовь и мудрость проистекают из инструментов? Но я понимаю, откуда это идет. В твоем мире у вас меньше органов чувств, и чтобы восполнить их нехватку, вы вынуждены прибегать к помощи камней и металлов. Но это ни в коей мере не признак превосходства.

– Нет, я полагаю, нет, – сказал Маскалл, – но я вижу, что мне нужно учиться на многое смотреть по-другому.

Они еще немного поговорили, а затем незаметно уснули. Джойвинд открыла глаза, улыбнулась и вновь погрузилась в сон.

8. ЛЮЗИОНСКАЯ РАВНИНА

Маскалл проснулся первым. Он встал, потянулся и вышел наружу, на солнце. Бранчспелл уже садился. Он взобрался на край кратера и посмотрел вдаль, в сторону Ифдона. Отсвет Альпейна уже полностью исчез. Горы возвышались грозно и величественно.

Они потрясли его, как простая музыкальная тема, ноты которой широко разбросаны по гамме; дух безрассудства, дерзаний и приключений, казалось, взывал с них, обращаясь к нему. В этот момент в его сердце вспыхнула решимость идти в Марест и изведать его опасности.

Он вернулся в пещеру, чтобы попрощаться с хозяевами.

Джойвинд смотрела на него смелыми и честными глазами.

– Это себялюбие, Маскалл, – спросила она, – или тебя влечет нечто, что сильнее тебя?

– Нам нужно быть благоразумными, – отвечал он, улыбаясь. – Я не могу поселиться в Пулиндреде, пока не выясню кое-что об этой вашей удивительной новой планете. Помните, какой далекий путь мне пришлось проделать… Но, скорее всего, я вернусь сюда.

– Ты обещаешь мне?

Маскалл заколебался.

– Не проси ни о чем трудном, так как я еще почти не знаю, что в моей власти.

– Это нетрудно, и я этого хочу. Обещай следующее – никогда не поднимать руку на живое создание, ни чтобы ударить, ни чтобы сорвать или съесть, не вспомнив сначала о его матери, страдавшей ради него.

– Возможно, я не дам такого обещания, – медленно произнес Маскалл, – но я возьму более серьезное обязательство. Я никогда не подниму руку на живое создание, не вспомнив сначала тебя, Джойвинд.

Она немного побледнела.

– Если бы Пейно знал о существовании ревности, он мог бы ревновать.

Пейно нежно коснулся ее рукой.

– Ты не говорила бы так в присутствии Создателя, – сказал он.

– Нет. Прости меня! Я немного не в себе. Возможно, это кровь Маскалла в моих венах… А теперь давай попрощаемся с ним. Помолимся, чтобы где бы он ни оказался, он творил лишь благородные дела.

– Я провожу Маскалла, – сказал Пейно.

– Нет необходимости, – ответил Маскалл. – Дорога ясна.

– Но разговор сокращает путь.

Маскалл повернулся, чтобы уйти. Джойвинд мягко повернула его лицом к себе.

– Ты не будешь из-за меня думать плохо о других женщинах?

– Ты – благословенный дух, – ответил он.

Она тихо отошла в глубину пещеры и стояла там, размышляя. Пейно и Маскалл вышли на открытый воздух.

На полпути вниз на склоне скалы им встретился маленький родник с бесцветной, прозрачной и газированной водой. Утолив жажду, Маскалл почувствовал себя иначе. Все окружавшее его стало таким реальным по живости и цвету, и таким нереальным в своей призрачной загадочности, что он спускался по склону, как во сне.

Когда они достигли равнины, перед ними предстал безграничный лес из высоких деревьев, выглядевших совершенно необычно. Листья их были прозрачными, и, подняв взгляд, он увидел над собой как бы стеклянную крышу. Едва они оказались под деревьями, жара пропала, хотя солнечные лучи продолжали проникать – белые, безжалостные, слепящие. Нетрудно было представить, что они бредут по ярким прохладным полянам эльфов.

Через лес, начинаясь у самых ног, шла идеально прямая, не очень широкая дорога, уходившая так далеко, насколько мог видеть глаз.

Маскалл хотел поговорить со своим спутником, но почему-то не мог найти слова. Пейно взглянул на него с загадочной улыбкой – суровой, но обаятельной и немного женственной. Затем он нарушил тишину, но что странно, Маскалл не мог понять, говорит он или поет. С губ его срывался медленный музыкальный речитатив, в точности похожий на пленительное адажио басового струнного квартета – но было одно отличие. Вместо повторения и вариации одной или двух коротких тем, как в музыке, тема Пейно была очень длинной – она не кончалась и скорее напоминала разговор, обладающий и ритмом, и мелодией. И в то же время это был не речитатив, в нем не было напыщенности. Это был долгий тихий поток приятной эмоции.

Маскалл слушал завороженно и взволнованно. Песня, если это можно было назвать песней, казалось, вот-вот станет ясной и понятной – не так, как понимают слова, но так, как человек разделяет настроение и чувства другого; и Маскалл чувствовал, что вот-вот будет высказано что-то важное, объясняющее все происшедшее ранее. Но объяснение неизменно откладывалось, он так и не понял – и все же каким-то образом понял.

К концу дня они подошли к поляне, и там Пейно прекратил свой речитатив. Он замедлил шаг и остановился, как человек, который хочет дать понять, что не намеревается идти дальше.

– Как зовется эта местность? – спросил Маскалл.

– Это Люзионская равнина.

– Эта музыка была чем-то вроде искушения – ты не хочешь, чтобы я шел дальше?

– Твое дело лежит впереди, а не сзади.

– Тогда что это за музыка? Какое дело ты имеешь в виду?

– Похоже, она произвела на тебя впечатление, Маскалл.

– Она мне показалась музыкой Создателя.

И едва Маскалл произнес эти слова, как тут же удивился, зачем он это сделал, теперь они казались ему бессмысленными. Пейно, однако, не выказал удивления.

– Создателя ты найдешь везде.

– Я сплю или бодрствую?

– Бодрствуешь.

Маскалл глубоко задумался.

– Да будет так, – сказал он встряхнувшись. – Я теперь пойду дальше. Но где мне ночевать сегодня?

– Ты дойдешь до широкой реки. По ней ты сможешь завтра отправиться к подножию Мареста; но в эту ночь тебе лучше переспать там, где встречаются лес и река.

– Тогда прощай, Пейно! Не хочешь ли еще что-нибудь сказать мне?

– Только одно, Маскалл: куда бы ты ни шел, помогай делать мир прекрасным, а не уродливым.

– В этом никто из нас не может ручаться. Я простой человек, и не стремлюсь сделать жизнь прекраснее – но скажи Джойвинд, что я постараюсь сохранить чистоту в себе.

Расстались они довольно холодно. Маскалл стоял там, где они остановились, и провожал Пейно взглядом, пока тот не исчез. Не раз он вздохнул.

Он вдруг понял, что что-то вот-вот произойдет. Воздух был недвижим. Вечерние солнечные лучи проникали беспрепятственно и окутывали его тело сладострастным жаром. Над его головой на огромной высоте по небу неслось одинокое облако.

Одиночный трубный звук раздался позади него в отдалении. Сначала ему показалось, что звук отстоит на несколько миль; но затем звук понемногу усилился и все приближался и приближался, одновременно становясь громче. Звучала одна и та же нота, но теперь ее будто извлекал гигантский трубач, находившийся прямо над головой Маскалла. Затем сила звука понемногу уменьшилась, и он переместился, оказавшись впереди Маскалла. Закончилась нота очень тихо и вдалеке.

Он почувствовал себя наедине с Природой. Святое спокойствие охватило его сердце. Прошлое и будущее было забыто. Лес, солнце, день не существовали для него. Он не осознавал себя – не было ни мыслей, ни чувств. И все же никогда Жизнь для него не была так высока.

Прямо перед ним стоял, скрестив руки, человек. Его одежды покрывали тело, оставляя открытыми конечности. Он был скорее молод, нежели стар. Маскалл заметил, что на лице человека не было никаких специфических органов Торманса, с которыми он даже теперь не мог свыкнуться, лицо было гладким. Казалось, весь его облик излучал избыток жизни, похожий на дрожание воздуха в жаркий день. Глаза светились с такой силой, что Маскалл не мог встретиться с ним взглядом.

Он обратился к Маскаллу по имени, необычным голосом, звучание которого как бы раздваивалось. Первичное раздавалось будто издалека, второе звучало полутоном, как благожелательная звенящая струна.

Стоя рядом с этим человеком, Маскалл ощутил нарастающую радость. Он был уверен, что с ним происходит что-то хорошее. Он обнаружил, что ему физически трудно произносить слова.

– Почему ты меня останавливаешь?

– Маскалл, посмотри на меня хорошенько. Кто я?

– Я думаю, ты Создатель.

– Я Суртур.

Маскалл вновь попытался взглянуть ему в глаза, но почувствовал резь.

– Ты знаешь, что это мой мир. Как ты думаешь, зачем я привел тебя сюда? Я хочу, чтобы ты служил мне.

Маскалл больше не мог говорить.

– Те, кто подшучивает над моим миром, – продолжало видение, – те, кто насмехается над его суровым вечным ритмом, его красотой и величественностью, которая не поверхностна, а проистекает из глубинных корней, они не ускользнут безнаказанными.

– Я не насмехаюсь над ним.

– Задавай свои вопросы, и я на них отвечу.

– У меня их нет.

– Ты должен служить мне, Маскалл. Разве ты не понимаешь? Ты мой слуга и помощник.

– Я не подведу.

– Это ради меня, а не ради тебя.

И едва эти последние слова сорвались с губ Суртура, как он вдруг резко начал расти, становясь выше и шире. И, подняв глаза к небу, Маскалл увидел, что фигура Суртура заполняет все поле зрения – не в виде конкретного человека, а в виде огромного, вогнутого изображения, хмуро смотрящего на него сверху вниз. Затем изображение погасло, как гаснет свет.

Маскалл стоял, не двигаясь, сердце его колотилось. Тут он вновь услышал одиночную трубную ноту. На этот раз звук появился в отдалении перед ним, медленно двинулся к нему, равномерно усиливаясь, прошел над его головой, а затем становился все тише и тише, прекраснее и торжественнее, пока эта нота не исчезла в мертвенной тишине леса. Это показалось Маскаллу завершением удивительной и важной главы.

Одновременно с исчезновением звука небеса будто раскрылись со скоростью молнии, превратившись в голубой простор неизмеримой высоты. Маскалл сделал глубокий вдох, потянулся всеми конечностями и огляделся, неторопливо улыбаясь.

Через некоторое время он возобновил путь. В мозгу его стоял мрак и замешательство, но одна идея уже начинала выделяться из всего остального – огромная, бесформенная и великая, как растущий образ в душе художника-творца: ошеломляющая мысль, что судьба его предопределена.

И чем больше он размышлял о том, что произошло со времени его прибытия в этот новый мир – и даже еще на Земле, тем яснее и бесспорнее становилось, что он не мог оказаться здесь ради собственных целей, а должен быть тут до конца. Но каким будет этот конец, он не мог вообразить.

Сквозь лес он видел Бранчспелл, скрывающийся наконец за горизонтом на западе. Он выглядел колоссальным красным огненным шаром – теперь Маскалл без труда осознал все великолепие этого солнца. Дорога резко свернула влево и круто пошла под уклон.

Неподалеку впереди виднелась широкая катящаяся река с чистой темной водой. Она текла с севера на юг. Лесная тропа привела его прямо к берегу. Маскалл стоял, печально вглядываясь в плещущие журчащие воды. На противоположном берегу продолжался лес. Далеко на юге едва различимо виднелся Пулиндред. На северном горизонте неясно вырисовывались горы Ифдона – высокие, дикие, великолепные и опасные. До них оставалось меньше дюжины миль.

Как первые невнятные раскаты грозы, первое легкое дыхание холодного ветра, Маскалл почувствовал, как в сердце его зашевелилась страсть. Несмотря на физическую усталость, ему хотелось на чем-нибудь проверить свою силу. Он связал это стремление с утесами Мареста. Казалось, они таким же магическим образом притягивали его волю, как магнитный железняк притягивает железо. Обратив свой взор в ту сторону и покусывая ногти, он размышлял, не удастся ли покорить эти вершины нынешним же вечером. Но, взглянув назад, на Пулиндред, он вспомнил Джойвинд и Пейно, и успокоился. Он решил устроиться на ночлег здесь же и пуститься в путь на рассвете, как только проснется.

Он попил из реки, вымылся и лег спать на берегу. К тому времени идея его настолько созрела, что его не беспокоили возможные опасности ночи – он полагался на свою звезду.

Бранчспелл зашел, день угас, в свои ужасные права вступила ночь, все это время Маскалл спал. Однако задолго до полуночи его разбудило малиновое сияние в небе. Он открыл глаза, не понимая, где он, и ощутил тяжесть и боль. Красное сияние шло с земли, оно пробивалось сквозь заросли деревьев. Он встал и пошел к источнику света.

В стороне от реки, не более чем в ста футах, он едва не споткнулся о тело спящей женщины. Предмет, испускавший малиновые лучи, лежал на земле в нескольких ярдах от нее. Он походил на небольшой драгоценный камень, отбрасывающий искры красного света. Однако Маскалл едва взглянул на него.

Женщина была одета в большую звериную шкуру. Ее большие гладкие пропорциональные конечности были скорее мускулистыми, чем толстыми. Ее магн имел вид не тонкого щупальца, а третьей руки, заканчивавшейся кистью. Ее повернутое вверх лицо было диким, сильным и чрезвычайно красивым. Но он с удивлением увидел, что у нее на лбу, на месте брива, находился еще один глаз. Все три были закрыты. В малиновом сиянии он не мог разобрать цвет ее кожи.

Он нежно дотронулся до нее. Она спокойно проснулась и взглянула на него, не пошевелив ни единым мускулом. На него смотрели все три глаза; но два нижних были вялыми и пустыми – просто передавали изображение. Лишь средний, верхний, выражал ее внутреннюю сущность. В его надменном, решительном взгляде мелькало нечто соблазнительное и влекущее. Маскалл почувствовал вызов в этом выражении властной женской воли и инстинктивно напрягся.

Она села.

– Ты можешь говорить на моем языке? – спросил он. – Я не задал бы такого вопроса, но другие могли.

– Почему ты решил, что я не могу читать твои мысли? Это что, так сложно?

Она говорила глубоким грудным, тягучим, музыкальным голосом, звук которого доставлял Маскаллу удовольствие.

– Нет, но у тебя нет брива.

– Ну и что, а разве у меня нет сорба, это еще и лучше? – Иона указала на глаз на своем лбу.

– Как тебя зовут?

– Ошикс.

– И откуда ты?

– Ифдон.

Эти надменные ответы начали его раздражать, и все же сам звук ее голоса пленял.

– Я завтра направляюсь туда, – заметил он.

Она рассмеялась, будто помимо своей воли, но ничего не сказала.

– Меня зовут Маскалл, – продолжал он. – Я чужак – из другого мира.

– Я должна была догадаться по твоей нелепой внешности.

– Возможно, было бы лучше решить сразу, – напрямую спросил Маскалл, – будем мы друзьями или нет.

Она зевнула и, не вставая, потянулась.

– Почему мы должны стать друзьями? Если бы я сочла тебя мужчиной, я могла бы взять тебя в любовники.

– Это поищи в другом месте.

– Пусть будет так, Маскалл! А теперь убирайся и оставь меня в покое.

Она вновь уронила голову на землю, но глаза закрыла не сразу.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросил он.

– О, мы, народ Ифдона, иногда приходим сюда поспать, потому что ТАМ достаточно часто для нас бывают ночи, за которыми не наступает утро.

– Раз это такое ужасное место, и, учитывая, что я тут абсолютно чужой, было бы просто вежливо с твоей стороны предупредить меня о возможных опасностях.

– Мне абсолютно безразлично, что станет с тобой, – дерзко возразила Ошикс.

– Ты возвращаешься утром? – настаивал Маскалл.

– Если захочу.

– Тогда мы пойдем вместе.

Она снова приподнялась на локте.

– Вместо того чтобы строить планы за других, я бы сделала крайне необходимую вещь.

– Скажи, ради Бога.

– Ладно, не знаю зачем, но скажу. Я попыталась бы превратить свои женские органы в мужские. Это страна мужчин.

– Говори проще.

– О, это достаточно просто. Если ты попытаешься пройти через Ифдон без сорба, ты просто совершишь самоубийство. И этот магн тоже более чем бесполезен.

– Видимо, ты знаешь, о чем говоришь, Ошикс. Но что ты мне посоветуешь сделать?

Она небрежно указала рукой на испускающий свет камень, лежащий на земле.

– Вот решение. Если ты на достаточно долгое время прижмешь этот друд к своим органам, он, возможно, даст толчок к изменениям, а природа, быть может, за ночь довершит остальное. Я ничего не обещаю.

И Ошикс окончательно повернулась спиной к Маскаллу.

Несколько минут он размышлял, затем подошел к тому месту, где лежал камень, и взял его в руку. Это был гладкий камень размером с куриное яйцо, сиявший малиновым светом, будто раскаленный докрасна, и испускавший непрерывный поток маленьких кроваво-красных искр.

Решив, наконец, что Ошикс дала хороший совет, он приложил друд сначала к магну, а затем к бриву. Он испытал ощущение жжения – чувство целительной боли.

9. ОШИКС

Наступил рассвет второго дня Маскалла на Тормансе. Бранчспелл уже стоял над горизонтом, когда он проснулся. Он сразу же понял, что за ночь его органы изменились. Его мясистый брив превратился в похожий на глаз сорб; его магн стал толще и развился в третью руку, торчащую из груди. Эта рука сразу же придала ему чувство большей физической безопасности, но с сорбом ему пришлось поэкспериментировать, прежде чем он понял его назначение.

Лежа на солнце, поочередно открывая и закрывая каждый из трех глаз, он обнаружил, что два нижних служили пониманию, а верхний – его желаниям. Так сказать, нижними глазами он ясно различал предметы, но без личного интереса; с помощью сорба ничто не существовало само по себе – все представало в виде объекта, представляющего или не представляющего интереса для его собственных нужд.

Изрядно недоумевая, чем все это обернется, он встал и огляделся. С того места, где он спал, Ошикс не было видно. Ему не терпелось узнать, там ли она еще, но прежде чем подойти и удостовериться, он решил искупаться в реке.

Утро было великолепным. Горячее белое солнце уже начинало слепить, но его жар смягчался сильным ветром, свистевшим в кронах деревьев. Множество фантастических облаков заполняли небо. Они походили на животных и беспрерывно меняли форму. Земля, листья и ветви деревьев еще хранили следы росы или дождя прошедшей ночи. Остро ароматный запах природы наполнял его ноздри. Боль его стихла, настроение было отличным.

Перед тем как выкупаться, он осмотрел горы Ифдон-Мареста. Под утренним солнцем они вырисовывались отчетливо. Он прикинул, что их высота составляет от пяти до шести тысяч футов. Величественные, неправильные, зубчатые контуры казались стенами волшебного города. Скалы, обращенные к нему, были сложены из ярких камней – пунцовых, изумрудных, желтых, ульфировых и черных. Глядя на них, он почувствовал, что сердце его начинает стучать, как неторопливый тяжелый барабан, и он весь затрепетал – его охватили неописуемые надежды, стремления и эмоции. Он чувствовал больше, нежели ощущение, покорение нового мира – это было что-то другое…

Он искупался, напился и уже одевался, когда к нему неторопливо приблизилась Ошикс.

Он не мог определить цвет ее кожи – яркий, но изящной смеси карминного, белого и джейлового. Эффект был поразительно неземным. Эти новые цвета придавали ей вид истинного представителя чужой планеты. В ее фигуре тоже было что-то любопытное. Женственные изгибы, типично женские кости – и тем не менее все каким-то образом выражало дерзкую, скрытую, мужскую волю. Властный глаз на ее лбу задавал ту же загадку, но более простым языком. Его откровенная высокомерная самовлюбленность была пронизана проблесками секса и нежности.

Она подошла к самой воде и оглядела его с головы до ног.

– Теперь ты больше похож на мужчину, – сказала она своим прекрасным тягучим голосом.

– Вот видишь, эксперимент удался, – ответил он, весело улыбаясь.

Ошикс продолжала его оглядывать.

– Это нелепое платье тебе дала какая-то женщина?

– Его дала мне женщина, – улыбка сошла с его лица, – но в то время я не видел в этом даре ничего нелепого и сейчас не вижу.

– Я думаю, мне оно пошло бы больше.

И, продолжая тянуть слова, она стащила с себя шкуру, так хорошо облегавшую ее фигуру, и знаком предложила ему обменяться одеждой. Он застенчиво подчинился, сообразив, что предлагаемая замена действительно больше соответствует его полу. Он обнаружил, что в шкуре чувствует себя свободнее. Задрапированная Ошикс показалась ему еще более женственной и опасной.

– Я вообще не хочу, чтобы ты получал дары от других женщин, – медленно заметила она.

– Почему? Кто я тебе?

– Я думала о тебе ночью. – Голос ее был замедленным, пренебрежительным, похожим на альт. Она села на ствол упавшего дерева и отвернулась.

– Каким образом?

Она не ответила на его вопрос, а принялась отламывать кусочки коры.

– Прошлой ночью ты была такой высокомерной.

– Прошлая ночь прошла. Ты всегда шествуешь по жизни, не ошибаясь?

Теперь пришла очередь Маскалла замолчать.

– И все же, если у тебя есть мужские инстинкты, а я думаю, что есть, не можешь же ты вечно сопротивляться мне.

– Но это же абсурдно, – сказал Маскалл, широко раскрыв глаза. – Допустим, ты красивая женщина – не можем же мы быть до такой степени дикарями.

Ошикс вздохнула и встала на ноги.

– Это не имеет значения. Я могу подождать.

– Из этого я делаю вывод, что ты намереваешься путешествовать в моем обществе. У меня нет возражений – на самом деле, я буду рад – но только при условии, что ты не будешь об этом говорить.

– Но все же ты считаешь меня красивой?

– Почему я не должен так считать, если это факт? Но я не вижу, какое отношение это имеет к моим чувствам. Покончим с этим, Ошикс. Ты найдешь много мужчин, которые будут обожать и любить тебя.

Тут она вспыхнула.

– Дурак, разве любовь выискивают и выбирают? Ты что думаешь, что меня так приперло, что мне приходится рыскать в поисках любовников? Разве в этот самый момент меня не ждет Кримтифон?

– Ну хорошо. Извини, что задел твои чувства. Но не нужно больше искушать меня – а это именно искушение, раз дело касается очаровательной женщины. Я не принадлежу себе.

– Я ведь не предлагаю чего-то столь уж отвратительного, не так ли? Почему же ты меня оскорбляешь?

Маскалл заложил руки за спину.

– Я повторяю, я не принадлежу себе.

– Тогда кому ты принадлежишь?

– Вчера я видел Суртура и с сегодняшнего дня служу ЕМУ.

– Ты говорил с ним? – с любопытством спросила она.

– Да.

– Расскажи, что он сказал.

– Нет, не могу – не стану. Но что бы он ни сказал, красота его была более мучительна, чем твоя, Ошикс, и поэтому я могу смотреть на тебя хладнокровно.

– Суртур запретил тебе быть мужчиной?

Маскалл нахмурился.

– Что, любовь так уж свойственна мужчинам? По-моему, она больше популярна среди женщин.

– Не имеет значения. Ты не всегда будешь таким ребячливым. Но не слишком испытывай мое терпение.

– Поговорим о чем-нибудь другом – а самое главное, давай отправимся в путь.

Вдруг она разразилась таким грудным, приятным и пленительным смехом, что в нем вспыхнуло желание, и ему захотелось ее обнять.

– О, Маскалл, Маскалл – какой ты глупец!

– В чем я глупец? – нахмурился он, злясь скорее не на ее слова, а на собственную слабость.

– Разве весь мир не творение бесчисленных любовных пар? И все же ты считаешь себя выше всего этого. Ты пытаешься улететь от природы, но где найдешь ты нору, чтобы спрятаться?

– Помимо красоты, я должен отдать должное другому твоему качеству: настойчивости.

– Узнай меня поближе, и тогда ты естественным образом подумаешь дважды и трижды, прежде чем меня отшвырнуть… – А теперь, прежде чем пуститься в путь, нужно поесть.

– Поесть? – задумчиво спросил Маскалл.

– Разве ты не ешь? Пища относится к той же категории, что и любовь?

– Что это за пища?

– Рыба из реки.

Маскалл припомнил обещание, которое он дал Джойвинд. И в то же время он ощущал голод.

– А нет ничего поумереннее?

Она презрительно сжала рот.

– Ты прошел через Пулиндред, не так ли? Все люди там одинаковы. Они думают, что жизнь нужно созерцать, а не жить ею. Теперь, раз ты собираешься в Ифдон, тебе придется изменить свои представления.

– Иди, лови эту рыбу, – ответил он насупившись.

Широкие чистые воды текли мимо них со стороны гор, вздымаясь волнами. Ошикс опустилась на колени на берегу и пристально вглядывалась в глубину. Вдруг взгляд ее стал напряженным и сосредоточенным, она запустила руку в воду и вытащила какое-то маленькое чудище. Оно больше походило на рептилию, чем на рыбу, со своими зубами и чешуйчатым панцирем. Она швырнула его на землю, и оно начало ползать вокруг. Неожиданно она всю свою волю направила в сорб. Существо подскочило в воздух и упало замертво.

Она подобрала кусочек сланца с острым краем и с его помощью удалила чешую и внутренности. При этом она выпачкала руки и одежду светлой алой кровью.

– Найди друд, Маскалл, – сказала она с ленивой улыбкой. – Он был у тебя прошлой ночью.

Он поискал камень. Найти его было непросто, поскольку на солнце лучи его стали тусклыми и слабыми, но наконец он его отыскал.

Ошикс поместила камень внутрь чудища и оставила тушку лежать на земле.

– Пока он готовится, я немного смою кровь, раз она так тебя пугает. Ты что, никогда раньше не видел крови?

Маскалл смотрел на нее в недоумении. Вернулся прежний парадокс – контрастирующие половые признаки в ее личности. Ее решительные, умелые, самоуверенные мужские манеры казались абсолютно несовместимыми с волнующей женственностью ее голоса. Поразительная мысль мелькнула у него.

– Мне говорили, в твоей стране есть акт воли, называемый «поглощением». Что это такое?

Она отвела красные руки, с которых капало, подальше от одежды и рассмеялась, восхитительно и звонко.

– Ты думаешь, что я наполовину мужчина?

– Отвечай на мой вопрос.

– Я женщина в высшей степени, Маскалл – до мозга костей. Но это не значит, что я никогда не поглощала мужчин.

– И это значит…

– Новые струны для моей арфы, Маскалл. Более широкий диапазон страстей, более неистовое сердце…

– Для тебя да – но для них?

– Не знаю. Жертвы не описывают своих ощущений. Возможно, какого-то рода несчастье – если они вообще что-то осознают.

– Какой ужас! – воскликнул он, мрачно глядя на нее. – Можно подумать, что Ифдон страна дьяволов.

Ошикс мило усмехнулась и подошла к реке.

– Гораздо лучшие люди, чем ты – лучшие во всех отношениях – разгуливают с чужими волями в себе. Ты можешь быть сколь угодно высоконравственным, Маскалл, но факт остается фактом, звери созданы, чтобы быть съеденными, а простые натуры – чтобы быть поглощенными.

– И права человека не имеют никакого значения?

Она склонилась над рекой и мыла руки, но оглянулась, чтобы ответить на его замечание.

– Они имеют значение. Но мы считаем человека человеком лишь до тех пор, пока он может постоять за себя.

Вскоре поспела рыба, и они молча позавтракали. Время от времени Маскалл бросал на свою спутницу тяжелые, полные сомнений взгляды. То ли из-за странного вкуса пищи, то ли из-за долгого воздержания еда производила на него тошнотворное впечатление и даже казалась людоедством. Он ел мало и, встав, почувствовал себя оскверненным.

– Давай я закопаю этот друд где-нибудь, где я смогу его потом, при случае, найти, – сказала Ошикс. – Хотя в следующий раз со мной не будет Маскалла, которого я шокирую… А теперь пойдем рекой.

Они сошли с суши на воду. Она неторопливо текла им навстречу, но сопротивление, вместо того чтобы мешать им, оказывало обратное действие – оно заставляло их напрягать силы, и они двигались быстрее. Таким образом они несколько миль поднимались вверх по реке. Движение понемногу улучшило кровообращение Маскалла, и он стал смотреть на вещи гораздо веселее. Жаркое солнце, ослабший ветер, изумительное зрелище облаков, тихие хрустальные леса – все успокаивало и восхищало. Они подходили ближе и ближе к весело раскрашенным высотам Ифдона.

Что-то загадочное было в этих ярких стенах. Они влекли его, но все же он ощущал какой-то трепет. Они выглядели реальными и в то же время сверхъестественными. Если бы кому-то довелось увидеть портрет привидения, нарисованный четким твердым контуром, яркими красками, ощущения, вызванные таким зрелищем, в точности совпадали бы с впечатлениями Маскалла, изучавшего стены Ифдона.

Он нарушил долгое молчание.

– У этих гор совершенно необычные формы. Все линии прямые и перпендикулярные – никаких склонов или изгибов.

Она вернулась, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

– Это типично для Ифдона. Природа у нас как удары молота. Ничего мягкого и постепенного.

– Я слышу тебя, но не понимаю.

– Ты увидишь, как по всему Маресту участки почвы проваливаются вниз или устремляются вверх. Деревья растут быстро. Мужчины и женщины, прежде чем действовать, не думают дважды. Ифдон можно назвать местом быстрых решений.

Маскалл был потрясен.

– Какая новая, дикая, примитивная страна.

– А как там, откуда ты? – спросила Ошикс.

– О, мой мир дряхл, природе там требуется сто лет, чтобы передвинуть фут суши. Люди и животные ходят стадами. От оригинальности отвыкли.

– А женщины там есть?

– Как и здесь, и не очень отличаются внешне.

– Они любят?

Он рассмеялся.

– Так сильно, что это изменило одежду, речь и мысли целого пола.

– Они, наверное, красивее меня?

– Нет, мне кажется, нет, – сказал Маскалл.

И снова они довольно долго молчали, нетвердо продвигаясь дальше.

– Что за дело у тебя в Ифдоне? – вдруг спросила Ошикс. Он заколебался, прежде чем ответить.

– Ты можешь представить, что можно иметь перед собой цель такую большую, что целиком она не видна.

Она долго пытливо смотрела на него.

– Какого рода цель?

– Нравственная цель.

– Ты намереваешься исправить мир?

– Я ничего не намереваюсь – я жду…

– Не слишком долго жди, ведь время не ждет. Особенно в Ифдоне.

– Что-то произойдет, – сказал Маскалл. Ошикс едва заметно улыбнулась.

– Значит, у тебя в Маресте нет никакой конкретной цели?

– Нет, и если ты позволишь, я пойду с тобой в твой дом.

– Странный человек! – сказала она с коротким волнующим смешком. – Именно это я все время и предлагаю. А что касается Кримтифона…

– Ты упоминала это имя раньше. Кто он?

– О! Мой любовник или, как сказал бы ты, мой муж.

– Это не улучшает ситуацию, – сказал Маскалл.

– Оставляет ее такой, как она есть. Нам нужно просто удалить его.

– Несомненно, мы друг друга понимаем, – сказал изрядно напуганный Маскалл. – Неужели ты воображаешь, что я вступаю с тобой в сговор?

– Ты ничего не сделаешь против своей воли. Но ты пообещал идти со мной домой.

– Скажи, как вы в Ифдоне удаляете мужей.

– Или ты, или я должны его убить.

Он глядел на нее целую минуту.

– Теперь мы переходим от безрассудства к безумию.

– Вовсе нет, – ответила Ошикс. – Это, к сожалению, правда. И когда ты увидишь Кримтифона, ты это поймешь.

– Я знаю, что я на чужой планете, – медленно произнес Маскалл, – где могут происходить какие угодно неслыханные вещи и где сами нравственные законы могут быть иными. Но все же, что касается меня, убийство есть убийство, и я не хочу иметь никаких дел с женщиной, которая хочет воспользоваться мной, чтобы избавиться от мужа.

– Ты считаешь меня безнравственной? – ровно осведомилась Ошикс.

– Или безумной.

– Тогда тебе лучше покинуть меня, Маскалл – только…

– Только что?

– Ты хочешь быть последовательным, не так ли? Тогда покинь и всех остальных безумных и безнравственных людей тоже. Тогда ты обнаружишь, что исправить оставшихся намного легче.

Маскалл нахмурился, но ничего не сказал.

– Ну? – улыбаясь, спросила Ошикс.

– Я пойду с тобой и встречусь с Кримтифоном – хотя бы для того, чтобы предостеречь его.

Ошикс разразилась грудным женственным смехом, но Маскалл не знал, вызван ли он его последними словами или какой-то иной причиной.

На расстоянии пары миль от возвышавшихся теперь до неба скал река делала резкий поворот к западу под прямым углом, и прока в их путешествии по ней больше не было. Маскалл с сомнением смотрел вверх.

– Для жаркого утра восхождение трудновато.

– Отдохнем тут немного, – сказала она, указывая на гладкий плоский островок из черного камня, едва выступавший изводы посреди реки. И они направились туда. Маскалл сел, однако Ошикс, стоя прямо и грациозно, повернулась лицом к скалам и издала своеобразный пронзительный крик.

– А это зачем?

Она не ответила. Подождав с минуту, она повторила зов. Теперь Маскалл увидел, как большая птица отделилась от вершины одной из скал и медленно плыла вниз, направляясь к ним. За ней следовали две других. Птицы летели чрезвычайно медленно и неуклюже.

– Что это?

Она вновь не ответила, но загадочно улыбнулась и уселась возле него. Вскоре он мог различить форму и цвет летящих чудовищ. Это были не птицы, а существа со змееподобным телом и десятью ногами, как у рептилий, которые заканчивались плавниками, выполнявшими роль крыльев. Тела были ярко-синими, а ноги и плавники желтыми. Они не торопясь летели прямо к ним, производя какое-то зловещее впечатление. Он различил длинный тонкий шип, торчащий из каждой головы.

– Это шроки, – наконец объяснила Ошикс. – Если хочешь знать их намерения, я скажу. Закусить нами. Сначала они пронзят нас своими шипами, а потом их рты, на самом деле это присоски, высосут из нас всю кровь – до самой последней капельки; намерения самые серьезные. Это беззубые звери, и плоть не едят.

– Поскольку ты демонстрируешь такое завидное самообладание, – сухо сказал Маскалл, – я делаю вывод, что особой опасности нет.

Тем не менее он инстинктивно попытался встать и не смог. Какой-то необычный паралич приковал его к земле.

– Ты пытаешься встать? – мягко осведомилась Ошикс.

– Ну да, эти проклятые рептилии, похоже, пригвоздили меня к камню своей волей. Могу я спросить, преследовала ли ты какую-то конкретную цель, когда будила их?

– Я уверяю тебя, Маскалл, что опасность вполне реальна. Вместо того, чтобы болтать и задавать вопросы, ты лучше бы попробовал сделать что-нибудь с помощью своей воли.

– К сожалению, у меня, похоже, не осталось воли.

Ошикс зашлась от смеха, который по-прежнему был грудным и красивым.

– Ясно, что героического защитника из тебя не выйдет, Маскалл. Похоже, мне придется играть роль мужчины, а тебе – женщины. От твоего большого тела я ожидала чего-нибудь получше. Знаешь, мой муж шутя заставил бы этих существ поплясать в небе, прежде чем разделаться с ними. А теперь следи за мной. Двоих из них я убью; на третьем мы полетим домой. Которого мы оставим?

Шроки продолжали свой медленный, вихляющий полет, направляясь к ним. Тела их были огромны. Они вызывали у Маскалла такое же отвращение, как насекомые. Он подсознательно понял, что раз они охотились с помощью своей воли, им не было необходимости двигаться быстро.

– Выбирай которого хочешь, – коротко бросил он. – Мне они одинаково неприятны.

– Тогда я выбираю лидера, поскольку это, видимо, самый энергичный зверь. Теперь смотри.

Она встала во весь рост, и вдруг ее сорб блеснул пламенем. Маскалл почувствовал, как в его мозгу что-то щелкнуло. Его конечности вновь стали свободными. Два задних чудовища зашатались и один за другим головой вниз камнем понеслись к земле. Он провожал их взглядом, пока они не рухнули на землю и не застыли там недвижно. Лидер по-прежнему двигался к ним, но Маскалл с удивлением заметил, что характер его полета изменился, он больше не был угрожающим, а стал послушным и покорным.

Ошикс направила его своей волей к берегу напротив их скалистого островка. Его огромное тело вытянулось там, ожидая ее распоряжений. Они незамедлительно пересекли реку.

Маскалл рассмотрел шрока вблизи. Он был длиной футов тридцать, с ярко окрашенной, блестящей скользкой эластичной кожей; грива черных волос покрывала длинную шею. Морда была ужасной и неестественной, с плотоядными глазами, устрашающим шипом и отверстием для сосания крови. На его спине и хвосте росли обычные плавники.

– У тебя удобное сиденье? – спросила Ошикс, похлопывая это существо по боку. – Поскольку мне придется править, дай я запрыгну первой.

Она подобрала платье, взобралась наверх и уселась верхом на зверя сразу позади гривы, уцепившись за нее. Между Ошикс и плавником оставалось как раз место для Маскалла. Двумя наружными руками он вцепился в бока зверя, а третья оказалась прижатой к спине Ошикс и для уверенности ему пришлось обнять Ошикс за талию.

Сделав это, он понял, что его провели, и эта поездка задумывалась с одной-единственной целью – воспламенить в нем желание.

У третьей руки было свое назначение, о котором он до сих пор не подозревал. Это был развитый магн, но передаваемый им поток любви не казался чистым и возвышенным – он был кипящим, страстным и мучительным. Он сжал зубы и молчал, но Ошикс не для того замыслила это приключение, чтобы оставаться в неведении относительно его чувств. Она оглянулась, сияя торжествующей улыбкой.

– Поездка займет некоторое время: так что держись крепко! – Голос ее был мягок, как флейта, но немного зловещ.

Маскалл через силу улыбнулся и ничего не сказал. Он не осмеливался убрать руку.

Шрок поднялся на ноги, дернулся вперед и медленно и неуклюже поднялся в воздух. Они поплыли вверх к разноцветным скалам. Качающееся, дергающееся движение вызывало тошноту; прикосновение слизистой кожи твари было отвратительным. Однако Маскалл, сидевший с закрытыми глазами, прижавшись к Ошикс, все это ощущал лишь мимоходом. Все его сознание было занято ощущением, что он обнимает прекрасную женщину, и плоть ее откликается на его прикосновение, как чудесная арфа.

Они взбирались выше и выше. Он открыл глаза и рискнул посмотреть вокруг. К этому времени они уже поравнялись с вершиной передового бастиона скал. Взгляду предстал дикий архипелаг островов с зубчатыми контурами, поднимавшихся из воздушного моря. Эти острова были вершинами гор; или, вернее, местность представляла собой высокое плоскогорье, изрезанное узкими и, по-видимому, бездонными трещинами. Эти трещины иногда напоминали каналы, иногда озера, а иногда просто провалы в земле. Вертикальные бока островов – то есть верхних видимых частей бесчисленных торчащих скал – представляли собой яркий голый камень; но верхушки покрывало сплетение дикой растительности. Со спины шрока можно было разобрать лишь деревья повыше. Формы их различались и не выглядели древними; они были тонкими и раскачивались, но изящными не казались; они выглядели прочными, гибкими и грубыми.

Изучая пейзаж, Маскалл забыл об Ошикс и своей страсти. Нахлынули другие странные чувства. Стояло яркое радостное утро, пекло солнце, по небу плыли быстро меняющиеся облака, внизу лежала пестрая, дикая и безлюдная земля. И все же он не испытывал эстетических ощущений – он не чувствовал ничего, кроме сильной тяги к действию и обладанию. На что бы он ни взглянул, ему тут же хотелось познакомиться с этим поближе. Атмосфера этого места казалась не свободной, а липкой; притяжение и отталкивание были ее составными элементами. Помимо этого желания сыграть личную роль во всем происходящем вокруг него и внизу, зрелище не имело для него иного смысла.

Он был так поглощен, что его рука немного ослабила хватку. Ошикс оглянулась и посмотрела на него. Удовлетворило ли ее увиденное или нет, но она издала негромкий смешок, похожий на странный аккорд.

– Так быстро вновь охладел, Маскалл?

– Чего ты хочешь? – спросил он рассеянно, все еще глядя вниз. – Удивительно, как меня тянет ко всему этому.

– Хочешь, чтобы я тебя держала?

– Хочу спуститься.

– О, нам еще предстоит дальний путь… Значит, ты действительно чувствуешь себя другим?

– Другим по сравнению с чем? О чем ты говоришь? – произнес Маскалл, еще погруженный в свои мысли.

Ошикс вновь рассмеялась.

– Было бы странно, если бы нам не удалось сделать из тебя мужчину, материал-то великолепный.

Затем она вновь повернулась спиной.

Воздушные острова отличались от островов на воде и еще в одном. Они располагались не на плоской поверхности, а по мере продвижения путешественников поднимались все выше, как последовательность неровных террас. До сих пор шрок летел довольно высоко над землей, но теперь, когда перед ними возник новый ряд возвышающихся скал, Ошикс не подняла зверя вверх, а ввела его в узкий каньон, рассекавший горы наподобие канала. Тут же они погрузились в глубокую тень. Ширина канала не превышала тридцати футов; стены с обеих сторон тянулись вверх на много сот футов. Было холодно, как в леднике. Маскалл попытался взглядом проникнуть в глубь бездны, но увидел лишь черный мрак.

– Что на дне? – спросил он.

– Твоя смерть, если ты к ней стремишься.

– Это понятно. Я имею в виду, есть ли там внизу какая-нибудь жизнь?

– Не доводилось об этом слышать, – сказала Ошикс, – но, конечно, все возможно.

– По-моему, очень похоже, что жизнь там есть, – задумчиво ответил он.

Ее иронический смех зазвучал в темноте.

– Нам что, нужно спуститься и посмотреть?

– Ты находишь это смешным?

– Нет, не это. Я нахожу смешным большого бородатого чужестранца, который так сильно интересуется всем, кроме самого себя.

Тут Маскалл тоже рассмеялся.

– Я оказался единственной вещью на Тормансе, которая мне не в новинку.

– Да, но я тебе в новинку.

Канал шел зигзагом через толщу горы, и они все время постепенно поднимались.

– По крайней мере, мне не приходилось слышать ничего похожего на твой голос, – сказал Маскалл, который, поскольку смотреть больше было не на что, наконец созрел для беседы.

– А что такое с моим голосом?

– Это все, что я сейчас могу в тебе выделить; поэтому я упомянул о нем.

– Разве он невнятен – разве я говорю неразборчиво?

– О, он достаточно внятен, но – он не соответствует.

– Не соответствует?

– Я не буду больше объяснять, – сказал Маскалл, – но говоришь ты или смеешься, твой голос пока что самый прекрасный и странный инструмент, который я когда-либо слышал. И все же, я повторяю, он не соответствует.

– Ты имеешь в виду, что ему не соответствует моя сущность.

Он как раз обдумывал ответ, когда их разговор прервался мощным и устрашающим, хотя и не очень громким звуком, поднимавшимся из пропасти прямо под ними. Это был низкий, скрежещущий, рокочущий грохот.

– Под нами поднимается земля! – закричала Ошикс.

– Мы выберемся?

Она не ответила, но направила шрока вверх под таким крутым углом, что они с трудом удерживались на своих местах. Они слышали и почти ощущали, как дно каньона, поднимаемое какой-то могучей подземной силой, несется вслед за ними, будто гигантский обвал, движущийся в обратную сторону. Скалы трескались, и их обломки начали рушиться. Воздух наполнился сотнями ужасных звуков, с каждой секундой становившихся громче и громче – все раскалывалось, шипело, трескалось, скрежетало, гудело, взрывалось, грохотало. Когда им оставалось до вершины еще около пятидесяти футов, под ними появилось нечто похожее на темное неясное море из почвы и обломков скал, которые быстро поднимались с неодолимой мощью и устрашающим шумом. На протяжении двухсот ярдов впереди и позади них канал заполнился. Казалось, поднялись миллионы тонн земли и камня. Поднимающиеся обломки настигли набиравшего высоту шрока. В этот момент зверь и наездники испытали весь ужас землетрясения – их с силой перевернуло и швырнуло наземь среди камней и грязи. Кругом стоял грохот, неустойчивость, движение, хаос.

Прежде чем они смогли осознать свое положение, они оказались на солнце. Поднятие еще продолжалось. Еще за одну-две минуты дно ущелья образовало новую гору футов на сто, а то и больше, выше, чем старая. Затем его движение резко прекратилось. Весь шум, как по волшебству, стих, ни один камешек не двигался. Ошикс и Маскалл поднялись и осмотрели свои раны и ушибы. Шрок лежал на боку, тяжело дыша, и потел от страха.

– Скверное дело, – сказал Маскалл, отряхивая грязь. Ошикс уголком своей одежды пыталась остановить кровь из раны на подбородке.

– Могло быть гораздо хуже… Я имею в виду, что подниматься вверх достаточно плохо, но падать вниз – это смерть, а это случается столь же часто.

– Что заставляет вас жить в такой стране?

– Я не знаю, Маскалл. Полагаю, привычка. Я часто подумывала о том, чтобы убраться отсюда.

– Тебе многое следует простить за то, что тебе пришлось провести жизнь в подобном месте, где, видимо, ни минуты не чувствуешь себя в безопасности.

– Ты понемногу научишься, – ответила она, улыбаясь. Она жестко посмотрела на чудовище, и шрок тяжело встал на ноги.

– Забирайся снова, Маскалл! – скомандовала она, вскарабкавшись обратно на свое место. – Нам нельзя особенно терять время.

Он подчинился. Они возобновили свой прерванный полет на этот раз над горами, на солнце. Маскалл погрузился в свои мысли. Странная атмосфера этой страны продолжала впитываться в его мозг. Воля его стала тревожной и беспокойной, само сидение в бездеятельности было мукой. Он едва выдерживал это ничегонеделание.

– Какой ты скрытный, Маскалл! – спокойно сказала Ошикс, не поворачивая головы.

– О чем ты – что ты имеешь в виду?

– О, я отлично знаю, что в тебе происходит. Теперь, я думаю, самое время спросить тебя – что, дружбы по-прежнему достаточно?

– О, не спрашивай ни о чем, – огрызнулся Маскалл. – У меняв голове и так слишком много проблем. Я хотел бы решить хоть некоторые из них.

И с каменным выражением лица он обратил свое внимание на окружающий пейзаж. Взмахивая крыльями, зверь двигался к поражавшей странной формой горе. Она выглядела как громадная естественная четырехгранная пирамида, поднимавшаяся огромными террасами и заканчивавшаяся широкой плоской вершиной, покрытой чем-то похожим на зеленый снег.

– Что это за гора? – спросил он.

– Дискурн. Самая высокая вершина Ифдона.

– Мы направляемся туда?

– Зачем нам туда? Но если бы ты собрался идти дальше, тебе стоило бы совершить визит на вершину. С нее видна вся местность до самого Топящего моря и острова Свейлона и еще дальше. С нее также виден Альпейн.

– Это зрелище я собираюсь увидеть прежде, чем умру.

– Правда, Маскалл? – Она обернулась и взяла его за запястье. – Оставайся со мной, и когда-нибудь мы сходим на Дискурн вместе.

Он проворчал что-то неразборчивое.

В стране, лежавшей под ними, не было никаких признаков существования человека. Маскалл по-прежнему угрюмо разглядывал ее, как вдруг небольшой участок леса с множеством деревьев и скал, чуть впереди них, со страшным грохотом опустился и рухнул в невидимую пропасть. На месте твердой земли зияла бездна с ровными краями. Он подпрыгнул в шоке. Какой ужас!

Ошикс происшедшее не взволновало.

– Да, жизнь здесь должна быть абсолютно невыносима, – продолжал он, немного придя в себя. – Нужно иметь стальные нервы… Неужели нет способа предвидеть подобную катастрофу?

– Ну, иначе нас наверное уже не было бы в живых, – хладнокровно ответила Ошикс. – Мы в этом более-менее разбираемся, но все равно нас часто застигает врасплох.

– Хорошо бы, ты научила меня таким признакам.

– Нам нужно с тобой многое обговорить. В том числе, я думаю, и то, оставаться ли нам вообще в этой стране… Но сначала давай доберемся до дома.

– Далеко до него теперь?

– Он прямо перед тобой, – указала пальцем Ошикс. – Ты можешь видеть его.

Он проследил, куда указывает палец, и, задав еще несколько вопросов, различил место, на которое она указывала. Примерно в двух милях от них находился широкий полуостров. Три его стороны отвесно поднимались из воздушного озера, дна которого не было видно; четвертая узким перешейком соединялась с сушей. Его обильно покрывала яркая растительность, хорошо различимая в прозрачной атмосфере. Одинокое высокое дерево, возвышающееся в центре полуострова, значительно превосходило по размеру все остальные; оно было развесистым, тенистым, с листьями цвета морской волны.

– Интересно, там ли Кримтифон, – заметила Ошикс. – Я действительно вижу две фигуры или мне кажется?

– Я тоже что-то вижу, – сказал Маскалл.

Через двадцать минут они оказались прямо над полуостровом на высоте примерно пятьдесят футов. Шрок сбавил скорость и опустился на землю у самого входа на перешеек. Они сошли вниз – бедра Маскалла ныли.

– Что мы сделаем с чудовищем? – спросила Ошикс. И, не ожидая предложений, похлопала ладонью по отвратительной морде. – Лети домой! Как-нибудь в другой раз ты можешь мне понадобиться.

Он бессмысленно хрюкнул, вновь встал на ноги и, разбежавшись, неуклюже поднялся в воздух и зашлепал прочь в том направлении, откуда они прилетели. Они проводили его взглядом, затем Ошикс ступила на перешеек; Маскалл последовал за ней.

Белые лучи Бранчспелла палили нещадно. Облака понемногу исчезали с неба, а ветер совершенно стих. Земля буйно пестрела ярко окрашенными папоротниками, кустарниками и травами. Сквозь них то тут, то там проглядывала золотистая известковая почва, а временами – сверкающий белым металлическим блеском валун. Все выглядело необычным и первобытным. Наконец-то Маскалл шел по загадочному Ифдон-Маресту, вызывавшему в нем на расстоянии такие странные ощущения… Теперь же он совершенно не испытывал ни удивления, ни любопытства, лишь желание встретить людей – столь сильной стала его воля. Ему не терпелось проверить свои силы на таких же людях, все остальное казалось ему неважным.

На полуострове стояла прохлада. Он представлял собой большие заросли, площадью около двух акров. Посреди сплетения небольших деревьев и подлеска открывалось более свободное пространство – видимо, корни гигантского дерева, растущего в центре, погубили всю меньшую растительность вокруг себя. Возле самого дерева искрился небольшой бьющий ключом источник с красно-бурой водой. Обрывы, со всех сторон заросшие колючими кустарниками, цветами и ползучими растениями, создавали в этом месте атмосферу дикой и очаровательной уединенности – тут мог бы жить мифологический горный бог.

Но беспокойный взгляд Маскалла остановился на двух мужчинах.

Один из них полулежал в манере пирующих древних греков на высоком ложе из мха, усеянном цветами; опираясь на руку, он со спокойным наслаждением ел что-то наподобие сливы. Куча таких слив лежала на ложе возле него. Широко раскинутые ветви дерева полностью укрывали его от солнца. Его маленькую мальчишескую фигуру покрывала грубая шкура, оставлявшая обнаженными руки и ноги. По лицу Маскалл не мог определить, был ли он мальчиком или взрослым. Гладкие мягкие детские черты лица хранили выражение ангельского спокойствия; но фиолетовый верхний глаз смотрел зрело и мрачно. Кожа его имела цвет желтой слоновой кости. Длинные вьющиеся волосы гармонировали с сорбом – они были фиолетовыми. Перед ним, в нескольких футах, стоял второй человек. Он был невысоким, мускулистым, с широким бородатым и довольно обычным лицом, но в его внешности было нечто, внушающее страх. Черты его лица искажало выражение затаенной боли, отчаяния и ужаса.

Ошикс, не останавливаясь, легко и лениво вошла в тень дерева и остановилась на некотором расстоянии от ложа.

– Мы наткнулись на поднятие, – заметила она небрежно, глядя на юношу.

Он взглянул на нее, но ничего не сказал.

– Как поживает твой человек-саженец? – спросила она деланным, но очень красивым тоном. В ожидании ответа она уселась на землю, изящно подвернув под себя ноги, и одернула подол. Маскалл продолжал стоять возле нее, скрестив руки.

Мгновение стояла тишина.

– Почему ты не отвечаешь свой повелительнице, Сейтур? – спокойным дискантом произнес мальчик, возлежавший на ложе.

Не меняя выражения лица, человек, к которому обращались, сдавленным голосом ответил:

– Я хорошо поживаю, Ошикс. На моих ногах уже почки. Завтра я надеюсь пустить корни.

Маскалл почувствовал, как внутри него поднимается буря. Он был абсолютно уверен, что, хотя произносил эти слова Сейтур, но диктовал их мальчик.

– Он говорит сущую правду, – заметил последний. – Завтра корни достигнут земли и через несколько дней должны хорошо укорениться. Затем я примусь за то, чтобы превратить его руки в ветви, а пальцы в листья. Дольше займет превращение его головы в верхушку, но я все же надеюсь – на самом деле я могу почти пообещать – что через месяц ты и я, Ошикс, будем наслаждаться плодами, сорванными с этого нового замечательного дерева. Я люблю эти природные эксперименты, – заключил он, протягивая руку за следующей сливой. – Они меня захватывают.

– Должно быть, это шутка, – сказал Маскалл, делая шаг вперед.

Юноша невозмутимо взглянул на него и ничего не ответил, но Маскалл почувствовал, как будто железная рука, упершись в горло, отбросила его назад.

– Утренняя работа уже завершена, Сейтур. Приходи вновь после блодсомбра. С завтрашнего дня ты, я думаю, останешься здесь навсегда, так что тебе пора приниматься за работу, чтобы расчистить участок земли для своих корней. И не забывай – какими бы свежими и очаровательными ни казались тебе сейчас эти растения, в будущем они станут твоими смертельными соперниками и врагами. Теперь можешь идти.

Человек болезненно заковылял прочь через перешеек и исчез из вида. Ошикс зевнула.

Маскалл пробивался вперед, как сквозь стену.

– Ты шутишь или ты дьявол?

– Я Кримтифон. Я никогда не шучу. А за то, что ты меня обозвал, я придумаю для тебя новое наказание.

Поединок воль начался без церемоний. Ошикс встала, потянулась, демонстрируя свои красивые руки, улыбнулась и приготовилась наблюдать за битвой между своим старым любовником и новым. Кримтифон тоже улыбнулся, протянул руку за следующим плодом, но съесть его не успел. Маскалл потерял самообладание и кинулся на мальчика, задыхаясь от бешенства – борода его тряслась, лицо побагровело. Сообразив, с кем он имеет дело, Кримтифон перестал улыбаться, соскользнул с ложа, и сорб его сверкнул злобно и ужасно. Маскалл пошатнулся. Собрав всю силу воли, он продолжал двигаться вперед лишь за счет своего веса. Мальчик пронзительно завопил и забежал за ложе, пытаясь ускользнуть… Его сопротивление неожиданно прекратилось. Маскалл качнулся вперед, удержал равновесие, а затем перепрыгнул прямо через большую кучу мха, чтобы настичь своего противника. Он повалился на юношу всем своим весом. Схватив его за горло, Маскалл повернул его голову на полный оборот, сломав шею. Кримтифон умер мгновенно.

Труп лежал под деревом лицом вверх. Маскалл внимательно смотрел на него, с ужасом и изумлением. В момент смерти в лице Кримтифона произошла пугающая и даже шокирующая перемена. Его собственные черты полностью исчезли, уступив место вульгарной ухмыляющейся ничего не выражающей маске.

Маскаллу не пришлось долго рыться в памяти, чтобы вспомнить, где он видел аналогичное выражение. Оно полностью совпадало с выражением на лице призрака на сеансе, после того как над ним потрудился Крэг.

10. ТАЙДОМИН

Ошикс беззаботно уселась на кучу мха и начала есть сливы.

– Вот видишь, Маскалл, тебе пришлось его убить, – сказала она весьма насмешливо.

Он отошел от трупа и взглянул на нее – он еще тяжело дышал и лицо его было красным.

– Это не предмет для шуток. А тебе в первую очередь следовало бы помолчать.

– Почему?

– Потому что он был твоим мужем.

– Ты думаешь, я должна проявлять скорбь – тогда как я ее не чувствую.

– Не притворяйся, женщина!

Ошикс улыбнулась.

– По тебе можно подумать, что ты обвиняешь меня в каком-то преступлении.

Маскалл буквально запыхтел при этих словах.

– Что ты живешь с мерзавцем – ты живешь в объятиях отвратительного чудовища – а потом…

– О, теперь я поняла, – сказала она абсолютно отрешенным тоном.

– Я рад.

– Но, Маскалл, – продолжала она после паузы, – а кто тебе дал право командовать мной? Разве я себе не хозяйка?

Он посмотрел на нее с отвращением, но ничего не сказал. Вновь наступило долгое молчание.

– Я его никогда не любила, – наконец сказала Ошикс, гладя в землю.

– Тогда все еще хуже.

– Что все это значит – чего ты хочешь?

– От тебя ничего – абсолютно ничего – слава Богу!

Она грубо рассмеялась.

– Ты приходишь сюда со своими чуждыми предрассудками и хочешь, чтобы мы все перед ними преклонялись.

– Какими предрассудками?

– Лишь потому, что развлечения Кримтифона для тебя чужды, ты его убиваешь – и ты хотел бы убить меня.

– Развлечения! Это дьявольская жестокость.

– О, ты сентиментален! – презрительно бросила Ошикс. – К чему создавать столько шума из-за того человека? Жизнь во всем мире есть жизнь, и одна ее форма столь же хороша, как другая. Из него всего лишь сделали бы дерево, такое же, как миллионы других деревьев. Раз их устраивает такая жизнь, почему бы она не устроила его?

– И это мораль Ифдона?

Ошикс начала злиться.

– Это у тебя какие-то странные представления. Ты восторгаешься красотой цветов и деревьев – считаешь их божественными. Но едва речь заходит о том, чтобы вместить в себя эту божественность, свежесть, чистоту, очаровательную прелесть, как это немедленно становится жестокой и безнравственной деградацией. По-моему, здесь какая-то странная загадка.

– Ошикс, ты прекрасное, бессердечное дикое животное – и ничего больше. Если бы ты не была женщиной…

– Ну, давай послушаем, что случилось бы, если бы я не была женщиной.

Маскалл кусал ногти.

– Неважно. Я не могу до тебя дотронуться – хотя, несомненно, ты ни на волос не отличаешься от своего мальчика-мужа. Можешь поблагодарить за это мои «чуждые предрассудки»… Прощай!

Он повернулся, чтобы уйти.

Глаза Ошикс косо взглянули на него из-под длинных ресниц.

– Куда ты направляешься, Маскалл?

– Это неважно, куда бы я ни пошел, везде будет лучше. Ты ходячая пучина преступлений!

– Подожди минутку. Я хочу сказать лишь слово. Как раз начинается блодсомбр, и тебе лучше переждать его здесь. Мы можем быстренько убрать это тело из вида, а раз ты так меня ненавидишь, мы можем не разговаривать и даже не видеть друг друга – места тут достаточно много.

– Я не хочу даже дышать тем же воздухом.

– Странный человек! – Она сидела прямо и недвижно, как прекрасная статуя. – А как насчет твоей беседы с Суртуром и всех тех несделанных вещей, которые ты намеревался сделать?

– Я не стану с тобой это обсуждать. Но, – он задумчиво оглядел ее, – пока я еще здесь, ты можешь сказать мне вот что. Что означает это выражение на лице трупа?

– Это что, тоже преступление, Маскалл? Все мертвецы так выглядят. А что, они не должны?

– Я как-то слышал, что это назвали «лицом Кристалмена».

– Почему бы нет? Мы все дочери и сыновья Кристалмена. Это, вне сомнения, семейное сходство.

– Мне также говорили, что Суртур и Кристалмен это одно и то же.

– У тебя были мудрые и правдивые знакомые.

– Тогда как мог быть Суртуром тот, кого я видел? – сказал Маскалл, обращаясь скорее к себе, чем к ней. – Тот призрак был совсем другим.

Она оставила свою насмешливую манеру и, незаметно скользнув к нему, нежно потянула за руку.

– Ты видишь – нам нужно поговорить. Сядь рядом со мной и задавай свои вопросы. Я не так уж умна, но постараюсь помочь.

Маскалл позволил усадить себя силой. Она умышленно склонилась к нему, будто доверительно, так, чтобы ее ароматное, свежее, женственное дыхание достигало до его щеки.

– Разве ты здесь не для того, чтобы изменить зло к лучшему, Маскалл? Тогда какая разница, кто тебя послал?

– Что можешь ты знать о добре и зле?

– А ты наставляешь только посвященных?

– Кто я, чтобы наставлять кого-либо? Однако ты абсолютно права. Я хочу сделать, что смогу – не потому, что я обладаю особыми качествами, а потому, что я здесь.

Голос Ошикс опустился до шепота:

– Ты гигант, и телом и душой. Что ты хочешь сделать, ты сделать СМОЖЕШЬ.

– Это твое искреннее мнение, или ты мне просто льстишь ради каких-то своих целей?

Она вздохнула.

– Неужели ты не видишь, как трудно с тобой разговаривать? Поговорим не о нас, а о твоей работе.

Вдруг Маскалл заметил странный синий свет, сияющий в северной части неба. Он исходил от Альпейна, но сам Альпейн находился за холмами. При виде этого зрелища в нем поднялась странная волна самоотречения, вызывающая тревогу. Маскалл взглянул на Ошикс, и ему впервые пришла в голову мысль, что он был излишне груб с ней. Он забыл, что она женщина и беззащитна.

– Ты не останешься? – вдруг напрямую спросила она вполне искренне.

– Да, думаю, я останусь, – медленно ответил он. – И еще одно, Ошикс, – я неверно понимал твой характер, прости меня ради Бога. Я вспыльчивый, страстный человек.

– Беззаботных людей хватает. Тяжелые удары – это хорошее лекарство для порочных сердец. И ты отнюдь не неправильно понял мой характер, насколько смог – только у каждой женщины не один характер. Разве ты этого не знаешь?

В наступившей паузе послышался треск сучьев, и они оба встревоженно обернулись. Они увидели женщину, медленно идущую по перешейку, отделявшему их от основной части суши.

– Тайдомин, – пробормотала Ошикс раздраженным и испуганным голосом. Она тут же отпрянула от Маскалла и встала.

Незнакомка была среднего роста, очень тонкая и изящная, но уже не очень молодая. Лицо ее выражало самообладание женщины, знающей в этом мире все входы и выходы. Сильная бледность покрывала его, и сквозь его спокойствие изредка мелькало что-то странное и опасное. Оно чем-то привлекало, хотя и не было очень красивым. Ее собранные в пучки мальчишеские волосы доставали только до шеи и были необычного цвета – индиго. Ее причудливое одеяние, состоявшее из туники и брюк, сделанных из скрепленных между собой сине-зеленых чешуек какой-то рептилии, оставляло обнаженной небольшую, цвета белой слоновой кости грудь. Сорб был черным и печальным – и довольно задумчивым.

Даже не взглянув на Ошикс и Маскалла, она тихо скользнула прямо к трупу Кримтифона. Подойдя к нему на несколько футов, она остановилась и, скрестив руки, смотрела вниз.

Ошикс оттащила Маскалла немного в сторону и зашептала:

– Это другая жена Кримтифона, которая живет под Дискурном. Это самая опасная женщина. Говори осторожно. Если она попросит тебя что-нибудь сделать, откажись наотрез.

– Бедняжка выглядит довольно безобидно.

– Да, выглядит – но эта бедняжка вполне может проглотить самого Крэга… А теперь будь мужчиной.

Их бормотание, видимо, привлекло внимание Тайдомин, так как теперь она медленно перевела взор на них.

– Кто его убил? – спросила она.

Голос ее был так мягок, тих и изыскан, что Маскалл с трудом разобрал слова. Звук его, однако, не затихал, а странным образом, казалось, становился сильнее, вместо того чтобы ослабевать.

Ошикс зашептала:

– Не говори ни слова, предоставь все мне. – Затем она развернулась всем телом, оказавшись прямо пред Тайдомин, и громко сказала: – Я его убила.

К этому моменту слова Тайдомин звенели в голове Маскалла, как будто он на самом деле слышал их звук. Он был не в состоянии их игнорировать. Он должен был в открытую признаться в содеянном, каковы бы ни были последствия. Тихо взяв Ошикс за плечо и отодвинув ее назад, он сказал тихим, но абсолютно внятным голосом:

– Это я убил Кримтифона.

Ошикс выглядела одновременно надменно и испуганно.

– Максалл так говорит, чтобы, как он думает, спасти меня. Я не нуждаюсь в этом, Маскалл. Я его убила, Тайдомин.

– Я тебе верю, Ошикс. Его убила ты. Но не своими руками, для этой цели ты привела этого человека.

Маскалл на пару шагов приблизился к Тайдомин.

– Неважно, кто его убил, по-моему, так он лучше мертвый, чем живой. Но все же это сделал я. Ошикс к этому делу отношения не имеет.

Казалось, Тайдомин его не слышала – она задумчиво смотрела мимо него, на Ошикс.

– Когда ты убила его, разве не пришло тебе в голову, что я появлюсь здесь, чтобы выяснить?

– И мысли о тебе не было, – ответила Ошикс со злым смехом. – Ты что, действительно думаешь, что я повсюду ношу с собой твой образ?

– Что бы сделала ты, если бы кто-нибудь убил твоего возлюбленного?

– Лгунья! – выпалила Ошикс. – Ты никогда не любила Кримтифона. Ты всегда ненавидела меня, а теперь решила воспользоваться таким подходящим моментом… Мы же обе знаем, что попроси я, и он сделал бы из тебя скамеечку для ног. Меня он обожал, а над тобой смеялся. Он считал тебя безобразной.

Тайдомин быстро и ласково улыбнулась Маскаллу.

– Тебе нужно все это слушать?

Не задавая вопросов, чувствуя, что он должен так поступить, Маскалл отошел подальше, чтобы не слышать разговора. Тайдомин приблизилась к Ошикс.

– Видимо потому, что красота моя увядает и я уже немолода, он все больше был мне нужен.

Ошикс проворчала:

– Ладно, он мертв, и с этим кончено. Что ты собираешься делать теперь, Тайдомин?

Женщина улыбнулась слабо и довольно трогательно.

– А что остается, кроме как оплакать мертвеца. Ты разрешишь мне исполнить погребальный обряд?

– Ты хочешь остаться здесь? – подозрительно спросила Ошикс.

– Да, Ошикс, дорогая, я хочу остаться здесь.

– А что тогда станет с нами?

– Я подумала, что ты и твой любовник – как его зовут?

– Маскалл.

– Я подумала, что, может быть, вы вдвоем пойдете на Дискурн и проведете блодсомбр в моем доме.

Ошикс громко окликнула Маскалла:

– Ты пойдешь со мной сейчас на Дискурн?

– Как хочешь, – ответил Маскалл.

– Иди первой, Ошикс. Я должна расспросить твоего друга о смерти Кримтифона. Я его не задержу.

– Почему бы лучше не расспросить меня? – насторожилась Ошикс.

Тень улыбки промелькнула на устах Тайдомин.

– Мы слишком хорошо знаем друг друга.

– Без фокусов! – сказала Ошикс и повернулась, чтобы уйти.

– Ты, наверное, грезишь, – сказала Тайдомин. – Вон дорога – если ты не хочешь свалиться со скалы.

Тропа, на которую ступила Ошикс, вела через перешеек. В том направлении, которое ей предлагала Тайдомин, был край обрыва и пустота.

– Создатель! Я, должно быть, рехнулась, – со смехом вскричала Ошикс и послушно направилась туда, куда указывал палец Тайдомин.

Она зашагала прямо к краю пропасти, до которой оставалось шагов двадцать. Маскалл дергал себя за бороду, не в состоянии понять, что она делает. Тайдомин следила за ней, продолжая стоять с вытянутым пальцем. Без колебаний, ни на мгновение не замедляя шаг, Ошикс шагала дальше – и когда она достигла самого края земли, она сделала еще один шаг.

Маскалл увидел, как дернулись ее конечности в момент падения. Тело исчезло, и тут же раздался ужасный вопль. Она слишком поздно вернулась к реальности. Он вырвался из оцепенения, ринулся к краю скалы, не думая об опасности, бросился на землю и заглянул вниз… Ошикс исчезла.

Несколько минут он напряженно вглядывался, а затем зарыдал. К нему подошла Тайдомин, и он встал на ноги.

Кровь бросалась ему в лицо и вновь отливала. Лишь через некоторое время он смог заговорить. Тогда он с трудом выдавил:

– Ты заплатишь за это, Тайдомин. Но сначала я хочу услышать, почему ты это сделала.

– Разве у меня не было причины? – спросила она, опустив глаза.

– Это была дьявольская жестокость в чистом виде.

– Это ради Кримтифона.

– Она никакого отношения не имела к его смерти. Я говорил это тебе.

– Ты верен ей, а я верна ему.

– Верна? Ты совершила ужасную ошибку. Она не была моей любовницей. Я убил Кримтифона совершенно по другой причине. Она к этому была совершенно непричастна.

– Разве она не была твоей любовницей? – медленно спросила Тайдомин.

– Ты совершила ужасную ошибку, – повторил Маскалл. – Я убил его потому, что он был жестоким чудовищем. Она была так же неповинна в его смерти, как и ты.

Лицо Тайдомин стало жестким.

– Значит, ты повинен в двух смертях.

Наступила жуткая тишина.

– Почему ты мне не веришь? – спросил Маскалл, побледнев и обливаясь потом.

– Кто дал тебе право убивать его? – сурово спросила Тайдомин.

Он ничего не сказал, возможно даже не слышал ее вопроса. Она два-три раза вздохнула и начала проявлять нетерпение.

– Раз ты его убил, ты должен помочь мне его похоронить.

– Что нужно сделать? Это такое страшное преступление.

– Ты страшный человек. Зачем ты сюда явился, чтобы сделать все это? Кто мы тебе?

– К несчастью, ты права.

Вновь последовала пауза.

– Что толку тут стоять, – сказала Тайдомин. – Ничего не поделаешь. Ты должен пойти со мной.

– Пойти с тобой? Куда?

– На Дискурн. На дальней стороне его есть горящее озеро. Он всегда хотел, чтобы его после смерти бросили туда. Мы сможем сделать это после блодсомбра – а пока мы должны отнести его домой.

– Ты бесчувственная, бессердечная женщина. Почему его следует хоронить, в то время как эта бедная девушка останется непохоронненой?

– Ты знаешь, что об этом и речи быть не может, – спокойно ответила Тайдомин.

Глаза Маскалла возбужденно метались, ничего не видя вокруг.

– Нужно что-то делать, – продолжала она. – Я пойду. Не хочешь же ты остаться тут один?

– Нет, я не могу оставаться здесь – и зачем? Ты хочешь, чтобы я нес труп?

– Он же себя не понесет, а его убил ты. Может быть, у тебя на душе станет легче, если ты понесешь его.

– Легче на душе? – оцепенело сказал Маскалл.

– Угрызения совести облегчает лишь одно – добровольная боль.

– А у ТЕБЯ нет угрызений совести? – спросил он, пристально глядя на нее тяжелым взором.

– Это твои преступления, Маскалл, – сказала она тихим, но ехидным голосом.

Они подошли к телу Кримтифона, и Маскалл взвалил его на плечи. Оно оказалось тяжелее, чем он думал. Тайдомин не предложила ему помощи, чтобы поудобнее положить ужасную ношу.

Она пересекла перешеек, Маскалл следовал за ней. Тропа их то шла по солнцу, то забегала в тень. Бранчспелл сиял в безоблачном небе, стояла невыносимая жара – пот ручьями струился по лицу Маскалла, и труп, казалось, становился вся тяжелее и тяжелее. Тайдомин все время шла впереди. Глаза его невидящим взглядом сверлили белые женственные икры ее ног; он не смотрел ни вправо, ни влево, и все больше мрачнел. Через десять минут он вдруг отпустил свою ношу, и она соскользнула на землю, раскинув руки и ноги. Он окликнул Тайдомин.

Она быстро оглянулась.

– Иди сюда. Мне только что пришло в голову, – рассмеялся он, – почему я должен тащить этот труп – и почему я вообще должен идти за тобой? Удивительно, почему я раньше не сообразил.

Она мигом подошла к нему.

– Я думаю, Маскалл, ты устал. Давай сядем. Ты, наверно, проделал утром длинный путь?

– О, это не усталость, а неожиданный проблеск здравого смысла. Ты знаешь хоть одну причину, почему я должен играть роль твоего носильщика? – Он вновь рассмеялся, но тем не менее сел на землю рядом с ней.

Тайдомин не смотрела на него и не отвечала. Она наклонила голову, повернувшись лицом к северному небу, где еще сиял свет Альпейна. Маскалл проследил за ее взглядом и тоже минуту-другую в молчании разглядывал сияние.

– Почему ты молчишь? – спросил он наконец.

– На какие мысли наводит тебя этот свет, Маскалл?

– Я говорю не об этом свете.

– Разве он не вызывает в тебе никаких мыслей?

– Предположим, вызывает. Какое это имеет значение?

– Не о жертве?

Маскалл вновь нахмурился.

– Жертве чего? Что ты имеешь в виду?

– Разве тебе до сих пор не приходило в голову, – сказала Тайдомин, глядя прямо перед собой и говоря в своей изящной суровой манере, – что вряд ли это твое приключение закончится, пока ты не принесешь некоторого рода жертву?

Он не ответил, а она больше не сказала ничего. Через несколько минут Маскалл сам встал и грубо, почти зло, вновь забросил труп Кримтифона на плечо.

– Далеко нам идти? – спросил он сердито.

– Час ходьбы.

– Иди вперед.

– Однако это не та жертва, которую я имею в виду, – сказала Тайдомин, направляясь вперед.

Почти сразу же дорога стала тяжелее. Им приходилось переходить с пика на пик, как с острова на остров. Иногда они могли перешагнуть или перепрыгнуть, иногда приходилось пользоваться грубыми мостами или поваленными деревьями. Похоже, по этой тропе ходили часто. Внизу, под ними, зияли черные непроглядные пропасти – а на поверхности сияло солнце, сверкали веселые разноцветные камни, хаотически сплетались странные растения. Попадались бесчисленные рептилии и насекомые. Последние были толще, чем на Земле, а следовательно, еще более отвратительны, некоторые из них поражали своими размерами. Одно чудовищное насекомое размером с лошадь стояло посреди их тропы, не двигаясь. Панцирь покрывал его, челюсти походили на ятаганы, под телом виднелся лес ног. Один злобный взгляд Тайдомин, и насекомое, отпрянув, рухнуло в бездну.

– Что могу я предложить, кроме своей жизни? – неожиданно нарушил тишину Маскалл. – И какая в этом польза? Это не вернет бедную девушку обратно к жизни.

– Жертву приносят не ради пользы. Это наказание, которое мы платим.

– Я это знаю.

– Суть в том, сможешь ли ты продолжать наслаждаться жизнью после того, что случилось.

Она подождала, чтобы Маскалл поравнялся с ней.

– Ты, наверное, думаешь, что я не вполне мужчина – ты думаешь так, потому что я позволил бедной Ошикс погибнуть вместо меня.

– Да, она погибла вместо тебя, – сказала Тайдомин тихим, многозначительным голосом.

– Это была бы твоя вторая ошибка, – ответил Маскалл также твердо. – Я не был влюблен в Ошикс, и я не влюблен в жизнь.

– Твоя жизнь и не требуется.

– Тогда я не понимаю, чего ты хочешь и о чем ты говоришь.

– Не мне требовать от тебя жертвы, Маскалл. Это была бы уступка с твоей стороны, а не жертва. Ты должен дождаться, пока не почувствуешь, что тебе ничего другого не остается.

– Все это очень загадочно.

Разговор внезапно прервался долгим ужасающим рокочущим звуком обвала, раздавшимся откуда-то неподалеку, впереди. Он сопровождался сильным сотрясением почвы под ними. В испуге они взглянули туда, как раз вовремя, чтобы заметить исчезновение огромной части поросшей лесом местности менее чем в двухстах ярдах от них. Несколько акров деревьев, растений, камней и почвы со всей фауной, как по волшебству, пропали у них на глазах. Появилась новая пропасть, вырезанная будто ножом. За дальним ее краем над самым горизонтом горело синее сияние Альпейна.

– Теперь нам придется идти в обход, – сказала Тайдомин. Маскалл схватил ее третьей рукой.

– Выслушай меня, а я постараюсь описать, что я чувствую. Когда я увидел этот обвал, я вспомнил все, что слышал о полной гибели мира. Мне показалось, я на самом деле вижу это, и что мир действительно разваливается на куски. И вот, где была земля, теперь эта пустота, страшная пропасть – так сказать, НИЧТО – и мне кажется, что наша жизнь придет в такое же состояние: где было что-то, будет ничто. А этот жуткий ослепительный синий свет на противоположной стороне выглядит как глаз судьбы. Он обвиняет нас и спрашивает, во что мы превратили нашу жизнь, которой больше нет. В то же время он полон величия и радости. Эта радость состоит вот в чем – в нашей власти отдать по доброй воле то, что позже у нас отберут силой.

Тайдомин внимательно смотрела на него.

– Значит, ты чувствуешь, что жизнь твоя ничего не стоит, и ты даришь ее первому, кто попросит?

– Нет, гораздо глубже. Я чувствую, что единственное, ради чего стоит жить, это быть таким великодушным, чтобы сама судьба пришла в изумление. Пойми меня. Это не цинизм, или горечь, или отчаяние, а геройство… Это трудно объяснить.

– А теперь ты услышишь, какую жертву предлагаю тебе я, Маскалл. Она тяжела, но похоже, ты такой и хочешь.

– Это так. В моем нынешнем состоянии она не покажется мне слишком тяжелой.

– Тогда, если ты искренен, уступи мне свое тело. Теперь, когда Кримтифон мертв, мне трудно быть женщиной.

– Я не понимаю.

– Тогда слушай. Я хочу начать новое существование в твоем теле. Я хочу быть мужчиной. Я поняла, что женщиной быть не стоит. Я собираюсь посвятить свое собственное тело Кримтифону. Я свяжу наши с ним тела и похороню их вместе в горящем озере. Вот жертва, которую я тебе предлагаю. Как я сказала, она тяжела.

– То есть, ты просишь меня умереть. Хотя и трудно понять, как ты сможешь воспользоваться моим телом.

– Нет, я не прошу тебя умирать. Ты будешь продолжать жить.

– Как это возможно без тела?

Тайдомин серьезно посмотрела на него.

– Таких существ много, даже в твоем мире. Там вы зовете их духами, привидениями, призраками. На самом же деле это живые воли, лишенные материальных тел, все время стремящиеся к действиям и удовольствиям, но абсолютно не способные к этому. Как ты думаешь, ты достаточно великодушен, чтобы принять такое состояние?

– Если это возможно, я его приму, – спокойно сказал Маскалл. – Не вопреки его тяжести, а благодаря ей. Но каким образом?

– В нашем мире, несомненно, возможно многое, о чем ты не имеешь понятия. Давай подождем до дома. Я не ловлю тебя на слове, поскольку, если это не добровольная жертва, мне в ней прока нет.

– Я не бросаю слов на ветер. Если ты можешь совершить это чудо, я согласен, раз и навсегда.

– Ну что ж, пусть пока это будет так, – печально сказала Тайдомин.

Они продолжили свой путь. Сначала, из-за обвала, Тайдомин, казалось, затруднялась найти правильную дорогу, но после долгих блужданий они в конце концов выбрались на другую сторону вновь образовавшейся пропасти. Еще немного позже, в небольшой рощице, покрывавшей миниатюрный изолированный пик, они встретили человека. Он отдыхал, привалившись к дереву, и выглядел усталым, страдающим от жары и подавленным. Его молодое безбородое лицо выражало необыкновенную искренность, во всех же остальных отношениях он казался смелым и закаленным юношей интеллектуального типа. На голове торчали густые короткие волосы соломенного цвета. У него не было ни сорба, ни третьей руки – по-видимому, он не был уроженцем Ифдона. Однако лоб его обезображивали целых восемь глаз различного размера и формы. Они располагались парами, и когда одна пара использовалась, это было заметно по особому блеску – в то время как остальные оставались тусклыми, пока не приходила их очередь. В дополнение к этим верхним глазам он обладал и двумя нижними, но они были пусты и безжизненны. Эта необычная батарея глаз, поочередно оживавших и умиравших, придавала юноше внешность, вызывающую какое-то тревожное ощущение напряженной умственной деятельности. Вся его одежда состояла лишь из подобия кожаной юбки. Маскаллу показалось, что это лицо ему знакомо, хотя, несомненно, он никогда не видел его раньше.

Тайдомин предложила ему положить труп, и они оба присели в тень отдохнуть.

– Расспроси его, Маскалл, – сказала она довольно небрежно, кивая головой в сторону незнакомца.

Маскалл вздохнул и, не вставая с места, спросил вслух:

– Как тебя зовут и откуда ты?

Человек несколько мгновений изучал его, сначала одной парой глаз, затем другой, затем третьей. Потом он обратил свое внимание на Тайдомин и рассматривал ее еще дольше. Наконец он ответил сухим, смелым, нервным голосом.

– Я Дигран. Я пришел сюда из Маттерплея. – Цвет его постоянно менялся, и Маскалл неожиданно сообразил, кого этот человек ему напоминает. Он походил на Джойвинд.

– Видимо, ты идешь в Пулиндред, Дигран? – с интересом осведомился Маскалл.

– По правде сказать, да, если смогу выбраться из этой проклятой страны.

– Ты, наверно, знаком там с Джойвинд?

– Она моя сестра. Я сейчас направляюсь туда, чтобы повидаться с ней. А что, ты ее знаешь?

– Я встречался с ней вчера.

– Тогда как тебя зовут?

– Маскалл.

– Я скажу ей, что встретил тебя. Это будет наша первая встреча за четыре года. Она здорова и счастлива?

– И то, и то, насколько я могу судить.

– Ты знаешь Пейно?

– Ее мужа – да.

– Но откуда ты? Я не видел раньше никого, похожего на тебя.

– Из другого мира. А где Маттерплей?

– Это первая страна за Топящим морем.

– Ну и как там – как вы развлекаетесь? Те же вечныеу бийства и неожиданные смерти?

– Ты болен? – спросил Дигран, – Кто эта женщина, и почему ты следуешь за ней по пятам, как раб? Мне она кажется безумной. Что это за труп – почему ты повсюду таскаешь его за собой?

Тайдомин улыбнулась.

– Я слышала, про Маттерплей говорят, что, если посеешь там ответ, тут же вырастает обильный урожай вопросов. Но почему ты нападаешь на меня без всякой причины, Дигран?

– Я не нападаю на тебя, женщина, но я тебя знаю. Я смотрю в тебя и вижу безумие. Это не имело бы значения, но мне не нравится, что такой разумный человек, как Маскалл, попался в твои грязные сети.

– Я думаю, что даже вы, умники Маттерплея, иногда ошибаетесь в людях. Однако я не спорю. Твое мнение, Дигран, для меня ничто. Отвечай на его вопросы, Маскалл. Не ради него – а потому что твоей женственной подруге будет несомненно любопытно узнать, почему тебя видели с мертвецом на плечах.

Губа Маскалла отвисла.

– Ничего не говори своей сестре, Дигран. Вообще не упоминай моего имени. Я не хочу, чтобы она знала о нашей встрече.

– Почему?

– Я не желаю – разве этого недостаточно?

Дигран казался бесстрастным.

– Мысли и слова, – сказал он, – которые не соответствуют реальным событиям мира, считаются самым позорным в Маттерплее.

– Я не прошу тебя лгать, лишь хранить молчание.

– Скрывать правду – это особая разновидность лжи. Я не могу выполнить твое желание. Я должен рассказать Джойвинд все, раз я это знаю.

Маскалл встал, и Тайдомин последовала его примеру. Она коснулась руки Диграна и странно посмотрела на него.

– Этот мертвец – мой муж, а убил его Маскалл. Теперь ты понимаешь, почему он хочет заставить тебя молчать.

– Я догадался, что здесь что-то нечисто, – сказал Дигран. – Неважно – исказить факты я не смогу. Джойвинд должна знать.

– Ты отказываешься считаться с ее чувствами? – бледнея, сказал Маскалл.

– С чувствами, которые расцветают на иллюзиях и чахнут и умирают на реальностях, считаться не стоит. Но чувства Джойвинд не таковы.

– Раз ты отказываешься сделать то, что я прошу, по крайней мере, возвращайся домой, не встречаясь с ней; эта встреча доставит твоей сестре мало удовольствия, если ты принесешь ей такие новости.

– Что за странные отношения между вами? – спросил Дигран, глядя на него с внезапно возникшим подозрением.

Маскалл несколько смутился.

– Боже праведный! Не сомневаешься же ты в своей сестре? В этом чистом ангеле?

Тайдомин мягко коснулась его.

– Я не знаю Джойвинд, но кто бы она ни была и на кого бы она ни походила, я знаю следующее – ей больше повезло с другом, чем с братом. А теперь, Маскалл, если ты действительно ценишь ее счастье, тебе придется сделать какой-то решительный шаг.

– Я и собираюсь, Дигран, я прерву твое путешествие.

– Если ты замышляешь второе убийство, ты, без сомнения, человек не простой.

Маскалл обернулся к Тайдомин и рассмеялся.

– Похоже, в этом путешествии я оставляю за собой след из трупов.

– Зачем труп? Убивать его нет необходимости.

– Спасибо и на том! – сухо сказал Дигран.

– Тем не менее какое-то преступление вот-вот произойдет. Я это чувствую.

– Тогда что мне делать? – спросил Маскалл.

– Не мое дело, и по правде сказать, меня это мало интересует… На твоем месте, Маскалл, я бы долго не колебалась. Неужели ты не понимаешь, как поглощают существ, которые своей слабой упрямой волей противятся тебе?

– Это еще худшее преступление, – сказал Маскалл.

– Кто знает? Он будет жить, но болтать не станет.

Дигран рассмеялся, но переменился в цвете.

– Значит, я был прав. Чудовище вырвалось на свет божий.

Маскалл положил руку ему на плечо.

– У тебя есть выбор, и мы не шутим. Сделай, как я прошу.

– Ты низко пал, Маскалл. Но ты бредешь во сне, и я не могу с тобой поговорить. Что до тебя, женщина, – ты, должно быть, с удовольствием купаешься в грехе…

– Между мной и Маскаллом странные узы; но ты лишь прохожий, чужак. Мне на тебя наплевать.

– И тем не менее вы не заставите меня изменить мои законные и справедливые намерения.

– Делай, как хочешь, – сказала Тайдомин.

– Если ты попадешь в беду, значит, твои мысли вряд ли соответствовали реальностям мира, чем ты хвастаешь. Это немое дело.

– Я пойду вперед, а не назад! – зло и резко воскликнул Дигран.

Тайдомин бросила на Маскалла быстрый злой взгляд.

– Будь свидетелем, что я пыталась убедить этого юношу. Теперь ты сам должен быстро решить, что важнее, счастье Диграна или счастье Джойвинд.

– Мне не нужно много времени, чтобы решить. Дигран, я дал тебе последнюю возможность передумать.

– Пока это в моих силах, я пойду дальше и предупрежу сестру о ее преступных друзьях.

Маскалл вновь вцепился в него, на этот раз с силой. Направляемый каким-то новым ужасным инстинктом, он крепко прижал юношу к себе всеми тремя руками. Ощущение острого удовольствия тут же пронизало его. И тут он впервые постиг восторженную радость «поглощения». Оно насытило голод воли, в точности как пища насыщает голод тела. Дигран оказался слабым – он почти не сопротивлялся. Его индивидуальность медленно и постепенно вошла в личность Маскалла. Последний стал сильным и пресыщенным. Жертва постепенно бледнела и становилась вялой, пока в руках Маскалла не оказался труп. Он совершил свое второе преступление. Никаких немедленных изменений в душе он не ощутил, но…

Тайдомин печально, как зимнее солнце, улыбнулась ему. Он ждал, что она заговорит, но она промолчала. Вместо этого она знаком велела ему поднять труп Кримтифона. Он подчинился и с изумлением понял, что на мертвом лице Диграна нет страшного оскала Кристалмена.

– Почему он не изменился? – пробормотал он. Тайдомин услышала его. Она слегка пнула Диграна своей маленькой ножкой.

– Он не мертв – поэтому. То выражение, которое ты имеешь в виду, ждет ТВОЕЙ смерти.

– Значит, это моя истинная суть?

Она нежно засмеялась.

– Ты прибыл сюда, чтобы изменить чужой мир, а теперь, похоже, изменился сам. О, Маскалл, в этом нет сомнений, не стой разинув рот. Ты принадлежишь Создателю, как все мы. Ты не царь и не бог.

– С каких пор я принадлежу ему?

– Какое это имеет значение? Возможно, с тех пор, как ты впервые вдохнул воздух Торманса, а возможно, всего пять минут.

И, не ожидая ответа, она пересекла рощицу и шагнула на следующий остров. Маскалл двинулся за ней, физически разбитый и очень огорченный.

Путешествие продолжалось еще полчаса без всяких происшествий. Характер пейзажа постепенно менялся. Вершины гор становились выше и отстояли друг от друга все дальше. Ущелья были заполнены катящимися белыми облаками, омывавшими берега пиков наподобие таинственного моря. Переходить с острова на остров было непросто, так широки стали разделяющие их пространства – но, однако, Тайдомин знала дорогу. Слепящий свет, фиолетово-синее небо, яркие пятна суши, торчащие из белого океана тумана, производили на Маскалла глубокое впечатление. Сияние Альпейна было скрыто громадной массой возвышающегося перед ними Дискурна.

К этому времени зеленый снег на вершине гигантской пирамиды уже полностью стаял. Ее черные, золотые и малиновые скалы выступали с ужасающим великолепием. Путники стояли у самого подножия горы, до которой оставалось меньше мили. Подъем не казался опасным, но Маскалл не знал, в какую сторону они направляются.

От вершины до подножия гору прорезали многочисленные прямые ущелья. То там, то тут виднелись бледно-зеленые водопады, похожие на узкие недвижные нити. Голый и неровный склон горы был усеян отдельными валунами и огромными остроконечными утесами, торчавшими повсюду, как железные зубы. Тайдрмин указала на небольшое черное отверстие у подножия, видимо пещеру.

– Вон там я живу.

– Ты тут живешь одна?

– Да.

– Странный выбор для женщины – а ведь ты довольно привлекательна.

– Жизнь женщины заканчивается в двадцать пять, – ответила она со вздохом. – А я гораздо старше. Десять лет назад там жила бы я, а не Ошикс. Тогда всего этого не случилось бы.

Четверть часа спустя они оказались перед входом в пещеру. Он имел высоту десять футов, и внутри царил непроглядный сумрак.

– Положи тело у входа, – скомандовала Тайдрмин. Он так и сделал.

Она бросила на него острый изучающий взгляд.

– Твое решение еще в силе, Маскалл?

– Почему бы ему не быть в силе? Я тверд.

Вдвоем они вошли в пещеру. В то же мгновение ужасающий грохот, похожий на гром прямо над их головами, заставил ослабевшее сердце Маскалла заколотиться изо всех сил. Груда валунов, камней и пыли обрушилась сверху у самого входа в пещеру. Если бы они задержались хоть на минуту, их настигла бы смерть.

Тайдомин даже не подняла глаз. Она взяла его за руку и повела во мрак. Воздух стал холодным, как лед. После первого поворота свет наружного мира исчез, и они остались в абсолютной темноте. Маскалл спотыкался на неровной почве, но Тайдомин крепко держала его и тащила вперед.

Туннель казался бесконечным. Однако вскоре атмосфера изменилась – во всяком случае, так ему показалось. Он каким-то образом догадался, что они вошли в большое помещение. Здесь Тайдомин остановилась и мягким нажатием заставила его опуститься. Шаря рукой, он наткнулся на камень, и ощупав его со всех сторон, обнаружил, что это подобие каменной плиту или ложа, приподнятого над землей на фут или чуть больше. Она велела ему лечь.

– Пришло время? – спросил Маскалл.

– Да.

Он лег и ждал во тьме, в полном неведении, что ему предстоит. Он почувствовал, как она схватила его за руку. И без всякого перехода он полностью потерял ощущение своего тела; он больше не чувствовал конечностей или внутренних органов. Сознание оставалось активным и настороженным. Похоже, ничего особенного не происходило.

Затем в помещении начало светлеть, как очень ранним утром. Он ничего не видел, но что-то действовало на сетчатку глаза. Ему показалось, что он слышит музыку, но едва он попытался к ней прислушаться, музыка прекратилась. Свет становился сильнее, воздух теплее, он услышал приглушенный звук отдаленных голосов.

Неожиданно Тайдомин сильно стиснула его руку. Он услышал чей-то слабый вскрик, затем ярко вспыхнул свет, и он увидел все отчетливо.

Он лежал на деревянном ложе в странным образом украшенной комнате, освещенной электричеством. Руку его сжимала не Тайдомин, а человек, одетый в цивилизованные одежды, чье лицо он несомненно видел раньше, но при каких обстоятельствах, он припомнить не мог. Поодаль стояли другие люди – тоже смутно знакомые ему.

Все, казалось, наблюдали за ним с тревогой и волнением – почему, подумал он. Он чувствовал, что встречался с ними раньше. В частности, он знал двоих – человека в дальнем конце комнаты, беспокойно шагавшего взад-вперед с лицом, отражавшим суровое святое величие; и того, другого, огромного бородатого мужчину, – которым был он сам. Да – он смотрел на своего собственного двойника. Как будто проживший преступную жизнь человек средних лет неожиданно увидел фотографию себя в горячей идеалистичной юности.

Его второе я обратилось к нему. Он слышал звуки, но не улавливал смысла. Потом дверь неожиданно распахнулась, и влетела невысокая личность звероподобного вида. Поведение вошедшего показалось необычным всем окружающим, а затем он подошел прямо к нему, Маскаллу. Лицо незнакомца приняло ужасное выражение, он схватил Маскалла за шею своими волосатыми руками. Маскалл почувствовал, как гнутся и ломаются его кости. Мучительная боль прошла по всем нервам его тела, и он испытал ощущение надвигающейся смерти. Он закричал и беспомощно рухнул на пол. Комната и люди исчезли – свет погас.

И вновь он очутился во мраке пещеры. На этот раз он лежал на земле, но Тайдомин сидела рядом с ним, держа его за руку. Он чувствовал сильнейшие телесные муки, но они были лишь фоном для отчаянных душевных мук.

Тайдомин обратилась к нему с мягким упреком.

– Почему ты вернулся так скоро? Мне не хватило времени. Ты должен снова вернуться туда.

Он ухватился за нее и, подтянувшись, встал. Она тихо вскрикнула, как от боли.

– Что это значит? Что ты делаешь, Маскалл?

– Крэг, – начал Маскалл, но при попытке произнести эти слова он задохнулся и был вынужден остановиться.

– Крэг – что Крэг? Быстро скажи мне, что случилось. Отпусти мою руку.

Он еще крепче вцепился в нее.

– Да, я видел Крэга. Я проснулся.

– О! Ты проснулся, проснулся.

– И ты должна умереть, – страшным голосом произнес Маскалл.

– Но почему? Что произошло?…

– Ты должна умереть, а я должен убить тебя. Потому что я проснулся, вот и все. Ты, запятнанная кровью учительница зла!

Некоторое время Тайдомин тяжело дышала. Затем вдруг к ней вернулось самообладание.

– Не совершишь же ты насилие здесь, в этой черной пещере.

– Нет, солнце должно видеть все, ибо это не убийство. Но будь уверена, ты умрешь – ты должна искупить свои страшные преступления.

– Ты это уже говорил, и, я вижу, у тебя хватит сил. Ты ускользнул от меня. Это очень странно. Ну тогда, Маскалл, пойдем наружу. Я не боюсь. Но будь снисходителен, выбирая способ, ведь я была снисходительна к тебе. У меня нет других просьб.

11. НА ДИСКУРНЕ

К тому времени, как они вновь оказались у входа в пещеру, блодсомбр был в разгаре. Местность перед ними спускалась вниз – длинный ряд горных островов в облачном море. Позади них на тысячу или больше футов возвышались яркие грандиозные скалы Дискурна. Маскалл с горящими глазами и глупым выражением на лице все еще держал женщину за руку. Она не пыталась заговорить или вырваться и казалась абсолютно кроткой и спокойной.

Он долго, молча, смотрел на расстилавшуюся перед ним местность, затем повернулся к ней.

– Где это огненное озеро, о котором ты говорила?

– На другой стороне горы. Но почему ты спросил?

– Нам неплохо бы немного прогуляться. Я успокоюсь, мне это как раз нужно. Я хотел бы, чтобы ты поняла: то, что случится, не убийство, а казнь.

– Суть та же, – сказала Тайдомин.

– Я не хочу, чтобы когда я уйду из этой страны, у меня осталось ощущение, что позади я оставил демона, бродящего на свободе. Это будет несправедливо по отношению к другим. Так что мы пойдем к озеру, которое обещает тебе легкую смерть.

Она пожала плечами.

– Нужно подождать, пока закончится блодсомбр.

– Сейчас не время для приятных ощущений. Как бы ни было жарко сейчас, к вечеру нам обоим станет холодно. Пойдем не медля.

– Ты конечно хозяин, Маскалл… Можно мне не нести Кримтифона?

Маскалл странно взглянул на нее.

– Я не могу никого лишить похорон.

Она с трудом взвалила тело на свои узкие плечи, и они вышли на солнце. Зной будто ударил их по голове. Маскалл отступил в сторону, пропуская ее вперед, но в своем сердце он не испытывал ни малейшего сострадания. Он размышлял о всем дурном, что сделала ему эта женщина.

Дорога шла вдоль южной стороны огромной пирамиды у самого основания. Неровная тропа была завалена валунами, ее пересекали трещины и ливневые канавы; вода виднелась, но до нее было не дотянуться. Никакой тени поблизости. Их кожа вздулась волдырями, казалось высохла вся влага, содержавшаяся в их крови. Маскалл забыл о собственных муках, в дьявольском наслаждении от мук, испытываемых Тайдомин.

– Спой мне песню! – воскликнул он.

Она повернула голову и посмотрела на него странным долгим взглядом; затем без всяких возражений запела низким причудливым голосом. Песня была настолько необычной, что ему пришлось потереть глаза, чтобы удостовериться, что он не спит. Медленные переходы гротескной мелодии начали ужасным образом возбуждать его; слова были полной галиматьей – или же их значение оказалось для него слишком глубоко.

– Где, во имя всех нечистых сил, ты научилась этому, женщина?

Тайдомин выдавила слабую улыбку. Труп, отвратительно подергиваясь, раскачивался на ее левом плече. Она удерживала его обеими руками.

– Жаль, что мы не встретились, как друзья, Маскалл. Я показала бы тебе такие стороны Торманса, которых ты теперь, возможно, никогда не увидишь. Дикие, безумные стороны. Но теперь слишком поздно, и это не имеет значения.

Они обогнули угол горы и начали пересекать западное основание.

– Как быстрее всего выбраться из этой несчастной страны? – спросил Маскалл.

– Проще всего идти в Сант.

– Его видно откуда-нибудь?

– Да, хотя до него далеко.

– Ты была там?

– Я женщина, мне запрещено.

– Правда. Я слышал что-то в этом роде.

– Но не задавай мне больше вопросов, – попросила Тайдомин, уже лишавшаяся чувств.

Маскалл остановился у маленького ручья. Он попил сам, затем, сложив ладони чашечкой, напоил женщину, чтобы она могла не опускать свою ношу. Нолая вода подействовала волшебным образом – казалось, проникла во все клетки его тела, будто они были порами губки, жадно всасывающими жидкость. Тайдомин пришла в себя.

Спустя примерно три четверти часа они обошли второй угол, и перед ними предстал вид северной части Дискурна. В сотне ярдов ниже по склону, по которому они шли, гора резко обрывалась пропастью. Воздух над ней был затянут какой-то зеленой дымкой, которая сильно дрожала, будто под ней находилась печь.

– Озеро внизу, – сказала Тайдомин.

Маскалл с любопытством огляделся. По ту сторону кратера местность непрерывно опускалась до самого горизонта. Позади них меж камней вилась узкая тропа, ведущая к вершине пирамиды. Очень далеко, на северо-востоке, над всей окружающей местностью заметно возвышалось длинное плато. Это был Сант – и в этот момент Маскалл решил, что он направится туда сегодня же.

Тем временем Тайдомин подошла к самой пропасти и положила тело Кримтифона у края. Через минуту-другую Маскалл присоединился к ней; подойдя к краю, он тут же лег на живот, чтобы посмотреть на огненное озеро. Шквал горячего, удушающего воздуха ударил ему в лицо, он закашлялся, но не встал, пока вдоволь не насмотрелся на огромное море зеленой жидкой лавы, колышащейся и кружащей внизу, совсем недалеко.

Снизу донесся слабый звук ударов барабана. Маскалл напряженно вслушивался, и сердце его забилось учащенно, и мрачная тревога покинула его душу. Весь этот мир и происходящее в нем казалось в этот момент ФАЛЬШИВЫМ и лишенным смысла…

Он рассеянно поднялся на ноги. Тайдомин что-то говорила своему мертвому мужу. Она не отводила взгляда от отвратительного, цвета слоновой кости лица, играла фиолетовыми волосами. Заметив Маскалла, она торопливо поцеловала поблекшие губы и встала с колен. Подняв труп всеми тремя руками, она шатаясь подошла к самому краю пропасти, и секунду поколебавшись, уронила его в лаву. Он тут же беззвучно исчез; донесся лишь металлический всплеск. Таковы были похороны Кримтифона.

– Теперь я готова, Маскалл.

Он не ответил, а смотрел мимо. Позади нее, неподалеку, стояла еще одна фигура, прямо и скорбно. Это была Джойвинд. Лицо ее осунулось, взгляд обвинял. Маскалл понял, что это фантом, что настоящая Джойвинд находится за много миль отсюда, в Пулиндреде.

– Обернись, Тайдомин, – холодно сказал он, – и скажи мне, что ты видишь позади.

– Я ничего не вижу, – ответила она, оборачиваясь.

– А я вижу Джойвинд.

Он еще не кончил говорить, как признак исчез. Так хочет ОНА.

Женщина задумчиво провела пальцем по подбородку.

– Вот не ожидала, что когда-нибудь буду обязана жизнью кому-то из женщин, но так тому и быть. А что с тобой случилось в моей пещере?

– Я действительно видел Крэга.

– Да, должно быть произошло какое-то чудо. – Вдруг ее передернуло. – Давай уйдем с этого ужасного места. Я никогда больше не приду сюда.

– Да, – сказал Маскалл, – оно пахнет мертвецами и смертью. Но куда мы пойдем – что будем делать? Отведи меня в Сант. Я должен покинуть эту адскую землю.

Она не тронулась с места, глядя в одну точку бессмысленными пустыми глазами. Затем вдруг с горечью усмехнулась.

– Наше совместное путешествие получается своеобразным. Но чем быть одной, я лучше пойду с тобой – однако, ты знаешь, едва моя нога ступит в Сант, меня убьют.

– По крайней мере проводи меня. Я хочу попасть туда до ночи. Это возможно?

– Если ты хочешь рискнуть против природы. А впрочем, почему бы не рискнуть сегодня. Тебе везет. Но когда-нибудь она покинет тебя – твоя удача.

– Пошли, – сказал Маскалл. – Той удачей, что я имел до сих пор, хвастаться не приходится.

Когда они пустились в путь, блодсомбр уже закончился, день перевалил за полдень, но жара казалась более удушающей, чем когда-либо. Они не пытались найти предлога для беседы; оба были погружены в свои собственные тягостные мысли. Местность понижалась во все стороны от Дискурна, лишь по направлению к Санту она плавно неуклонно поднималась. Темное отдаленное плато по-прежнему возвышалось над местностью, и после часа ходьбы они, казалось, нисколько не приблизились к нему. Воздух казался спертым и застоявшимся.

Постепенно внимание Маскалла привлек вертикально стоящий предмет, явно работа человека. Это был ровный ствол дерева, еще с корой, закрепленный в каменистой почве. Из верхнего конца торчали три ветви, направленные вверх под острым углом. Эти ветви были лишены мелких сучьев и листьев, а подойдя ближе, Маскалл увидел, что они прикреплены искусственно, на равном расстоянии друг от друга.

Он разглядывал этот предмет, и вдруг ему показалось, что его охватил странный порыв самоуверенного тщеславия и самонадеянности, но настолько кратковременный, что он ни в чем не был уверен.

– Что это может быть, Тайдомин?

– Это Трезубец Хейтора.

– А для чего он?

– Это ориентир на пути в Сант. Хейтор основал Сант много тысяч лет назад. Он заложил принципы, по которым они все живут, а этот трезубец его символ. Когда я была маленькой, отец рассказывал мне эти легенды, но я большинство из них забыла.

Маскалл внимательно осмотрел трезубец.

– Он как-нибудь действует на тебя?

– А с какой бы стати, – сказала она, презрительно опуская губу. – Я всего лишь женщина, а эти обряды мужские.

– Какая-то радость охватила меня, – сказал Маскалл, – но возможно, я ошибаюсь.

Они пошли дальше. Характер местности понемногу изменился. Участки твердой земли становились более обширными, расщелины стали уже и встречались реже. Теперь не случалось провалов и подъемов. Странная природа Ифдон-Мареста, похоже, уступала место иному порядку вещей.

Позже им встретилась стая, состоявшая из кусочков бледно-голубого желе, парящих в воздухе. Это были миниатюрные животные. Тайдомин поймала один кусочек и начала есть его как едят сорванный с дерева сочный персик. Маскалл, ничего не евший с самого утра, не замедлил последовать ее примеру. Сразу же какая-то электрическая энергия наполнила его тело, мышцы восстановили упругость, сердце начало биться тяжелыми, сильными, неторопливыми ударами.

– Похоже, пища и тело очень хорошо гармонируют в этом мире, – заметил он с улыбкой.

Она взглянула на него.

– Объяснение, возможно, не в пище, а в твоем теле.

– Это тело прибыло со мной.

– С тобой прибыла душа, но она тоже быстро меняется.

В одной рощице они натолкнулись на невысокое раскидистое дерево без листьев, но со множеством тонких гибких ветвей, походивших на щупальца каракатицы. Некоторые из этих ветвей быстро двигались. Между ними в необычной манере скакал пушистый зверек, немного напоминавший дикую кошку. Но в следующее мгновение Маскалл с изумлением понял, что зверек вовсе не скачет, а дерево перебрасывает его с ветки на ветку, как кошка перебрасывает пойманную мышь из лапы в лапу.

Некоторое время он с нездоровым интересом наблюдал за этим зрелищем.

– Какая ужасная смена ролей, Тайдомин!

– Видно, что у тебя это вызывает отвращение, – ответила она, подавляя зевоту. – Но лишь потому, что ты раб слов. Назови это растение животным и увидишь, что все происходящее естественно и приятно. А почему бы тебе не назвать его животным?

– Я знаю, что пока нахожусь в Ифдон-Мареете, я буду вынужден выслушивать подобное.

Они брели уже с час молча. День начал хмуриться. Легкая дымка окутала местность, а солнце превратилось в огромный красный диск, на который можно было смотреть, не щурясь. Навстречу подул прохладный сырой ветер. Вскоре стало еще темнее, солнце исчезло, и взглянув сначала на свою спутницу, а затем на себя, Маскалл заметил, что их кожа и одежда покрыты чем-то вроде зеленого инея.

Расщелин больше не было. Примерно в полумиле перед ними на фоне темного тумана двигался целый лес высоких водяных смерчей, медленно и грациозно вращавшихся в разные стороны. Зеленые светящиеся смерчи выглядели угрожающе. Тайдомин объяснила, что это вовсе не водяные смерчи, а движущиеся столбы молний.

– Тогда они опасны?

– Мы так считаем, – ответила она, пристально вглядывавясь в них. – Там идет кто-то, у кого, похоже, иное мнение.

Среди смерчей, полностью окруженный ими, медленной ровной спокойной поступью, спиной к Маскаллу и Тайдомин, шел человек. В его внешности было что-то необычное – его фигура казалась необычайно отчетливой, объемной и реальной.

– Если там опасность, его нужно предостеречь, – сказал Маскалл.

– Кому вечно не терпится учить, сам ничему не научится, – холодно ответила женщина. Она удержала Маскалла рукой и продолжала наблюдать.

Основание одного из столбов коснулось человека. Он остался невредим, лишь резко обернулся вокруг, будто впервые заметил близость этих смертельных вальсирующих смерчей. Затем он выпрямился во весь рост и вытянул обе руки над головой, как ныряльщик. Похоже, он обращался к столбам с речью.

У них на глазах электрические смерчи разрядились серией громких взрывов. Незнакомец стоял один, невредимый. Он опустил руки. В следующее мгновение он заметил Маскалла и Тайдомин и остановился, ожидая пока они приблизятся. По мере приближения его живописная четкость становилась все более заметной; казалось, его тело состояло из какой-то субстанции, более тяжелой и плотной, чем обычная материя. Тайдомин выглядела рассеянной.

– Должно быть, это человек из Санта. Я не встречала никого, похожего на него раньше. Это для меня великий день.

– ОН должно быть очень важная личность, – пробормотал Маскалл.

Они уже подошли к нему. Высокий сильный бородатый человек был одет в рубашку и штаны, сделанные из шкур. Он стоял спиной к ветру, и зеленый налет на его лице и руках превратился в стекающую влагу, сквозь которую можно было различить его естественный цвет, светло-серый. Третьей руки не было. На них смотрело грубое хмурое лицо с выступающим подбородком, на котором вперед торчала борода. На лбу вместо сорба виднелись две плоские мембраны, похожие на рудиментарные глаза. Эти лишенные выражения мембраны каким-то странным образом придавали дополнительную живость расположенным ниже суровым глазам. Когда их взгляд остановился на Маскалле, тот почувствовал, будто его мозг тщательно исследуют. Человек был не молод, но и не стар.

Его физическая отчетливость превосходила природу. По контрасту с ним любой предмет по соседству выглядел неясным и размытым. Личность Тайдомин вдруг стала тусклой, схематичной, лишенной значения, и Маскалл понял, что и с ним дела не лучше. Странное, все убыстряющееся пламя побежало по его венам.

Он повернулся к женщине.

– Если этот человек идет в Сант, я присоединюсь к нему. Теперь мы можем расстаться. Без сомнения, на твой взгляд уже давно пора.

– Пусть Тайдомин тоже идет.

Слова прозвучали на грубом чужом языке, но Маскалл понял их, как если бы говорили по-английски.

– Ты знаешь мое имя и также знаешь мой пол, – спокойно сказала Тайдомин. – Войти в Сант для меня смерть.

– Это старый закон. Я носитель нового закона.

– И его признают?

– Старая кожа трескается, под ней незаметно образовалась новая, пришло время менять кожу.

Разразилась буря. Они стояли и разговаривали, не замечая хлещущего зеленого снега и сильного холода.

– Как тебя зовут? – спросил Маскалл, сердце которого сильно билось.

– Меня зовут Спейдвил, Маскалл. Ты, пересекший темный океан космоса, будешь моим первым свидетелем и последователем. Ты, Тайдомин, дочь презренного пола, второй.

– Новый закон. Но в чем он?

– Пока видит глаз, какой смысл уху слышать?… Подойдите ко мне, вы, оба!

Тайдомин, не колеблясь, подошла к нему. Спейдвил прижал свою руку к ее сорбу и держал так несколько минут, стоя с закрытыми глазами. Когда он ее убрал, Маскалл увидел, что сорб превратился в две мембраны, как у самого Спейдвила.

Тайдомин выглядела потрясенной, некоторое время она молча оглядывала все окружающее, видимо проверяя свой новый дар. Затем в глазах ее появились слезы и склонившись, она схватила руку Спейдвила и торопливо поцеловала ее много раз.

– Мое прошлое было плохим, – сказала она. – Многим я принесла зло, а добро – никому. Я убивала – и хуже. Но теперь я могу все это отбросить и смеяться. Ничто не может повредить мне. О, Маскалл, мы оба были глупцами!

– Неужели ты не раскаиваешься в своих преступлениях? – спросил Маскалл.

– Оставь прошлое в покое, – сказал Спейдвил. – Его изменить нельзя. Лишь только будущее принадлежит нам. Свежее и чистое, оно начинается с этой самой минуты. Почему ты колеблешься, Маскалл? Ты боишься?

– Как называются эти органы и каково их назначение?

– Это зонды, они – врата, открывающиеся в новый мир.

Маскалл без дальнейших колебаний позволил Спейдвилу закрыть его сорб.

Железная рука еще давила на его лоб, а новый закон уже тихо заполнял его сознание, как плавно бегущий поток чистой воды, который ранее преграждала его упрямая воля. Этим законом был ДОЛГ.

12. СПЕЙДВИЛ

Маскалл обнаружил, что новые органы не действовали сами по себе, а лишь усиливали и изменяли другие его чувства. Когда он пользовался глазами, ушами, ноздрями, те же предметы представали перед ним, но оценивал он их по-иному. Ранее весь внешний мир существовал для него; теперь он существовал для этого мира. В зависимости от того, служили предметы его целям или гармонировали с его природой, либо наоборот, они были приятны, либо вызывали болезненное ощущение. Слова «удовольствие» и «боль» просто потеряли смысл.

Спейдвил и Тайдомин наблюдали за ним, пока он знакомился со своим новым взглядом на жизнь. Он улыбнулся им.

– Ты абсолютно права, Тайдомин, – сказал он бодрым, веселым голосом, – мы были глупцами. Все время мы находились так близко к свету, и не догадывались об этом. Вечно погруженные в прошлое или будущее – и все время не обращали внимания на настоящее, а теперь оказывается, что кроме настоящего жизни вообще нет.

– Благодари за это Спейдвила, – ответила она громче обычного.

Маскалл взглянул на темную четкую фигуру.

– Спейдвил, я теперь намерен следовать за тобой до конца. Меньшего я сделать не смогу.

На суровом лице не появилось ни единого признака удовлетворения – ни один мускул не расслабился.

– Смотри, не потеряй свой дар, – сурово сказал Спейдсвил. Заговорила Тайдомин.

– Ты обещал, что я войду с тобой в Сант.

– Вверь себя истине, а не мне. Ибо я могу умереть раньше тебя, но истина будет сопровождать тебя до самой смерти. Однако пойдем вместе, все втроем.

И едва эти слова слетели с его губ, он повернулся лицом навстречу мелкому летящему снегу и тронулся в путь. Он шел широким шагом. Тайдомин приходилось почти бежать, чтобы не отстать от него. Все трое шли рядом; Спейдвил посередине. Туман был таким плотным, что взгляд не проникал и на сотню ярдов. Зеленый снег покрывал землю. Пронизывающий холодный ветер порывами дул с высот Санта.

– Спейдвил, ты человек или больше, чем человек? – спросил Маскалл.

– Тот, кто не больше, чем человек – ничто.

– Откуда ты?

– Из размышлений, Маскалл. Никакая иная мать не может родить истину. Я размышлял и отвергал; и размышлял снова. Теперь, после многомесячного отсутствия в Санте, истина высветилась передо мной в своем простом блеске, как перевернутый алмаз.

– Я вижу ее сияние, – сказал Маскалл.

– Но насколько она обязана древнему Хейтору?

– У знания свои времена года. Цветение принадлежало Хейтору, плод – мой. Хейтор тоже был мыслителем – но теперь его последователи не размышляют. В Санте лишь ледяное себялюбие, живая смерть. Они ненавидят удовольствия, и эта ненависть для них – самое большое удовольствие.

– Но в чем они отступили от учения Хейтора?

– Для него, с его мрачной чистотой натуры, весь мир был ловушкой, птичьим силком. Зная, что удовольствие – лютый насмешливый враг, припавший к земле и ждущий за каждым поворотом жизненного пути, чтобы своим сладким жалом бить обнаженное величие души, он спасался БОЛЬЮ. Его последователи тоже так делают, но не во имя души, а во имя тщеславия и гордости.

– Что означает Трезубец?

– Ствол, Маскалл, это ненависть к удовольствию. Первый зубец – освобождение от сладости мира. Второй зубец – власть над теми, кто еще корчится в сетях иллюзий. Третий зубец – здоровый жар того, кто ступает в ледяную воду.

– Из какой страны пришел Хейтор?

– Неизвестно. Некоторое время он жил в Ифдоне. О его пребывании там есть немало легенд.

– Нам предстоит долгий путь, – сказала Тайдомин. – Расскажи какие-нибудь из этих легенд, Спейдвил.

Снег прекратился, день стал светлее, вновь появился Бранчспелл, похожий на призрачное солнце, но резкие порывы ветра все еще неслись над равниной.

– В те времена, – сказал Спейдвил, – в Ифдоне был горный остров, отделенный от остальной земли широкими провалами. Прелестная девушка, владевшая колдовством, добилась, чтобы был построен мост, по которому мужчины и женщины могли туда пройти. Какой-то выдумкой заманив Хейтора на эту скалу, она топнула по мосту, и он обрушился в бездну. «Хейтор, теперь ты и я вместе, и нас никак не разлучить. Я хочу посмотреть, как долго сможет знаменитый холодный мужчина выдержать дыхание, улыбки и аромат девушки». Хейтор не сказал ни слова, ни тогда, ни за весь тот день. До заката стоял он, как ствол дерева, и думал о других вещах. Тогда страсть охватила девушку, она встряхнула своими вьющимися волосами. Она встала с того места, где сидела, и взглянула на него и коснулась его руки; но он ее не видел. Она посмотрела на него, вложив в этот взгляд всю свою душу; и тут она упала замертво. Хейтор очнулся от своих мыслей, увидел, что она еще теплая лежит у его ног. Он прошел на землю, но как, неизвестно.

Тайдомин поежилась.

– Ты тоже встретил свою порочную женщину, Спейдвил; но твой метод более благороден.

– Не жалей других женщин, – сказал Спейдвил, – а люби СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Кроме того, Хейтор однажды беседовал с Создателем.

– С Творцом Мира? – задумчиво сказал Маскалл.

– С Творцом Удовольствия. Рассказывают, что Создатель защищал свой мир и пытался заставить Хейтора признать очарование и радость. Но Хейтор, отвечавший на все его изумительные речи несколькими краткими железными словами, что эти радость и красота всего лишь иное название скотства душ, погрязших в роскоши и праздности. Создатель улыбнулся и сказал: «Почему ты мудрее самого Носителя Мудрости?» Хейтор сказал: «Моя мудрость исходит не от тебя и не от твоего мира, а от того другого Мира, который ты, Создатель, тщетно пытался скопировать». Создатель ответил: «Тогда что ты делаешь в моем мире?» Хейтор сказал: «Я здесь по ошибке и поэтому подвержен твоим ложным удовольствиям. Но я завернулся в БОЛЬ – не потому, что она хороша, но потому, что хочу быть как можно дальше от тебя. Ибо боль тебе не принадлежит, не принадлежит она и другому миру, а есть лишь тень, отбрасываемая твоими ложными радостями». Тогда Создатель сказал: «Что это за далекий другой мир, о котором ты говоришь: „Это так – это не так“? Почему лишь один ты из всех моих созданий знаешь о нем?» Но Хейтор плюнул ему под ноги и сказал: «Ты лжешь, Создатель. Все знают о нем. Один лишь ты своими привлекательными игрушками заслоняешь его от нашего взора». Создатель спросил: «Кто я тогда?» Хейтор ответил: «Ты мечтающий о невозможном». А потом, гласит предание, Создатель удалился, неудовлетворенный разговором.

– О каком другом мире упоминал Хейтор? – спросил Маскалл.

– Том, где правит величие, Маскалл, так же как удовольствие правит здесь.

– Величие или удовольствие, разницы нет, – сказал Маскалл. – Каждая отдельная душа, которая живет и хочет жить, низка и по природе порочна.

– Да хранит тебя твоя гордость! – ответил Спейдвил. – Не создавай закона для вселенной и на все времена, а лишь для себя и на свою маленькую, фальшивую жизнь.

– В каком обличье пришла смерть к этому суровому непобедимому человеку? – спросила Тайдомин.

– Он дожил до старости, но до последнего часа оставался прямым и подвижным. Когда он понял, что смерть близка, он решил убить себя. Он собрал вокруг себя друзей; не из тщеславия, а чтобы они могли увидеть, до каких высот может подняться дух человека в своей вечной борьбе со сластолюбивым телом. Стоя прямо, без всякой поддержки, он умер, остановив дыхание.

Наступило молчание, длившееся, наверное, час. Они по-прежнему не чувствовали ледяного ветра, но поток их мыслей застыл.

Однако, когда Бранчспелл засиял вновь, хотя и вполсилы, любопытство Маскалла опять пробудилось.

– Значит, твои соотечественники, Спейдвил, страдают себялюбием?

– Люди в других местах, – сказал Спейдвил, – рабы удовольствия и вожделения, и знают это. Но люди моей страны – рабы удовольствия и вожделения, не знающие об этом.

– И все же в этом гордом удовольствии, находящем радость в самоистязании, есть что-то благородное.

– Всякий, кто вообще изучает себя, – низок. Только презрев душу так же, как и тело, может человек войти в истинную жизнь.

– Из каких соображений они отвергают женщин?

– Поскольку у женщины идеальная любовь, и она не может жить для себя. Любовь к другому – это удовольствие для того, кого любят, и следовательно, губительна для него.

– Лес ложных идей ждет твоего топора, – сказал Маскалл. – Но допустят ли они это?

– Спейдвил знает, Маскалл, – сказала Тайдомин, – так что будет ли это сегодня или завтра, но любовь придет в эту страну, и даже апостолы Хейтора ей не помешают.

– Остерегайся любви, остерегайся чувств! – воскликнул Спейдвил. – Любовь всего лишь двоюродная сестра удовольствия. Думай не о том, чтобы доставить другим удовольствие, а о том, чтобы служить им.

– Прости меня, Спейдвил, если я еще рассуждаю по-женски.

– У СПРАВЕДЛИВОСТИ нет пола. До тех пор, Тайдомин, пока ты будешь помнить, что ты женщина, до тех пор не достигнешь ты божественной апатии души.

– Но где нет женщин, нет детей, – сказал Маскалл. – Откуда взялись все эти поколения людей Хейтора?

– Жизнь рождает страсть, страсть рождает страдание, страдание рождает стремление к избавлению от страдания. Люди толпами сходятся в Сант отовсюду, чтобы залечить шрамы своей души.

– Вместо понятной для всех ненависти к удовольствию какую простую формулу предлагаешь ты?

– Железная покорность долгу, – ответил Спейдвил.

– А если они спросят: «Насколько это совместимо с ненавистью к удовольствию»? – что ты заявишь?

– Я отвечаю не им, я отвечаю тому, кто задал вопрос, – тебе, Маскалл. Ненависть это страсть, а все страсти вырываются из темного пламени эгоизма. Вовсе не нужно ненавидеть удовольствие, просто проходи мимо него, спокойно и безмятежно.

– Что является критерием удовольствия? Как нам всегда распознавать его, чтобы избежать?

– Твердо следуй долгу, и такие вопросы не возникнут.

Через некоторое время Тайдомин робко дотронулась пальцами до руки Спейдвила.

– Ужасные сомнения одолевают меня, – сказала она. – Этот поход в Сант может закончиться плохо. Я вижу тебя, Спейдвил, и себя, лежащих мертвыми и залитых кровью, но Маскалла там нет.

– Мы можем уронить факел, но он не погаснет, и другие поднимут его.

– Дай мне знак, что ты не такой, как другие люди – чтобы я знала, что кровь наша не прольется напрасно.

Спейдвил посмотрел на нее сурово.

– Я не волшебник. Я убеждаю не чувства, а душу. Зовет тебя в Сант твой долг, Тайдомин? Тогда иди. Не зовет он тебя в Сант? Тогда не ходи дальше. Разве это не просто? Какие еще знаки нужны?

– Разве я не видела, как ты рассеял эти смерчи из молний? Никакой обычный человек такого сделать не смог бы.

– Кто знает, что может сделать человек? Один может сделать одно, другой – другое. Но что могут сделать все – исполнить долг; и чтобы открыть им глаза на это, я должен идти в Сант, и если нужно, сложить там голову. Ты по-прежнему будешь сопровождать меня?

– Да, – сказала Тайдомин, – я пойду за тобой до конца. Это тем более необходимо, что я продолжаю огорчать тебя своими замечаниями, а это значит, я еще нетвердо усвоила урок.

– Не будь смиренной, ибо смиренность всего лишь самооценка, а когда мы думаем о себе, нам приходится пренебрегать какой-то деятельностью, которую мы могли бы мысленно планировать или намечать.

Тайдомин оставалась встревоженной и обеспокоенной.

– Почему в этой картине не было Маскалла? – спросила она.

– Ты сосредоточилась на этом предчувствии потому, что оно кажется тебе трагическим. В смерти нет ничего оригинального, Тайдомин, как и в жизни. Есть только правота и неправота. Что проистекает из правых и неправых поступков, не имеет значения. Мы не боги, создающие мир, а просто мужчины и женщины, выполняющие наш насущный долг. Мы можем погибнуть в Санте – так привиделось тебе; но истина будет жить.

– Спейдвил, почему для начала своих трудов ты избрал Сант? – спросил Маскалл. – Эти люди, одержимые своими идеями, вряд ли последуют за новым светом.

– Где плохое дерево растет, хорошее будет процветать. Но где деревьев нет вообще, ничего расти не будет.

– Я понимаю тебя, – сказал Маскалл. – Возможно, здесь нам предстоит мученичество, но в других местах мы походили бы на людей, проповедующих перед свиньями.

Незадолго до заката они достигли оконечности черной равнины, над которой высились черные скалы Сант-Левелса. Головокружительная, искусственно созданная лестница из более чем тысячи ступенек различной высоты, извиваясь и разветвляясь, чтобы обойти выступы утесов, вела наверх. Место, где они стояли, было защищено от режущего ветра. Бранчспелл, наконец, сиял ярко, и перед самым закатом наполнял облачное небо яркими пылающими красками, некоторые из сочетаний которых были новыми для Маскалла. Горизонт отстоял так далеко, что, окажись вдруг Маскалл на Земле, ему показалось бы, что он находится под куполом какого-то небольшого собора.

Он осознал, что находится на чужой планете. Но это не взволновало и не вдохновило его; он воспринимал лишь нравственные идеи. Оглянувшись назад, он увидел равнину, на несколько миль лишенную растительности, которая тянулась к Дискурну. Подъем был таким равномерным, а расстояние столь огромным, что громадная пирамида казалась всего лишь небольшой опухолью на теле земли. Спейдвил остановился и в молчании оглядел местность. В вечернем свете его фигура выглядела еще более плотной, темной и реальной, чем когда-либо. Черты лица его выражали непреклонность.

Он обернулся к своим спутникам.

– Что изумляет больше всего во всей этой изумительной картине? – спросил он.

– Просвети нас, – сказал Маскалл.

– Все, что видите, рождено от удовольствия и движется от удовольствия к удовольствию. Нигде нет СПРАВЕДЛИВОСТИ. Это мир Создателя.

– Вот другое чудо, – сказала Тайдомин и показала пальцем в небо над головой.

Небольшое облако, настолько низкое, что до него было не больше пятисот футов, плыло на фоне темной стены скал. Оно в точности имело форму раскрытой человеческой ладони с обращенными вниз пальцами. Солнце окрасило его в багряный цвет, а пара малюсеньких облачков пониже пальцев походила на падающие капли крови.

– Кто может теперь сомневаться, что смерть наша совсем близко? – сказала Тайдомин. – Дважды за сегодня я была на волосок от смерти. В первый раз я была готова, но теперь я еще более готова, поскольку я умру бок о бок с человеком, который впервые сделал меня счастливой.

– Думай не о смерти, а о бессмертной правоте, – ответил Спейдвил. – Я здесь не для того, чтобы дрожать перед предзнаменованиями Создателя, а для того, чтобы вырвать людей из его рук.

И тут же он первым ступил на лестницу. Тайдомин, подняв глаза, в которых светилось странное обожание, мгновение следила за ним, затем шагнула вперед. Маскалл поднимался последним. От долгого пути он был весь в грязи, одежда в беспорядке, он очень устал; но в душе был покой. По мере того как они, не останавливаясь, взбирались по почти вертикальной лестнице, солнце в небе поднималось выше. В его свете их тела стали красновато-золотыми.

Они достигли вершины. Там они обнаружили простирающуюся перед ними насколько мог видеть глаз голую пустыню белого песка с разбросанными то там, то тут большими остроконечными черными камнями. Заходящее солнце окрашивало песчаное пространство в красный цвет. Огромный простор неба заполняли грозной формы облака и буйные краски. Студеный ветер, порывами несшийся над пустыней, бросал им в лицо причиняющие боль мелкие частицы песка.

– Куда ты теперь нас ведешь? – спросил Маскалл.

– Тот, кто охраняет старую мудрость Санта, должен отдать ее мне, чтобы я мог ее изменить. Что говорит он, скажут и другие. Я хочу найти Молгера.

– И где ты будешь искать его, в этом пустынной стране?

Спейдвил решительно двинулся на север.

– Это недалеко, – сказал он. – Обычно он находится там, где Сант нависает над Умфлешским лесом. Возможно, он будет там, но я не уверен.

Маскалл взглянул на Тайдомин. Ее запавшие щеки и темные круги под глазами говорили о чрезвычайной усталости.

– Женщина устала, Спейдвил, – сказал он. Она улыбнулась.

– Это всего лишь еще один шаг в сторону смерти. Я смогу его сделать. Дай мне руку, Маскалл.

Он обнял ее за талию и поддерживал, помогая идти.

– Солнце уже садится, – сказал Маскалл. – Мы попадем туда до темноты?

– Не бойтесь ничего, Маскалл и Тайдомин; эта боль съедает в вас зло. Дорога, по которой вы идете, не может остаться непройденной. Мы пойдем до темноты.

Тут солнце исчезло за отдаленными хребтами, образовывавшими западную границу Ифдон-Мареста. Небо вспыхнуло еще более яркими красками. Ветер стал еще холоднее.

Они прошли мимо нескольких небольших озер с бесцветной нолой водой, по берегам которых росли плодовые деревья. Маскалл съел один плод, жесткий, горький и вяжущий. Вкус его стоял во рту, но Маскалл почувствовал, что сок придал ему сил и бодрости. Других деревьев или кустарников нигде не было. Не было также животных, птиц, насекомых. Местность казалась необитаемой.

Через милю или две они вновь приблизились к краю плато. Под ногами, далеко внизу начинался огромный Умфлешский лес. Но свет туда уже не достигал; Маскалл видел лишь неясную темноту. Он слышал слабый звук, похожий на отдаленные вздохи бесчисленных верхушек деревьев.

В быстро сгущающихся сумерках они неожиданно натолкнулись на человека. Он стоял в озерце на одной ноге. Куча валунов скрывала его от их взора. Вода доходила ему почти до колена. Недалеко от его руки торчал воткнутый в ил трезубец, такой же, как Маскалл видел на Дискурне, но меньших размеров.

Они остановились у края пруда и ждали. Едва человек заметил их присутствие, он опустил вторую ногу и побрел из воды к ним, захватив свой трезубец.

– Это не Молгер, а Кейтис, – сказал Спейдвил.

– Молгер умер, – сказал Кейтис, говоривший на том же языке, что и Спейдвил, но с еще более резким акцентом, болезненно действовавшим на барабанные перепонки Маскалла.

Последний увидел перед собой сутулого сильного престарелого мужчину. Набедренная повязка едва прикрывала его наготу. Тело его было длинным и массивным, а ноги довольно короткими. Безбородое лицо лимонного цвета выражало беспокойство. Его обезображивали несколько продольных борозд глубиной с четверть дюйма, похоже, заполненных застарелой грязью. Голову покрывали редкие черные волосы. Вместо двух мембранных органов Спейдвила у него был лишь один, расположенный посреди лба.

Темная плотная фигура Спейдвила выделялась среди остальных, как реальность среди снов.

– Трезубец перешел к тебе? – спросил он.

– Да. Зачем ты привел эту женщину в Сант?

– Я кое-что другое принес в Сант. Я принес новую веру.

Кейтис стоял, не двигаясь, и выглядел обеспокоенным.

– Изложи ее.

– Говорить мне многословно или в двух словах?

– Если ты хочешь сказать о том, чего НЕТ, и многих слов не хватит. Если ты хочешь сказать, что ЕСТЬ, достаточно будет и нескольких слов.

Спейдвил нахмурился.

– Ненависть к удовольствию несет с собой гордыню. Гордыня это удовольствие. Чтобы убить удовольствие, мы должны вверить себя ДОЛГУ. Когда разум планирует правое дело, у него нет времени думать об удовольствии.

– Это все? – спросил Кейтис.

– Истина проста, даже для самого простого человека.

– Ты одним словом уничтожаешь Хейтора и все его поколения?

– Я уничтожаю природу и устанавливаю закон.

Наступило долгое молчание.

– Мой зонд двойной, – сказал Спейдвил. – Позволь мне удвоить твой, и ты увидишь то, что вижу я.

– Подойди сюда ты, ты, большой человек! – сказал Кейтис Маскаллу.

Маскалл приблизился на шаг.

– Ты следуешь за Спейдвилом в его новой вере?

– До самой смерти, – воскликнул Маскалл.

Кейтис подобрал с земли кремень.

– Этим камнем я выбью один из твоих двух зондов. Когда у тебя будет лишь один, ты будешь видеть со мной и думать со Спейдвилом. Тогда ты выберешь лучшую веру, а я покорюсь твоему выбору.

– Вытерпи эту малую боль, Маскалл, во имя будущих людей, – сказал Спейдвил.

– Боль ничто, – ответил Маскалл, – но меня страшит результат.

– Позволь мне, хотя я всего лишь женщина, занять его место, Кейтис, – сказала Тайдомин, протягивая руку.

Он с силой ударил по ней камнем и рассек ее от запястья до большого пальца; брызнула бледно-карминная кровь.

– Что привело эту любительницу поцелуев в Сант? – сказал он. – Как смеет она устанавливать жизненные правила для сыновей Хейтора?

Она прикусила губу и отступила назад.

– Ну тогда, Маскалл, соглашайся! Я несомненно не предала бы Спейдвила; но и ты вряд ли сможешь.

– Раз он просит, я должен это сделать, – сказал Маскалл. – Но кто знает, что из этого выйдет?

Спейдвил заговорил.

– Из всех потомков Хейтора Кейтис самый беззаветный и искренний. Он растопчет мою истину ногами, думая, что я демон, посланный Создателем, чтобы уничтожить труд этой страны. Но семя уцелеет, и моя кровь и твоя, Тайдомин, омоет его. И тогда люди поймут, что мое разрушительное зло и есть для них самое большое благо. Но ни один из нас не доживет до этого.

Маскалл подошел вплотную к Кейтису и подставил голову. Кейтис поднял руку и, на мгновение задержав камень в воздухе, сильно и ловко опустил его на левый зонд. Маскалл закричал от боли. Хлынула кровь, и орган перестал действовать. Наступила пауза, в течение которой Маскалл ходил взад-вперед, пытаясь остановить кровь.

– Что ты теперь чувствуешь, Маскалл? Что ты видишь? – беспокойно спросила Тайдомин.

Он остановился и тяжело уставился на нее.

– Теперь я вижу правильно, – медленно произнес он.

– Что это значит?

Он продолжал утирать кровь со лба с озабоченным видом.

– С этих пор, пока я живу, я буду бороться со своей природой и отказываюсь чувствовать удовольствие. И советую вам сделать то же.

Спейдвил сурово посмотрел на него.

– Ты отвергаешь мое учение?

Маскалл, однако, без страха выдержал его взгляд. Похожая на изваяние четкость фигуры Спейдвила для него исчезла; он знал, что это хмурящееся лицо было лишь обманчивым фасадом слабого и зашедшего в тупик рассудка.

– Оно ложно.

– Разве жертвовать собой для других ложно? – воскликнула Тайдомин.

– Я пока не могу спорить, – сказал Маскалл. – В данный момент весь мир с его сладостью кажется мне каким-то склепом. Я чувствую отвращение ко всему в нем, включая самого себя. Больше я ничего не знаю.

– Разве долга нет? – спросил Спейдвил резким тоном.

– Он мне кажется лишь маской, под которой мы разделяем удовольствие других людей.

Тайдомин потянула Спейдвила за руку.

– Маскалл предал тебя, как и многих других. Пойдем.

Он торопливо встал.

– Ты быстро изменился, Маскалл.

Не ответив ему, Маскалл повернулся к Кейтису.

– Почему люди продолжают жить в этом нежном постыдном мире, если они могут убить себя?

– Боль – это родной воздух детей Суртура. Куда еще ты хотел бы уйти?

– Детей Суртура. Разве Суртур не Создатель?

– Это самая великая ложь. Эта ложь – шедевр Создателя.

– Отвечай, Маскалл! – сказал Спейдвил. – Ты отвергаешь правое дело?

– Оставь меня в покое. Уходи прочь! Я не думаю о тебе и твоих идеях и не желаю тебе зла.

Быстро спустилась тьма. Снова наступило долгое молчание.

Кейтис отбросил камень и подобрал свой жезл.

– Женщина должна вернуться домой, – сказал он. – Она пришла сюда не по своей воле, ее склонили к этому. Ты, Спейдвил, должен умереть – ибо ты вероотступник!

Тайдомин сказала спокойно:

– У него нет сил, чтобы исполнить это. Ты собираешься позволить истине упасть на землю, Спейдвил?

– Истина погибнет не от моей смерти, а от моих попыток избежать смерти. Кейтис, я принимаю твой приговор.

Тайдомин улыбнулась.

– Что касается меня, я слишком устала, чтобы еще куда-то идти сегодня, так что я умру вместе с ним.

Кейтис сказал Маскаллу:

– Докажи свою искренность. Убей этого человека и его женщину, как велят законы Хейтора.

– Я не могу этого сделать. Я путешествовал с ними в дружбе.

– Ты отрицал долг; а теперь ты должен исполнить свой долг, – сказал Спейдвил, спокойно поглаживая бороду. – Какой бы закон ты ни принял, ты должен подчиниться, не отступая ни влево, ни вправо. Твой закон велит побить нас камнями; а скоро будет совсем темно.

– Неужели у тебя даже на это не хватит мужества? – воскликнула Тайдомин.

Маскалл тяжело двинулся.

– Будь моим свидетелем, Кейтис, я делаю это вынужденно.

– Хейтор смотрит и одобряет, – ответил Кейтис.

Маскалл отошел к куче валунов, наваленных на берегу пруда. Он огляделся и выбрал два больших обломка камня, самых тяжелых из тех, что он мог донести. Держа их в руках, он, спотыкаясь, побрел назад.

Он бросил их на землю и стоял, пытаясь отдышаться. Когда он вновь был в состоянии говорить, он произнес:

– У меня не лежит душа к этому делу. Неужели нет альтернативы? Переспи здесь, Спейдвил, а утром возвращайся туда, откуда пришел. Никто не сделает тебе ничего плохого.

Мрак скрыл ироническую улыбку Спейдвила.

– Мне что же, снова размышлять, Маскалл, еще один год, а после этого вернуться в Сант с иными истинами? Давай, не теряй времени, но выбери для меня камень потяжелее, ведь я сильнее, чем Тайдомин.

Маскалл поднял один из камней и сделал четыре широких шага вперед. Спейдвил, выпрямившись, стоял перед ним и спокойно ждал.

Огромный камень пронесся в воздухе, как темная тень. Он ударил Спейдвила прямо в лицо, круша его и ломая шею. Спейдвил умер мгновенно.

Тайдомин отвела взор от упавшего человека.

– Поторопись, Маскалл, я не хочу заставлять его ждать.

Он тяжело вздохнул и поднял второй камень. Она встала перед телом Спейдвила и ждала, спокойно и серьезно.

Удар пришелся ей между грудью и подбородком, она упала. Маскалл подошел к ней и, опустившись на колени, приподнял ее на руках, и она испустила последний вздох.

После этого он вновь опустил ее и, тяжело опершись на руки, долго смотрел в мертвое лицо. Переход от героического одухотворенного выражения к вульгарной ухмыляющейся маске Кристалмена произошел мгновенно; но Маскалл его увидел.

Он поднялся в темноте и подтянул к себе Кейтиса.

– Это истинный облик Создателя?

– Это Создатель, с которого сорваны иллюзии.

– Откуда взялся этот ужасный мир?

Кейтис не ответил.

– Кто такой Суртур?

– Ты приблизишься к нему завтра; но не здесь.

– Слишком много крови на моем пути, – сказал Маскалл. – Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Бойся не перемен и разрушения, а смеха и веселья.

Маскалл размышлял.

– Скажи мне, Кейтис. Если бы я принял решение следовать за Спейдвилом, ты действительно принял бы его веру?

– Он был человеком большой души, – ответил Кейтис. – Я вижу, что гордость наших людей – это всего лишь еще один зародыш удовольствия. Я завтра тоже покину Сант, чтобы поразмышлять обо всем этом.

Маскалла передернуло.

– Тогда эти две смерти не необходимость, а преступление!

– Он сыграл свою роль, а в дальнейшем эта женщина своей нежной любовью и верностью свела бы на нет его идеи. Ни о чем не жалей, чужеземец, а немедленно уходи из этой страны.

– Ночью? Куда я пойду?

– В Умфлеш, где ты встретишь глубочайшие умы. Я провожу тебя.

Он взял Маскалла за руку, и они пошли в ночь. С милю или больше они шли вдоль края обрыва. Пронизывающий ветер швырял в лицо песок. В просветах облаков появились слабые мерцающие звезды. Знакомых созвездий Маскалл не видел. Интересно, подумал он, видно ли отсюда земное солнце, а если да, то где оно.

Они подошли к началу грубой лестницы, спускавшейся вниз с обрыва. Она напоминала ту, по которой он сюда поднялся, но эта вела в Умфлешский лес.

– Вот твоя тропа, – сказал Кейтис, – а я дальше не пойду.

Маскалл удержал его.

– Прежде чем мы расстанемся, скажи вот что – почему удовольствие кажется таким постыдным?

– Потому что, ощущая удовольствие, мы забываем наш ДОМ.

– А это…

– Маспел, – ответил Кейтис. Произнеся это, он высвободился и, повернувшись спиной, исчез во мраке.

Маскалл, оступаясь, спускался по лестнице. Он устал, но не обращал внимания на свои муки. Из неповрежденного зонда потек гной. Ему казалось, что он спускается со ступеньки на ступеньку уже целую вечность. Шорох и вздохи деревьев становились громче по мере того, как он приближался к концу лестницы; воздух становился неподвижным и теплым. Вокруг была чернильная тьма.

Наконец он достиг ровного места. Пытаясь двигаться дальше, он начал спотыкаться о корни и натыкаться на стволы деревьев. После нескольких таких случаев он решил остановиться. Он сгреб в кучу сухие листья, устроив себе подушку, и тут же рухнул на землю. Почти моментально его охватил глубокий и тяжелый сон.

13. УМФЛЕШСКИЙ ЛЕС

Он проснулся, начинался его третий день на Тормансе. Руки и ноги ныли. Он лежал на боку, тупо глядя перед собой. Лес походил на ночь, вернее на тот период ночи, когда вот-вот наступит серый рассвет, и предметы еще не видны, а только угадываются. В сумерках вырисовывались какие-то удивительные смутные тени, шириной с дом. Лишь повернувшись на спину и подняв глаза, он сообразил, что это деревья. Высоко над головой, настолько высоко, что он даже не осмеливался эту высоту оценить, он увидел верхушки деревьев, блестящие на солнце на фоне малюсенького кусочка синего неба.

Облака тумана, стлавшегося над землей, по-прежнему закрывали ему обзор. В своем бесшумном движении они походили на призраков, проносившихся между деревьями. Листья, служившие Маскаллу подушкой, пропитались влагой, тяжелые капли которой время от времени шлепались ему на голову.

Он продолжал лежать, пытаясь восстановить в памяти события предыдущего дня. Спутанные мысли текли вяло. Произошло что-то ужасное, но что именно, он долгое время не мог припомнить. Вдруг перед его взором предстала страшная заключительная сцена в сумраке на плато Сант – раздавленное окровавленное лицо Спейдвила и предсмертные вздохи Тайдомин… Он судорожно передернулся и почувствовал тошноту. За ночь тот своеобразный моральный облик, который диктовал эти жестокие убийства, покинул его, и он понял, что наделал! Похоже, весь предыдущий день он действовал под влиянием сильного колдовства. Сначала его подчинила себе Ошикс, затем Тайдомин, затем Спейдвил и наконец Кейтис. Они заставили его убивать и применять насилие; он ни о чем не догадывался, а считал себя путешествующим свободным и просвещенным человеком. Для чего было это кошмарное путешествие – и будет ли оно продолжаться таким же образом?..

В лесу стояла такая тишина, что он слышал лишь, как пульсирует кровь в его артериях, и все.

Коснувшись рукой лица, он обнаружил, что и оставшийся зонд исчез, и он теперь обладал тремя глазами. Третий глаз находился на лбу на месте прежнего сорба. Его назначение было для Маскалла непонятно. Третья рука свисала, как тряпка.

Он надолго задумался, безуспешно пытаясь вспомнить имя, названное ему напоследок Кейтисом.

Он встал, намереваясь возобновить путь. Ему не нужно было приводить себя в порядок, не было и еды, которую он мог бы приготовить. Лес оказался громадным. Ближайшее дерево на вид имело окружность по меньшей мере сто футов. Судя по неясным очертаниям, остальные стволы имели такие же размеры. Но ощущение необъятности этому пейзажу придавали обширные пространства, отделявшие одно дерево от другого. Все это походило на какой-то гигантский сверхъестественный зал в загробной жизни. Нижние ветви находились не менее чем в пятидесяти ярдах от земли. Подлеска не было; почву покрывали лишь мертвые влажные листья. Он огляделся вокруг, отыскивая дорогу, но утесов Санта, с которых он спустился, видно не было, все пути казались похожими, и он понятия не имел, в каком направлении двигаться. Ему стало страшно, он мысленно выругался. Запрокинув голову, он попытался по направлению солнечных лучей определить части света, но это ему не удалось.

И, стоя так, в тревоге и колебаниях, он вдруг услышал слабые удары барабана. Ритмичные звуки доносились издалека, как будто невидимый барабанщик шагал через лес, удаляясь от Маскалла.

– Суртур! – чуть слышно сказал он, и тут же удивился, что произнес это имя. Он не думал об этом таинственном существе, да и не было никакой явной связи между Суртуром и звуком барабана.

Он задумался – тем временем звуки удалялись. Машинально он пошел в том же направлении. В ударах барабана была одна особенность – будучи странными и таинственными, они, однако, не несли ничего пугающего, напротив, они напоминали ему о некоем месте и некоей жизни, которые были ему абсолютно знакомы. И снова они вызвали у него ощущение, что все остальные его чувственные впечатления ложны.

Звуки то стихали, то возобновлялись. Они длились с минуту или пять минут, а затем замолкли, может быть, на четверть часа. Маскалл старался следовать за ними. Он быстро шел между огромных неясных деревьев, пытаясь нагнать источник шума, но их как будто все время разделяло одно и то же расстояние. Местность понемногу начала понижаться. Уклон, в основном, был небольшим – около одного фута на десять, но местами становился немного круче, а иногда вновь довольно долго тянулись практически ровные участки. Маскаллу приходилось брести по топким болотам. Он не обращал внимания, что вымок, – лишь бы увидеть этого человека с барабаном. Он покрывал милю за милей, но нисколько не приблизился к своей цели.

Сумрачность леса перешла в настроение Маскалла. Он чувствовал подавленность, усталость и ярость. Некоторое время он не слышал барабанного боя и был склонен прекратить преследование.

Обойдя огромный, колоннообразный ствол дерева, он едва не столкнулся со стоявшим по ту сторону человеком. Одной рукой тот непринужденно опирался на ствол, в другой держал посох. Маскалл вздрогнул и резко остановился.

Почти обнаженный человек был великанского сложения, на голову выше Маскалла. Его лицо и тело слегка светились. Три его глаза, бледно-зеленые и светящиеся, походили на фонари. На коже волос не было, но волосы на голове были уложены толстыми черными кольцами и закреплены, как у женщин. Абсолютно спокойные черты лица тем не менее как будто скрывали ужасную ровную энергию.

Маскалл обратился к нему:

– Это ты бьешь в барабан?

Человек покачал головой.

– Как тебя зовут?

Он ответил странным, неестественным, искаженным голосом. Маскалл разобрал, что тот произнес имя «Дримсинтер».

– Что это за барабанный бой?

– Суртур, – сказал Дримсинтер.

– Следует ли идти за ним?

– Зачем?

– Может, он хочет этого от меня. Он привез меня сюда с Земли.

Дримсинтер вцепился в него, пригнул и пристально посмотрел в лицо.

– Не тебя, а Найтспора.

Маскалл впервые услышал имя Найтспора с момента прибытия на эту планету. Это его так поразило, что он больше не смог придумать ни одного вопроса.

– Съешь это, – сказал Дримсинтер. – Потом мы вместе продолжим погоню за звуком. – Он что-то подобрал с земли и вручил Маскаллу. Тот не мог ясно видеть, но на ощупь это был твердый круглый орех размером с кулак.

– Мне его не расколоть.

Дримсинтер сжал орех руками, и тот развалился на куски. Маскалл съел часть мякоти, весьма противной на вкус.

– Тогда что я делаю на Тормансе? – спросил он.

– Ты пришел похитить огонь Маспела, чтобы дать людям более глубокую жизнь – не сомневаясь, выдержит ли твоя душа это пламя.

Маскалл с трудом разбирал искаженные слова.

– Маспел… Это название я пытался вспомнить с самого пробуждения.

Неожиданно Дримсинтер повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то. Знаком он велел Маскаллу соблюдать тишину.

– Это барабанный бой?

– Тс-с! Они идут.

Он смотрел в ту сторону, где лес поднимался. Слышался уже знакомый ритм барабана – на этот раз он сопровождался топотом шагающих ног.

Маскалл увидел троих мужчин, следовавших друг за другом между деревьев и направлявшихся в их сторону, люди шли на расстоянии всего лишь ярда друг от друга. Они быстрым шагом спускались с уклона, не глядя по сторонам. Одежды на них не было. Их фигуры светились на темном фоне леса слабым сверхъестественным светом – зеленым и призрачным. Когда они поравнялись с Маскаллом, в каких-то двадцати футах, он понял, кто это. Первым мужчиной был он сам – Маскалл. Вторым – Крэг, третьим – Найтспор. Они шли с суровыми решительными лицами. Источник барабанного боя виден не был. Звук, казалось, исходил из какой-то точки впереди них. Маскалл и Дримсинтер тронулись вперед, чтобы не отстать от быстро движущейся цепочки. Одновременно зазвучала слабая тихая музыка.

Ее ритм совпадал с ударами барабана, но в отличие от них не исходил из какой-либо конкретной части леса. Она походила на ту музыку, которая звучит в снах, сопровождая спящего повсюду наподобие таинственной атмосферы, передавая эмоционально все, что он испытывает. Казалось, эту тревожную, патетическую и трагичную музыку исполнял неземной оркестр. Маскалл шагал и слушал; и по мере того, как он слушал, музыка становилась громче и напряженнее. Но ритм барабана пробивался сквозь все остальные звуки, как спокойное биение реальности.

Волнение Маскалла усилилось. Он не мог бы сказать, проходят минуты или часы. Призрачная процессия шагала дальше, чуть впереди, по тропе, параллельной той, по которой шел он с Дримсинтером. Музыка напряженно пульсировала. Крэг поднял руку, в которой блеснул длинный, убийственного вида нож. Он бросился вперед и, занеся нож над спиной призрачного Маскалла, дважды ударил его, во второй раз оставив нож в ране. Маскалл воздел руки и рухнул мертвым. Крэг прыгнул в глубь леса и исчез из вида. Найтспор шагал дальше в одиночестве, суровый и бесстрастный. Музыка поднялась до крещендо. Весь туманный гигантский лес сотрясался от звуков. Ноты звучали со всех сторон, сверху, с земли под ногами. Это было так грандиозно и страстно, что Маскалл почувствовал, как душа его освобождается от телесной оболочки.

Он продолжал идти за Найтспором. Перед ним возникло странное яркое свечение. Это не был свет дня, а сияние, подобного которому Маскалл ранее не видел и даже не мог вообразить. Найтспор шел прямо туда. Маскалл чувствовал, что грудь его разрывается. Свет взметнулся выше. Ужасные музыкальные созвучия следовали вплотную одно за другим, как волны дикого, волшебного океана… Тело Маскалла не могло вынести такого потрясения, и он вдруг рухнул в обмороке, похожем на смерть.

14. ПОЛКРАБ

Медленно прошло утро. Маскалл сделал несколько конвульсивных движений, открыл глаза и сел, моргая. В лесу стояла тишина и было темно, как ночью. Странный свет исчез, музыка стихла. Дримсинтер пропал. Маскалл пощупал бороду, выпачканную запекшейся кровью Тайдомин, и глубоко задумался.

«Если верить Пейно и Кейтису, в этом лесу живут мудрые люди. Видимо, Дримсинтер один из них. Возможно, это видение было образцом его мудрости. Оно выглядело прямо как ответ на мой вопрос… Нужно было спросить не о себе, а о Суртуре. Тогда я получил бы иной ответ и, может быть, что-нибудь узнал бы… Я мог бы увидеть ЕГО».

Некоторое время он сидел спокойно и безразлично.

«Но я не мог выдержать это ужасное сияние, – продолжал он. – Оно разрывало мое тело. Он предупреждал меня тоже. Значит, Суртур действительно существует, а мое путешествие что-то означает. Но почему я здесь и что я могу сделать. Кто он, Суртур? Где его найти?»

Что-то дикое появилось в его глазах.

«Что имел в виду Дримсинтер, говоря: „Не тебя, а Найтспора“? Я что, вспомогательный персонаж – он считается важным, а я не важным? Где Найтспор, и что он делает? Должен ли я ждать, пока не наступит его черед – я не могу создать ничего?»

Он продолжал сидеть с вытянутыми ногами.

«Я должен примириться с тем, что это странное путешествие и могут произойти самые странные вещи. Нет смысла строить планы, я и на два шага вперед не вижу – все неизвестно. Но очевидно одно: ничто, кроме дикого безрассудства, не приведет меня по этому пути, и я должен пожертвовать ради этого всем. А следовательно, если Суртур появится снова, я пойду ему навстречу, даже если это будет означать смерть».

Из черного молчаливого леса вновь донеслись удары барабана. Звук был очень отдаленным и слабым. Он походил на последние отголоски грома после сильной бури. Маскалл слушал, не вставая. Барабанный бой растворился в тишине и больше не появлялся.

Маскалл загадочно улыбнулся и сказал вслух:

– Благодарю, Суртур! Я принимаю это предзнаменование.

Собравшись встать, он обнаружил, что сморщенная кожа, некогда бывшая его третьей рукой, болтается при каждом движении. Ногтями обеих рук он проделал в ней отверстия, как можно ближе к груди; затем аккуратно ее открутил. Он решил, что в этом мире, где все быстро растет и исчезает, от нее скоро не останется и следа на груди. После этого он встал и вперился во тьму.

В этом месте лес опускался довольно круто, и, не задумываясь Маскалл направился вниз по склону, уверенный, что этот путь его куда-нибудь приведет. Едва он пошел, как настроение его стало мрачным и унылым – он ослаб, устал, был грязен и страдал от голода; более того, он понимал, что путь будет неблизкий. Но пусть даже так, решил он, он не присядет больше, пока весь гнетущий лес не останется за спиной.

Одно за другим он рассматривал, обходил и оставлял позади размытые, похожие на дома деревья. Высоко над головой по-прежнему виднелся кусочек яркого неба; если бы не он, Маскалл не смог бы определить время суток. Много сырых скользких миль, в некоторых местах пробираясь через трясину, угрюмо прошел он вниз по склону. Когда, наконец, сумерки стали рассеиваться, он догадался, что скоро выйдет из леса. Лес становился более осязаемым и светлым, и Маскалл теперь мог лучше рассмотреть его величие. Стволы деревьев походили на круглые башни, а расстояния между ними были так велики, что напоминали естественные амфитеатры. Он не мог разобрать цвет коры. Все, что он видел, приводило его в изумление, но в этом восторге было какое-то недовольство и недоброжелательство. Разница в освещении леса перед ним к позади него стала настолько выраженной, что он больше не сомневался, что лес вот-вот кончится.

Впереди был настоящий свет; оглядываясь, он видел тень. Стволы приобрели красноватый оттенок. Маскалл ускорил шаг. Яркое пятно впереди сияло все ярче и ярче; тон его был голубым. Маскаллу показалось также, что он слышит звук прибоя.

Та часть леса, куда он двигался, сверкала яркими красками. Стволы деревьев были глубокого темно-красного цвета, листья высоко над головой сверкали ульфиром; цвет мертвых листьев, валявшихся на земле, он не мог бы назвать. В то же время он обнаружил назначение третьего глаза. С его помощью каждый предмет становился более рельефным. Мир выглядел менее ПЛОСКИМ – более реалистичным и значительным. Все окружающее влекло Маскалла сильнее; как будто он некоторым образом потерял свой эгоизм и стал свободным и заботливым.

И вот меж последними деревьями он увидел день в разгаре. Меньше чем полмили отделяло его от опушки леса, и, стремясь увидеть, что лежит дальше, он перешел на бег. Прибой слышался громче. Это был странный шипящий звук, который мог исходить только от воды, и все же не похожий на море. И почти тут же взору его предстали волны, пляшущие до самого горизонта, несомненно это было Топящее море. Он перешел на быстрый шаг, не отводя взгляда от моря. Навстречу дул горячий, свежий, ароматный ветер.

Дойдя до самой опушки леса, которая переходила в широкий песчаный берег, он прислонился спиной к большому дереву и, не двигаясь, жадно смотрел на то, что открывалось его взору. Песок по прямой простирался на восток и на запад, местами прерываясь небольшими речушками. Он был ярко-оранжевого цвета, но попадались и фиолетовые пятна. Лес, как страж, возвышался над берегом по всей его длине. Все остальное – лишь море и небо. Маскалл никогда не видел столько воды. Полукруг горизонта был таким обширным, что легко было представить, будто это плоский мир, где видимость определяется лишь возможностями зрения. Море не походило ни на одно из земных морей. Оно напоминало огромный жидкий опал. На богатом великолепном изумрудно-зеленом фоне повсюду появлялись и исчезали яркие вспышки красного, желтого и синего. Волны двигались необычным образом. Медленно образовывались водяные шпили, которые вдруг спадали, образуя при этом ряд концентрических колец, разбегающихся далеко в стороны. Виднелись быстро движущиеся течения, похожие на текущие в море реки, убегающие прочь от суши; они имели более темный цвет, и шпилей там не было. Там, где море встречалось с берегом, волны набегали далеко на песок, с почти зловещей быстротой – это сопровождалось сильным шипящим звуком, который слышал Маскалл. Зеленые языки накатывались без пены.

На расстоянии, как он прикинул, миль двадцать прямо напротив него в море виднелся длинный невысокий остров с темными неясными очертаниями. Это был остров Свейлона. Но он интересовал Маскалла меньше, чем сиявший позади него синий закат. Альпейн сел, но вся северная часть неба была погружена его отсветом в минорную тональность. Белый огромный Бранчспелл стоял в зените, день был безоблачным и ужасно жарким; но там, где село синее солнце, над миром будто нависала мрачная тень. Маскалла охватило ощущение распада – как будто две различные химические силы одновременно действовали на клетки его тела. Раз на него так действует отсвет Альпейна, подумал Маскалл, более чем вероятно, что он не сможет взглянуть на само солнце и остаться в живых. Однако с ним могут произойти какие-то изменения, которые сделали бы это возможным.

Море влекло его. Он решил искупаться и пошел к берегу. Едва он вышел из тени деревьев, слепящие лучи солнца обрушились на него с такой яростью, что несколько минут его мутило и кружилась голова. Оранжевые участки были достаточно горячи, чтобы жарить пищу, решил он, но фиолетовые участки были само пламя. По незнанию он ступил на такой и тут же с испуганным воплем подпрыгнул высоко в воздухе.

Море было чувственно теплым. Оно не выдерживало его вес, и он решил попробовать плыть. Сначала он стащил с себя свою одежду из шкур, тщательно выстирал ее водой с песком и разложил на солнце сушиться. Затем он, как мог, отскреб себя и промыл бороду и волосы. После этого он долго брел, пока вода не достигла груди, и поплыл – обходя водовороты как можно дальше. Он обнаружил, что плыть отнюдь не просто. Вода повсюду имела разную плотность. В некоторых местах он мог плыть, в других едва удерживался, чтобы не пойти ко дну, а иногда вообще не мог погрузиться. Никакие признаки не указывали, что готовит лежащая впереди вода. Все предприятие было исключительно опасным.

Он вылез, чувствуя себя чистым и полным сил. Некоторое время он расхаживал по песку, чтобы высохнуть на солнце, и осматривался вокруг. Он был голым чужаком в огромном, чуждом, таинственном мире, и куда бы он ни повернулся, на него смотрели неизвестные и угрожающие силы. Гигантский, белый, испепеляющий Бранчспелл; ужасный Альпейн; прекрасное, смертельное, предательское море; темный и жуткий остров Свейлона; гнетущий лес, из которого он только что выбрался – что мог противопоставить всем этим могучим силам, окружавшим его со всех сторон, он, слабый, невежественный путешественник с малюсенькой планеты на той стороне вселенной, чтобы избежать полного уничтожения?.. Тут он мысленно улыбнулся. «Я здесь уже два дня и все еще жив. Мне везет – и это стоит вселенной. Но что такое везение – слово или вещь?»

Натягивая свою уже высохшую шкуру, он нашел ответ и на этот раз помрачнел. «Суртур привел меня сюда, и Суртур хранит меня. Вот мое везение… Но кто Суртур в этом мире? Как может он защищать меня от слепых и неуправляемых сил природы? Он что, сильнее природы?..»

Как бы ни страдал он от голода, еще больше он страдал от отсутствия человеческого общества, ему хотелось расспросить обо всем этом. Он спрашивал себя, куда ему следует направить свои шаги. Было лишь два пути: вдоль берега, либо на восток, либо на запад. Ближайшая речка лежала на востоке, прорезая песок примерно в миле от него. Маскалл побрел к ней.

Он шел вдоль грозной и невероятно высокой стены леса, такой ровной линией выходившего к морю, что казалось, будто он выровнен искусственно. Маскалл шагал в тени деревьев, но голова его была все время обращена в сторону моря – вид там был повеселее. Добравшись до речушки, он увидел, что она довольно широкая, с пологими берегами. К тому же это была не река, а лишь морской залив. Его недвижная темно-зеленая вода скрывалась в лесу за изгибом русла. Деревья по обеим сторонам нависали над водой, полностью затеняя ее. Он дошел до излучины, за которой появился еще один короткий прямой участок. На узкой полоске берега сидел человек, погрузив ноги в воду. Он был одет в грубую невыделанную шкуру, не закрывавшую рук и ног. Он был небольшого роста, плотен и крепок, с короткими ногами и длинными могучими руками, заканчивающимися огромных размеров ладонями. Его довольно пожилое, худощавое коричневое лицо, лишенное выражения, покрывали морщины. И лицо, и голова были лишены волос, кожа была жесткой и грубой. Он походил на крестьянина или рыбака; ни малейшей заботы о других или возвышенности чувств не мелькало на лице. Он обладал тремя глазами разных цветов – джейлово-зеленого, синего и ульфирового.

Перед ним на воде лежал пришвартованный к берегу примитивный плот, сделанный из неуклюже связанных ветвей деревьев.

Маскалл обратился к нему:

– Ты один из мудрецов Умфлешского леса?

Подняв взгляд, человек ответил грубым хриплым голосом:

– Я рыбак. Ничего не знаю о мудрости.

– Назови свое имя.

– Полкраб. А твое?

– Маскалл. Раз ты рыбак, у тебя должна быть рыба. Я умираю с голоду.

Полкраб хмыкнул и помолчал, прежде чем ответить.

– Рыбы вволю. Сейчас в песке готовится мой обед. Мне нетрудно наловить и для тебя.

Такая речь обрадовала Маскалла.

– Это займет много времени? – спросил Маскалл.

Человек потер друг о друга ладони, извлекая резкий скрипящий звук. Он вынул ноги из воды и выбрался на берег. Через некоторое время к его ногам подполз чудной зверек, ласково, как собака, тянущий вверх морду. Он был в длину около двух футов и немного походил на маленького тюленя, но имел шесть ног, оканчивающихся сильными когтистыми лапами.

– Арг, рыбу! – хрипло сказал Полкраб. Зверь тут же плюхнулся с берега в воду. Он изящно доплыл до середины протоки и нырнул, оставаясь под водой довольно долго.

– Простая рыбалка, – заметил Маскалл. – А для чего плот?

– Плавать лучше по морю. Лучшая рыба дальше в море. Здешняя просто съедобна.

– Этот арг, похоже, очень умное существо.

Полкраб снова хмыкнул.

– Я их выдрессировал почти сотню. Лучше всего учатся большеголовые, но они медленно плавают. Узкоголовые плавают, как угри, но их не выучишь. Теперь я начал их скрещивать – он один из таких.

– Ты живешь тут один?

– Нет, с женой и тремя мальчиками. Жена спит где-то, а где ребята, Создатель знает.

С этим простым человеком Маскалл почувствовал себя, как дома.

– Этот плот просто кошмар, – заметил он, разглядывая конструкцию. – Ты смелее меня, если отваживаешься заплывать на нем далеко.

– Я плавал на нем в Маттерплей, – сказал Полкраб. Вынырнул арг и поплыл к берегу, на этот раз неуклюже, будто тащил под водой тяжелый груз. Когда он выбрался на сушу у ног хозяина, они увидели, что в каждой лапе он держал по рыбине – итого шесть. Полкраб взял их у него и, подобрав заостренный камень, начал обрезать головы и хвосты, их он бросил аргу, который не спеша их съел.

Полкраб жестом пригласил Маскалла следовать за ним и с рыбой в руках направился на залитый солнцем берег моря, откуда пришел Маскалл. Выйдя на песок, он разрезал рыбу на куски, удалил внутренности и, вырыв неглубокую ямку на участке с фиолетовым песком, поместил туда рыбу и засыпал ее. Затем он вырыл свой собственный обед. Ноздри Маскалла затрепетали от аппетитного запаха, но его время обеда еще не пришло.

Полкраб повернулся, собираясь уйти с готовой рыбой, и сказал:

– Это моя, не твоя. Когда твоя поспеет, возвращайся ко мне, если тебе, конечно, нужна компания.

– А скоро это?

– Минут двадцать, – бросил рыбак через плечо.

Маскалл укрылся в тени леса и ждал. Когда истекло нужное время, он выкопал свою еду, обжигая пальцы, хотя раскален был только верхний слой песка, после чего возвратился к Полкрабу.

В теплом недвижном воздухе и приятной тени у бухточки они молча жевали, переводя взгляд с пищи на застывшую воду и обратно. С каждым куском Маскалл чувствовал, как возвращаются силы. Он закончил раньше Полкраба, который ел как человек, для которого время не имеет значения. Закончив, Полкраб встал.

– Пошли попьем, – сказал он хриплым голосом.

Маскалл вопросительно посмотрел на него.

Человек завел его недалеко в лес и подошел прямо к какому-то определенному дереву. На удобной высоте в стволе дерева было пробито отверстие, в котором торчала затычка. Полкраб вытащил затычку и, приставив рот к дырке, довольно долго сосал, как ребенок у груди матери. Наблюдавшему за ним Маскаллу показалось, что глаза Полкраба становились ярче.

Когда подошла его очередь пить, Маскалл обнаружил, что сок дерева немного походил по аромату на кокосовое молоко, но пьянил. Однако это был какой-то новый вид опьянения, возбуждавший не волю или эмоции, а лишь разум – да и то определенным образом. Мысли и образы не стали свободнее и легче, а напротив, мозг его трудился с болезненным усилием, мысли переполняли его, пока не достигли полной красоты, которая затем вспыхнула в его сознании, взорвалась и исчезла. После этого весь процесс начался снова. Но не было ни мгновения, когда он не оставался бы абсолютно спокойным и не владел бы своими чувствами. После того как каждый из них приложился дважды, Полкраб заткнул дырку, и они вернулись на берег.

– Уже блодсомбр? – спросил Маскалл, удовлетворенно растянувшись на земле.

Полкраб вновь принял прежнее сидячее положение и опустил ноги в воду.

– Только начинается, – последовал хриплый ответ.

– Тогда я должен оставаться тут, пока он не кончится… Поговорим?

– Можно, – без энтузиазма ответил тот.

Маскалл смотрел на него сквозь полуприкрытые веки и думал, тот ли он человек, которым кажется. Ему показалось, что в его глазах он различил свет мудрости.

– Ты много путешествовал, Полкраб?

– ТЫ не счел бы это путешествиями.

– Ты говорил, что был в Маттерплее – что это за страна?

– Не знаю. Я ездил туда собирать кремни.

– Какие страны лежат за ней?

– Раз ты идешь на север, дальше будет Трип. Говорят, что это мистическая земля… я не знаю.

– Мистическая?

– Так говорят… Еще дальше на север Личсторм.

– Далеко же мы забрались.

– Там горы – и вообще, похоже, очень опасное место, особенно для такого сильного человека, как ты. Остерегайся.

– Ну, это немного преждевременно, Полкраб. Откуда ты знаешь, что я направляюсь туда?

– Раз ты пришел с юга, я думаю, ты пойдешь на север.

– Да, вполне резонно, – сказал Маскалл, пристально глядя на него. – Но откуда ты знаешь, что я пришел с юга.

– Ну, возможно и нет – но у тебя вид, будто ты из Ифдона.

– Что за вид?

– Трагический вид, – сказал Полкраб.

Он ни разу не взглянул на Маскалла, а смотрел немигающими глазами в одну точку на воде.

– А что за Личстормом? – спросил Маскалл через минуту-другую.

– Бейри, где не одно солнце, а два – но, кроме этого, я ничего не знаю… А потом океан…

– А что по ту сторону океана?

– Это ты должен выяснить сам, ибо я сомневаюсь, что кто-то пересек его и вернулся.

Некоторое время Маскалл молчал.

– Почему ваши люди лишены тяги к приключениям? Похоже, я здесь единственный, кто путешествует из любопытства.

– Что ты имеешь в виду, говоря «ваши люди»?

– И правда – ты не знаешь, что я вообще не с вашей планеты. Я прибыл из другого мира, Полкраб.

– Чтобы найти что?

– Я прибыл сюда с Крэгом и Найтспором – чтобы следовать за Суртуром. В момент прибытия я, должно быть, потерял сознание. Когда я очнулся, была ночь, а все остальные исчезли. С тех пор я иду наугад.

Полкраб почесал нос.

– Ты еще не нашел Суртура?

– Я часто слышал удары барабана. Этим утром в лесу я довольно близко подошел к нему. И еще два дня назад, на Люзийской равнине, мне было видение – существо в образе человека, называвшее себя Суртуром.

– Ну, может, это и был Суртур.

– Нет, это невозможно, – задумчиво сказал Маскалл. – Это был Кристалмен. И это не моя догадка – я ЗНАЮ это.

– Почему?

– Потому что это мир Кристалмена, а мир Суртура это нечто совсем другое.

– Тогда это странно, – сказал Полкраб.

– С тех пор, как я вышел из этого леса, – продолжал Маскалл, обращаясь наполовину к себе, – со мной произошла перемена, и я все вижу иначе. Здесь для меня все выглядит гораздо более надежным и реальным, чем в других местах… настолько, что я не допускаю ни малейшего сомнения в его существовании. Все не только ВЫГЛЯДИТ реальным, оно РЕАЛЬНО – я ручаюсь своей жизнью… Но в то же время, хотя оно реально, оно ЛОЖНО.

– Как сон?

– Нет – вовсе не как сон, я как раз хочу это объяснить. Этот ваш мир – а возможно и мой тоже, коли на то пошло – ни в малейшей мере не производит впечатления сна, или иллюзии, или чего-то подобного. Я знаю, что он действительно здесь в этот момент, и он в точности такой, каким мы его видим, ты и я. И все же он ложен. Он ложен вот в каком смысле, Полкраб: бок о бок с ним существует другой мир, и этот другой мир является истинным, а этот ложен и обманчив насквозь. И поэтому мне кажется, что реальность и ложность – это два слова для одного и того же.

– Может быть, и есть такой другой мир, – сипло сказал Полкраб. – А то видение тоже казалось тебе реальным и ложным?

– Очень реальным, но не ложным в то время, поскольку тогда я всего этого не понимал. Но как раз потому, что оно было реальным, это не мог быть Суртур, который с реальностью не связан.

– Разве те удары барабана не звучали для тебя реально?

– Мне приходилось слышать их ушами, поэтому они звучали реально. Но все же они в чем-то были иными и исходили несомненно от Суртура. И если я не слышал их верно, это моя вина, а не его.

Полкраб проворчал:

– Если Суртур решил говорить с тобой таким образом, похоже, он пытается что-то сказать?

– А что еще я могу думать? Но, Полкраб, как ты считаешь – он зовет меня к жизни после смерти?

Старик неловко заерзал.

– Я рыбак, – сказал он через минуту-другую. – Я живу тем, что убиваю, и так делают все. Вся эта жизнь мне кажется неправильной. Так что, может быть, любая жизнь неправильна, и мир Суртура это вовсе не жизнь, а нечто иное.

– Да, но чем бы он ни был, приведет ли смерть меня к нему?

– Спрашивай у мертвых, – сказал Полкраб, – а не у живых.

Маскалл продолжал:

– В лесу я слышал музыку и видел свет, которые не могли принадлежать этому миру. Они были слишком сильны для моих чувств, и я, должно быть надолго, потерял сознание. И еще было видение, в котором меня убили, а Найтспор один шел к свету.

Полкраб опять проворчал:

– Тебе есть над чем подумать.

Наступила недолгая тишина, которую нарушил Маскалл:

– Мое ощущение неистинности этой жизни так сильно, что, может статься, я покончу с собой.

Рыбак хранил молчание и не двигался. Маскалл лег на живот, подпер голову руками и пристально посмотрел на него.

– Как ты думаешь, Полкраб, может ли кто-нибудь во плоти взглянуть на тот другой мир ближе, чем это сделал я?

– Я невежественный человек, чужестранец, я не знаю, возможно, есть много таких, как ты, кто охотно узнал бы это.

– Где? Я должен с ними встретиться.

– Ты думаешь, что ты сделан из одного теста, а все остальное человечество из другого?

– Я не настолько самонадеян. По-видимому, все люди стремятся к Маспелу, в большинстве случаев не осознавая этого.

– Не в этом направлении, – сказал Полкраб.

Маскалл странно посмотрел на него.

– Почему?

– Это не я придумал, – сказал Полкраб, – я недостаточно умен для этого; но я как раз припомнил, что мне однажды сказал Брудвиол, когда я был молодым, а он стариком. Онказал, что Кристалмен пытается обратить все в единое, и куда бы ни двигались его создания, пытаясь от него ускользнуть, они вновь оказываются лицом к лицу с Кристалменом, и он превращает их в новые кристаллы. Но это движение форм, которое мы называем «ветвлением», проистекает от бессознательного стремления найти Суртура, но в направлении, противоположном истинному. Суть в том, что мир Суртура лежит не по эту сторону ЕДИНОГО, которое было началом всей жизни, а по другую сторону; и чтобы попасть туда, мы должны вновь пройти сквозь ЕДИНОЕ. Но это можно сделать лишь отринув собственную жизнь и вновь объединившись со всем миром Кристалмена. Но когда это сделано, это лишь первая стадия пути; хотя многие хорошие люди воображают, что это весь путь… Насколько я помню, именно так сказал Брудвиол, но возможно, поскольку я тогда был молод и невежествен, я мог пропустить слова, которые лучше бы объяснили смысл сказанного им.

Маскалл, внимательно слушавший все это, сидел, погруженный в раздумья.

– Это достаточно просто, – сказал он. – Но что он имел ввиду под объединением с миром Кристалмена? Если он ложен, должны ли мы тоже стать ложными?

– Этот вопрос я ему не задал, и ты так же не в состоянии на него ответить, как и я.

– Он, должно быть, имел в виду, что все мы, по сути, живем в фальшивом, собственном, личном мире, мире мечтаний, стремлений и искаженного восприятия. Включая в себя большой мир, мы несомненно ничего не теряем в истине и реальности.

Полкраб вынул ноги из воды, встал, зевнул и потянулся.

– Я рассказал тебе все, что знал, – сказал он сердитым голосом. – А теперь дай мне поспать.

Маскалл не сводил с него глаз, но ничего не говорил. Старик неуклюже улегся на землю и собрался отдохнуть.

Пока он устраивался поудобнее, позади них послышались шаги, приближающиеся со стороны леса. Маскалл повернул голову и увидел идущую к ним женщину. Он сразу догадался, что это жена Полкраба. Он сел, однако рыбак не пошевелился. Женщина подошла и стала перед ним, глядя сверху вниз.

Ее одежда походила на одежду мужа, но больше прикрывала конечности. Женщина была молода, высока, стройна и держалась удивительно прямо. Ее кожа слегка загорела, и она выглядела крепкой, но совсем не похожей на крестьянку. Печать утонченности лежала на лице. Она была некрасива, и лицо выражало слишком много энергии для женщины. Три ее большие глаза все время вспыхивали и сияли. Густые красивые желтые волосы были убраны наверх и закреплены, но настолько небрежно, что некоторые пряди спадали на спину.

Когда она заговорила, голос оказался довольно слабым, но полным смысла и оттенков, и почему-то казалось, что он лишь слегка скрывает сильную страстность.

– Да простят меня, что я слушала ваш разговор, – сказала она, обращаясь к Маскаллу. – Я отдыхала за деревом и слышала его весь.

Он медленно встал.

– Ты жена Полкраба?

– Она моя жена, – сказал Полкраб, – и ее зовут Глимейл. Садись, чужестранец, и ты тоже, жена, раз уж ты тут.

Оба подчинились.

– Я слышала все, – повторила Глимейл. – Но я не слышала, куда ты направляешься, Маскалл, после того как покинешь нас.

– Я знаю не больше, чем ты.

– Тогда слушай. Есть лишь одно место, куда тебе следует идти, это остров Свейлона. Я сама переправлю тебя до заката.

– И что я там найду?

– Он может идти, жена, – хрипло вмешался старик, – но тебе идти я не позволю. Я перевезу его сам.

– Нет, ты никогда не считался со мной, – сказала Глимейл несколько возбужденно. – На этот раз я действительно поеду. Когда ночью светит Тиргельд, а я сижу здесь на берегу, слушая музыку Эртрида, слабо доносящуюся с моря, я испытываю такие муки – я этого не вынесу… Я давно решила отправиться на остров и посмотреть, что это за музыка. Если она плохая, и она меня убьет – что ж…

– Зачем мне этот человек и его музыка, Глимейл? – спросил Максалл.

– Я думаю, эта музыка лучше ответит на все твои вопросы, чем Полкраб – и возможно, таким образом, который тебя удивит.

– Что это может быть за музыка, ради которой стоит проделать многомильный путь по морю?

– Очень своеобразная, как говорят. Не приятная, а причиняющая боль. И человек, который сможет играть на инструменте Эртрида, сможет вызывать самые удивительные образы, которые будут не призраками, а реальностью.

– Может, и так, – проворчал Полкраб. – Но я был на острове днем, и что я там нашел? Человеческие кости, свежие и старые. Это жертвы Эртрида. И ты, жена, не поедешь.

– А этой ночью музыка будет играть? – спросил Маскалл.

– Да, – ответила Глимейл, пристально глядя на него. – Когда взойдет Тиргельд, наша луна.

– Если своей музыкой Эртрид убивает людей, мне кажется, он заслуживает смерти. В любом случае, я хотел бы сам услышать эти звуки. Но насчет того, чтобы взять тебя с собой, Глимейл, – женщины слишком легко гибнут на Тормансе. Я только сейчас отмылся от крови другой женщины.

Глимейл засмеялась, но ничего не сказала.

– А теперь спи, – сказал Полкраб. – Когда придет время, я сам тебя перевезу.

Он снова лег и закрыл глаза. Маскалл последовал его примеру; но Глимейл по-прежнему сидела прямо, поджав под себя ноги.

– Кто была эта другая женщина, Маскалл? – спросила она наконец.

Он не ответил, притворившись спящим.

15. ОСТРОВ СВЕЙЛОНА

Когда он проснулся, свет не был таким ярким, и он понял, что день идет к концу. Полкраб и его жена были на ногах и очередная порция рыбы, уже приготовленная, ожидала Маскалла.

– Вы решили, кто поедет со мной? – спросил он, прежде чем сесть.

– Я поеду, – сказала Глимейл.

– Ты согласен, Полкраб?

Рыбак что-то негромко проворчал и жестом пригласил остальных занять места. Перед тем как ответить, он запихнул в рот кусок рыбы.

– Что-то сильное влечет ее, и я не могу ее удержать. Не думаю, жена, что увижу тебя снова, но ребята уже достаточно взрослые, чтобы прокормить себя.

– Не смотри на все так мрачно, – резко ответила Глимейл. Она не ела. – Я вернусь и заглажу свою вину перед тобой. Это лишь на одну ночь.

Маскалл озадаченно переводил взгляд с одного на другого.

– Лучше я поеду один. Я буду огорчен, если что-то случится.

Глимейл покачала головой.

– Не считай это женским капризом, – сказала она. – Даже если бы ты не прошел здесь, я все равно скоро услышала бы эту музыку. Я жажду ее.

– А у тебя нет такого чувства, Полкраб?

– Нет. Женщины благородные и чувствительные создания, а в природе есть влечения слишком слабые для мужчин. Бери ее с собой, раз она на этом настаивает. Может быть, она права. Возможно, музыка Эртрида ответит на твои вопросы и на ее тоже.

– А какие у тебя вопросы, Глимейл?

Женщина странно улыбнулась.

– Можешь быть уверен, что вопросы, которые в ответ требуют музыки, нельзя выразить словами…

– Если ты не вернешься к утру, – заметил муж, – я буду знать, что ты мертва.

Трапеза закончилась в натянутом молчании. Полкраб вытер рот и вытащил из подобия кармана морскую раковину.

– Ты попрощаешься с мальчиками? Позвать их?

Она задумалась на мгновение.

– Да-да, я должна их увидеть.

Он поднес раковину ко рту и подул; громкий печальный звук разнесся в воздухе.

Спустя несколько минут послышался звук семенящих шагов, и из леса показались мальчики. Маскалл с любопытством разглядывал первых детей, которых он видел на Тормансе. Старший нес самого младшего на спине, средний шагал чуть позади. Ребенка опустили на землю, и все трое, образовав перед Маскаллом полукруг, стояли, глядя на него широко раскрытыми глазами. Полкраб выглядел бесстрастно, но Глимейл смотрела в сторону, гордо подняв голову, с непонятным выражением на лице.

Маскалл оценил возраст ребят примерно в девять, семь и пять лет соответственно, но он считал по земному времени. Старший был высоким, худым, но крепко сложенным. Как и его братья, он был обнажен, и вся его кожа с головы до ног имела ульфировый цвет. Лицевые мышцы указывали на необузданную и дерзкую натуру, глаза походили на зеленые огоньки. Второй обещал стать широким сильным мужчиной. Его тяжелая и большая голова была опущена книзу. И кожа и лицо имели красноватый оттенок. Для ребенка его глаза смотрели слишком уж хмуро и проницательно.

– Из этого, – сказал Полкраб, ущипнув мальчика за ухо, – возможно, вырастет второй Брудвиол.

– А кто это был? – спросил мальчик, наклоняя голову вперед в ожидании ответа.

– Большой старый человек удивительной мудрости. Он стал мудрым, решив никогда не задавать вопросов, а выяснять все сам.

– Если бы я не задал этого вопроса, я не узнал бы о нем.

– Это не имело бы значения, – ответил отец.

Самый младший ребенок был бледнее и худощавее братьев. Лицо его, в основном спокойное и лишенное выражения, имело одну особенность: каждые несколько минут без всякой видимой причины оно кривилось и становилось недоуменным. В это время казалось, что его желто-зеленые глаза хранят тайны, которые было трудно связать с человеком его возраста.

– Он меня озадачивает, – сказал Полкраб. – Его душа – потемки, и он ничем не интересуется. Он может оказаться самым замечательным из них.

Маскалл взял ребенка одной рукой и поднял на уровень лица. Он долго смотрел на мальчика, затем вновь опустил его. Выражение лица мальчика ни на мгновение не изменилось.

– Ну, что ты о нем скажешь? – спросил рыбак.

– У меня вертится на языке, но ускользает. Дай мне еще попить, и я скажу.

– Тогда иди, попей.

Маскалл дошел до дерева, попил и вернулся.

– В грядущих веках, – сказал он, обдумывая каждое слово, – он станет возвышенным и величественным преданием. Возможно, пророком, или даже божеством. Хорошо присматривай за ним.

Старший мальчик презрительно усмехнулся.

– Я не хочу быть ничем в этом роде. Я хотел бы походить на этого большого человека. – И он указал пальцем на Маскалла.

Тот засмеялся, и его белые зубы блеснули сквозь бороду.

– Спасибо за комплимент, старый боец! – сказал он.

– Он огромный и сильный, – продолжал мальчик, – и может постоять за себя. Ты можешь поднять меня одной рукой, как его?

Маскалл выполнил его просьбу.

– Вот что значит быть мужчиной! – воскликнул мальчик.

– Хватит! – нетерпеливо сказал Полкраб. – Я позвал вас сюда, ребята, чтобы вы попрощались со своей матерью. Она уезжает с этим человеком. Я думаю, она может не вернуться, но кто знает…

Лицо второго мальчика неожиданно вспыхнуло.

– Она отправляется по своей воле? – спросил он.

– Да, – ответил отец.

– Тогда она плохая. – Он выкрикнул эти слова с такой силой и ударением, что они прозвучали, как треск бича.

Старик дважды ударил его рукой.

– Ты говоришь так о своей матери?

Мальчик остался при своем мнении, выражение его лица не изменилось, но он ничего больше не сказал. Впервые заговорил самый младший:

– Моя мать не вернется, но она умрет танцуя.

Полкраб с женой переглянулись.

– Куда ты идешь, мама? – спросил старший.

Глимейл нагнулась и поцеловала его.

– На Остров.

– Ну тогда, если ты не вернешься к завтрашнему утру, я поеду тебя искать.

Маскалл в душе чувствовал себя все более неловко.

– Похоже, это путешествие для мужчины, – сказал он, – думаю, тебе лучше не ездить, Глимейл.

– Меня не отговорить, – ответила она.

Он озадаченно погладил бороду.

– Уже пора отправляться?

– До захода четыре часа, и все они нам понадобятся.

Маскалл вздохнул.

– Я пойду к устью залива и подожду тебя и плот. Ты захочешь попрощаться, Глимейл.

Затем он стиснул руку Полкраба.

– Прощай, рыбак!

– Ты хорошо отблагодарил меня за мои ответы, – хрипло сказал старик. – Но это не твоя вина, а в мире Создателя случаются вещи и похуже.

Старший мальчик подошел вплотную к Маскаллу и сурово посмотрел на него.

– Прощай, верзила! – сказал он. – Но хорошо защищай мою мать, а то я настигну тебя и убью.

Маскалл медленно дошел вдоль берега протоки до излучины. Восхитительное солнце и искрящееся сверкающее море вновь предстали его взору; и всю его подавленность как ветром сдуло. Он пошел дальше, к берегу моря, вышел из лесной тени на песок и сел на солнцепеке; сияние Альпейна давно исчезло. Он вдохнул горячий бодрящий ветер, прислушался к шипению волн и стал смотреть поверх разноцветного моря его шпилей и течений, на остров Свейлона.

«Что это может быть за музыка, которая отрывает жену и мать от тех, кого она любит больше всего на свете? – размышлял он. – В этом есть что-то дьявольское. Скажет ли она мне то, что я хочу знать? Сможет ли?»

Через некоторое время он почувствовал за спиной какое-то движение и, обернувшись, увидел плот, плывущий по протоке, направляясь к открытому морю. На плоту стоял Полкраб, отталкиваясь грубым шестом. Он проплыл мимо Маскалла без единого слова и, даже не поприветствовав его, направился в море.

Пока Маскалл удивлялся такому странному поведению, появилась Глимейл с мальчиками, шедшая по берегу бухточки. Старший держал ее за руку и что-то говорил; двое других шли позади. Она шла спокойно, улыбаясь, но с несколько отсутствующим видом.

– Что твой муж делает с плотом? – спросил Маскалл.

– Он выводит его в нужное место, а мы пойдем туда вброд, – ответила она своим негромким голосом.

– Но как мы доберемся до острова без весел или парусов?

– Видишь то течение, уходящее в море? Смотри, Полкраб приближается к нему. Оно нас доставит прямо туда.

– А как же ты вернешься?

– Есть способ, но сегодня не нужно об этом беспокоиться.

– Почему бы мне тоже не отправиться с вами? – спросил старший мальчик.

– Потому что плот троих не выдержит. Маскалл тяжелый человек.

– Неважно, – сказал мальчик. – Я знаю, где взять дерево для другого плота. Как только вы уедете, я примусь за работу.

Полкраб к тому времени вывел свое утлое судно в нужную точку в нескольких ярдах от течения, которое в этом месте делало резкий поворот с востока. Он что-то крикнул жене и Маскаллу. Глимейл судорожно поцеловала детей и слегка всплакнула. Старший мальчик до крови кусал губу, в глазах его блестели слезы; но младшие дети смотрели на все это широко открытыми глазами, не выражая никакого беспокойства.

Глимейл вошла в море, Маскалл последовал за ней. Вода сначала доходила до лодыжек, затем до колен, а когда она поднялась до пояса, они уже приблизились к плоту. Полкраб слез в воду и помог жене взобраться на плот. Оказавшись там, она нагнулась и поцеловала его. Они не обменялись ни единым словом. Маскалл влез на переднюю часть плота. Женщина сидела на корме, скрестив ноги, с шестом в руках.

Полкраб подтолкнул их в сторону течения, а она работала шестом, пока они не оказались во власти потока. Плот тут же начал быстро удаляться от земли, плавно покачиваясь.

Мальчики махали с берега. Глимейл отвечала им; Маскалл же повернулся к суше спиной и смотрел вперед. Полкраб брел обратно к берегу.

Больше часа Маскалл сидел, не меняя позы. Не было слышно ничего, кроме плеска необычных волн вокруг них и похожего на звук журчания ручья, плавно ползущего через беспокойное волнующееся море. Воздух был чист и свеж, и жар Бранчспелла, уже низко сидящего на западе, наконец стал терпимым. Буйство красок моря давно прогнало из сердца Маскалла печаль и тревогу. Но все же он чувствовал такую неприязнь к женщине, эгоистично бросившей своих близких, что не мог заставить себя начать беседу.

Но когда над увеличившимися контурами темного острова появилась длинная цель высоких удаленных гор, оранжево-розовых в свете вечернего солнца, он вынужден был нарушить молчание, спросив, что это.

– Это Личсторм, – сказала Глимейл.

Маскалл не стал о нем расспрашивать, но когда он повернулся, чтобы обратиться к ней, он увидел быстро удаляющийся Умфлешский лес и не мог оторвать от него взгляда. Они проплыли около восьми миль, и теперь он мог лучше оценить огромную высоту деревьев. Поверх них, вдали, виднелся Сант; и ему показалось, впрочем он не был уверен, что он может различить и Дискурн.

– Теперь, когда мы одни, – сказала Глимейл, отворачиваясь и глядя в воду у края плота, – скажи, что ты думаешь о Полкрабе.

Маскалл помолчал, прежде чем ответить.

– Он кажется мне горой, окутанной облаками. Видишь самое основание и думаешь, что это все. Но потом высоко под облаками вдруг замечаешь еще часть горы – и даже это еще не вершина.

– Ты хорошо разбираешься в людях и очень проницателен, – тихо заметила Глимейл. – А теперь скажи, кто я.

– Вместо человеческого сердца у тебя неистовая арфа, это все, что я о тебе знаю.

– А что ты говорил моему мужу насчет двух миров?

– Ты слышала.

– Да, я слышала. Я тоже знаю о двух мирах. Мой муж и мальчики для меня реальны, и я их обожаю. Но для меня, как и для тебя, Маскалл, существует другой мир, и он заставляет мой реальный мир казаться насквозь фальшивым и пошлым.

– Наверно, мы ищем одно и то же. Но разве можно удовлетворять свои стремления за счет других людей?

– Нет, нельзя. Это скверно и подло. Но в том, другом мире эти слова лишены смысла.

Наступило молчание.

– Бесполезно обсуждать такие темы, – сказал Маскалл. – Выбор теперь не в наших руках, и мы должны идти, куда нас ведут. Я лучше поговорил бы о том, что нас ждет на острове.

– Я не знаю – разве что мы найдем там Эртрида.

– Кто такой Эртрид, и почему остров зовется островом Свейлона?

– Говорят, что Эртрид пришел из Трила, но больше я ничего о нем не знаю. Что касается Свейлона, то если хочешь, я расскажу тебе легенду о нем.

– Пожалуйста, – сказал Маскалл.

– В давние времена, – начала Глимейл, – когда моря были горячими, и над землей висели плотные облака, и жизнь была богата превращениями, Свейлон пришел на этот остров, куда раньше не ступала нога человека, и начал играть свою музыку – первую музыку на Тормансе. По ночам, когда светила луна, люди обычно собирались на том берегу, что лежит позади нас, и слушали тихие сладкие напевы, доносившиеся из-за моря. Однажды ночью Создатель (которого ты называешь Кристалменом) проходил здесь вместе с Крэгом. Некоторое время они слушали музыку, и Создатель сказал: «Слышал ли ты более прекрасные звуки? Это мой мир и моя музыка». Крэг топнул ногой и засмеялся. «Чтобы я пришел в восторг, ты должен создать что-то получше. Пойдем туда и посмотрим на этого неумеху за работой». Создатель согласился, и они перешли на остров. Свейлон не мог их видеть. Создатель встал за его спиной и вдохнул мысли в его душу, и его музыка стала в десять раз чудеснее, и люди, слушавшие на берегу, обезумели от болезненного удовольствия. «Может ли существовать более величественная мелодия?» – спросил Создатель. Крэг усмехнулся и сказал: «Ты по природе сладострастен. Теперь дай я попробую». И тогда он стал позади Свейлона и быстро швырнул в его сознание уродливые диссонансы. И инструмент его дал такую трещину, что никогда с тех пор не играл верно. И впредь Свейлон мог извлекать лишь искаженную музыку; и все же она влекла людей больше, чем любая другая. Пока Свейлон был жив, многие переправлялись на остров, чтобы послушать удивительные звуки, но ни один не смог их выдержать; все погибли. После смерти Свейлона другой музыкант занял его место, и так факел передавался из рук в руки, и теперь его несет Эртрид.

– Интересная легенда, – заметил Маскалл. – Но кто такой Крэг?

– Говорят, что когда мир родился, с ним родился Крэг – дух, состоящий из частиц Маспела, которые Создатель не знал, как преобразовать. И с тех пор ничто в этом мире не шло так, как надо, потому что Крэг повсюду следует по стопам Создателя и разрушает все, что тот творит. К любви он добавляет смерть; к сексу – стыд; к разуму – безумие; к добродетели – жестокость; к красивой внешности – кровавые внутренности. Таковы поступки Крэга, поэтому те, кто любит этот мир, зовут его дьяволом. Они не понимают, Маскалл, что без него мир потерял бы свою красоту.

– Крэг и красота! – воскликнул он с циничной улыбкой.

– Именно так. Та самая красота, в поисках которой мы сейчас путешествуем. Та красота, ради которой я отвергла мужа, детей и счастье… Неужели ты считал, что красота приятна?

– Конечно.

– Та приятная красота – это безжизненная смесь Создателя. Чтобы увидеть красоту в ее ужасной чистоте, нужно оторвать от нее удовольствие.

– Ты говоришь, что я ищу красоту, Глимейл? У меня и мысли такой не было.

Она не ответила на это замечание. Подождав несколько минут, не заговорит ли она снова, он опять повернулся к ней спиной. Они молчали до самого прибытия на остров.

К тому времени, как они приблизились к его берегам, воздух стал прохладным и сырым. Бранчспелл почти касался моря. Остров оказался длиной около трех-четырех миль. Сначала шла широкая полоса песка, потом низкие темные скалы, а за ними множество невысоких холмов, полностью лишенных растительности. Течение подходило к берегу ярдов на сто, а затем круто поворачивало и шло вдоль суши.

Глимейл спрыгнула в воду и поплыла к берегу, Маскалл последовал ее примеру, а покинутый плот быстро скрылся из вида, уносимый течением. Вскоре их ноги коснулись дна, и они смогли идти оставшуюся часть пути. К тому времени, как они вышли на сушу, солнце село.

Глимейл направилась прямо к холмам; и Маскалл, бросив один взгляд на низкие неясные очертания Умфлешского леса, последовал за ней. Вскоре они взобрались на скалы. Далее подъем был пологим и легким; идти по сухой коричневой почве было нетрудно.

Немного в стороне, слева от них, светилось что-то белое.

– Нет необходимости подходить туда, – сказала женщина. – Это не что иное, как один из тех скелетов, о которых говорил Полкраб. И смотри – вон там еще один!

– Убедительно! – заметил Маскалл, улыбаясь.

– Нет ничего смешного в том, чтобы умереть во имя красоты, – сказала Глимейл, хмуря брови.

И когда вдоль всего их пути он увидел бесчисленные человеческие кости, ослепительно-белые и грязно-желтые, разбросанные повсюду, будто он шел по обнажившемуся кладбищу среди холмов, он согласился с ней и впал в уныние.

Было еще светло, когда они достигли наивысшей точки и перед ними открылась другая сторона острова. Море на севере ничем не отличалось от того, которое они пересекли, но его яркие краски быстро исчезали в сумерках.

– Вон Маттерплей, – сказала женщина, указывая пальцем на какую-то невысокую полоску суши на горизонте, до которой, как показалось Маскаллу, было еще дальше, чем до Умфлеша.

«Интересно, как добирался Дигран», – подумал Маскалл.

Неподалеку, в углублении, окруженном небольшими холмами, они увидели маленькое круглое озеро, не больше полумили в диаметре. В его воде отражались краски закатного неба.

– Это, должно быть, Айронтик, – заметила Глимейл.

– Что это?

– Я слышала, что это инструмент, на котором играет Эртрид.

– Мы приближаемся к цели, – ответил он. – Пошли посмотрим.

Приблизившись, они увидели на противоположной стороне человека, лежащего в позе спящего.

– Кто это, если не он сам? – сказал Маскалл. – Пройдем по воде, она нас выдержит; сэкономим время.

Теперь он взял на себя руководство и, быстро шагая, начал спускаться по склону, граничащему с этим берегом озера. Глимейл с достоинством следовала за ним, как завороженная, не сводя глаз с лежащего человека. Дойдя до воды, Маскалл попробовал ее ногой, чтобы убедиться, выдержит ли она его вес. Вода выглядела немного необычно, что заставляло его сомневаться. Поверхность воды была спокойной, темной, отлично отражающей, походившей на зеркало жидкого металла; убедившись, что вода его выдержит и ничего не случилось, он поставил на поверхность вторую ногу. Мгновенно всем телом он ощутил мощный удар, как от сильного электрического тока, и беспомощно рухнул обратно на берег.

Придя в себя, он отряхнулся от грязи и направился в обход озера. Глимейл пошла за ним, и они вместе описали полукруг. Подойдя к человеку, Маскалл ткнул его ногой. Тот проснулся и, моргая, уставился на них.

Его бледное, нерешительное, безучастное лицо выразило неудовольствие. На подбородке и голове торчали жидкие пучки черных волос. На лбу у него вместо третьего глаза находился абсолютно круглый орган с замысловатыми завитками, похожий на ухо. От человека неприятно пахло. На вид ему было не очень много лет.

– Просыпайся, приятель, – резко сказал Маскалл, – и скажи, не ты ли Эртрид.

– Который час? – задал тот встречный вопрос. – Скоро ли взойдет луна?

И, не ожидая ответа, он сел и, отвернувшись от них, принялся загребать рукой землю и равнодушно есть ее.

– Как ты можешь есть эту грязь? – с отвращением спросил Маскалл.

– Не сердись, Маскалл, – сказала Глимейл, кладя руку ему на плечо и слегка краснея. – Это Эртрид – человек, который должен нам помочь.

– Он этого не сказал.

– Я Эртрид, – сказал тот слабым глухим голосом, который, однако, поразил Маскалла диктаторским тоном. – Что вам здесь нужно? Впрочем, вам лучше бы убраться отсюда как можно скорее, а то, когда взойдет Тиргельд, будет слишком поздно.

– Не нужно объяснять, – воскликнул Маскалл. – Твоя репутация нам известна, и мы пришли послушать твою музыку. Но для чего этот орган у тебя на лбу?

Эртрид свирепо взглянул на него, затем улыбнулся, затем вновь посмотрел зло.

– Он для ритма, который и есть то, что превращает шум в музыку. Не стой тут и не спорь, а уходи прочь. Мне не доставляет удовольствия заваливать остров трупами. Они портят воздух, и ничего больше.

Темнота уже быстро опускалась на местность.

– Ты довольно болтлив, – холодно сказал Маскалл. – Но после того, как мы послушаем твою игру, может, я и сам попробую извлечь какой-нибудь мотивчик.

– Ты? Значит, ты музыкант? Ты хоть знаешь, что такое музыка?

В глазах Глимейл плясал огонь.

– Маскалл считает, что музыка находится в инструменте, – сказала она в своей напряженной манере. – Но она в душе Мастера.

– Да, – сказал Эртрид, – но это не все. Я скажу тебе, что такое музыка. В Триле, где я родился и вырос, мы узнаем тайну Троицы в природе. Простирающийся перед нами мир имеет три измерения. Длина это линия, отделяющая сущее от не сущего. Ширина это поверхность, показывающая, каким образом одна вещь сущего уживается с другой. Глубина это тропа, ведущая от сущего к нашему собственному телу. И в музыке точно также. Звук – это существование, без которого вообще ничего быть не может. Размер и Ритм – это форма сосуществования звуков. Эмоция – это движение нашей души к создаваемому чудесному миру. И люди, создавая музыку, привыкли строить красивые звуки, потому что они вызывают наслаждение. Поэтому их музыкальный мир основывается на удовольствии; его размер правилен и очарователен, его эмоции нежны и приятны… Но моя музыка основана на звуках, несущих боль, и поэтому ее размер неистов, и его вообще трудно уловить, ее эмоции мучительны и приводят в ужас.

– Если бы я не ждал от твоей музыки оригинальности, я сюда бы не пришел, – сказал Маскалл. – Но все же объясни – почему грубые звуки не могут иметь простого размера или формы? И почему они обязательно должны вызывать у нас, слушателей, более глубокие эмоции.

– Удовольствия могут гармонировать. Муки должны дисгармонировать; и в порядке их дисгармонии лежит размер. Эмоции следуют за музыкой, которая груба и серьезна.

– Можешь называть это музыкой, – задумчиво заметил Маскалл, – но по мне, это больше похоже на реальную жизнь.

– Если бы планы Создателя осуществились, жизнь походила бы на ту, другую музыку. Кто ищет, может найти в мире природы следы этого намерения. Но так, как все обернулось, реальная жизнь похожа на мою музыку, и моя музыка – истинная.

– Мы увидим ожившие образы?

– Не знаю, какое у меня будет настроение, – ответил Эртрид. – Но когда я закончу, ты попытаешься извлечь свою мелодию и создать какие угодно образы – если, конечно, это мелодия твоего собственного огромного тела.

– Потрясения, которые ты готовишь, могут убить нас, – сказала Глимейл тихим, натянутым голосом, – но мы умрем, видя КРАСОТУ.

Эртрид горделиво взглянул на нее.

– Ни ты, ни кто-либо другой не может вынести тех мыслей, которые я вкладываю в свою музыку. Должно быть, у тебя своя точка зрения. Только женщина может назвать это «красотой». Но если это красота, то что тогда уродство?

– Это я могу сказать тебе, Мастер, – улыбаясь ему, ответила Глимейл. – Уродство это старая затхлая жизнь, а твоя каждую ночь рождается заново из чрева природы.

Эртрид пристально посмотрел на нее и ничего не ответил.

– Встает Тиргельд, – сказал он наконец. – А теперь ты увидишь – хотя и ненадолго.

Едва он закончил фразу, как из-за холмов на темное восточное небо выглянула луна. Они следили за ней в молчании, и вскоре она появилась целиком. Она превосходила размерами земную луну и казалась ближе. Ее затененные части рельефно выступали, но почему-то она не производила на Маскалла впечатления мертвого мира. Бранчспелл освещал ее всю, а Альпейн лишь часть. Широкий полумесяц, отражавший только лучи Бранчспелла, был белым и сверкающим; но та часть, которая освещалась обоими солнцами, светилась зеленоватым сиянием, по силе почти равным солнечному, но все же холодным и мрачным. Гладя на этот совместный свет, он ощутил то же чувство распада, которое в нем всегда вызывал отблеск Альпейна; но теперь это чувство было не физическим, а чисто эстетическим. Луна казалась ему не романтичной, а тревожной и таинственной.

Эртрид встал и с минуту стоял молча. Казалось, что в ярком лунном свете его лицо претерпело изменения. Оно потеряло расслабленный, нерешительный, недовольный вид и обрело какое-то коварное величие. Он с задумчивым видом несколько раз хлопнул в ладоши и прошелся туда-сюда. Маскалл и Глимейл стояли рядом, наблюдая за ним.

Затем он сел у озера и, склонившись набок, положил правую руку на землю открытой ладонью вниз, одновременно вытянув правую ногу так, чтобы ступня касалась воды.

Маскалл во все глаза смотрел на него и на озеро и вдруг ощутил укол прямо в сердце, будто его пронзили рапирой. Он едва удержался, чтобы не упасть, и увидел при этом, как над водой взметнулся фонтан и вновь осел. В следующее мгновение сильнейший удар в рот, нанесенный невидимой рукой, сбил его на землю. Он поднялся и увидел, что образовался второй фонтан. Едва он оказался на ногах, как ужасная боль молотом застучала в мозгу, как от злокачественной опухоли. От этой мучительной боли он зашатался и вновь упал, на этот раз на руку, пораненную Крэгом. Эта оглушающая боль поглотила все остальные его муки. Длилась она всего мгновение, а затем наступило неожиданное облегчение, и он обнаружил, что грубая музыка Эртрида потеряла власть над ним.

Маскалл видел его вытянувшимся в том же положении. Толстые струи быстро взлетали над поверхностью озера, находившейся в оживленном движении. Но Глимейл не стояла, она беспомощно лежала на земле, не двигаясь. По ее уродливой позе Маскалл решил, что она мертва. Подойдя к ней, он увидел, что это действительно так. Он не знал, что она испытывала в душе, умирая, поскольку на лице застыла вульгарная ухмылка Кристалмена. Вся трагедия не длилась и пяти минут.

Он подошел к Эртриду и силой оттащил его, прервав игру.

– Ты сдержал свое слово, музыкант, – сказал он. – Глимейл мертва.

Эртрид пытался собрать свои беспорядочные чувства.

– Я предупреждал ее, – ответил он, садясь. – Разве не просил я ее уйти? Но она умерла очень легко. Она не дождалась красоты, о которой говорила. Она совсем не услышала страстности, и даже ритма. Да и ты тоже.

Маскалл с негодованием посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Ты не должен был прерывать меня, – продолжал Эртрид. – Когда я играю, все остальное не имеет значения. Я мог потерять нить моих идей. К счастью, я никогда не забываю. Я начну сначала.

– Раз музыка должна продолжаться в присутствии мертвой, следующим играю я.

Человек быстро поднял взгляд.

– Этого не может быть.

– Так должно быть, – решительно сказал Маскалл. – Я предпочитаю играть, а не слушать. И еще одна причина: у тебя впереди все ночи, а в моем распоряжении лишь нынешняя.

Эртрид сжимал и разжимал кулак, постепенно бледнея.

– Ты со своим безрассудством скорее всего убьешь нас обоих. Айронтик принадлежит мне, и пока ты не научишься играть, ты только сломаешь инструмент.

– Ну тогда я его сломаю, но я попытаюсь.

Музыкант вскочил на ноги и встал, загораживая дорогу.

– Ты собираешься отнять его у меня силой?

– Спокойно! У тебя будет тот же выбор, что ты предложил нам. Я дам тебе время убраться куда-нибудь.

– Что мне от этого толку, если ты испортишь мое озеро? Ты не понимаешь, что делаешь.

– Уходи или оставайся! – ответил Маскалл. – Даю тебе время, пока вода снова не успокоится. После этого я начинаю играть.

Эртрид делал судорожные глотательные движения. Он посмотрел на озеро и снова на Маскалла.

– Клянешься?

– Ты лучше, чем я, знаешь, сколько времени это займет, но до тех пор ты в безопасности.

Эртрид бросил на него злобный взгляд, мгновение колебался, а затем пошел прочь и начал взбираться на ближайший холм. На полпути он опасливо взглянул через плечо, чтобы посмотреть, что происходит. Еще через минуту-другую он скрылся за гребнем, направляясь к берегу, выходившему на Маттерплей.

Позже, когда вода опять стала спокойной, Маскалл сел у ее края, подражая позе Эртрида.

Он не знал ни как начать извлечение своей музыки, ни что из этого выйдет. Но в мозгу его возникли отчаянные планы, и ему захотелось создать физические образы – и более всего один образ – образ Суртура.

Прежде чем поднести ступню к воде, он кое-что обдумал. Он сказал: «То, чем в обычной музыке являются ТЕМЫ, в этой музыке – ОБРАЗЫ. Композитор не ищет тему, подбирая ноты по одной, напротив, вся тема целиком вспыхивает в его сознании по вдохновению. Так же должно быть и с образами. Когда я начну играть, если я чего-нибудь стою, отдельные идеи перейдут из моего подсознания в это озеро, а затем отразятся в нечто реальное, и я впервые познакомлюсь с ними. Так это должно быть».

Едва его ступня коснулась воды, он почувствовал, что мысли утекают из него. Он не знал, что это за мысли, но сам факт течения создавал ощущение радостного мастерства владения инструментом. К нему присоединялось любопытство узнать, какими эти мысли окажутся. Фонтаны образовывались на поверхности озера, число их все возрастало, но он не испытывал боли. Его мысли, становившиеся музыкой, исходили из него не ровным непрерывным потоком, а сильными грубыми толчками, перемежающимися периодами покоя. В момент такого толчка все озеро взрывалось фонтанами.

Он осознал, что выходившие из него идеи возникали не в его разуме, а исходили из бездонных глубин его воли. Он не мог задать их характер, но он был в состоянии усилием воли выталкивать их или задерживать.

Сначала вокруг ничего не менялось. Затем луна стала более расплывчатой, и странное новое сияние осветило местность. Оно усиливалось настолько незаметно, что лишь через некоторое время он узнал в нем свет Маспела, который он увидел в Умфлешском лесу. Он не мог бы дать имя этому сиянию или определить его цвет, но оно наполнило его каким-то суровым и священным трепетом. Он призвал все ресурсы своей могучей воли. Фонтаны стали толще, напоминая лес, и многие из них достигали в высоту двадцати футов. Тиргельд выглядел слабым и бледным; сияние достигло невероятной силы, но теней оно не отбрасывало. Поднялся ветер, но там, где сидел Маскалл, было тихо. Вскоре ветер начал визжать и свистеть, как в бурю. Маскалл не видел никаких образов и удвоил свои усилия.

Теперь его мысли неслись в озеро так неистово, что всю душу охватило веселье и дерзость. Но природу этих мыслей он по-прежнему не знал. Вверх выстрелил громадный фонтан, и в тот же момент холмы начали трескаться и рушиться. Из их недр изверглись огромные массы земли, и в следующий спокойный период Маскалл увидел, что пейзаж изменился. Но загадочный свет усиливался. Луна совершенно исчезла. Невидимая буря оглушила ужасающим шумом, но Маскалл героически играл дальше, пытаясь вытолкнуть идеи, которые обрели бы форму. Склоны холмов прорезали глубокие расселины. Разметавшаяся с верхушек фонтанов вода заливала землю, но там, где он сидел, было сухо.

Сияние стало ослепительным. Оно было повсюду, но Маскаллу казалось, что оно гораздо ярче в одном конкретном направлении. Он решил, что оно локализуется, прежде чем обрести четкую форму. Он напрягался и напрягался все сильнее…

И тут дно озера провалилось. Вода хлынула вниз, его инструмент сломался.

Свет Маспела исчез. Вновь светила луна, но Маскалл ее не видел. После того неземного сияния ему казалось, что он находится в полной темноте. Вопли ветра стихли, наступила мертвая тишина. Его мысли больше не текли в озеро, нога не касалась воды, а висела в пространстве.

Он был настолько ошеломлен неожиданностью этой перемены, что ни о чем не думал и ничего не ощущал. Он еще лежал в оцепенении, когда во вновь разверзшихся глубинах под ложем озера раздался взрыв. Вода встретилась с огнем. Маскалла на много ярдов подбросило в воздух и, тяжело рухнув на землю, он потерял сознание…

Вновь придя в чувство, он увидел все. Ярко сиял Тиргельд. Он лежал у края бывшего озера, превратившегося в кратер, до дна которого взгляд не доставал. Окружающие холмы были разрушены, будто сильным орудийным огнем. Несколько грозовых туч висели в воздухе на небольшой высоте, и из них к земле беспрестанно тянулись ветвистые молнии, сопровождавшиеся тревожным своеобразным треском.

Он встал на ноги и пошевелил всеми частями тела. Убедившись, что не пострадал, Маскалл в первую очередь осмотрел кратер вблизи, а затем с трудом побрел к северному побережью. Он добрался до гребня над озером, откуда местность полого спускалась к расположенному в двух милях озеру. Повсюду виднелись следы его грубой работы. Местность была изрезана откосами, оврагами, щелями и кратерами. Он дошел до полосы невысоких скал, нависавших над берегом, и обнаружил, что они также частично разрушены обвалами. Он спустился на песок и стоял, глядя на залитое лунным светом волнующееся море, размышляя, как бы ему ухитриться выбраться с этого острова, где его постигла неудача.

Тут он заметил тело Эртрида, лежавшее неподалеку. Тот лежал на спине, обе ноги были оторваны нечеловеческой силой, нигде поблизости Маскалл их не видел. Зубы Эртрида вонзились в правую руку, указывая, что человек умер в лишающей рассудка физической агонии. Кожа в лунном свете блестела зеленым цветом, но была покрыта более темными пятнами ран. Песок вокруг него окрасился от огромного количества давно ушедшей в землю крови.

Маскалл в смятении покинул труп и долго шел вдоль приятно пахнущего берега. Усевшись на камень, он ждал рассвета.

16. ЛИХОЛФЕЙ

В полночь, когда Тиргельд сместился на юг, отбрасывая тень Маскалла прямо в сторону моря и освещая все почти как днем, он увидел плывущее неподалеку огромное дерево. Оно было живым, вертикально торчало из воды на тридцать футов и, по-видимому, обладало чрезвычайно глубокими и широкими корнями. Несколько минут Маскалл равнодушно следил за ним. Затем его осенило, что было бы неплохо это дерево исследовать. И, не задумываясь о возможной опасности, он тут же подплыл, уцепился на нижнюю ветку и взобрался на нее.

Взглянув вверх, он увидел, что основной ствол остается толстым до самой верхушки, где заканчивается наростом, немного напоминающим человеческую голову. Он вскарабкался к этому наросту, пробираясь сквозь многочисленные сучья, покрытые жесткими, скользкими листьями, похожими на водоросли. Добравшись до вершины, он обнаружил, что это действительно нечто вроде головы, поскольку ее со всех сторон покрывали мембраны, наподобие рудиментарных глаз, свидетельствующие о каком-то примитивном разуме.

В это мгновение дерево коснулось дна, хотя и на некотором расстоянии от берега, и начало сильно раскачиваться. Чтобы удержаться, Маскалл вытянул руку и при этом нечаянно закрыл некоторые мембраны. Дерево двинулось прочь от суши, как будто по своей воле. Когда качка прекратилась, Маскалл убрал руку, и они вновь направились обратно к берегу. Он немного подумал, а затем принялся экспериментировать с глазоподобными мембранами. Догадка его оказалась верной – на эти глаза действовал свет луны, и с какой стороны он шел, туда дерево и двигалось.

Маскалл сообразил, что, возможно, удастся довести это огромное растение-животное до самого Маттерплея, и довольно дерзкая улыбка заиграла на его лице. Он не стал медлить с исполнением замысла. Сорвав несколько длинных жестких листьев, он завязал все мембраны, кроме тех, что выходили на север. Дерево немедленно покинуло остров и решительно направилось в открытое море, двигаясь строго на север. Однако оно продвигалось за час не больше, чем на милю, а до Маттерплея было миль сорок.

Громадные волны с глухим стуком сильно ударяли в ствол; вода шипела в нижних ветвях – на той высоте, где сидел Маскалл, было сухо, но его весьма беспокоила малая скорость их продвижения. Вскоре он заметил течение, движущееся на северо-запад, и ему пришла в голову еще одна мысль. Он вновь начал манипулировать с мембранами и наконец ему удалось ввести дерево в быстро бегущий поток. Едва они оказались на стремнине, он полностью закрыл все мембраны, и с этого времени течение служило и дорогой и конем. Маскалл надежно устроился среди ветвей и проспал остаток ночи.

Когда он вновь открыл глаза, остров уже исчез из вида. Тиргельд садился в море на западе. Небо на востоке сверкало красками приближающегося дня. Воздух был прозрачен и свеж; над морем сиял прекрасный таинственный свет. Впереди лежала земля – по-видимому, Маттерплей – длинная темная полоса невысоких скал, примерно в миле от него. Течение больше не приближалось к берегу, а огибало его. Поняв это, Маскалл вывел дерево из потока и направил его к земле. Небо на востоке вдруг вспыхнуло яркими красками, и над морем поднялся край Бранчспелла. Луна уже села.

Берег маячил все ближе и ближе. Внешне он походил на остров Свейлона – та же широкая полоса песка, небольшие скалы и округлые маленькие холмы, лишенные растительности в глубине. Все это, однако, в свете раннего утра выглядело романтично. Но угрюмому, с ввалившимися глазами, Маскаллу было не до того; едва дерево коснулось дна, он быстро проскользнул между ветвей вниз и прыгнул в море. К тому времени, как он доплыл до берега, белое огромное солнце стояло высоко над горизонтом.

Он довольно долго шел по песку на восток без всякой конкретной цели. Он решил, что будет идти, пока не наткнется на какой-нибудь ручей или долину, и тогда пойдет по ней вверх. Лучи солнца бодрили, и груз предыдущей ночи постепенно спадал. Пройдя по берегу около мили, он наткнулся на широкую речку, которая вытекала из подобия естественных ворот в гряде скал. Ее изумительно прозрачная зеленая вода вся была наполнена пузырьками. Она выглядела такой ледяной, газированной и соблазнительной, что он бросился плашмя на землю и долго пил. Когда он снова встал, его глаза начали откалывать номера – они попеременно то мутились, то вновь видели ясно. Возможно, это было лишь воображение, но ему показалось, что в нем шевелится Дигран.

Он прошел вдоль берега речки сквозь проем в скалах и тут впервые увидел настоящий Маттерплей. Долина казалась драгоценным камнем, оправленным голыми скалами. Вся холмистая местность была голой и безжизненной, но лежавшая в ее сердце долина отличалась необычайным изобилием; подобного изобилия он не видел никогда. Долина вилась среди холмов, и он видел лишь ее широкую нижнюю часть. Дно долины имело в ширину около полумили; бежавшая посредине речка достигала ширины почти ста футов, но была чрезвычайно мелкой – в основном не глубже нескольких дюймов. Склоны долины возвышались футов на семьдесят, но очень полого; снизу доверху их покрывали небольшие деревца с яркими листьями – не различных оттенков одного цвета, как земные деревья, а обширного разнообразия цветов, большинство из которых были четкими и ослепительными. Само дно походило на сад волшебника. Плотно переплетенные деревья, кустарники и борющиеся за обладание ими вьющиеся растения-паразиты. Каждая из странных, гротескных форм казалась совершенно иной; равно необычными были расцветки и листьев, и цветков, и органов размножения, и стеблей – были представлены, казалось, все возможные комбинации пяти первичных цветов Торманса, и результат производил на Маскалла впечатление цветового хаоса. Растительность оказалась столь буйной, что он не смог сквозь нее пробиться и был вынужден идти по дну реки. Прикосновение воды вызывало во всем теле странное ощущение пощипывания, как от слабого электрического удара. Птиц Маскалл не видел, лишь несколько маленьких крылатых рептилий необычного вида беспрерывно пересекали долину, перелетая с холма на холм. Рой насекомых вился вокруг него, угрожая укусами, но в конце концов оказалось, что его кровь их не устраивает, они его не жалили. Ползающие существа отталкивающего вида, напоминающие многоножек, змей и так далее, мириадами кишели по берегам реки, но они тоже не сделали ни единой попытки наброситься на его голые ноги, когда он сквозь них шагал к воде… Вскоре, однако, на середине потока он столкнулся с отвратительным чудовищем размером с пони, но по форме напоминающим – если оно вообще что-либо напоминало – морское ракообразное, и тут он застыл. Они смотрели друг на друга, зверь глазами, полными злобы, Маскалл спокойными и усталыми. Но пока он смотрел, с ним случилось нечто необыкновенное.

Его глаза вновь помутились. Но когда через минуту-другую муть рассеялась и он вновь увидел все ясно, характер его зрения изменился. Он смотрел прямо сквозь тело зверя, различая все его внутренние органы, в то время как наружный панцирь и все плотные ткани были расплывчаты и полупрозрачны; сквозь них с пугающей отчетливостью проступала светящаяся сеть кроваво-красных вен и артерий. Твердые ткани превратились в ничто и осталась только кровеносная система. Не осталось даже сосудов, виднелась только сама кровь, бегущая туда-сюда, как огненный жидкий скелет, имеющий форму чудовища. Затем кровь тоже начала меняться. Вместо непрерывного потока жидкости Маскалл увидел миллионы отдельных точек. Красный цвет был лишь иллюзией, вызываемой быстрым движением этих точек; он теперь ясно видел, что они своей мерцающей яркостью похожи на малюсенькие солнца. Они казались двойным потоком звезд, двигающихся в пространстве. Один поток направлялся к некоторой точке в центре, а другой отходил от нее. В первом он узнал вены зверя, во втором – артерии, а в центральной точке – сердце.

Он стоял в полном изумлении, и тут у него на глазах звездная сеть вдруг погасла, как гаснет пламя. На месте, где стояло ракообразное, теперь не было ничего. Но сквозь это «ничего» он не мог видеть местность. Там стояло нечто, закрывающее свет, хотя оно не обладало ни формой, ни цветом, ни плотностью. И теперь этот объект, не воспринимаемый больше зрением, начал действовать на чувства. Приятный, весенний прилив жизненных сил, убыстряющихся импульсов – любви, тяги к приключениям, тайны, красоты, женственности – охватил Маскалла, и как ни странно, он ассоциировался с чудовищем. Маскалл не спрашивал себя, почему эта невидимая тварь заставляет его чувствовать себя молодым, сексуальным и дерзким, поскольку был полностью поглощен этим эффектом. Будто плоть, кости и кровь были отброшены и он стоял лицом к лицу с самой истинной жизнью, медленно входящей в его тело.

Ощущения стихли, наступила краткая пауза, а затем из пространства вновь выступил текучий звездный скелет. Он превратился в красную кровеносную систему. Вновь появились плотные ткани тела, все более и более отчетливо, и в то же время кровеносная сеть становилась бледнее. Вскоре панцирь полностью скрыл внутренние органы – создание стояло перед Маскаллом в прежнем уродстве, твердое и реальное.

Что-то в Маскалле не понравилось ракообразному, оно повернулось боком и неуклюже заковыляло прочь на своих шести ногах тяжелыми омерзительными движениями, направляясь к другому берегу речки.

После этого приключения равнодушие покинуло Маскалла. Он стал беспокойным и задумчивым. Ему казалось, что он начинает смотреть на вещи глазами Диграна и что совсем вскоре его ждут странные неприятности. Когда в следующий раз его зрение начало туманиться, он усилием воли справился с этим, и ничего не случилось.

Долина, извиваясь, поднималась по направлению к холмам. Она значительно сузилась, и поросшие лесом склоны по обеим сторонам стали круче и выше. Ширина речки уменьшилась футов до двадцати, зато глубина стала больше – река жила движением, музыкой, пузырьками. Вызываемое водой электрическое ощущение стало более выраженным, почти неприятным; но больше нигде было не пройти. Маленькая долина оглушала неразберихой звуков от множества живых существ. Жизнь стала еще более обильной, чем раньше; каждый квадратный фут был сплетением борющейся флоры и фауны. Для натуралиста это был бы рай, здесь не было двух похожих форм и все были фантастичны с индивидуальным характером.

Складывалось ощущение, будто формы жизни создавались Природой так быстро, что для всех не хватало места. И тем не менее это не походило на Землю, где разбрасываются сотни семян, чтобы могло прорасти одно. Здесь, похоже, молодые формы выживали, а старые гибли, чтобы дать им место; куда бы он ни глянул, повсюду без всякой видимой причины вяли и умирали растения – их просто убивала новая жизнь.

Другие создания так быстро мутировали прямо у него на глазах, что переходили совершенно в другое царство. Например, на земле лежал плод, по размеру и форме напоминавший лимон, но с более прочной кожурой. Маскалл поднял его, намереваясь съесть содержащуюся там мякоть; но внутри оказалось полностью сформировавшееся молодое дерево, готовое пробить свою скорлупу. Маскалл зашвырнул его вверх по течению. Оно поплыло ему навстречу; к тому времени, как Маскалл с ним поравнялся, деревце перестало двигаться вниз, а плыло против течения. Он выловил его и обнаружил, что оно пустило шесть рудиментарных ног.

Маскалл не пел хвалебных песен во славу чудесной перенаселенной долины. Напротив, он ощущал глубокую подавленность. Он думал, что невидимая Сила – назови ее Природой, Жизнью, Волей или Богом – которая так неистово бросается вперед и занимает этот маленький, пошлый, ничтожный мир, не может иметь высоких целей и немногого стоит. Почему эта отвратительная борьба за час-другой физического существования вообще может считаться глубоко серьезным и важным делом, было свыше его понимания… Он задыхался в этой атмосфере, ему не хватало воздуха и пространства. С трудом пробившись к краю ущелья, он начал взбираться на нависающую скалу, перебираясь от дерева к дереву.

Когда он выбрался наверх, Бранчспелл палил с такой жестокой белой силой, что Маскалл понял, оставаться тут нельзя. Он огляделся, чтобы определить, где он находится. Он прошел от моря около десяти миль, если считать по прямой. Голая холмистая местность спускалась прямо к морю, вдали блестела вода, а на горизонте он едва различил остров Свейлона. По направлению к северу, насколько мог видеть глаз, местность непрерывно поднималась. За гребнем – то есть в нескольких милях – виднелась линия черных причудливых скал совершенно иного вида; вероятно, это был Трил. За ними, на фоне неба, милях в пятидесяти или даже в ста, вырисовывались пики Личсторма, большинство из которых покрывал зеленоватый снег, поблескивавший на солнце. При необычайной высоте они имели странные очертания. Большинство из них до вершины имели коническую форму, но с вершины безо всякой явной поддержки свисали огромные горные массы, уравновешенные подмазалось, невозможными углами. Подобное место обещает нечто новое, подумал Маскалл: необычных обитателей его мозгу оформилась идея направиться туда и двигаться как можно быстрее. Возможно, ему даже удалось бы попасть туда до заката Его влекли не столько сами горы, сколько лежавшая за ними страна – перспектива взглянуть на синее солнце, которое он считал чудом из чудес Торманса.

Прямой путь лежал через холмы, но это отпадало напрочь из-за убийственной жары и отсутствия тени. Он прикинул, однако, что долина не слишком уведет его в сторону, и решил пока держаться ее, несмотря на ненависть и страх, которые питал к ней. И он вновь окунулся в этот рассадник жизни.

Спустившись, он несколько миль то в тени, то под солнцем следовал за изгибами долины. Идти становилось все труднее. Скалы с обеих сторон сближались, пока между ними не осталось менее сотни ярдов, дно ущелья было завалено валунами, большими и маленькими, так что маленькому потоку, уже превратившемуся в ручей, приходилось петлять. Формы жизни становились все более странными. Чистые растения и чистые животные постепенно исчезали, а их место заняли необычные создания, принадлежащие, казалось, обоим мирам. У них были конечности, морды, воля и разум, но большую часть времени они предпочитали проводить укоренившись в земле, питаясь лишь почвой и воздухом. Маскалл не видел органов размножения и не мог понять, откуда берутся молодые.

Затем он стал свидетелем потрясающего зрелища. Большое, полностью развитое растение-животное вдруг возникло из пустоты прямо перед ним. Не веря своим глазам, он долго в изумлении смотрел на это существо. Оно спокойно двигалось, роясь в земле, будто находилось там всю свою жизнь. Оставив эту загадку, Маскалл вновь двинулся, шагая с камня на камень, вверх по узкому ущелью, как вдруг тихо, без всякого предупреждения явление повторилось. Он более не сомневался, что видит чудеса – что Природа сама низвергает в мир свои формы, не пользуясь посредничеством материнства… Он не видел решения этой проблемы.

Ручей также изменился. От его зеленой воды поднималось дрожащее сияние, будто некая сокрытая в нем сила ускользала в воздух. Некоторое время Маскалл в ручей не входил; теперь он решился на это, чтобы проверить его действие. Он ощутил, как в него входит новая жизнь, от ступней поднимаясь вверх; это скорее напоминало медленно растекающееся стимулирующее сердечное средство, чем жар. Чувство это было для него абсолютно новым, но он инстинктивно знал, что это. Энергия, испускаемая ручьем, поднималась по его телу не как друг или враг, а просто потому, что это был прямой путь к ее цели, лежащий где-то вовне. Но хотя у нее и не было враждебных намерений, ощущение возникало неприятное – он ясно осознавал, что этот поток угрожал вызвать какую-то физическую трансформацию, если он не сделает что-нибудь, чтобы предотвратить это. Быстро выпрыгнув из веды, он прислонился к камню, напряг мышцы и приготовился к надвигающейся атаке. И в тот самый момент, когда туман вновь навалился на его зрение, а он пытался с ним справиться, на лбу у него возникло целое море новых глаз. Он поднял руку и насчитал шесть, в дополнение к прежним.

Опасность прошла, и Маскалл засмеялся, поздравляя себя, что отделался так легко. Затем он задумался о назначении новых органов – хороши они или плохи. Он выяснил это, не пройдя и дюжины шагов вверх по ущелью. В момент, когда он спрыгивал с валуна, зрение его изменилось, и он машинально застыл на месте. Он одновременно воспринимал два мира. Своими собственными глазами он, как и раньше, видел ущелье, с его камнями, ручьем, растениями-животными, солнечным светом и тенями. Но вновь приобретенными глазами он видел иначе. Все детали долины были видны, но свет, казалось, пропал, и все выглядело нечетким, грубым и бесцветным. Массы облаков, заполнявших небо, закрывали солнце. Этот пар находился в интенсивном, почти живом движении. Он простирался повсюду, но был не очень густым; однако в некоторых местах плотность его была намного больше, чем в других, будто частицы в движении собирались вместе или расходились в стороны. При пристальном рассмотрении можно было различить каждую отдельную зеленую искорку из ручья, дрожа поднимавшуюся к облакам; но едва они туда попадали, похоже, начиналась жестокая битва. Искра пыталась пробиться сквозь облака куда-то выше, в то время как облака сгущались вокруг нее, куда бы она ни металась, пытаясь создать такую плотную тюрьму, чтобы дальнейшее движение было невозможным. Насколько мог различить Маскалл, большинству искр, в конце концов, после отчаянных усилий, удавалось выбраться наружу; но та, на которую он смотрел, была поймана, и произошло следующее. Ее окружило плотное кольцо облаков, и несмотря на яростные прыжки и броски во всех направлениях, – будто живое дикое создание, попавшее в сеть – нигде не могла найти она разрыва и тянула за собой окутывающее ее облако повсюду, куда двигалась. Пары продолжали сгущаться вокруг нее и стали напоминать черные тяжелые сжатые массы, наблюдаемые в небе перед сильной грозой. Тут зеленая искорка, еще видимая внутри, оставила свои усилия и некоторое время оставалась совершенно неподвижной. Облачная форма продолжала уплотняться и стала почти сферической; становясь тяжелее, неподвижнее, она начала медленно опускаться, направляясь ко дну долины. Когда она находилась прямо напротив Маскалла и от ее нижнего конца до земли оставалось лишь несколько футов, ее движение совсем прекратилось, и по меньшей мере на две минуты наступила пауза. Вдруг, как удар молнии, большое облако схлопнулось, стало маленьким, изрезанным, цветным, и растение-животное зашагало на ногах, пробуя корнями землю в поисках пищи. Завершающую стадию явления он наблюдал обычным зрением, для которого это создание чудесным образом возникло из ничего.

Маскалл был потрясен. Подавленость покинула его, уступив место любопытству и трепету. «Это в точности походило на рождение МЫСЛИ, – сказал он себе, – но кто мыслитель? В этом месте работает какое-то великое Живое Сознание. У него есть разум, поскольку все его создания различны, и характерная особенность, поскольку все принадлежат к одному общему типу… Если я не ошибаюсь, и если это та сила, которую зовут Создателем или Кристалменом, я видел достаточно, чтобы захотеть узнать о нем побольше… Смешно было бы переходить к другим загадкам, не разрешив эту». – Чей-то голос окликнул его сзади, и, обернувшись, он увидел ниже по ущелью спешащую к нему в отделении человеческую фигуру. Она более походила на мужчину, чем на женщину, довольно высокого, но проворного, одетого в темное одеяние, похожее на рясу, спускавшееся от шеи ниже колен. Вокруг головы был обернут тюрбан. Маскалл подождал его, а когда тот приблизился, немного прошел ему навстречу.

И тут он удивился во второй раз, ибо, хотя эта личность явно была человеческим существом, она не являлась ни мужчиной, ни женщиной, ни чем-то средним между ними, а несомненно принадлежала к какому-то определенному третьему полу, вид которого изумлял и был труден для понимания. Чтобы перевести в слова то ощущение пола, которое произвела на Маскалла физическая внешность незнакомца, необходимо было бы создать новое местоимение, поскольку к нему не подходило ни одно из земных: «он», «она», «оно». И хотя Маскалл в дальнейшем мысленно называл незнакомца «он», ощущение неточности не покидало его.

Он осознал, что не в состоянии сразу понять, почему телесные особенности этого существа показались ему проистекающими от пола, а не от расы, но все же в самом этом факте он не сомневался. Тело, лицо, глаза абсолютно не принадлежали ни мужчине, ни женщине, представляя нечто совершенно иное. Точно так же, как человек с первого взгляда абсолютно независимо от очертаний фигуры по какой-то не поддающейся определению разнице в выражении и атмосфере отличает мужчину от женщины, так незнакомец отличался по внешности от них обоих. Как и у мужчин и женщин, вся его личность выражала скрытую чувственность, придававшую и телу, и лицу их своеобразный характер… Маскалл решил, что это ЛЮБОВЬ – но какая любовь – любовь к кому? Это была не стыдливая страсть мужчины, и не глубоко укоренившийся женский инстинкт покорности судьбе. Она была столь же реальной и непреодолимой, но совершенно иной.

Маскалл продолжал вглядываться в эти странные архаичные глаза, и у него возникло чувство, что это полное любви существо не кто иной, как сам Создатель. Его осенило, что целью этой любви было не продолжение рода, а бессмертие на земле отдельной личности. В результате не появлялись дети; сам возлюбленный был вечным ребенком. Более того, он добивался, как мужчина, но воспринимал, как женщина. Все это смутно и беспорядочно выражалось этим необычным существом, которое, казалось, выпало из иной эпохи, когда мироздание было другим.

Из всех причудливых личностей, которые до сих пор встречались Маскаллу, эта потрясла его как бесконечно чуждая – то есть наиболее отдаленная от него по духовной сути. Если бы даже они прожили вместе сто лет, они не стали бы товарищами.

Маскалл стряхнул с себя похожие на транс размышления и, более детально разглядывая незнакомца, попытался разумом объяснить те удивительные вещи, которые ему подсказала интуиция. Существо обладало широкими плечами и крупной костью, у него не было женской груди, и всем этим оно напоминало мужчину. Но кости были такими плоскими и угловатыми, что плоть представляла собой нечто кристаллообразное, с плоскими поверхностями вместо изгибов. Тело выглядело так, будто море веков обтачивало его, придав гладкость и округлость, но в результате какой-то одной неожиданной ИДЕИ оно покрылось углами и гранями. Лицо тоже было изломанным и неправильным. Маскалл со своими расовыми предрассудками не счел его красивым, но все же красота в нем была, хотя и не мужского и не женского типа, поскольку в нем содержались три составные части красоты: характер, разум и гармония. Кожа имела медный оттенок и странным образом сияла, будто подсвеченная изнутри. Бороды на лице не было, а волосы на голове имели длину, как у женщины, и были заплетены в одну косу, спадавшую сзади до самых лодыжек. На Маскалла смотрели лишь два глаза. Часть тюрбана, пересекавшая лоб, выступала вперед так далеко, что под ней несомненно скрывался какой-то орган.

Маскалл обнаружил, что возраст существа определить невозможно. Тело казалось активным, энергичным и здоровым, кожа чистой и блестящей, глаза яркими и живыми – он вполне мог быть в самом начале юности. Но тем не менее, чем дольше смотрел Маскалл, тем более его охватывало впечатление невероятной древности – истинная юность существа, казалось, отстояла так далеко, как изображение, видное в перевернутый телескоп.

Наконец он заговорил с незнакомцем, хотя это было то же, что разговаривать со сном.

– К какому полу ты принадлежишь? – спросил он.

Голос, произнесший ответ, не был ни мужским, ни женским, а странным образом вызывал ассоциацию с мистическим лесным рогом, слышным с огромного расстояния.

– Ныне есть мужчины и женщины, но в былые времена мир населяли «фейны». Я думаю, что из всех этих созданий, проходивших тогда через Сознание Фейсни, я остался в живых лишь один.

– Фейсни?

– Которого неправильно зовут Создателем или Кристалменом. Поверхностные имена, придуманные расой поверхностных существ.

– А как твое имя?

– Лихолфей.

– Как?

– Лихолфей. А твое Маскалл. Я читаю в твоем сознании, что ты только что испытал какие-то удивительные приключения. Похоже, тебе сопутствует необычайная удача. Если это продлится достаточно долго, может, и я смогу ею воспользоваться.

– Ты думаешь, что моя удача существует для твоей выгоды? Но сейчас это неважно. Меня интересует твой пол. Как ты удовлетворяешь свои желания?

Лихолфей указал на скрытый орган во лбу.

– С его помощью я собираю жизнь из потоков, текущих во всех ста долинах Маттерплея. Эти потоки вытекают прямо из Фейсни. Я потратил всю свою жизнь в поисках самого Фейсни. Я искал так долго, что если бы я назвал число лет, ты решил бы, что я лгу.

Маскалл медленно поднял взгляд на фейна.

– В Ифдоне я встретил еще кое-кого из Маттерплея – молодого человека по имени Дигран. Я поглотил его.

– Ты ведь не из тщеславия мне это говоришь.

– Это страшное преступление. К чему оно приведет?

Лихолфей странно, криво улыбнулся.

– В Маттерплее он зашевелится в тебе, почуяв атмосферу. У тебя уже его глаза… Я знал его… Остерегайся, не то может произойти кое-что пострашнее. Не входи в воду.

– Эта долина кажется мне ужасной, тут может случиться что угодно.

– И не терзайся из-за Диграна. Долины по праву принадлежат фейнам – люди здесь нарушители. И удалить их – доброе дело.

Маскалл задумчиво продолжал.

– Я больше ничего не скажу, но я вижу, мне придется быть осторожным. Что ты имел в виду, говоря о том, что я помогу тебе своей удачей?

– Твоя удача быстро слабеет, но она может еще оказаться достаточно сильна, чтобы послужить мне. Мы вместе поищем Трил.

– Поищем Трил – а что, его так трудно найти?

– Я говорил тебе, что я посвятил этому делу всю жизнь.

– Ты сказал – Фейсни, Лихолфей.

Фейн посмотрел на него странными древними глазами и вновь улыбнулся.

– Этот поток, Маскалл, как и любой другой поток жизни в Маттерплее, имеет своим истоком Фейсни. Но поскольку все эти потоки вытекают из Трила, значит, в Триле мы должны искать Фейсни.

– Но что помешало тебе найти Трил? Это, без сомнения, хорошо известная страна?

– Она лежит под землей и мало где сообщается с наружным миром, а где, никто из тех, с кем я говорил, не знает. Я прочесал все долины и холмы. Я был у самых ворот Личсторма. Я стар настолько, что ваши старцы по сравнению со мной показались бы новорожденными младенцами, но столь же далек от Трила, как во времена моей ранней юности, когда я жил среди множества сородичей-фейнов.

– Значит, если мне везет, то тебе нет… Но когда ты найдешь Фейсни, что это тебе даст?

Лихолфей молча смотрел на него. Улыбка сошла с его лица, а на ее месте появилось такое выражение неземной муки, что Маскаллу не было необходимости настаивать на своем вопросе.

Фейна снедала грусть и томление влюбленного, навеки разлученного с возлюбленной, чьи запахи и следы были повсюду. Эта страсть запечатлелась в его чертах в это мгновение дикой суровой духовной красотой, намного превосходящей любую красоту женщины или мужчины.

Но это выражение моментально исчезло, и тут резкий контраст показал Маскаллу истинного Лихолфея. Его чувственность была исключительной, но вульгарной – наподобие геройства одинокой натуры, преследующей с неустанной настойчивостью скотские цели.

Маскалл подозрительно посмотрел на фейна и постучал пальцами по бедру.

– Хорошо, мы пойдем вместе. Может, мы что-то найдем, но в любом случае я не буду сожалеть о беседе с такой уникальной личностью, как ты.

– Но я должен предупредить тебя, Маскалл. Ты и я из разных мирозданий. Тело фейна содержит жизнь целиком, тело мужчины содержит лишь половину жизни – вторая половина в женщине. Фейсни может оказаться слишком непереносимым для твоего тела… Разве ты этого не чувствуешь?

– Я отупел от разных своих ощущений. Я должен принять все возможные предосторожности, а в остальном положиться на случай.

Он нагнулся и, взявшись за тонкую потрепанную рясу фейна, оторвал широкую полосу, которую обмотал вокруг лба.

– Я не забываю твой совет, Лихолфей. Мне не хотелось бы начать прогулку Маскаллом, а закончить Диграном.

Фейн криво ухмыльнулся, и они двинулись вверх по течению. Идти было трудно; им приходилось шагать с камня на камень. Время от времени попадалось более серьезное препятствие, преодолеть которое можно было лишь карабкаясь. Долгое время они не разговаривали. Маскалл, насколько возможно, следовал совету своего спутника избегать воды, но иногда он был вынужден становиться в нее ногой. Сделав это второй или третий раз, он почувствовал резкую мучительную боль в руке, в том месте, где ее поранил Крэг. Глаза его повеселели; страхи исчезли; и он начал умышленно ступать в поток.

Лихолфей поглаживал свой подбородок и, щурясь, следил за Маскаллом, пытаясь понять, что произошло.

– Это с тобой говорит твоя удача, Маскалл, или что?

– Послушай. Ты существо с древним опытом и должен знать, если кто-нибудь знает. Что такое Маспел?

Лицо фейна осталось пустым.

– Не знаю этого названия.

– Это в каком-то роде другой мир.

– Этого быть не может. Есть только один этот мир – мир Фейсни.

Маскалл подошел к нему, скрестил руки и заговорил:

– Я рад, что наткнулся на тебя, Лихолфей, потому что эта долина и все с ней связанное требует массы объяснений. Например, в этом месте почти не осталось никаких органических форм – почему они все исчезли? Ты называешь этот ручей «потоком жизни», но чем ближе мы к его истоку, тем меньше жизни он дает. Милей-двумя ниже из ничего появлялись эти самозарождающиеся растения-животные, а у самого моря растения и звери просто кишели друг на друге. Так что, если все это тем или иным таинственным образом связано с твоим Фейсни, мне кажется, он должен обладать весьма парадоксальной натурой. Его сущность не начинает создавать форм, пока изрядно не ослабнет, и ее не разбавит вода… Но может, мы оба несем чушь.

Лихолфей покачал головой.

– Все взаимосвязано. Поток это жизнь, и он все время выбрасывает искры жизни. Когда материал захватывает и ловит эти искры, они становятся живыми формами. Чем ближе поток к своему истоку, тем яростнее и энергичнее в нем жизнь. Ты сам увидишь, когда мы достигнем начала долины, там живых форм нет вообще. Это значит, что нет материи достаточно прочной, чтобы захватить и удержать тамошние яростные искры. Ниже по течению большинство искр достаточно энергичны, чтобы подняться наверх, но некоторые захватываются и неожиданно превращаются в формы. Я сам возник таким образом. А еще ниже, у моря, поток теряет большую часть своей жизненной силы, и искры становятся ленивыми и вялыми. Они больше разлетаются в стороны, чем поднимаются вверх. И вряд ли найдется материя, как бы слаба она ни была, которая не способна захватить эти вялые искры, и их захватывают во множестве – в этом причина бесчисленного количества живых форм, которые ты там видел. А ниже всего само Топящее море. Там выродившаяся и ослабленная жизнь потоков Маттерплея имеет в качестве тела все море. Но так мала ее сила, что она вообще не может создать никаких форм, но ее непрерывные тщетные попытки сделать это ты можешь наблюдать в виде всплесков и фонтанов.

– Значит, медленное развитие мужчин и женщин объясняется слабостью их эмбриона жизни?

– Вот именно. Он не может сразу достичь всего, к чему стремится. Теперь ты понимаешь, насколько неизмеримо выше находятся фейны, которые самопроизвольно возникли из более электризованных и энергичных искр.

– Но откуда берется материя, которая захватывает эти искры?

– Когда жизнь погибает, она становится материей. Материя и сама умирает, но ее место постоянно занимает новая материя.

– Но если жизнь исходит от Фейсни, как она вообще может погибать?

– Жизнь это мысли Фейсни, а эти мысли, покинув его мозг, превращаются в ничто – простые гаснущие угольки.

– Невеселая философия, – сказал Маскалл. – Но кто тогда сам Фейсни, и почему он вообще думает?

Лихолфей вновь криво улыбнулся.

– Это я тоже объясню. Природа Фейсни такова. Он со всех сторон обращен в Небытие. У него нет спины и нет боков, он весь лицо; и это лицо является его формой. Иначе и быть не может, поскольку ничего не может существовать между ним и Небытием. Все его лицо состоит из глаз, ибо он вечно созерцает Небытие. Оттуда он черпает свои вдохновенные мысли; никаким иным образом он не может себя ощутить. По той же причине фейны и даже люди обожают находиться в необитаемых местах и на обширных пустых пространствах, ибо каждый это маленький Фейсни.

– Это похоже на правду, – сказал Маскалл.

– Мысли непрерывно текут с лица Фейсни назад. Однако, поскольку лицо у него со всех сторон, они текут внутрь его. Таким образом, поток мыслей все время движется из Небытия в центр Фейсни, а это и есть наш мир. Мысли обретают форму и населяют мир. То есть этот наружный мир, лежащий вокруг, находится вовсе не снаружи, а внутри. Видимая вселенная подобна гигантскому желудку, а что на самом деле снаружи этого мира, мы никогда не увидим.

На некоторое время Маскалл глубоко задумался.

– Лихолфей, я не вижу, на что можешь надеяться лично ты, поскольку ты всего лишь отвергнутая умирающая мысль.

– Ты когда-нибудь любил женщину? – спросил фейн, пристально глядя на него.

– Предположим, любил.

– Когда ты любил, были ли у тебя возвышенные мгновения?

– Этот тот же вопрос, но иначе сформулированный.

– В те мгновения ты приближался к Фейсни. Если бы ты мог еще более приблизиться, разве ты не сделал бы этого?

– Сделал бы, невзирая на последствия.

– Даже если бы тебе лично надеяться было не на что?

– Но я надеялся бы на ЭТО.

Лихолфей продолжал путь молча.

– Мужчина – это половина жизни, – вдруг резко заговорил он. – Женщина – вторая половина жизни, а фейн это вся жизнь. Более того, когда жизнь раскалывается на половинки, из нее выпадает нечто, что свойственно лишь целому. Между твоей любовью и моей нет никакого сравнения. Но если даже твою вялую кровь влечет к Фейсни, и ты не задумываешься о последствиях, то что тогда говорить обо МНЕ?

– Я не подвергаю сомнению истинность твоей страсти, – ответил Маскалл, – но очень жаль, что ты не видишь пути перенести ее в следующий мир.

Лихолфей криво усмехнулся, выражая бог весть какие чувства.

– Люди думают все, что взбредет им в голову, но фейны устроены так, что они видят мир только таким, какой он есть на самом деле.

На этом разговор окончился.

Солнце стояло высоко, они, похоже, приближались к началу ущелья. Его стены сдвинулись еще ближе, и они все время шагали в глубокой тени, за исключением тех мгновений, когда Бранчспелл оказывался у них прямо за спиной; но все равно чрезмерная жара действовала расслабляюще. Исчезли все признаки жизни. Прекрасный, фантастический пейзаж состоял из скал, каменистой почвы и валунов, загромождавших всю ширину прохода. Они состояли из белоснежного кристаллического известняка, густо испещренного яркими поблескивающими синими прожилками. Ручей больше не был зеленым, а стал бесцветным, хрустально-прозрачным. Он музыкально журчал и, в целом, выглядел необычайно романтично и привлекательно, но Лихолфей, похоже, чувствовал в нем что-то иное – его черты становились все более неподвижными и искаженными мукой.

Примерно через полчаса после того, как исчезли все другие формы жизни, еще одно растение-животное возникло из пустоты прямо перед ними. Оно было высотой с Маскалла и имело яркий, полный энергии вид, как и следовало существу, только что созданному Природой. Оно двинулось было вперед, но почти тут же беззвучно взорвалось. Не осталось ничего – все тело мгновенно исчезло, обратившись в тот же невидимый туман, из которого возникло.

– Это подтверждает твои слова, – заметил Маскалл, сильно побледнев.

– Да, – ответил Лихолфей, – теперь мы пришли в места, где жизнь яростна.

– Значит, раз ты прав в этом, я должен верить всему, что ты мне говорил.

Когда он произносил эти слова, они как раз поворачивали, следуя изгибам ущелья. Там, прямо перед ними возвышалась вертикальная скала высотой около трехсот футов из белого с прожилками камня. Это и было начало долины, и двигаться дальше они не могли.

– В ответ на мою мудрость, – сказал фейн, – ты теперь одолжишь мне свою удачу.

Они подошли к подножию скалы, и Маскалл задумчиво оглядел ее. На скалу можно было вскарабкаться, но подъем был бы труден. Ставший теперь совсем малюсеньким ручеек вытекал из отверстия в скале на высоте всего нескольких футов. Не слышалось ни единого звука, кроме его музыкального журчания. На дне ущелья лежала тень, но выше сияло солнце.

– Что ты от меня хочешь? – спросил Маскалл.

– Теперь все в твоих руках, у меня нет никаких предложений. Тут нам должна помочь твоя удача.

Маскалл еще некоторое время внимательно смотрел вверх.

– Нам лучше подождать, Лихолфей. Мне, видимо, придется лезть на вершину, но сейчас слишком жарко – а кроме того, я устал. Я посплю несколько часов, а потом посмотрим.

Лихолфей, казалось, был раздосадован, но спорить не стал.

17. КОРПАН

Маскалл проснулся, когда блодсомбр уже давно закончился. Лихолфей стоял рядом, глядя на него. Похоже, он вообще не ложился.

– Который час? – спросил Маскалл, садясь и протирая глаза.

– День проходит, – последовал неопределенный ответ.

Маскалл поднялся на ноги и взглянул на скалу.

– А теперь я собираюсь забраться ТУДА. Нет необходимости рисковать своей шеей нам обоим, так что ты подожди здесь, а если я что-нибудь найду на вершине, я тебя позову.

Фейн странно взглянул на него.

– Там наверху ничего нет, кроме голого склона. Я часто бывал там. Ты задумал что-то особенное?

– Горы часто вдохновляют меня. Садись и жди.

Сон восстановил силы Маскалла, он бросился на приступ и одним броском одолел первые двадцать футов. Далее скала стала отвесной, и подъем требовал большей осмотрительности и расчетливости. Было очень мало мест, дававших опору руке или ноге; ему приходилось задумываться над каждым шагом. С другой стороны, скала была прочной, а он не новичок в таком деле. Бранчспелл вовсю светил на стену, и она слепила Маскалла своей сверкающей белизной.

После многочисленных колебаний и остановок он приблизился к вершине. Он страдал от зноя, обильно лился пот, голова кружилась. Чтобы взобраться на край, он уцепился руками за два выступающих камня, одновременно карабкаясь между ними наверх. Левый камень, больший из двух, сдвинулся под тяжестью Маскалла и, большой темной тенью пролетев мимо его головы, увлекая за собой кучу мелких камней, с ужасающим грохотом рухнул у подножия обрыва. Маскалл, как мог, удержал равновесие, но лишь через несколько мгновений осмелился взглянуть вниз.

Сначала он не мог различить Лихолфея. Затем он заметил ноги и зад на высоте нескольких футов от дна. Он сообразил, что фейн сунул голову в какое-то отверстие и что-то там рассматривает, и стал ждать, пока тот появится вновь.

Фейн вылез, поднял взгляд на Маскалла и закричал своим похожим на звук рога голосом:

– Здесь вход!

– Я спускаюсь! – проревел Маскалл. – Жди меня!

Он спускался быстро – без особой осторожности, поскольку, как ему казалось, в этом открытии сказалась его «удача» – и через двадцать минут стоял возле фейна.

– Что случилось?

– Камень, который ты уронил, ударился о другой камень, прямо над родником, и выбил его с места. Смотри – теперь мы оба можем войти!

– Не суетись! – сказал Маскалл. – Это замечательная случайность, но у нас полно времени. Дай я гляну.

Он заглянул в отверстие, достаточно большое, чтобы высокий человек вошел, не сутулясь. По контрасту со светом дня снаружи там было темно, но все место наполнялось каким-то странным сиянием, и он мог видеть достаточно хорошо. Скалистый туннель шел прямо в недра горы, исчезая из виду. Ручей не тек по дну туннеля, как он ожидал, а бил ключом у самого входа.

– Ну, Лихолфей, особенно раздумывать не приходится, а? Все же обрати внимание, что твой поток тут покидает нас.

Повернувшись в ожидании ответа, он заметил, что его спутник дрожит с головы до ног.

– Эй, в чем дело?

Лихолфей прижал руку к сердцу.

– Поток покидает нас, но то, что делает этот поток тем, что он есть, остается с нами. Фейсни там.

– Но ты, конечно, не надеешься увидеть его лично? Почему ты дрожишь?

– Наверное, в конце концов, это будет для меня непосильно.

– Почему? Как это на тебя влияет?

Фейн взял его за плечо и, удерживая на расстоянии вытянутой руки, старался рассмотреть его своим нетвердым взглядом.

– Мысли Фейсни непонятны. Я обожаю его, ты обожаешь женщин, и все же он дарует тебе то, в чем отказывает мне.

– Что он мне дарует?

– Возможность увидеть его и остаться в живых. Я умру. Но это несущественно. Завтра мы оба будем мертвы.

Маскалл нетерпеливо высвободился.

– Может, твои ощущения и правильны в том, что касается тебя, но откуда ты знаешь, что умру я?

– В тебе пылает жизнь, – ответил Лихолфей, встряхивая головой. – Но, достигнув своего пика – возможно этой ночью, она быстро начнет спадать, и завтра ты умрешь. Что касается меня, если я войду в Трил, я не выйду обратно. Запах смерти доносится до меня из этой дыры.

– Ты говоришь, как будто испуган. Я не чувствую никакого запаха.

– Я не испуган, – спокойно сказал Лихолфей, он постепенно восстанавливал хладнокровие, – но когда проживешь так долго, как я, умереть это серьезное дело. Каждый год дает новые корни.

– Решай, что ты собираешься делать, – сказал Маскалл с оттенком презрения, – я отправляюсь сию минуту.

Фейн взглянул назад в ущелье странным долгим задумчивым взглядом и, не говоря ни единого слова, вошел в отверстие. Маскалл, почесывая голову, вплотную следовал за ним.

Едва они перешагнули через бьющий ключ, атмосфера изменилась. Не став затхлой или неприятной, она стала холодной, чистой и изысканной, но почему-то наводила на мысль о склепе. После первого же поворота туннеля дневной свет исчез, и Маскалл уже не мог сказать, откуда идет освещение. Должно быть, светился воздух, поскольку, хотя было светло, как на Земле в полнолуние, ни он, ни Лихолфей не отбрасывали тени. Другой особенностью этого света было то, что и стены туннеля и их собственные тела казались лишенными красок. Все было черно-белым, как лунный пейзаж. Это усиливало торжественное погребальное ощущение, создаваемое атмосферой.

Они шли минут десять, после туннель начал расширяться. Потолок ушел ввысь, а в ширину бок о бок могли бы пройти шестеро. Лихолфей слабел на глазах. Он брел медленно, с трудом, опустив голову.

Маскалл схватил его.

– Тебе нельзя идти дальше. Лучше я отведу тебя назад.

Фейн улыбнулся и покачнулся.

– Я умираю.

– Не говори так. Это лишь временное недомогание. Давай я отведу тебя обратно на свет.

– Нет, помоги мне идти вперед. Я хочу увидеть Фейсни.

– Больным нужно уступать, – сказал Маскалл. Взяв фейна на руки, он быстро прошел еще ярдов сто. И тут они вышли из туннеля и оказались лицом к лицу с миром, подобного которому Маскалл никогда не видел.

– Отпусти меня! – тихо произнес Лихолфей. – Тут я умру.

Маскалл подчинился и положил его плашмя на каменистую землю. Фейн с трудом приподнялся, опершись на руку, и быстро тускнеющими глазами смотрел на таинственный пейзаж.

Маскалл тоже смотрел и видел холмистую равнину, будто освещенную луной – но конечно, там не было луны и не было теней. В отдалении он различил бегущие ручьи. Возле них росли необычные деревья; корни их уходили в почву, но и ветки тоже были воздушными корнями без листьев. Других растений Маскалл не видел. Почва состояла из мягкого пористого камня, напоминавшего пемзу. Через одну-две мили в любом направлении свет переходил во мрак. Позади них в обе стороны тянулась огромная каменная стена; но она была не гладкой, а усеянной впадинами и выступами, как неровные морские утесы. Крыша этого огромного подземного мира находилась за пределами видимости. То тут, то там вверх уходила могучая, фантастически выветренная каменная колонна, без сомнения поддерживающая крышу. Красок не было – каждая деталь пейзажа была черной, белой или серой. Все зрелище казалось таким неподвижным, таким торжественным и строгим, что все чувства Маскалла стихли и его охватило абсолютное спокойствие.

Вдруг Лихолфей упал на спину. Маскалл стал на колени и беспомощно следил за последними трепетаниями его духа, угасавшего, как свеча в спертом воздухе. Наступила смерть… Маскалл закрыл ему глаза. Отвратительная ухмылка Кристалмена тут же застыла на мертвом лице фейна.

Маскалл еще стоял на коленях, как вдруг понял, что кто-то стоит рядом. Он быстро поднял взгляд и увидел человека, но встал не сразу.

– Еще один мертвый фейн, – сказал незнакомец печальным, монотонным голосом.

Маскалл встал.

Человек был невысок и коренаст, но сильно истощен. Никакой орган не портил его лоб. На вид он казался человеком средних лет с энергичными и довольно грубыми чертами – но у Маскалла сложилось впечатление, что честная трудовая жизнь каким-то образом облагородила их. Его красные глаза смотрели озадаченно, вероятно его мозг трудился над какой-то не имеющей решения проблемой. Безбородый человек с короткими волосами и высоким лбом был одет в черное одеяние без рукавов и держал в руке длинный посох. В целом от него исходила какая-то влекущая атмосфера чистоты и аскетизма.

Он продолжал бесстрастно говорить с Маскаллом и одновременно с задумчивым видом проводил рукой по щекам и подбородку.

– Они все находят путь сюда, чтобы умереть. Они приходят из Маттерплея. Там они доживают до неслыханного возраста. Частично из-за этого, частично из-за своего самопроизвольного возникновения они считают себя любимыми детьми Фейсни. Но когда они приходят сюда, чтобы отыскать его, они тут же умирают.

– Я думаю, что этот – последний из их рода. Но с кем я говорю?

– Я Корпан. Кто ты, откуда и что здесь делаешь?

– Меня зовут Маскалл. Дом мой на другом краю вселенной. Что касается того, что я тут делаю – я сопровождал Лихолфея, этого фейна, из Маттерплея.

– Но человек не сопровождает фейна из дружеских побуждений. Что тебе нужно в Триле?

– Значит, это и есть Трил?

– Да.

Маскалл молчал.

Корпан изучал его лицо грубым любопытным взглядом.

– Ты несведущ или просто скрытен, Маскалл?

– Я пришел сюда задавать вопросы, а не отвечать на них.

Неподвижность этого места угнетала. Ни дуновения ветерка, ни единого звука не слышалось в воздухе. Они разговаривали вполголоса, будто находились в храме.

– Так тебе нужно мое общество или нет? – спросил Корпан.

– Да, если ты сможешь подстроиться под меня – а я сейчас не склонен говорить о себе.

– Но ты по меньшей мере должен мне сказать, куда ты хочешь направиться.

– Я хочу увидеть то, что здесь стоит увидеть, а затем двинуться дальше, в Личсторм.

– Я могу тебя провести, если это все, что тебе нужно. Вперед, в путь.

– Сначала выполним свой долг и похороним мертвеца, если возможно.

– Обернись, – велел Корпан.

Маскалл быстро оглянулся. Тело Лихолфея исчезло.

– Что это значит – что случилось?

– Тело вернулось туда, откуда пришло. Здесь для него не было места, вот оно и исчезло. Похорон не потребуется.

– Значит, фейн был иллюзией?

– Ни в коей мере.

– Тогда быстро объясни, что произошло. Похоже, я схожу сума.

– В этом нет ничего недоступного для понимания, если только ты спокойно выслушаешь. Этот фейн принадлежал, телом и душой, наружному, видимому миру – принадлежал Фейсни. Этот подземный мир не мир Фейсни, а мир Тайра, и создания Фейсни не могут дышать его атмосферой. И поскольку это относится не только к телам целиком, но и к мельчайшим частицам тел, фейн распался в Ничто.

– Но ведь ты и я тоже принадлежим миру.

– Мы принадлежим всем трем мирам.

– Каким трем мирам – что ты имеешь в виду?

– Есть три мира, – сдержанно сказал Корпан. – Первый – мир Фейсни, второй – Эмфьюза, третий – Тайра.

– Но это просто терминология. В каком смысле это три разных мира?

Корпан потер лоб рукой.

– Все это мы можем обсудить по дороге. Стоять неподвижно для меня пытка.

Маскалл вновь посмотрел на то место, где лежало тело Лихолфея, весьма озадаченный необычным исчезновением. Он не мог оторваться от этого места, такого загадочного. Лишь когда Корпан окликнул его второй раз, он решился следовать за ним.

Они пошли от каменной стены прямо через освещенную воздухом равнину, направляясь к ближайшим деревьям. Мягкий свет, отсутствие теней, массивные серо-белые колонны, выраставшие из похожей на гагат земли, фантастические деревья, отсутствие неба, мертвая тишина, осознание того, что он находится под землей, – сочетание всего этого предрасполагало Маскалла к мистицизму, и он с некоторым нетерпением приготовился услышать объяснение Корпана по поводу этой страны и ее чудес. Он уже начал понимать, что реальность наружного мира и реальность этого мира это абсолютно разные вещи.

– В каком смысле это три разных мира? – повторил он свой прежний вопрос.

Корпан ударил концом посоха о землю.

– Прежде всего, Маскалл, почему ты спрашиваешь? Если это просто любопытство, скажи мне, потому что нам не следует играть с серьезными вещами.

– Нет, это не так, – медленно произнес Маскалл. – Я не просто стремлюсь к знанию. Мое путешествие не развлекательная прогулка.

– У тебя на совести кровь? – спросил Корпан, внимательно глядя на него.

Кровь бросилась в лицо Маскаллу, но в таком освещении оно от этого будто почернело.

– К сожалению, да, и немало.

Лицо собеседника сморщилось, но он ничего не сказал.

– Итак, ты видишь, – продолжал Маскалл с коротким смешком. – Я в наилучшем состоянии для выслушивания твоих указаний.

Корпан все молчал.

– За твоими преступлениями я вижу человека, – сказал он через несколько минут. – Поэтому и потому, что нам велено помогать друг другу, я не покину тебя сейчас, хотя я вовсе не собирался прогуливаться с убийцей… А теперь на твой вопрос… Все, что человек видит своими глазами, Маскалл, он видит в трех измерениях – длина, ширина, высота. Длина это существование, ширина – отношение, высота – чувство.

– Нечто в этом роде мне говорил Эртрид, музыкант, пришедший из Трила.

– Я его не знаю. Что он еще тебе говорил?

– Он развивал это применительно к музыке. Продолжай, извини, что я тебя перебил.

– Эти три вида восприятия и есть три мира. Существование это мир Фейсни, отношение – мир Эмфьюза, чувство – мир Тайра.

– Может, мы перейдем к реальным фактам? – нахмурившись, сказал Маскалл. – Я не больше, чем раньше, понимаю, что ты имеешь в виду под тремя мирами.

– Нет более реальных фактов, чем те, что я тебе даю. Первый мир это видимая, осязаемая Природа. Она была создана Фейсни из ничего, и поэтому мы называем ее Существованием.

– Это я понимаю.

– Второй мир это Любовь – под которой я не подразумеваю похоть. Без любви каждый в отдельности был бы целиком эгоистичен и не мог бы сознательно воздействовать на других. Без любви не было бы сочувствия – даже ненависть, ярость и месть были бы невозможны. Это все несовершенные и извращенные формы истинной любви. Таким образом, во взаимном проникновении с миром Природы Фейсни существует мир Любви, или Отношения Эмфьюза.

– Какие у тебя основания считать, что этот так называемый второй мир не содержится в первом?

– Они противоречат друг другу. Природный человек живет для себя; любящий живет для других.

– Может, и так. В этом немало мистики. Но продолжай – кто такой Тайр?

– Длина и ширина вместе, без высоты, образуют плоскость. Жизнь и любовь без чувства создают неглубокие, поверхностные натуры. Чувство это потребность людей тянуться к своему творцу.

– Ты имеешь в виду молитву и обряды.

– Я имею в виду близость с Тайром. Это чувство не найдешь ни в первом, ни во втором мире, значит, это третий мир. Точно так же как высота это линия между объектом и субъектом, чувство это линия между Тайром и человеком.

– Но кто он, сам Тайр?

– Тайр это потусторонний мир.

– Я все-таки не понимаю, – сказал Маскалл. – Ты веришь в трех разных богов, или это просто три взгляда на одного Бога?

– Есть три бога, потому что они взаимно антагонистичны. И все же они каким-то образом объединены.

Маскалл немного подумал.

– Как ты пришел к этим заключениям?

– Никакие иные в Триле невозможны, Маскалл.

– Почему в Триле – что тут особенного?

– Я вскоре покажу тебе.

Еще больше мили они шли в молчании, и Маскалл обдумывал сказанное. Когда они подошли к первым деревьям, росшим по берегам небольшой прозрачной речушки, Корпан остановился.

– Эта повязка на лбу тебе давно уже не нужна, – заметил он.

Маскалл снял ее и обнаружил, что лоб у него гладкий, без наростов, чего еще никогда не было со времени прибытия на Торманс.

– Как это получилось – и откуда ты это узнал?

– Это были органы Фейсни. Они исчезли точно так же, как тело фейна.

Маскалл продолжал тереть лоб.

– Без них я в большей степени чувствую себя человеком. Но почему это никак не подействовало на все остальное мое тело?

– Потому что его живая сущность содержит элемент Тайра.

– Зачем мы тут остановились?

Корпан отломил кончик одного из воздушных корней дерева и предложил Маскаллу.

– Съешь это.

– В пищу или для чего-то другого?

– Пища для тела и души.

Маскалл впился зубами в белый жесткий корень, потек белый сок. Он был безвкусным, но съев его, Маскалл ощутил изменение восприятия. Пейзаж, не изменив освещения или очертаний, стал заметно более суровым и впечатляющим. Взглянув на Корпана, Маскалл испытал благоговейный страх, но недоумение по-прежнему сохранялось в его глазах.

– Ты проводишь здесь все время, Корпан?

– Иногда я выхожу наверх, но нечасто.

– Что привязывает тебя к этому мрачному миру?

– Поиск Тайра.

– Значит, это еще поиск?

– Пойдем дальше.

Когда они возобновили свой путь по слабо освещенной, постепенно поднимающейся равнине, их беседа приобрела еще более серьезный характер, чем раньше.

– Хотя я родился не здесь, – продолжал Корпан, – я прожил тут двадцать пять лет, и все это время, я надеюсь, приближался к Тайру. Но тут есть одна особенность – первые шаги приносят больше плодов и более многообещающи, чем последующие. Чем дольше человек ищет Тайра, тем более тот, похоже, уклоняется от встречи. Сначала его чувствуешь и знаешь, иногда в виде фигуры, иногда в виде голоса, иногда в виде переполняющего чувства. Позднее все в душе сухо, темно и грубо. Тогда думаешь, что до Тайра миллион миль.

– Как ты это объясняешь?

– Может быть, чем все темнее, тем он ближе, Маскалл.

– Но это тебя тревожит?

– Дни мои проходят в муке.

– Тем не менее ты по-прежнему упорствуешь? Этот дневной мрак не может быть наивысшим состоянием?

– На мои вопросы ответят.

Наступило молчание.

– Что ты намереваешься мне показать? – спросил Маскалл.

– Скоро места станут более дикими. Я веду тебя к Трем Статуям, высеченным и воздвигнутым людьми более ранней расы. Там мы помолимся.

– А что потом?

– Если ты искренен, ты увидишь то, что забыть будет непросто.

Они шли слегка вверх по подобию котловины между двумя одинаковыми пологими возвышенностями. Теперь котловина углубилась, а холмы по обеим сторонам стали круче. Они находились в идущей вверх долине, и поскольку она поворачивала то в одну, то в другую сторону, местность была закрыта от их взора. Они подошли к маленькому роднику, бьющему из земли. Он давал начало тоненькому ручейку, отличавшемуся от всех остальных ручьев тем, что он тек ВВЕРХ по долине, а не ВНИЗ. Вскоре к нему присоединились другие маленькие ручейки, так что он превратился в приличных размеров ручей. Маскалл все смотрел на него и морщил лоб.

– Похоже, у природы тут другие законы?

– Ничто не может здесь существовать, что не является соединением этих трех миров.

– И все же вода куда-то течет.

– Я не могу это объяснить, но в ней три сущности.

– Разве нет такого понятия, как чистая материя Тайра?

– Тайр не может существовать без Эмфьюза, а Эмфьюз не может существовать без Фейсни.

Маскалл обдумывал это несколько минут.

– Так и должно быть, – сказал он наконец. – Без жизни не может быть любви, а без любви не может быть религиозного чувства.

Вершины холмов, образующих долину, вскоре достигли такой высоты, что в здешнем полусвете их нельзя было различить. Боковые склоны стали крутыми и неровными, а дно долины с каждым шагом становилось все уже. Не было видно ни единого живого организма. Все казалось неестественным и наводило на мысли о могиле. Маскалл сказал:

– Я чувствую себя так, будто я умер и иду по иному пути.

– Я по-прежнему не знаю, что ты тут делаешь, – ответил Корпан.

– Почему я должен делать из этого тайну? Я пришел, чтобы найти Суртура.

– Я слышал это имя, но при каких обстоятельствах?

– Ты забыл?

Корпан шел, вперив взгляд в землю, явно озабоченный.

– КТО этот Суртур?

Маскалл покачал головой и ничего не сказал. Вскоре после этого долина сузилась настолько, что два человека, касающиеся пальцами друг друга посреди нее, могли положить другие руки на каменные стены по бокам. Она угрожала закончиться тупиком, но как раз тогда, когда дорога казалась наименее обещающей, и они со всех сторон были заперты скалами, невидимый дотоле поворот неожиданно вывел их на открытое место. Они вышли через обычную расщелину в гряде скал.

Огромный естественный коридор проходил перпендикулярно пути, которым они пришли; оба конца через несколько сот ярдов скрывались во мраке. Прямо посреди этого коридора шла пропасть с отвесными краями; ширина ее менялась от тридцати до ста футов, а дна не было видно. По обеим сторонам пропасти, напротив друг друга, находились каменные площадки шириной около двадцати футов; они также шли в обоих направлениях, насколько мог видеть глаз. Маскалл и Корпан вышли на одну из этих площадок. Карниз напротив был на несколько футов выше, чем тот, на котором они стояли. Позади площадок шли высоченные неприступные скалы, верхушки которых разглядеть не было возможности.

Ручей, вместе с ними вышедший сквозь щель, продолжал течь прямо, но вместо того, чтобы водопадом низвергаться с края пропасти, он шел от края до края наподобие жидкого моста. Затем он исчезал в расщелине скалы на противоположной стороне.

Маскалла, однако, гораздо более, чем это неестественное явление, изумило отсутствие теней, которое здесь бросалось в глаза еще больше, чем на равнине. От этого все место выглядело призрачным.

Корпан, не задерживаясь, двинулся вдоль карниза налево. Примерно через милю пропасть расширилась до двухсот футов. На противоположном карнизе высились три большие скалы, напоминавшие трех великанов, недвижно стоящих бок обок на самом краю обрыва. Корпан и Маскалл подошли ближе, и тут Маскалл увидел, что это статуи. Каждая имела высоту футов тридцать, изготовлены они были крайне грубо. Они представляли собой обнаженных мужчин, но тела и конечности были вытесаны лишь намеком – внимание уделялось лишь лицам, да и те были изваяны лишь в общих чертах. Над ними, без сомнения, трудились первобытные скульпторы. Статуи стояли вертикально со сведенными коленями и свисавшими по бокам руками. Все три были абсолютно одинаковы.

Когда они оказались напротив, Корпан остановился.

– Это изображение твоих трех богов? – спросил Маскалл, напуганный этим зрелищем, несмотря на природную смелость.

– Не задавай вопросов, а преклони колени, – ответил Корпан.

Он опустился на колени, но Маскалл остался стоять.

Корпан закрыл глаза рукой и молча молился. Через несколько минут свет стал заметно слабее. Тут Маскалл тоже встал на колени, но продолжал смотреть.

Становилось все темнее и темнее, пока все не стало походить на абсолютную ночь. Больше не существовало зрения и звуков; Маскалл был наедине со своим духом.

Затем один из трех колоссов постепенно вновь стал виден. Но это была уже не статуя, а живое существо. Из черной пустоты возникла гигантская голова и грудь, освещенные мистическим розоватым свечением, наподобие горного пика, купающегося в свете восходящего солнца. Когда свет усилился, Маскалл увидел, что тело прозрачно, и сияние идет изнутри. Конечности призрака окутывал туман.

Вскоре черты лица выступили явственно. На Маскалла смотрел безбородый двадцатилетний юноша с красотой девушки и бесстрашием мужчины; он насмешливо, загадочно улыбался. Маскалла охватил незнакомый таинственный трепет, смесь боли и экстаза, как у человека, пробудившегося посреди зимы от глубокого сна и увидевшего мерцающие, мрачные, нежные краски восхода. Видение улыбалось, не двигаясь, и смотрело куда-то позади Маскалла. Маскалла охватила дрожь от восторга и многих других эмоций. Он смотрел, и его поэтическая чувствительность обретала такой нервный и неописуемый характер, что он более не мог ее выносить и расплакался. Когда он вновь поднял глаза, образ почти исчез, и еще через несколько мгновений погрузился в полный мрак.

Вскоре появилась вторая статуя. Она тоже трансформировала в живую фигуру, но Маскалл не мог различить деталей лица и тела из-за яркого света, исходившего от них. Этот свет, бывший вначале бледно-золотым, стал пылающим золотым огнем. Он осветил весь подземный пейзаж. Каменные карнизы, скалы, он сам с Корпаном, коленопреклоненные, две несветящиеся статуи – все предстало, как в свете солнечного дня, с черными, четко очерченными тенями. Свет нес с собой жар, но необычный жар. Маскалл не чувствовал какого-либо увеличения температуры, но ощущал, что его сердце плавится до женской мягкости. Его мужское высокомерие и самовлюбленность незаметно ушли прочь; его личность, казалось, исчезла. Но осталась не свобода духа или беззаботность, а страстное, почти дикое состояние сожаления и страдания. Он ощущал мучительное желание СЛУЖИТЬ. Оно происходило от жара статуи и не имело конкретного объекта. Он беспокойно огляделся и задержал взгляд на Корпане. Положив руку ему на плечо, Маскалл прервал его молитву.

– Ты должен знать, что я чувствую, Корпан.

Корпан мягко улыбнулся ему, но ничего не ответил.

– Мне теперь наплевать на мои дела. Чем я могу помочь тебе?

– Тем лучше для тебя, Маскалл, что ты так быстро откликнулся на невидимые миры.

Едва он закончил говорить, фигура начала исчезать, а свет гаснуть. Ощущения Маскалла медленно слабели, но, лишь оказавшись в полной темноте, он вновь мог владеть собой. Тут он устыдился своего мальчишеского порыва энтузиазма и с сожалением подумал, что в его характере, наверное, есть нечто ненормальное. Он поднялся на ноги.

Едва он встал, меньше чем в ярде от его уха раздался мужской голос. Он был немногим громче шепота, но Маскалл различил, что это не голос Корпана. Он слушал, не в силах удержаться от физической дрожи.

– Маскалл, ты умрешь, – сказал невидимый собеседник.

– Кто говорит?

– У тебя осталось лишь несколько часов жизни. Не трать понапрасну времени.

Маскалл не мог проронить ни слова.

– Ты презрел жизнь, – продолжал негромкий голос. – Ты что, действительно воображаешь, что этот могучий мир не имеет смысла, и что жизнь это шутка?

– Что я должен делать?

– Покайся в своих убийствах, не совершай новых, воздай должное…

Голос затих. Маскалл молча ждал, что он заговорит снова. Однако все было тихо, собеседник, похоже, удалился. Сверхъестественный ужас охватил Маскалла; он впал в какую-то каталепсию.

В это мгновение он увидел, что одна из статуй ГАСНЕТ, переходя от бледно-белого свечения во тьму. Раньше он не видел, как она светилась.

Еще через несколько минут вернулось обычное для этих мест освещение. Корпан встал и, встряхнув, вывел Маскалла из транса.

Маскалл огляделся вокруг, но не увидел никого третьего.

– Чья статуя была последней? – резко спросил он.

– Тайра.

– Ты слышал мой разговор?

– Я слышал твой голос, больше ничей.

– Мне только что предсказали смерть, так что я думаю, жить мне осталось недолго. Лихолфей пророчил то же самое.

Корпан покачал головой.

– Какую ценность имеет для тебя жизнь? – спросил он.

– Очень малую. Но все равно это страшно.

– Твоя смерть?

– Нет, это предупреждение.

Они замолчали. Ударила глубокая тишина. Казалось, никто из двоих не знал, что делать дальше или куда идти. Затем они оба услышали удары барабана. Они звучали медленно, решительно и впечатляюще, далеко и негромко, но на фоне тишины очень заметно. Казалось, они исходили из какой-то точки слева от того места, где они стояли, но на том же каменном карнизе. Сердце Маскалла быстро забилось.

– Что это может быть за звук? – спросил Корпан, вглядываясь в темноту.

– Это Суртур.

– Опять. Кто этот Суртур?

Маскалл вцепился в его руку, призывая к молчанию. Странное сияние появилось в воздухе там, откуда шел звук барабана. Оно усиливалось и постепенно охватило все вокруг. Все виделось теперь не в свете Тайра, а в этом новом свете. Он не отбрасывал теней.

Ноздри Корпана раздулись, осанка стала гордой.

– Что это за свет?

– Это свет Маспела.

Они оба непроизвольно взглянули на три статуи. В этом странном сиянии статуи изменились. На лице каждой фигуры появилась отвратительная и ужасная гримаса Кристалмена.

Корпан вскрикнул и закрыл глаза рукой.

– Что это может означать? – спросил он спустя минуту.

– Это должно означать, что жизнь порочна, и ее творец тоже, неважно, одна личность или три.

Корпан взглянул снова, как человек, пытающийся привыкнуть к ослепительному свету.

– Как можно в это поверить?

– Ты должен, – ответил Маскалл. – Ты всегда служил наивысшему и должен продолжать поступать так. Просто оказалось, что Тайр не является наивысшим.

В лицо Корпана бросилась какая-то грубая злость.

– Жизнь явно ложна – я всю жизнь искал Тайра, а теперь нашел – вот это.

– Тебе не в чем себя упрекнуть. У Кристалмена была вечность, чтобы совершенствоваться в хитрости, неудивительно, что человек даже с самыми лучшими намерениями не может видеть правильно. Что ты решил делать?

– Звук барабана, похоже, удаляется. Ты пойдешь за ним, Маскалл?

– Да.

– Но куда он нас приведет?

– Возможно, совсем выведет из Трила.

– Он звучит для меня реальнее реальности, – сказал Корпан. – Скажи, кто такой Суртур?

– Говорят, мир Суртура, или Маспел, это оригинал, искаженной копией которого является этот мир. Кристалмен это жизнь, а Суртур это нечто иное, чем жизнь.

– Откуда ты это знаешь?

– Это каким-то образом открылось разом – из вдохновения, из опыта, из разговоров с мудрыми людьми твоей планеты. С каждым часом это становится для меня все более истинным и принимает более определенную форму.

Корпан повернулся к трем Статуям с суровым, энергичным выражением, пронизанным решимостью.

– Я верю тебе, Маскалл. Не требуется лучших доказательств, чем ЭТО. Тайр не наивысший; в определенном смысле он даже НАИНИЗШИЙ. Ничто, кроме насквозь фальшивого и низкого, не могло унизиться до такой лжи… Я иду с тобой – но не вздумай предать меня. Эти знаки могли быть для тебя, а вовсе не для меня, и если ты меня бросишь…

– Я ничего не обещаю и не прошу тебя идти со мной. Если ты предпочитаешь остаться в своем маленьком мире или если у тебя есть сомнения, тебе лучше не ходить.

– Не говори так. Я никогда не забуду услуги, которую ты мне оказал… Давай поторопимся, а то потеряем звук.

Корпан тронулся вперед более решительно, чем Маскалл. Они быстро шли в направлении ударов. Более двух миль тропа шла вдоль карниза, не меняя уровня. Таинственное сияние постепенно исчезло и сменилось обычным светом Трила. Ритмические удары продолжались, но очень далеко впереди – сократить расстояние не удавалось.

– Что ты за человек? – вдруг выпалил Корпан.

– В каком смысле?

– Как ты оказался в таких отношениях с Невидимым? Почему со мной не было ничего подобного до встречи с тобой, несмотря на мои бесконечные молитвы и жертвы. В чем ты превосходишь меня?

– Слышать голоса, наверное, не профессия, – ответил Маскалл. – У меня простой и праздный ум – может быть поэтому я иногда слышу вещи, которые до сих пор слышать не удавалось.

Корпан помрачнел и замолчал; и тут Маскалл понял, насколько тот горд.

Вскоре карниз начал подниматься. Они находились намного выше площадки на противоположной стороне пропасти. Затем дорога резко свернула вправо, и они прошли над бездной и другим карнизом, как по мосту, идущему на вершину противоположных скал. Тут же перед ними предстала новая гряда. Они шли за барабаном вдоль подножия этих гор, но когда они проходили мимо отверстия большой пещеры, звук донесся из ее глубин, и они направили свои шаги внутрь.

– Она ведет в наружный мир, – заметил Корпан. – Я иногда ходил туда этим проходом.

– Значит, без сомнения, нас ведут именно туда. Признаюсь, я не огорчусь, если снова увижу солнечный свет.

– У тебя еще есть время думать о солнце? – с жесткой улыбкой спросил Корпан.

– Я люблю солнце, и во мне, пожалуй, совсем нет духа фанатика.

– И все же, несмотря на это, ты можешь попасть ТУДА раньше меня.

– Не надо язвить, – сказал Маскалл. – Скажу тебе еще одну вещь. В Маспел нельзя попасть по своей воле по той простой причине, что Маспел не имеет отношения к воле. Воля принадлежит этому миру.

– Тогда для чего твое путешествие?

– Одно дело идти к цели и медлить по дороге, и совсем другое – бежать туда со всех ног.

– Возможно, меня не так просто обмануть, как ты думаешь, – сказал Корпан, вновь улыбнувшись.

Свет в пещере сохранялся. Тропа сузилась и круто пошла вверх. Затем угол достиг градусов сорока пяти, и им пришлось карабкаться. Туннель стал таким узким, что Маскаллу припомнились страшные сны детства.

Вскоре появился дневной свет. Они поспешили закончить последнюю часть пути. Маскалл первым выскочил в красочный мир, весь в грязи и крови от бесчисленных царапин, и стоял, моргая, на склоне холма, купаясь в лучах яркого предвечернего солнца. Корпан шел за ним по пятам. Ему пришлось на несколько минут прикрыть глаза руками, настолько непривычен он был к слепящим лучам Бранчспелла.

– Удары барабана прекратились! – вдруг воскликнул он.

– Нельзя же ждать, что музыка будет играть все время, – сухо ответил Маскалл. – Это было бы слишком большой роскошью.

– Но теперь у нас нет ориентира. Мы не в лучшем положении, чем раньше.

– Ну, Торманс велик. Но у меня есть непреложное правило. Раз я пришел с юга, я всегда иду строго на север.

– Это приведет нас в Личсторм.

Маскалл внимательно смотрел на фантастически нагроможденные камни повсюду вокруг.

– Я видел эти камни из Маттерплея. Горы кажутся сейчас такими же далекими, как и тогда, а до конца дня не так уж много времени осталось. Как далеко отсюда до Личсторма?

Корпан посмотрел на отдаленную гряду.

– Не знаю, но если не произойдет чуда, этой ночью мы туда не попадем.

– У меня есть чувство, – сказал Маскалл, – что мы не только попадем туда этой ночью, но и что эта ночь будет самой важной в моей жизни.

И он с видом покорности судьбе уселся отдыхать.

18. ХОНТ

Пока Маскалл сидел, Корпан беспокойно расхаживал туда-сюда, размахивая руками. Свой посох он потерял. Лицо его пылало сдерживаемым нетерпением, подчеркивавшим природную грубость его черт. Наконец он резко остановился перед Маскаллом и взглянул на него.

– Что ты намереваешься делать?

Маскалл поднял глаза и лениво махнул рукой в сторону далеких гор.

– Раз мы не можем идти, нужно ждать.

– Чего?

– Не знаю… Однако, что это? Те пики изменили цвет с красного на зеленый.

– Да, в том направлении дует лич-ветер.

– Лич-ветер?

– Это атмосфера Личсторма. Она всегда держится у гор, но когда ветер дует с севера, она достигает даже Трила.

– Значит, это что-то вроде тумана?

– Очень своеобразного, поскольку говорят, что она возбуждает сексуальные страсти.

– Значит, нам предстоит заняться любовью, – засмеялся Маскалл.

– Возможно, тебе это не покажется таким радостным, – немного угрюмо ответил Корпан.

– Но скажи мне, эти пики – как они сохраняют равновесие?

Корпан посмотрел на далекие свисающие вершины, быстро погружавшиеся во тьму.

– Страсть удерживает их от падения.

Маскалл вновь засмеялся, он ощущал странное душевное беспокойство.

– Что, любовь камня к камню?

– Это смешно, но это так.

– Вскоре мы взглянем на них поближе. За этими горами находится Бейри, не так ли?

– Да.

– А дальше Океан. Но как называется этот океан?

– Это говорят лишь тем, кто умирает возле него.

– Неужто этот секрет столь драгоценен, Корпан?

Бранчспелл на западе приближался к горизонту, оставалось еще больше двух дневных часов. Окружающий воздух подернулся дымкой, но она не была ни серой, ни прохладной. Личстормская гряда теперь казалась лишь размытым пятном на фоне неба. Воздух был наполнен электричеством и покалывал. Маскалл ощутил какое-то эмоциональное возбуждение, казалось, что самая мелкая внешняя причина могла бы заставить потерять самообладание. Корпан стоял молча, стиснув зубы. Маскалл продолжал смотреть на высокую груду камней неподалеку.

– Мне она кажется неплохой наблюдательной вышкой. Может, мы что-нибудь увидим с вершины.

Не дожидаясь мнения спутника, он начал карабкаться наверх и через несколько минут стоял на вершине. Корпан присоединился к нему.

С этой точки они видели всю местность, спускающуюся к морю, которое казалось лишь проблеском далекой сверкающей воды. Однако, не задерживаясь на всем этом, взгляд Маскалла сразу остановился на небольшом предмете, имеющем форму лодки и находящемся милях в двух, который висел в воздухе всего в нескольких футах над водой и быстро двигался в их сторону.

– Что это по-твоему? – спросил он изумленно. Корпан покачал головой и ничего не сказал.

За две минуты летающий объект, чем бы он ни был, сократил расстояние между ними наполовину. Он все более и более походил на лодку, но полет его был не плавным, а неустойчивым; его нос постоянно дергался вверх-вниз и влево-вправо. Теперь Маскалл различил человека, сидящего на корме, и что-то похожее на большого мертвого зверя, лежащее посредине. Когда воздушное судно приблизилось, он увидел под ним густой сильный туман и такой же туман позади, но перед судном все было ясно.

– Это должно быть то, чего мы ждем, Корпан. Но что же его держит?

Он задумчиво погладил бороду, а затем, боясь, что их не заметили, встал на самый высокий камень, громко заорал и яростно замахал рукой. Летающая лодка, находившаяся всего в нескольких сотнях ярдах, слегка изменила курс и направлялась теперь к ним, не оставляя сомнений, что рулевой заметил их присутствие.

Лодка замедлила ход, пока скорость не упала до скорости пешехода, но неравномерность движения сохранилась. Форма ее была довольно странной. При длине футов в двадцать ее прямые борта сужались от плоского носа шириной четыре фута к заостренной корме. Плоское дно находилось не более чем в десяти футах над землей. Палубы лодка не имела, рулевой был в ней единственным живым существом; второй предмет, замеченный ими, действительно оказался тушей какого-то животного размером с большую овцу. Синий туман, тянувшийся за лодкой, похоже, исходил из сверкающей точки на конце короткого вертикального шеста, закрепленного на корме. Когда судно оказалось в нескольких футах от них, и они с изумлением смотрели на него сверху, человек убрал этот шест и накрыл ярко сияющий кончик колпачком. Тут же поступательное движение прекратилось, и лодка начала дрейфовать туда-сюда, но по-прежнему висела в воздухе, и туман под ней сохранялся. Наконец широкий борт мягко коснулся груды камней, на которой они стояли. Кормчий выпрыгнул на берег и стал взбираться наверх к ним.

Маскалл протянул ему руку, чтобы помочь, но он презрительно отказался. Это был молодой человек среднего роста, одетый в облегающую одежду из меха. Руки и ноги его ничем особенным не отличались, но туловище было непропорционально длинным, а такой широкой груди Маскаллу еще не приходилось видеть. На Маскалла смотрело безбородое уродливое лицо с заостренными чертами, торчащими зубами и язвительным, ухмыляющимся выражением. Глаза и брови наискось поднимались кверху. На лбу находился какой-то орган, выглядевший изувеченным – просто отвратительный обрубок плоти. Волосы были короткими и редкими. Цвет кожи Маскалл не мог бы назвать, но похоже, он так же относился к джейловому, как зеленый к красному.

Забравшись наверх, незнакомец минуту-другую изучал двух спутников сквозь полуприкрытые веки, все время вызывающе улыбаясь. Маскалл горел желанием поговорить с ним, но не хотел начинать разговор первым.

Корпан стоял чуть позади с угрюмым видом.

– Что вы за люди? – спросил наконец воздухоплаватель очень громким голосом, чрезвычайно неприятного тембра. Маскаллу показалось, будто большой объем воздуха пытается вырваться через узкое отверстие.

– Я Маскалл, мой друг – Корпан. Он из Трила, а откуда я – не спрашивай.

– Я Хонт с Сарклэша.

– Где это?

– Полчаса назад я мог бы вам показать, но теперь слишком темно. Это гора в Личсторме.

– Ты сейчас возвращаешься туда?

– Да.

– И долго туда добираться в этой лодке?

– Два-три часа.

– Она вместит и нас тоже?

– Что, вы тоже направляетесь в Личсторм? Что вам там может быть нужно?

– Посмотреть достопримечательности, – ответил Маскалл с насмешливым огоньком. – Но прежде всего, пообедать. У меня и крошки во рту не было за весь день. Ты, похоже, охотился, так что недостатка в пище у нас не будет.

Хонт насмешливо глядел на него.

– У тебя, несомненно, нет недостатка в наглости. Однако я сам такой, и мне такие нравятся. А твой друг, наверно, скорее умрет от голода, чем попросит еды у незнакомца. Мне он напоминает испуганную жабу, вытащенную из темной норы.

Маскалл взял Корпана за руку, призывая того хранить молчание.

– Где ты охотился, Хонт?

– В Маттерплее. Ужасно не везло – заколол одну степную лошадь, вон она лежит.

– Как живут в Личсторме?

– Там есть мужчины и женщины, но муже-женщин, вроде тебя, там нет.

– Кого ты называешь муже-женщинами?

– Людей смешанного пола, наподобие тебя. В Личсторме пол людей чист.

– Я всегда считал себя мужчиной.

– Очень может быть, но это легко проверить, ты ненавидишь женщин и боишься их?

– Нет, а ты?

Хонт улыбнулся, показывая зубы.

– В Личсторме все иначе… Значит, хочешь посмотреть достопримечательности?

– Признаюсь, мне было бы любопытно взглянуть, например, на ваших женщин, после того, что ты сказал.

– Тогда я представлю тебя Салленбод.

Сделав это замечание, он мгновение помолчал, а затем вдруг громко рассмеялся басом, так что грудь его затряслась.

– Давай посмеемся вместе, – сказал Маскалл.

– О, ты поймешь это потом.

– Если ты сыграешь со мной шутку, я церемониться не буду.

Хонт вновь засмеялся.

– Не собираюсь шутить. Салленбод будет мне глубоко признательна. Если я и не посещаю ее сам так часто, как ей хотелось бы, я всегда рад услужить ей иным образом… Ну что ж, ты прокатишься на лодке.

Маскалл в сомнении потер нос.

– Если в твоей стране люди разного пола ненавидят друг друга, то это из-за того, что страсть слабее или сильнее?

– В других частях света страсть мягкая, а в Личсторме страсть жесткая.

– Что ты называешь жесткой страстью?

– Когда мужчин и женщин влечет боль, а не удовольствие.

– Я намерен понять это прежде, чем умру.

– Да, – ответил Хонт с насмешливым видом, – было бы обидно упустить шанс, раз уж ты направляешься в Личсторм.

Теперь настала очередь Корпана взять Маскалла за руку.

– Это путешествие плохо кончится.

– Почему?

– Не так давно твоей целью был Маспел, а теперь женщины.

– Отстань от меня, – сказал Маскалл. – Нужно отпустить поводья удачи. Что привело сюда эту лодку?

– Что это за болтовня о Маспеле? – резко спросил Хонт. Корпан грубо схватил его за плечо и заглянул в глаза.

– Что ты знаешь?

– Немного, но, возможно, кое-что. Спроси меня за ужином. А теперь пора в путь. Управлять судном в горах ночью – недетские игрушки, позвольте вам сказать.

– Я не забуду, – сказал Корпан. Маскалл взглянул вниз на лодку.

– Нам можно садиться?

– Аккуратно, мой друг. Это всего лишь плетеные ветви и шкура.

– Для начала ты мог бы просветить меня, как тебе удалось освободиться от закона тяготения.

Хонт саркастически улыбнулся.

– Слушай же секрет, Маскалл. Все законы – женские. Истинный мужчина вне закона – за пределами закона.

– Я не понимаю.

– Огромная масса земли постоянно испускает женские частицы, а мужские частицы камней и живых организмов столь же постоянно пытаются их достичь. Это и есть тяготение.

– Как ты тогда обходишься со своей лодкой?

– Все дело в двух моих мужских камнях. Тот, что под лодкой, не дает ей упасть на землю, тот, что на корме, защищает ее от твердых предметов позади. Единственная часть лодки притягиваемая какой-либо частью земли, это нос, поскольку это единственное место, на которое не падает свет мужских камней. Вот лодка и движется в этом направлении.

– А что это за чудные мужские камни?

– Это действительно мужские камни. В них нет ничего женского; они постоянно испускают мужские искры. Эти искры истребляют все женские частицы, поднимающиеся с земли. А раз не остается женских частиц, которые притягивали бы мужские части лодки, то в этом направлении ни малейшего тяготения и нет.

Маскалл с минуту размышлял.

– Похоже, ты очень ловкий, умелый парень, Хонт, ты охотишься, строишь лодки, силен в науках… Но солнце садится, нам пора трогаться.

– Тогда спускайся первым и сдвинь эту тушу вперед, ты и твой друг сможете усесться посредине.

Маскалл мигом слез вниз и спрыгнул в лодку; тут его ожидал сюрприз. Едва он встал на хлипкое дно, еще держась за скалу, как не только полностью лишился своего веса, будто поплыв в какой-то плотной среде, похожей на соленую воду, но и скала, на которую он опирался, потянула его к себе словно слабым потоком электричества, и он смог лишь с трудом оторвать руки.

После первого потрясения он спокойно принял новый порядок вещей и начал двигать тушу. Поскольку веса в лодке не было, это удалось ему без особых усилий. Затем спустился Корпан. Поразительная физическая перемена не смогла нарушить его неизменное хладнокровие, основывавшееся на моральных идеях. Хонт залез последним; схватив шест с мужским камнем на конце, он снял колпачок и принялся устанавливать шест на корме. Тут Маскалл впервые увидел вблизи загадочный свет, который, действуя наперекор силам Природы, косвенным образом выполнял роль не только подъемной, но и движущей силы. В последних красноватых отблесках огромного солнца его лучи терялись, и он выглядел немногим более впечатляюще, чем чрезвычайно яркий сверкающий бело-голубой драгоценный камень, но его мощь можно было оценить по заметному цветному туману, который он выбрасывал на много ярдов вокруг.

Управление осуществлялось с помощью заслонки, привязанной веревкой на конце шеста. Ею можно было манипулировать, прикрывая по желанию любую часть лучей мужского камня, или все лучи, или не закрывая ничего. Едва шест был поднят, воздушное судно тихо отделилось от камня, притягивавшего его, и медленно двинулось по направлению к горам. Бранчспелл опустился за горизонт. Густеющий туман окутывал все вокруг в радиусе нескольких миль. Воздух становился прохладным и свежим.

Вскоре каменные массивы на огромной, поднимающейся равнине исчезли. Хонт совсем убрал заслонку, и лодка набрала полный ход.

– Ты говоришь, что управлять судном ночью в горах трудно, – воскликнул Маскалл. – Я подумал бы, что это невозможно.

Хонт проворчал:

– Приходится идти на риск и считать, что повезло, если отделаешься всего лишь трещиной в черепе. Но одно скажу наверняка – если ты будешь продолжать отвлекать меня своей болтовней, мы и до гор не доберемся.

Маскалл замолк.

Сумерки сгущались; темнело. Смотреть было не на что, но ощущений хватало. Движение лодки, происходившее благодаря бесконечной схватке между мужскими камнями и силой тяготения, напоминало движение маленького судна в бурном море. Оба пассажира чувствовали себя плохо. Хонт со своего места на корме насмешливо смотрел на них одним глазом. Тьма надвигалась очень быстро..

Спустя примерно полтора часа после начала плавания они достигли предгорий Личсторма и начали подниматься вверх. Свет дня совсем угас, однако под ними по обе стороны и позади местность на значительное расстояние освещалась ставшими теперь яркими синими лучами двух мужских камней. Впереди, куда эти лучи не попадали, Хонт ориентировался по естественному свечению камней, травы и деревьев. Они слегка фосфоресцировали; растительность светилась сильнее, чем почва.

Не светила луна, не было видно звезд, поэтому Маскалл заключил что в верхних слоях атмосферы стоял плотный туман. Раз или два по ощущению удушья ему казалось, что они вошли в полосу тумана, но это был странный туман, так как он усиливал яркость любого света впереди. Когда это происходило, Маскалла охватывало чувство кошмара; он испытывал мимолетный беспричинный страх и ужас.

Теперь они двигались высоко над долиной, отделявшей предгорья от самих гор. Лодка начала подъем на много тысяч футов, и поскольку скалы приблизились, Хонту приходилось тщательно управлять кормовым светом, чтобы не столкнуться с ними. Не без восхищения Маскалл следил за точностью его движений. Прошло немало времени. Стало намного холоднее; подул сырой сквозняк. Туман начал оседать на людях чем-то вроде снега. Маскалла по-прежнему от ужаса прошибал пот, не из-за опасности, которой они подвергались, а из-за облачной пелены, по-прежнему окутывавшей их.

Они прошли первую линию утесов. Все еще поднимаясь, но на этот раз двигаясь и вперед, что было видно по испарениям, сквозь которые они проходили, освещенным мужскими камнями, они вскоре потеряли землю из вида. Вдруг абсолютно неожиданно выглянула луна. Видно было, как наверху ползут густые массы тумана, во многих местах разорванные просветами, в одном из которых сиял Тиргельд. Слева под ними на несколько мгновений показался гигантский, сверкающий зеленым льдом пик и вновь скрылся. Весь остальной мир был укрыт туманом. Луна вновь исчезла. Маскалл увидел вполне достаточно, чтобы пожелать конца этого воздушного путешествия.

Вскоре свет мужских камней высветил поверхность новой скалы, огромную, неровную, отвесную. Вверх, вниз, в стороны, она, насколько видел взгляд, скрывалась в ночи. Некоторое время они двигались вдоль нее, затем увидели выступавшую скалистую площадку квадратной формы, каждая сторона которой имела в длину около дюжины футов. Ее покрывал зеленый снег глубиной в несколько дюймов. Сразу за ней в скале виднелась темная щель, похожая на вход в пещеру.

Хонт умело приземлил лодку на эту площадку. Встав, он вытащил шест с килевым камнем, а другой опустил; затем снял оба мужских камня, продолжая держать их в руке. Яркие искрящиеся бело-голубые лучи высветили на его лице выражение огромного облегчения. Он был довольно мрачен.

– Мы входим? – осведомился Маскалл.

– Да. Я живу здесь.

– Благодарю за успешное окончание опасного путешествия.

– Да, это рискованное дело.

Кориан спрыгнул на площадку. Он глупо улыбался.

– Никакой опасности не было, ибо нам судьбой уготовано иное. А ты всего лишь паромщик, Хонт.

– Это как? – спросил Хонт с очень неприятным смехом. – Я думал, что везу людей, а не богов.

– Где мы? – спросил Маскалл, вылезая, но Хонт на минуту задержался в лодке.

– Это Сарклэш – вторая по высоте гора в этих местах.

– А какая первая?

– Эдидж. Между Сарклэшем и Эдиджем идет длинный хребет – местами очень труднопроходимый. Примерно посреди хребта, в самой низкой точке, находится вершина Маонстэбского Перевала, который ведет в Бейри. Теперь ты знаешь, в общих чертах, наши места.

– Эта женщина, Салленбод, живет недалеко отсюда?

– Достаточно близко, – усмехнулся Хонт.

Он выскочил из лодки и, бесцеремонно расталкивая остальных, прошел прямо в пещеру. Маскалл двинулся за ним, следом Корпан. Несколько каменных ступеней вели ко входу, завешенному шкурой какого-то огромного зверя. Их хозяин вошел внутрь, не потрудившись придержать для них шкуру. Маскалл не сказал ничего, а схватил шкуру и рывком сдернул ее с креплений на землю. Хонт глянул на шкуру, затем с неприятной улыбкой тяжело посмотрел на Маскалла, но ничего не сказал.

Место, где они очутились, представляло собой большую продолговатую пещеру, стены, пол и потолок которой образовывал естественный камень. В пещере было два входа: тот, которым они вошли и другой, поменьше, прямо напротив. Пещера была холодной и мрачной; сырой сквозняк шел из двери в дверь. Множество шкур диких зверей лежали, разбросанные на земле. Несколько больших кусков вяленого мяса висели на веревке вдоль стены, в углу покоились несколько раздувавшихся винных мехов. Повсюду валялись бивни, рога и кости. У стены стояли два охотничьих дротика с прекрасными хрустальными наконечниками.

Хонт положил оба мужских камня на землю возле дальней двери; их свет освещал всю пещеру. Затем он подошел к мясу и, схватив большой кусок, принялся жадно его грызть.

– Мы приглашены на этот пир? – спросил Маскалл. Хонт, не прекращая жевать, показал на висящее мясо и на меха.

– Где чаша? – осведомился Маскалл, поднимая один из мехов.

Хонт указал на глиняную чашку, лежащую на полу. Маскалл поднял ее, развязал горлышко меха и, держа его под мышкой, наполнил чашку. Попробовав напиток, он обнаружил, что это чистый спирт. Он залпом выпил и сразу почувствовал себя много лучше.

Вторую порцию он предложил Корпану. Тот отпил глоток и, не говоря ни слова, протянул чашку обратно. Пока они были в пещере, он больше не пил. Маскалл осушил чашку и отбросил всякую осторожность.

Подойдя к веревке с мясом, он стянул вниз два больших куска и уселся на кучу шкур, чтобы вволю поесть. Мясо было жестким и грубым, но ничего вкуснее он в жизни не пробовал. Вкус был ему незнаком, что было неудивительно в этом мире странных зверей. Трапеза протекала в молчании. Корпан ел умеренно, стоя, а затем улегся на кучу меха. Его смелый взгляд следил за всеми движениями двух других. Хонт пока еще не пил. Наконец Маскалл покончил со своей трапезой. Он осушил еще одну чашку, удовлетворенно вздохнул и приготовился к разговору.

– А теперь расскажи поподробнее о ваших женщинах, Хонт.

Хонт принес еще один мех и вторую чашку. Он зубами сорвал завязку, налил и выпил две чашки одну за другой. Затем он сел, скрестив ноги, и повернулся к Маскаллу.

– Ну?

– Значит, с ними не стоит иметь дела?

– Они смертельны.

– Смертельны? Каким образом они могут быть смертельны?

– Узнаешь. Я наблюдал за тобой в лодке, Маскалл. Были неприятные ощущения, а?

– Я этого не скрываю. Временами мне казалось, будто я борюсь с кошмаром. В чем причина?

– Женская атмосфера Личсторма. Сексуальная страсть.

– У меня не было страсти.

– Это и БЫЛА страсть – первая стадия. Природа побуждает твоих людей к браку, а нам доставляет мучения. Подожди, пока не попадешь наружу. Эти ощущения вернутся – только в десять раз хуже. Спиртное, что ты выпил, позаботится об этом… И чем, ты думаешь, все это кончится?

– Если бы я знал, я не задавал бы вопросов.

Хонт громко расхохотался.

– Салленбод.

– Ты имеешь в виду, что это кончится тем, что я буду искать Салленбод?

– Но что из этого выйдет, Маскалл? Что она тебе даст? Сладкую, лишающую чувств, белорукую женскую негу?

Маскалл спокойно выпил еще одну чашку.

– А почему она должна давать все это первому встречному?

– Ну, на самом деле у нее этого нет, и она этого не даст. Нет, вот что она даст тебе, и что ты от нее примешь, поскольку не сможешь удержаться – страдание, безумие, может быть смерть.

– Может, в том, что ты говоришь, и есть смысл, но для меня это звучит как бред. Почему я должен принимать безумие смерти?

– Потому что тебя заставит твоя страсть.

– А как насчет тебя? – спросил Маскалл, покусывая ногти.

– О, у меня есть мои мужские камни. Я невосприимчив.

– Это все, что мешает тебе быть таким же, как другие?

– Да, но не вздумай выкинуть какую-нибудь шутку, Маскалл.

Маскалл продолжал спокойно пить и некоторое время молчал.

– Значит, мужчины и женщины здесь враждебны друг другу, а любовь неизвестна? – продолжил он наконец.

– Это волшебное слово… Должен ли я рассказывать тебе, Маскалл, что такое любовь? Любовь между мужчиной и женщиной невозможна. Когда Маскалл любит женщину, это ее любят женские предки Маскалла. Но здесь, в этой стране, мужчины являются чистыми мужчинами. Они не взяли от женщин ничего.

– А откуда берутся мужские камни?

– О, это не аномалия. Где-то должны быть целые залежи этого добра. Это все, что не дает миру быть чисто женским. Он стал бы одной большой густой сладкой массой, без всяких индивидуальных форм.

– И все же, та же самая сладость приносит мужчинам мучения?

– Жизнь абсолютного мужчины жестока. Избыток жизни для тела. Что это еще, если не мука?

Вдруг Корпан сел и обратился к Хонту:

– Хочу напомнить свое обещание рассказать о Маспеле.

Хонт взглянул на него со злобной улыбкой.

– Ха! Подземный человек ожил.

– Да, расскажи, – небрежно вставил Маскалл.

Хонт выпил и слегка рассмеялся.

– Хорошо, эта история коротка и вряд ли достойна упоминания, но раз вы интересуетесь… Пять лет назад сюда пришел незнакомец, расспрашивающий о свете Маспела. Его звали Лодд. Он пришел с востока. Одним ясным летним утром он встретил меня, возле этой самой пещеры. Если вы попросите меня описать его – второго такого человека я не могу себе вообразить. Он выглядел таким гордым, благородным, недосягаемым, что я почувствовал, как грязна моя кровь по сравнению с ним. Вы можете догадаться, что я не к каждому испытываю такие чувства. Теперь, когда я его вспоминаю, я понимаю, что он был не столько выше меня, сколько ИНЫМ. Я был так потрясен, что встал и разговаривал с ним стоя. Он спросил, в какой стороне гора Эдидж, и продолжал: «Говорят, там иногда виден свет Маспела. Что ты знаешь об этом?» Я сказал ему правду – что я ничего об этом не знаю, и тогда он продолжал: «Ладно, я иду на Эдидж. И скажи тем, кто придет за мной с той же целью, что им следует сделать то же. Вот и весь разговор. Он пустился в путь, а я с тех пор его не видел и ничего о нем не слышал.

– И ты не пошел за ним из любопытства?

– Нет, потому что едва он повернулся спиной, весь мой интерес к этому человеку почему-то пропал.

– Возможно потому, что он был для тебя бесполезен.

Корпан взглянул на Маскалла.

– Дорога для нас намечена.

– Похоже на то, – безразлично сказал Маскалл. Некоторое время разговор не клеился. Тишина казалась Маскаллу гнетущей, он начал ощущать беспокойство.

– Как ты называешь цвет своей кожи, Хонт, какой я ее видел при дневном свете? Он показался мне странным.

– Долмовый, – сказал Хонт.

– Смесь ульфирового и синего, – объяснил Корпан.

– Теперь буду знать. Эти цвета озадачивают чужеземца.

– А какие цвета есть в вашем мире? – спросил Корпан.

– Первичных всего три, а здесь у вас, похоже, их пять, хотя не могу представить, почему так получается.

– Здесь два набора первичных цветов, – сказал Корпан, – но поскольку один из цветов – синий – одинаков в обоих наборах, всего имеется пять первичных цветов.

– Почему два набора?

– Создаются двумя солнцами. Бранчспелл создает синий, желтый и красный. Альпейн – ульфировый, синий и джейловый.

– Удивительно, что это объяснение раньше не пришло мне в голову.

– То есть это еще одна иллюстрация необходимой тройственности природы. Синий это существование. Это темнота, видимая сквозь свет; контраст существования и пустоты. Желтый это отношение. В желтом свете мы самым ясным образом видим отношение предметов. Красный это чувство. Когда мы видим красный, нас отбрасывает обратно в наши личные чувства… Что касается цветов Альпейна, синий находится посредине и является поэтому не существованием, а отношением. Существование это ульфировый; следовательно, это должно быть иное существование.

Хонт зевнул.

– В твоей подземной дыре есть замечательные философы.

Маскалл встал и огляделся вокруг.

– Куда ведет другая дверь?

– Посмотри сам, – сказал Хонт.

Маскалл поймал его на слове, пересек пещеру широким шагом, отдернул в сторону завесу и исчез в ночи. Хонт резко встал и поспешил за ним.

Корпан тоже поднялся. Он подошел к нетронутым мехам со спиртом, развязал горлышки и дал содержимому вылиться на пол. Затем он взял охотничьи дротики и руками отломил наконечники. Едва он успел занять свое прежнее место, появились Хонт и Маскалл. Быстрые, подвижные глаза хозяина сразу заметили, что произошло. Он улыбнулся и побледнел.

– Ты не терял даром времени, друг.

Корпан не сводил с Хонта смелый, тяжелый взгляд.

– Я подумал, что неплохо бы выдернуть твои зубы.

Маскалл разразился хохотом.

– Жаба вылезла на свет с какой-то целью, Хонт. Кто бы мог этого ожидать?

Хонт, две-три минуты пристально глядевший на Корпана, вдруг издал странный крик, будто злой дух, и бросился на него. Они начали бороться, как дикие кошки. Они то оказывались на полу, то вновь на ногах, и Маскалл не мог разобрать, кто берет верх. Он не пытался расцепить их. Ему в голову пришла одна мысль и, схватив два мужских камня, он со смехом выбежал с ними через верхний вход на открытый ночной воздух.

Проход выходил к пропасти на другой стороне горы. Узкий карниз, посыпанный зеленым снегом, вился вправо вдоль скалы. Это был единственно возможный путь. Маскалл бросил камни с края обрыва. Хотя в руке они были твердыми и тяжелыми, падали они скорее как перья, чем как камни, и оставляли за собой длинный туманный след. Маскалл еще наблюдал, как они исчезают, когда из пещеры выскочил Хонт, преследуемый Корпаном. Он возбужденно схватил Маскалла за руку.

– Что ты сделал, Крэг тебя побери?

– Они улетели за борт, – ответил Маскалл, вновь разражаясь смехом. – Проклятый безумец!

Светящийся цвет Хонта пульсировал, как будто дышал. Затем он неожиданно успокоился, неимоверным усилием воли.

– Ты знаешь, что это меня убьет?

– Разве ты не старался изо всех сил весь этот последний час, чтобы я созрел для Салленбод? А теперь веселее, присоединяйся к компании, ищущей развлечений!

– Ты говоришь это в шутку, но это печальная правда.

Насмешливая злобность Хонта полностью улетучилась.

Он походил на больного человека – но почему-то лицо его стало благороднее.

– Я бы очень пожалел тебя, Хонт, если бы это не влекло тем самым жалости к себе. У нас троих теперь одна цель – но до тебя, похоже, она еще не дошла.

– Но зачем нам вообще это нужно? – тихо спросил Корпан. – Не могли бы вы держать себя в руках, пока мы не выберемся из опасного места?

Хонт глянул на него дикими глазами.

– Нет. Призраки уже набросились на меня.

Он мрачно уселся, но через минуту вновь вскочил.

– И я не могу ждать… Игра начата…

Вскоре, по молчаливому согласию, они зашагали по карнизу, Хонт впереди. Узкий скользкий карниз шел вверх, требовалась чрезвычайная осторожность. Путь освещался светящимся снегом и скалами.

Когда они покрыли около полумили, Маскалл, шедший вторым, зашатался, схватился за скалу и, наконец, сел.

– Спиртное действует. Возвращаются мои прежние ощущения, но гораздо хуже.

Хонт обернулся.

– Тогда ты обречен.

Маскаллу, хотя он полностью осознавал присутствие своих спутников и ситуацию в целом, показалось, что на него давит какое-то черное, бесформенное, сверхъестественное существо, пытающееся его обнять. Его переполнял ужас, он сильно дрожал, однако не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Пот крупными каплями катился по лицу. Кошмар наяву длился долго, то надвигаясь, то отступая. Одно мгновение видение, казалось, вот-вот уйдет, а в следующее – оно почти обретало форму, что, как он знал, было бы его, Маскалла, смертью. Вдруг оно совсем исчезло – он был свободен. Свежий весенний ветерок овевал его лицо; он слышал неторопливое одинокое пение нежной пташки; ему показалось, что в душе его возникло нечто прекрасное. Такой сверкающей, заставляющей колотиться сердце радости он никогда не испытывал за всю свою жизнь! Это чувство тоже исчезло почти тотчас же.

Сидя, он проводил рукой по глазам и тихо раскачивался, как человек, которому явился ангел.

– Ты побелел, – сказал Корпан.

– Что случилось?

– Я сквозь муки прошел к любви, – просто ответил Маскалл. Он встал. Хонт хмуро смотрел на него.

– Ты не опишешь этот переход?

Маскалл ответил неторопливо и задумчиво:

– Когда я был в Маттерплее, я видел, как тучи разряжаются и превращаются в разноцветных живых зверей. Точно так же мои черные хаотичные мучения только что, похоже, объединились и выплеснулись новым видом радости. Эта радость не была бы возможна без предшествующего кошмара. Это не случайно; природа так и хотела. В моем мозгу только что мелькнула истина… Вы, люди Личсторма, не заходите достаточно далеко. Вы останавливаетесь на муках, не осознавая, что это родовые муки.

– Если это правда, ты великий первооткрыватель, – пробормотал Хонт.

– Чем это ощущение отличается от обычной любви? – спрашивал Корпан.

– В нем было все, что есть в любви, помноженное на безумство.

Некоторое время Корпан щипал пальцами свой подбородок.

– Однако мужчины Личсторма никогда не достигнут этой стадии, потому что в них слишком много мужского начала.

Хонт побледнел.

– Почему мы должны только страдать?

– Природа уродлива и жестока и не действует по справедливости. Иди с нами, Хонт, и выберись из всего этого.

– Я подумаю, – сказал Хонт. – Может, так и сделаю.

– Нам далеко еще идти до Салленбод? – осведомился Маскалл.

– Нет, ее дом под висящей верхушкой Сарклэша.

– Что случится этой ночью? – Маскалл обращался к себе, но Хонт ему ответил:

– Не жди ничего приятного, несмотря на только что происшедшее. Она не женщина, а сгусток чистого пола. Твоя страсть придаст ей человеческие формы, но лишь на мгновение. Если бы эта перемена была постоянной, тебе пришлось бы наделить ее частью своей души!

– Может быть, можно сделать эту перемену постоянной.

– Чтобы сделать это, недостаточно желать Салленбод; она тоже должна пожелать тебя. Но с какой стати ей тебя желать?

– Ничто не идет так, как ожидаешь, – сказал Маскалл, качая головой. – Нам пора снова в дорогу.

Они возобновили путь. Карниз по-прежнему поднимался, но, завернув за выступ скалы, Хонт сошел с тропы и стал взбираться по крутой лощине, шедшей прямо к вершине горы. Тут им пришлось пользоваться руками и ногами. Все это время Маскалл не думал ни о чем, кроме безграничной радости, которую только что испытал.

На вершине находилась сухая, пружинистая плоская площадка. Снега больше не было, и появились яркие растения. Хонт резко свернул влево.

– Должно быть, это под козырьком, – сказал Маскалл.

– Так и есть; не пройдет и пяти минут, и ты увидишь Салленбод.

Произнося свои слова, Маскалл поражался нежной чувствительности своих губ. От их прикосновения друг к другу по всему его телу пробегал трепет.

Трава слабо светилась. Появилось огромное дерево со светящимися ветвями. На нем не было листьев, зато висело множество красных плодов, похожих на фонари. Под этим деревом сидела Салленбод. Ее прекрасный свет – смесь джейлового и белого – мягко сиял во мраке. Она сидела выпрямившись, скрестив под собой ноги, и спала. Она была одета в странное платье из шкур, начинавшееся как плащ, наброшенный на одно плечо, и заканчивавшееся как просторные штаны, не доходившие до колен. Руки ее были сложены на груди, и в одной из них она держала надкушенный плод.

Маскалл остановился возле нее и разглядывал с глубочайшим интересом. Он подумал, что никогда не видел ничего и вполовину столь женственного. Плоть ее почти плавилась от мягкости. Черты лица были настолько неразвиты, что вообще не походили на человеческие; лишь губы были полными, вытянутыми и выразительными. В своем великолепии эти губы казались пятном живой воли на фоне дремлющей протоплазмы. Цвет ее неуложенных волос трудно было разобрать. Длинные и спутанные, они для удобства были сзади засунуты под платье.

Корпан выглядел спокойным и угрюмым, но Маскалл и Хонт были явно возбуждены. Сердце Маскалла рвалось из груди. Хонт потянул его за руку и сказал:

– У меня ощущение, что моя голова отрывается от плеч.

– Что это значит?

– И все же в этом есть какая-то ужасная радость, – добавил Хонт с болезненной улыбкой.

Он положил руку на плечо женщины. Она тихо пробудилась, взглянула на них, улыбнулась и вновь принялась за свой плод. Маскаллу казалось, что у нее недостаточно ума, чтобы заговорить. Вдруг Хонт опустился на колени и поцеловал ее в губы.

Она не оттолкнула его. Пока длился поцелуй, Маскалл потрясенно заметил, как меняется ее лицо. Из нечеткости возникли черты и лицо стало человеческим и почти ярким. Улыбка исчезла, вместо нее появилось сердитое выражение. Она оттолкнула Хонта, встала и хмуро посмотрела на троих мужчин, на каждого по очереди. Маскалл оказался последним; его лицо она изучала довольно долго, но ничто не указывало на ее мысли.

Тем временем Хонт вновь приблизился к ней, пошатываясь и улыбаясь. Она не противилась, но едва их губы соприкоснулись во второй раз, он с испуганным криком упал на спину, будто дотронувшись до электрического провода. Затылок ударился о землю, и он замер без движения.

Корпан бросился ему на помощь, но увидел, что произошло, оставил его в покое.

– Маскалл, подойди сюда скорее!

Свет на коже Хонта заметно гас, когда Маскалл склонился над ним. Этот человек был мертв, лицо его стало неузнаваемым. Голова раскололась пополам, будто от сильного удара топором, из нее струилась странного цвета кровь.

– Такого не могло быть от падения, – сказал Маскалл.

– Нет, это сделала Салленбод.

Маскалл быстро повернулся, чтобы взглянуть на женщину. Она сидела на земле в прежней позе. Временное выражение разума исчезло с ее лица, и она вновь улыбалась.

19. САЛЛЕНБОД

Обнаженная кожа Салленбод мягко светилась во тьме, но тело, прикрытое одеждой, было невидимо. Маскалл с дрожью наблюдал за ее бесчувственным улыбающимся лицом. Странные ощущения пробегали по его телу.

Из темноты раздался голос Корпана:

– Она как злой дух, полный смерти.

– Это выглядело, будто поцелуй с молнией.

– Хонт обезумел от страсти.

– Я тоже, – сказал Маскалл тихо. – Будто мое тело полно камней, трущихся друг о друга.

– Вот этого я и боялся.

– Похоже, мне придется тоже поцеловать ее.

Корпан потянул его за руку.

– Ты что, потерял всю мужественность?

Но Маскалл нетерпеливо стряхнул его руку. Он нервно дергал себя за бороду и пристально смотрел на Салленбод. Губы его беспрерывно дергались. Так продолжалось несколько минут, затем он шагнул вперед, склонился над женщиной и поднял ее. Прислонив Салленбод к шершавому стволу дерева, он поцеловал ее. Холодный, как от ножа, удар сотряс его тело. Он решил, что это смерть, и потерял сознание.

Когда он пришел в чувство, Салленбод держала его за плечо на расстоянии вытянутой руки, изучая его лицо печальными глазами. Сначала он не узнал ее, это была не та женщина, которую он поцеловал, а другая. Затем он понемногу сообразил, что это то же лицо, которое вызвал к жизни поцелуй Хонта. Абсолютное спокойствие охватило его; все дурные ощущения исчезли.

Салленбод превратилась в живое существо. Кожа ее стала плотной, черты лица четкими, глаза светились сознанием силы. Она была высокой и изящной, но все жесты и движения казались замедленными. Лицо ее не было красивым. Длинное, бледно подсвеченное; рот, как огненный надрез, пересекал его нижнюю часть. Столь же прекрасные, как и раньше, губы; густые брови. В ней не было ничего вульгарного – она выглядела самой ЦАРСТВЕННОЙ из всех женщин. На вид ей можно было дать не более двадцати пяти лет.

Ей, видимо, надоело, что он ее разглядывает, она слегка оттолкнула его и опустила свою руку, одновременно изогнув рот в широкой улыбке.

– Кого я должна благодарить за этот дар жизни?

У нее был красивый, неторопливый странный голос. Маскаллу показалось, что все происходит во сне.

– Меня зовут Маскалл.

Она жестом велела ему подвинуться ближе.

– Послушай, Маскалл. Один мужчина за другим вытаскивали меня в мир, но не могли удержать меня там, потому что я этого не хотела. Но теперь ты вытащил меня сюда навсегда, на счастье или на горе.

Маскалл вытянул руку в сторону теперь невидимого трупа и тихо сказал:

– Что ты можешь сказать о НЕМ?

– Кто это был?

– Хонт.

– Значит, это был Хонт. Новости распространятся быстро и повсюду. Он был знаменитым человеком.

– Это ужасный случай. Не могу подумать, что ты умышленно убила его.

– Мы, женщины, наделены страшной силой, но лишь для защиты. Мы не хотим этих посещений, мы испытываем к ним отвращение.

– Я тоже мог умереть.

– Вы пришли вместе?

– Нас было трое. Корпан все стоит вон там.

– Я вижу чуть светящуюся фигуру. Что тебе нужно от меня, Корпан?

– Ничего.

– Тогда уходи прочь и оставь меня с Маскаллом.

– Не нужно, Корпан. Я иду с тобой.

– Значит, это не такое уж удовольствие? – спросил из мрака тихий серьезный голос.

– Нет, то удовольствие не вернулось.

Салленбод с силой схватила его за руку.

– О каком удовольствии ты говоришь?

– Предчувствие любви, которое я недавно испытал.

– А как ты чувствуешь себя сейчас?

– Спокойным и свободным.

Лицо Салленбод казалось похожим на мертвенно-бледную маску, скрывающую медленно поднимавшееся море неодолимых страстей.

– Я не знаю, чем это кончится, Маскалл, но мы некоторое время будем вместе. Куда ты идешь?

– На Эдидж, – сказал Корпан, выступая вперед.

– Но почему?

– Мы идем по стопам Лодда, который несколько лет назад ушел туда, чтобы отыскать свет Маспела.

– Это свет иного мира, – добавил Маскалл.

– Грандиозная цель. Но разве женщины не могут увидеть этот свет?

– При одном условии, – сказал Корпан. – Они должны забыть про свой пол. Женственность и любовь связаны с жизнью, а Маспел выше жизни.

– Я отдаю тебе всех остальных мужчин, – сказала Салленбод. – Маскалл мой.

– Нет. Я здесь не для того, чтобы помочь Маскаллу найти любовницу, а чтобы напоминать ему о существовании более возвышенных вещей.

– Ты хороший человек. Но вы вдвоем никогда не найдете дорогу на Эдидж.

– Тебе она знакома?

Вновь женщина схватила Маскалла за руку.

– Что такое любовь, которую отвергает Корпан?

Маскалл внимательно посмотрел на нее. Салленбод продолжала:

– Любовь это нечто, желающее исчезнуть и превратиться в ничто ради любимого.

Корпан наморщил лоб.

– Великодушная влюбленная женщина – это нечто новое для меня.

Маскалл рукой отодвинул его в сторону и сказал Салленбод:

– Ты задумала жертву?

Она посмотрела на свои ступни и улыбнулась.

– Какая разница, каковы мои мысли?.. Скажи, ты отправляешься сразу или собираешься сначала отдохнуть? Дорога на Эдидж трудна.

– Что ты задумала? – спросил Маскалл.

– Я немного провожу вас. Когда мы достигнем хребта между Сарклэшем и Эдиджем, я, может быть, поверну назад.

– А потом?

– Потом, если будет светить луна, вы, может быть, доберетесь до рассвета, а если будет темно, то вряд ли.

– Я не это имел в виду. Что станет с тобой после того, как мы расстанемся?

– Я куда-нибудь вернусь – возможно, сюда.

Маскалл подошел к ней вплотную, чтобы лучше видеть ее лицо.

– Ты погрузишься обратно – в прежнее состояние?

– Нет, Маскалл, слава Богу.

– Тогда как ты будешь жить?

Салленбод спокойно убрала руку, которую он положил ей на плечо. В ее глазах мелькнул огненный вихрь.

– А кто сказал, что я буду продолжать жить?

Маскалл заморгал в изумлении. Прошло несколько мгновений, прежде чем он снова заговорил:

– Вы женщины – жертвенный народ. Ты знаешь, что я не могу тебя так оставить.

Их глаза встретились. Ни один их не отвел, ни один не чувствовал неловкости.

– Ты всегда будешь самым щедрым из мужчин, Маскалл. А теперь пойдем… Корпан – целеустремленная личность, и самое малое, что мы, другие – не столь целеустремленные, – можем сделать, это помочь ему достичь своей цели. Не нужно спрашивать, а стоит ли вообще цель целеустремленного человека того, чтобы ее достичь.

– Раз она хороша для Маскалла, она будет хороша для меня.

– Знаешь, ни один сосуд не может вместить больше, чем в него входит.

Корпан криво улыбнулся.

– За время своего долгого сна ты, похоже, набралась мудрости.

– Да, Корпан, я встречала многих мужчин и изучила много умов.

Едва они двинулись в путь, Маскалл вспомнил о Хонте.

– Разве можно не похоронить этого беднягу?

– К этому времени завтра нам самим понадобятся похороны. Но я не включаю Корпана.

– У нас нет инструментов, так что будет по-твоему. Его убила ты, но настоящий убийца я. Я украл свет, который его защищал.

– Без сомнения, эта смерть компенсируется той жизнью, что ты мне дал.

Они покинули площадку в направлении, противоположном тому, по которому трое мужчин пришли. Через несколько шагов они вновь достигли зеленого света. Одновременно ровный участок кончился, и они начали пересекать крутой горный склон, на котором не было тропы. Мерцал снег и скалы, светились их собственные тела; все остальное скрывал мрак. Вокруг них клубился туман, но кошмары больше не мучили Маскалла. Ровно дул холодный свежий ветер. Они шли гуськом, Салленбод вела их, двигаясь медленно и пленительно. Корпан шел последним. Его суровые глаза ничего не видели впереди, кроме соблазнительной женщины и наполовину потерявшего голову от любви мужчины.

Долгое время они пересекали неровный каменистый склон, держа курс слегка вверх. Уклон был таким крутым, что неверный шаг мог оказаться фатальным. Возвышенность находилась по правую руку от них. Через некоторое время склон слева перешел в ровное место, и они, похоже, вышли на другой отрог горы. Поднимающийся склон справа тянулся еще несколько сот футов. Затем Салленбод резко повернула налево, и они оказались на ровном месте.

– Мы на хребте, – объявила женщина, остановившись. Остальные подошли к ней, и тут же из-за облаков выглянула луна, осветив всю сцену.

Маскалл вскрикнул. Дикая, благородная, уединенная красота этого зрелища была абсолютно неожиданной. Слева от них высоко в небе висел Тиргельд, освещая их сзади. Прямо впереди, похожий на очень широкую плавно спускающуюся дорогу, лежал громадный хребет, шедший к Эдиджу, хотя самого Эдиджа видно не было. Ни в одном месте ширина хребта не была меньшее двухсот футов. Зеленый снег покрывал его, где целиком, а где торчали голые камни, похожие на черные зубы. С того места, где они стояли, нельзя было видеть ни края хребта, ни то, что находилось внизу. По правую руку, то есть к северу, местность была размытой и нечеткой, без гор. Там лежали далекие низины Бейри. Но по левую руку виднелся целый лес могучих пиков, близких и далеких, насколько мог видеть глаз при лунном освещении. Все они мерцали зеленым, и каждый имел необычную нависающую верхушку, характерную для гряды Личсторма. Эти верхушки обладали причудливыми формами и одна отличалась от другой. В долине прямо перед ними клубился туман.

Сарклэш представлял из себя огромный горный массив в форме подковы. Два ее конца указывали на запад и отделялись друг от друга милей или больше пустого пространства. Северный конец переходил в хребет, на котором они стояли. Южный конец представлял собой длинный ряд скал в той части горы, где находилась пещера Хонта. Соединял их крутой склон, который они только что пересекли. Вершина Сарклэша скрывалась в тумане.

На юго-западе виднелись вершины многих гор. Кроме этого, над южным краем подковы торчало несколько вершин, которые, по-видимому, имели необычайную высоту.

Маскалл обернулся, чтобы что-то спросить у Салленбод, но подготовленные слова застыли у него на губах, когда он впервые увидел ее в лунном свете. Похожий на рану рот больше не преобладал над остальными чертами, и лицо, бледное, как слоновая кость, с чрезвычайно женственным выражением, вдруг оказалось почти красивым. Губы шли длинным женственным алым изгибом. Волосы имели темно-бордовый цвет. Маскалл чувствовал сильное волнение; она скорее напоминала дух, чем женщину.

– Что тебя смущает? – спросила она, улыбаясь.

– Ничего. Но я хотел бы посмотреть на тебя при свете солнца.

– Возможно, тебе никогда не придется.

– Твоя жизнь, должно быть, очень одинока.

Она внимательно посмотрела на него своими черными медленно мерцающими глазами.

– Почему ты боишься сказать о своих чувствах, Маскалл?

– Многое открывается передо мной, будто встает солнце, но что это означает, я не знаю.

Салленбод рассмеялась.

– Это, конечно, не означает приближение ночи.

Тут Корпан, не отводя глаз смотревший вдоль хребта, резко вмешался:

– Теперь дорога проста, Маскалл. Если хочешь, дальше я пойду один.

– Нет, мы пойдем вместе. Салленбод пойдет с нами.

– Немного, – сказала женщина, – но не до Эдиджа, чтобы не сталкиваться с невидимыми силами. Этот свет не для меня. Я знаю, как отречься от любви, но я никогда ее не предам.

– Кто знает, что мы найдем на Эдидже, или что случится? Корпан так же ничего не знает, как и я.

Корпан взглянул ему прямо в лицо.

– Маскалл, ты прекрасно знаешь, что никогда не осмелишься приблизиться к этому ужасному огню в обществе прекрасной женщины.

Маскалл натужно засмеялся.

– Корпан умалчивает о том, что я гораздо лучше знаком со светом Маспела, чем он, и что если бы не случайная встреча со мной, он до сих пор читал бы свои молитвы в Триле.

– Но все же в том, что он говорит, есть правда, – ответила она, переводя взгляд с одного на другого.

– И значит, мне не позволено будет…

– Пока я с тобой, Маскалл, я буду толкать тебя вперед, а не назад.

– Не нужно сейчас ссориться, – заметил он с принужденной улыбкой. – Без сомнения, все выяснится само собой.

Салленбод ногой ковыряла снег.

– Я узнала еще одну мудрую вещь во сне, Корпан.

– Тогда скажи ее мне.

– Люди, живущие по законам и правилам, это паразиты. Другие тратят свои силы, чтобы извлечь эти законы из ничего на свет божий, а законопослушники живут в праздности – сами они не завоевали ничего.

– Одним дано открывать, а другим хранить и совершенствовать. Ты не можешь осуждать меня за то, что я желаю Маскаллу добра.

– Нет, но ребенок не может командовать грозой.

Они вновь двинулись вперед по середине хребта. Они шли в ряд, Салленбод в центре. Дорога полого уходила вниз и долго была довольно ровной. Видимо, точка замерзания здесь была выше, чем на Земле, потому что несколько дюймов снега, по которому они ступали, казались их голым ступням почти теплыми. Подошвы Маскалла уже покрылись твердой коркой. Зеленый снег ослепительно блестел в лунном свете. Их косые укороченные тени очерчивались очень резко и имели красно-черный цвет. Маскалл, шедший по правую руку от Салленбод, постоянно поглядывал налево на величественные отдаленные пики.

– Ты не из этого мира, – сказала женщина. – Таких людей, как ты, тут не найдешь.

– Нет. Я прибыл сюда с Земли.

– Она больше, чем наш мир?

– Меньше, я думаю. Маленькая и переполненная мужчинами и женщинами. При таком количестве народа была бы неразбериха, если бы не строгие законы, и поэтому законы там железные. А поскольку приключение невозможно без посягательства на эти законы, среди землян больше нет духа приключений. Все безопасно, обыденно и закончено.

– Мужчины там ненавидят женщин, а женщины мужчин?

– Нет, встреча полов сладостна, хотя и постыдна. Но столь остра эта сладость, что сопутствующий ей стыд откровенно игнорируется. Ненависти нет, разве что между эксцентричными личностями.

– Тот стыд, несомненно, является рудиментом нашей личстормовской страсти. А теперь скажи – что привело тебя сюда?

– Возможно, желание встретиться с чем-то новым. Старый опыт мне больше неинтересен.

– Как долго пробыл ты в этом мире?

– Это конец моего четвертого дня.

– Тогда скажи, что ты видел и что сделал за эти четыре дня. Ты не мог бездействовать.

– Со мной произошли ужасные несчастья.

Он принялся кратко излагать все, что случилось с момента его первого пробуждения в алой пустыне. Салленбод слушала с полузакрытыми глазами, время от времени кивая головой. Лишь дважды она перебила его. После описания гибели Тайдомин она сказала тихим голосом: „Никто из нас, женщин, по природному праву не должен отставать от Тайдомин в жертвенности. За один этот поступок я ее почти люблю, хотя она принесла тебе зло“. Опять же, говоря о Глимейл, она заметила: „Этой девушкой с возвышенной душой я восхищаюсь больше всего. Она слушалась своего внутреннего голоса и ничего больше. Кто из нас, других, достаточно силен для такого?“

Когда его рассказ закончился, Салленбод сказала:

– Разве тебя не поражает, Маскалл, что эти женщины, которых ты встречал, оказались гораздо благороднее мужчин?

– Я признаю это. Мы, мужчины, часто жертвуем собой, но лишь ради существенной причины. Для вас, женщин, годится почти любая причина. Вы любите жертву ради нее самой, и это потому, что вы по природе благородны.

Слегка повернув голову, она улыбнулась ему так гордо и в то же время так нежно, что он замолк, потрясенный.

Некоторое время они шагали молча, затем он сказал:

– Теперь ты понимаешь, что я за человек. Много жестокости, еще больше слабости, очень мало жалости к кому-либо. О, это было кровавое путешествие!

Она положила руку ему на плечо.

– Я и не ожидала чего-то менее трудного.

– Мои преступления нельзя оправдать.

– Ты кажешься мне одиноким великаном, ищущим, сам не зная что… Самым благородным в этом мире… У тебя, во всяком случае, нет причин смотреть на женщин снизу вверх.

– Спасибо, Салленбод! – ответил он с взволнованной улыбкой.

– Берегитесь, люди, когда идет Маскалл. Ты всех отшвыриваешь с дороги. Ты идешь, не глядя по сторонам.

– Смотри, чтобы тебя тоже не отшвырнули, – серьезно сказал Корпан.

– Маскалл будет делать со мной, что захочет, старая башка! И что бы он ни сделал, я буду ему благодарна… У тебя вместо сердца пыльный мешок. Кто-то рассказал тебе про любовь. Тебе про это рассказали. Ты слышал, что это маленькая, робкая, эгоистичная радость. Она не такая – она дикая, презрительная, разнообразная и кровавая… Откуда тебе знать?..

– У эгоизма слишком много обличий.

– Если женщина хочет отказаться от всего, что в этом может быть эгоистичного?

– Только не обманывай себя. Действуй решительно, иначе судьба слишком быстро настигнет вас обоих.

Салленбод изучала его сквозь ресницы.

– Ты имеешь в виду смерть – его смерть и мою?

– Ты слишком далеко зашел, Корпан, – сказал Маскалл, слегка мрачнея. – Я не принимаю тебя в качестве вершителя наших судеб.

– Если правдивый совет тебе не нравится, я пойду вперед.

Медленными легкими пальцами женщина удержала его.

– Я хочу, чтобы ты остался с нами.

– Почему?

– Я думаю, ты наверное знаешь, о чем говоришь. Я не хочу причинить вреда Маскаллу. Вскоре я оставлю вас.

– Это будет самое лучшее, – сказал Корпан. Маскалл выглядел разъяренным.

– Я буду решать! Салленбод, пойдешь ли ты дальше или вернешься, я остаюсь с тобой. Решено.

Выражение радости появилось на ее лице, несмотря на попытки его скрыть.

– Почему ты смотришь на меня хмуро, Маскалл?

Он не ответил, продолжая шагать дальше, насупившись. Примерно через дюжину шагов он резко остановился.

– Постой, Салленбод!

Его спутники замерли. Корпан был озадачен, но женщина улыбалась. Не говоря ни слова, Маскалл наклонился к ней и поцеловал в губы. Затем он отпустил ее и обернулся к Корпану:

– Как ты, со своей великой мудростью, объяснишь этот поцелуй?

– Чтобы объяснить поцелуй, Маскалл, великой мудрости не требуется.

– Отныне не смей становиться между нами. Салленбод принадлежит мне.

– Тогда я умолкаю; но ты обреченный человек.

С этого момента он и словом не перемолвился ни с кем из остальных.

Тяжелый отблеск появился в глазах женщины.

– Теперь все изменилось, Маскалл. Куда ты ведешь меня?

– Выбирай ты.

– Человек, которого я люблю, должен завершить свое путешествие. Другого я не допущу. Ты не должен быть ниже Корпана.

– Куда пойдешь ты, туда и я.

– А я – пока длится твоя любовь, я буду сопровождать тебя – даже на Эдидж.

– Ты сомневаешься в ее продолжительности?

– Мне не хотелось бы… Теперь я скажу то, что не хотела говорить раньше. Длительность твоей любви – это длительность моей жизни. Когда ты перестанешь меня любить, я должна буду умереть.

– А почему? – медленно спросил Маскалл.

– Да, эту ответственность ты взял на себя, когда впервые поцеловал меня. Я не собиралась тебе говорить.

– Ты хочешь сказать, что, если бы я пошел один, ты умерла бы?

– У меня нет другой жизни, кроме той, что дал мне ты.

Он скорбно смотрел на нее, даже не пытаясь ответить, а затем медленно обнял ее. Во время этого объятия он сильно побледнел, но Салленбод стала белой, как мел.

Спустя несколько минут они возобновили свой путь на Эдидж.

Они шли уже два часа. Тиргельд поднялся выше и сместился к югу. Они спустились на много сотен футов, и характер хребта начал меняться к худшему. Тонкий слой снега исчез, уступив место сырой, болотистой почве. Повсюду были травянистые кочки и топкие места. Путники начали поскальзываться и вымазались в грязи. Разговор прекратился; Салленбод прокладывала путь, мужчины шли по ее следам. Южная половина пейзажа стала более величественной. В зеленоватом свете яркой луны, освещавшей множество зеленых от снега пиков, все вокруг походило на призрачный мир. Ближайший к ним пик высился над ними по другую сторону долины, прямо на юге, милях примерно в пяти. Это была узкая неприступная головокружительной высоты игла из черного камня, на склонах которой из-за их крутизны снег не задерживался. Огромный загибающийся кверху каменный рог торчал на самой ее макушке. Долгое время он был главным ориентиром.

Постепенно весь хребет стал насыщен влагой. Верхний пористый слой почвы покоился на водонепроницаемом камне; ночью он впитывал сырой туман, а днем под лучами Бранчспелла вновь испускал его. Идти стало сначала неприятно, затем трудно и, наконец, опасно. Никто из путников не мог отличить твердой почвы от топи. Салленбод по пояс провалилась в яму с грязью; Маскалл вытащил ее, но после этого случая сам пошел впереди. Следующая неприятность случилась с Корпаном. Самостоятельно отыскивая путь, он до плеч провалился в жидкую грязь и едва избежал ужасной смерти. После того как Маскалл, сам сильно рискуя, вытащил его, они вновь двинулись дальше; но пробираться стало еще труднее. Приходилось тщательно пробовать каждый шаг, прежде чем перенести вес тела, но даже тогда зачастую случались неудачи. Все они проваливались так часто, что в конце концов перестали походить на людей, напоминая скорее ходячие столбы, залепленные с головы до ног черной грязью. Самая трудная работа пришлась на долю Маскалла. Ему выпала не только изнурительная задача прокладывать путь, но и постоянно приходилось помогать своим спутникам справляться с затруднениями. Без него они не прошли бы.

После особенно трудного участка они сделали привал, чтобы восстановить силы. Корпан дышал с трудом, Салленбод молчала, вялая и подавленная.

Маскалл с сомнением смотрел на них.

– Так будет и дальше? – спросил он.

– Нет, – ответила женщина. – Я думаю, мы недалеко от Монстэбского Перевала. Потом мы снова начнем подниматься, и, возможно, дорога улучшится.

– Ты бывала здесь раньше?

– Однажды я доходила до Перевала, но тогда тут не было так плохо.

– Ты до смерти устала, Салленбод.

– Что из этого? – ответила она, слабо улыбаясь. – Когда имеешь ужасного возлюбленного, приходится платить.

– Этой ночью мы не сможем туда попасть, так что давайте остановимся у первого укрытия, которое встретим.

– Как хочешь.

Он ходил взад-вперед, остальные сидели.

– Ты ни о чем не жалеешь? – неожиданно спросил он.

– Нет, Маскалл, ни о чем. Я ни о чем не жалею.

– Твои чувства не изменились?

– Любовь не может идти назад – только вперед.

– Да, вечно вперед. Это так.

– Нет, я не это имею в виду. Есть высшая точка, но когда она достигнута, любовь, если она все еще хочет расти, должна обратиться в жертву.

– Какое страшное кредо, – сказал он тихо, побледнев под слоем грязи.

– Возможно, у меня противоречивая натура… Я устала. Я не знаю, что чувствую.

Через несколько минут они вновь были на ногах, и путешествие возобновилось. Через полчаса они достигли Монстэбского Перевала. Тут было суше; потрескавшаяся земля к северу помогала удалять влагу из почвы. Салленбод провела их к северному краю хребта, чтобы показать местность. Перевал представлял собой всего лишь гигантский оползень по обе стороны хребта в его самом низком месте. Ряд огромных неровных террас из земли и камнях пускался в сторону Бейри. Их покрывала чахлая растительность. Спуститься этим путем в низину было вполне возможно, но довольно трудно. По обе стороны оползня, к востоку и к западу, хребет обрывался длинным рядом отвесных жутких скал. Низкая дымка скрывала Бейри из вида. В воздухе стояла полная тишина, нарушаемая лишь отдаленным грохотом невидимого водопада.

Маскалл и Салленбод сели на валун лицом к открывавшейся перед ними стране. Луна стояла высоко, прямо у них за спиной. Было светло почти так же, как на Земле днем.

– Нынешняя ночь похожа на жизнь, – сказала Салленбод.

– Каким образом?

– Все так прекрасно вокруг и над нами, и так отвратительно под ногами.

Маскалл вздохнул.

– Бедная девочка, ты несчастлива.

– А ты – ты счастлив?

Он немного подумал и ответил:

– Нет, я не счастлив. Любовь не есть счастье.

– А что она, Маскалл?

– Смятение – непролитые слезы – мысли, слишком грандиозные для нашей души…

– Да, – сказала Салленбод.

Через некоторое время она спросила:

– Зачем мы созданы, только лишь чтобы прожить несколько лет, а затем исчезнуть?

– Говорят, что мы будем жить опять.

– Да, Маскалл?

– Возможно, в Маспеле, – добавил он задумчиво.

– А что это будет за жизнь?

– Мы несомненно встретимся снова. Любовь – вещь слишком чудесная и загадочная, чтобы остаться незавершенной.

Она слегка вздрогнула и отвернулась от него.

– Эта мечта не сбудется. Любовь завершается здесь.

– Как так может быть, если рано или поздно она жестко обрывается Судьбой?

– Она завершается страданием… О, почему она всегда должна быть для нас наслаждением? Разве мы не можем страдать – разве мы не можем страдать вечно? Маскалл, пока любовь не разрушит наш дух, окончательно и бесповоротно, мы не начнем ощущать себя.

Маскалл смотрел на нее с озабоченным выражением.

– Разве воспоминание о любви может стоить больше, чем ее присутствие и реальность?

– Ты не понимаешь. Эти муки более драгоценны, чем все остальное. – Она вцепилась в него. – О, если бы ты только мог читать мои мысли, Маскалл! Ты увидел бы странные вещи… Я не могу объяснить. Все перепуталось, даже для меня самой… Эта любовь совсем не такая, как я думала.

Он вновь вздохнул.

– Любовь крепкий напиток. Возможно, он слишком крепок для человека. И я думаю, что он по-разному уничтожает наш рассудок.

Они продолжали сидеть бок о бок, глядя перед собой невидящими глазами.

– Неважно, – сказала наконец Салленбод с улыбкой, вставая. – Скоро она закончится, так или иначе. Пошли, в путь!

Маскалл тоже встал.

– Где Корпан? – спросил он вяло.

Они оба взглянули вдоль хребта в сторону Эдиджа. В том месте, где они стояли, хребет достигал ширины почти в милю. Он имел заметный уклон к южному краю, создавая впечатление, что земля сильно накренилась. К западу почва шла горизонтально на тысячу ярдов, а затем поперек хребта, от края до края, стоял высокий, крутой, покрытый травой холм, похожий на большую волну, готовую обрушиться вниз. Он закрывал собой все, что лежало за ним. Весь гребень холма, от одного конца до другого, венчал длинный ряд огромных каменных столбов, ярко сиявших при свете луны на фоне темного неба. Всего их было около тридцати, и они размещались с такими правильными интервалами, что не оставалось ни малейшего сомнения, что они установлены там руками человека. Некоторые стояли вертикально, другие осели настолько, что вся колоннада имела чрезвычайно древний вид. Корпан карабкался на холм недалеко от вершины.

– Он стремится добраться, – сказал Маскалл, следя за торопливым подъемом с довольно циничной улыбкой.

– Небеса не откроются для Корпана, – ответила Салленбод. – Ему не стоит так спешить… Что тебе напоминают эти колонны?

– Это может быть вход в какой-то грандиозный храм. Кто мог бы их там установить?

Она не ответила. Они следили, как Корпан достиг вершины холма и исчез за линией столбов.

Маскалл вновь повернулся к Салленбод.

– Теперь мы одни в этом пустынном мире.

Она спокойно взглянула на него.

– Наша последняя ночь на этой земле должна быть великой. Я готова идти дальше.

– Я не думаю, что ты сможешь идти дальше. Будет лучше немного спуститься с перевала и найти укрытие.

Она чуть заметно улыбнулась.

– Мы не будем этой ночью изучать наши бедные тела. Я хочу, чтобы ты шел на Эдидж, Маскалл.

– Тогда, во всяком случае, давай сначала отдохнем, поскольку это будет долгий, тяжелый подъем, и кто знает, какие трудности нам встретятся?

Она сделала шаг вперед, повернулась и протянула ему руку.

– Пошли, Маскалл!

Когда они покрыли половину расстояния, отделявшего их от подножия холма, Маскалл услышал удары барабана. Они шли из-за холма, громкие, резкие, почти взрывные. Он взглянул на Салленбод, но она, похоже, ничего не слышала. Спустя минуту все небо позади длинной цепи каменных столбов на гребне холма и над ними осветилось странным сиянием. Свет луны в этом месте ослаб; столбы вырисовывались черным на фоне огня. Это был свет Маспела. Шли мгновения, и он становился все более ярким, необычным и величественным. Он ни на что не походил, не имел цвета – просто сверхъестественный и неописуемый. Чувства переполняли Маскалла. Он стоял, не двигаясь, с раздувшимися ноздрями и полными ужаса глазами. Салленбод слегка коснулась его.

– Что ты видишь, Маскалл?

– Свет Маспела.

– Я ничего не вижу.

Свет вспыхнул ярче, и Маскалл едва осознавал, где находится. Свет пылал еще более яростным и странным сиянием, чем когда-либо ранее. Маскалл забыл о существовании Салленбод. Удары барабана стали оглушительно громкими. Каждый удар походил на взрыв пугающего грома, прорезающего небо и заставляющего дрожать воздух. Вскоре удары слились, и один непрерывный громовой рев сотрясал мир. Но ритм сохранился – четыре удара с подчеркнутым третьим по-прежнему пульсировали в атмосфере, но теперь на фоне грома, а не тишины.

Сердце Маскалла бешено стучало. Его тело стало тюрьмой. Ему неудержимо хотелось сбросить его, вырваться и соединиться с величественной вселенной, которая начинала представать в истинном свете.

Неожиданно Салленбод заключила его в объятия и стала страстно целовать. Он не реагировал; он не понимал, что она делает. Она отпустила его и, опустив голову, плача, бесшумно пошла прочь. Она направилась обратно к Монстэбскому Перевалу.

Спустя несколько минут сияние начало гаснуть. Гром стих. Опять возник лунный свет, вновь стали яркими каменные столбы и склон холма. Вскоре сверхъестественный свет совсем исчез, но удары барабана еще звучали из-за холма приглушенным ритмом. Маскалл резко очнулся и огляделся вокруг, как спящий, которого неожиданно разбудили.

В нескольких стах ярдах он увидел медленно бредущую прочь Салленбод. При виде этого ему показалось, что смерть коснулась его сердца. Он с криком бросился за ней… Она не оглянулась. Пробежав полпути, он увидел, как она вдруг споткнулась и упала. Больше она не поднялась. Он подбежал к ней и склонился над ее телом… Худшие его опасения оправдались. Жизнь покинула ее.

Под слоем грязи на лице ее виднелась вульгарная, отвратительная ухмылка Кристалмена, но Маскалл ее не замечал. Никогда Салленбод не казалась ему столь прекрасной, как в этот момент.

Он долго оставался возле нее на коленях. Он плакал – но между приступами рыданий он время от времени поднимал голову и прислушивался к отдаленным ударам барабана.

Прошел час-другой. Тиргельд уже переместился на юго-запад. Маскалл взвалил мертвое тело Салленбод на плечи и пошел к Перевалу. Теперь ему было наплевать на Маспел. Он намеревался поискать воды, чтобы омыть труп своей возлюбленной, и земли, чтобы ее похоронить.

Когда он достиг валуна над оползнем, на котором они сидели вместе, он опустил свою ношу и, уложив мертвую девушку на камне, некоторое время сидел подле нее, глядя в сторону Бейри.

Затем он начал спускаться с Монстэбского Перевала.

20. БЕЙРИ

Зажглась заря, но солнце еще не взошло, когда Маскалл пробудился от своего недолгого сна. Он сел и слегка зевнул. Воздух был холодным и ароматным. Где-то далеко внизу пела птицы; песня состояла всего из двух нот, но была такой печальной и душераздирающей, что он едва мог ее вынести.

На востоке нежно-зеленое небо у горизонта пересекала длинная узкая полоска шоколадного цвета облаков. Атмосфера имела голубоватый оттенок, загадочный и туманный. Ни Сарклэша, ни Эдиджа видно не было.

Седловина перевала лежала в пятистах футах над ним; настолько он спустился за ночь. Оползень уходил вниз, наподобие лестницы, к верхним склонам Бейри, лежавшим примерно в полутора тысячах футов ниже. Поверхность была неровной и шла слишком круто, но не отвесно. Ширина составляла свыше мили. По каждую сторону от Перевала, к востоку и западу, темные стены хребта шли вниз отвесно. В том месте, где находился проход, они имели высоту две тысячи футов, но по мере того как хребет повышался, с одной стороны к Эдиджу, с другой к Сарклэшу, обрывы достигали почти невероятной высоты. Несмотря на большую ширину и массивность прохода, Маскаллу казалось, будто он висит в воздухе.

Пятно вскопанной коричневой земли, видневшееся неподалеку, отмечало могилу Салленбод. Он похоронил ее при свете луны, используя вместо лопаты длинный плоский камень. Немного ниже белый пар горячего источника клубился в сумерках. С того места, где он сидел, водоем, в который впадал источник, не был виден, но именно там прошедшей ночью он сначала вымыл тело мертвой девушки, а потом свое.

Он встал, снова зевнул, потянулся и тупо огляделся. Долгое время он смотрел на могилу. Полутьма незаметно перешла в настоящий день, вот-вот на почти безоблачном небе должно было появиться солнце. Могучий хребет постепенно во всю свою потрясающую длину появлялся из утреннего тумана… виднелась часть Сарклэша и зеленый от льда гребень самого гигантского Эдиджа, который он мог увидеть, только запрокинув голову.

С усталым равнодушием смотрел он на все это, будто утратив душу. Все его стремления улетучились навсегда; он не хотел никуда идти и не хотел ничего делать. Он решил, что пойдет в Бейри.

Подойдя к теплому пруду, чтобы промыть сонные глаза, он увидел, что возле пруда, наблюдая за пузырьками, сидит Крэг.

Маскалл решил, что ему это снится. Крэг был одет в рубаху и штаны, сделанные из шкур. Лицо его было суровым, желтым и уродливым. Он без улыбки глядел на Маскалла, не вставая.

– Откуда, черт побери, ты взялся, Крэг?

– Самое главное, что я здесь.

– Где Найтспор?

– Неподалеку.

– Я сто лет тебя не видел. Почему вы оба так гнусно бросили меня?

– Ты был достаточно силен, чтобы справиться в одиночку.

– Так и оказалось, но как ты мог знать?.. В любом случае, ты все рассчитал верно. Похоже, я должен умереть сегодня.

Крэг нахмурился.

– Ты умрешь этим утром.

– Если я должен, я умру. Но откуда ты это слышал?

– Ты созрел для этого. Испил все до дна. Что еще осталось, ради чего стоило бы жить?

– Ничего, – сказал Маскалл, издав короткий смешок. – Я вполне готов. Мне не удалось ничего. Мне только интересно, откуда ты знал… Значит, теперь ты явился, чтобы присоединиться ко мне. Куда мы направляемся?

– Пойдем через Бейри.

– А как насчет Найтспора?

С неуклюжей резвостью Крэг вскочил на ноги.

– Мы его ждать не будем. Он будет там одновременно с нами.

– Где?

– В месте назначения… Пошли! Солнце встает.

Едва они начали неуклюже спускаться с Перевала, шагая рядом, как огромный белый Бранчспелл резко вспыхнул в небе. Исчезла вся нежность зари, и начался новый обыкновенный день. Они прошли мимо нескольких деревьев и растений, листья которых были скручены, будто во сне.

Маскалл указал на них своему спутнику:

– Почему они не открываются от солнца?

– Бранчспелл для них вторая ночь. День для них Альпейн.

– А скоро взойдет другое солнце?

– Еще через некоторое время.

– Я доживу до того, чтобы его увидеть, как ты думаешь?

– А ты хочешь?

– Одно время хотел, а теперь мне безразлично.

– Продолжай в том же духе, и все будет хорошо. Запомни раз и навсегда, на Тормансе нет ничего такого, что стоило бы увидеть.

Через несколько минут Маскалл сказал:

– Тогда зачем мы явились сюда?

– Чтобы следовать за Суртуром.

– Правильно. Но где он?

– Возможно, гораздо ближе, чем ты думаешь.

– Ты знаешь, Крэг, что здесь его считают богом?.. Есть также сверхъестественный огонь, и меня заставили верить, что этот огонь каким-то образом с ним связан… Почему ты хранишь тайну? Кто и что есть Суртур?

– Не тревожь себя этим. Ты никогда не узнаешь.

– А ТЫ знаешь?

– Я знаю, – огрызнулся Крэг.

– Дьявола здесь зовут Крэг, – продолжал Маскалл, пристально глядя ему в лицо.

– Пока поклоняются удовольствию, Крэг всегда будет дьяволом.

– Вот мы, вдвоем, говорим с глазу на глаз… Почему я должен тебе верить?

– Верь своим чувствам. Настоящий дьявол это Кристалмен.

Они продолжали спускаться по оползню. Лучи солнца стали невыносимо жаркими. Впереди, внизу, в отдалении Маскалл увидел вперемешку воду и сушу. Похоже, они направлялись в район озер.

– Что вы с Найтспором делали эти четыре дня, Крэг? Что случилось с торпедой?

– Ты находишься почти на таком же уровне развития, как человек, который видит новенький, с иголочки, дворец и спрашивает, что стало с лесами.

– Тогда что за дворец ты строил?

– Мы не теряли времени даром, – сказал Крэг. – Пока ты убивал и занимался любовью, мы делали свое дело.

– А как ты узнал, что я делал?

– О, ты открытая книга. Теперь ты смертельно ранен в сердце из-за женщины, которую знал шесть часов.

Маскалл побледнел.

– Прочь насмешки, Крэг! Даже если бы ты прожил с женщиной шестьсот лет, зрелище ее смерти не тронуло бы твоего заскорузлого сердца. У тебя меньше чувств, чем у насекомого.

– Берегись ребенка, защищающего свои игрушки! – сказал Крэг, слегка усмехаясь.

Маскалл резко остановился.

– Что ты от меня хочешь, и зачем ты привел меня сюда?

– Не стоит останавливаться – даже ради театрального эффекта, – сказал Крэг, вновь таща его вперед. – Как бы часто мы ни останавливались, а путь все равно придется пройти.

Едва Крэг коснулся Маскалла, тот почувствовал ужасную стреляющую боль, пронзившую сердце.

– Я не могу больше считать тебя человеком, Крэг. Ты нечто большее, чем человек – в хорошем или плохом смысле, не знаю.

Крэг казался грозным. Он не ответил на замечание Маскалла, но, помолчав, сказал:

– Значит, ты пытался найти Суртура сам, в промежутках между убийствами и ласками?

– Что это был за бой барабана? – спросил Маскалл.

– Не нужно напускать на себя такой важный вид. Мы знаем, что ты прикладывал ухо к замочной скважине. Но ты не сможешь присоединиться к собравшимся, эта музыка играла не для тебя, мой друг.

Маскалл довольно горько улыбнулся.

– Во всяком случае, я не буду больше прислушиваться к замочным скважинам. Я покончил с жизнью. Я больше не принадлежу никому и ничему, отныне и навек.

– Смелые слова, смелые слова! Посмотрим. Возможно, Кристалмен еще раз покусится на тебя. Еще для одной попытки время есть.

– Тут я тебя не понимаю.

– Ты считаешь, что ты абсолютно лишился иллюзий, не так ли? Что ж, это может оказаться последней иллюзией и самой сильной из всех.

Разговор прекратился. Спустя час они достигли подножия оползня. Бранчспелл неуклонно поднимался по безоблачному небу, приближаясь к Сарклэшу. Вопрос, очистится ли его пик, оставался открытым. Путники изнемогали от жары. Длинный массивный хребет позади них, с его ужасными обрывами, сиял яркими утренними красками. Возвышающийся над ним на много тысяч футов Эдидж, как одинокий колосс, охранял край хребта. Перед ними, начинаясь там, где они стояли, лежала прохладная очаровательная дикая местность, небольшие озера и леса. Вода в озерах была темно-зеленой; леса спали, ожидая восхода Альпейна.

– Мы уже в Бейри? – спросил Маскалл.

– Да. А вот один из местных жителей.

При этих словах его глаза угрожающе вспыхнули, но Маскалл этого не заметил.

В тени, прислонясь к одному из первых деревьев, стоял человек, явно ожидая, пока они приблизятся. Он был невысок, темноволос, без бороды и еще довольно молод. Одет он был в темно-синее свободно спадающее одеяние и широкополую шляпу со свисающими вниз полями. Его лицо, не обезображенное никакими особыми органами, бледное, серьезное и мрачное, казалось тем не менее очень приятным.

Не говоря ни слова, он тепло пожал руку Маскалла, при этом он бросил странный неодобрительный взгляд на Крэга. Последний ответил недовольной усмешкой.

Когда незнакомец заговорил, голос его оказался дрожащим баритоном, и в то же время странным образом походил на женский по своим модуляциям и разнообразию интонаций.

– Я жду тебя здесь с самого рассвета, – сказал он. – Добро пожаловать в Бейри, Маскалл! Будем надеяться, что здесь ты забудешь свои печали, тебя слишком долго проверяли.

Маскалл смотрел на него не без приязни.

– Почему ты ждал меня, и откуда ты знаешь мое имя?

Незнакомец улыбнулся, отчего лицо его стало очень красивым.

– Я Ганнет. Я знаю практически все.

– А для меня у тебя не найдется доброго слова, Ганнет? – спросил Крэг, суя свое отталкивающее лицо прямо в лицо собеседника.

– Я знаю тебя, Крэг. Немного найдется мест, где тебе рады.

– А я знаю тебя, Ганнет, ты муже-женщина… Ладно, мы тут вместе, и ты должен с этим мириться. Мы направляемся к Океану.

Улыбка сошла с лица Ганнета.

– Я не могу тебя прогнать, Крэг. Но я могу сделать тебя третьим лишним.

Крэг откинул голову назад и расхохотался громким скрежещущим смехом.

– Эта сделка меня устраивает. Пока у меня есть материя, тень можешь оставить себе, она тебе может очень пригодиться.

– Теперь, когда все так хорошо устроилось, – сказал Маскалл с жесткой улыбкой, – позвольте мне сказать, что я в настоящее время вообще не нуждаюсь ни в чьем обществе… Ты слишком многое принимаешь как должное, Крэг. Ты однажды уже оказался плохим другом… Я думаю, я свободен в своих действиях?

– Чтобы быть свободным человеком, нужно иметь свою собственную вселенную, – сказал Крэг с насмешливым видом. – Что ты скажешь, Ганнет, – это свободный мир?

– Свобода от боли и уродства должна быть привилегией каждого человека, – ответил Ганнет спокойно. – Маскалл имеет такие права, и если ты обещаешь оставить его в покое, я сделаю то же самое.

– Маскалл может менять личины как угодно часто, но он не отделается от меня так просто. Будь спокоен на этот счет, Маскалл.

– Это не имеет значения, – пробормотал Маскалл. – Пусть кто угодно присоединяется к этому шествию. В любом случае, я через несколько часов буду свободен, если то, что говорят, – правда.

– Я пойду первым, – сказал Ганнет. – Ты, конечно, не знаешь этой местности, Маскалл. Когда мы доберемся до равнины несколькими милями дальше, мы сможем путешествовать по воде, но сейчас, боюсь, нам придется идти пешком.

– Да ты боишься – боишься! – выкрикнул Крэг высоким, царапающим голосом. – Ты вечный лентяй!

Маскалл в изумлении переводил взгляд с одного на другого. Между ними, казалось, существовала полная враждебность, указывавшая на предыдущее близкое знакомство.

Они двинулись через лес, держась возле опушки, и через милю или чуть больше оказались в виду длинного узкого озера, лежавшего неподалеку. Деревья тут росли низкие и тонкие, все их окрашенные в долмовый цвет листья были свернуты. Подлеска не было – они шагали по чистой коричневой земле. Слышался звук отдаленного водопада. Они шли в тени, но воздух был приятно теплым. Никакие насекомые их не беспокоили. Яркое озеро выглядело прохладным и поэтичным. Ганнет страстно сжал руку Маскалла.

– Если бы мне выпало привести тебя из твоего мира, Маскалл, я привел бы тебя сюда, а не в алую пустыню. Тогда ты избежал бы мрачных мест, и Торманс предстал бы перед тобой прекрасным.

– А что потом, Ганнет? Мрачные места все равно бы существовали.

– Ты мог бы увидеть их потом. Есть большая разница, видишь ли мрак сквозь свет или яркость сквозь тени.

– Ясный вид лучше всего. Мир Торманса уродлив, и я предпочитаю знать его таким, какой он есть в действительности.

– Дьявол сделал его уродливым, а не Кристалмен. Все, что ты видишь вокруг, это мысли Кристалмена. Он сама Красота и Приятность. Даже у Крэга не хватит наглости отрицать это.

– Здесь очень мило, – сказал Крэг, злобно оглядываясь вокруг. – Нужна лишь подушка и полдюжины гурий, чтобы придать этому завершенность.

Маскалл высвободил руку из руки Ганнета.

– Прошлой ночью, когда я пробивался сквозь грязь в призрачном лунном свете, я думал, мир прекрасен…

– Бедная Салленбод! – вздохнул Ганнет.

– Что! Ты знал ее?

– Я знаю ее через тебя. Оплакивая благородную женщину, ты показал свое собственное благородство. Я считаю всех женщин благородными.

– Может быть, благородных женщин миллионы, но Салленбод только одна.

– Раз может существовать Салленбод, – сказал Ганнет, – мир не может быть плох.

– Сменим тему… Этот мир тяжел и жесток, и я рад, что покидаю его.

– Впрочем, в одном вы оба сходитесь, – сказал Крэг, зловеще улыбаясь. – Удовольствие это хорошо, а лишение удовольствия плохо.

Ганнет холодно взглянул на него.

– Мы знаем твои странные теории, Крэг. Ты их обожаешь, но они ни на что не годятся. Мир не может существовать без удовольствия.

– Так считает Ганнет! – глумливо сказал Крэг.

Они дошли до конца леса и оказались на вершине небольшой скалы. У ее подножия, футах в пятидесяти ниже, начинался новый ряд озер и лесов. Бейри оказался одним большим горным склоном, устроенным природой в виде террас. Озеро, вдоль которого они двигались, с этой стороны не оканчивалось берегом, а переливалось на нижний уровень дюжиной прекрасных тонких белых водопадов, окутанных водяной пылью. Скала не была отвесной, и спуститься с нее труда не представляло.

У ее основания они вошли в другой лес, более густой, вокруг виднелись только деревья. Посреди леса струился чистый ручей; они пошли вдоль него.

– Мне вдруг подумалось, – сказал Маскалл, обращаясь к Ганнету, – что Альпейн может оказаться моей смертью. Это так?

– Эти деревья не боятся Альпейна, так почему его должен бояться ты? Альпейн чудесное, несущее жизнь солнце.

– Я вот почему спрашиваю – я видел его отблеск, и он вызвал такие сильные ощущения, что еще чуть больше, и я мог бы не выдержать.

– Это потому, что силы были уравновешены. Когда ты увидишь сам Альпейн, он будет царить над всем, и в тебе больше не будет борьбы стремлений.

– И это, могу тебе сказать заранее, Маскалл, – сказал Крэг, ухмыляясь, – козырная карта Кристалмена.

– Что ты имеешь в виду?

– Увидишь. Ты отрекся от мира так легко, что захочешь остаться в мире просто для того, чтобы насладиться своими ощущениями.

Ганнет улыбнулся.

– Видишь, Крэга трудно удовлетворить. Ты не должен ни наслаждаться, ни отрекаться. Что же ты ДОЛЖЕН делать?

Маскалл обернулся к Крэгу.

– Очень странно, но я до сих пор не понимаю твое кредо. Ты рекомендуешь самоубийство?

Крэг, казалось, с каждой минутой становился бледнее и омерзительнее.

– Что, потому что тебя перестали ласкать? – воскликнул он, смеясь и показывая свои темные зубы.

– Кто бы ты ни был и к чему бы ты ни стремился, – сказал Маскалл, – ты, похоже, очень уверен в себе.

– Да, ты хотел бы, чтобы я краснел и заикался, как последний болван, не так ли! Это был бы прекрасный способ уничтожить ложь.

Ганнет взглянул под одно из деревьев, остановился и подобрал два или три предмета, похожие на яйца.

– Съесть? – спросил Маскалл, принимая предложенный дар.

– Да, съешь их; ты, должно быть, голоден. Сам я не хочу, а Крэга нельзя оскорблять, предлагая ему удовольствие – особенно такое низменное удовольствие.

Маскалл разбил два яйца друг о друга и проглотил жидкое содержимое. На вкус они весьма сильно отдавали алкоголем. Крэг выхватил у него оставшееся яйцо и швырнул его о ствол дерева, яйцо разбилось и прилипло брызгами слизи.

– Я не жду, пока меня попросят, Ганнет… Скажи, есть ли более мерзкое зрелище, чем вдребезги разбитое удовольствие.

Ганнет не ответил, лишь взял Маскалла за руку.

После двух часов ходьбы попеременно то лесом, то вниз со скал, пейзаж изменился. Начался крутой горный склон, тянущийся по меньшей мере на пару миль, на протяжении которых местность опускалась почти на четыреста футов с практически равномерным уклоном. Подобного огромного спуска Маскалл не видел нигде. На склоне располагался обширный лес. Однако этот лес отличался от тех, сквозь которые они шли раньше. Листья деревьев свернулись во сне, но многочисленные сучья располагались так плотно, что не будь они просвечивающими, они полностью закрывали бы солнечные лучи. Но теперь весь лес был залит мягким нежно-розовым светом, окрашенным в цвет ветвей. Освещение, такое веселое, женственное, похожее на зарю, моментально, против его воли, подняло настроение Маскалла.

Он одернул себя, вздохнул и задумался.

– Какое место для томных глаз и шей цвета слоновой кости, Маскалл! – насмешливо проскрипел Крэг. – Почему тут нет Салленбод?

Маскалл грубо схватил его и швырнул о ближайшее дерево. Крэг встал и разразился громовым хохотом, нимало не огорчившись.

– Но все же то, что я сказал – правда или нет?

Маскалл сурово смотрел на него.

– Похоже, ты считаешь себя неизбежным злом. Я не обязан идти с тобой дальше. Думаю, нам лучше расстаться.

Крэг обернулся к Ганнету с выражением преувеличенной напускной серьезности.

– А ТЫ что скажешь: мы расстанемся, когда захочет Маскалл, или когда я захочу?

– Держи себя в руках, Маскалл, – сказал Ганнет, поворачиваясь к Крэгу спиной. – Я знаю этого человека лучше, чем ты. Раз он вцепился в тебя, единственный способ заставить его ослабить хватку, это не обращать на него внимания. Презирай его – не говори ничего, не отвечай на его вопросы. Если его не замечать это все равно, будто его здесь нет.

– Мне все это начинает надоедать, – сказал Маскалл. – Мне кажется, я перед своей смертью добавлю к своим убийствам еще одно.

– В воздухе запахло убийством, – воскликнул Крэг, притворяясь, будто принюхивается. – Но чьим?

– Делай, как я сказал, Маскалл. Препираться с ним все равно что подливать масла в огонь.

– Я больше ничего никому не скажу… Когда мы выберемся из этого проклятого леса?

– Еще не очень скоро, но зато, выйдя, мы будем двигаться по воде, и ты сможешь отдохнуть и подумать.

– И с комфортом предаться своим страданиям, – добавил Крэг.

Никто из троих больше ничего не сказал до тех пор, пока они не вышли на свет дня. Лес шел под уклон так круто, что им скорее приходилось бежать, чем идти, и это мешало бы беседе, даже если бы они были к ней склонны. Меньше чем через полчаса лес кончился. Перед ними, насколько мог видеть глаз, расстилалась ровная открытая местность.

Три четверти этой местности составляла спокойная водная гладь ряда больших озер с низкими берегами, разделенных узкими полосками суши, покрытой лесами. Озеро, находившееся прямо перед ними, выходило к лесу узким концом. Здесь ширина его составляла около трети мили. У берегов озеро было мелким, заросшим долмового цвета камышом; но посредине, начинаясь уже в нескольких ярдах от берега, шло заметное течение. Видя это течение, трудно было понять, озеро это или река. На мелководье виднелись несколько плавучих островков.

– Отсюда мы отправимся по воде? – осведомился Маскалл.

– Да, отсюда, – ответил Ганнет.

– Но как?

– Воспользуемся одним из этих островков. Нужно только столкнуть его в поток.

Маскалл нахмурился.

– И куда он нас отнесет?

– Давай забирайся, забирайся! – сказал Крэг с грубым смехом. – Утро кончается, а ты должен умереть до наступления дня. Мы направляемся к Океану.

– Если ты такой всеведущий, Крэг, какая смерть меня ждет?

– Тебя убьет Ганнет.

– Ты лжешь! – сказал Ганнет. – Я желаю Маскаллу только добра.

– Во всяком случае, он будет причиной твоей смерти. Но какое это имеет значение? Самое главное, что ты покидаешь этот суетный мир… Ну, Ганнет, я вижу, ты, как всегда, ленив. Похоже, работать придется мне.

Он прыгнул в озеро и побежал по мелководью, разбрызгивая воду. Когда он добрался до ближайшего островка, вода доходила ему до бедер. Ромбовидный островок имел в длину футов пятнадцать. Он состоял из какого-то светло-коричневого торфа; на его поверхности не было никакой живой растительности. Крэг обошел его и принялся толкать по направлению к течению, явно не слишком напрягаясь. Когда он приблизился к потоку, Маскалл и Ганнет подбрели к нему, и все трое забрались на остров.

Путешествие началось. Течение двигалось со скоростью не более двух миль в час. Солнце безжалостно пекло им головы, но не было ни тени, ни надежды на тень. Маскалл уселся у края и время от времени поливал голову водой. Возле него на корточках сидел Ганнет. Крэг расхаживал взад-вперед короткими быстрыми шагами, как зверь в клетке. Озеро становилось все шире и шире, и соответственно росла ширина потока, пока у них не сложилось впечатление, что они плывут устьем широкой реки.

Вдруг Крэг наклонился, сорвал шляпу Ганнета, смял ее в своем волосатом кулаке и забросил далеко в поток.

– Почему ты должен прятаться, как женщина? – спросил он, грубо гогоча. – Покажи Маскаллу свое лицо. Возможно, он его где-нибудь видел.

Ганнет кого-то напомнил Маскаллу, но он не мог сообразить кого. Его темные волосы вились, спускаясь на шею, у него был широкий, высокий, благородный лоб, и вообще на всем облике этого человека лежала печать серьезной доброты, странным образом трогательная.

– Пусть Маскалл судит, – сказал он с гордым видом, – должен ли я чего-нибудь стыдиться.

– В этой голове не может быть ничего, кроме замечательных мыслей, – пробормотал Маскалл, внимательно глядя на него.

– Превосходная оценка. Ганнет король поэтов. Но что происходит, когда поэты пытаются осуществить практические дела?

– Какие дела? – изумленно спросил Маскалл.

– Какое у тебя сейчас дело, Ганнет? Скажи Маскаллу.

– Есть два вида практической деятельности, – спокойно сказал Ганнет. – Можно либо строить, либо разрушать.

– Нет, есть третий вид. Можно красть – и даже не знать, что крадешь. Можно взять кошелек и оставить деньги.

Маскалл поднял брови.

– Где вы двое встречались раньше?

– Сегодня я наношу визит Ганнету, Маскалл, но давным давно Ганнет нанес мне визит.

– Где?

– В моем доме – или как это еще назвать. Ганнет обыкновенный вор.

– Ты говоришь загадками, и я тебя не понимаю. Я никого из вас не знаю, но ясно, что если Ганнет поэт, то ты фигляр. Тебе обязательно нужно болтать дальше? Я хотел бы помолчать.

Крэг засмеялся, но больше ничего не сказал. Вскоре он лег, растянувшись, подставив лицо солнцу, и через несколько минут уже глубоко спал, противно храпя. Маскалл с сильной неприязнью посматривал на его желтое отталкивающее лицо.

Прошло два часа. Суша с одной стороны отстояла больше чем на милю. Впереди земли вообще не было. Горы Личсторма позади них скрывала из вида сгустившаяся дымка. Небо впереди, над самым горизонтом, начало окрашиваться в странный цвет, яркий джейлово-синий. Весь воздух на севере окрасился ульфиром.

Тревога охватила Маскалла.

– Альпейн встает, Ганнет.

Ганнет мечтательно улыбнулся.

– Это начинает тебя беспокоить?

– Это так торжественно – почти трагично, и все же напоминает мне землю. Жизнь больше не имела значения для меня, но это – имеет.

– День это ночь по сравнению с этим, другим днем. Через полчаса ты будешь похож на человека, вышедшего из темного леса на свет дня. И тогда ты спросишь себя, как мог ты быть слепым.

Два человека продолжали наблюдать синий восход. Все небо на севере, почти до самого зенита, было испещрено сверхъестественными красками, среди которых преобладали джейловая и долмовая. Точно так же, как основной особенностью обычного восхода является ТАЙНА, основной особенностью этого восхода было НЕИСТОВСТВО. Он сбивал с толку не разум, а сердце. Маскалл не испытывал невнятного стремления схватить этот восход, сохранить навсегда, сделать своим собственным. Напротив, он волновал и мучил Маскалла, как вступительные аккорды сверхъестественной симфонии.

Взглянув на юг, он увидел, что день Бранчспелла потерял свою яркость, и он, не отводя глаз, может смотреть на громадное белое солнце. Он снова подсознательно повернулся на юг, как поворачиваются от тьмы к свету.

– Если то, что ты показывал мне раньше, Ганнет, это мысли Кристалмена, то это, должно быть, его чувства. Я имею в виду, в буквальном смысле. Должно быть, он ощущал раньше то, что я чувствую сейчас.

– Он весь ЧУВСТВО, Маскалл, – разве ты этого не понимаешь?

Маскалл жадно вглядывался в это зрелище и не ответил. Лицо его окаменело, но глаза туманились от подступивших слез. Небо горело ярче и ярче; было ясно, что Альпейн вот-вот покажется над морем. К тому времени островок уже покинул устье. С трех сторон их окружала вода. Сзади наползал туман, закрывая из вида сушу. Крэг все еще спал – уродливое сморщенное чудовище.

Маскалл взглянул через край на струящуюся воду. Она потеряла свой темно-зеленый цвет и стала теперь абсолютно прозрачной, как хрусталь.

– Мы уже в Океане, Ганнет?

– Да.

– Тогда не осталось ничего, кроме моей смерти.

– Не думай о смерти, думай о жизни.

– Становится все ярче – и в то же время мрачнее, Крэг будто растворяется…

– Вот Альпейн! – сказал Ганнет, касаясь его руки. Яркий сияющий диск синего солнца выглянул над морем.

Маскалл замолк, пораженный. Он не столько смотрел, сколько чувствовал. Эмоции его были невыразимы. Душа казалась слишком могучей для этого тела. Огромное солнце светило, поднималось из воды, будто ужасный глаз, наблюдающий за ним…

Рывком оно поднялось над морем, и начался день Альпейна.

– Что ты чувствуешь? – Ганнет все держал его за руку.

– Я столкнулся с Бесконечностью, – пробормотал Маскалл.

И вдруг хаос страстей слился в изумительную идею, пронизавшую все его существо, сопровождавшуюся сильнейшей радостью.

– Знаешь, Ганнет, – я НИЧТО!

– Да, ты ничто.

Туман закрыл все вокруг. Не было видно ничего, кроме двух солнц и нескольких футов моря. Тени трех людей, образуемые Альпейном, были не черными, а состояли из белого дневного света.

– Тогда ничто не может повредить мне, – сказал Маскалл, странно улыбаясь.

Ганнет тоже улыбнулся.

– Каким образом?

– Я потерял свою волю; у меня ощущение, что с меня соскоблили какую-то скверную опухоль, и я стал чистым и свободным.

– Теперь ты понимаешь жизнь, Маскалл?

Лицо Ганнета преобразилось какой-то духовной красотой; он выглядел так, будто сошел с небес.

– Я не понимаю ничего, кроме того, что у меня больше нет я. Но это и ЕСТЬ жизнь.

– Ганнет разглагольствует о своем знаменитом синем солнце? – раздался над ними насмешливый голос. Они подняли глаза и увидели, что Крэг встал.

Они оба поднялись. В тот же момент сгущающийся туман начал заслонять диск Альпейна, меняя его цвет с синего на ярко-джейловый.

– Что тебе нужно от нас, Крэг? – просто и спокойно спросил Маскалл.

Несколько секунд Крэг странно смотрел на него. Вокруг плескалась вода.

– Разве ты не понимаешь, Маскалл, что пришла твоя смерть?

Маскалл не ответил. Крэг легко положил руку ему на плечо, и Маскалл вдруг почувствовал тошноту и слабость. Он опустился на землю у края острова-плота. Сердце его билось тяжело и странно; его удары напомнили Маскаллу удары барабана. Он вяло взглянул на покрытую рябью воду, и ему показалось, что он видит прямо сквозь нее… далеко-далеко внизу… странный огонь…

Вода исчезла. Оба солнца погасли. Остров превратился в облако, и Маскалл – один на этом облаке – плыл в воздухе… Далеко внизу все пылало огнем – огнем Маспела. Свет поднимался все выше и выше, пока не заполнил весь мир…

Маскалл плыл по направлению к громадной отвесной стене из черного камня. Посреди нее висящий в воздухе Крэг огромным молотом наносил сильные удары в кроваво-красное пятно. Ритмичные лязгающие звуки были отвратительны.

Вскоре Маскалл распознал в этих звуках знакомые барабанные удары.

– Что ты делаешь, Крэг? – спросил он.

Крэг оторвался от своего занятия и обернулся.

– Стучу в твое сердце, Маскалл, – с ухмылкой ответил тот. Стена и Крэг исчезли. Маскалл увидел Ганнета, бьющегося в Воздухе – но это был не Ганнет – это был Кристалмен. Он, казалось, пытался ускользнуть от огня Маспела, окружавшего и лизавшего его, куда бы он ни поворачивался. Он вопил… Огонь настиг его. Он ужасно завизжал. На мгновение мелькнуло перед Маскаллом вульгарное, с текущими слюнями лицо – затем видение тоже исчезло.

Он открыл глаза. Слабый свет Альпейна по-прежнему падал на плавучий остров. Крэг стоял возле Маскалла, но Ганнета уже не было.

– Как называется этот океан? – спросил Маскалл, с трудом выговаривая слова.

– Океан Суртура.

Маскалл кивнул и некоторое время молчал, уткнувшись лицом в руку.

– Где Найтспор? – вдруг спросил он.

Крэг склонился над ним с мрачным видом.

– Ты Найтспор.

Умирающий закрыл глаза и улыбнулся. С трудом открыв их спустя несколько мгновений, он пробормотал:

– Кто ты?

Крэг хранил угрюмое молчание.

Вскоре страшная внезапная острая боль пронзила сердце Маскалла, и он мгновенно умер. Крэг повернул голову назад.

– Ночь, наконец, действительно прошла, Найтспор… Вот и день.

Найтспор долго и пристально смотрел на тело Маскалла.

– Зачем все это было нужно?

– Спроси Кристалмена, – сурово ответил Крэг. – Его мир это не шутка. У него сильная хватка – но у меня сильнее… Маскалл был его, но Найтспор – мой.

21. МАСПЕЛ

Туман сгустился настолько, что оба солнца совсем исчезли, и стало темно, как ночью. Найтспор больше не видел своего спутника. О берег островка-плота негромко плескалась вода.

– Ты говоришь, ночь прошла, – сказал Найтспор. – Но вокруг по-прежнему ночь. Я умер или жив?

– Ты еще в мире Кристалмена, но не принадлежишь больше этому миру. Мы приближаемся к Маспелу.

Найтспор ощутил в воздухе мощное беззвучное биение – ритмическую пульсацию в размере четыре четверти.

– Я слышу барабанный бой! – воскликнул он.

– Ты его понимаешь, или ты забыл?

– Наполовину понимаю, но я совсем в замешательстве.

– Очевидно, Кристалмен весьма глубоко вонзил в тебя свои когти, – сказал Крэг. – Звук идет из Маспела, но ритм образуется при его прохождении сквозь атмосферу Кристалмена. Его природой является ритм, как он любит это называть, или тупое невыносимое повторение, как зову это я.

– Я помню, – сказал Найтспор, покусывая ногти в темноте. Биение стало слышным; теперь оно звучало, как далекий барабан. Далеко-далеко, прямо впереди появилось небольшое пятнышко странного света, которое начало слабо освещать плавучий островок и зеркальную поверхность моря вокруг него.

– Всем ли людям удается вырваться из этого кошмарного мира, или только мне и единицам таких, как я? – спросил Найтспор.

– Если бы вырывались все, мне не приходилось бы потеть, мой друг… ТАМ нас ждут тяжелый труд, и страдание, и риск полной гибели.

Сердце Найтспора упало.

– Значит, я еще не умер?

– Умер, если хочешь. Ты прошел сквозь это. Но захочешь ли ты умереть?

Барабанный бой становился громче и болезненней. Свет превратился в небольшое продолговатое пятно, сиявшее таинственной яркостью в огромной стене ночи. Выступили суровые, будто высеченные из камня черты Крэга.

– Я не смогу перенести второе рождение, – сказал Найтспор. – Ужас смерти ничто по сравнению с ним.

– Тебе выбирать.

– Я ничего не могу сделать. Кристалмен слишком силен. Я едва выбрался, сохранив свою собственную душу.

– Ты все еще опьянен ароматами Земли и ничего не видишь в истинном свете, – сказал Крэг.

Найтспор ничего не ответил, казалось, он пытается что-то вспомнить. Вода вокруг них была такой недвижной, бесцветной и прозрачной, что едва походила на жидкое вещество. Труп Маскалла исчез.

Барабанный бой походил теперь на лязг железа. Продолговатое пятно света стало намного больше; оно горело неистово и ярко. Темнота вокруг него начала превращаться в подобие огромной черной безграничной стены.

– Мы действительно приближаемся к стене?

– Ты скоро узнаешь. То, что ты видишь, это Маспел, а свет – это врата, в которые ты должен войти.

Сердце Найтспора бешено колотилось.

– Я буду помнить? – пробормотал он.

– Да, ты будешь помнить.

– Пойдем со мной, Крэг, иначе я пропаду.

– Мне нечего делать там внутри. Я подожду тебя снаружи.

– Ты продолжишь борьбу? – просил Найтспор, грызя кончики пальцев.

– Да.

– Я не осмеливаюсь.

Громоподобный ритмичный лязг казался Найтспору настоящими ударами, падавшими на его голову. Свет сиял так ярко, что смотреть на него было невозможно. В нем была пугающая беспорядочность беспрерывно сверкающих молний, но он обладал и еще одной особенностью – почему-то казалось, что это не настоящий свет, а ЧУВСТВО, воспринимаемое, как свет. Они продолжили приближаться к стене мрака, двигаясь прямо ко входу. Похожая на стекло вода подходила прямо к нему, ее поверхность находилась почти вровень с порогом.

Они больше не могли разговаривать; слишком оглушительным был шум.

Через несколько минут они оказались у входа. Найтспор повернулся спиной и закрыл глаза руками, но свет все равно слепил. Его переполняли такие страстные чувства, что казалось, само тело увеличилось в размерах. При каждом пугающем ударе он сильно вздрагивал.

Дверей в проеме не было. Крэг спрыгнул на каменную площадку и потащил Найтспора за собой.

Едва они переступили порог, свет исчез, звук ритмичных ударов полностью стих. Найтспор опустил руки… Вокруг стоял мрак и тишина, как в гробнице. Но воздух наполняла зловещая горящая СТРАСТЬ, которая по отношению к свету и звуку была тем же, чем является сам свет по отношению к матовому цвету.

Найтспор прижал руку к сердцу.

– Не знаю, смогу ли я это вынести, – сказал он, глядя на Крэга. Он ОЩУЩАЛ личность Крэга гораздо более ярко и отчетливо, чем когда-либо видел его глазами.

– Входи и не теряй времени, Найтспор… Время здесь более драгоценно, чем на Земле. Мы не можем попусту тратить ни минуты. Нужно позаботиться об ужасных и трагических делах, которые ждать не станут. Входи не медля и ни для чего не останавливайся.

– Куда я должен идти? – бормотал Найтспор. – Я все забыл.

– Входи, входи! Там только один путь. Ты не ошибешься.

– Почему ты хочешь, чтобы я вошел, если я все равно должен снова выйти?

– Чтобы залечились твои раны.

И еще не закончив фразу, Крэг перепрыгнул обратно на плавучий островок. Найтспор непроизвольно двинулся было за ним, но сразу опомнился и остался стоять на месте. Крэг был абсолютно невидим; снаружи стояла темная ночь.

Едва он исчез, в сердце Найтспора возникло чувство, подобное звучанию тысячи труб.

Прямо перед ним, почти у самых ног, начинался крутой, узкий, полукруглый пролет каменных ступеней. Другого пути вперед не было.

Найтспор поставил ногу на нижнюю ступень, одновременно вглядываясь вверх. Он ничего не видел, но по мере восхождения внутренними чувствами ощущал каждый дюйм пути. Его восторженной душе эта холодная, зловещая, заброшенная лестница казалась лестницей на небеса.

Поднявшись примерно на дюжину ступеней, он остановился, чтобы перевести дух. С каждым шагом подниматься становилось заметно труднее; казалось, будто он несет на плечах тяжелого человека. В его памяти зазвучала знакомая струна. Он двинулся дальше и десятком ступеней выше обнаружил окно, расположенное в высокой нише.

Он взобрался туда и взглянул наружу. Окно было сделано из чего-то, похожего на стекло, но он ничего не увидел. Однако какое-то колебание атмосферы, идущее к нему из наружного мира, поразило его чувства и заставило кровь похолодеть. Иногда оно напоминало негромкий, издевательский, вульгарный смех, доносящийся с края света; иногда походило на ритмичную вибрацию воздуха – бесшумную беспрерывную пульсацию какого-то могучего двигателя. Оба эти ощущения были одинаковы и все же чем-то различались. Казалось, они связаны таким же образом, как душа и тело. Найтспор прислушивался к ним довольно долго, затем спустился из ниши и продолжил свое восхождение с еще большей серьезностью.

Подъем становился все более утомительным, и Найтспору приходилось останавливаться на каждой третьей или четвертой ступеньке, чтобы дать отдых мышцам и восстановить дыхание. Поднявшись таким образом еще на двенадцать ступенек, он достиг второго окна. Вновь он не увидел ничего. Смеющееся колебание воздуха тоже прекратилось; но атмосферная пульсация теперь стала вдвое явственнее, чем раньше, и ее ритм стал ДВОЙНЫМ. Одна пульсация шла в ритме марша, другая в ритме вальса. Первая вызывала ощущение горечи и оцепенения, а вторая была веселой, расслабляющей и противной.

Найтспор немного времени провел у этого окна, поскольку чувствовал, что находится на пороге великого открытия, и что выше его ожидает нечто гораздо более важное. Он продолжил свой путь наверх. Подъем становился все более и более изнурительным, настолько, что он частенько был вынужден садиться, совершенно раздавленный собственной тяжестью. Но все же он добрался до третьего окна.

Он влез в нишу. Его ощущения перешли в зрительный образ, и он увидел зрелище, заставившее его побледнеть. В небе, занимая его почти целиком, висел гигантский светящийся шар. Этот шар весь состоял из двух видов движущихся существ. Там были мириады маленьких зеленых частиц, размером от очень мелких до почти неразличимых. На самом деле они не были зелеными, но Найтспор почему-то видел их такими. Все они стремились в одном направлении – к нему, к Маспелу, но они были слишком слабые и маленькие, чтобы хоть немного продвинуться. Их активность создавала тот маршевый ритм, который он ощущал раньше, но этот ритм не был присущ самим частицам, а являлся следствием тех препятствий, которые они встречали. А вокруг этих атомов жизни и света вились намного большие вихри белого света, двигавшиеся по спирали в разные стороны, унося с собой зеленые частицы. Их вращательное движение сопровождалось вальсирующим ритмом. Найтспору показалось, что зеленые атомы не только участвуют в этом танце против своей воли, но и испытывают вследствие этого мучительный стыд и деградацию. Те, что покрупнее, были устойчивее, чем совсем мелкие, некоторые держались почти неподвижно, а одна продвигалась в том направлении, в котором хотела.

Он повернулся к окну спиной, закрыл лицо руками и начал искать в смутных глубинах своей памяти объяснение только что виденному. Ничего ясного не шло на ум, но страх и ярость начали овладевать им.

По пути наверх, к следующему окну, будто невидимые пальцы сжимали его сердце и крутили его во все стороны; но он даже не помышлял о том, чтобы повернуть назад. Столь несгибаема была его решимость, что он лишь раз позволил себе остановиться. Когда он вскарабкался в нишу, его физические страдания несколько минут не позволяли ему ничего видеть – мир, казалось, быстро кружился вокруг него.

Взглянув, наконец, он увидел тот же шар, что и раньше, но теперь на нем все изменилось. Это был мир камня, минералов, воды, растений, животных и людей. Найтспор мог охватить весь этот мир одним взглядом, и тем не менее все было увеличено настолько, что он мог разобрать малейшие детали жизни. Внутри каждого отдельного существа, каждой совокупности существ, каждого химического атома он ясно различал наличие зеленых частиц. Но в зависимости от уровня данной формы жизни они были мелкими или сравнительно большими. В кристаллах, например, запертая зеленая жизнь была очень малой, едва различимой; в некоторых людях она едва ли была больше; но в других мужчинах и женщинах она была крупнее в двадцать или сто раз. Но большая или маленькая, она играла огромную роль в каждом существе. Казалось, вихри белого света, которые и ЯВЛЯЛИСЬ существами и явно виднелись под телесной оболочкой, были удовлетворены существованием и желали лишь наслаждаться им, но зеленые частицы находились в состоянии вечного недовольства и, будучи слепы и не зная, где искать освобождения, все же продолжали менять форму, будто путем эксперимента пробивая новую тропу. Во всех случаях, когда одна нелепая форма сменялась новой нелепой формой, это являлось прямым следствием работы зеленых атомов, пытающихся ускользнуть к Маспелу, но встречающих немедленное противодействие. Эти отдельные искры живого яростного духа были безнадежно заперты в мертвенной мягкой каше удовольствия. Их расслабляли и разлагали – так сказать, ПОГЛОЩАЛИ, отвратительные, мерзкие, обволакивающие формы.

При виде этого зрелища Найтспор ощутил болезненный стыд в душе. Его восторг давно прошел. Он кусал ногти, понимая, почему Крэг остался ждать его внизу. Он медленно поднялся к пятому окну. Воздух давил ему в грудь с силой мощного шторма, лишенного неистовства и неравномерности, не позволяя Найтспору ни на мгновение ослабить усилий. Однако он не чувствовал ни малейшего дуновения.

Взглянув в окно, он был потрясен новым зрелищем. Шар по-прежнему был там, но между ним и миром Маспела, в котором стоял Найтспор, он различил огромную неясную тень неопределенной формы, каким-то образом извергающую отвратительно сладкий аромат. Найтспор знал, что это Кристалмен. Поток сильного света – но это был не свет, а страсть – непрерывно лился от Маспела к Тени и СКВОЗЬ нее. Однако, когда он появлялся по другую сторону, где находился шар, свет менял свой характер. Он разлагался, будто призмой, на две формы жизни, которые Найтспор видел раньше – зеленые частицы и вихри. Что всего лишь мгновением раньше было яростным духом, становилось отвратительной массой ползущих, извивающихся существ, каждый вихрь, стремящийся к удовольствию воли, в качестве ядра содержал отдельную искру живого зеленого огня. Найтспор вспомнил обратные лучи Старкнесса, и с несомненностью истины в голове у него мелькнуло, что зеленые искры и есть обратные, а вихри – прямые лучи Маспела. Первые отчаянно пытались вернуться к месту своего возникновения, но уступали грубой силе последних, которые желали лишь остаться там, где они есть. Отдельные вихри сталкивались друг с другом, боролись и даже поглощали друг друга. Это создавало боль, но какую бы боль они ни ощущали, искали они всегда лишь удовольствие. Иногда зеленые искры оказывались на мгновение достаточно сильны, чтобы немного продвинуться в направлении Маспела; в таких случаях вихри воспринимали это движение не только без возражений, но с гордостью и удовольствием, будто это была их собственная заслуга – но они никогда не заглядывали за Тень, они думали, что движутся к НЕЙ. Едва поступательное движение утомляло их, как противоречащее их кружащейся натуре, они вновь принимались убивать, плясать и любить.

У Найтспора было предвидение, что шестое окно окажется последним. Ничто не удержало бы его от восхождения к нему, потому что он догадывался, что там проявится сущность самого Кристалмена. Каждый шаг наверх походил на кровавую схватку не на жизнь, а на смерть. Ноги казались пригвожденными к ступеням; от давления воздуха из носа и ушей лилась кровь: голова гудела, как железный колокол. С трудом пробившись на дюжину ступеней, он неожиданно оказался наверху; лестница заканчивалась маленьким пустым помещением из холодного камня с единственным окном. На другом конце комнаты наверх, сквозь люк, уходил еще один короткий ряд ступеней, очевидно на крышу здания. Прежде чем подняться по этим ступеням, Найтспор поспешил к окну и глянул наружу.

Неясная тень Кристалмена придвинулась намного ближе и заполнила все небо, но это была не тень мрака, а яркая тень. Не имея ни формы, ни цвета, она тем не менее каким-то образом напоминала нежные краски раннего утра. Несмотря на свою протяженность, она была настолько легкой, что Найтспор четко различал сквозь нее огромный шар. Испускаемый ею сладкий запах, сильный, отвратительный, ужасный, казалось, шел от какой-то размытой издевательской слизи, невыразимо вульгарной и невежественной.

Духовный поток Маспела сверкал сложностью и разнообразием. Он был не ниже индивидуальности, а выше нее. Он представлял собой не Единство и не Множество, а нечто превосходящее то и другое. Он приближался к Кристалмену, входил в его тело – если этот яркий туман можно было назвать телом. Он проходил прямо насквозь, и это прохождение доставляло Кристалмену самое острое удовольствие. ПОТОК МАСПЕЛА БЫЛ ПИЩЕЙ КРИСТАЛМЕНА. Этот поток выходил с другой стороны и направлялся к шару в двух различных состояниях. Часть его выходила, не изменившись по сути, но разбитой на миллионы тех самых зеленых частиц. Проходя сквозь Кристалмена, они избегали поглощения по причине своей крайней малости. Другой части потока ускользнуть не удавалось, ее огонь пропадал, связующая суть исчезала, и изгаженная и смягченная отвратительной сладостью, она распадалась на отдельные вихри живой воли.

Найтспора передернуло. Он, наконец, понял, что весь мир обречен на вечную муку, чтобы это одно Существо могло ощущать радость.

Затем он ступил на последний пролет лестницы, ведущей на крышу: он смутно припоминал, что теперь осталась только крыша.

На полдороге он потерял сознание – но когда он пришел в себя, то обнаружил, что стоит на том же месте, будто ничего не случилось. Высунув голову из люка и вдохнув свежий воздух, он испытал такое же физическое чувство, как человек, вышедший из воды. Он выбрался наружу и стоял в предвкушении на выложенной камнем крыше, оглядывался, ища взглядом Маспел.

ТАМ НЕ БЫЛО НИЧЕГО.

Он стоял на верхушке башни, в длину и ширину не превышающей пятнадцати футов. Повсюду вокруг него был мрак. С упавшим сердцем он сел на каменный парапет; тяжелое предчувствие охватило его.

Вдруг, хотя он ничего не видел и не слышал, у него создалось впечатление, что темнота вокруг, со всех четырех сторон УХМЫЛЯЕТСЯ… Едва это произошло, он понял, что полностью окружен миром Кристалмена, и что Маспел состоит из него самого и каменной башни, на которой он сидит…

Огонь вспыхнул в его сердце… Миллионы и миллионы нелепых, вульгарных, смешных, подслащенных существ – бывших некогда ДУХОМ – взывали Маспел о спасении от вырождения и мук… И лишь он один мог отозваться на этот крик… и Крэг, ждущий внизу… и Суртур – но где Суртур?

Истина предстала перед ним во всей своей холодной, жестокой реальности. Маспел не был всесильной Вселенной, из чистого безразличия терпящей существование бок о бок с собой другого, фальшивого мира, не имевшего права на существование. Маспел боролся за свою жизнь – против всего самого постыдного и безобразного – против греха, притворявшегося вечной Красотой, против низости, притворявшейся Природой, против Дьявола, притворявшегося Богом…

Теперь он понял все. Духовное сражение было не шуткой, не Валгаллой, где воинов днем разрубают на куски, а ночью они пируют, а беспощадной смертельной схваткой, в которой больше чем смерть – духовная смерть – неизбежно ждала побежденных защитников Маспела… Как мог он оставаться в стороне от этой ужасной войны!

В эти мучительные мгновения все мысли о своем Я – порок его жизни Земле – были выжжены из души Найтспора, возможно не впервые.

Он сидел долго, затем приготовился спускаться. Вдруг, совершенно неожиданно, над миром пронесся странный стенающий крик. Начавшись внушающей страх таинственностью, он закончился на такой вульгарной, отвратительной, издевательской ноте, что Найтспор ни на мгновение не усомнился, откуда он исходит. Это был голос Кристалмена.

Крэг ждал его на плавучем островке. Он бросил на Найтспора испытующий взгляд.

– Ты все видел?

– Борьба безнадежна, – пробормотал Найтспор.

– Разве я не говорил тебе, что я сильнее?

– Может быть, и сильнее, но он могущественнее.

– Я сильнее и могущественнее. Империя Кристалмена всего лишь тень на лице Маспела. Но ничего не сделаешь без самых кровавых ударов… Что ты собираешься делать?

Найтспор странно взглянул на него.

– Ведь ты Суртур, Крэг?

– Да.

– Да, – медленно произнес Найтспор без тени удивления в голосе. – А как тебя называют на Земле?

– Боль.

– Это я тоже должен был знать.

Несколько минут он молчал; затем спокойно шагнул на остров, Крэг оттолкнулся, и они скрылись во мраке.

Примечания

1

Игра слов: 1) гоблин, 2) крыжовник.

2

Дух, вопли которого предвещают смерть (шотл. фольк.).