Ленточка на небосклоне

( Медицинская служба - 4 )

Мюррей Лейнстер

Мюррей Лейнстер

Ленточка на небосклоне

I

Ошибка — это отрицание реальной действительности. Ошибки — всего лишь сбой в четкой работе разума. В экстремальной ситуации мы, возможно, совершаем ошибку при необходимости действовать раздумывая Нет времени, чтобы выбрать оптимальное решение, необходимо действовать немедленно. Однако большинство ошибок мы совершаем вовсе не под нажимом внешних обстоятельств. Мы безоговорочно принимаем первое пришедшее на ум решение или стараемся избежать труда подумать, какое решение следует принять, а может быть, из-за нежелания думать о необходимости сделать что-либо немедля в то время, когда существует масса приятных вещей, о которых стоит поразмышлять.

Фицджеральд. Практическое мышление

Случилось так, что кто-то набрал неправильную команду на бортовом компьютере. Это был как раз тот случай, когда ошибка непростительна, но как в повседневной жизни нельзя обойтись без молотка при забивании гвоздей, так и человеческая ошибка вполне возможна при обращении со сложной техникой.

Люди совершают ошибки по недоразумению, походя, и вовсе не из корыстных побуждений и не из вредности, и даже не в силу предначертаний свыше, поэтому…

Кальхаун услышал знакомое предупреждение: «Выход из подпространства через пять секунд после звукового сигнала», затем послышалось знакомое тиканье отсчета секунд. Кальхаун зевнул и отложил в сторону книгу «Практическое мышление». Он учился. В его профессии учеба была совершенно необходима. Кроме того, доскональное изучение какой-либо книги помогало коротать время, путешествуя в подпространстве. Он подошел к приборному блоку, занял свое кресло и пристегнул ремни. Тормаль Мургатройд высунул нос из-под пушистого хвоста и сошел со своей подушки, где он дремал, тоже коротая время перелетов в подпространстве. Он мягко прошлепал к креслу Кальхауна и устроился под ним. Там были специальные приспособления для четырех черных лапок и гибкого пушистого хвоста.

«Чи», — завел было разговор Мургатройд своим высоким сопрано.

— Совершенно с тобой согласен, — серьезно ответил Кальхаун и, переиначивая цитату, произнес: — Не в каменных стенах суть тюрьмы, и наш корабль для нас совсем не клетка!.. Но было бы неплохо прогуляться на свежем воздухе, так, для разнообразия.

Тиканье в динамике продолжалось, но вот наконец послышался звук гонга и начался отсчет: пять… четыре… три… два… один!

Звездолет вышел из подпространства.

Кальхаун поморщился и сглотнул. Невозможно привыкнуть к этому ощущению при входе и выходе из подпространства. Резкое головокружение и подступающая к горлу тошнота — не самые лучшие ощущения, и неважно, как часто их приходится испытывать: выработать какую-либо привычную реакцию не удается — всегда на мгновение замирает сердце, и невольно возникает необъяснимое чувство паники.

Пока Кальхаун приходил в себя, включились экраны внешнего обзора. Экраны продемонстрировали привычную картину глубокого космоса, окружавшего корабль Медслужбы. Да, обычный космос, совсем не та пустота, которая окружает звездолет во время путешествия в коконе подпространства. И все-таки это космическое окружение показалось Кальхауну несколько странным: он готовился увидеть совсем не то.

Корабль окружали звезды разнообразных размеров и окраски, в зависимости от их удаленности от корабля. Но каждая из них представляла собой всего лишь сияющую точку.

Картина была совсем иной, отличной от той, которую Кальхаун должен был увидеть после прыжка через световые годы.

Прошли те времена, когда космические корабли останавливались, чтобы полюбоваться великолепием Вселенной, потому что расстояния стали слишком велики. Эти расстояния вызывали у людей чувство безмерного одиночества среди звезд.

Все космолеты входили в подпространство как можно ближе к планете, с которой стартовали, и после суперпрыжка «выныривали» поближе к той планете, которая была их пунктом назначения. Экипажи совсем не стремились к тому, чтобы лицезреть звездные картины в полном объеме. Оказывается, для людей очень вредно смотреть на звезды, если вокруг одни только звезды. Подобная практика рассматривания звезд будила в людях чувство собственного ничтожества перед этой непостижимой звездной бесконечностью, и было известно немало случаев, когда люди теряли рассудок, пережив чувство затерянности в пространстве.

Кальхаун прищурившись наблюдал за звездным пространством. Он понимал, что произошла ошибка, возможно, ошибка в программе компьютера. Ему не было страшно. Пока. Он поискал глазами «знакомые» звезды.

Где-то поблизости должны находиться пламенеющее солнце и полумесяцы или полудиски разной яркости, а также закутанные многослойной атмосферой планеты, плавающие неподалеку от звезды-солнца.

Солнцем должна быть звезда Мерида, а Кальхауну предстояло по плану осуществить самую обычную посадку на планету Мерида II и провести рутинную профилактическую инспекцию состояния здоровья населения, а затем отправиться в Главное управление Межзвездной медицинской службы с отчетом, в котором он ничего важного, наверно, и не сообщил бы. Но теперь уж он точно не сможет всего этого сделать, поскольку «вынырнул» в совершенной пустоте, и это его отнюдь не радовало.

Мургатройд вспрыгнул на ручку кресла и важно уставился на экраны. Кальхаун хмурился и качал головой. Мургатройд с удовольствием и очень изящно повторил движение Кальхауна, ведь тормали так прекрасно имитируют манеры и поведение людей. Все, что он увидел на экранах, было ему непонятно, да и не имело для него никакого значения, но он почувствовал, что должен что-нибудь сказать на этот счет.

«Чи», — произнес он.

— Несомненно, — согласился Кальхаун. — Очень мудрое замечание, Мургатройд. Хотя я могу лишь констатировать неудовольствие по поводу сложившейся ситуации и возможных последствий. Нам подстроили пакость.

Мургатройду нравилось думать, что он участвует в разговоре, и он добросовестно ответил: «Чи-чи! Чи-чи-чи!»

— Разумеется, — опять согласился с ним Кальхаун. — Но мы вляпались в неприятную заварушку. Прыгай вниз, а я попробую поискать выход.

Разочарованный Мургатройд спрыгнул на пол. Горящими глазами он смотрел, как Кальхаун без всякого удовольствия отправился в отсек, где хранилась аппаратура как раз для таких непредвиденных случаев, и принес какой-то прибор, с помощью которого можно было попытаться найти выход из этой опасной ситуации. Если окажется, что все не так плохо и ошибку можно исправить, то ему это удастся без труда, но если ситуация вышла из-под контроля, результат может оказаться фатальным.

Среднее удаление звезд друг от друга в пределах одной галактики примерно пять или шесть световых лет. Среднее расстояние между звездами типа солнца гораздо больше, а за очень малым исключением обитаемые планеты являются спутниками как раз таких звезд. Продолжая свои рассуждения, Кальхаун пришел к выводу, что среди пригодных для жизни планет только ничтожно малая часть была уже колонизована, и если корабль провел в подпространстве два или более месяца, пилоту очень трудно определить, где он находится, взглянув лишь на звезды в иллюминаторе. Мало того, даже по звездным картам вряд ли кто сможет определить, где он находится, если, конечно, не иметь какой-нибудь галактики, звезды или планеты, относительно которой можно сориентироваться. В подобных случаях звездные карты бесполезны.

Ошибка компьютера в данном случае могла быть исправимой. Если звездолет Медслужбы вышел из подпространства в пределах восьми—десяти световых лет, Кальхауну, возможно, удастся определить ближайшую звезду-солнце с помощью построения параллакса. Он мог определить относительно точно и большее расстояние. Ну что же, оставалось лишь надеяться, что ошибка в программе не оказалась очень серьезной.

Он принес панорамную камеру с шестьюлинзовой турелью, чтобы получить изображение с шести внешних экранов одновременно, и тщательно вставил пластину. Через несколько секунд перед ним лежало изображение всех звезд и небесных тел третьей величины в их соответствующем цвете и с соответствующим указанием их яркости.

Кальхаун отложил отснятую пластинку, предупредил Мургатройда о еще одном скачке через пространство и нажал кнопку. И снова они оба ощутили головокружение, приступ тошноты и неудержимый всплеск страха. Мургатройд пытался протестовать, но Кальхаун удерживал кнопку ровно пять минут.

Когда Кальхаун отпустил кнопку, последовали все те же неприятные ощущения и, как всегда, одновременно.

Отдышавшись после прыжка в пространстве, Кальхаун продолжал съемки и скорректировал курс звездолета, развернув его на девяносто градусов, затем снова начал прыжок в пространстве. Опять их обоих захлестнула волна страха, близкого к панике, головокружение и приступ тошноты.

Мургатройд прикрыл пушистыми лапками свой кругленький животик, всеми силами стараясь подавить тошноту, и тоненьким жалобным голосом выразил страдание и протест: «Чи-чи!»

— Я полностью с тобой согласен, — заверил его Кальхаун, — мне тоже не нравятся эти скачки, но мне хотелось бы знать, где мы, если мы еще существуем где-нибудь…

Он включил прибор сравнительного анализа фотографий и вставил в него три отснятые пластины.

Прибор начал вращать пластины по очереди. Очень далекие звезды были почти неподвижны и не давали заметного смещения в пространстве, но объекты, находящиеся в пределах двадцати световых лет, наверняка покажут смещение при рассмотрении их с разных точек.

На этот раз при сравнении пластин Кальхауну удалось отыскать звезду, которая достаточно заметно перемещалась в пространстве, и он принялся с подозрением ее рассматривать.

— Да, мы бог знает где, — мрачно констатировал Кальхаун. — Уж кто-то постарался с программой компьютера. Единственная звезда, которая образует параллакс, совсем даже не Мерида. На самом деле я вообще не очень-то доверяю этим снимкам. Две пластины определяют этот объект как звезду типа солнца, а третья пластина характеризует эту же звезду как красный карлик. А это уже само по себе невозможно. Солнце не может быть красным карликом, и совсем невероятно, чтобы солнце было с одной стороны одного цвета, а с другой стороны — иного. Особенно если угол смещения при наблюдении за ним очень мал.

Кальхаун произвел приблизительные вычисления и поставил звездолет в позицию для совершения прыжка к видимой звезде-солнцу. По его расчетам, после часового путешествия в подпространстве они приблизятся к этому странному солнцу. Он нажал на кнопку, и последовали знакомые симптомы вхождения в подпространство. Мургатройд чуть было не поддался приступу тошноты, но удержался.

Чтобы скоротать время, Кальхаун занялся просмотром микрофильма, представляющего космическое пространство, отснятое в одних и тех же галактических координатах с каждой звезды-солнца в этом звездном секторе. Приблизительно у одной звезды-солнца из сорока существовала обитаемая планета, и если когда-либо производилась съёмка этого сектора галактики с ближайшей к звезде планеты, то, сравнивая снимки и определяя расположение звезд, можно было узнать, где в данный момент находится звездолет «Эскулап 20». Может, и звездные карты тогда принесут какую-нибудь пользу.

Но ему еще предстояло определить, что привело корабль к этому болтанию в пространстве: ошибка в астронавигационной системе звездолета или ошибка в программе, введенной в бортовой компьютер. Если первое — то дело плохо, если второе — то ситуация сложная, но не безвыходная. Он прилег отдохнуть и попробовал сосредоточиться на книге, которую изучал в полете.

«Более того, человеческая ошибка никогда не бывает произвольной. Мозг расценивает приобретенные и сохраняемые им данные как абсолютно безошибочные и не воспринимает информацию, которая противоречит этим данным… — Кальхаун зевнул и пропустил несколько строк. — Поэтому каждый человек обладает собственным индивидуальным фактором ошибки, не только количественного, но и качественного характера…»

Он продолжал читать, лишь отчасти понимая смысл прочитанного. Если человек достиг положения медика в Межзвездной медицинской службе, то это вовсе не означает, что он уже закончил свое обучение и образование. Ему предстояло еще подниматься по карьерной лестнице, а для этого многое надо было изучить, понять и лишь тогда можно подняться на высшие ступени.

Раздался знакомый голос: «Выход из подпространства через пять секунд после звукового сигнала», и опять послышалось знакомое тиканье: тик-так, тик-так.

Кальхаун занял свое место у блока управления кораблем. Мургатройд с отвращением сказал: «Чи!» — и отправился на свое место под креслом Кальхауна. Начался отсчет времени: пять, четыре, три, два, один.

Звездолет вынырнул из подпространства и… тут же сработали двигатели аварийной посадки, а Мургатройд отчаянно вцепился в кресло Кальхауна. Дальше произошло что-то вообще непонятное: аварийные двигатели затихли, что-то мелькнуло рядом, нечто похожее на осколки колец на прихотливом изгибе орбиты. Вот на экранах появилось звездное поле и солнце на расстоянии двух световых лет. И если до этого Кальхауна удивляло отсутствие солнца, теперь он был потрясен, увидев необычайное зрелище на внешних экранах.

Солнце оказалось справа. Это было желтое солнце, обычная звезда типа «солнца» с размытыми очертаниями. Еще были планеты: одна — газовый гигант, достаточно близко видимая точка; за ним — тонкая полоска света, полумесяц другой планеты, находящейся ближе к солнцу. Но изумление его вызвал пояс, полоска., ленточка сверкающего вещества над этой второй планетой. Зрелище восхитительное, но совершенно не поддающееся восприятию разумом. Это было невероятно!

Тонкий занавес великолепного сияния окутывал желтую звезду. Он не походил на кольцо из осколков бывшего спутника этой планеты в пределах Лимита Рома.

Это была узкая неровная сверкающая золотая ленточка, которую хотелось немедленно прогладить утюгом. Еще ее можно было сравнить с постепенно тающим по краям колечком дыма. Поверхность се выглядела неровной, и сама она казалась жесткой. Может быть, какая-то неподдающаяся человеческому воображению ракета оставила такой замысловатый след от своих двигателей?.. Как будто след этот гнался за собственным хвостом в прихотливом вращении вокруг желтой звезды.

Но этого не могло произойти, так не бывает! Но ленточка сверкала, извиваясь вокруг планеты.

Кальхаун не мог оторвать глаз. И вдруг понял, что их нынешнее положение в космосе вызвано не ошибкой компьютера: кто-то намеренно задал компьютеру другую программу. Звездолет Медслужбы прибыл точно по назначению, потому что в этом секторе находится обжитая людьми планета.

Он снял электронный телескоп и начал поиск, но не мог удержаться, чтобы лишний раз не взглянуть на сверкающую полоску, не имеющую ни начала, ни конца. Он еще раз убедился в своем предположении, что эта структура состоит из твердых частиц, а твердые частицы не могут образовать подобие кольца вокруг планеты, если планета не вращается по определенной орбите. Но многократные вращения в течение долгого времени выравнивают твердые частицы, и внешнее кольцо планеты становится ровным и гладким. Это кольцо таким не было, значит, появилось оно совсем недавно.

Кальхаун оценивающе прикинул:

— Это — натриевая пыль или, возможно, калиевая. Висит она над планетой неспроста. Частицы достаточно малы и поэтому обладают отражающей силой, но они, и достаточно велики, чтобы держаться на орбите под влиянием светового давления. Очень разумно, не правда ли, Мургатройд? Я думаю, что ленточка эта вывешена специально, чтобы поддерживать особый климат на планете. Очень хорошо придумано! Стоит посмотреть. — Он нажал кнопку, переводящую звездолет в подпространство, и был так увлечен размышлениями насчет натриевого или калиевого кольца, что не успел почувствовать всех «прелестей» вхождения в подпространство.

Он даже успел заметить, что именно эти мельчайшие частицы и придавали планете красноватый оттенок, и именно из-за этого оттенка планета была классифицирована приборами как красный карлик при съемке этого звездного поля с одной из позиций.

Ленточка была потрясающей идеей. А идея становилась еще более превосходной от того, что была удивительно проста. Ленточка поглощала теряющийся в космосе солнечный свет и отражала его, рассеивая над планетой, возвращая планете тепло. В «колечке» над желтой планетой были микроскопические частицы пыли, несколько десятков тонн, не больше.

Планета, для которой создали эту сверкающую завесу, была третьей от солнца. Снежно-ледовые шапки покрывали больше чем две трети поверхности. Словно растопыренные пальцы, ледники отмечали горные цепи, высокогорные районы приближались к экватору. Там были синее море и зеленая тропическая растительность. Это была не Мерида II, но ленточку-то не зря, наверно, вывесили?

Кальхаун сманеврировал кораблем для захода на посадку и приготовился вызвать диспетчерскую службу.

— Медкорабль «Эскулап 20», — уверенным голосом произнес Кальхаун, — вызывает диспетчерскую службу. Прошу сообщить координаты для посадки. Масса корабля пятьдесят стандартных тонн. Повторяю: пять—ноль. Цель посадки: выяснить, где я нахожусь, и сориентироваться для дальнейшего полета в пункт назначения.

Послышались щелчки. Кальхаун повторил запрос. Он услышал какое-то бормотание: кто-то разговаривал в радиорубке. И вдруг донеслось:

— Сколько времени прошло со времени последней посадки звездолета…

Другой голос резко заметил:

— Даже если он не из Города—Два или Города—Три, кто знает, какая болезнь…

Кто-то прикрыл микрофон рукой. Последовала пауза, перешедшая в глухое молчание. Кальхаун повторил стандартный вызов в третий раз.

— «Эскулап 20», — произнес наконец голос в микрофон. — Вам будет разрешена посадка. Займите позицию.

Кальхаун удивился инструкции: координаты не соответствовали стандартным галактическим. Ему дали местное время космопорта и широту. Посадка, даже самая сложная, не представляла для него труда. Но инструкции были совершенно немыслимыми! Негалактические координаты были приняты уже бог знает сколько времени тому назад, во всяком случае их применяли еще до того, как Кальхаун получил какое-либо понятие об этих вещах. Но он принял инструкции и подтвердил их выполнение.

Внешний микрофон снова ожил:

— Не спешите! Мы еще можем передумать. Нам нужно все приготовить для посадки единственного космического корабля весом пятьдесят тонн.

Кальхаун просто рот открыл от изумления. Корабль Медслужбы всегда был желанным гостем. Межзвездная медицинская служба была организацией с четкими целями, высококвалифицированным персоналом и пользовалась большим авторитетом, хотя ей всегда не хватало звездолетов, медиков, и ее деятельность, почти подвижническую, принимали как должное. Она была так же необходима, как воздух, которым мы дышим, но никогда еще никому не приходило в голову относиться к представителю этой организации с подозрением.

Подозрительность и странность координат да еще эта ленточка в небе повергли Кальхауна в недоумение и даже вызвали у него самого чувство неловкости и подозрительности.

Он ждал посадки с нетерпением и с… интересом. Он не получал задания остановиться на этой планете, но у него сложилось впечатление, и совершенно правильное, что корабль Медслужбы не совершал посадки на эту планету много десятков лет.

Кальхаун обратился к Мургатройду:

— Я забыл отснять эти звезды, но ленточка, если о ней упомянуть, наверно, где-то уже фигурировала в отчетах… И не думаю, что фотографии нам очень помогут. Мне кажется, единственный способ узнать, где мы, это спросить тех, кто знает… Во всяком случае наш нынешний визит на планету вряд ли будет скучным.

«Чи!» — проникновенно и одобрительно ответил Мургатройд.

II

Насущная и неразрешимая проблема может вызвать как в обществе, так и у отдельной личности неконтролируемое состояние затмевающей разум ярости, эмоциональное отрицание существования данной проблемы и целенаправленный поиск решения ее. В прежние времена первая реакция приводила к массовым вспышкам гнева и называлась «войнами». Вторая приводила к догматическим идеологиям, а третья создавала современную цивилизацию. Если две первые реакции когда-либо вернутся в общество, то…

Фицджеральд. Практическое мышление

Посадка действительно была необычной. Можно даже сказать, несколько нервной. Силовое поле гигантской энергорешетки, устремленной в космос, как бы на ощупь «поймало» звездолет и очень неуклюже стало тянуть на погадку. Дальше было еще хуже: очевидно, тот, кто находился у пульта управления, понятия не имел о посадочном маневрировании. В какой-то момент температура обшивки звездолета начала быстро расти, и Кальхауну пришлось напомнить диспетчеру об осторожности. Ему даже не видна была планета, на которую он совершал посадку. Это вызывало раздражение.

Высота восемьдесят тысяч метров: исчезла из поля зрения полоска синего моря.

Высота тридцать пять тысяч метров: стали хорошо видны горные цепи и извивающиеся под самыми немыслимыми углами ледяные реки, которые при ближайшем рассмотрении оказались ледниками. Еще были видны пятна зеленой растительности. Одно из этих пятен, над которым висел корабль, и было посадочной площадкой с энергорешеткой в середине. Это мало напоминало привычный космопорт. Другое пятно было удлиненным и неровным, и над ним расстилался влажный туман. А третье пятно было почти правильной треугольной формы. Эти зеленые пятна отстояли друг от друга на много километров, причем последние два отделял от первого горный массив. И когда корабль спустился на поверхность этой загадочной планеты, горы полностью скрыли два зеленых пятна.

Кальхаун посмотрел на экраны: городов поблизости не видно, шоссейных дорог тоже. Планета представляла собой ледяной мир с пустынной землей, где вода не замерзала только на экваторе. Космопорт, если это место можно было так назвать, находился в снежной полярной долине.

Кальхаун застегнул ремни безопасности и взял на колени Мургатройда: звездолет дергался в разные стороны, пока тот неумеха за пультом пытался довести его посадку до победного конца.

Кальхаун увидел конструкции энергорешетки, и наконец «Эскулап 20» плюхнулся на землю. Кальхаун облегченно вздохнул, когда звездолет скорректировал свою посадку и аккуратно встал на хвостовые стабилизаторы после многомесячного полета в космосе.

Во внешнем микрофоне раздался голос. Медику даже показалось, что голос с некоторым облегчением произнес достаточно грозную тираду:

— Оставайтесь внутри корабля. Вы под прицелом нашего оружия. Вам нельзя выходить наружу, пока мы не решим, что с вами делать.

Кальхаун поднял брови: все складывалось так неожиданно. Он посмотрел на датчик измерения внешнего поля: силовое поле энергорешетки было отключено. Слова, только что им услышанные, вызвали недоумение: никто не смог бы удержать звездолет, если бы в силу чрезвычайных обстоятельств Кальхауну пришлось стартовать с недружелюбной планеты. Ему ничего не стоило бы исчезнуть из космопорта, избежав обстрела оружием, если здесь вообще было какое-либо оружие ближнего радиуса действия.

Он мог бы спокойно перелететь за горы, и никто бы его не остановил, но он вежливо ответил:

— Время терпит. Решайте, а я пока разомнусь.

Он встал с кресла и подошел к правому экрану. Картина, которую он увидел, повергла его в изумление.

Энергоустановка была явно устаревшего типа, представляя собой круглую конструкцию, составленную из стальных балок, уходящих высоко вверх. На этой конструкции были смонтированы причудливо изогнутые медные кабели, задача которых состояла в генерировании специального силового поля для посадки и отправки космических кораблей. Обычно такие колоссальные сооружения располагались в центре городского космопорта. Они откачивали энергию из ионосферы планеты для осуществления взлетно-посадочных операций и снабжения энергией всей планеты, а именно для промышленно-бытовых целей. Энергорешетка обычно устанавливалась на устойчивом монолите, выполненном из твердого материала. И еще одним важным условием при монтаже подобной установки было наличие места, предназначенного для хранения грузов.

Но здесь Кальхаун не увидел города. С одной стороны и в самом деле было здание диспетчерской службы. Оно было сооружено из каменного монолита, но к нему лепилось множество ветхих строений с покосившимися стенами и крышами, похожими на черепичные. На зеленой траве паслись коровы. Посадочная площадка космопорта служила пастбищем!

Кроме этого живописного нагромождения, поблизости не было ни жилых домов, ни других обычных для городского космопорта структур. Единственное шоссе, ведущее к энергорешетке, «стерлось», перестало существовать. Кальхаун прислушался к внешним микрофонам: ветер шелестел в железных конструкциях, и вдруг тоскливо замычала корова.

Кальхаун свистнул от изумления и, перейдя к другому экрану, задумчиво сказал, обращаясь к своему тормалю:

— Мургатройд, ты наблюдаешь в данный момент, если, конечно, наблюдаешь, одно из последствий человеческой ошибки. Я все еще не могу ответить на вопрос, где мы, потому что сомневаюсь в том, что эту часть Галактики вообще когда-либо снимали для звездных карт. Во всяком случае, я не прихватил с собой фотографий этого района космоса, чтобы сравнивать с теми, которые получил при панорамной съемке. Но могу с уверенностью сказать, что рейтинг этой планеты по возможности колонизации равен ноль целых ноль десятых, а это значит, что жить здесь, конечно, можно, но не разумно. Хотя люди поселились здесь и… сделали большую ошибку.

Он увидел вдали человеческую фигуру. Это была женщина, одетая в нечто длинное и бесформенное. Она подошла к коровам и что-то делала там.

Кальхаун продолжил, глядя на экран:

— Да, ошибка очевидна. И анализируя возможности совершения этой ошибки, я прихожу к мнению, что все это мне не нравится. Существует такое явление, как «синдром изоляции», Мургатройд. Синдром — это комплекс патологических изменений, которые появляются вследствие воздействия каких-либо стрессов. Для нас, людей, изоляция, одиночество — страшно. Ты, Мургатройд, помогаешь мне не чувствовать себя изолированным от общества. Но я бы не смог очень долго существовать в оторванности от мира, даже в твоей приятнейшей компании. Группа людей может выдерживать изоляцию от всего остального привычного им мира дольше, чем один человек. Но существует предел и для малой группы.

«Чи», — подтвердил Мургатройд.

— В данном случае мы имеем специфическую проблему, представляющую угрозу здоровью человека. И эта проблема известна медицине. Существует частичный иммунитет к этому синдрому, но иногда его вариации бывают коварны и опасны. Перед нами яркий случай этого синдрома, поэтому нам предстоит выполнить свой профессиональный долг. А вот интересно, как же они «развесили» это пылевое кольцо вокруг планеты? Наверняка это были не они.

Он сел и нахмурился, продолжая размышлять о синдроме изоляции, потом встал и еще раз взглянул на ледяной пейзаж. Зеленая лужайка посредине посадочной площадки, превращенная в пастбище, была явлением невозможным и необъяснимым. Он видел ледники, заползающие в долину. Это были ледяные реки, которые, продолжив свое течение, затопили бы долину, этот закрытый от непогоды клочок земли. Но этого не случилось. А почему?

Прошло более часа, прежде чем вновь зашуршал микрофон внешней связи. Кальхаун щелкнул тумблером и услышал совсем новый голос. Говорил мужчина, но от напряжения голос его был слишком высок и даже немного срывался, что было странно.

— Мы говорили о вас. Вы сообщили, что вы из Медслужбы. Докажите!

Новое дело! Приземлившийся корабль Медицинской службы сам по себе уже был доказательством, но Кальхаун вежливо ответил:

— У меня есть все документы, удостоверяющие принадлежность корабля и мою собственную к этой организации. Включите экраны внешней связи, и я их вам покажу.

— У нас сломался экран, — ответил голос с оттенком подозрительности, — но у нас есть больная корова, которую нам подбросили вчера вечером. Вылечите ее, и мы признаем, что вы тот, за кого себя выдаете!

Кальхаун не поверил своим ушам. Это была чрезвычайная ситуация! Лечение больной коровы почему-то считалось более убедительным, чем официальное удостоверение звездного врача! Подобная шкала в оценке ценностей намекала не только на «синдром изоляции». Вокруг были тысячи населенных миров, где люди принимали новинки науки и техники, что называется, не моргнув глазом, а если и были почему-либо удивлены, то не показывали этого! Это были цивилизованные люди. Ах, как много значит цивилизация! А тут выдвигают совершенно неслыханное требование представить доказательство, и кому! Представителю Медслужбы! Непостижимо, хотя этот мир, возможно, и отличается от цивилизованных миров.

Кальхаун отмел свои гневные мысли и спросил по-деловому, когда он может выйти и осмотреть… он запнулся, подыскивая слово, и закончил: «…пациента».

Тот же нервный голос предупредил:

— Мы подтянем корову к вашему кораблю. А вы держитесь поблизости, — и мрачно добавил: — Жители Города—Два проскользнули вчера мимо наших постов и подкинули ее нам. Они хотят уничтожить наше стадо. Какое у вас оружие?

— Это медицинский корабль, у меня есть только то, что необходимо при чрезвычайных обстоятельствах.

— Все равно, оно нам пригодится. Вы сказали, что хотели бы знать, где вы. Возможно, мы дадим вам информацию, но это будет зависеть от того, какое у вас оружие и стоит ли оно нашей информации.

Кальхаун глубоко вздохнул.

— Мы поговорим об этом позже. Я несколько обескуражен. Но сначала — дела. Ведите вашу корову.

Он опустил голову на руки.

— Мургатройд, скажи что-нибудь разумное, или я сейчас сойду с ума. Скажи что-нибудь мудрое!

«Чи?» — вопрошающе произнес Мургатройд.

— Вот спасибо, вот спасибо.

Кальхаун снова прошелся по звездолету, останавливаясь у экранов. Он увидел, что несколько мужчин вышли из странного сооружения, которое как будто прилепилось к диспетчерской. Их одежда была сделана из тяжелой и грубой ткани. Твердо ступая по пастбищу, которое когда-то было посадочной площадкой для звездных кораблей, мужчины дошли до того места, где темным пятном лежало больное животное. Кальхаун сначала и не заметил его. Он знал, что крупный рогатый скот обычно сгибает ноги и ложится на землю, чтобы жевать свою жвачку. Коровы встречались почти везде, где были колонии поселенцев.

Группа осторожно ступающих людей подошла к лежащей корове. Они сняли импровизированные ограждения и подтолкнули корову, та поднялась на ноги и, помотав головой, повернулась к кораблю. Мужчины погнали ее к «Эскулапу».

В пятидесяти метрах от него они остановились, и через внешние микрофоны Кальхаун услышал их голоса; к этому времени он уже разглядел их лица. Четверо из шести носили бороды, двое других выглядели совсем молодо. Во всех мирах мужчины ужасно гордились тем, что могут носить бороду, но мало кто пренебрегал утренним бритьем.

Эти шестеро поспешно повернули назад, как только корова оказалась у звездолета, правда, двое молодых часто оглядывались. Оставленная корова снова улеглась. Она глупо вертела головой, а потом склонила ее на траву.

— Я могу выходить? — мягко спросил Кальхаун.

— Мы следим за вами, — проскрипел микрофон внешней связи.

Кальхаун посмотрел на термометр и оделся потеплее, затем положил в карман бластер. Он вышел из корабля и почувствовал, что очень холодно, хотя он сам не замерз. Он задумался, отчего это так, и посмотрел под ноги: земля нагревалась изнутри. Тепловые элементы, спрятанные под верхним слоем почвы, работали исправно. Энергорешетка, отсеивая ионы из космоса, снабжала энергией эти элементы, благодаря которым образовались зеленые теплые лужайки для выпаса скота. Росла хорошая трава, и стадо благополучно существовало, несмотря на морозный воздух. Кальхаун подумал, что где-то, наверное, есть даже сады, произрастающие на гидропонике, очень может быть, что под землей. Очевидно, жители этой планеты выращивали овощи в достаточном количестве. И естественно, что живущим в холодном климате людям необходима была и мясная пища.

Кальхаун шел через пастбище, окруженное снежными горами.

Он отнесся к своему неожиданному пациенту с юмористическим вниманием, если так можно выразить те чувства, которые испытывал Кальхаун, осматривая корову. Он не был ветеринаром и не имел представления, как лечить животных. Он был медик, сотрудник Межзвездной медицинской службы, и умел делать то, что полагалось ему по статусу.

Взволнованные голоса аборигенов толковали о том, что «корову подбросили, чтобы заразить их собственное стадо». Поэтому, размышляя логически, Кальхаун решил, что лечить корову надо от какой-то инфекционной болезни. Он тщательно взял анализы крови и слюны. Вполне естественно, что слюна покажет заражение пищеварительного тракта у жвачных животных. Он вспомнил, что не имеет представления, какова нормальная температура у коров, и поэтому не сможет проверить, все ли здесь в порядке.

Межзвездную медицинскую службу не часто призывали лечить больных животных.

Он принес взятые пробы на корабль и провел их анализ так, как стал бы это делать, будь его пациентом человек. Он использовал микроскоп, который давал возможность рассматривать пробы в радиоволновом диапазоне и получить почти мгновенную информацию относительно болезнетворных микроорганизмов.

После пятиминутного исследования он раздраженно засопел, достал свои запасы антибиотиков и добавил тысячные доли цилина в среду, выращенную из взятых проб. Под микроскопом он с удовольствием заметил, как быстро действует антибиотик.

Вернувшись к несчастному животному, медик прикинул на глаз его вес и, используя шприц, ввел лекарство.

Вновь оказавшись на корабле, он сказал очень вежливо в микрофон внешней связи:

— Я думаю, ваша корова будет в добром здравии через тридцать часов. Ну, так как же называется планета?

Голос резко возразил:

— Но мы еще не договорились об оружии. Подождите, пока мы увидим результаты вашего лечения. Закат наступит через час. Если днем корове будет лучше, то… мы увидим!

Раздался щелчок. Внешняя связь отключилась.

Кальхаун взял микрофон своего бортового журнала. Запись всех переговоров уже была сделана, и он начал диктовать комментарии: описание ленточки, внешний вид планеты, выводы, которые он сделал, и закончил запись словами: «Анализы, взятые у коровы, показали единственный кокк, который, по-видимому, успешно подавляется стандартным антибиотиком. Я „накачал“ корову цилином и не думаю, что с ней будут проблемы. Меня больше беспокоит ярко выраженный „синдром изоляции“. Они отнеслись ко мне очень подозрительно и даже не соглашались на сделку, как будто я мог их перехитрить, потому что для них я — „пришелец“. У них выставлены посты, они сказали, что кто-то пробрался на их территорию; очевидно, посты выставлены против Города—Два и Города—Три. Впечатление такое, что это карантинные посты. Вполне возможно, что два других сообщества практикуют выставление постов по той же самой причине, хотя возможен вариант биологической войны, если кто-то „подбросил“ больную корову, чтобы уничтожить все поголовье скота в Городе—Один. На планете есть энергоустановка, но у ее обитателей „синдром изоляции“, и боюсь, что это классический случай проблемы Крузо. И если так, то это может иметь дурные последствия».

Кальхаун выключил микрофон. Если он попал в ситуацию, где наблюдается классический случай проблемы Крузо, то он может оказаться в неловком положении.

Существовала когда-то легенда о человеке там, на планете Земля, который после кораблекрушения попал на необитаемый остров и прожил на нем полжизни. Его именем было названо явление, которое непосредственно связано со здоровьем и благополучием людей. Именем Крузо назван «синдром изоляции». На первом этапе освоения Галактики было немало случаев, когда звездолеты терпели аварию и их не могли найти. Экипажи оставались в живых и высаживались на какую-то планету, где и оставались в течение долгого времени, иногда очень долгого: сменялись три поколения. В дальнейшем синдром развивался в более крупных и трагических масштабах, когда целые поселения оставались брошенными на планетах, как правило, с горнодобывающим профилем освоения. Работодатели считали эти планеты нерентабельными и «забывали» о тех, кто оставался там. Сегодня подобные события были практически исключены. Но ситуация по типу Крузо все еще считалась в теории возможной. Очень может быть, что «условие Крузо» имело место на этой недоброжелательной планете, хотя Кальхаун надеялся, что здесь совсем другой случай.

Ему даже не приходило в голову, что это не его дело, потому что ему его не поручали. Он был сотрудником Медслужбы, и его задачей было печься о здоровье людей.

Если люди жили на какой-либо планете по собственному выбору в негостеприимном окружении, то это была их проблема, но все то, что было связано с предотвращением гибели людей, входило в юрисдикцию Межзвездной медицинской службы. А в колонии с симптомом «условие Крузо» нужно было спасать людей от смерти!

Чтобы чем-то занять себя и отвлечься от мрачных мыслей, Кальхаун решил приготовить ужин. Мургатройд сидел на задних лапках и блаженно принюхивался. Уже совсем стемнело. На одну вторую часть планеты пришла ночь. Послышались новые звуки, очень тихие. Кальхаун вышел из корабля. Пастбище было слабо освещено сверкающей ленточкой в небесах. Она выглядела во много раз ярче Млечного Пути, и балки энергорешетки на ее фоне казались совсем черными. Кальхаун заметил темную фигуру, затем она исчезла и появилась вновь на другой стороне пастбища. Потом появился еще кто-то и направился к энергорешетке. Это был совсем другой человек, не тот, кого Кальхаун увидел у лужайки. Итак, он наблюдал смену караула и еще раз подумал, что отчуждение людей порождает самые непривлекательные качества: подозрительность и враждебность. Судя по всему, планета была малозаселена, поскольку эти непривлекательные качества были слишком уж ярко выражены в отношениях между небольшими сообществами. Кальхаун предположил, что таких сообществ должно быть по крайней мере три и, что маловероятно, полностью изолированных друг от друга. Одно сообщество имело в своей собственности энергоустановку и передатчик космической связи без видеоэкрана. Отделенность этих сообществ друг от друга и явная взаимная недоброжелательность усугубляли «синдром Крузо».

Мургатройд отужинал, и его пушистый животик стал круглым как мячик. На сытого и довольного тормаля напала приятная истома, и он свернулся клубком на своей подушке, прикрыв нос пушистым хвостом.

Кальхаун не успел привыкнуть к смене дня и ночи на этой планете. Он пытался читать, но не мог сосредоточиться; пытался заснуть, но просыпался от непривычной тишины, от мычания коров; раза два ему показалось, что он слышал резкие, как взрывы, звуки — это ледники, раскалываясь, сползали с гор. Он даже попытался сосредоточиться на размышлении относительно того, как человеческий мозг, выбирая единственно правильное решение, вдруг останавливается в своем выборе на совершенно неправильном и пагубном, и ему стало не по себе.

Было уже совсем темно, когда Кальхаун услышал шорох, идущий через внешние микрофоны. Он включил громкость и убедился, что группа людей приближается к звездолету. Он сухо сказал:

— Мургатройд, у нас будут гости. Они не объявили о своем визите, поэтому они — незваные гости.

Мургатройд проснулся и наблюдал, как Кальхаун проверил, на месте ли бластер, и включил микрофон бортового журнала.

— Все готово? — серьезным голосом спросил Кальхаун своего тормаля. Последовал неизменный ответ: «Чи». И тут кто-то осторожно постучал во входной люк.

Кальхаун поморщился и отправился в шлюзовой блок. Он разблокировал вход и открыл дверь люка. И тотчас его оттеснили в корабль темные фигуры людей. Дверь тихо защелкнулась. Кальхаун увидел перед собой пятерых мужчин, одетых в теплые длинные накидки и рукавицы. Лица их закрывала плотная темная ткань — видны были только глаза. Вооружение пришельцев составляли ножи, бластеров Кальхаун не заметил. Плотный мужчина с холодными серыми глазами, видимо, был за главного.

— Вы — тот человек, который приземлился вчера, — сказал он низким, несколько резковатым голосом. — Меня зовут Хант. Мы из Города—Два. Вы сотрудник Медслужбы?

— Совершенно верно, — ответил Кальхаун. Четыре пары глаз, которые были устремлены на него, выражали скорее страх, чем угрозу. Хант смотрел на Кальхауна спокойно. — Мне пришлось приземлиться, чтобы узнать, где я нахожусь, — продолжил Кальхаун. — Программа астронавигатора дала сбой, и это привело к ошибочному выбору планеты…

— Вы разбираетесь в болезнях? — спокойно спросил плотный мужчина по имени Хант. — Вы умеете лечить болезни и предотвращать их распространение?

— Я — медик, — признался Кальхаун, — если это вам что-либо говорит.

— Вы нужны в Городе—Два, — решительно сказал Хант. — Мы пришли за вами. Возьмите лекарства и одевайтесь теплее. Вы можете нагрузить нас всем необходимым. У нас есть санки.

Кальхаун почувствовал облегчение. Когда изоляция и страх замораживают разум и он неспособен воспринять ничего нового, даже надежду на что-либо, тогда у медика возникают большие сложности в работе. Но если одно из сообществ приветствует его и зовет помочь… то, может быть, есть надежда?

«Чи», — с чувством произнес Мургатройд откуда-то сверху. Кальхаун поднял глаза. Недовольный и испуганный тормаль висел под потолком, вцепившись в специально для него сделанный поручень. Мургатройд был миролюбивым существом, когда случалась суета и неразбериха, он не болтался под ногами. Но сейчас он очень зло окрысился на пришедших.

Люди в масках с ужасом посмотрели на него, Хант резко ответил своей свите, что это животное, и снова повернулся к Кальхауну:

— Нам вы действительно необходимы, и вы можете взять все, что вам у нас понравится, но вы должны пойти с нами! Мы не имеем в виду ничего плохого!

— И доказательством ваших добрых намерений, конечно, являются эти маски? — поинтересовался Кальхаун.

— Мы надели их, чтобы не заразиться какой-либо болезнью от вас, — спокойно пояснил Хант. — А теперь укажите, что вы будете с собой брать.

Чувство воодушевления у Кальхауна сразу же пропало, и он поморщился. Синдром изоляции цвел махровым цветом. Здесь верили в то, что пришельцы приносят болезни и смерть. Раньше считали, что «чужаки» приносили невезение.

Однако при всех обстоятельствах наступившая фаза примитивизма тем не менее должна сохранять какие-то остатки прежней культуры и традиций. Судя по тому, что Кальхаун видел при посадке, на планете находилось три поселения. Они вряд ли поверили бы в черную и белую магию и чудеса — они верили, что существует опасность заражения болезнью, которую им не вылечить. И чужаки всегда будут ассоциироваться у них с бедой на уровне эпидемии, которая уничтожит их малочисленные поселения.

— Да, я, конечно, пойду с вами, но люди, которые живут здесь, должны знать, что я ушел. Мне совсем не хочется, чтобы они с перепугу запустили мой корабль в космос только потому, что я не отвечаю на их запрос, — задумчиво сказал Кальхаун.

Хант отдал распоряжение написать послание жителям Города—Один, потом решил написать сам. Желание сделать что-нибудь вредное жителям Города—Один немедленно охватило жителей Города—Два. Но разум одержал верх, и послание оказалось деловым и четким. Кальхаун догадался, как трудно было жителям Города—Два пройти через горы и ледники в долину. Это были отважные люди, но в своей ненависти к чужакам — жителям Города—Один — они полностью лишались этих положительных качеств. И здесь Кальхаун еще раз усмотрел доказательство наличия симптомов, характерных для «синдрома изоляции».

Хант посоветовал ему взять одеяла. Кальхаун указал на переносную аптечку, антибиотики, антисептические средства, затем он проверил наличие бластера в кармане и даже взял лазерное оружие, но, подумав, поставил его на место. Похоже, Ханту удалось сохранить здравый разум у своих сородичей. Они показались Кальхауну гораздо разумнее, чем жители Города—Один, которые ничего лучше не придумали, как заставить его лечить корову. Он очень надеялся на то, что не ошибается.

— Мургатройд, — позвал Кальхаун своего тормаля, который все еще висел на потолке, — мы идем выполнять свой профессиональный долг. Поэтому спускайся, и побыстрее!

Мургатройд с опаской спустился и сразу вспрыгнул Кальхауну на плечо. Кальхаун заметил, что люди, которые пришли за ним, мгновенно отстранились и в их глазах снова появился страх. Страх заразиться какой-нибудь болезнью, к которой у них не было иммунитета.

— Они грубоваты и резки, Мургатройд, — саркастически засмеялся Кальхаун, — но, может быть, они добрейшие люди, и мы скоро узнаем об этом. Мы, врачи, должны считать, что все люди — добрейшие существа, или делать вид, что так считаем.

«Чи», — с возмущением сказал Мургатройд, и Кальхаун направился к шлюзовой камере.

III

В основе любой цивилизации лежит разумная мысль, родившаяся в процессе мышления. При выборе цели или конечного результата можно совершить серьезную ошибку. Цели человека и даже разумного животного разительно отличаются друг от друга, и это — аксиома. И было бы величайшей ошибкой считать, что это не так. Вряд ли будет ошибкой высоко оценить процветание, или удовольствие, или даже просто выживание. Они стоят многого.

Фицджеральд. Практическое мышление

На выходном люке корабля «Эскулап 20», на сложном замке его, красовался лист бумаги. В нем говорилось, что Кальхауна забрали с собой люди из Города—Два к заболевшему у них жителю. Подтверждалось, что его вернут, и хотя может возникнуть подозрение в честности их намерений, то уж им-то следует доверять. Корабль должен оставаться в целости и сохранности, и если жители города, где находится энергорешетка, попытаются проникнуть в него, то вряд ли добьются успеха.

А Кальхаун в своем воинственном сопровождении отправился в путешествие. Сначала они шли пешком, и Кальхаун испытывал странное чувство, пересекая зеленое пастбище, покрытое растительностью, которая хрустела под ногами. Пастбище, покрытое инеем, было очень красиво, а заиндевевшие балки энергорешетки казались черными кружевами в небе, освещенном сияющей ленточкой.

Кальхаун с удивлением ощутил, что ему стало почти жарко. Он сообразил, что земля подогревалась весьма разумно и умеренно, хотя работающая энергорешетка вполне могла превратить эту долину в райские тропические кущи, но этого по какой-то причине жители Города—Один не делали, довольствуясь жесткой травой, похожей на земной ягель, для своего стада. Он огляделся еще раз и понял, в чем здесь дело: долина была окружена горами, с которых сползали ледники. При смене ветра долину могло засыпать снегом и льдом и все тропическое великолепие превратилось бы в ничто.

В какой-то момент Кальхаун почувствовал колючий холодный ветер несмотря на то, что он надел теплую синтетическую парку, на которой снега не оставалось. Пришлось закрыть лицо мехом от капюшона и надеть очки с подогревом, чтобы видеть путь этого необычного броска через горы. А под ногами было тепло и даже неприятно жарко. Но скоро пеший поход закончился: у склона горы их ждали сани.

В корабль проникли пять человек, шестой оставался охранять сани. Все было спокойно. Хант настойчиво предлагал Кальхауну сесть в сани, но тот заупрямился, сказав, что вполне может идти пешком. Хант заметил ему, что он, Кальхаун, не знает, куда и как они пойдут дальше. Уступив его настойчивости и не желая вступать в конфликт, Кальхаун устроился в санях. Полозья у саней были необычайно длинными. Он не успел заметить деталей, но ему показалось, что сани имеют такую необычную конструкцию, чтобы при случае служить мостом между расщелинами в горных ледниках. Для этого сани были еще оснащены легкими металлическими трубками. В то же время конструкция позволяла уменьшать полозья, благодаря чему сани могли превращаться в небольшой подвижный объект в узком пространстве или при малопроходимой трассе.

Шестеро неуклюже одетых мужчин толкали сани, а Кальхаун хмурился, сидя в них. Мургатройд начал дрожать от холода, и Кальхаун засунул его себе под парку. Мургатройд повертелся, чтобы устроиться поудобнее, и через некоторое время его нос высунулся из-под подбородка Кальхауна, чтобы принюхаться к морозному воздуху, но очень скоро снова нырнул под парку: его мордочка покрылась кристалликами льда.

В двух милях от города-пастбища сани остановились. Один из сопровождающих Кальхауна мужчин повернул что-то под сиденьем саней, заработал двигатель. Люди облепили странный экипаж, который стал медленно двигаться, а потом сани вдруг метнулись вперед и заскользили вниз по крутому склону. Они набирали скорость, снег поднялся с обеих сторон и взметнулся, образуя волны, похожие на те, что оставляет катер на воде. Сани низверглись в лавину чистейшего снега и звук двигателя усилился эхом, многократно повторившимся в горах.

На протяжении получаса Кальхаун совершал такую поездку на санях, которую трудно описать словами, потому что здесь смешались восторг, красота и ужас скоростного спуска, когда хочется кричать от страха. По сравнению со спуском на санях в снежной лавине космические перелеты Кальхауна можно было сравнить с чтением книги у камина холодным и неприятным ноябрем где-нибудь в Лондоне.

Вот сани резко выскочили из-за ледяных скал, сверкающих в свете негасимой ленточки на небосклоне, и понеслись вниз так быстро, что ветер буквально звенел в ушах. Затем двигатель заработал громче, сани притормозили, почти поползли. Гибкость конструкции саней помогала экипажу управлять ими. Четверо мужчин сложили сегменты саней, и сани в полном смысле этого слова начали извиваться по поверхности ледника, где мелкие и крупные наросты перемежались с острыми ледяными вершинами.

Но вот сани остановились, тонкие трубки выдвинулись из полозьев и образовали вместе с санями мост через очередную расщелину, затем они снова спустились по склону. Трубки исчезли, взвыл двигатель — и сани поползли к гребню горы. На фоне сине-золотого неба стали видны горы разной высоты, образующие, очевидно, местные горные цепи. Последний раз сани совершили захватывающий дух спуск с горы в долину, промчавшись через естественный туннель, и начали приближаться к скалистому обрыву. Видимо, эта скала и была их местом назначения. На глубине нескольких тысяч метров Кальхаун увидел темное удлиненное пятно не более трех квадратных километров, Сине-золотое сияние не освещало эту полоску земли, но то, что земля подогревалась искусственно, было совершенно очевидно. Это была та самая обогреваемая подземными элементами питания луговинка, которая окружала энергорешетку в Городе—Один. От этой темной проталины в снегу шел пар, образуя над землей своеобразную «крышу», которую рвал в куски налетающий ветер.

Сани замедлили скольжение и остановились на краю скалы у каменного строения, если это можно было так называть. Внизу хорошо была видна долина.

— Это мы, — громко сказал Хант. — Мы привезли его. Все в порядке?

— Не все!.. — глухо ответил невидимый голос. — Они сбежали! Сначала ему удалось вырваться, он освободил ее, и они убежали! Нам надо было убить их тогда еще, когда мы первый раз их поймали. А мы этого не сделали и совершили ошибку!

Человек в санях, казалось, окаменел от этого сообщения, от общего чувства трагедии и потери всякой надежды.

Кальхаун ждал. Хант не двигался. Один из сопровождающих его плюнул со злостью. Другой пошевелился.

— Зря старались, — снова произнес тот же хриплый голос из темноты. — Вся эта суета, оказывается, ни к чему.

Кальхаун деловито спросил:

— Что случилось? Мои пациенты сбежали?

Снова заговорил невидимый глухой голос (обладатель его, кажется, был на грани бешенства):

— Это медик со звездолета? О котором мы слышали? Конечно, они сбежали: этот мужчина и девушка. Они сбежали вдвоем. И это после того, что мы влезли в неприятности с Городом—Три только потому, что не уничтожили беглецов сразу. И еще вляпались в неприятности с Городом—Один, когда проникли туда, чтобы вывезти вас с корабля Медслужбы! — Голос еле сдерживался от гнева. — Нам следовало их убить или дать им возможность умереть тогда… Пусть бы погибли в снегах, как они этого просили!

Кальхаун покивал головой просто так, сам себе, никто и не заметил. И опять начал анализировать ситуацию на планете, а точнее, продолжал анализировать ее. Наличие запрета общения между коммунами-сообществами является синдромом, указывающим на то, что каждое сообщество под угрозой наказания своих членов борется с теми из них, которые страдают синдромом изоляции, чтобы запретить всякого рода общение вне пределов данного сообщества. Скорее всего, молодые люди поддались романтическому чувству. А правила обоих сообществ запрещают смешанные браки: они опасны для выживания целого сообщества. И чем строже запрет, тем больше шансов подобного поведения среди представителей этих сообществ, особенно юного поколения. Это не было новостью для Кальхауна. Ни для кого не секрет, что в условиях изоляции и строгих правил, принятых в обществе, обаяние чужака всегда притягательно для отдельных членов и опасно для общества. Известно, что экипажи звездолетов становятся очень популярны на тех планетах, где колонии поселенцев очень немногочисленны, а полеты туда редки. Не менее понятно и то, что девушка не может найти себе жениха в своем малом сообществе, и спасением для нее является отлет на другую планету, если ей удастся сэкономить денег на «проезд». Кальхаун мог предсказать нарушение всех традиций и законов, а равно и карантинных мер, как только начал размышлять над ситуацией, сложившейся на этой планете. И бешеная злоба, вызванная этим «особым случаем» (бегством молодых людей), была вполне естественной.

Некая девушка, должно быть, влюбилась, а некий молодой человек, без сомнения, ответил ей взаимностью. Они полюбили друг друга так сильно, что приняли изгнание от обоих сообществ и решили начать новую жизнь подальше от них, уйдя в теплые земли, куда они физически никогда не смогли бы дойти. Для тех, кто полюбил, это было равносильно самоубийству. И это же явилось причиной конфликта, даже войны, для тех, кто неукоснительно выполнял правила сообщества.

Хант снова заговорил. Его голос приобрел более трагический тон:

— Покончим с этим! Это — мои проблемы. Я сделал все это для своей дочери. Я хотел, чтобы она не умерла. Я заплачу за попытку спасти ее. Они будут удовлетворены… в Городе—Три… и в Городе—Один, если вы скажете им, что я виноват и вы изгнали меня навсегда.

Кальхаун резко спросил:

— Что происходит?

Человек, невидимый из тени, ответил, не скрывая неприязни:

— Его дочь Ним была на посту, чтобы предотвратить проникновение из Города—Три. А они выставили постового против нас. У обоих были передатчики, и они стали разговаривать друг с другом. Потом она взяла видеоприставку, и он, наверно, тоже. В конце концов они решили, что стоит умереть вместе, и сбежали, надеясь дойти до теплых земель. Но шансов у них не было никаких!

Кальхаун отметил про себя, что теплыми землями они, очевидно, называли экваториальный пояс планеты.

— Надо было отпустить их, и пусть бы умерли! — с печалью сказал Хант. — Но я убедил Совет разрешить мне привести их. Мы были очень осторожны, чтобы не заразиться! Я запер их по отдельности, и я… я надеялся, что моя дочь не умрет от болезни, распространенной в Городе—Три. Я даже надеялся, что молодой человек не умрет от болезни, которая, как считают в Городе—Три, есть у нас и которую мы не замечаем, а они могут умереть от нее. А потом мы услышали о вашей посадке в Городе—Один. Мы не могли вам ответить, но мы все слышали, даже эту «торговлю» с больной коровой. И мы слышали о медиках со звездолетов, которые умеют лечить болезни. Я надеялся, что вы сможете спасти Ним, чтобы она не умерла от болезни из Города-Три. Мои друзья рисковали очень многим, чтобы привезти вас сюда. А они, моя дочь и молодой человек, сбежали. Опять.

Снова вмешался хриплый голос:

— И больше никто не будет ничем рисковать. Мы посоветовались и решили: они сбежали, и мы сожжем то место, где они были. Все. Ты больше не глава Совета! И медик пусть уходит! Мы так решили!

Кальхаун подумал, что это решение принято частично от страха. От страха люди способны отрицать наличие любого решения, по этой же причине они могут отметать все разумное. Это был яркий симптом такого положения вещей, которое становится проблемой для Межзвездной медицинской службы, потому что подобные обстоятельства могут привести к смерти людей. Задача медика — предотвратить смерть. В данном случае совершенно бессмысленную гибель двух молодых людей и отца девушки, поставившего на карту абсолютно все.

Хант сделал жест повелительный и в то же время как бы выражающий его отчаяние.

— Я отвезу медика в Город—Один, и они смогут воспользоваться его услугами, если осмелятся, и не будут винить вас в том, что я его увез. Мне придется взять сани, их уже использовали, чтобы привезти его сюда, поэтому их все равно надо сжигать. Те, кто был со мной, не забудьте сжечь всю одежду! Теперь Город—Три будет спокоен потому, что установилось равновесие: они потеряли одного человека, а вы потеряете меня. Сообщите им об этом. В Городе—Один будут, конечно, беситься, но они тоже выиграют в данном случае. На открытое выступление они вряд ли пойдут.

Снова наступило молчание. Один человек соскочил с саней и пошел по направлению к скале. Хант напомнил еще раз, чтобы они сожгли одежду, в которой участвовали в «похищении» медика.

— Я увожу его. Все остальные тоже сойдите с саней. И нет смысла в ведении войны, потому что я совершил ошибку. Я плачу за нее!

Оставшиеся мужчины соскочили с саней, но остались возле них. Один из них сказал:

— Извини, Хант, прощай! Пусть тебе повезет!

— Какое уж тут везение! — устало ответил Хант.

Взвыл двигатель саней, который до этого просто урчал. Урчание перешло в оглушающий звук, и снежные сани нырнули вниз с горы к темной луговинке в долине, чтобы вернуть похищенного медика к его звездолету. Кальхаун завертелся в санях и принялся жестикулировать, чтобы привлечь внимание Ханта. Хант, стоявший за креслом Кальхауна, остановил скольжение саней и спросил совершенно безжизненным голосом, что, собственно, случилось. Утомленный несговорчивостью и твердолобостью людей из Города—Два, Кальхаун произнес:

— Два человека убежали. Ваша дочь Ним и юноша из Города—Три. Вас изгнали, чтобы предотвратить возможную конфронтацию.

— Да, — ответил Хант без каких бы то ни было эмоций.

— Ну так давайте найдем беглецов! — вышел из себя Кальхаун. — Прежде чем они умрут в снегу! Вы же привезли меня, чтобы я вам помог! И незачем кому-либо умирать, если есть возможность все изменить!

Тем же вялым тоном Хант ответил:

— Они идут в теплые земли. Они никогда туда не дойдут. Я предполагал вернуть вас на корабль и попробовать догнать их на снежных санях. Я собирался отдать им сани, чтобы они… чтобы Ним пожила бы еще немного… — Он наклонился к рычагам управления, и сани снова заскользили по снегу. Состояние Ханта было понятно Кальхауну: шок, отчаяние и никаких других эмоций.

Хант сейчас не будет реагировать на разумные аргументы. Он принял слишком много решений, достаточно безумных по своему характеру, и стремился исправить сложную ситуацию, почти катастрофическую для многих людей, своими волевыми решениями. Бегство дочери было той причиной, которая вызвала к жизни цепочку необратимых событий.

Хант принял решение, как поступать в случае конфликта с Городом—Три, и совершенно другое решение, как действовать в случае конфликта с Городом—Один. Он приносил себя в жертву, готовясь умереть, и считал, что единственно правильное решение — это заплатить за совершенную им ошибку. Он был не в состоянии думать в этих экстремальных условиях. И чтобы вывести его из шока, Кальхаун достал бластер, который положил в карман еще во время своего выхода из корабля, чтобы взглянуть на больную корову. Он вполне мог предотвратить собственное похищение. Но медик никогда не отказывается исполнять свой профессиональный долг. Он прицелился в большой сугроб и нажал кнопку. Снег обратился взрывом в пар, который зашипел и клубами пошел вверх.

— Я не желаю возвращаться на корабль, — твердо сказал Кальхаун. — Я хочу догнать беглецов и сделать все необходимое, чтобы они остались живы. Я оказался в центре этих событий. Долг Медслужбы вмешиваться в проблемы, связанные с угрозой здоровью людей. В данном случае как раз возникла такая угроза!

Мургатройд зашевелился и высунул нос из-под парки. Он услышал шипение бластера и грохочущий звук подтаявшего снега.

Хант воззрился на Кальхауна.

— Что это? — потребовал он ответа. — Вы выбираете…

— Я собираюсь догнать вашу дочь и этого молодого человека, — сердито ответил Кальхаун. — Черт побери! Этот пресловутый синдром изоляции… Ну просто ярко выраженная «проблема Крузо» на этой планете! Надо же что-то делать! Это же угрожает здоровью населения планеты!

Хант продолжал смотреть на него: намерения Кальхауна ему было даже трудно вообразить. Он терялся в разного рода догадках.

— Мы, медики, — сказал Кальхаун, — сделали возможными космические полеты людей потому, что сохраняли людям жизнь. Планета Земля слишком перенаселена. Одной Солнечной системы мало, и полеты удлинились, а медики стараются продлить людям жизнь и помочь заселить благоприятные для жизни планеты. Благодаря нам, медикам, создано девять десятых цивилизации в том виде, в каком она существует, потому что медики определили условия для существования этой цивилизации. А поскольку на этой планете цивилизация стремится к своему краху и люди умирают из-за всяких там глупостей, то я просто обязан прекратить это безобразие! Поэтому мы сейчас будем искать беглецов и спасем их, и есть надежда, что цивилизация постепенно возродится на этой планете.

Бывший глава Совета Города—Два и руководитель похитителей наконец понял и заикаясь сказал:

— Они направились в теплые земли. Другой дороги туда нет. Ищите их следы!

Двигатель снова зарычал, и сани понеслись вперед. Они не завершили круг, чтобы вернуться в Город-Один. Сейчас сани летели на самой большой скорости, оставляя позади долину с земной луговинкой, окутанной паром, и снег летел в разные стороны, образуя ровные полуокружности. Тонкая снеговая пыль радугой искрилась в утреннем свете.

Снеговые сани мчались вперед и вперед, оставляя за собой подавленность и чувство безысходности.

Кальхаун пригнулся немного, защищаясь от холодного ветра, он почти ничего не видел впереди. Крылья вспененного снега закрывали обзор. У Ханта, который стоял за спиной Кальхауна, возможностей было больше.

Мургатройд опять засуетился под паркой Кальхауна, высунул нос и сейчас же его спрятал от пронизывающего ветра.

Хант направил снеговой экипаж так, как будто точно знал дорогу. А Кальхаун попытался воссоздать общую схему обитания на планете. Судя по всему, на планете было три крупных города, или колонии. У них были названия. И из стратосферы он видел три зеленых пятна. Один из городов отапливался энергией, проходившей по электроэлементам под землей. Энергия же проводилась с энергорешетки.

Второе темное пятно поверхности вряд ли отапливалось электроэнергией, скорее всего там стояли установки, работающие на каком-то ископаемом топливе. Снеговые сани тоже работали на этом топливе. Похоже, это — реактивный двигатель на твердом топливе. Принцип засасывания воздуха на больших скоростях был известен, и не представляло трудности создать двигатель. Итак, Город-Два пользовался ископаемым топливом: углем или нефтью, а что касается Города—Три, то источник энергии там пока неизвестен.

Кальхаун нахмурился и попытался воссоздать полную картину планеты, но данных было маловато. Недоставало еще объяснения туманно-золотой ленточки в небе. Естественно, что ни один из городов не мог вывести это великолепие над планетой. Все три города не смогли бы это сделать технически, учитывая, что они были разделены между собой бесконечной враждой и войнами.

По мнению Кальхауна, на планете пользовались гидропоникой. Вероятно, сады находились под землей. Наземных городов не было. Технический уровень и возможности очень невелики. Но все же Кальхаун не отверг предположения, что первые колонисты, высадившиеся на эту планету, были заняты в горнодобывающей области.

Только горнодобыча могла создать условия для существования поселений в арктическом климате. Очевидно, здесь добывали редкие металлы. Возможно, тогда возле энергорешетки существовал нефте — и газопровод. Использование местных энергоисточников для обработки руды с целью получения слитков ценных редких металлов вполне могло оправдывать существование поселений на планете с неблагоприятным климатом. И, видимо, редкие металлы вполне окупали затраты на их перевозку.

Можно было предположить, что транспортировка редких металлов осуществлялась в нефтяной суспензии по поверхности планеты, что не требовало затрат на наземный транспорт.

Если колония начала свое существование как подобного рода поселение с таким рабочим циклом, то грузо-пассажирские корабли бывали здесь редкими гостями. Это могла быть планета, эксплуатируемая одной межзвездной корпорацией. Скорее всего, поселение было создано лет сто пятьдесят—двести назад, на заре освоения планет, когда корпорации осваивали лишь те планеты, которые им предлагали освоить по минимуму. Такая колония даже могла отсутствовать в списках Межзвездной медицинской службы. Это объясняло бы все. Ведь когда шахты становились нерентабельными, поселение не поддерживалось корпорацией. Однако кто-то улетал с этой планеты, а кто-то оставался в обжитых, теплых городах, где родились их отцы. Они не могли даже вообразить, что можно жить где-либо еще. Вот нормальное объяснение… пока.

Кальхаун обратился к строгой логике работника Медслужбы: через столетие или даже раньше изолированное сообщество могло потерять почти полностью иммунитет против болезней, от которых оно раньше не страдало, которые на планете не существовали, пока она приносила прибыль и процветала.

Любые контакты между двумя изолированными в течение долгого времени сообществами могли привести к колоссальной вспышке эпидемии той или иной болезни, которая в этих сообществах была распространена изначально. Существовали носители вируса.

Реальная частота распространения вируса у людей была уже установлена в двух последних поколениях. Но в малом сообществе, изолированном на одной планете, носители инфекции распространяли эту инфекцию так легко, что каждый член этого небольшого сообщества получал иммунитет к этой инфекции с рождения. А другая изолированная малая группа могла иметь с рождения иммунитет к совсем другой инфекции, и поэтому член одной малой группы был практически смертельно опасен для члена другого малого сообщества, если бы им довелось встретиться и общаться довольно близко, а не через видеоэкраны.

Сидя в мчавшихся санях и закрываясь от встречного ветра, Кальхаун понял, что все, о чем он размышлял, очень похоже на что-то уже происходившее. Теперь учили, что нечто подобное происходило в примитивном обществе, где существовало поверие, что женщины опасны для мужчин, и мужчина должен принимать особые меры, чтобы избежать пагубной «маны», исходящей от его будущей невесты. При существовании традиции похищения жен — а сообщества были очень малы и жестко изолированы — любое племя, не знающее начальных правил санитарии, могло попасть именно в такое положение, в которое попали Города Один, Два и Три.

Примитивное подозрение, касающееся женщин, возможно, имело свое обоснование в реальной жизни. Женщина одного племени могла быть носительницей смертоносного микроба на коже или одежде и обладать иммунитетом к этой инфекции. В то же время мужчина из другого племени иммунитетом к этой инфекции не обладал, и, похищая себе в жены женщину другого племени, сам становился жертвой смертельной болезни.

Летящие по снегу сани резко повернули и чуть было не опрокинулись. Брызнул фонтан снега, но сани тут же заложили новый крутой вираж и резко затормозили. Мотор заглох. Снежный вихрь прекратился, и сани медленно заскользили по снегу.

— Их след! — прокричал Хант в ухо Кальхауну.

Кальхаун заметил углубление в снегу. Это были две пары следов грушевидной формы на девственно белой поверхности. Две человеческие фигуры, на ногах у которых были надеты приспособления для хождения по снегу, двигались, освещаемые сине-золотым сиянием ленточки на небосклоне.

Кальхаун теперь мог точно сказать, что произошло, до мельчайших подробностей.

Девушка в тяжелом неуклюжем одеянии стояла «на часах» на краю горы над заснеженной долиной. Это были долгие и холодные часы наблюдения. Вокруг — вечные снега, всегда одни и те же вечные снега, и ничто не меняло эту белую монотонность. Она знала, что через долину такой же одинокий часовой из чужого города наблюдает за этой белой бесконечностью. Она помнила, что прикосновение руки или даже просто дыхание этого человека будет смертельно для нее так же, как и ее прикосновение и дыхание принесет смерть ему. Сначала было чувство ужаса, а потом — любопытство. Затем последовал первый запрос по, рации. Может быть, она сначала не ответила, но выслушала, что говорил «чужак». Она слышала его юный голос, и ее одолевало любопытство, что он за человек, этот самый «чужак», который тоже наблюдает за обстановкой. И наступил день, когда она ответила, очень смущаясь, и с облегчением почувствовала некую привлекательность этого разговора в снегах. И, конечно, не было ничего опасного в разговоре по рации. Возможно, они шутили относительно смертельной опасности, которую они представляют друг для друга. Может быть, они удивлялись тому, что жители двух городов, которые никогда не видели друг друга, должны друг друга ненавидеть. Потом каждому захотелось увидеть своего собеседника, и они принесли с собой видеоприставки, которыми никто не пользовался. Они не находили в этом ничего дурного. Наконец они увидели друг друга! Она — совсем незнакомого, но уже близкого и любимого человека, а он — самую очаровательную девушку, которую когда-либо встречал. Сначала они сожалели, что не могут быть рядом потому, что смертоносны друг для друга, потом возненавидели запреты. Кончилось тем, что они отвергли опасность как несуществующую и убежали вместе в теплые земли, зная, что, может быть, счастливых дней им отведено мало. Но эти малые крохи счастья стоили целой жизни, и молодые люди не колебались в своем решении.

Кальхаун представил себе все это очень ярко, хотя убеждал себя в том, что рассматривал этот случай с некоторой долей иронии. Он утвердился в сознании того, что это лишь еще одно проявление слепого приступа отрицания жизни в замкнутом обществе. Именно это неприятие замкнутости делает астронавтов такими привлекательными для девушек в дальних, забытых богом космопортах.

Еще он подумал о том странном, неразумном и только человеку присущем свойстве, которое вызывает радость осознания, что существует кто-то еще, что человеческая жизнь и счастье занимают отведенное им место и в космосе. Возможно, что начиналось это неразумное свойство с инстинкта, но переросло в нечто, чем обладает только человек, и только он может такое чувство переживать.

У Ханта это свойство было. Этот отчаявшийся человек искал в снегах свою дочь, которая, если смотреть правде в глаза, забыла о нем и предала его. Хант стал изгоем ради собственной дочери и ни секунды не жалел об этом. Он даже и не думал на эту тему, желая спасти беглянку.

Он поднял руку в теплой рукавице.

— Вон там, — радостно закричал он. — Это они!

В золотисто-голубой мгле показалась черная точка. Когда снеговые сани подползли поближе, точка превратилась в две маленькие фигурки, стоявшие, прижавшись друг к другу.

Они с вызовом смотрели на приближающиеся сани. Хант выключил двигатель, и сани заскользили по гладкой поверхности — полозья как будто шептали что-то снегу.

Девушка сорвала маску с лица (в Городе—Два все носили маски, предохраняющие от холода) и подняла голову. Молодой человек и девушка поцеловались. Потом юноша в отчаянии поднял нож. Он блеснул в свете сияния ленточки и…

Бластер Кальхауна издал странный глухой звук, и лезвие ножа заискрилось голубым огнем. Молодой человек выпустил ставшую вдруг нестерпимо горячей ручку ножа, который с шипением упал в снег.

— Всегда в дрожь бросает, когда вижу драматическую развязку, — сказал Кальхаун свирепо. — Но уверяю вас, что в любой ситуации лучше быть разумными. Я полагаю, молодую леди зовут Ним. Имени молодого человека я не знаю. Мы не были представлены друг другу. Отец Ним и я пришли, чтобы передать вам технические средства двух цивилизаций в качестве первого шага в лечении синдрома пандемической изоляции на этой планете. Эта изоляция из-за тяжелых условии существования превратилась в «проблему Крузо», и решать эту проблему надлежит медику.

Мургатройд усиленно пытался высунуться из парки под подбородком Кальхауна — он слышал бластер и почувствовал, что происходит что-то необычное. Наконец он высунул нос и старательно принюхался. Кальхаун засунул его обратно под парку.

— Скажите им, Хант, — раздраженно попросил он. — Расскажите им, зачем мы здесь и что вы уже сделали!

Отец девушки рассказывал обо всем неуверенно и почему-то застенчиво. И под конец сказал, что реактивные сани прибыли, чтобы отвезти дочь и молодого человека в теплые земли, где они по крайней мере не умрут от холода. Кальхаун от себя добавил, что там, вероятно, не будет проблем и с едой.

Дрожа и смущаясь, беглецы забрались в сани. Мотор взревел уже в который раз, и сани повернули к теплым землям. Они помчались в золотом сиянии ленточки, объяснить существование которой разумными аргументами пока не представлялось возможным. Даже Кальхауну.

IV

Действие — это результат процесса мышления. Поскольку мы не можем повернуть вспять действие, то у нас появляется тенденция полагать, что эту мысль нельзя изменить. В результате мы цепляемся за свои ошибки. Чтобы изменить мировоззрение, необходимо заставить себя настоятельно и срочно действовать в сообразии с новым мышлением без прежних ошибочных идеи. Мы можем очень тактично распрощаться с прежними ошибками. Не надо никому говорить о них. Даже самим себе.

Фицджеральд. Практическое мышление

Мургатройд спустился с дерева. Его защечные мешки были набиты орехами. Кальхаун вставил палец ему в рот, и Мургатройд с готовностью позволил вынуть и изучить результаты его вылазки на деревья. Кальхаун вздохнул. У Мургатройда были другие, более важные способности в служении здравоохранению, но именно здесь и сейчас его тонкий пищеварительный аппарат был необходим. Его желудок был подобен человеческому, и если Мургатройд что-либо ел, то это мог есть и Кальхаун, а Мургатройд не брал в рот ничего, что могло бы вредно сказаться на его желудке.

Кальхаун не без иронии заметил вслух:

— Вместо заповеди врачу «исцели себя сам» мы смело можем сказать «накорми себя сам», так как мы пересекли линию вечной мерзлоты, но и здесь с питанием неважно. Мургатройд, я очень тебе благодарен.

«Чи», — с достоинством ответил Мургатройд.

— Ожидалось, что единственной выгодой для меня будет твоя приятная компания в полете к звезде Мерида II. Вместо этого какой-то невежда нажал не ту кнопку на компьютере, и нам пришлось остановиться здесь, хотя не то чтобы именно здесь, в этой холодрыге, но близко к этому. Я взял тебя с корабля потому, что там никого не оставалось, кто бы мог кормить тебя, а ты кормишь нас, по крайней мере указываешь на съедобные вещи, которые мы вполне могли бы и не заметить.

«Чи», — сказал Мургатройд и гордо прошелся туда-сюда.

— Нет уж, не надо копировать этого Пата из Города—Три, хотя ему по статусу полагается красоваться. Он ведь новоиспеченный муж. Но я возражаю против того, чтобы ты принял его за объект для подражания. И зачем тебе красоваться здесь, ведь рядом нет никого, кто мог бы для тебя сыграть роль Ним и с неослабевающим восторгом смотреть на тебя во все глаза, а также другими приятными способами выражать пламенную и в буквальном смысле слова неземную любовь.

Мургатройд произнес с печалью: «Чи?» — и отвернулся.

Они оба стояли на покрытом листьями клочке земли, который полого спускался в удивительно спокойный заливчик с незамутненной водой. Позади над ними возвышались громадные горы. Над их головами сверкал ослепительной белизной снег, за заливом было видно широкое устье реки и снова горы, горы и снежные равнины. Небольшой водопад журчал там, где в лучах теплого солнца подтаивал ледник. Там, где не было снега, виднелась зеленая растительность.

Хант, отец Ним, подошел к Мургатройду и Кальхауну. На Ханте не было громоздкого плаща и рукавиц, которые так необходимы в Городе—Два. Сейчас он был одет как цивилизованный человек, но в одной руке держал заостренную палку, а в другой — связку вполне нормальных на вид рыб. На лице его было выражение застывшего изумления. Изумление уже вошло у Ханта в привычку.

Кальхаун объяснил, что Мургатройд нашел еще один сорт съедобных орехов, похоже, что они земного происхождения, как и большая часть живых существ, которых они успели увидеть. По всей вероятности, сделал вывод Кальхаун, растения и животные были вывезены с планеты Земля, правда, в разное время.

Хант кивнул. Казалось, он хотел что-то спросить и все никак не решался.

Наконец он сказал:

— Я разговаривал с Патом.

— А, зятек, который должен благодарить вас не только за дочь, за то, что остался жив, но еще и за ваше положение в Городе—Два, которое дало вам законные права провести свадебную церемонию. Полагаю, он выразил вам свое уважение? — не удержался от ехидства Кальхаун.

Хант нетерпеливо махнул рукой.

— Он говорит, что вы ничего не хотите сделать, чтобы спасти его или Ним от смерти.

Кальхаун кивнул:

— Да, это так.

— Но они же могут умереть! Они же умрут! Ним умрет от болезни, распространенной в Городе—Три. Люди в Городе—Три всегда говорили, что у нас тоже есть болезнь, смертельная для них и безопасная для нас, жителей Города—Два. Они, в Городе—Три, умирали от нашей болезни.

— Что, видимо, является всего лишь историческим фактом. Однако как это по-латыни? «Время проходит». Нынешняя важность этого исторического факта состоит в том, что он является фактором «синдрома изоляции» и, следовательно, решающим фактором в «проблеме Крузо». Я намеренно ничего не давал Ним и Пату, чтобы доказать, что смертельная опасность болезней Города—Два и Три уже канула в Лету.

Хант покачал головой:

— Я не понимаю.

— Я когда-нибудь нарисую диаграмму. Но это не очень сложная диаграмма, — утешил его Кальхаун. — Кстати, вы спросили у Пата, что в Городе—Три говорят о ленточке в небе? Мне кажется, она каким-то образом связана с зелеными растениями и животными. Случайное появление орехов, рыбы, белок, кроликов и голубей на этой планете исключено. Мне кажется, здесь где-то кроется еще одна ошибка. Так что говорит Пат?

Хант пожал плечами.

— Когда я спрашиваю его, — добавил Кальхаун, — он не обращает на меня внимания. Он лишь млеет, глядя на Ним. Но вы — его тесть. Он обязан быть вежливым с вами!

Хант вдруг резко сел, положил свое самодельное копье под деревом и посмотрел на связку рыбы. Он не привык к избытку еды, и температура воздуха (Кальхаун прикинул: градусов пятьдесят по Фаренгейту) казалась ему высокой. Хант задумчиво стал отделять одну рыбку от другой. Взяв одну из них, он с новоприобретенным умением срезал филе. Дня два назад Кальхаун показал, как это делать.

— Детей в Городе—Три учат, — глухо сказал Хант, — тому же, что и детей в Городе—Два. Люди прибыли на планету работать в шахтах. Тогда была такая компания, которая отправила их на шахты и время от времени присылала корабли, чтобы вывезти продукты горнодобычи и привезти то, что было необходимо жителям. Люди жили хорошо и счастливо. Компания вывесила эту ленточку, чтобы создать искусственные теплые земли, где можно было бы выращивать овощи и фрукты. Но шахты скоро уже не могли обеспечить потребностей экспорта. Благодаря искусственному климату территория теплых земель расширилась. Стало теплее, ледники начали таять и сползать с гор. Они разрушили газо — и нефтепроводы между городами (их было трудно отремонтировать). Компания объяснила, что в связи с тем, что шахты стали нерентабельными, она больше не будет присылать звездолеты, чтобы вывезти груз и привезти все необходимое для жителей.

Те, кто выразил желание уехать, воспользовались звездолетами компании. Однако наши прапрадеды полюбили эту землю и решили остаться. У них были дома, еда и тепло. Они ни за что не хотели уходить.

Хант умолк и принялся разглядывать розоватое филе форели, которое он только что отделил от костей. Он откусил кусочек и стал задумчиво жевать.

— Поджаренная форель лучше на вкус, — мягко сказал Кальхаун.

— Но и так тоже вкусно, — ответил Хант и продолжил: — А потом корабли больше не приходили. И пришла болезнь. Она пришла из Города—Один. Жители Города—Два и Города—Три приходили в Город-Один и заразились этой болезнью. Они разнесли инфекцию по своим городам, но оказалось, что каждый из городов имел свою особую инфекцию, противостоять которой жители двух других городов не могли. Город—Один передал болезнь Городу—Три. Говорят, что в Городе—Два не было этой и своей инфекции. Так говорят в Городе—Два. А в Городе—Три говорят, что именно они совершенно здоровы, и у них никогда не было болезней.

Кальхаун молчал. Мургатройд пытался разгрызть один из орехов, которые он собрал на дереве. Кальхаун взял два ореха, стукнул их друг о друга, расколол и отдал Мургатройду, который с большим удовольствием их съел.

Хант поднял глаза на Кальхауна.

— Пат не передал Ним болезни Города—Три, — заметил он, — а Ним не заразила его болезнью Города—Два. Здесь что-то не так.

Кальхаун, раздумывая, ответил:

— Это очень все сложно и запутанно. Болезнь может передаваться носителем болезни: так, как вы всегда и думали. Носитель болезни может и не знать, что он является ее источником. Люди, окружающие носителя болезни, могут быть инфицированы: их кожа, их одежда являются носителями микроба. Скоро все в городе привыкают к этой инфекции. У них появляется к ней иммунитет, но вот кто-то из другого города приходит в это небольшое сообщество и заражается. Микроб для него является смертельным.

Хант внимательно слушал.

— Значит, инфекция может быть на одежде? Инфекция передается от носителя болезни на одежду?

Кальхаун кивнул.

— Разные носители разносят разные болезни. Например, человек инфицирован болезнью в Городе—Один, и все жители привыкли к этой болезни и не замечают ее потому, что приобрели иммунитет с рождения. В Городе—Два может быть носитель совсем другой болезни, и так далее… В каждом городе привыкали к своей особой болезни.

— Это понятно, — кивнул Хант, — но почему Пат не умирает или Ним? Почему вы ничего не делаете, чтобы спасти их?

— Предположим, — пояснил Кальхаун, — что носитель болезни умирает. Что происходит?

Хант снова откусил кусочек форели и начал жевать. Вдруг он поперхнулся.

— Болезнь не распространяется с одежды носителя. У жителей города больше нет той инфекции, которую они могли бы передать случайно в другой город. Младенцы не приобретают ее при рождении! Не существует больше болезни Города—Один, Города—Два или Города—Три!

— Да, остается лишь неистребимая уверенность в том, что болезни есть! Вы были уверены в существовании такой болезни. Все остальные еще уверены в этом потому, что города изолированы друг от друга, и выставляют часовых. Они совершенно убеждены в том, что то, о чем они привыкли думать, продолжает существовать. Они верят в то, что когда-то было правдой. Когда-то! А такие люди, как Ним и Пат, убегают в снега и умирают там!

Хант проглотил кусочек форели и широко улыбнулся.

— Ну что же, — в его голосе звучало уважение к Кальхауну, который был его гораздо моложе. — Мне это нравится! Мы не были дураками, когда верили в то, что все это правда. Но мы будем ослами, если будем продолжать верить тому, что перестало быть правдой. Кальхаун, как нам заставить людей понять? Скажите мне! Я смогу объяснить своим людям. С ними можно прекрасно ладить, если они не напуганы. Я могу заставить их сделать то, что считаю правильным и мудрым, когда они не чувствуют страха. Но когда они боятся…

Хант заскрипел зубами. Он внимательно смотрел на Кальхауна. Кальхаун почему-то вдруг вспомнил человека, на которого сейчас был похож Хант, — президента одной высокоцивилизованной планеты. У того тоже был всегда внимательный взгляд.

— Ну и как же мы их напугаем? Как сделать так, чтобы они поверили?

Хант развел руками. Кальхаун без всяких эмоций рассказал ему, что надо делать. Слов будет недостаточно. Угрозы не помогут, а на обещание вообще никто не обратит внимания.

— Синдром изоляции — невротическое состояние, а «проблема Крузо» состоит в невротической ипохондрии (мнительности, депрессии). Вам удастся решить эту сложную задачу. Вам, Ним и Пату.

Хант поморщился.

— Теперь я ненавижу холод. Но я сделаю все, что от меня зависит. Я сделаю это! Если у меня будут внуки, то им нужны будут другие дети, чтобы вместе играть. Мы отвезем вас на корабль?

— Да, пожалуйста, — сказал Кальхаун. — Кстати, как называется эта планета?

Хант ответил.

Кальхаун проскользнул через пастбище в центр посадочной площадки и осмотрел свой звездолет с внешней стороны. На нем были вмятины, но дверь оказалась закрыта. При свете сияющей ленточки в небе он заметил, что протоптанные следы находились на почтительном расстоянии от корабля. Город—Один был озабочен прибытием корабля Медслужбы, но понятия не имел, что с ним делать, и оставил его в покое, до поры…

Кальхаун открыл сложный замок, когда вдруг что-то подскочило возле его ног. Он подпрыгнул от неожиданности, а Мургатройд удивленно спросил: «Чи?» Кальхаун понял, что так напугало его. Он наконец открыл входной люк, вошел и закрыл его за собой. Атмосфера в корабле казалась мертвой по сравнению с той, в которой он провел некоторое время вне корабля. Он включил внешние микрофоны и услышал осторожные шажки и недовольное воркование. Это вызвало у него широкую улыбку.

Когда наступит утро, жители Города—Один увидят на пастбище маленьких кроликов с белыми хвостиками и воркующих голубей. Они отреагируют так, как уже отреагировали жители Города—Два и Города—Три — паникой, страхом. Паника заставит их подумать о самом главном — выживании, о их собственных жизнях. Они подумают о редкой болезни, которую могут распространить эти милые кролики. И страх перед неизвестной болезнью будет единственным чувством и единственной мыслью. Потом с ними по рации свяжется Хант. Он выразит озабоченность и сожаление, что партия новых животных для Города—Два случайно попала в Город—Один. Он добавит также, что животные инфицированы и что жителям Города—Один грозит эпидемия. Он даже назовет симптомы болезни: головная боль, боль в желудке и нервное потрясение. Он упомянет, что Кальхаун оставил в Городе—Два лекарства, которые вылечивают эту и другие болезни, и предупредит, что если подобные симптомы появятся в Городе—Один, то пострадавшие получат соответствующее лечение в Городе—Два.

Болезнь появится. Непременно. В трех сообществах этой планеты уже давно не было никаких болезней. Арктические колонии, где не бывает людей с других планет, становятся под влиянием внешних условий отменно здоровыми, но вот «синдром изоляции»… играет важную, но негативную роль.

В конечном итоге жители Города—Один, стеная и жалуясь на судьбу, отправятся в Город—Два. Их страдания будут реальными: они будут бояться нарушить свою изолированность от других городов. Но больше всего на свете они будут бояться болезни, даже той, которая существует лишь в их воображении. Когда они прибудут в Город—Два, они заметят, что ухаживать за ними будут жители Города—Три. Они будут в ужасе!

Но «плацебо», или псевдолекарство, выдаваемое всем жителям Хаитом, Патом и Ним, вселит в них уверенность и надежду.

«Проблема Крузо» требует героического к себе отношения. И устранение синдрома потребует много мужества… и хитрости. Вот так-то!

Кальхаун проверил оснащение и приборы корабля. Ему придется стартовать на собственных двигателях звездолета и предстоит очень тщательно определить обратный курс в Главное управление Межзвездной медицинской службы, чтобы написать отчет перед вылетом на Мериду II. Ему не хотелось больше ошибаться. Неожиданно он рассмеялся.

— Мургатройд, — сказал он с умилением, — меня осенило: ошибки, которые мы совершаем и так героически стараемся избегать, являются частью порядка вещей.

«Чи?» — удивился Мургатройд.

— Компания, которая заселяла планету, — напомнил Кальхаун, улыбаясь, — вывесила ленточку над планетой, чтобы сэкономить на грузовых перевозках. Это была ее ошибка, потому что ленточка нанесла ущерб горнодобывающему бизнесу и компании пришлось списать планету за нерентабельностью. И здесь она сделала еще одну ошибку, не сообщив об этом в Медслужбу. Компания бросила планету и людей за ненадобностью. Теперь ей придется получать право эксплуатировать планету заново. Но она никогда этого разрешения не получит, потому что она нанесла ущерб здоровью населения. Послушай: кто-то совершил ошибку — и мы попали сюда, вместо Мериды II. В Городе—Один очень ошиблись, не приняв нас в качестве гостей. В Городе—Два совершили ошибку, отправив Ним стоять «на часах», а Город—Три сделал ошибку…

Мургатройд зевнул.

— А ты совершаешь ошибку, не слушая меня внимательно! — Кальхаун занял свое место за пультом управления и нажал кнопку, запускающую аварийные двигатели. Маленький звездолет взмыл ввысь на тонкой полоске огня. Жители Города—Один наверняка выбежали из подземных жилищ, чтобы посмотреть, что случилось, и увидели, что их луговинка просто усеяна доброжелательными пушистыми белками, любопытными кроликами и воркующими голубями.

Они испугались до смерти! Кальхаун улыбнулся.

— Я проведу часть времени полета в подпространстве, составляя отчет о нашем приключении. И хотя «синдром изоляции» чисто психологическое явление, а «проблема Крузо» даже еще более сложная психологическая задача, мне, не психологу, удалось провести медицинское лечение чисто психологическими методами. Вот будет весело, когда я это опишу.

А это было заблуждением уже самого Кальхауна. Он вернулся в Главное управление Межзвездной медицинской службы и написал отчет, но когда его отчет прочли, то попросили его несколько расширить и превратить в книгу с подобающим оформлением: сносками, библиографией и прочими тонкостями.

И это тоже была ошибка.