Вспомни о Флебе

( Культура - 1 )

Иэн Бэнкс

Йен М. Бэнкс — один из признанных мастеров «интеллектуальной космической оперы», писатель, создавший свою собственную Вселенную. Вселенную, в которой идёт ВОЙНА…

Война двух крупнейших галактических цивилизаций — республиканской Культуры и Идиранской империи.

Война, в которую Культура втянулась, только чтобы спасти свой душевный покой… самое ценное, что имела.

Война, которую идиране начали, потому что понимали: джихад должен расширяться, чтобы не стать бессмысленным.

Война, которая растянулась на сорок восемь лет и один месяц. Общее число павших — 851,4 миллиарда. Потери кораблей — 91 215 660. Количество уничтоженных планет — 53.

Учёные считали эту войну самым значительным конфликтом за последние пятьдесят тысяч лет Галактической истории.

Перед вами — один из эпизодов этой войны. Эпизод, который начался, как говорят, на планете под названием Мир Шара…

Бэнкс Йен

Вспомни о Флебе

Идолопоклонство хуже резни.

Коран, 2:190

Ты,

Иудей или эллин под парусом у кормила,

Вспомни о Флебе: и он был исполнен силы и красоты.

Т.С. Элиот «Бесплодная земля», IV

ПРОЛОГ

У космического корабля не было даже имени. На нём не было экипажа, потому что корабль-фабрика, сконструировавший его, был давно эвакуирован. По той же причине у него не было систем жизнеобеспечения и жилых помещений. Не было ни классификационного номера, ни опознавательного знака флота, потому что он, как лоскутное одеяло, был сметан из кусков и частей различных военных кораблей, а имени не было потому, что у корабля-фабрики уже не оставалось времени на такие глупости.

Верфь стачала корабль, как смогла, собрав вместе все свои запасы. Во всяком случае, большая часть оружия, энергетических и следящих систем была или бракованной, или устаревшей, или требующей капитального ремонта. Корабль-фабрика знал, что его собственное разрушение неизбежно, но всегда оставался шанс, что его последнему детищу хватит для бегства скорости и удачи.

Самым совершенным и бесценным компонентом, которым действительно владел корабль-фабрика, был необычайно мощный — пусть пока неопытный и неумелый — электронный мозг, вокруг которого он и построил лоскутный корабль. Если он доставит мозг в безопасное место, корабль-фабрика будет считать свою задачу выполненной. Была и ещё одна причина — и именно она была истинной причиной, — почему мать-верфь не дала боевому кораблю-сыну никакого имени. Она считала, что куда больше ему не хватает другого: надежды.

Когда космический корабль покинул бухту корабля-фабрики, большую часть его снаряжения ещё нужно было приводить в порядок. Резко ускоряясь, он следовал своим курсом — четырёхмерной спиралью сквозь круговерть звёзд, где, как он знал, повсюду подстерегали опасности. С изношенными машинами, снятыми с ремонтировавшегося корабля одного класса, он бросился в гиперпространство, видя повреждёнными в боях сенсорами с корабля другого класса исчезающее за кормой место своего рождения, и проверял устаревшее и разбитое до последней степени вооружение, выпотрошенное из корабля третьего класса. Внутри его боевой оболочки, в тесных, неосвещённых, необогреваемых и безвоздушных помещениях роботы-конструкторы устанавливали или комплектовали сенсоры, дубликаторы, генераторы полей, пробиватели экранов, лазерные поля, плазменные камеры, магазины боеголовок, устройства для манёвра, ремонтные системы и тысячи других больших и малых компонентов, которые делали боевой корабль по-настоящему функционирующим. Пока он мчался через безбрежные межзвёздные пространства, внутренняя его структура постоянно менялась, и чем дальше продвигались в своей работе роботы-конструкторы, тем менее хаотичным и более упорядоченным он становился.

Через многие десятки часов своего первого путешествия, проверяя следящие сканеры, корабль зарегистрировал далеко позади себя мощную одиночную вспышку аннигиляции — там, где был корабль-фабрика. Некоторое время он разглядывал расцветавшую сферу излучения, потом переключил сканер на передний обзор и добавил ещё энергии в свои и так уже перегруженные двигатели.

Корабль делал всё возможное, чтобы избежать боевых действий. Он держался вдали от маршрута, которым, предположительно, пользовались вражеские корабли, и всякое указание на какой-либо корабль воспринимал как безусловно враждебный контакт. Носясь вдоль и поперёк, вверх и вниз, он на предельной скорости закручивал свой курс спиралью, одновременно стараясь как можно более коротким путём пробраться вниз, от того ответвления галактического рукава, где был рождён, к большому перешейку и пустому пространству за ним. На другой стороне, на краю следующей ветви он хотел обрести безопасность.

И как раз в тот момент, когда он достиг границы, где звезды утёсом выдавались в пустоту, его обнаружили.

Флот вражеских кораблей, чей курс случайно пролегал достаточно близко к кораблю-беглецу, обнаружил его непостоянную, сильно шумящую эмиссионную сферу и засёк его. Корабль нёсся прямо в их захват и был побеждён. Его оружие отказало, и медленный и израненный, он почти мгновенно понял, что у него нет никакого шанса нанести вражескому флоту хоть какой-то ущерб.

И потому он разрушил себя. Он взорвал весь запас боеголовок в одном внезапном всплеске энергии, на секунду затмившем своей ослепительной яркостью жёлтый карлик ближайшей системы — но только в гиперпространстве.

Разлетевшись узором вокруг корабля, тысячи взрывающихся боеголовок на мгновение — пока сам корабль не распылился в плазму — образовали быстро растущую излучающую сферу, из которой казалось невозможным никакое бегство. В конце той доли секунды, что длилась вся боевая операция, было несколько миллионных долей, в течение которых боевые компьютеры вражеского флота быстро проанализировали четырёхмерную путаницу излучения и поняли, что существовал единственный и совершенно невероятный путь из концентрических шаров извергающейся энергии, что раскрывались теперь лепестками гигантского цветка между звёздными сиетемами. Но это был не тот маршрут, который под силу спланировать и осилить мозгу маленького архаичного военного корабля.

К тому времени, когда было установлено, что мозг корабля выбрал именно эту тропинку сквозь аннигилирующий экран, ему уже ничто не могло помешать упасть сквозь гиперпространство на маленькую и холодную планету. Это была, как показали расчёты, четвёртая планета изолированного жёлтого солнца ближайшей системы.

И точно так же было поздно предпринимать что-либо против света взрывающихся боеголовок корабля. Он был упорядочен в простейший код, описывающий судьбу корабля, а также расстановку сил и местоположение мозга, легко читаемый всяким, кто мог видеть этот призрачный свет в его беге сквозь Галактику. А наихудшим во всём этом было — и если бы их конструкция электронных мозгов позволяла, то они отреагировали бы на это растерянностью — то, что планета, на которой спасся мозг, была не из тех, что можно просто захватить, или разрушить, или даже просто приземлиться. Это был Мир Шара, планета вблизи области пустого пространства между двумя галактическими рукавами, называемой Сумрачным Проливом. Одна из запретных планет мёртвых.

ЧАСТЬ I

СОРПЕН

Дерьмо поднялось уже до верхней губы. Даже если он крепко прижимал голову к каменной стене камеры, его нос едва-едва поднимался над поверхностью. Ему не успеть вовремя освободить руки; он захлебнётся.

В тёмной камере, в жаре и вони, с залитым потом лицом и крепко зажмуренными глазами, он постоянно погружал себя в транс, а частью сознания пытался свыкнуться с мыслью о собственной смерти. Но было что-то ещё, как невидимое насекомое, жужжащее в тихой комнате, что-то, что не хотело уходить, что не было ему нужно и только мешало. Это была фраза, неуместная и бессмысленная, и такая древняя, что он даже не знал, где мог услышать или вычитать её; она непрерывно кружила внутри черепа, как бормотание в кувшине:

Джинмоти с Бозлена Два убивают тех, кто, будучи предназначен для этого порядком наследования, совершает ритуальные убийства тесной семьи короля года, топя их в слезах континентального сочувствия во время сезона печали.

Какое-то время, лишь только начались его мучения и он был в трансе лишь частично, он спрашивал себя, что случится, если сдаться. Ещё до того, как дворцовая кухня — если он не ошибался, примерно в пятнадцати или шестнадцати этажах над ним — спустила свои отходы по извилистой сети трубопроводов в эту камеру-клоаку. Бурлящая жидкая масса вынесла сгнившие объедки, оставшиеся с последнего раза, когда в грязи и отходах захлебнулся какой-то другой бедняга, и он испугался, что его вырвет. Но потом почти утешился, рассчитав, что на момент его смерти это не окажет никакого влияния.

Потом — в том состоянии нервного легкомыслия, с которым часто сталкиваются те, кто в опасной для жизни ситуации не мог ничего делать, кроме как только ждать — он подумал, ускорит ли плач его смерть. Теоретически — да, хотя практически это не играло никакой роли. А потом в его голове начала перекатываться эта фраза.

Джинмоти с Бозлена Два убивают тех, кто, будучи предназначен для этого порядком наследования…

Жидкость, которую он так отчётливо слышал, чувствовал и обонял и, возможно, мог бы и видеть, если бы держал открытыми свои отнюдь не нормальные глаза, слегка плеснулась и коснулась нижней части его носа. Он почувствовал, как она перекрыла ноздри, наполнив их выворачивающей желудок вонью, затряс головой, пытаясь ещё сильнее вжаться черепом в камни потолка, и отвратительное варево опустилось. Он отфыркался и снова задышал.

Теперь уже недолго. Он снова проверил запястья, но это не имело никакого смысла. Для освобождения ему понадобится час или даже больше, а оставалось — и то, если повезёт — лишь несколько минут.

Транс всё время рассеивался, и он снова и снова возвращался в сознание, будто его мозгу хотелось в полной мере прочувствовать свою смерть, своё угасание. Он попытался думать о чем-нибудь глубинном, заставить пройти перед глазами свою жизнь или внезапно вспомнить о какой-нибудь старой любви, о давно забытом пророчестве или предчувствии, но в памяти не было ничего, только эта бессмысленная фраза и страх захлебнуться в грязи и отходах других людей.

Вы старые мерзавцы, подумал он. Одной из их немногих юмористических и оригинальных черт было изобретение этой элегантной, ироничной смерти. О-о, что они должны чувствовать, волоча свои слабые от старости тела к туалетам банкетного зала и зная, что в прямом смысле гадят на своих врагов и тем самым убивают их!

Давление воздуха возросло, и далёкое стонущее урчание жидкости возвестило о новом её низвержении. Вы, подлые мерзавцы! Надеюсь, что хоть ты сдержишь своё обещание, Больведа.

Джинмоти с Бозлена Два убивают тех, кто, будучи предназначен для этого порядком наследования… — думала часть его мозга, пока трубы в потолке клокотали и выплёскивали тёплую массу жидких отходов, едва не заполнивших камеру доверху. По лицу прошла волна и откатилась, чтобы лишь на секунду освободить нос и дать время втянуть полные лёгкие воздуха. Потом жидкость снова медленно поднялась, коснулась нижней части носа и остановилась.

Он задержал дыхание.

Сначала, когда его только что подвесили, было больно. Все тело повисло на руках, связанных в тесных кожаных мешках и крепко прикрученных к стене камеры над головой толстой стальной петлёй. Связанные вместе ноги болтались внутри стальной трубы. Она тоже была укреплена у стены, так что невозможно было перенести хотя бы часть своего веса на ноги или колени или сдвинуть ноги более чем на ладонь от стены вправо или влево. Труба заканчивалась прямо над коленями. А над трубой его старческое грязное тело прикрывала лишь тонкая и грязная набедренная повязка.

Он отключил боль в запястьях и плечах ещё тогда, когда четверо охранников, двое из которых стояли на лестницах, затягивали верёвки. И всё равно где-то в затылке было гложущее ощущение, что он должен чувствовать боль. Потом уровень нечистот в маленькой камере-клоаке поднялся, и боль медленно ослабла.

Как только охранники ушли, он ввёл себя в транс, хотя вынужден был признаться себе, что все скорее всего безнадёжно. Но одиночество продолжалось недолго; менее чем через минуту дверь камеры отворилась снова, из коридора во тьму камеры упал свет и охранник положил на влажные плиты каменного пола металлическую лесенку. Он прервал транс и вывернул шею, пытаясь увидеть посетителя.

Появилась — с коротким жезлом в руке, светящимся холодной голубизной, — серая согбенная фигура Амахайна-Фролка, министра безопасности Геронтократии Сорпена. Старик улыбнулся и кивнул, показывая, что узнал. Потом оглянулся в коридор и тонкой бесцветной рукой призывно махнул кому-то невидимому, приглашая войти в камеру. Заключённый подумал, что это, возможно, агент Культуры Бальведа, и в самом деле, она легко прошла по металлическим перекладинам, неторопливо осмотрелась и остановила взгляд на узнике. Он улыбнулся и в попытке кивнуть потёр ушами о голые руки.

— Бальведа! Я знал, что увижу вас снова. Вы хотели поздороваться с хозяином?

Он заставлял себя улыбаться. Официально это был его банкет; он принимал гостей. Ещё одна маленькая шутка Геронтократии. Хорза надеялся, что в голосе нет признаков страха.

Агент Культуры Перостек Бальведа была на голову выше старика и восхитительно прекрасна даже в слабом свете голубого жезла. Она медленно покачала точёной головкой.

— Нет, — сказала она, — я не хотела ни видеть вас, ни прощаться с вами.

— Это из-за вас я здесь, — спокойно и уверенно сказал он.

— Да, и здесь твоё место, — вмешался Амахайн-Фролк и шагнул вперёд по лестнице так широко, насколько мог, чтобы не потерять равновесие и не ступить на мокрый пол. В камере снова гулко зазвучал его высокий скрипучий голос: — Я хотел, чтобы тебя подвергли пыткам, но мисс Бальведа… — министр оглянулся на женщину, — Бог знает, почему просила за тебя. Но твоё место тут, убийца! — Он погрозил жезлом почти голому мужчине, висевшему на грязной стене камеры.

Бальведа разглядывала свои ступни, выглядывавшие из-под подола длинного мрачно-серого одеяния. Круглый медальон на цепи вокруг её шеи блестел в падающем из коридора свете.

Амахайн-Фролк встал рядом с ней, поднял светящийся жезл и покосился на узника вверху.

— Знаете, я и сейчас ещё почти готов поклясться, что там висит Эгратин. Я едва… — он покачал худой костистой головой, — я едва могу поверить, что это не он, во всяком случае, до тех пор, пока он не откроет рот. Боже мой, эти Оборотни ужасно опасные твари! — Он Повернулся к Бальведе; она пригладила волосы на затылке и опустила взгляд на старика.

— Это древний и гордый народ, министр, и их осталось совсем мало. Могу я попросить у вас ещё одно? Оставьте ему жизнь. Может, он…

Геронтократ замахал на неё своей тонкой скрюченной рукой; его лицо перекосилось.

— Нет! И вы хорошо сделаете, мисс Бальведа, если не станете настаивать на том, чтобы пощадить этого… этого подлого убийцу, этого предателя… шпиона. Неужели вы думаете, что нам легко забыть, как он трусливо убил одного из наших инопланетных министров и выступал в его качестве? Сколько вреда мог бы причинить этот… эта тварь! Когда мы схватили его, двое наших охранников умерли только от того, что он их оцарапал! Ещё один навсегда ослеп, потому что этот монстр плюнул ему в глаза! Но, — с издёвкой продолжал Амахайн-Фролк, — мы вырвали эти зубы. И его руки связаны так, что он не оцарапает даже себя.

Он опять повернулся к Бальведе.

— Вы сказали, их мало? А я говорю: вот и хорошо, скоро станет меньше ещё на одного. — Старик посмотрел на женщину, прищурив глаза. — Мы благодарны вам и вашим людям, что вы раскрыли этого обманщика и убийцу, но не следует думать, что это даёт вам право указывать нам. В Геронтократии кое-кто вообще против всякого влияния извне, и их голоса день ото дня становятся тем громче, чем ближе к нам придвигается война. Вы хорошо сделаете, если не будете настраивать против себя тех, кто поддерживает ваше дело.

Бальведа поджала губы, снова опустила взгляд на ноги и заложила руки за спину.

Амахайн-Фролк опять обратился к висящему на стене мужчине, помахивая в его сторону жезлом:

— Ты скоро умрёшь, обманщик, и с тобой умрут планы твоих господ поработить нашу мирную систему! Такая же судьба ожидает и их самих, если они попытаются захватить нас. Мы и наша Культура…

Узник, насколько позволяли связанные руки, отрицательно замотал головой и громко воскликнул:

— Фролк, ты идиот!

Старик отпрянул, как от удара.

— Неужели ты не понимаешь, — продолжал Оборотень, — что захвата вам не избежать? Идиране рассчитаются с вами, и если не они, то Культура. Вы больше не властны над своей судьбой; война положила всему этому конец. Скоро весь этот сектор, если вы не сделаете его частью идиранской сферы, станет частью фронта. Меня прислали, чтобы просто сказать вам то, до чего вы должны были дойти сами… только не внушайте себе, будто вы обязаны сделать что-то такое, в чём позднее придётся раскаиваться. Ради Бога, идиране вас не съедят…

— Ха! Выглядят они очень похоже! Чудовища с тремя ногами, агрессоры, убийцы, неверные… Ты хочешь, чтобы мы заключили с ними союз? С монстрами в три человеческих роста? Чтобы быть стоптанными их копытами? Чтобы молиться их фальшивым богам?

— У них есть хотя бы один Бог, Фролк. А у Культуры вообще ни одного. — Концентрация на разговоре заставила отступить боль в руках. Он переместил, как сумел, тело и посмотрел на министра. — Они хотя бы мыслят так же, как вы. Культура и этого не может.

— О нет, мой друг, нет! — Амахайн-Фролк поднял руку ладонью к узнику и замотал головой. — Тебе не посеять семена раздора.

— Боже мой, ты просто глуп, старик, — улыбнувшись, ответил Оборотень. — Хочешь знать, кто настоящий представитель Культуры на этой планете? Нет, не она. — Он кивком головы указал на женщину. — Это снабжённый собственным двигателем мясоруб, что повсюду следует за ней, её летающий нож. Ей нравится принимать решения, ему нравится делать то, что она ему говорит, и всё-таки посланец он. Ядро Культуры — машины. Думаешь, раз у Бальведы две ноги и мягкая кожа, то ты должен принять её сторону, но на стороне жизни в этой войне стоят именно идиране…

— Ну, ты-то скоро окажешься по ту сторону жизни. — Геронтократ запыхтел и скользнул взглядом по Бальведе. Агент сквозь опущенные ресницы разглядывала прикованного к стене мужчину. — Пойдёмте, мисс Бальведа. — Амахайн-Фролк повернулся и взял женщину под руку, чтобы проводить из камеры. — Присутствие этого… этой твари куда более противно, чем запах камеры.

И тут Бальведа подняла взгляд на узника. Игнорируя министра-карлика рядом с ней, пытающегося оттащить её к двери, она посмотрела на узника ясными чёрными глазами и развела руками.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— Вы не поверите, но это хорошо описывает и мои чувства, — ответил он, кивнув. — Пообещайте хотя бы, что сегодня вечером будете очень мало есть и пить, Бальведа. Мне будет очень приятно, если хоть кто-нибудь там, наверху, окажется на моей стороне… пусть даже мой злейший враг.

Ему хотелось сказать это провоцирующе-шутливо, но в голосе прозвучала только горечь, и он отвёл взгляд от лица женщины.

— Обещаю, — сказала Бальведа и позволила министру проводить себя до двери. Голубой свет в затхлой камере померк. У двери она остановилась. Повернув, превозмогая боль, голову, он ещё мог видеть её. Летающий нож тоже здесь, в камере; возможно, он был тут всё время, просто Оборотень не обращал внимания на парившее в полумраке тонкое и острое маленькое тело. Он посмотрел в тёмные глаза Бальведы. Летающий нож шевельнулся.

Целую секунду ему казалось, что Бальведа инструктирует машину убить его сейчас же — беззвучно и быстро, пока она сама загораживает обзор Амахайну-Фролку. Но аппарат лишь проплыл мимо лица Бальведы и вылетел в коридор. Бальведа подняла руку в прощальном жесте.

— Бора Хорза Гобучул, — сказала она, — я прощаюсь с вами.

Она быстро повернулась, сошла с платформы и вышла из камеры. Лестницу вытащили, и дверь захлопнулась. Резиновые уплотнения проскребли по грязному полу и коротко свистнули, сделав дверь водонепроницаемой. Узник ещё мгновение смотрел на невидимый в темноте пол, а потом снова погрузился в транс, который изменит его суставы и сделает их такими тонкими, что он сможет освободиться. Но что-то в той торжественности, с какой Бальведа произнесла его имя, сокрушило его внутренне. Теперь он знал — если не знал уже давно, — что никакого спасения нет.

…топя их в слезах…

Лёгкие готовы были лопнуть. Рот дрожал, горло перехватывало, уши залило дерьмом, но он сумел расслышать сильный шум, увидеть свет, хотя было темно. Мышцы желудка сжимались, и ему приходилось крепко стискивать зубы, чтобы рот не начал хватать воздух, которого не было. Сейчас. Нет… вот сейчас он сдастся. Ещё нет… но сейчас обязательно. Сейчас, сейчас, сейчас, в любую секунду он может капитулировать перед этим ужасным черным вакуумом внутри себя… ему надо дышать… сейчас!

Но прежде чем он успел открыть рот, его с силой, будто гигантским стальным кулаком, швырнуло на стену и ударило о камни. Он судорожным толчком выпустил из лёгких истощённый воздух. Тело вдруг стало холодным, а во все места, которыми он касался стены, ударила боль. Вот какая она, смерть: вес, боль, холод… и слишком яркий свет…

Он с усилием поднял голову и застонал от света. Он пытался видеть, пытался слышать. Что случилось? Почему он дышит? Почему он снова так дьявольски тяжёл? Тело выворачивало руки из суставов; запястья раздирало почти до костей. Кто сделал с ним это?

Взглянув на противоположную стену, он увидел большую рваную дыру до самого пола камеры. В неё вынесло все нечистоты и мусор. Через горячие края дыры со свистом вытекали последние капли. Вверх поднимался пар и вихрился вокруг фигуры, стоящей там, на воле, и загораживающей большую часть света. Фигура была трёхметрового роста и походила на маленький бронированный космический корабль на треножнике из толстых опор. Её шлем мог бы вместить три человеческие головы бок о бок. Гигантская рука почти небрежно держала плазменную пушку. Хорзе понадобились бы обе руки, чтобы только приподнять её. Другой кулак существа сжимал какое-то более крупное оружие. Позади него к дыре приближалась идиранская боевая платформа, ярко освещаемая огнями взрывов, которые Хорза чувствовал через сталь и камни, к которым был прикован.

Он поднял взгляд на гиганта, стоящего у дыры, и попытался улыбнуться.

— Должен сказать, — прохрипел он и сплюнул, — что вы не торопились.

ЧАСТЬ II

«РУКА БОГА 137»

Снаружи, в резком холоде зимнего полудня, чистое небо перед дворцом заполняло что-то похожее на сверкающий снег.

Хорза остановился на площадке военного шаттла и, подняв голову, огляделся. Гладкие стены и стройные башни дворца-тюрьмы отражали грохот и вспышки продолжавшегося боя. Повсюду, время от времени стреляя, сновали идиранские боевые платформы. Вокруг них на порывистом ветру вспухали большие сдвоенные облака металлизированных лент от антилазерных мортир на крыше дворца. Ураганным порывом ветра к парому принесло кусок порхающей трескучей фольги, и вдруг мокрое и липкое тело Хорзы с одного бока покрыло сверкающими перьями.

— Пожалуйста, пойдёмте. Бой ещё не закончился, — загремел позади него идиранский солдат таким голосом, который для него самого был, наверное, шёпотом. Хорза повернулся к бронированному гиганту, поднял взгляд на обзорное стекло шлема и увидел зеркальное отражение своего немолодого лица. Потом глубоко вдохнул, кивнул и с некоторой дрожью поднялся в паром. Вспышка света сзади отбросила перед ним косую тень, и корабль тряхнуло ударной волной мощного взрыва где-то внутри дворца.

Площадка уже втягивалась.

Их можно различать по именам, думал Хорза, стоя под душем. Контактные корабли Культуры, принявшие на себя всю тяжесть первых четырёх лет космической войны, носили шутливые смешные имена. Но и новым военным кораблям, производство которых началось после форсированного запуска кораблей-фабрик, Культура предпочитала давать имена или юмористически-мрачные, или откровенно отталкивающие, как будто не принимала всерьёз тот обширный конфликт, в который оказалась втянутой.

Идиране же смотрели на вещи иначе. Для них имя корабля должно было отражать серьёзность его цели и задач или решительность. В больших идиранских флотах были сотни кораблей, названных именами одних и тех же героев, планет, битв, религиозных идей или внушительными прилагательными. Лёгкий крейсер, что спас Хорзу, был сто тридцать седьмым кораблём, которому дали имя «РУКА БОГА», а так как этот титул использовали ещё больше сотни кораблей, его полное имя гласило «РУКА БОГА 137».

Хорза с трудом обсушился в потоке воздуха. Как и всё остальное, душ был монументальных размеров, соответствующих росту и весу идиран, и ураган, который он производил, едва не выдул Хорзу из душевой.

Кверл Ксоралундра, отец разведки и воин-жрец племенной секты Четырёх Душ с Фарн-Идира, сложил обе руки на столе. Хорзе показалось, будто столкнулись две континентальные платформы.

— Итак, ты уже отдохнул, Бора Хорза, — загрохотал старый идиранин.

— Относительно, — кивнул Хорза и потёр запястья.

Он сидел в кабине Ксоралундры на борту «РУКИ БОГА 137», одетый в объёмный, но удобный скафандр, доставленный, очевидно, специально для него. Ксоралундра — тоже в скафандре — настоял, чтобы человек надел его, потому что военный корабль на своей энергосберегающей быстрой орбите вокруг Сорпена все ещё находился в зоне боевых действий. Служба разведки флота утверждала, что где-то в этой системе находится вражеский транспортный корабль класса «гора». «РУКА» действовала на свой страх и риск. Её экипаж не смог определить местоположение корабля Культуры и потому вынужден был осторожничать.

Ксоралундра наклонился к Хорзе, и его тень упала на стол. Его большая голова — седловидная, если смотреть прямо спереди — вздымалась над Оборотнем. Расположенные на самых краях головы два передних глаза смотрели ясно и не мигая.

— Тебе повезло, Хорза. Мы прибыли спасать тебя не из жалости. Сама неудача имеет отдельную цену.

— Спасибо, Ксора. Это и в самом деле самое приятное, что я услышал за весь сегодняшний день.

Хорза откинулся на сиденье назад и провёл своей старческой на вид рукой по редким пожелтевшим волосам. Понадобится ещё несколько дней, чтобы избавиться от внешности старика, но уже чувствовалось, как она начала с него сползать. В мозгу Оборотня на подсознательном уровне было записано его точное изображение, и оно постоянно перепроверялось, тем самым поддерживая желаемую внешность. Теперь у Хорзы уже не было необходимости выглядеть геронтократом, а потому ментальная картина министра, которого он изображал по заданию идиран, распадалась и исчезала и тело возвращалось в своё нормальное нейтральное состояние.

Голова Ксоралундры медленно передвинулась из стороны в сторону между краями воротника. Хорза до сих пор не мог полностью интерпретировать этот жест, хотя начал работать на идиран и познакомился с Ксоралундрой ещё задолго до войны.

— Во всяком случае, вы живы, — сказал Ксоралундра.

Хорза кивнул и побарабанил пальцами по столу, чтобы показать, что согласен с этим. Ему очень хотелось бы, чтобы идиранский стул с меньшей силой придавал ему чувство ребёнка: его ноги даже не доставали до палубы.

— Едва-едва. И всё-таки спасибо. Сожалею, что вам пришлось проделать весь этот путь, чтобы спасти неудачника.

— Приказ есть приказ. Лично я рад, что нам это удалось. А теперь я должен рассказать вам, почему мы получили такой приказ.

Хорза улыбнулся и отвёл взгляд от старого идиранина, только что сделавшего ему комплимент; большая редкость. Потом снова посмотрел на него, на рот этого существа (достаточно большой, чтобы разом откусить ему обе руки), из которого гремели точные короткие слова идиранского языка.

— Вы уже однажды были с миссией управляющего на Мире Шара, одной из планет мёртвых Дра'Азона, — уверенно сказал Ксоралундра. Хорза кивнул. — Вам придётся туда вернуться.

— Сейчас? — спросил Хорза широкое тёмное лицо идиранина. — Но там ведь только Оборотни. Я уже говорил, что никогда больше не воплощусь в Оборотня. И ни в коем случае не стану убивать.

— Этого мы от вас и не требуем. Послушайте, я сейчас вам объясню. — Ксоралундра откинулся на спинку своего кресла в такой позе, которую почти любой вертебрат[1] (и даже всякое похожее на вертебрата существо) назвал бы «усталой».

— Четыре стандартных дня назад… — начал было идиранин, но тут лежащий на полу у его ног шлем скафандра испустил пронзительный вой. Ксоралундра поднял шлем и положил его на стол.

— Да? — спросил он таким тоном, что Хорза, достаточно знающий идиранские голоса, сказал себе, что тому, кто побеспокоил кверла, лучше бы иметь для этого вескую причину.

— У нас женщина Культуры, — прозвучал голос из шлема.

— Ах-х… — Ксоралундра выпрямился. По его лицу скользнул идиранский антипод улыбки: рот сжат, глаза прищурены. — Хорошо, капитан. Она уже на борту?

— Нет, кверл. Шаттл отправился две минуты назад. Я отзываю боевые платформы. Мы готовы покинуть систему, как только все будут на борту.

Ксоралундра наклонился поближе к шлему. Хорза разглядывал старческую кожу на тыльной стороне своих ладоней.

— Что с кораблём Культуры? — спросил идиранин.

— Пока ничего, кверл. Он может быть в любом месте системы. Ещё немного, и он заметит, что мы здесь совсем одни.

— Капитан, как только агента Культуры доставят на борт, вы немедленно стартуете к флоту, не дожидаясь платформ. Понятно?

Ксоралундра перевёл взгляд на Хорзу.

— Вам понятно, капитан? — повторил кверл, неотрывно глядя на человека.

— Да, кверл, — ответил голос. Хорза узнал ледяной тон даже через динамик шлема.

— Хорошо. Выберите по вашим данным наилучший маршрут к флоту. А пока во исполнение приказа адмиралтейства разрушить термоядерными бомбами города Де'Эйчанбию, Винч, Исна-Йовон, Изилеру и Илбар.

— Да, кв…

Ксоралундра нажал выключатель в шлеме, и динамик смолк.

— Бальведа у вас? — удивлённо спросил Хорза.

— У нас агент Культуры, и мне безразлично и её имя, и то, будет она взята в плен или уничтожена. Но рискованный план операции по вашему спасению до появления главного флота адмиралтейство согласилось рассмотреть только после того, как мы заверили его, что попытаемся захватить её.

— Хм. Могу спорить, что летающий нож Бальведы не захвачен, — фыркнул Хорза и снова начал разглядывать морщины на руках.

— Он разрушил себя, как только мы притащили вас на борт парома, доставившего вас на этот корабль. — Ксоралундра взмахнул ладонью, послав через стол пахнущий идиранином воздух. — Но хватит об этом. Я должен вам объяснить, почему для вашего спасения ввели в игру этот лёгкий крейсер.

— Вы обязательно должны это объяснить. — Хорза повернулся лицом к идиранину.

— Четыре стандартных дня назад, — сообщил кверл, — группа наших кораблей поймала одиночный корабль Культуры обычного внешнего вида, но, как можно было заключить по его эмиссионной сигнатуре, с довольно необычной внутренней конструкцией. Корабль был без труда уничтожен, но его мозг ушёл. Поблизости находилась планетная система. Видимо, мозг покинул реальное пространство внутри поверхности планеты, которую он выбрал. Это указывает на такой уровень владения гиперпространственными полями, какого, как мы думали… надеялись… Культура ещё не достигла. И уж совершенно точно ещё не достигли мы. Этот и другие признаки дают нам основания предполагать, что такой мозг относится к новому классу созданных Культурой системных кораблей. Захват этого мозга был бы разведоперацией первого порядка.

Кверл сделал паузу, и Хорза использовал эту возможность, чтобы задать вопрос:

— Эта штука сейчас на Мире Шара?

— Да. Судя по его последнему посланию, он намеревался искать убежище в туннелях Командной Системы.

— И вы ничего не смогли сделать? — улыбнулся Хорза.

— Мы доставили вас. Это мы уже сделали, Бора Хорза. — Кверл помолчал. — Форма вашего рта говорит мне, что вы усматриваете в этой ситуации что-то смешное. Что бы это могло быть?

— Я как раз подумал… о многих вещах: что мозг или был очень хитрым, или ему здорово повезло; что вам повезло, так как я оказался поблизости, а также что Культура теперь, по-видимому, не станет сидеть сложа руки.

— Дополню вашу последовательность, — резко ответил Ксоралундра, — тем, что мозгу Культуры и повезло, и он был очень хитёр. Нам повезло тоже. Культура мало что может сделать, так как, по нашим сведениям, у неё на службе нет ни одного Оборотня и, уж конечно, ни одного, кто хотя бы раз побывал на Мире Шара. Но я хотел бы добавить, Бора Хорза, — идиранин положил ладони на стол и наклонился к человеку, — что вам тоже более чем повезло.

— О да, но разница в том, что я в это верю. — Хорза ухмыльнулся.

— Хм. Это не делает вам чести, — заметил кверл. Хорза пожал плечами.

— Значит, вы хотите, чтобы я высадился на Мире Шара и достал мозг?

— Если можно. Он может быть повреждён. Может, даже разрушен, но он представляет собой такую добычу, за которую стоит побороться. Мы обеспечим вас всем необходимым. Одно ваше присутствие там уже создало бы нам своего рода плацдарм.

— А те, кто уже там? Оборотни службы управления.

— Мы ничего от них не слышали. Видимо, они даже не заметили появления мозга. Их следующее регулярное сообщение должно быть на днях, но ввиду теперешних нарушенных войной коммуникаций они, возможно, будут не в состоянии его передать.

— А что, — медленно спросил Хорза, рисуя пальцем круговой узор на столешнице, — вы знаете о персонале базы?

— Оба члена-сеньора заменены более молодыми Оборотнями. Эти молодые охранники объявлены сеньорами и оставлены там.

— А им там не грозит никакая опасность? — требовательно спросил Хорза.

— Наоборот. Место внутри Тихого Барьера Дра'Азона и на Планете Мёртвых во время теперешней вражды можно рассматривать как одно из самых безопасных. Ни нам, ни Культуре не хватит смелости вызвать возмущение Дра'Азона. Это и есть причина того, почему люди Культуры совсем ничего не предпринимают, а мы не можем послать никого, кроме вас.

— Если мне удастся… — осторожно начал Хорза, наклоняясь и немного понижая голос, — добыть вам этот метафизический компьютер…

— Что-то в вашем голосе говорит мне, что мы приближаемся к вопросу оплаты, — сказал Ксоралундра.

— И мы действительно приближаемся. Я достаточно долго рискую для вас головой, Ксоралундра. И хочу выйти из игры. В этой базе на Мире Шара живёт одна моя хорошая подруга, и если она будет согласна, я хотел бы вместе с ней выйти из этой войны. Вот всё, что я требую.

— Обещать ничего не могу, но буду ходатайствовать об этом. Ваша многолетняя и верная служба будет учтена.

Хорза выпрямился и наморщил лоб. Он не был уверен, с иронией говорил Ксоралундра или нет. Шесть лет для этого буквально бессмертного вида, вероятно, могут показаться недостаточно долгим сроком. Но с другой стороны, кверл Ксоралундра знал, как часто его ранимый подопечный на службе своим господам рисковал всем, не получая за это настоящего вознаграждения. А потому он вполне мог сказать это серьёзно. Прежде чем Хорза решился продолжить торг, снова завыл шлем. Хорза вздрогнул. Все звуки в идиранском корабле были такими оглушительными. Голоса гремели; если нормальный зуммер или свисток уже давно замолкал, то в ушах все ещё звенело, а при разговорах через громкоговоритель ему приходилось затыкать ладонями уши. Хорза очень надеялся, что пока он на борту корабля, не будет объявлена большая тревога. Идиранская корабельная сирена может серьёзно повредить незащищённые человеческие уши.

— Что? — спросил Ксоралундра шлем.

— Женщина на борту. Мне бы ещё восемь минут, чтобы боевые плат…

— Города разрушены?

— Так точно, кверл.

— Немедленно покинуть орбиту и на полном ходу на розыски флота.

— Но, кверл, я должен сказать… — прозвучал тонкий настойчивый голос капитана из лежащего на столе шлема.

— Капитан, — коротко перебил его Ксоралундра, — в этой войне до настоящего времени было четырнадцать схваток между лёгкими крейсерами типа «5» и контактными единицами класса «гора». Все закончились победой противника. Вы когда-нибудь видели, что остаётся от лёгкого крейсера, когда с ним расправится контактный корабль?

— Нет, кверл.

— Я тоже. И не намерен первый раз смотреть изнутри. Вы немедленно стартуете! — Ксоралундра опять нажал кнопку шлема и перевёл взгляд на Хорзу. — Я сделаю все, чтобы вас отпустили со службы с достаточными средствами, если вы справитесь. Как только мы наладим контакт с главным соединением флота, вы скоростным патрульным ботом полетите на Мир Шара. Там за Тихим Барьером вы сразу получите транспорт. Он будет невооружен, но оборудован всем, включая — на тот случай, если мозгу причинены ограниченные повреждения — некоторые спектрографические анализаторы гиперпространства ближнего действия.

— Откуда у вас такая уверенность, что разрушения будут ограниченными? — скептически спросил Хорза.

— Несмотря на свои относительно небольшие размеры, мозг весит несколько тысяч тонн. Аннигиляция разорвала бы планету надвое, в чём Дра'Азон усмотрел бы враждебный акт. Ни один мозг Культуры не осмелится на такое.

— Ваша уверенность меня убеждает, — недовольно согласился Хорза.

В это мгновение звуковой фон вокруг них резко изменился. Ксоралундра повернул шлем и посмотрел на один из маленьких встроенных экранов.

— Хорошо. Мы отправились. — Он опять посмотрел на Хорзу. — Да, должен сказать вам ещё вот что. Группа кораблей, что поймала транспортник Культуры, попыталась проследовать за мозгом на планету.

Хорза наморщил лоб.

— Разве они не знали?

— Они делали что могли. При боевой группе было несколько «зверей» — деформаторов чай-хиртси, деактивированных для последующего применения при внезапных нападениях на базы Культуры. Один из них быстро оборудовали для вторжения на поверхность планеты и бросили в подпространстве на Тихий Барьер. Но хитрость не удалась. При пересечении барьера «зверь» подвергся какому-то нападению — что-то похожее на огненную сеть — и был сильно повреждён. Это произошло вблизи планеты при выходе из свёрнутого пространства. Снаряжение и войска на нём, должно быть, погибли.

— Ну, мне кажется, это была достойная попытка, но рядом с Дра'Азоном даже этот удивительный мозг, ради которого вы здесь, как примитивный арифмометр. Чтобы перехитрить Дра'Азон, нужно кое-что побольше, чем просто хитрость.

— Вы думаете, вам удастся?

— Не знаю. Я не думаю, что они могут читать мысли, но кто знает? Я не думаю, что Дра'Азон особенно интересуется войной или тем, чем я занимался после того, как покинул Мир Шара. Поэтому, вероятно, они вряд ли способны сложить одно с другим — но опять же: кто знает? — Хорза опять пожал плечами. — Стоит попытаться.

— Хорошо, мы обсудим это подробнее, как только присоединимся к флоту. А сейчас надо молиться, чтобы наше возвращение прошло без происшествий. Может быть, вы хотите поговорить с Перостек Бальведой, пока её не допросили. Я договорился с временно исполняющим обязанности флотского инквизитора, чтобы вам позволили это, если вы захотите.

— Ничто не доставит мне большего удовольствия, — улыбнулся Хорза.

Корабль покинул систему Сорпена, и у кверла были свои дела. Хорза остался в кабине Ксоралундры, чтобы отдохнуть и поесть до разговора с Бальведой.

Еда была самой лучшей из того, что мог предоставить для гуманоида автоматический камбуз крейсера, но всё равно была отвратительной на вкус. Хорза съел, что смог, и с таким же отсутствием энтузиазма запил дистиллированной водой. Всё было приготовлено меджелем — ящерицеподобным существом двухметровой длины с плоской удлинённой головой и шестью ногами. На четырёх из них он бегал, а переднюю пару использовал как руки. Меджели были близким к идиранам видом и между ними даже существовал какой-то сложный социальный симбиоз. Тысячелетиями, что идиранская цивилизация была частью галактического объединения, они содержали исследовательский фонд экзосоциологических факультетов некоторых Университетов.

Сами идиране развились на своей планете Идир как высшие монстры на полной монстров планете. Но бурная и дикая экология ранних времён там давно исчезла, как исчезли и все прочие монстры их родины, сохранившись разве что в зоопарках. В необузданной борьбе за выживание идиране развили интеллект, приобрели биологическое бессмертие, которое в условиях высокого излучения Идира явилось скорее эволюционным преимуществом, а не причиной застоя.

Хорза поблагодарил меджеля дважды: когда тот принёс ему поесть и когда снова убрал посуду, но тот не ответил. Их интеллект оценивался в две трети интеллекта среднего гуманоида (с какой бы планеты он ни был), и таким образом они были в два-три раза менее развиты, чем нормальный идиранин. И всё же они были хорошими, если не беспримерными солдатами, и их было много. Десять — двенадцать на каждого идиранина. Сорок тысяч лет культивирования сделали их лояльными даже на хромосомном уровне.

Хорза пытался не заснуть, хотя очень устал. Он приказал меджелю проводить его к Бальведе. Меджель задумался, связался через интерком кабины с капитанским мостиком, где находился Ксоралундра, спросил разрешения и заметно вздрогнул от словесной пощёчины кверла.

— Следуйте за мной, сэр, — сказал меджель и открыл дверь кабины.

В нижних коридорах военного корабля идиранская атмосфера чувствовалась отчётливее, чем в кабине Ксоралундры, и затуманивала обзор уже через двадцать — тридцать метров даже для глаз Хорзы. Было жарко и влажно, а пол был мягким. Хорза быстро шёл вдоль коридора, не сводя взгляда с обрубка хвоста своего проводника, переваливавшегося с боку на бок впереди.

Дорогой они встретили двух идиран, не обративших на него никакого внимания. Возможно, они все о нём знали, возможно, нет. Идиране терпеть не могут казаться слишком любопытными или недостаточно информированными.

Потом он едва не столкнулся с парой раненых на антигравитационных носилках, которых торопливо буксировали вдоль поперечного коридора два их товарища. Спиралевидные брызги на боевом снаряжении были, несомненно, от плазменных зарядов, а Геронтократия не имела плазменного оружия. Что бы это значило? — подумал Хорза и пошёл дальше.

Они пришли в отдел крейсера, где дальнейший спуск вниз был заблокирован раздвижными дверьми. Меджель что-то сказал сначала в одну перегородку, потом в другую, и те открылись. За дверьми стоял постовой идиранин с лазерным карабином. Он посмотрел на подходящего в сопровождении меджеля Хорзу и открыл перед ним дверь. Хорза кивнул охраннику и вошёл. Дверь позади с шипением закрылась и открылась следующая.

Как только он вошёл в камеру, Бальведа быстро повернулась. Казалось, она только что ходила взад-вперёд. Она узнала Хорзу, слегка откинула назад голову и произвела горлом звук, который вполне мог быть смехом.

— Нет, вы только посмотрите! — Её мягкий голос растягивал слова. — Вы выжили! Поздравляю. Вообще-то я сдержала своё обещание. Какая перемена, верно?

— Привет, — ответил Хорза, сложил руки на груди и оглядел женщину с ног до головы. На ней была та же самая серая одежда, а сама она казалась невредимой. — А что с той штукой, что висела у вас на шее?

Она посмотрела вниз, туда, где раньше на её груди лежала подвеска.

— Вы не поверите, но выяснилось, что это был накопитель данных. — Она улыбнулась и села, скрестив ноги, на мягкий пол. Не считая спальной ниши на возвышении, это было единственное место, куда можно было сесть. Хорза тоже сел, его ноги все ещё немного болели. Ему вдруг вспомнились брызги на снаряжении меджеля.

— Накопитель данных? А он, случайно, не мог превратиться в плазменное ружьё?

— Среди прочего и это, — ответила агент Культуры.

— Так я и думал. Как я слышал, ваш летающий нож избрал драматический выход.

Бальведа пожала плечами. Хорза посмотрел ей в глаза.

— Полагаю, вы не были бы здесь, если бы могли сообщить что-то важное. Или я не прав?

— Здесь — возможно, — согласилась Бальведа. — Но не в живых. — Она заложила руки за спину и вздохнула. — Мне придётся просидеть всю войну в лагере для интернированных, если только не найдут кого-нибудь, чтобы обменять на меня. Надеюсь, это продлится не слишком долго.

— О, вы считаете, что Культура скоро сдастся? — спросил Хорза и ухмыльнулся.

— Нет, я думаю, Культура скоро победит.

— Вы, должно быть, сошли с ума. — Хорза покачал головой.

— Ну… — Бальведа слабо тряхнула головой, — я уверена, что она в конце концов победит.

— Если вы и дальше будете так же отступать, как последние три года, то кончите где-нибудь в Магеллановых облаках.

— Я не выдам никакой тайны, если скажу, что сейчас мы отступаем уже не так быстро.

— Посмотрим. Если быть откровенным, я удивляюсь, что вы вообще ещё боретесь.

— Ваши трёхногие друзья тоже пока борются. Все борются. Поэтому воюем и мы, думаю я иногда.

— Бальведа… — Хорза устало вздохнул, — я и сейчас ещё не знаю, почему, чёрт возьми, вы вообще начали эту войну. Идиране никогда не представляли для вас угрозы. Не представляли бы и сейчас, если бы вы прекратили с ними воевать. Неужели жизнь в вашей Утопии на самом деле так скучна, что вам необходима эта война?

Бальведа наклонилась вперёд.

— Хорза, я не понимаю, почему воюете вы. Я знаю, что Хидора находится…

— Хибора, — поправил её Хорза.

— О'кей, этот проклятый Богом астероид, где живут Оборотни. Я знаю, что он в идиранском космосе, но…

— Это не имеет к делу никакого отношения, Бальведа. Я сражаюсь на их стороне, потому что верю, что правы идиране, а не вы.

Бальведа удивлённо выпрямилась.

— Вы… — начала было она, опустила голову и покачала ею, глядя в пол. Потом снова подняла взгляд. — Я вас просто не понимаю, Хорза. Ведь вы должны знать, сколько цивилизаций, сколько систем, личностей или уничтожены, или… растоптаны идиранами и их безумной, проклятой религией. И что сравнимое с этим, чёрт побери, когда-либо делала Культура?

Одна её рука легла на колено, другая сжалась перед лицом Хорзы в удушающем захвате. Он разглядывал её и улыбался.

— При точном подсчёте мёртвых идиране, несомненно, победили бы, и я вам честно признаюсь, Перостек, что мне никогда не были симпатичны некоторые их методы и религиозный пыл. Я за то, чтобы всем людям было разрешено вести свою собственную жизнь. Но теперь они борются против вашей Культуры, и только это имеет для меня значение. Я скорее больше против Культуры, чем за идиран, а потому готов… — Хорза на мгновение прервался и задумчиво усмехнулся, — …ну, это звучит немного мелодраматично, но я действительно готов умереть за них. — Он пожал плечами. — Вот так просто.

И Хорза кивнул при этих словах. Бальведа опустила вытянутые руки, посмотрела в сторону, тряхнула головой и громко выдохнула.

— Потому что… ну, вы, может быть, подумали, — продолжал Хорза, — что я хотел лишь одурачить старого Фролка, когда сказал ему, что настоящим представителем Культуры является именно летающий нож. Я не дурачил его, Бальведа. Я серьёзно так думал и думаю сейчас. Мне безразлично, насколько уверена в своей правоте Культура и скольких людей убили идиране. Идиране на стороне жизни — скучной, старомодной биологической жизни, вонючей, ошибающейся и короткой, какая уж она волей Бога есть, но настоящей жизни. А вами уже овладевают ваши машины. Вы — эволюционный тупик. Проблема в том, что вы пытаетесь — чтобы отвлечься от этой мысли — утащить за собой всех. И ничто не может быть для Галактики хуже, чем победа Культуры в этой войне.

Он помолчал, чтобы дать ей возможность ответить, но она только тихо сидела, опустив голову и покачивая ею.

— Знаете что, Бальведа? Для такого чувствительного вида вы иногда проявляете странно мало сочувствия.

— Посочувствуй глупости — и ты уже на полпути к идиотизму, — пробормотала женщина, все ещё не глядя на Хорзу. Он опять засмеялся и поднялся с пола.

— Почему такая… горечь, Бальведа?

Она подняла на него взгляд.

— Я говорю вам, Хорза, — спокойно сказала она, — победим мы.

Он отмахнулся.

— Я в это не верю. Вы даже не знаете, с чего начать. Бальведа снова выпрямилась и упёрлась вытянутыми руками в пол позади себя. Её лицо стало серьёзным.

— Мы сумеем научиться, Хорза.

— От кого?

— От любого, кто сможет нас научить, — медленно ответила она. — Мы провели кучу времени, наблюдая за воинами и религиозными фанатиками, драчунами и милитаристами — за людьми, которые стремятся победить, невзирая ни на какие потери. В учителях недостатка нет.

— Если вы хотите знать о победах, спросите идиран.

Бальведа какое-то время молчала. Лицо её было спокойным, задумчивым, возможно, немного печальным. Потом она кивнула.

— Действительно, во время войны возникает опасность уподобиться противнику. — Она пожала плечами. — Мы можем только надеяться, что этого удастся избежать. Если эволюционизирующая сила, в которую вы, кажется, верите, действительно как-то действует, то она будет действовать через нас, а не через идиран. А если вы ошибаетесь, значит, она заслуживает устранения.

— Бальведа, — сказал он, усмехнувшись, — не разочаровывайте меня. Я предпочитаю борьбу… Но мне показалось, что вы склоняетесь к моей точке зрения.

— Нет, — вздохнула она, — вовсе нет. Вините в этом моё образование в «Особых Обстоятельствах». Мы учимся думать за всех. Я всегда была пессимисткой.

— А я всегда думал, что «Особые Обстоятельства» не разрешают подобных мыслей.

— Тогда подумайте ещё разок, мистер Оборотень. — Бальведа подняла брови. — «ОО» разрешают всякие мысли. И это как раз то, что некоторые люди считают в них таким устрашающим.

Хорза, казалось, понял, что имеет в виду женщина. «Особые Обстоятельства» всегда были моральным оружием Секции Контактов, острым клинком дипломатии вмешательства Культуры, элитой среди элиты в обществе, чувствующем отвращение ко всякому элитарному мышлению. Даже до войны внешний вид и имидж этого особого отдела внутри Культуры были весьма сомнительными. Их окутывало что-то романтическое, но опасное, аура извращённой сексуальности — другого слова для этого не подберёшь, — навевающая мысли о грабежах, совращении и даже насилии.

И ещё они позволяли предполагать вокруг себя атмосферу таинственного притворства (и это в обществе, буквально поклоняющемся открытости), безрадостные постыдные дела и моральную относительность (в обществе, придерживающемся абсолютных понятий: жизнь/хорошо; смерть/плохо; удовольствия/хорошо; боль/плохо). Это действовало одновременно притягивающе и отталкивающе, но в любом случае волнующе. Никакая другая часть Культуры не показывала лучше, что собой представляет общество как целое, и не использовала воинственные основы веры Культуры. И всё же ни одна другая её часть не овеществляла наихудшим образом повседневный характер Культуры.

Во время войны «Контакт» стал армией Культуры, а «Особые Обстоятельства» её разведывательными и тайными службами (эвфемизм стал лишь ненамного прозрачнее, вот и все). И в ходе войны позиция «Особых Обстоятельств» изменилась к худшему. Особый отдел стал резервуаром для чувства вины, которым страдали люди Культуры, потому что они вообще изъявили готовность вступить в войну. Чувства пугающего, как неизбежное зло, оскорбительного, как безрадостный моральный компромисс, и стесняющего, как нечто такое, о чём люди думают очень неохотно.

И «ОО» действительно пытались думать за всех, а ОО-мозги считались ещё циничнее, аморальнее и коварнее, чем те, из которых состоял «Контакт»; машины без иллюзий, считавшие своей гордостью думать обо всём возможном до самого последнего предела. Поэтому уже заранее было безнадёжно предсказано, что именно так и случится. Особый отдел станет парией, козлом отпущения, а его слава — той самой железой, что должна впрыснуть яд в совесть Культуры. Но Хорза сказал себе, что знание всего этого совсем не облегчает жизнь таким, как Бальведа. Люди Культуры страдали, если их кто-то не любил, и ещё больше, если это были их сограждане. Задача этой женщины была достаточно трудной и без этого дополнительного бремени — знания, что задача эта куда отвратительнее для большинства людей её собственной стороны, чем для врага.

— Так и быть, Бальведа… — Он потянулся, расправил затёкшие в скафандре плечи и провёл пальцами по редким пожелтевшим седым волосам. — Время научит.

Бальведа безрадостно улыбнулась.

— Никогда не будет сказано правдивое слово.

— В любом случае спасибо, — сказал он.

— За что?

— Вы укрепили мою веру в исход этой войны.

— Ах, уходите, Хорза! — Бальведа вздохнула и опустила глаза.

Хорзе захотелось коснуться её, потрепать её короткие чёрные волосы или ущипнуть за бледную щеку, но он подумал, что это ещё больше выведет её из себя. Слишком хорошо ему была знакома горечь поражения, чтобы ещё больше ухудшать опыт знакомства с ней тому, кто до конца оставался честным и достойным противником. Поэтому он подошёл к двери и после нескольких слов с охранником был выпущен.

— А-а, Бора Хорза, — сказал Ксоралундра, когда Оборотень вышел из камеры. Кверл только что спустился с мостика. Охранник у двери заметно подтянулся и смахнул с карабина воображаемую пыль. — Как поживает наш гость?

— Она не очень счастлива. Мы обменялись оправданиями, и, кажется, я выиграл по очкам. — Хорза ухмыльнулся. Ксоралундра остановился рядом с человеком и посмотрел на него с высоты своего роста.

— Хм. Ну, если вы не хотите праздновать свою победу в вакууме, то в следующий раз, когда вы покинете мою кабину, пока мы находимся в боевой готовности, предлагаю помнить о вашем…

Следующего слова Хорза уже не слышал. Взвыла корабельная сирена.

Идиранский сигнал тревоги — на военном корабле или где-либо ещё — состоит из звуков, похожих на серию очень резких взрывов. Это усиленная версия идиранских ударов в грудь, сигнала, которым идиране пользовались многие сотни тысяч лет назад, пока не стали цивилизованными, чтобы предупреждать других в своей стае или клане. Он производился грудной хлопушкой, третьей искривлённой рукой идиран.

Хорза зажал ладонями уши, пытаясь перекрыть ужасный шум. Он чувствовал ударные волны на своей груди, проникающие сквозь незастёгнутые рукава и воротник скафандра. Такое чувство, будто его подняли и прижали к переборке. Только теперь он заметил, что закрыл глаза. Несколько секунд казалось, что его вовсе не спасли, что он не покидал стен камеры-клоаки и что настал миг его смерти, а всё остальное было лишь странным и удивительно живым сном. Хорза открыл глаза и уставился в роговую морду яростно трясущего его кверла Ксоралундры; в это мгновение корабельная тревога смолкла и стих интенсивный до боли вой, и кверл громко сказал прямо в лицо Хорзы:

— ШЛЕМ!

— О дьявол! — сказал Хорза.

Он упал на палубу, как только Ксоралундра отпустил его. Кверл быстро повернулся, схватил и поднял в воздух меджеля, намеревавшегося пробежать мимо.

— Ты! — зарычал Ксоралундра. — Я отец-разведчик, кверл флота! — крикнул он меджелю в лицо, тряся шестиногое существо за грудки. — Ты немедленно пойдёшь в мою кабину и принесёшь маленький шлем скафандра, который лежит перевёрнутым у аварийного палубного шлюза. Как можно скорее. Этот приказ главнее всех и не может быть отменён. Отправляйся! — И он швырнул меджеля в нужном направлении. Тот приземлился уже на бегу.

Ксоралундра накинул на голову свой шлем, висевший на шарнирах за его спиной, и открыл обзорное окно. Казалось, он хотел что-то сказать Хорзе, но тут затрещал и заговорил динамик шлема, и кверл переменился в лице. Тонкий звук смолк и осталось только непрестанное завывание сирены.

— Транспортник Культуры скрывался в приповерхностных слоях солнца системы, — горько сказал Ксоралундра — больше самому себе, чем Хорзе.

— В солнце? — не поверил Хорза. Он оглянулся на дверь камеры, как будто Бальведа могла быть как-то виновной в этом. — Эти мерзавцы становятся все хитрее.

— Да! — крикнул кверл и быстро повернулся на одной ноге. — Следуйте за мной, человек! — Хорза повиновался и побежал вслед за старым идиранином. Широкое и тёмное чужое лицо повернулось и посмотрело поверх Хорзы на идиранского солдата позади, все ещё неподвижно стоявшего у дверей камеры. Черты Ксоралундры изменило выражение, которое Хорза не смог определить.

— Постовой, — сказал негромко кверл. Солдат с лазерным карабином повернулся к нему. — Убей женщину!

Ксоралундра затопал дальше по коридору. Хорза застыл, перевёл взгляд сначала на быстро удалявшегося кверла, потом на постового, который быстро проверил свой карабин, приказал открыться двери и вошёл внутрь. А потом человек помчался вслед за старым идиранином.

— Кверл! — прохрипел меджель, стоявший, качаясь, перед воздушным шлюзом. Шлем скафандра он держал перед собой. Ксоралундра вырвал шлем из его рук и быстро нахлобучил его на голову Хорзы.

— В шлюзе найдёте пакет с деформатором, — сказал идиранин. — Уходите от корабля как можно дальше. Флот появится здесь примерно через девять стандартных часов. Вам в принципе ничего не надо делать; костюм сам пошлёт кодированный сигнал о помощи в режиме опознавания «свой-чужой». Я тоже…

Крейсер содрогнулся, и Ксоралундра замолчал. Раздался громкий хлопок, и ударная волна едва не сбила Хорзу с ног, хотя идиранин на своих трёх ногах почти не шелохнулся. Меджель, притащивший шлем, полетел под ноги Ксоралундре и закричал. Идиранин выругался и дал ему пинка; тот убежал. Крейсер опять качнуло. Раздался новый сигнал тревоги. Хорза почуял запах дыма. Откуда-то сверху донеслась неразбериха звуков, которые могли быть идиранскими голосами или приглушёнными взрывами.

— …я тоже попытаюсь бежать, — продолжал Ксоралундра. — Храни вас Бог, человек.

Прежде чем Хорза успел что-то сказать, идиранин закрыл своё смотровое окно и втолкнул его в шлюз. Шлюз захлопнулся. Крейсер затрещал по всем швам. Хорза подлетел к переборке и отчаянно оглядел маленькую сферическую камеру в поисках деформатора, потом увидел его, после короткой борьбы оторвал от настенных магнитов и прикрепил сзади к своему скафандру.

— Готов? — спросил голос в его ухе. Хорза вздрогнул.

— Да! Да! Вперёд! — сказал он.

Воздушный шлюз открылся необычным образом. Он как бы вывернулся наизнанку и выбросил человека в пространство. Окружённый маленькой галактикой из кристалликов льда, он кувырком полетел прочь от плоского диска крейсера. Хорза поискал глазами корабль Культуры, но сразу же призвал себя не заниматься глупостями. Тот мог быть в нескольких триллионах километров. Современные методы ведения войны выходили за пределы всяких человеческих мерок. Можно было разбивать вдребезги и разрушать на невообразимом расстоянии, уничтожать планеты из-за пределов их систем. Превращать с расстояния в световые годы звезды в новые… и всё-таки не иметь точного представления, почему же ты воюешь.

С последней мыслью о Бальведе Хорза замахал руками в поисках панели управления на упаковке деформатора, нажал на ней нужные кнопки и увидел, как звезды вокруг закачались и начали искажаться. Прибор швырнул его вместе с скафандром прочь от поверженного идиранского корабля.

Он некоторое время поиграл с панелью на запястье, пытаясь поймать сигналы с «РУКИ БОГА 137», но не добился ничего, кроме шорохов эфира.

— Деформатор/комплект/запас/наполовину/истощён, — сказал скафандр.

Хорза вывел индикатор в поле зрения на один из маленьких экранов внутри шлема.

Он вспомнил, что идиране произносят своего рода молитву своему Богу, прежде чем уйти в искривлённое пространство. Однажды, когда они с Ксоралундрой были на корабле-деформаторе, кверл настоял на том, чтобы Оборотень повторил молитву. Хорза считал, что это не имеет для него никакого значения. Не только потому, что идиранский Бог противоречил его собственным личным убеждениям, но и потому, что сама молитва произносилась на мёртвом языке идиран, которого Хорза не знал. Ему было довольно холодно разъяснено, что важны жесты. От существа, которое идиране рассматривали по сути как животное (их слово для гуманоидов точнее всего можно перевести как «биомат»), не требовалось ничего, кроме жестов; его сердце и разум не имели никакого значения. На вопрос Хорзы, как же быть с бессмертной душой, Ксоралундра только рассмеялся. Это был единственный раз, когда Хорза видел старого воина таким весёлым. Где это слыхано, чтобы смертное тело имело бессмертную душу?

Когда комплект деформатора был почти истощён, Хорза выключил его. Звезды вокруг снова стали чёткими. Он отключил управление деформатора и отшвырнул его от себя. Они разлетелись; сам он двигался в одном направлении, прибор в другом. Потом управление деформатора снова включилось, и он исчез на остатках энергии, чтобы увести каждого, кто пошёл бы по его следу, в ложном направлении.

Хорза успокоил дыхание. Он несколько раз очень быстро и глубоко вдохнул, а потом усилием воли замедлил дыхание и сердце. Затем ознакомился со скафандром, проверил его функции и переключатели. Судя по запаху и ощущениям, это был новый скафандр, а по виду — изготовлен на Раирче. Скафандры с Раирча считались самыми лучшими. Говорили, что Культура производила ещё лучшие, но говорили также, что Культура все делала лучше, а войну тем не менее проигрывала. Хорза обнаружил встроенное в скафандр лазерное ружьё и поискал скрытый пистолет; он знал, что тот где-то должен быть. Наконец маленький плазменный пистолет отыскался, замаскированный под деталь оболочки левого предплечья. Хорза с удовольствием пострелял бы из него, только не во что было прицелиться. Пришлось снова убрать его на место.

Хорза неуклюже сложил руки на выпуклой груди скафандра и осмотрелся. Вокруг были только звезды. Он понятия не имел, какая из них солнце Сорпена. Значит, корабли Культуры могут прятаться в фотосфере звёзд? И мозг — пусть даже в отчаянном бегстве — сумел прыгнуть сквозь дно гравитационной шахты? Возможно, идиранам предстояла работа куда суровее, чем они предполагали. Они были воинами от природы, они обладали опытом и крепкими нервами, и все их общество было основано на постоянном конфликте. Но Культура, эта, казалось бы, анархистская, гедоническая упадочная смесь более или менее человеческих видов, от которой постоянно отделялись её части и которая постоянно адсорбировала отдельные группы, Культура боролась уже почти четыре года, не проявляя никаких признаков, что собирается сдаться или хотя бы заключить мир.

То, что каждый рассматривал лишь как короткий ограниченный конфликт, чтобы добиться признания, переросло в настоящую войну. По предсказаниям учёных и экспертов первые поражения и первые миллионы жертв должны были шокировать Культуру и заставить её отступить — испуганную жестокостью войны, но гордую тем, что она сумела поставить на карту свою коллективную жизнь, где раньше обычно стоял лишь её коллективный рот. Но вместо этого она отступала все дальше и дальше и всё-таки готовилась, вооружалась, вынашивала планы. Хорза был убеждён, что за всем этим стояли её электронные мозги.

Он не мог поверить, что нормальные люди в Культуре действительно хотели войны — совершенно безразлично, как они голосовали. У них была их коммунистическая Утопия. Они были мягкими и изнеженными, а миссионерский материализм Секции Контактов поставлял хорошо успокаивающие совесть труды. Чего им ещё желать? Война должна была быть идеей мозгов; это относилось к их навязчивой идее очистить Галактику. И очистка должна быть проведена аккуратно и эффективно, без расточительства, несправедливости или страданий. Глупцы в Культуре не думали, что мозгам однажды может прийти мысль, что громадным расточительством являются сами люди Культуры. Хорза использовал внутренний гироскоп скафандра для управления и осмотрел небо. Где в этой испятнанной огнями пустоте бушевали битвы и умирали миллиарды, где Культура ещё сопротивлялась наступающему военному флоту идиран? Скафандр вокруг него едва слышно жужжал, пощёлкивал и шипел — точно, нежно, успокаивающе.

И вдруг толчок. Скафандр без предупреждения остановился так резко, что у Хорзы лязгнули зубы. В уши ударила неприятная, словно сигнал тревоги, бешеная трель, и уголком глаза на микроэкране внутри шлема у своей левой щеки Хорза увидел вспыхнувшую красную голограмму.

— Цель/захват/радар, — сказал костюм. — Сближение/ускорение.

ЧАСТЬ III

«ВИХРЬ ЧИСТОГО ВОЗ ДУХА»

— Что? — прорычал Хорза.

— Цель/зах… — начал скафандр снова.

— Да заткнись ты! — Хорза нажал кнопку на пульте у запястья и повертелся туда-сюда, всматриваясь в окружавшую его тьму. Должна быть какая-то возможность вывести изображение с локатора на внутреннюю поверхность смотрового стекла, которое показало бы ему, с какого направления идут сигналы, но у него не было времени как следует познакомиться с костюмом, и он никак не мог найти нужной кнопки. Потом вспомнил, что, может быть, нужно только спросить. — Костюм! Дай мне пеленг источника сигналов!

Вспыхнул верхний левый край смотрового стекла. Хорза нажимал и крутил регуляторы, пока на прозрачной поверхности не появилась мерцающая красная точка. Он опять повозился с кнопками на запястье. Скафандр зашипел, выпуская газ через дюзы в подошвах, и потащил Хорзу с ускорением примерно в один «g». Казалось, не изменилось ничего, кроме его веса, но красный огонёк ненадолго исчез, а потом появился снова. Хорза выругался.

— Цель/захват… — сообщил скафандр.

— Я знаю, — заверил его Хорза. Он отцепил от рукава плазменный пистолет и подготовил к стрельбе лазер скафандра. Газовые дюзы он отключил. Что бы ни было позади него, он сомневался, что удастся убежать. Снова вернулась невесомость. На смотровом стекле продолжал сверкать маленький красный огонёк. Хорза осмотрел внутренние экраны. Источник сигнала приближался по искривлённой траектории в реальном пространстве со скоростью около 0, 01 световой. Радар был низкочастотным и не особенно мощным — техника слишком низкого качества, чтобы принадлежать Культуре или идиранам. Хорза приказал скафандру погасить пеленг-картину, опустил из верхнего края смотрового стекла оптический усилитель, включил его и нацелил на то место, откуда шли сигналы радара. Допплеровский эффект в сигналах, которые были видны на одном из маленьких экранов внутри шлема, показывал, что предмет, излучавший их, замедляется. Неужели его не расстреляют, а захватят?

В поле зрения усилителя что-то неясно замерцало. Сигналы радара исчезли. Предмет теперь был совсем близко. У Хорзы пересохло во рту, а руки в тяжёлых перчатках скафандра задрожали. Картина в усилителе погасла, подобно взрыву. Хорза отодвинул усилитель вверх и взглянул в звёздные поля и чернильную ночь. Что-то чёрное совершенно беззвучно промчалось через поле зрения на фоне неба. Хорза ударил по кнопке, включающей игольный радар скафандра, и попытался проследить за пролетавшей мимо него штукой, закрывавшей звезды. Но ничего не вышло, и потому не было возможности узнать, как близко она была и какие размеры имела. Она скрылась из виду среди звёзд. И тут тьма перед ним вспыхнула. Вероятно, эта штука возвращалась. И действительно, пульс радара появился вновь.

— Цель…

— Спокойно, — сказал Хорза и перепроверил плазменный пистолет. Тёмные контуры увеличивались. Предмет шёл почти точно на него. Звезды вокруг заколебались и стали ярче. Линзовый эффект ненастроенного двигателя-деформатора во время работы. Хорза увидел приближающийся предмет. Сигнал радара опять исчез. Он включил собственный прибор. Луч-игла ощупал движущийся перед ним объект, но едва Хорза попытался рассмотреть результирующее изображение на одном из внутренних экранов, оно мигнуло и погасло. Шипение и жужжание скафандра стихли, а звезды начали бледнеть.

— Задействован/всасывающий/эффектор… — сказал скафандр, а потом и он, и Хорза обмякли и отключились.

Хорза лежал на чём-то жёстком. Болела голова, и он никак не мог вспомнить, где находится и что должен делать. Он знал только своё имя. Бора Хорза Гобучул, Оборотень с астероида Хибора, занятый в последнее время в святой войне идиран против Культуры. Но как это связано с болью в черепе и твёрдым, холодным металлом под его щекой?

Он плохо соображал. Хотя Хорза ещё не мог ни видеть, ни слышать, ни обонять, но почему-то знал, что случилось что-то плохое, что едва не лишило его жизни. Он попытался вызвать из памяти события. Где он был в последний момент? Что делал?

«РУКА БОГА 137»! При этом воспоминании сердце будто подпрыгнуло. Он должен был покинуть корабль! Где его шлем? Почему ушёл Ксоралундра? И куда подевался этот глупый меджель с его шлемом? На помощь!

Он почувствовал, что не может пошевелиться.

Во всяком случае, это не «РУКА БОГА 137» и не какой-то другой идиранский корабль. Палуба, если это палуба, твёрдая и холодная, и воздух пахнет совсем иначе. А теперь он услышал и голоса. Но все ещё ничего не видел. Он не знал, открыты его глаза и он ослеп или они закрыты и он просто не может их открыть. Он попытался поднести к лицу ладони, чтобы узнать это, но не смог ими пошевелить.

Голоса были человеческими. И их было много. Они говорили на марайне, языке Культуры, но это почти ничего не значило. В последние несколько тысячелетий марайн распространялся в Галактике куда быстрее, чем двуязык. Хорза говорил на нём и понимал, хотя не пользовался им уже… ну, с тех пор, как последний раз разговаривал с Бальведой, но до того очень долго. Бедная Бальведа. Люди здесь болтали друг с другом, и ему никак не удавалось выделить отдельные слова. Он попытался пошевелить веками и наконец что-то почувствовал. Но все ещё не представлял, где находится.

Темнота… Потом появились неясные воспоминания о том, как он облачился в скафандр, и какой-то голос рассказывал ему о цели и тому подобном. Как шок пришло понимание, что он или захвачен, или спасён. Он забыл о своём намерении открыть глаза и изо всех сил сосредоточился на том, чтобы понять, о чём говорили люди поблизости. Он же совсем недавно пользовался марайном, он мог это сделать. Он должен это сделать. Он должен суметь.

— …две недели в этой проклятой Богом системе, и все, чего мы добились, — какой-то старикашка в скафандре. — Это был голос. Женский, предположил Хорза.

— А чего ты, чёрт побери, ждала? Звёздный корабль Культуры? — Мужской.

— Дерьмо. Хоть бы кусочек корабля. — Опять женский голос. Смех.

— Хороший скафандр. Похож на костюм с Раирча. Думаю, я возьму его себе. — Ещё один мужской голос. Несомненно, командирский тон.

— … Непонятно. Слишком тихо.

— Они подгоняются по размеру, идиот. — Опять тот же «мужчина».

— …куски кораблей идиран и Культуры разнесло бы повсюду, и мы смогли бы… наш носовой лазер… он всё ещё в заднице. — Женщина, другая.

— Не мог же наш эффектор повредить его? — Ещё один мужской голос, молодой, судя по звучанию, перебил женщину.

— Он стоял на всасывание, не на выброс, — твёрдо сказал капитан — или кем он там был. Кто эти люди?

— …куда меньше, чем этот дед, — заявил один из мужчин.

Они говорили о нём! Хорза заставил себя не подавать признаков жизни. Только теперь ему стало ясно, что его действительно вытащили из скафандра. Он лежал в нескольких метрах от них, а они, вероятно, стояли вокруг скафандра; некоторые к нему спиной. Хорза лежал на боку лицом к ним, придавив своим телом одну руку, и совсем голый. Голова всё ещё болела, и он чувствовал, как из полуоткрытого рта капала слюна.

— …какое-то оружие при нём. Никак не найду, — сказал «мужчина», и его голос изменялся, как будто он перемещался с места на место. Очевидно, они не могли найти плазменный пистолет. Это были наёмники. Это должны быть наёмники. Пираты.

— Можно мне взять твой старый скафандр, Крайклин? — Молодой человек.

— Посмотрим. — Голос «мужчины» звучал так, будто он присел на корточки или повернулся кругом. Кажется, он игнорировал спросившего. — Жаль, конечно, но всё же мы добыли скафандр. Думаю, нам лучше убираться отсюда, пока не встретились с большими парнями.

— И что потом? — Опять одна из женщин. Хорзе нравился её голос. Ему захотелось открыть глаза.

— Тот храм. Детская забава, даже без носового лазера. Всего в десяти днях отсюда. Мы сможем пополнить наши средства сокровищами алтаря, а потом купим на Ваваче несколько тяжёлых орудий. Там мы смогли бы спустить все наше награбленное добро. — «Мужчина» — Кракелин или как там его назвали? — помолчал, потом засмеялся. — Доро, не делай такое испуганное лицо. Всё будет очень просто. Когда мы разбогатеем, ты ещё будешь благодарить меня за то, что я услышал об этом месте. Проклятые жрецы даже не носят оружия. Мигом туда и мигом…

— Обратно. Да, мы знаем. — Голос женщины. Приятный. Теперь Хорза почувствовал свет. Красноватое мерцание перед глазами. Голова всё ещё болела, но он пришёл в себя. Он проверил своё тело, вызвал данные обратной нервной связи, чтобы оценить физическое состояние. Ниже нормального, но оно полностью восстановится через несколько дней, как только пройдёт остаточное влияние его гериатрической внешности — если, конечно, он проживёт столько. Было подозрение, что его уже считают мёртвым.

— Заллин, — сказал «мужчина», — выброси падаль! Приблизились шаги. Хорза резко открыл глаза. «Мужчина» говорил о нём!

— Ах! — воскликнул кто-то рядом. — Он жив. У него двигаются глаза.

Шаги вдруг стихли. Хорза, дрожа, сел и прищурил глаза от яркого света. Дыхание давалось с трудом, а когда он поднял голову, все вокруг завертелось. Потом картина приобрела резкость.

Он находился в ярко освещённом маленьком ангаре. Примерно половину его занимал старый обшарпанный паром. Хорза сидел прямо у стены; у другой стояли люди, которые только что разговаривали. На полпути между ним и группой стоял большой неуклюжий парень с очень длинными руками и серебристыми волосами. Одет он был в шорты и истрёпанную майку. Как Хорза и думал, его скафандр лежал на полу у ног группы. Он сглотнул слюну и зажмурился. Парень с серебристыми волосами уставился на него и начал нервно почёсывать ухо. Он вздрогнул, когда высокий мужчина в группе сказал голосом, который Хорза принял за капитанский:

— Вабслин… — Он повернулся к одному из мужчин, — неужели наш эффектор плохо работает?

Я не могу позволить, чтобы они говорили обо мне так, будто меня здесь нет! Хорза откашлялся и заговорил громко и твёрдо, как только мог:

— Ваш эффектор в порядке.

— Тогда, — высокий мужчина тонко улыбнулся и приподнял одну бровь, — ты должен быть мёртвым.

Все посмотрели на него, большинство с подозрением. Парень, что подходил к нему, все ещё почёсывал ухо; у него был растерянный, даже испуганный вид, но остальные мрачно поглядывали на Хорзу, будто хотели только как можно скорее от него избавиться. Все они были с виду гуманоидами, мужчины и женщины, полностью или частично одетые в скафандры, но некоторые в майках и шортах. Капитан в чёрном скафандре, прокладывавший дорогу сквозь группу и приближавшийся к Хорзе, был высоким и мускулистым. Чёрная масса волос зачёсана от лба назад. Бледное лицо и что-то дикое во взгляде и форме рта. Голос ему очень подходил. Он подошёл ближе, и Хорза заметил в его руке лазерный пистолет. Тяжёлые сапоги капитана громыхали по голому металлу палубы. Он шагал вперёд, пока не поравнялся с серебристоволосым парнем, теребившим подол майки и покусывающим губы.

— Почему ты не мёртв? — спокойно спросил «мужчина».

— Потому что куда крепче, чем выгляжу, — ответил Хорза. «Мужчина» улыбнулся и кивнул.

— Должно быть, это хорошо для тебя. — Он повернулся и бросил короткий взгляд на скафандр Хорзы. — Что ты делал в нём снаружи?

— Я работал на идиран. Они не хотели, чтобы меня захватил корабль Культуры, и думали, что, может быть, смогут спасти позднее. Поэтому они выбросили меня за борт. Я должен был дождаться флот. Он прибудет в этот район через восемь-девять часов, и я бы тут не задержался.

— Да? — сказал капитан, и одна его бровь снова поднялась вверх. — Ты, кажется, очень хорошо информирован, старик.

— Я не такой уж старый. Это маскарад для моего последнего задания — препарат, вызывающий старческую внешность. Его действие уже проходит. Ещё два дня — и я опять стану полезным.

«Мужчина» печально покачал головой.

— Нет, не станешь. — Он повернулся и пошёл назад, к остальным. — Вышвырни его! — сказал он парню в майке. Парень сделал шаг вперёд.

— Ну подождите хоть одну проклятую минуту! — воскликнул Хорза и поднялся на ноги. Он встал спиной к стене, раскинув руки, но парень шёл прямо на него. Остальные смотрели — кто на него, кто на капитана. Хорза ударил ногой вперёд и вверх, слишком быстро для парня с серебристыми волосами. Нога попала точно между ног. Парень охнул, упал на колени и скорчился. «Мужчина» обернулся, посмотрел на стоявшего на коленях парня, потом на Хорзу.

— Да? — сказал он. Хорзе показалось, его это только забавляло. Хорза показал на скорчившегося на коленях парня.

— Я же тебе говорил, что могу быть полезным. Я довольно хороший боец. Ты можешь взять скафандр…

— Я взял скафандр, — сухо сказал капитан.

— Тогда дай мне хотя бы шанс. — Хорза оглядел всех по очереди. — Вы наёмники или что-то вроде этого, верно? — Никто не ответил. Он почувствовал, что начал потеть, и взял себя в руки. — Примите меня. Я ничего не прошу, только один шанс. Если я подведу, вы все равно сможете вышвырнуть меня в любое время.

— А почему бы нам не вышвырнуть тебя прямо сейчас, чтобы не тратить время на споры? — Капитан засмеялся и развёл руками. Кое-кто из группы тоже засмеялся.

— Только шанс, — повторил Хорза. — Чёрт возьми, я требую не слишком много!

— Мне очень жаль, — «Мужчина» покачал головой. — Мы и так уже переполнены.

Парень с серебристыми волосами поднял глаза на Хорзу. Лицо его исказилось от боли и ненависти. Люди в кружке насмешливо разглядывали Хорзу, тихо переговаривались, ухмылялись, показывали на него. Хорза вдруг осознал, что в их глазах он всего лишь костлявый старик в костюме Адама.

— Проклятие! — фыркнул он и сверкнул глазами на «мужчину». — Дайте мне пять дней, и я смогу потягаться даже с тобой.

Брови капитана поползли вверх. Целую секунду казалось, что он собирается рассердиться, но он расхохотался. Потом махнул лазером в сторону Хорзы.

— Ладно, старик. Я скажу тебе, что мы сделаем. Он упёр руки в бедра и кивнул на парня, всё ещё стоявшего на коленях.

— Ты можешь схватиться с Заллином. Как ты насчёт подраться, Заллин?

— Я убью его! — Заллин впился взглядом в горло Хорзы. «Мужчина» улыбнулся, и часть его чёрных волос сзади как бы перелилась через край воротника скафандра.

— Так будет справедливо. — Он посмотрел на Хорзу. — Я тебе уже сказал, что мы переполнены. Ты должен сам расчистить себе место. — Он повернулся к остальным. — Освободить место! И пусть кто-нибудь даст этому старику шорты; его вид отбивает у меня всякий аппетит.

Одна из женщин бросила Хорзе шорты, и он оделся. Скафандр был поднят с палубы, а паром откатили в сторону, и он звякнул о стенку с другой стороны ангара. Заллин наконец поднялся и вернулся к остальным. Кто-то побрызгал ему на гениталии болеутоляющим. Слава Богу, что они у него не втягиваются, подумал Хорза и прислонился к переборке, не сводя взгляда с группы. Заллин был выше остальных. Его руки свисали до колен и были толстыми, как ноги Хорзы в бёдрах.

Капитан указал подбородком в его сторону, и к нему направилась одна из женщин. У неё было маленькое, суровое с виду лицо, тёмная кожа, покрытая светлыми и жёсткими волосами. Все её тело казалось сухим и жёстким; и походка, подумал Хорза, как у мужчины. Когда она подошла поближе, он разглядел, что лицо, а также руки и ноги, там, где их не прикрывала длинная рубаха, были покрыты лёгким пушком. Она остановилась и оглядела его с ног до головы.

— Я твой секундант, — сказала она, — кем бы ты ни был. Это оказалась женщина с симпатичным голосом. Несмотря на страх, Хорза был разочарован.

— Меня зовут Хорза. Спасибо, что спросила об этом.

— Йелсон, — внезапно сказала женщина и протянула ему руку. Хорза не понял, что это — слово приветствия или её имя, — и разозлился на самого себя. Идиот! — обругал он себя. Зачем ты назвал своё настоящее имя? Уж не собираешься ли сейчас сказать, что ты ещё и Оборотень? Дурак! Как будто ему и без того не хватало проблем. Вероятно, это не играло никакой роли, но он очень хорошо знал, что такие мелкие промашки и незначительные, казалось бы, ошибки часто составляют разницу между успехом и проигрышем и даже между жизнью и смертью. Наконец он понял, чего от него ждут, и схватил руку женщины. Её ладонь была сухой и прохладной — и сильной. Она пожала его руку и тотчас отпустила, он даже не успел ответить на пожатие. Хорза совершенно не представлял, откуда она могла быть родом, поэтому не придал большого значения этому жесту. На его родине это было довольно однозначным приглашением.

— Значит, Хорза? — Она кивнула и, как и капитан, упёрла руки в бедра. — Ну, удачи тебе, Хорза. Мне кажется, Крайклин считает Заллина лишним членом экипажа, поэтому ему безразлично, если ты победишь. — Она посмотрела на дряблую кожу его живота и выпирающие ребра и поморщилась. — Если ты победишь, — повторила она.

— Большое спасибо. — Хорза постарался втянуть живот и выпятить грудь, потом кивнул в сторону остальных и попытался улыбнуться. — Вы делаете ставки на победу?

— Только на то, сколько ты продержишься. Хорза оставил свои попытки улыбнуться, отвёл взгляд от женщины и сказал:

— Знаешь, обойдусь без твоей помощи. Оставь меня и уходи, если хочешь тоже поставить деньги. — Он снова посмотрел женщине в лицо и не обнаружил в нём ни сожаления, ни хотя бы сочувствия. Она ещё раз оглядела его, потом кивнула, резко повернулась и пошла к остальным. Хорза выругался.

— Хорошо! — Крайклин хлопнул затянутыми в перчатки ладонями. Группа распределилась по сторонам ангара, окружив бойцов. Заллин мрачно смотрел на Хорзу с другого конца ангара. Хорза оттолкнулся от переборки и встряхнулся, пытаясь расслабить мышцы и приготовиться.

— Речь идёт о вашей жизни или смерти, — улыбаясь, сообщил Крайклин. — Никакого оружия, но я не вижу здесь никаких судей, поэтому… разрешено все. О'кей — начинайте.

Хорза создал немного пространства между собой и переборкой. Заллин приближался к нему, пригнувшись и расставив руки, как пару сверхгигантских клыков громадного насекомого. Со всем своим встроенным в организм оружием Хорза мог победить без труда, разве что Заллину удастся нанести удачный удар. Но он не должен забывать, что ядовитые зубы ему вырвали на Сорпене. Единственным действующим оружием остались ядовитые железы под ногтями, но если он ими воспользуется, все поймут, кто он такой, а это в любом случае будет означать смерть. Будь на месте его зубы, он постарался бы как-нибудь исхитриться и укусить Заллина. Яд действовал на центральную нервную систему, и Заллин постепенно становился бы медлительнее; и правды, вероятно, никто бы не узнал. Но царапни он его, это будет смертельно для них обоих. Яд в капсулах под ногтями парализовал мускулы по ходу от точки попадания в тело, и стало бы очевидно, что Заллин оцарапан отнюдь не обычным ногтем. Даже если остальные наёмники не заметят обмана, была слишком велика вероятность, что «мужчина», Крайклин, узнает в Хорзе Оборотня и прикажет его убить.

Оборотень представлял угрозу каждому, кто обладал властью, будь это власть его воли или его рук. Амахайн-Фролк понимал это, и Крайклин понял бы тоже. Даже обычные люди питали известную долю отвращения к роду Хорзы. Оборотни далеко ушли не только от своего первоначального генетического состояния, они были и угрозой идентичности, угрозой индивидуальности даже для таких персон, о воплощении в которых, казалось, не могло быть и речи. Это не имело ничего общего с переселением душ, с физической или спиритуальной одержимостью. Это было то, что очень хорошо понимали идиране, бихевиористское подражание другому, и как раз это и казалось отвратительным. Большинству людей индивидуальность дороже, чем другие их свойства, но она обесценивалась той лёгкостью, с которой Оборотень игнорировал её как ограничение и использовал в качестве маскировки.

Хорза принимал облик старика, и облик этот все ещё грузом висел на нём. Заллин подошёл совсем близко.

Парень кинулся вперёд и неловко попытался схватить Хорзу, пользуясь длинными руками, как клещами. Хорза пригнулся и отпрыгнул в сторону. Прежде чем Заллин успел отреагировать на это, Оборотень выбросил ногу вверх, целя противнику в голову, но попал в плечо. Заллин выругался. Хорза тоже. Он ушиб ногу.

Потирая плечо, парень начал приближаться снова, двигаясь почти небрежно, но вдруг его длинная рука неожиданно метнулась вперёд. Кулак едва не попал Хорзе в лицо. Оборотень почувствовал дуновение воздуха у щеки. Если бы малыш не промахнулся, схватка на этом бы и закончилась. Хорза сделал обманное движение в одну сторону, прыгнул в другую и повернулся на пятке, снова нацеливая ступню между ног противнику. Удар достиг цели, но Заллин только болезненно скривился и снова попытался его схватить. Должно быть, обезболивающее притупляло все ощущения.

Хорза закружил вокруг парня. Заллин смотрел на него с выражением полной сосредоточенности. Он всё ещё держал впереди полусогнутые, как клещи, руки; пальцы сжимались и разжимались, будто жаждая вцепиться в горло Хорзы. Хорза не замечал ни людей, стоявших вокруг, ни огней, ни самого ангара. Всё его внимание сосредоточилось на готовом к бою молодом человеке перед ним, с массивными руками и серебристыми волосами, в потрёпанной майке и лёгких башмаках. Башмаки скрипнули по металлической палубе, когда Заллин начал новую атаку. Хорза повернулся и взметнул вверх правую ногу. Удар пришёлся Заллину в правое ухо, и парень отпрыгнул назад, потирая его.

Хорза заметил, что его дыхание стало тяжёлым. Он тратит слишком много энергии, только чтобы оставаться в максимальном напряжении, готовясь к нападению, а в промежутках причиняет Заллину слишком мало вреда. Если так будет продолжаться, парень быстро вымотает его без единого удара. Заллин расставил руки и начал приближаться снова. Хорза вильнул в сторону; его старческие мускулы взмолились. Потом он прыгнул вперёд, сделал пируэт и ударил пяткой прямо в центр корпуса парня. Контакт сопровождался удовлетворённым гулом. Хорза хотел отпрыгнуть, но обнаружил, что его нога схвачена; её прочно держал Заллин. Хорза упал.

Тут Заллин покачнулся. Одна его рука прижалась к нижней части груди. Он захрипел, скорчился и зашатался (может, у него сломано ребро, подумал Хорза), но другой рукой продолжал крепко сжимать ногу Хорзы. Как Хорза ни вертелся, ни дёргался, вырваться из захвата не удавалось.

Он попробовал выделить пот из правой голени. Приём этот Хорза не применял со времени тренировок по одиночной борьбе в Академии на Хиборе, но попытаться стоило. Использовать все, лишь бы только появился шанс вырваться из этого захвата. Не сработало. Или он забыл, как это правильно делается, или его искусственно состаренные потовые железы неспособны быстро реагировать, но так или иначе, нога по-прежнему оставалась в тисках. Заллин уже отошёл от удара и тряхнул головой. Волосы блеснули отражёнными огнями ангара. Потом он схватил ногу Хорзы второй рукой.

Хорза забегал на руках по кругу вокруг парня; одна нога прочно зажата, другая свисала вниз. Он попытался переместить часть своего веса на палубу. Заллин уставился на Оборотня и сменил захват, будто пытаясь отвинтить ногу Хорзы. Хорза правильно предугадал его движение и бросил своё тело вокруг оси, едва Заллин начал свой манёвр. Потом ситуация вернулась в исходное положение: его нога стиснута руками Заллина, а он бегает на руках по палубе, пытаясь следовать за движениями парня. Я мог бы схватить его за ноги, качнуться к ним и укусить, подумал Хорза, отчаянно стараясь что-нибудь придумать. Как только он станет медлительнее, у меня появится шанс. Остальные ничего не заметят. Мне ничего не нужно, только… Конечно, он тут же опять вспомнил. Ведь они вырвали его зубы. Мерзкие старцы… и Бальведа тоже… они убили его. Пока Заллин сжимает его ногу, бой может закончиться только одним итогом.

К чёрту, все равно укушу. Мысль возникла к его собственному удивлению, и он поступил согласно ей ещё до того, как правильно оценил. Он изо всех сил подтянул себя ногой, за которую держал его Заллин, оттолкнулся от палубы руками и влетел между ног парня. И вонзил остатки зубов в правую икру соперника.

— А-а-а! — завизжал Заллин. Хорза сжал челюсти сильнее и почувствовал, что захват вокруг ноги немного ослаб. Он рванул голову вверх, пытаясь вырвать кусок плоти. Ему показалось, что коленная чашечка взорвалась, а нога переломилась, но он продолжал рвать ртом живую плоть. И Заллин выпустил ногу. Хорза немедленно разжал челюсти и метнулся назад. Руки парня, как молот, заколотили по тому месту, где только что была его голова. Хорза поднялся на ноги. Голеностопный сустав и колено болели, но не были серьёзно повреждены. Заллин, хромая, уже приближался снова. Из его икры хлестала кровь. Хорза сменил тактику и прыгнул вперёд, ударил парня в живот, под прикрытие гигантских рук. Заллин прижал ладони к желудку и нижним рёбрам и рефлекторно перегнулся. Оба кулака Хорзы опустились на его затылок. Обычно этот удар убивал, но Заллин был силён, а Хорза все ещё слаб. Когда Оборотень снова восстановил равновесие и повернулся, то чуть не столкнулся с одним из стоявших у переборки пиратов.

Бой уже прошёл по всему ангару, от одного края до другого. Прежде чем Хорза успел разбежаться для следующего удара, Заллин выпрямился с перекошенным от бешеной злости лицом. Он с криком бросился на Хорзу, тот ловко ушёл в сторону, но тут ослеплённый яростью Заллин запнулся и совершенно случайно головой ударил Хорзе в живот.

Удар был тем более болезненным и деморализующим, что пришёл неожиданно. Хорза упал и откатился, пытаясь увернуться, но парень всё-таки рухнул на него и крепко пригвоздил к палубе. Хорза завертелся ужом, но безуспешно. Он был пойман.

Заллин упёрся ладонью в палубу, а другую руку, сжав в кулак, отвёл вверх и назад и с издёвкой посмотрел в лицо человека под собой. Хорза вдруг понял, что ничего больше не сделать. Он смотрел на массивный кулак, как тот поднимается вверх. Его тело распластано на полу, а руки зажаты. Всё пропало. Он погиб. Он готовился к тому, чтобы как можно быстрее убрать голову от сокрушительного удара, который мог обрушиться в любое мгновение, и ещё раз двинуть ногами, хотя знал, что это бесполезно. Он охотно закрыл бы глаза, но он должен держать их открытыми. Может, «мужчина» проявит милосердие. Он же видел, как хорошо я дрался. Мне просто не повезло. Может, он прикажет Заллину прекратить…

Кулак Заллина замер в воздухе, как нож гильотины, который за мгновение до падения поднялся в наивысшую точку.

Но удар так и не упал. Когда Заллин напряг мускулы, на залитой его же собственной кровью палубе подвернулась поддерживавшая тело рука. Она соскользнула в сторону. Заллин от неожиданности хрюкнул, упал на Хорзу, его тело немного повернулось, и Оборотень почувствовал, что удерживавший его вес уменьшился. Он дёрнулся, спихнул с себя парня, а сам откатился в другую сторону, почти под ноги глазеющим наёмникам. Голова Заллина ударилась о палубу — не быстро, но прежде чем он успел среагировать, Хорза бросился ему на спину, обхватил руками шею и заломил назад серебристую голову. Ноги сжали тело парня по бокам, и, сидя на нём верхом, Хорза крепко держал его.

Заллин затих. Из сжатого ладонями Оборотня горла вырвался клокочущий звук. У парня хватило бы сил, чтобы сбросить Оборотня, перекатиться на спину и размозжить ему голову. Но прежде чем он что-либо успеет сделать, руки Хорзы одним рывком свернут ему шею.

Заллин посмотрел вверх, на Крайклина, стоявшего почти прямо перед ним. И Хорза, обливаясь потом и задыхаясь, тоже глядел в тёмные, глубоко посаженные глаза «мужчины». Заллин слегка заворочался, но затих, как только Хорза напряг руку.

Все смотрели на него — наёмники, пираты или грабители, как бы они ни предпочитали себя называть. Они стояли вдоль стен ангара и смотрели на Хорзу. Но только Крайклин смотрел Хорзе в глаза.

— Не надо убивать его, — прохрипел Хорза. Он на мгновение опустил взгляд на серебристые волосы под собой. Несколько волосков прилипли к потному лбу юноши. Потом Хорза опять поднял взгляд на Крайклина. — Я выиграл. Ты можешь высадить его при следующей посадке. Или меня. Я не хочу его убивать.

Что-то тёмное и липкое потекло по палубе вдоль его правой ноги. Хорза понял, что это кровь из раны на правой ноге Заллина. На лице Крайклина появилось странное отчуждённое выражение. Лазерный пистолет, который он раньше сунул в кобуру, легко скользнул в его руку и нацелился в лоб Хорзы. В тишине ангара Хорза услышал щелчок и жужжание. Пистолет был лишь в метре от его головы.

— Тогда умрёшь ты, — равнодушно сообщил Крайклин. — На моём корабле нет места тем, кто время от времени не находит удовольствия в маленьком убийстве.

Хорза посмотрел в глаза Крайклина поверх неподвижного ствола пистолета. Заллин застонал.

Хруст, как выстрел, эхом отразился от металлических стен ангара. Хорза разжал руки, не сводя глаз с лица капитана. Обмякшее тело опустилось на палубу и осело под собственным весом. Крайклин улыбнулся и вложил пистолет в кобуру. Тот отключился с затихающим визгом.

— Добро пожаловать на борт «Вихря чистого воздуха». — Крайклин вздохнул, перешагнул через труп Заллина, подошёл к середине переборки, открыл дверь и вышел, загромыхав сапогами по ступеням. Большая часть остальных последовала за ним.

— Хорошо сделано.

При этих словах Хорза обернулся, все ещё стоя на коленях. Это была та женщина с красивым голосом, Йелсон. Она протянула ему руку, на этот раз в знак помощи. Он благодарно сжал её и поднялся на ноги.

— Я сделал это без желания, — сказал Хорза, вытер тыльной стороной руки пот со лба и посмотрел женщине в глаза. — Ты сказала, тебя зовут Йелсон, верно?

Она кивнула.

— А ты Хорза.

— Привет, Йелсон.

— Привет, Хорза. — Она чуть заметно улыбнулась. Хорзе понравилась её улыбка. Он посмотрел на труп. Рана на ноге Заллина перестала кровоточить.

— Что будет с этим беднягой?

— С таким же успехом мы можем вышвырнуть и его, — ответила Йелсон. Она посмотрела на оставшихся в ангаре наёмников — троих покрытым густым мехом, массивно сложенных одинаковых мужчин в шортах. Они стояли группкой у двери, через которую вышли остальные, и с любопытством рассматривали Хорзу. Все трое были в тяжёлых сапогах, как будто собирались облачиться в свои космические скафандры, но в это самое мгновение что-то их остановило. Хорза едва не расхохотался, но сдержался и лишь улыбнулся и помахал им рукой.

— Привет.

Три мохнатые фигуры не совсем синхронно махнули в ответ тёмно-серыми руками.

— Ах, да это братсилакины, — сказала Йелсон. — Один, Два и Три, — добавила она, кивнув по очереди в сторону каждого. — Мы наверняка единственный Вольный Отряд с параноидальной клон-группой.

Хорза попытался по выражению лица определить, серьёзно ли она говорит. Три мохнатых человека подошли к ним.

— Не верь ни одному её слову, — сказал один из них, и его мягкий голос удивил Хорзу. — Ей никогда не удавалось оскорбить нас. Но мы надеемся, что ты на нашей стороне.

Шесть глаз пугливо смотрели на Хорзу, и лучшее, что он мог сделать, — улыбнуться.

— Можете быть уверены, — заверил он. Они ответили на его улыбку, посмотрели друг на друга и кивнули.

— Затолкаем Заллина в вакуумную трубу. Выбросить можно и потом, — сказала Йелсон троице и подошла к трупу. Двое братсилакинов направились к ней, и втроём они подняли безвольное тело на полку у палубы ангара, где подняли несколько металлических пластин, открыли люк и впихнули труп в узкое пространство. Закрыли люк. Третий братсилакин взял с полки у стены тряпку и вытер с палубы кровь. Потом волосатая клон-группа повернулась к двери и лестнице. Йелсон подошла к Хорзе и мотнула головой.

— Идём! Я покажу, где ты сможешь почиститься. Он пошёл за ней через палубу ангара к выходу. На ходу она сказала через плечо:

— Остальные отправились есть. Мы увидимся в столовой, если ты вовремя управишься. Ориентируйся по запаху. Что касается меня, то я должна получить деньги за свой выигрыш.

— Твой выигрыш? — удивился Хорза. Она дошла до двери и положила руку на что-то, что Хорза принял за выключатель. Йелсон повернулась к нему и посмотрела в глаза.

— Ну конечно. — Она нажала ладонью на выключатель. Освещение не изменилось, но Хорза почувствовал вибрацию под ногами, потом услышал шипение и шум, как от работающих насосов. — Я ставила на тебя, — сказала Йелсон и запрыгала через две ступени по лестнице за дверью.

Хорза бросил последний взгляд на ангар и последовал за ней.

Незадолго до того, как «Вихрь чистого воздуха» свернул пространство, а его экипаж сел за стол, корабль вытолкнул тело Заллина. Там, где корабль нашёл живого в скафандре, он оставил мёртвого в шортах и изорванной майке, и кружащийся замёрзший труп испускал тонкий ореол молекул воздуха, как изображение отлетающей жизни.

ЧАСТЬ IV

ХРАМ СВЕТА

«Вихрь чистого воздуха» пронёсся в тени луны, мимо её пустынной, изъеденной кратерами поверхности — его след завился, когда он коснулся края гравитационной шахты — и устремился к облачной, голубовато-зелёной планете. Едва оставив позади луну, корабль начал менять курс, и его нос постепенно разворачивался прочь от планеты, в открытый космос. На полпути этой кривой «ВЧВ» выпустил паром, швырнув его на размытый горизонт мира, навстречу наступающей границе темноты, подобно чёрной мантии несущейся над поверхностью планеты.

Хорза сидел в тесном пассажирском отсеке парома с узкими скамьями в пёстрой компании, одетой в самые разнообразные космические скафандры. Даже скафандры братсилакинов слегка отличались друг от друга. Единственный действительно современный скафандр был на Крайклине, скафандр с Раирча, отнятый у Хорзы.

Все были вооружены, и оружие было таким же разным, как и скафандры. Главным образом это были лазеры или, говоря точнее, то, что Культура называла КЭС — когерентно-лучевой эмиссионной системой. Лучшие модели работали на длинах волн, невидимых человеческому глазу. У некоторых были плазменные пушки или тяжёлые пистолеты, а один тащил эффектную на вид микрогаубицу. И лишь Хорза был вооружён пулевым оружием, к тому же старым, примитивным, не скорострельным. Он перепроверил его уже в десятый или одиннадцатый раз и выругался. Обругал и старый, протекающий скафандр, смотровое окно которого уже начало запотевать. Все это дело казалось безнадёжным.

Паром затрясся и завибрировал, входя в атмосферу планеты Марджоин. Здесь они собирались напасть на что-то, называемое Храмом Света, и ограбить его.

«Вихрю чистого воздуха» понадобилось пятнадцать дней, чтобы проползти примерно 21 световой год между системами Сорпена и Марджоина. Крайклин хвастался, что его корабль мог разгоняться почти до 1200 световых. Но такая скорость, сказал он, только в аварийном случае. Хорза оглядел старый корабль и усомнился, что он вообще мог выжать четырёхзначное число, чтобы его забортные двигатели-деформаторы не разнесли по всему космосу сам корабль и всё, что в нём было.

«Вихрь чистого воздуха», хронийский корабль, был почтенной бронированной машиной одной из поздних династий Распада, предназначенной для высадки штурмовых отрядов и сконструированной скорее в расчёте на стабильность и надёжность, чем на манёвренность и хитрость. Принимая во внимание технические возможности экипажа, Хорза считал это только плюсом. Корабль был около ста метров в длину, двадцать в ширину и пятнадцать в высоту, плюс десятиметровой высоты хвост в задней части. По обеим сторонам корпуса маленькими отростками выдавались модули деформаторов, связанные с ним подкрылками в центре, и несущие плоскости, начинающиеся сразу за носом и загнутые оттуда назад. «ВЧВ» имел обтекаемую форму и был оснащён спринтерными термоядерными двигателями в хвостовой части, а также маленькими подъёмными двигателями в носовой части для атмосферного полёта и пересечения гравитационных шахт. Жилой отсек, по мнению Хорзы, оставлял желать много лучшего.

Ему отдали постель Заллина. Он делил двухметровую ячейку — эвфемически называемую кабиной — с Вабслином, механиком корабля. Сам Вабслин называл себя инженером, но побеседовав с ним несколько минут в попытке выведать техническое устройство «ВЧВ», Хорза выяснил, что коренастый светлокожий мужчина знал о сложных системах корабля очень мало. Он не был несимпатичным, не вонял и большую часть времени бесшумно спал, а потому Хорза сказал себе, что могло быть и хуже.

В девяти кабинах корабля жили восемнадцать человек. Капитан имел, конечно, отдельную каюту, а братсилакины делили одну на троих, довольно вонючую. Они любили оставлять свою дверь открытой; всё же остальные любили, проходя мимо, закрывать её. К своему разочарованию, Хорза узнал, что на борту всего четыре женщины. Две из них едва ли по одному разу показались за пределами своей кабины и общались с остальными главным образом знаками и жестами. Третья была религиозной фанатичкой и — если не пыталась обратить его во что-то, что называлось «Круг Огня» — убивала время тем, что в своей кабине, которую делила с Йелсон, подключалась к машине и крутила через наушники свои религиозные фантазии. Очевидно, Йелсон была единственной нормальной женщиной на борту, но Хорза с трудом видел в ней женщину. Она взяла на себя задачу представить его остальным и рассказать всё, что он должен был знать о корабле и его экипаже.

Он почистился в гробоподобной моечной кабинке, а потом, следуя совету Йелсон, по запаху отыскал столовую, где его более или менее проигнорировали, но толкнули в его сторону кое-что поесть. Крайклин посмотрел на него единственный раз, когда он сел между Вабслином и одним из братсилакинов, а потом уже не обращал внимания и продолжал говорить об оружии, бронезащите и тактике. После еды Вабслин показал Оборотню их общую кабину и ушёл. Хорза очистил место на кровати Заллина, натянул на своё усталое, болевшее старческое тело несколько простыней и провалился в глубокий сон.

Проснувшись, он собрал небогатое имущество Заллина. Трогательно; мёртвый парень имел несколько маек, шорты, два килта, ржавый меч, коллекцию дешёвых кинжалов в рваных ножнах и несколько больших пластиковых микрокниг с движущимися картинками, которые, как только их открывали, показывали сцены античных войн. Хорзе достался протекающий скафандр парня, хотя он был очень велик и не подгонялся под его рост, а также неухоженное и древнее пулевое ружьё.

Завернув имущество Заллина в рваное покрывало, он отнёс его в ангар. В ангаре всё было по-прежнему. Никто даже не потрудился откатить на прежнее место паром. Там он увидел Йелсон; голая по пояс, она тренировалась. Хорза остановился в проёме двери у подножия лестницы и смотрел, как женщина разминалась. Она вертелась и прыгала, делала сальто и кувыркалась, наносила удары ногами и молотила кулаками воздух, и при каждом резком движении издавала короткое похрюкивание. Потом она увидела Хорзу и остановилась.

— Появился? — Она наклонилась, подняла полотенце и растёрла им покрытые блестящим от пота золотистым пушком грудь и руки. — Я уже подумала было, что ты протянул ноги.

— Я так долго спал? — спросил Хорза. Он не знал, какой системой времени пользовались на корабле.

— Два стандартных дня. — Йелсон вытерла свои жёсткие волосы и похлопала влажным полотенцем по слегка мохнатым плечам. — Сейчас ты выглядишь получше.

— Я и чувствую себя получше, — ответил Хорза. Он не мог посмотреться в зеркало или реверсер, но знал, что его тело медленно теряло гериатрический вид и возвращалось в нормальное состояние.

— Вещи Заллина? — Йелсон кивком головы указала на тюк в его руках.

— Да.

— Я покажу тебе, как пользоваться вакуум-трубой. Все это мы выбросим, когда в следующий раз выйдем из деформации.

Йелсон открыла крышку в полу палубы и люк трубы под ней. Хорза сбросил пожитки Заллина в цилиндр, и Йелсон снова его закрыла. Оборотень уловил запах разогретого потного тела Йелсон, и он ему понравился. В её поведении по отношению к нему не было ничего, что пробуждало бы мысль, будто она может стать чем-то большим, чем просто товарищем. Иметь товарища на этом корабле его вполне удовлетворило бы. Товарищ был ему очень нужен.

Они отправились в столовую. Хорза проголодался, его тело требовало пищи, чтобы заново отстроить себя и покрыть плотью сухой остов инопланетного министра Геронтократии Сорпена.

По крайней мере, подумал Хорза, хоть автоматический камбуз нормально функционирует, а гравитационное поле не выкидывает никаких штучек. Мысль о тесной кабине, испорченной пище и нестабильно функционирующем или внезапно исчезавшем поле тяготения наполняла Оборотня ужасом.

* * *

— …у Заллина не было настоящих друзей, — сказала Йелсон и набила рот. Они сидели рядом в столовой. Хорза спросил, нет ли на корабле кого-нибудь, кто стал бы мстить за убитого им парня.

— Бедняга, — повторил Хорза, отложил ложку и на секунду уставился прямо через низкое помещение столовой. Он опять слышал под своими руками быстрый, решительный хруст, а внутренним взором видел, как сломался позвоночник, передавилась трахея, разорвались артерии — и отключилась жизнь юноши, будто повернули выключатель. Хорза помотал головой. — Откуда он был?

— Кто его знает? — Йелсон пожала плечами. — Послушай, он бы тебя убил. Теперь он мёртв. Забудь о нём! Конечно, плохо, но… в любом случае он был очаровательно скучен. — И она продолжала есть.

— Я только подумал, нет ли у него кого-нибудь, кому я мог бы что-нибудь послать. Друзья, родственники или…

— Послушай, Хорза! — Йелсон повернулась к нему. — Кто попал на борт этого корабля, не имеет прошлого. Считается очень дурным тоном спрашивать, кто, откуда или чем он занимался в своей жизни до того, как попал сюда. Возможно, все мы имеем какие-то тайны или просто не хотим говорить кое о чём, что мы делали, или о том, что делали с нами. Пусть так и будет, и не пытайся об этом узнать. В этом ящике есть единственное место для личной жизни — между твоими ушами, так что довольствуйся этим! Если ты проживёшь достаточно долго, у кого-то, может быть, и появится желание рассказать все о себе… ну, положим, если он напьётся… но до того ты не должен ни к кому приставать. Мой совет — прекратить это немедленно.

Хорза открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Йелсон продолжала:

— Сейчас я расскажу тебе всё, что знаю, только чтобы избежать твоих вопросов. — Она отложила ложку и вытерла пальцем губы. Потом повернулась на своём сиденье так, чтобы быть к нему лицом, и подняла руку. Тёмную кожу на предплечьях и тыльной стороне ладоней золотистым мерцанием окружали волоски лёгкого пуха. Она выпрямила палец. — Первое — корабль. Он хронийского происхождения и уже сотни лет в пути. Имел по меньшей мере десяток не очень заботливых владельцев. Сейчас без носового лазера, потому что тот взорвался, когда мы попытались изменить его частотный узор. Второе… — Она выпрямила ещё один палец. — Крайклин. Он владеет этим кораблём, сколько мы его знаем. Утверждает, будто выиграл его где-то перед войной в какой-то игре-катастрофе. Я знаю, что он участвовал в таких играх, но не знаю, насколько он в них хорош. Как бы то ни было, это его дело. Официально мы называемся Отрядом Наёмников Крайклина, и он наш босс. Он довольно хороший руководитель и не боится пробивать дорогу среди других отрядов, даже если им это не по нутру. Он всегда в первых рядах, и в моих глазах это делает его вполне подходящим. Главный его трюк — он никогда не спит. У него в мозгах… э-э… — Йелсон наморщила лоб, подыскивая, очевидно, подходящее выражение, — …усиленное разделение задач между полушариями. Треть времени спит одна половина, и он немного мечтательный и нерешительный. Вторую треть времени спит другая половина, и он весь состоит из логики и чисел, и тогда общаться с ним очень непросто. Последнюю треть он обычно что-нибудь предпринимает или обдумывает сложные ситуации; бодрствуют и функционируют обе половины. Это делает довольно трудным нападение на него в постели.

— Параноидные клоны и человек со сменной системой в черепе. — Хорза покачал головой. — О'кей. Рассказывай дальше.

— В-третьих, — продолжала Йелсон, — мы не наёмники. Мы пираты. Мы самые обыкновенные грабители, но если Крайклину нравится называть нас отрядом наёмников, мы так и делаем. Теоретически к нам может примкнуть любой, если он переносит нашу пищу и наш воздух, но на практике Крайклин немного разборчив, и я могу поспорить, что он желал бы быть ещё разборчивее. Как бы то ни было, мы выполнили несколько контрактов, главным образом, защита, несколько раз давали охранный конвой для планет третьего уровня, которые впутались в эту войну. Но большей частью мы просто нападаем и грабим, когда уверены, что в этой военной неразберихе можно безнаказанно уйти. То же самое мы намереваемся сделать и сейчас. Крайклин услышал об одной планете в этом захолустье, она третьего уровня, и он считает, что можно сходить мигом туда и мигом обратно — если использовать его излюбленное выражение. Он говорит, там полно жрецов и сокровищ. Мы перестреляем первых и возьмём себе последнее. Потом слетаем на Вавач-орбиталь, пока Культура её не взорвала, и купим замену для нашею носового лазера. Цены скорее всего будут подходящими. Если мы подождём подольше, его нам, возможно, даже попытаются подарить.

— А что там с Вавачем? — спросил Хорза. Он ещё ничего не слышал о взрыве и знал лишь, что большая орбиталь находится где-то в этой части военной зоны, но считал, что юридический статус общинной собственности выведет её из-под огня войны.

— Разве твои друзья-идиране ничего не рассказывали? — Йелсон опустила руку с растопыренными пальцами. Хорза лишь пожал плечами, и она продолжала: — Ну, ты ещё узнаешь, что идиране продвинулись вперёд через весь внутренний фланг залива — сквозь Сверкающую Стену. Кажется, Культура развлечения ради решила ввязаться в небольшую заварушку или как минимум готовится к этому. Сначала казалось, будто они пришли к одному из обычных соглашении и решили сделать Вавач нейтральной территорией. Религиозное отношение идиран к планетам означает, что они не имели настоящего интереса и к орбитали, как и люди Культуры не пытались использовать её в качестве базы и обещали, что не станут этого делать. Дерьмо, с этими чертовски большими системными кораблями, которые они сейчас строят, им вовсе не нужны никакие базы ни на орбиталях, ни на кольцах или планетах, ни на чём-либо ещё… Ну, все эти разные сумасшедшие типы на Ваваче думали, что достаточно хитры, чтобы их не задела эта огненная галактическая битва вокруг… Потом идиране заявили, что они хотят занять Вавач, хотя и чисто номинально, без военной оккупации. А люди Культуры сказали, что не допустят этого; обе стороны отказывались отойти от своих высокочтимых принципов, и Культура сказала: «О'кей, если не хотите уступать, мы взорвём орбиталь, прежде чем вы туда вступите». Вот это сейчас и происходит. Прежде чем идиранский флот появится там, Культура эвакуирует всю эту проклятую орбиталь, а потом взорвёт.

— Они хотят эвакуировать орбиталь? — удивился Хорза.

Он действительно слышал об этом впервые. Идиране в разговорах о его внедрении не упоминали Вавач-орбиталь, и даже когда он играл инопланетного министра Эргатина, о событиях во внешнем мире мог судить лишь по слухам. Любой идиот понимал, что вся область вокруг Сумрачного Пролива могла стать полем боя на сотни светолет в ширину и высоту и по крайней мере на десятки в глубину, но ему так и не удалось разузнать, что же именно произошло на самом деле. Война действительно переключилась на более высокие обороты, и всё же только безумный мог прийти к мысли эвакуировать все население орбитали.

Йелсон снова утвердительно кивнула.

— Именно так. Не спрашивай меня, где они собираются взять для этого корабли, но они говорят, что именно так и сделают.

— С ума сошли. — Хорза покачал головой.

— Ну да, они доказали это ещё тогда, когда ввязались в войну.

— О'кей. Прости. Продолжай. — Хорза помахал ладонью.

— Я забыла, что ещё хотела сказать. — Йелсон ухмыльнулась, посмотрела на три своих выпрямленных пальца, будто они могли подсказать, потом снова перевела взгляд на Хор-зу. — Ну да, примерно это. Я советую тебе держать голову пониже и рот на замке, пока мы не доберёмся до Марджоина, где стоит этот храм, и если я не ошибаюсь, то и там тебе лучше продолжать держать свою голову пониже. — Она засмеялась, и Хорза невольно тоже. Йелсон кивнула и опять взяла свою ложку. — Предположим, ты проскочишь; люди легче принимают в число своих тех, кто был с ними в огне. А пока ты на этом корабле сосунок, и совершенно безразлично, что ты делал в прошлом. Твоя победа над Заллином не в счёт.

Хорза представил себе, как он атакует — пусть даже беззащитный храм — в скафандре из вторых рук и с ненадёжным пулевым оружием, и с сомнением посмотрел на неё.

— Ну, — вздохнул он и зачерпнул ложкой из тарелки, — пока вы все опять не начали заключать пари на то, каким образом я погибну…

Йелсон секунду разглядывала его, потом ухмыльнулась и снова принялась за еду.

Крайклин — вопреки тому, что говорила Йелсон — проявил большую жадность в отношении прошлого Хорзы. Капитан пригласил Оборотня в свою кабину. Она была красивой и опрятной, всё было разложено, укреплено в зажимах или сетках, и пахло свежестью. У одной стеньг стояли настоящие книги, а на полу лежал адсорбирующий ковёр. С потолка свисала модель «ВЧВ», а на стене висело большое лазерное ружьё; оно выглядело очень внушительно с большой коробкой батарей и расщепителем луча на конце ствола. В мягком свете каюты оно сверкало как отполированное.

— Садись! — Крайклин указал Хорзе на стульчик. Сам он перестроил свою кровать в диван и упал на него. Потом потянулся назад и достал с полки два нюхательных флакончика; один из них он протянул Хорзе. Тот взял его и сломал печать. Капитан «Вихря чистого воздуха» глубоко вдохнул пары из своего флакона, а потом сделал маленький глоток парящей жидкости. Хорза повторил его действия. Он узнал вещество, только не смог припомнить названия. Одно из тех, которые можно вдыхать, и тогда впадаешь в эйфорию, или пить, и тогда становишься лишь общительным. Его активные составляющие при температуре тела действовали не дольше нескольких минут, а в пищеварительном тракте большинства гуманоидов быстрее расщеплялись, чем всасывались.

— Спасибо, — сказал Хорза.

— Ты действительно выглядишь намного лучше, чем при появлении на нашем корабле.

Крайклин посмотрел на грудь и руки Хорзы. Четыре дня отдыха и хорошей пищи почти вернули Оборотню его нормальный облик. Туловище и конечности приняли формы, приближавшиеся к его родной мускулистой фигуре, но живот не увеличился. Кожа теперь стала более упругой и отливала золотисто-коричневым оттенком, а лицо казалось суровее и одновременно мягче. Волосы подросли и у корней были тёмными; Хорза остриг желтовато-седые скудные волосёнки геронтократа. Ядовитые зубы тоже подросли, но понадобится ещё не меньше двадцати дней, прежде чем он сможет ими пользоваться.

— Я и чувствую себя лучше.

— Хм. Жаль Заллина, но я уверен, ты поймёшь мою точку зрения.

— Ясное дело. Я только рад, что ты дал мне шанс. Другие бы меня пристрелили и выбросили.

— Такая мысль приходила и мне. — Крайклин поиграл своим флаконом. — Но я чувствовал, что в тебе что-то есть. Не могу сказать, что я сразу же поверил в твои рассказы о состаривающих препаратах и идиранах, но мне захотелось посмотреть, какой из тебя боец. Ну, тебе повезло, верно? — Он улыбнулся Хорзе, и тот улыбнулся в ответ. Крайклин посмотрел на книги на задней стене. — В любом случае Заллин был балластом, понимаешь, что я имею в виду? — Он опять направил взгляд на Хорзу. — Малыш едва представлял, с какого конца ружья надо целиться. Я собирался выгнать его из экипажа при первой же посадке.

Он вдохнул ещё порцию паров.

— Как я уже говорил — спасибо.

Хорза пришёл к выводу, что его первое впечатление о Крайклине — что «мужчина» порядочная сволочь — было более или менее верным. Если он так и так собирался высадить Заллина, то какой смысл был в битве не на жизнь, а на смерть? Хорза или Заллин могли спать в пароме или в ангаре. На одного больше — это, конечно, не сделало бы «ВЧВ» просторнее на время полёта к Марджоину, но всё равно это не затянулось бы надолго и у них не было недостатка воздуха или чего-либо ещё. Крайклину нужен было только этот спектакль.

— Я тебе благодарен. — Хорза коротким движением поднял флакон, как бы для тоста, и снова вдохнул, внимательно изучая лицо Крайклина.

— Тогда расскажи-ка мне, как можно было работать на этих парней с тремя ногами. — Крайклин улыбнулся, положил руку на полочку сбоку дивана, и потом поднял брови. — Хм-м?

Ага! — подумал Хорза.

— У меня было не слишком много времени разузнать это, — сказал он. — Пятьдесят дней назад я был ещё капитаном торгового флота Слэддена. Ты слышал о нём? — Крайклин помотал головой. Хорза придумал свою легенду в последние два дня и знал, что если Крайклин решит её проверить, то установит, что такая планета есть и что большая часть её жителей относится к гуманоидам. И что она недавно перешла под верховенство идиран. — В общем, идиране хотели нас наказать, потому что мы продолжали бороться и после капитуляции, но потом они вытащили меня и сказали, что я смогу остаться в живых, если соглашусь на одно их задание. Они сказали, что я очень похож на какого-то старикашку, которого они очень хотели бы иметь на своей стороне. Если они его уберут, смогу ли я сыграть его роль? Я подумал: чёрт побери, что я теряю? И вот я с этим состаривающим препаратом в брюхе оказался на планете Сорпен, где воплощал одного министра. Вообще-то я хорошо делал своё дело, пока не появилась эта женщина из Культуры и не разоблачила меня, что едва не стоило мне жизни. Они уже собирались убить меня, когда появился идиранский крейсер, который прилетел за ней. Идиране спасли меня и схватили её, и уже направлялись к своему флоту, когда на них напал контактный корабль. Меня впихнули в этот скафандр и вышвырнули за борт поджидать флот. — Хорза надеялся, что его история звучит не слишком заученно. Крайклин, морща лоб, уставился на флакон в своей руке.

— Я уже думал об этом. — Он посмотрел на Хорзу. — Почему крейсер приземлялся один, когда флот был совсем недалеко?

Хорза пожал плечами.

— Я тоже не знаю. Почти не было времени обговорить моё внедрение, когда появился этот контактный корабль. Полагаю, им очень хотелось заполучить именно эту женщину Культуры и они решили, что, если станут дожидаться флот, контактный корабль их обнаружит, поэтому просто схватили женщину и бросились наутёк.

Крайклин задумчиво кивнул.

— Хм-м. Должно быть, она ужасно им нужна. Ты её видел?

— О да. Перед тем как она меня разоблачила, и потом тоже.

— Какая она? — Крайклин свёл брови и снова начал поигрывать флаконом.

— Высокая и худая, в известной степени хорошо выглядит и всё-таки несимпатичная. Слишком хитра, на мой вкус. Не знаю… Не слишком отличается от остальных женщин Культуры, которых я знал. То есть они все выглядят как-то иначе, но она среди них в глаза не бросается.

— Некоторые из этих агентов Культуры должны быть весьма хитрыми. Они должны… знать кое-какие трюки… Понимаешь? Все виды специальных приспособлений и сумасшедшей химии тела. Ты не слышал, делала ли она что-нибудь особенное?

Хорза покачал головой и мысленно спросил себя, куда он клонит.

— Ничего такого, что я знал бы, — ответил он.

Сумасшедшая химия тела, сказал Крайклин. Неужели «мужчина» понемногу раскрывает ему свой замысел? Считает Хорзу агентом Культуры или даже Оборотнем? Крайклин всё ещё смотрел на свой флакон. Потом кивнул и сказал:

— Почти единственный сорт женщин, с которыми я желал бы иметь дело, — какая-нибудь из этих агентов Культуры. То есть они действительно умеют делать все эти… изменения… понимаешь?

Крайклин, прищурясь, посмотрел на Хорзу и вдохнул из флакона.

— Между ног. У мужчин это болтающееся хозяйство, верно? И у женщин кое-что соответствующее. Что должно подходить во время… или в момент… ну, этого…

Язык Крайклина начал заплетаться, а взгляд остекленел. Хорза старался ничем не выдать своё презрение. Опять то же самое, как всегда, подумал он и попытался сосчитать, как часто он слышал — обычно от представителей обществ третьего и ниже уровней и обычно в общем и целом человеческих, в большинстве случаев от мужчин — в приглушённом и завистливо-удивлённом тоне, что «это» в Культуре «доставляет больше удовольствия». В этом пункте безумно чопорно выбалтывались даже масштабы, в которых могли изменяться гениталии уроженцев Культуры.

Конечно, замкнутость Культуры только подогревала всеобщий интерес, и Хорза иногда злился на людей, проявлявших лакейское почтение перед квазитехнологической сексуальностью Культуры. Но у Крайклина это его нисколько не удивило. Он спросил себя, решился бы «мужчина» провести на себе то дешёвое, имитирующее практику Культуры вмешательство. Оно не было чем-то необычным. И безопасным тоже. Слишком часто такое вмешательство было слесарной работой, особенно у мужчин, без всякой попытки усилить сердце или обмен веществ, чтобы они справлялись с повышенной нагрузкой. (В Культуре повышенная выносливость передавалась по наследству.) Такое слепое подражание упадническому симптому Культуры имело следствием в буквальном смысле массу инфарктов. Может быть, я сейчас услышу ещё что-нибудь и об этих чудесных наркотических железах, подумал Хорза.

— …Да, и потом у них эти наркотические железы, — продолжал Крайклин, по-прежнему глядя в пустоту и кивая сам себе. — С их помощью они, должно быть, могут в любой момент ввести себе вещества не хуже любого укола. Представляешь? Секрет железы, от которого ты на верху блаженства. — Крайклин погладил флакон в своей руке. — Это же значит, что женщину Культуры невозможно изнасиловать, понятно?

Видимо, он не ждал ответа, и Хорза промолчал. Крайклин опять кивнул.

— Да, эти женщины — класс! Не то что дерьмо на этом корабле. — Он пожал плечами и ещё раз понюхал флакон. — И всё-таки…

Хорза закашлялся и согнулся на стуле.

— Теперь она уже мертва, — сказал он и поднял взгляд.

— Хм-м? — Крайклин растерянно посмотрел на Оборотня.

— Та женщина Культуры, — ответил Хорза. — Мертва.

— Ах да. — Крайклин кивнул. — А что ты собираешься делать теперь? Я вообще-то жду, что ты будешь участвовать в нападении на храм. Думаю, ты наш должник… за то, что мы тебя взяли.

— Ясное дело, не беспокойся, — сказал Хорза.

— Ладно. Посмотрим. Если ты снова придёшь в форму, можешь оставаться. А не захочешь, мы тебя высадим, где пожелаешь, в разумных пределах, конечно. Эта операция не должна представлять проблемы: мигом туда, мигом обратно. — Крайклин сделал плавное движение ладонью, как будто это была модель «ВЧВ», висевшая где-то над головой Хорзы. — А потом отправимся на Вавач. — Он сделал ещё глоток из флакона. — Ты, вероятно, не играешь в катастрофу, а?

Он отставил флакон, и сквозь редкий туман, поднимавшийся из горлышка, Хорза посмотрел в глаза этого хищника и покачал головой.

— Не относится к моим порокам. Не было случая научиться.

— Можно подумать. Это единственная стоящая игра. — Крайклин кивнул. — Не беря в расчёт вот это… — Улыбнувшись, он огляделся вокруг. Очевидно, он имел в виду корабль, людей в нём и их занятия. — Ну, — Крайклин выпрямился, — мне кажется, я уже говорил: «Добро пожаловать на корабль», и ты приглашён. — Он наклонился и похлопал Хорзу по плечу. — Пока ты знаешь, кто здесь босс. Хм? — Он опять широко улыбнулся.

— Это твой корабль, — сказал Хорза. Он допил всё, что оставалось в флаконе, и поставил его на полку рядом с голокубом-портретом Крайклина, на котором он стоял в чёрном скафандре и с лазерным ружьём в руках, которое сейчас висело на стене.

— По-моему, мы поладим, Хорза. Ты познакомишься с остальными, придёшь в норму, и мы вытряхнем дерьмо из этих монахов. Ты что-то сказал? — Капитан снова, прищурившись, посмотрел на него.

— Можешь в этом не сомневаться. — Хорза встал и улыбнулся. Крайклин открыл ему дверь.

И в том, добавил про себя Хорза, выходя из кабины и направляясь к столовой, что моим следующим воплощением будет… капитан Крайклин!

В течение следующих нескольких дней он действительно получил возможность познакомиться с остальным экипажем. Он поговорил с теми, кто захотел говорить, а тех, кто говорить не хотел, он разглядывал и внимательно выслушивал то, что говорили о них. Йелсон по-прежнему была единственным его другом, но он хорошо поладил и с Вабслином, своим напарником по кабине, хотя коренастый инженер был спокойным и, если не ел и не работал, обычно спал. Братсилакины, кажется, пришли к выводу, что Хорза не против них, но они очень хотели бы узнать, за них ли он, ещё до того, как достигнут Марджоина и Храма Света.

Религиозную женщину, которая жила с Йелсон, звали Доролоу. Она была толстой, светлокожей и светловолосой, а большие уши свисали ей на щеки. Говорила она очень высоким скрипучим голосом, который, по её утверждению, был очень тихим; глаза её часто слезились, а движения были порывистыми и нервными.

Самым старым в группе был Эвигер, довольно низенький, обветренный мужчина с коричневой кожей и скудной растительностью на голове. У него были удивительно гибкие руки и ноги. Так, например, он мог сцепить руки за спиной и, не расцепляя, перекинуть через голову. Он делил кабину с мужчиной по имени Джандралигели, высоким и тонким мондлидицианином средних лет, с откровенной гордостью носившим на своём лбу шрамы — украшение его родного мира, а на лице выражение постоянного презрения. Он страстно игнорировал Хорзу, но Йелсон сказала, что он ведёт себя так по отношению ко всякому новому рекруту. Джандралигели массу времени тратил на поддержание тщательной чистоты старых, но хорошо сохранившихся скафандра и лазерного ружья.

Гоу и ки-Алсорофус были обе женщинами, общавшимися только друг с другом. Все остальные подозревали их в том, что они занимаются неприличными делами, когда остаются наедине в своей кабине. Это злило менее терпеливых мужчин отряда — то есть большую их часть. Обе они были довольно молоды и довольно плохо говорили на марайне. Хорза думал, что именно это и было единственной причиной их изоляции, но потом выяснилось, что к тому же они ещё и очень пугливы. Обе были среднего роста и телосложения, имели серую кожу, острые зубы и чёрные, как озера, глаза. Может быть, подумал Хорза, и хорошо, что они не слишком часто смотрят прямо в лицо другим людям. Взгляд таких глаз может быть очень тревожным событием.

Мипп был жирным мрачным мужчиной со смолянисто-чёрной кожей. Он умел управлять кораблём вручную, когда Крайклина не было на борту, а группа на поверхности нуждалась в боевой поддержке, и он мог управлять паромом. Он якобы был хорошим стрелком из плазменной пушки и скорострельного пулемёта, но очень часто страдал запоями и опасно накачивался разнообразными ядовитыми жидкостями, какие удавалось отыскать на камбузе. Хорза несколько раз слышал, как его рвало в туалете по соседству с его кабиной. Мипп делил свою кабину с другим пьяницей по имени Нейсин. Тот был куда общительнее и часто пел. Ему нужно было (или он просто был убеждён, что нужно) забыть что-то ужасное, и хотя он пил чаще и регулярнее, чем Мипп, иногда, приняв чуть больше обычного, он становился очень тихим и начинал плакать с громкими хриплыми всхлипами. Нейсин был маленьким и жилистым, и Хорза спрашивал себя, где в нём помещалась вся эта жидкость и откуда брались слезы в этой компактной бритой голове. Может, у него что-то вроде короткого замыкания между глоткой и слёзными железами?

Тзбалик Одрейи был самозваным специалистом по компьютерам корабля. Теоретически они вместе с Миппом будто бы могли расшифровать коды, которые Крайклин вводил в компьютер «ВЧВ» — тот не имел своего сознания, — а потом улететь вместе с кораблём. По этой причине им якобы было запрещено разом оставаться на корабле, когда его покидал Крайклин. На самом деле Одрейи вовсе не был настолько сведущ в компьютерах, и Хорза быстро установил это несколькими прицельными, будто мимоходом заданными вопросами. Но высокий, немного сгорбленный мужчина с длинным жёлтым лицом знал, по-видимому, вполне достаточно, чтобы справиться с любой аварией в мозге корабля, спроектированном скорее в расчёте на надёжность, чем на философские тонкости. Тзбалик Одрейи жил вместе с Равой Гэмдолом, имевшим такую внешность, будто был родом с одной планеты с Йелсон, если судить по его коже и лёгкому пуху, но он это отрицал. Йелсон на эту тему высказывалась тоже очень неопределённо, и они не любили друг друга. Рава был ещё одним одиночкой. Он изолировал маленькое пространство вокруг своей кровати перегородкой и встроил там несколько маленьких лампочек и вентилятор. Иногда он проводил в своём укрытии целый день, входил туда с полным контейнером воды и выходил с другим, полным мочи. Тзбалик Одрейи изо всех сил старался игнорировать своего сожителя и с огорчением отрицал, что дым едкой травки, которую он курил, будто бы втягивается через щели в ячейку Равы.

Последнюю каюту делили Ленипобра и Ламм. Ленипобра был самым младшим в отряде — долговязый заикающийся парень с огненно-рыжими волосами. Он чрезвычайно гордился своим татуированным языком и при всякой возможности показывал его. Татуировка изображала женщину-человека — примитивно во всех отношениях. Ленипобра представлял то, что на борту «ВЧВ» больше всего приближалось к должности врача, и его редко можно было увидеть без маленькой книжки-экрана, содержавшей когда-то новые пангуманоидные лекции по медицине. Он с величайшей гордостью показал её Хорзе и даже включал некоторые движущиеся страницы; одна из них в живописных красках показывала основную технику лечения наиболее частых форм глубоких лазерных ожогов пищеварительного тракта. Ленипобра считал это большой шуткой. По этой причине Хорза отметил для себя, что следует очень тщательно остерегаться ранений в Храме Света. У Ленипобры были длинные и тонкие руки, и он каждый день четверть времени проводил в ходьбе на четвереньках. Но было ли это естественным для его вида или просто его личной причудой, узнать так и не удалось.

Ламм имел рост намного ниже среднего, но выглядел очень мускулистым и компактным. У него были двойные брови и маленькие, хирургически вживлённые рога. Они выпирали из его редеющих, но очень тёмных волос. Что касалось его лица, то он очень старался, чтобы оно выглядело агрессивным и угрожающим. Между операциями он говорил очень мало, а если всё же говорил, то речь шла обычно о битвах, в которых он участвовал, людях, которых он убил, оружии, которое он использовал, и тому подобном. Ламм считался заместителем командира корабля, несмотря на политику Крайклина обращаться со всеми членами экипажа как с равными по рангу. Ламм то и дело старался напомнить людям, что его нельзя раздражать. Он был хорошо вооружён и смертелен, и даже его скафандр якобы нёс атомный заряд, который он, по его словам, скорее взорвёт, чем позволит взять себя в плен. Видимо, он надеялся, что люди сделают вывод, что его лучше не сердить, а то в озлоблении он может взорвать эту свою легендарную атомную бомбу.

— Чёрт побери, что ты на меня так уставился? — прозвучал сквозь ураган статических шумов в шлемофоне голос Ламма. Хорза, которого основательно растрясло в слишком большом скафандре, осознал, что он действительно смотрит в упор на сидевшего прямо напротив него мужчину. Он коснулся кнопки микрофона на шее и сказал:

— Я просто задумался.

— Я не желаю, чтобы ты смотрел на меня.

— Но куда-то ведь нужно смотреть, — шутливо сказал Хорза мужчине в матово-чёрном скафандре с серым смотровым стеклом. Чёрный скафандр сделал жест свободной от лазерного ружья рукой.

— Ладно, чёрт с тобой!

Хорза убрал руку от шеи и покачал внутри шлема головой, но он был подогнан так плохо, что снаружи этого движения не было видно. Он уставился на фюзеляж шаттла над головой Ламма.

Они собирались напасть на Храм Света. Крайклин сидел за пультом шаттла и вёл его низко над лежащими во тьме лесами Марджоина, на линию солнечного восхода над плотной парящей зеленью. План заключался в том, что «ВЧВ», держась на фоне низкого солнца, вернётся к планете, заблокирует эффекторами возможные электронные устройства храма, а вспомогательным лазером и несколькими бомбами постарается произвести как можно больше шума. Этот отвлекающий манёвр должен был стянуть на себя все оборонительные мощности храма. Шаттл высадит экипаж прямо у храма или, если проявится враждебная реакция, приземлится в лесу на ночной стороне от храма и выпустит свой маленький отряд в скафандрах. Там отряд разделится, те, у кого были антигравы, полетят к храму, а такие, как Хорза, поползут, пойдут, побегут в направлении стоящих на склоне низких зданий и маленькой башни, которые и являлись Храмом Света.

Хорзе никак не верилось, что они намерены высадиться без предварительной разведки, но когда он во время вводного разговора в ангаре обратился с этим вопросом к Крайклину, «мужчина» сказал, что тем самым они утратят элемент неожиданности. У него будто бы есть точные карты места и хороший план боя. Монахи не были набитыми дураками, а планета уже посещалась Секцией Контактов, и потому они, несомненно, знали, что вокруг бушует война. На случай, если религиозная община позаботилась о каком-нибудь наблюдении за космосом, было бы умнее даже не пытаться с разведкой, которая лишь выдаст Отряд Вольных Наёмников Крайклина. Во всяком случае, храм не должен был сильно измениться за последнее время.

На Хорзу и большую часть отряда такой расклад ситуации не произвёл особого впечатления, но поделать они ничего не могли. И вот теперь в этом созревшем для свалки металлолома пароме, потные, нервные и взболтанные, как коктейль, они влетали во враждебную скорее всего атмосферу с более чем пятикратной звуковой скоростью. Хорза вздохнул и ещё раз проверил своё ружьё.

Ружьё было старым и ненадёжным, как и остальное его античное снаряжение. Когда он проверял его на корабле с холостыми зарядами, дважды заклинило патрон. Магнитный затвор, кажется, ещё с горем пополам функционировал, но судя по нерегулярному рассеиванию пуль, нарезка ствола уже никуда не годилась. Пули были большими — как минимум миллиметров семь в диаметре и втрое больше длиной. Ружьё вмещало разом только сорок восемь зарядов и стреляло не чаще восьми выстрелов в секунду. Невероятно громадные пули были даже не разрывными; простые куски металла и ничего более. Кроме того, не работал визир ружья. Когда его включали, маленький экран заполнял красный туман. Хорза опять вздохнул.

— Мы в трёхстах метрах над деревьями, — сказал голос Крайклина с лётной палубы парома. — Скорость около полутора звуковых. «ВЧВ» направляется сюда. Как раз начал снижение. Ещё две минуты. Я уже вижу утренние сумерки. Удачи всем.

Голос в динамике шлема Хорзы затрещал и стих. Скрытые скафандрами фигуры обменялись взглядами. Хорза посмотрел на Йелсон, сидевшую в трёх метрах от него на другой стороне парома, но её смотровое окно было зеркальным, и он не знал, смотрит она на него или нет. Он охотно поговорил бы с ней, но не хотел занимать общий канал связи, да и она, возможно, как раз старалась сосредоточиться и приготовиться. Рядом с Йелсон сидела Доролоу. Её рука в перчатке рисовала знаки Огненного Круга перед стеклом скафандра.

Хорза хлопнул ладонью по старому ружью и подул на пятно конденсата на верхнем краю смотрового стекла, но от этого стало только хуже. Может, теперь стоит открыть шлем, ведь они уже в атмосфере планеты?

Вдруг шаттл содрогнулся, словно задев вершину горы. Всех швырнуло вперёд, на ремни безопасности, несколько ружей косо взлетели вверх, ударились в потолок и снова упали на палубу. Их владельцы кинулись к ним. Хорза закрыл глаза; было бы неудивительно, если кто-то из этих энтузиастов уже снял своё оружие с предохранителя. Но ружья благополучно собрали, люди расселись по местам и осматривались.

— Что это, чёрт возьми? — Старый Эвигер нервно засмеялся. Паром резко сманеврировал, бросив одну половину группы на спину, а другую на ремни безопасности, затем наклонился в другую сторону, заставив сидящих поменяться позициями. В шлем Хорзы по открытому каналу проникли взвизгивания и проклятия. Паром нырнул вниз так, что Хорза ощутил пустоту в желудке, затем выровнялся и продолжил спокойный полет.

— Небольшой вражеский огонь, — кратко сообщил Крайклин, и все шлемы завертелись из стороны в сторону.

— Что?

— Вражеский огонь?

— Так я и знал!

— Ой-ой-ой!

— Проклятие!

— Почему-то я сразу подумал, когда услышал это «мигом туда и мигом обратно», что так и получится… — начал Джандралигели скучным голосом всезнайки, но его перебил Ламм:

— Проклятый вражеский огонь. Этого нам только не хватало. Проклятый вражеский огонь.

— Значит, у них есть оружие, — сказал Ленипобра.

— Чёрт возьми, у кого его сейчас нет? — выругалась Йелсон.

— Чисел-Хорхава, сладкая дама, спаси нас всех, — забормотала Доролоу и ускорила движения, которыми рисовала круги перед смотровым стеклом шлема.

— Прекрати дурить! — напустился на неё Ламм.

— Будем надеяться, что Миппу удастся отвлечь их и не получить заряда в задницу, — сказала Йелсон.

— Может быть, стоит дать отбой, — предложил Рава Гэмдол. — Вы не думаете, что надо дать отбой? Не думаете, что было бы лучше дать отбой? Не думает ли кто-нибудь…

— НЕТ! — ДА! — НЕТ! — крикнули три голоса почти хором.

Все посмотрели на братсилакинов. Два крайних братсилакина повернули свои шлемы к центру, и в это время шаттл снова нырнул вниз. Шлем среднего братсилакина быстро повернулся направо и налево.

— Дерьмо! — сказал голос по открытому каналу. — Всё в порядке: НЕТ!

— Я думаю, что нам, возможно, стоит… — начал снова Рава Гэмдол, но тут Крайклин закричал:

— Началось! Будьте готовы!

Паром резко затормозил, косо повернул сначала в одну сторону, потом в другую, несколько раз содрогнулся и опустился. Он запрыгал и завибрировал, и какую-то секунду Хорзе казалось, что они рухнут. Но вот паром уже заскользил по земле и остановился, открылась задняя дверь. Хорза вскочил вместе с остальными и бросился из парома.

Они опустились на поляне. У кормы парома с больших раскидистых деревьев все ещё падали ветки и сучья. Там за секунду до посадки шаттл на пути к маленькому пятну ровной, заросшей травой почвы пробил край лиственного покрова. Хорза заметил несколько ярких птиц, слетевших с ближайших деревьев, бросил взгляд на голубовато-розовое небо, а затем вместе с остальными побежал в джунгли, обогнув паром спереди, там где почва ещё светилась тёмной краснотой и вспучивалась обугленная растительность. Несколько членов отряда с антигравами парили над подлеском меж обросших мхом стволов, но им мешали лианы, похожие на усеянные цветами буксировочные тросы между деревьями.

Храма пока видно не было, но по словам Крайклина он находился прямо перед ними. Хорза оглянулся на остальных пеших солдат. Они карабкались через погребённые во мху поваленные стволы, продирались через лианы и воздушные корни.

— Дурацкая идея — рассеяться; слишком трудная местность.

Это был голос Ламма. Хорза огляделся вокруг, посмотрел вверх и отыскал чёрный скафандр, вертикально поднимавшийся к зелёной массе листьев над ними.

— Мерзавец, — прохрипел задыхающийся голос.

— Да, м-мерзавец, — согласился с ним Ленипобра.

— Ламм, ублюдок, — сказал Крайклин, — не вырывайся вверх, чёрт бы тебя побрал!

Хорза почувствовал сквозь скафандр прошедшую над ними ударную волну, немедленно бросился на землю и лёг. Второй щелчок прошёл сквозь шипящий динамик шлема, улавливающий шум снаружи.

— Над нами прошёл «ВЧВ»!

Хорза не узнал голос, но поднялся и зашагал дальше.

— Эта черномазая сволочь чуть не снесла мне голову… — выругался Ламм.

Сквозь стволы и листья деревьев впереди замерцал свет. Хорза услышал выстрелы: резкие щелчки пуль, сосущее у-у-уп лазеров и щёлк-уш-шу-трах плазменных пушек. Он подбежал к низкой, поросшей кустами насыпи и залёг, осторожно выглядывая из-за неё. Да, там был Храм Света. Он возвышался на фоне утренней зари, весь покрытый ползучими вьющимися растениями и мхом. Несколько башен и башенок угловатыми стволами поднимались вверх.

— Вот он! — крикнул Крайклин. Хорза посмотрел вдоль насыпи и увидел, что остальные тоже залегли. — Вабслин! Эвиrep! — приказал Крайклин. — Прикройте нас плазмой! Нейсин, дай-ка из микрогаубицы по краям храма… и перед ним. Все остальные — за мной!

Они почти одновременно вскочили с покрытого мхом и кустарником склона и бросились через насыпь, продираясь сквозь редкие кусты и высокую траву, трубчатые стебли которой были покрыты липким тёмно-зелёным мхом. Растительность в этом месте достигала почти высоты груди и затрудняла продвижение, но зато было легко, пригнувшись, скрыться с линии огня. Хорза брёл по ней, как мог. В воздухе, осветив мрачную местность между ним и наклонными стенами храма, прожужжали стержневидные сгустки плазмы.

Судя по далёким фонтанам земли и вибрации почвы, Нейсин — уже два дня трезвый — разложил микрогаубицей убедительный и, самое главное, точный огненный узор.

— Ружейный огонь с левого верхнего уровня, — неторопливо сообщил холодный голос Джандралигели. План предусматривал, чтобы он скрывался в листве деревьев и наблюдал за храмом. — Сейчас отвечу.

— Дерьмо! — вдруг закричал кто-то из женщин. Хорза услышал впереди себя выстрелы, хотя в той части храма, что была в поле его зрения, не наблюдалось никаких вспышек.

— Ха, ха! — прозвучал самодовольный голос Джандралигели. — Попал!

Хорза увидел над левым крылом храма облачко дыма. Сам он тем временем преодолел не меньше половины пути. Справа и слева от него кто-то с ружьями на плечах продирался через трубчатые стебли травы и кусты. Их постепенно облепил тёмно-зелёный мох, и Хорза подумал, что это может быть полезно для маскировки (разумеется, если это не какая-то ужасная, неизвестная до сих пор разумная разновидность мха-убийцы… Он тут же одёрнул себя при этой глупой мысли).

Вдруг в кустах рядом раздался громкий треск. Мимо, подобно встревоженным птицам, пронеслись клочья травы и ветки. Хорза бросился на землю. Земля под ним вздрогнула: он перевернулся на спину и увидел над собой лизавшее стебли пламя. Огонь полыхал прямо позади него.

— Хорза? — спросил голос Йелсон.

— О'кей, — ответил он, поднялся и, пригибаясь, бросился вперёд, сквозь траву, кусты и мелкие деревья.

— Мы сейчас выйдем, — сообщила Йелсон. Она была высоко в деревьях, вместе с Ламмом, Джандралигели и Нейсином. Следуя плану, все, кроме Нейсина и Джандралигели, полетели на антигравах к храму. Хотя оборудование скафандров и давало им добавочное пространство для манёвра, преимущество это было сомнительным. Конечно, в фигуру в воздухе попасть труднее, но зато она привлекала к себе больше внимания. Антиграв был и у Крайклина, но тот предпочитал, как он сказал, использовать его только в неожиданных и трудных случаях, а потому с остатком отряда всё ещё был на земле.

— Я у стены! — Хорзе показалось, что он узнал голос Одрейи. — Кажется, всё в порядке. Стена не представляет трудности, из-за мха она…

В шлеме Хорзы затрещало. Он не понял, что это было — что-то с коммуникатором или с Одрейи.

— …прикройте, пока я…

— …бессмысленно, если… — Голоса дребезжали в шлеме Хорзы. Он побрёл сквозь трубчатые стебли, на ходу стуча по шлему.

— …в задницу! — зазвенел динамик шлема и снова смолк. Хорза выругался, остановился, присел на землю и нашарил ручку управления коммуникатором сбоку шлема, пытаясь вернуть динамик к жизни. Очень мешали слишком большие перчатки. Динамик по-прежнему молчал. Он выругался, встал на ноги и начал продираться сквозь кусты и высокую траву к стене храма.

— …у них пулевые! — ворвался чей-то пронзительный голос. — Это… …товски просто! — Хорза не сумел опознать голос, потому что динамик тут же снова умер.

Хорза добрался до подножия стены. Она поднималась из кустарника под углом примерно в сорок градусов и была вся чокрыта мхом. Чуть в стороне двое атакующих уже почти вскарабкались до края стены на семиметровой высоте. Хорза увидел пролетевшую по воздуху и исчезнувшую за стеной фигуру и тоже полез вверх. Большой неудобный скафандр затруднял подъем, но он взобрался, не свалившись, и спрыгнул с ограждения на широкую дорожку. Следующий уровень окружала такая же поросшая мхом наклонная стена. Справа от Хорзы она поворачивала за приземистой башней; слева дорожка исчезала в чёрной стене, выдававшейся наружу под прямым углом. По плану Крайклина Хорза должен был двигаться в эту сторону. Там должна быть дверь. Хорза зарысил к чёрной стене.

Сбоку от него над краем наклонной стены возник шлем. Хорза хотел было на всякий случай пригнуться и спрятаться, но потом за шлемом появилась рука, и он узнал Гоу.

Хорза на бегу откинул назад смотровое стекло шлема, и в лицо ударил поток пахнущего джунглями марджоинского воздуха. Он услышал треск ружейного огня из храма и далёкое вум-м взорвавшегося снаряда микрогаубицы и подбежал к узкому входу в наклонной стене, наполовину скрытому полосами мха. Гоу встала на колени, держа ружьё наготове и направив его на разбитую в щепки тяжёлую деревянную дверь, блокирующую ведущий внутрь коридор. Хорза опустился на колени рядом с ней и показал на шлем.

— У меня отказал коммуникатор. Что происходит? Гоу тронула кнопку на запястье, и её динамик сказал:

— Пока всё о'кей. Никаких раненые. Они на башни. — Она показала вверх. — Они не влетать. Враги иметь для оборона только пулевой оружие, они отступать. — Она кивнула, не сводя глаз с проёма и тёмного коридора за ним, и Хорза кивнул в ответ. Гоу похлопала его по руке. — Я сказать Крайклин, ты идти внутрь, да?

— Да, скажи ему, что у меня не работает коммуникатор, ладно?

— Конечно. Ещё Заллин сердиться. Ты быть осторожно, о'кей?

— И ты будь поосторожней, — ответил Хорза, встал и, перешагнув через разбитую дверь и куски песчаника, разбросанные взрывом по мху, вошёл внутрь храма. Тёмный коридор разветвлялся по трём направлениям. Он опять повернулся к Гоу и показал на развилку. — Средний коридор, правильно?

Согнувшаяся фигура поднялась в свете утренних сумерек и кивнула.

— Да, конечно. Ты идти средний.

И Хорза пошёл. Коридор тоже порос мхом. Через каждые два метра на стенах тлели матовые электрические лампы, отбрасывая на пол мутные лужи света, казалось, впитываемые тёмным мхом. Было тепло, но Хорзу морозило в этом узком коридоре с мягкими стенами и ноздреватым полом. Он ещё раз проверил своё оружие. Кроме его собственного дыхания, не было слышно ни звука.

Он подошёл к Т-образному перекрёстку и свернул направо. Впереди показалась лестница, и Хорза побежал по ней вверх, но споткнулся, потому что ноги норовили вынырнуть из слишком больших сапог; он вытянул вперёд руку и пробороздил ладонью по ступени. Ладонь сорвала кусок мха, и в матово-жёлтом свете настенных ламп он увидел под ним что-то блестящее. Хорза снова восстановил равновесие, потряс ушибленной рукой и пошёл дальше. Почему строители храма сделали лестницу из чего-то вроде стекла?

Поднявшись по лестнице, он прошёл по короткому коридору, поднялся ещё по одной лестнице, неосвещённой и поворачивающей направо. Для своего названия, подумал Хорза, храм необычно тёмный. Лестница вывела его на маленький балкон.

Монах был в тёмном, под цвет мха, одеянии, и Хорза заметил его только тогда, когда тот повернулся к нему бледным, лицом, вскидывая оружие.

Хорза прыгнул в сторону, к стене слева, одновременно выстрелив от бедра. Оружие монаха дёрнулось вверх и прогремело очередью в потолок, а сам он рухнул на пол. Выстрелы гулко отдались в пустом пространстве за балконом. Хорза присел у стены, направив ствол на лежавшую в двух метрах он него фигуру, потом приподнялся, рассмотрел в утреннем полумраке, что стало с лицом монаха, и расслабился. Монах был мёртв. Хорза отошёл от стены и встал на колени у перил балкона. Внизу он увидел большой зал, скудно освещённый несколькими маленькими, свисавшими с потолка круглыми лампами. Балкон был в центре длинной стены зала на половине её высоты, и судя по тому, что увидел Хорза, в одном из концов зала возвышалась своего рода сцена или алтарь. Свет был довольно тусклым, но Хорзе показалось, будто по полу зала мелькали какие-то неясные фигуры. Люди из отряда? Он попытался припомнить, были ли на пути к балкону ещё какие-нибудь двери или коридоры. Ему тоже надо туда, вниз, в зал. Проклиная бесполезный коммуникатор, он решил рискнуть и окликнуть людей внизу.

Он наклонился вперёд, и под коленями захрустели осколки стекла, осыпавшиеся с потолка после очереди монаха. Едва он собрался открыть рот и крикнуть в зал, снизу донёсся звук — высокий голос, что-то сказавший на скрипучем и щёлкающем языке. Может, это Доролоу, подумал он. Но почему она говорит не на марайне, а на другом языке? Ему показалось, что послышался и второй голос, но в это мгновение разразилась короткая вспышка лазерного и пулевого огня с конца зала напротив алтаря. Хорза пригнулся, и когда всё стихло, сзади раздался какой-то щелчок.

Он резко повернулся, согнув палец на спусковом крючке, но там никого не было. По перилам прокатилась, покачиваясь, маленькая круглая штука размером с детский кулак и упала в метре от него в мох. Хорза пнул её и щучкой прыгнул через труп монаха.

Граната взорвалась в воздухе, прямо под балконом.

За мгновение до того, как эхо вернулось от алтаря, Хорза снова взвился вверх, перелетел через проход в задней части балкона, оттолкнулся на лету ладонью от мягкой стены и, повернув в воздухе за угол, приземлился на колени. Потом протянул руку и схватил оружие монаха, выдернул его из вялых ладоней трупа как раз в тот момент, когда балкон с каким-то стеклянным хрустом отделился от стены. Хорза отпрянул назад, в коридор. Балкон опрокинулся с матово поблёскивающим облаком обломков в пустое пространство зала и с ужасным грохотом рухнул на пол. Серая, размытая фигура мёртвого монаха в развевающемся одеянии запарусила вслед за ним.

Хорза успел заметить разбегавшиеся в темноте фигуры и открыл огонь из только что добытого оружия, потом обернулся и глянул вдоль коридора, в котором находился. Может, это путь вниз, в зал? Или опять наружу? Он осмотрел оружие монаха; оно выглядело лучше, чем его собственное. Старое ружьё он повесил на плечо. Пригнувшись, он кинулся от входа, откуда обозревал зал. Тускло освещённый коридор поворачивал направо. Отбежав, Хорза выпрямился, уже не опасаясь гранат, и тут в зале позади него что-то произошло.

Сначала он увидел отброшенную им вперёд тень, запорхавшую и затанцевавшую на стенах коридора, а потом какофония грохота и нервная череда взрывных волн едва его не оглушила и не сбила с ног. Хорза быстро закрыл стекло шлема, пригнулся и повернулся навстречу ослепительным вспышкам в зале. Даже через шлем, кажется, донеслись крики, смешанные с ружейным огнём и взрывами, и он бросился назад, туда, откуда только что ушёл, лёг и посмотрел в зал.

В то же мгновение, как ему стало ясно, что произошло, он быстро пригнул голову и оттолкнулся локтем назад. Больше всего ему хотелось убежать, но Хорза выставил за угол ружьё монаха и стрелял в направлении алтаря до тех пор, пока не кончились патроны, изо всех сил отворачивая от входа смотровое стекло своего шлема. Когда ружьё замолчало, он отшвырнул его и продолжал стрелять из своего, пока его не заклинило. Тогда Хорза отполз назад, поднялся и бросился вниз по коридору, прочь от отверстия в зал. Он не сомневался, что остальной отряд сделал то же самое; те, кто ещё мог.

То, что увидел Хорза, было невероятно в принципе, и хотя смотрел он ровно столько, чтобы на сетчатке успела возникнуть единственная, почти неподвижная картина, он понял, что произошло. На бегу он пытался объяснить себе, почему эти люди, чёрт возьми, построили антилазерный храм. А потом добежал до Т-образного перекрёстка и остановился.

Хорза ударил прикладом в угол стены, по слою мха. Металл пробил брешь, но подо мхом было что-то ещё, и в слабом свете ламп по обеим сторонам смотрового окна шлема он увидел, что именно.

— Боже мой… — прошептал он, ударил в другом месте и посмотрел снова. Ему вспомнился блеск, когда он пробороздил рукой по ступени лестницы, и хруст под коленями на балконе. Тогда он подумал, что подо мхом на лестнице стекло. Хорза привалился к стене, и его сотряс приступ дурноты. Никто не взял бы на себя труд сделать лазеропрочным весь храм — или хотя бы один большой зал. Это было бы ужасно дорого и совершенно не нужно на планете третьего уровня. Нет, хрустальными блоками была покрыта только внутренняя часть храма (он вспомнил обломки песчаника у входной двери). Этот материал и скрывался везде под слоем мха. Под лазерным лучом мох мгновенно испарялся, а лежащая под ним хрустальная поверхность отражала остаток лучей и все попадавшие в это место последующие выстрелы. Хорза ещё раз осмотрел обработанное прикладом место и заглянул в прозрачную глубину. Лампы его скафандра матово отразились от какой-то зеркальной границы внутри. Он оттолкнулся от стены и бросился вниз по коридору, мимо тяжёлых деревянных дверей, потом по нескольким винтовым ступеням к пятну света.

То, что он увидел недавно в зале, было хаосом, освещённым лазерными лучами. Единственный взгляд, совпавший с множеством лазерных вспышек, выжег в его глазах картину, которую он, кажется, продолжал видеть и сейчас. В одном конце зала, у алтаря, сгорбившиеся монахи с ружьями, стрелявшими с помощью химических взрывчатых веществ; испарившийся мох окутывал их тёмным дымом. А на другом конце, отбрасывая громадные тени на стену позади себя, стояли, лежали или пошатывались несколько членов отряда. Они стреляли из всего, что у них было, и попадали в противоположную стену. Они не знали, что целятся во внутреннюю поверхность хрустальных блоков, отражавшую лазерные лучи, и поражали самих себя. По меньшей мере двое уже были слепы, судя по тому, как они спотыкались, вытянув перед собой одну руку и стреляя с другой.

Хорза прекрасно знал, что его скафандр и прежде всего смотровое окно не в состоянии выдержать лазерный луч, независимо от того, какие бы длины волн ни использовались в оружии — видимый свет или рентгеновские лучи. Он мог только убрать голову, расстрелять все патроны и надеяться, что попал в кого-нибудь из монахов или охранников. Наверное, ему повезло, что в то короткое мгновение, пока он смотрел в зал, в него не попали. Теперь только бы выбраться отсюда. Он попытался крикнуть в микрофон шлема, но коммуникатор по-прежнему был мёртв. Голос гулко отозвался в скафандре, но в наушники не прошёл.

Хорза увидел перед собой неясную фигуру, размытый силуэт, согнувшийся у стены в пятне дневного света, и кинулся к входу. Фигура не двигалась.

Он прицелился. Удары прикладом о стену, видимо, расклинили затвор, и выстрелы опрокинули фигуру наземь. Хорза подошёл к ней.

Это был монах, его мёртвая рука сжимала пистолет. В падавшем из другого коридора свете можно было разглядеть белое лицо. Мох на стене позади монаха выгорел, и она сверкала чистым, неповреждённым хрусталём. Ряса монаха, пропитавшаяся ярко-красной кровью, кроме дыр от выстрелов Хорзы, несла на себе и лазерные ожоги. Хорза высунул голову за угол.

В ярком утреннем свете, обрамлённом косым входом, на мшистом полу лежала фигура в скафандре. Рука с ружьём была вытянута, и ствол смотрел вниз по коридору прямо на Хорзу. Тяжёлая дверь косо висела на одной петле. Гоу, решил Хорза, опять посмотрел на дверь и подумал, что какая-то она неправильная. Дверь и стены подле неё были в шрамах лазерных ожогов.

Он прошёл по коридору до лежащей фигуры и перевернул её, чтобы увидеть лицо. На секунду всё поплыло перед глазами. Здесь умерла не Гоу, а её подруга ки-Алсорофус. Её почерневшее искажённое лицо по-прежнему смотрело сухими глазами сквозь окно шлема. Хорза осмотрел дверь и коридор. Конечно: такая же ситуация, только другой коридор и другие люди…

В скафандре женщины были дыры, в некоторых местах до сантиметра глубиной. Запах горелой плоти проник в плохо подогнанный скафандр, и у Хорзы перехватило горло. Он встал, взял лазер ки-Алсорофус, выбрался через покосившуюся дверь на дорожку, пробежал вдоль неё, свернул за угол, пригнулся, когда граната микрогаубицы упала слишком близко к наклонной стене храма и выбросила вверх ливень сверкающих осколков хрусталя и красноватой крошки песчаника. Из леса ещё стреляли плазменные пушки, но летающих фигур нигде не было видно. Хорза высматривал их, когда вдруг заметил в углу стены сбоку от себя скафандр. Он осторожно приблизился, узнал костюм Гоу и остановился примерно в трёх метрах от неё. Она внимательно оглядела его и медленно подняла смотровое стекло шлема. Серое лицо и чёрные, глубокие, как колодцы, глаза были направлены на лазерное ружьё в его руках. Выражение её лица пробудило в нём желание проверить, включено ли его оружие. Он опустил взгляд на ружьё в своих руках, потом опять перевёл его на женщину, все ещё не сводившую в него глаз.

— Я… — начал объяснять он.

— Она мёртвый, да? — спросила женщина почти беззвучно. Будто вздохнула. Хорза втянул воздух и хотел заговорить снова, но Гоу так же монотонно продолжала: — Я думать, я услышать её.

Вдруг её рука взлетела вверх, и оружие, которое она сжимала, сверкнуло голубыми и розовыми отблесками утреннего неба. Хорза понял, что она делает, и прыгнул, вытянув вперёд руки, хотя знал, что слишком далеко от неё и ничего сделать уже не успеет.

— Нет! — успел он ещё крикнуть, но рот женщины уже сомкнулся вокруг конца ствола, а мгновение спустя — Хорза инстинктивно пригнулся и закрыл глаза — из задней части шлема Гоу ударил сноп невидимого света и выбросил на замшелую стену красное облако.

Хорза присел на корточки, сжал ладонями ствол ружья и слепо направил глаза на далёкие джунгли. Какое свинство! — сказал он сам себе. Какое проклятое, глупое, бессовестное свинство! Он думал не о том, что сделала с собой Гоу, но он посмотрел на красное пятно на наклонной стене и лежавший на земле скафандр Гоу и ещё раз беззвучно повторил это.

Хорза уже собирался спуститься по внешней стене храма, когда заметил над собой движение. Он обернулся и увидел приземлявшуюся на дорожку Йелсон. Она бросила взгляд на тело Гоу, потом они обменялись тем, что знали о ситуации — что она слышала через динамик своего шлема и что Хорза увидел в зале, — и решили оставаться на месте, пока не появится кто-нибудь ещё, пока есть какая-то надежда. По словам Йелсон, после схватки в зале определённо были мертвы только Рава Гэмдол и Тзбалик Одрейи, но там были ещё трое братсилакинов, и с тех пор никто о них ничего не слышал, по крайней мере по общему каналу связи. Крики тоже большей частью смолкли.

Крайклин был жив и здоров, но он потерял ориентировку, и Доролоу тоже; она сидела и плакала. Видимо, ослепла. Ленипобра, вопреки всем советам и приказам Крайклина, вошёл в храм через дверь в крыше и направлялся вниз; он собирался с маленьким пулевым пистолетом попытаться спасти тех, кого ещё можно было спасти.

Йелсон и Хорза сели спина к спине на дорожке. Она держала Оборотня в курсе последних событий в храме. Ламм пролетел над ними к джунглям, где отнял у протестующего Вабслина одну из плазменных пушек. Он как раз приземлился неподалёку от них, когда Ленипобра гордо сообщил, что нашёл Доролоу, а Крайклин передал, что видит дневной свет. Но все ещё не было ни звука от братсилакинов. Из-за угла дорожки появился Крайклин, а следом и Ленипобра. Он прижал Доролоу к скафандру и в несколько больших замедленных прыжков спустился со стены, так как антиграв был не в силах поднять его вместе с женщиной.

Они отправились в обратный путь, к парому. Джандралигели заметил движение на дороге за храмом, и они вместе с Вабслином открыли огонь с двух сторон из джунглей. Ламм хотел было пальнуть по храму из плазменной пушки и испарить несколько монахов, но Крайклин приказал отходить. Ламм сбросил им вниз плазменную пушку и запарусил в направлении парома, чертыхаясь в полный голос по общему каналу, по которому Йелсон все ещё пыталась вызвать братсилакинов.

Джандралигели прикрывал их. Под пролетающими с шипением стержневидными сгустками плазмы они продирались через высокую траву и кусты. Время от времени приходилось пригибаться, когда мелкокалиберные пули начинали рвать в клочья траву вокруг них.

Они лежали в ангаре «Вихря чистого воздуха» рядом с тёплым паромом, который с потрескиванием остывал после быстрого подъёма сквозь атмосферу.

Ни у кого не было желания говорить. Они просто сидели или лежали на палубе, некоторые привалились спиной к парому. Больше всего были измучены те, кто побывал внутри храма; но и те, кто соприкоснулся с этим хаосом лишь через коммуникатор скафандра, тоже находились в состоянии лёгкого шока. Шлемы и оружие были разбросаны вокруг.

— Храм Света, — сказал наконец Джандралигели и полуусмехнулся, полуфыркнул.

— Храм проклятого света, — согласился Ламм.

— Мипп, — сказал Крайклин усталым голосом в свой шлем, — есть какие-нибудь сигналы от братсилакинов?

Мипп, все ещё находившийся на маленьком мостике «ВЧВ», ответил, что никаких.

— Сровнять это место с землёй, — сказал Ламм. — Сбросить на храм атомную бомбу.

Никто не ответил. Йелсон медленно встала, не поднимая головы, вышла из ангара и направилась по лестнице на верхнюю палубу, держа под мышкой шлем, а другой рукой волоча за собой ружьё.

— К сожалению, мы потеряли радар. — Вабслин закрыл инспекционный люк и выкатился из-под носа парома. — Та первая очередь…

— По крайней мере никто не ранен, — сказал Нейсин и посмотрел на Доролоу. — Как твои глаза? Лучше? — Женщина кивнула, но глаз не открыла. Нейсин тоже кивнул. — Хуже, когда раненые. Нам ещё повезло. — Он схватил мешочек на груди скафандра, вытащил из него маленький металлический сосуд, пососал через гибкий ниппель сверху, сморщился и тряхнул головой. — Да, повезло. И с остальными всё произошло очень быстро. — Он покивал сам себе, ни на кого не глядя и не обращая внимания, слушает ли его кто-нибудь. — Все, кого мы потеряли, разделили судьбу… я имею в виду, они шли парами… или по трое… вы понимаете? — Он сделал ещё глоток и опять тряхнул головой. Доролоу, сидевшая рядом с ним, протянула руку. Нейсин удивлённо посмотрел на неё и протянул маленький сосуд. Она сделала глоток и вернула. Нейсин оглядел всех по очереди, но больше никто не попросил.

Хорза сидел и молчал, глядя на холодные огни ангара и пытаясь отогнать видение той сцены, свидетелем которой он стал в зале тёмного храма.

«Вихрь чистого воздуха» покинул орбиту на атомном двигателе и направился к внешнему краю гравитационной шахты Марджоина, где могли стартовать его двигатели-деформаторы. Они так и не дождались сигналов от братсилакинов и не сбросили бомб на Храм Света. Они взяли курс на Вавач-орбиталь. Из радиосообщений, перехваченных с планеты, стало понятно, что происходило на ней и что заставило монахов и жрецов храма так хорошо вооружиться. На Марджоине два государства вели друг с другом войну, а храм находился вблизи границы между ними, постоянно в ожидании нападения. Одно из государств было неопределённо социалистической ориентации, а другое религиозной, и жрецы в Храме Света представляли собой церковь этой воинствующей веры. Война отчасти была вызвана большим галактическим конфликтом вокруг и представляла собой его уменьшенное и неточное отражение. И отражение это, подумал Хорза, убивало членов отряда не хуже отражённых лазерных молний.

Хорза не знал, сможет ли он заснуть этой ночью. Несколько часов он пролежал без сна, слушая тихие кошмары Вабслина; потом в дверь кабины деловито постучали, вошла Йелсон и села на его кровать. Она положила голову на плечо Хорзы, и они обнялись. Потом она взяла его за руку и повела вниз по коридору, прочь от столовой — свет и далёкая музыка из неё выдавали, что никогда не спавший Крайклин отключался наркотическим флаконом и голомузыкой, — вниз, в кабину, совсем недавно принадлежавшую Гоу и ки-Алсорофус.

И в темноте кабины, на маленькой кровати с чужими запахами и незнакомыми тканями они совершили тот самый древний акт. В их случае он был — и они оба знали об этом — почти стопроцентно бесплодным смешением видов и культур, разделённых тысячами светолет.

А потом они уснули.

СОСТОЯНИЕ ИГРЫ: ОДИН

Фел'Нгистра смотрела, как по равнине, удалённой от неё на десять километров по горизонтали и на один по вертикали, тянулись тени облаков, а потом со вздохом перевела взгляд на горы со снежными шапками по другую сторону лугов. До горной цепи было добрых тридцать километров, но её вершины резко и чётко вонзали свои гребни в разреженный воздух. И даже на таком расстоянии блеск ослепительно белых склонов раздражал глаза.

Фел отвернулась и на негнущихся ногах, что как-то не соответствовало её молодости, пошла по каменным плитам террасы перед хижиной. Беседка над ней была увита яркими красными и белыми цветами и отбрасывала на террасу правильный узор теней. Фел шла сквозь свет и тени, и при каждом шаге, ведущем из тени на свет, матовое мерцание её волос превращалось в ярко-золотистый блеск.

За хижиной, на заднем конце террасы показалось отлитое из пушечного металла тело робота; его звали Джезом. Фел посмотрела на него и улыбнулась. Из стены, отделявшей террасу от улицы, выступала каменная скамейка. На неё она и села. Хижина стояла на большой высоте, но день был жарким и безветренным; Фел вытерла слегка вспотевший лоб. Старый робот поплыл, паря над террасой, к ней, и по его телу в постоянном ритме заскользили косые солнечные лучи. Джез опустился на камни рядом со скамейкой, и его широкая плоская голова оказалась примерно на одной высоте с макушкой девочки.

— Разве не прекрасный день, а, Джез? — Фел снова направила взгляд на далёкие горы.

— О да, — ответил Джез. У робота был необычно низкий и благозвучный голос, и он умело им пользовался. Уже тысячу или больше лет роботы Культуры снабжались полями ауры, менявшими окраску в соответствии с настроением; это был их эквивалент выражению лица и языку тела. Но старого Джеза изготовили задолго до того, как додумались до таких полей, он отказался от них и впоследствии, предпочитая пользоваться голосом, когда хотел выразить свои чувства, а в остальных случаях оставался непроницаемым.

— Проклятие! — Фел разглядывала снег на вершинах. — Как я хотела бы полазать по горам! — Она прищёлкнула языком и посмотрела на вытянутую вперёд правую ногу. Восемь дней назад она сломала её при подъёме на гору на другой стороне равнины. Теперь нога была в шине и обмотана тонким переплетением бинтов, скрытых под модно узкими брюками.

Джез мог бы использовать это как повод ещё раз прочесть нотацию о нецелесообразности подъёма в горы в одиночку, без подвесного щита или робота поблизости, подумала Фел, или по меньшей мере не ходить одной. Но Джез промолчал. Фел посмотрела на него. Её загорелое лицо заблестело на солнце.

— У тебя есть что-то для меня, Джез? Работа?

— К сожалению, да.

Фел поудобнее уселась на скамейке и скрестила руки. Джез выпустил из своей оболочки короткое силовое поле, чтобы поддержать её беспомощно вытянутую ногу, хотя прекрасно знал, что поля шины было вполне достаточно.

— Ну, выкладывай! — сказала Фел.

— Может, ты помнишь фрагмент обзора новостей восемнадцать дней назад. Один наш корабль, собранный кораблём-фабрикой в космическом секторе по эту сторону Сумрачного Пролива. Кораблю-фабрике пришлось разрушить себя, тому же примеру потом последовал и созданный им корабль.

— Припоминаю. — Фел вообще мало что забывала и уж никогда и ничего из ежедневных обзоров. — Он был собран из не подходящих друг к другу деталей. Таким образом корабль-фабрика пытался доставить в безопасное место мозг, предназначенный для одного из системных кораблей.

— Вот с ним у нас и проблема. — Голос Джеза прозвучал немного устало.

Фел улыбнулась.

Культура, в этом можно было не сомневаться, и в войне, в которую сейчас ввязалась, полагалась на свои машины — как в стратегии, так и в тактике. Действительно, можно было утверждать, будто Культура — это её машины, и эти машины являлись куда более характерным элементом, чем какой-либо человек или группа людей внутри самого общества. Электронные мозги, которые теперь производились кораблями-фабриками Культуры, находящимися в безопасности орбиталями и большими системными кораблями, относились к самым хитроумным скоплениям материи в Галактике. Они были настолько умными, что ни один человек не в состоянии понять, как разумны они были (и машины, со своей стороны, были неспособны растолковать столь ограниченной форме жизни).

На этих ментальных гигантов, а также на более будничные, но всё же обладающие сознанием машины и умные, но в конце концов механистические, предсказуемые в своих действиях компьютеры, вплоть до мельчайших схем в летательных микроаппаратах, имеющих разума не больше мухи — именно на них, а не на человеческий мозг Культура сделала свою ставку, и ещё задолго до того, как можно было предвидеть идиранскую войну. Дело в том, что Культура считала себя обществом, осознающим свою рациональность. Машины скорее способны достичь этого желанного состояния и, достигнув, использовать его. Такого обоснования Культуре было вполне достаточно.

Кроме того, людям в Культуре дана свобода заниматься вещами, действительно важными для жизни, такими, например, как спорт, игры, романтика, изучение мёртвых языков, варварских обществ и самых невероятных проблем, а также покорение высоких гор без помощи подвесного щита.

Пристрастное изложение этой ситуации могло бы сформировать представление, что электронные мозги Культуры могли бы отреагировать с чисто машинным возмущением и короткими замыканиями, обнаружив, что некоторые люди были невероятным образом способны достичь рекорда этих мозгов в анализе данного множества фактов, а иногда даже побить его. Но этого не происходило. Машины очаровывало, что такое маленькое и хаотичное собрание ментальных способностей было способно с помощью какого-то искусственного невротического вмешательства найти такой ответ на проблему, который ничем не хуже их собственного. Этому должно быть, конечно, объяснение. Возможно, оно связано с труднопостижимой даже для божественных способностей мозгов структурой причинно-следственных связей, но большей частью, видимо, с простым законом больших чисел.

В Культуре жило более восемнадцати миллиардов личностей, и практически каждая из них хорошо питалась, получала широкое образование и была духовно деятельной, но лишь тридцать — сорок из них обладали необычной способностью предсказывать и анализировать на уровне хорошо информированных электронных мозгов (которых были уже сотни тысяч). Конечно, не исключено, что всё дело в простом везении. Если подбрасывать в воздух восемнадцать миллиардов монет, то какая-то часть из них постоянно будет падать только одной стороной.

Фел'Нгистра была советницей, одной из этих тридцати, может, сорока персон, которые могли интуитивно понимать, что произошло, объяснять, почему то, что случилось, случилось именно так, — и почти никогда не ошибались. Фел постоянно предлагали проблемы и задачи; она умела решать их одновременно и высоко ценилась. Но она настояла на том, чтобы её оставляли в покое, когда она лазала по горам, и отказывалась от охраны. Фел имела обыкновение брать с собой лишь карманный терминал для записей, но тогда обрывалась всякая реально-временная связь с мозговой сетью её родного мира.

Вот из-за этого каприза она сутки пролежала в снегу с раздроблённой ногой, пока её не нашла поисковая группа.

Робот Джез сейчас сообщал ей подробности бегства, перехвата и разрушения безымянного корабля, но Фел отвернула голову и слушала вполуха, а её взор и мысли были на далёких снежных склонах, куда, как она надеялась, можно будет подняться через несколько дней, как только надёжно срастутся эти дурацкие кости.

Горы были прекрасны. Есть и другие горы на лежащей выше по склону стороне террасы, достигающие самого ясного голубого неба, но они казались совсем ручными по сравнению с острыми крутыми вершинами по ту сторону равнины. Фел знала, что именно поэтому её и поселили здесь. Они надеялись, что она скорее полезет на эти близкие горы, чем станет утруждать себя перелётом на флайере через равнину. Глупая идея. Ей вынуждены были разрешить видеть горы, а если она могла их видеть, она просто должна была на них взбираться. Идиоты.

На планете, подумала она, их никогда не разглядишь так хорошо. Здесь видны даже нижние отроги, потому что горы вздымаются прямо из равнины.

Хижина, терраса, горы и равнина находились на орбитали. Этот мир построили люди или по крайней мере машины, которые построили машины, которые… Так можно было бы продолжать очень долго. Плита орбитали выглядела идеально плоской; в действительности она была слегка вогнута по вертикали, но так как внутренний диаметр готовой орбитали — когда были соединены все отдельные плиты и убраны последние перегородки — составлял более трёх миллионов километров, то кривизна её поверхности была намного меньше, чем на выпуклой поверхности любой из заселённых планет. Поэтому Фел и могла с высокой точки видеть далёкие горы до самых подножий.

Фел подумала, что, должно быть, очень странно жить на планете, где кривизна ограничивала обзор настолько, что из-за морского горизонта сначала появляется верхняя часть корабля, а лишь потом понемногу всё остальное.

Вдруг она осознала, что к мысли о планете её привело что-то из только что сказанного Джезом. Она повернулась, серьёзно посмотрела на тёмно-серую машину и мысленно покопалась в кратковременной памяти, чтобы вызвать точные воспоминания.

— Этот мозг проник в гиперпространстве под поверхность планеты? — спросила она. — А потом свернул там пространство?

— Во всяком случае, он заявил, что собирается попробовать это, когда послал закодированное сообщение в свои схемы саморазрушения. Если бы ему это не удалось, по меньшей мере полпроцента его массы прореагировало бы с массой планеты подобно антиматерии.

— Понимаю. — Фел почесала пальцем щеку. — Я думала, такое считается невозможным? — В её голосе слышался вопрос. Она посмотрела на Джеза.

— Что? — переспросил он.

Её лицо омрачилось, потому что её не поняли мгновенно. Она нетерпеливо взмахнула ладонью.

— То, что он сделал. Уйти в гиперпространство под чем-то таким большим, а потом свернуть пространство. Меня учили, что даже мы не умеем делать ничего подобного.

— Мозг тоже учили этому, но он усомнился. Всеобщий Военный Совет решил, что нам нужно попытаться повторить этот приём с таким же мозгом и какой-нибудь ненужной планетой.

— И что произошло? — Фел усмехнулась при мысли о «ненужной» планете.

— Ни один мозг не захотел даже обсуждать такой проект: будто бы слишком опасно. Даже специалисты в Военном Совете содрогаются.

Фел засмеялась и подняла взгляд вверх, на увивающие беседку красные и белые цветы. Джез, безнадёжный романтик в самых глубинах своего «я», считал, что её смех подобен журчанию горного ручья, и записывал его для себя в любом виде — от простого фырканья до грубого отвратительного хохота. Джез понимал, что машине, разумна она или нет, невозможно умереть от стыда, но ему было точно так же ясно, что сам он непременно умрёт, если Фел когда-нибудь об этом узнает.

— Как на самом деле выглядит эта штука? — серьёзно спросила Фел, перестав смеяться. — Я думаю, их никогда не видят в настоящем облике, они вечно в чем-нибудь скрыты — в корабле или ещё где-то. И как… чем он пользовался, чтобы свернуть пространство?

— Внешне, — ответил Джез в своей обычной спокойной и размеренной манере, — это эллипсоид. С включёнными полями он похож на очень маленький корабль. Его длина около десяти, а диаметр около двух с половиной метров. Внутри него миллионы компонентов, но самые важные — мыслительные и запоминающие ячейки собственно мозга. Именно они делают его очень тяжёлым — почти пятнадцать тысяч тонн, — потому что их плотность чрезвычайно высока. Конечно, он снабжён собственным двигателем и множеством генераторов полей, каждый из них тоже может стать аварийным двигателем и сконструирован с учётом такой возможности. Только внешняя оболочка постоянно находится в реальном пространстве. Всё остальное — во всяком случае, мыслительные ячейки — всегда в гиперпространстве.

Мы должны признать тот факт, что мозг выполнил то, о чём сообщил. Для этого у него был только один возможный путь, так как он не имел двигателя-деформатора или переместителя.

Джез замолчал. Фел наклонилась вперёд, уперев локти в колени и сжав ладонями подбородок. Он увидел, как она переместила назад вес и поморщилась, и решив, что ей неудобно на жёсткой каменной скамье, приказал одному из роботов в хижине принести несколько подушек.

— Хотя у мозга есть внутренний деформирующий узел, но он предназначен для того, чтобы путём расширения микроскопических ячеек памяти создавать больше места в тех информационных отделах, которые он желает погасить. Они имеют форму элементарных частиц-спиралей третьей степени. Нормальный предел объёма такого деформирующего узла меньше кубического миллиметра. Мозг как-то его перестроил, чтобы он охватил все его тело и заставил появиться внутри поверхности планеты. По логике вещей, он искал большое свободное пространство, и туннели Командной Системы предложили себя. Мозг сказал, что собирается их обследовать.

— Верно. — Фел кивнула. — Хорошо. Ну а эти… ох… Возле неё появился маленький робот с двумя большими подушками.

— Хм, спасибо. — Фел подтянулась на одной руке и подсунула одну подушку вниз, а другую под спину. Маленький робот уплыл обратно в хижину. Фел уселась поудобнее. — Это ты попросил принести подушки, Джез?

— Нет, — солгал Джез, втайне радуясь. — Что ты хотела спросить?

— Эти туннели. — Теперь Фел наклонилась вперёд с большим удобством. — Командная Система. Что это такое?

— Если говорить кратко, она состоит из извивающихся, попарно проложенных туннелей диаметром двадцать два метра на глубине пяти километров от поверхности. Они тянутся на многие сотни километров. В военное время по ним должны были двигаться поезда — передвижной командный пункт одного из государств на этой планете. Тогда она находилась на третьем уровне, в фазе среднего интеллекта. В то время самым высокотехнологичным оружием были ядерные заряды радиоуправляемых транспланетарных ракет. Командная Система должна была…

— Да. — Фел быстро взмахнула ладонью. — Командная Система должна была быть мобильной, чтобы её не разбомбили. Верно?

— Да.

— А какое-нибудь защитное покрытие в них было?

— Гранит.

— Батолитический?

— Секунду. — Джез к кому-то обратился. — Да. Верно. Батолит.

— Батолит? — Фел вскинула брови. — И больше ничего?

— Больше ничего.

— Это что, мир с малой силой тяжести? Или с толстой корой?

— И то, и другое.

— Ага. Значит, мозг прячется внутри этой… — Её взгляд заскользил вдоль террасы, ничего по-настоящему не замечая. Но своим внутренним взором она просматривала километры тёмного туннеля (и думала, что над ним должны вздыматься несколько прекрасных и внушительных гор: весь этот гранит, низкие значения «g», самая подходящая для скалолазания местность). Она опять повернулась к машине. — Это ведь Планета Мёртвых. Что с ней случилось? Туземцы в конце концов сами себя извели?

— Не ядерными бомбами, биологическим оружием. До последнего гуманоида. Одиннадцать тысяч лет назад.

— Хм-м. — Теперь Фел стало ясно, почему Дра'Азон сделал Мир Шара одной из Планет Мёртвых. Если ты являешься супервидом, давно оторвавшимся от материальной жизни в Галактике, и если ты придерживаешься точки зрения, что следует закрыть и законсервировать те или иные планеты в качестве монумента смерти и бренности, то Мир Шара своей короткой и грязной историей заслуживал место в самом верху списка таких планет.

Тут ей что-то пришло в голову.

— Как получилось, что за всё это время туннель не разрушился? Ведь давление на пятикилометровой глубине…

— Этого мы не знаем, — вздохнул Джез. — Дра'Азон не слишком щедр на информацию. Возможно, инженеры Системы разработали такую технику, которая может противостоять давлению столь долгое время. Допустим, это невероятно, но они действительно были гениальными.

— Жаль, что они не использовали хоть крупицу своей гениальности, чтобы остаться в живых, вместо того чтобы как можно эффективнее провести массовое уничтожение. — Фел коротко фыркнула.

Джез обрадовался словам девочки (если не фырканью), но одновременно почувствовал в них смесь презрения и самоуважения, от которых с таким трудом удерживали себя люди Культуры, обнаруживая ошибки менее развитых обществ. При этом древние цивилизации, из которых возникла сама Культура, совершали ошибок не меньше. В принципе, они были правы: опыт и здравый смысл учат, что самый надёжный метод избежать самоуничтожения — не вооружаться средствами для этого.

— Значит, мозг прячется в туннелях. — Фел постучала пяткой сломанной ноги по серым камням и опустила взгляд. — А снаружи Дра'Азон. Где граница Тихого Барьера?

— Обычно на половине расстояния до ближайшей звезды: в настоящее мгновение в ловушке Мира Шара триста десять стандартных дней.

— И?.. — Она протянула Джезу руку, подняла голову и вскинула брови. Нежнейший бриз заиграл цветами в беседке, и на щеках Фел затанцевали тени. — В чём проблема?

— Ну, — сказал Джез, — причина, почему мозг вообще был пропущен внутрь, в том, что он…

— …был в отчаянии. Правильно. Дальше.

Джез, который никогда не сердился, если она его перебивала, ещё с тех пор, как она первый раз принесла ему горные цветы, продолжал:

— На Мире Шара, как почти на всех Планетах Мёртвых, есть маленькая база. Она, как обычно, заселена маленьким, номинально нейтральным, нединамичным обществом галактической зрелости…

— Оборотни, — очень медленно сказала Фел, будто ей только что пришло решение вопроса, беспокоившего несколько часов, хотя на него было совсем просто ответить. Она посмотрела сквозь перевитые цветами балки на голубое небо, по которому медленно тянулись белые облака, потом снова перевела взгляд на машину. — Ведь я права, да? Этот Оборотень, что… и Бальведа, агент «ОО»… и место, где, чтобы действовать, надо быть стариком. Люди на Мире Шара — Оборотни, а этот мужчина… — Она замолчала и наморщила лоб. — Но я думала, он погиб.

— Теперь мы уже не уверены в этом. Судя по последнему донесению контактного корабля «Нервная энергия», ему будто бы удалось уйти.

— Что с контактным кораблём?

— Не знаем. Связь прервалась, когда он, вместо того чтобы уничтожить идиранский корабль, попытался его захватить. Вероятно, оба взорвались.

— Захватить идиранский корабль? — раздражённо спросила Фел. — Ещё один мозг-хвастун. Но все дело именно в нём, правильно? Идиране могут внедрить этого человека… как его имя? Оно известно?

— Бора Хорза Гобучул.

— А у нас нет ни одного Оборотня.

— Есть одна женщина, но она выполняла важное задание на другом конце Галактики, которое не имеет отношения к этой войне. Понадобится полгода, чтобы доставить её сюда. Кроме того, она никогда не была на Мире Шара. Самое щекотливое в этой проблеме то, что Бора Хорза Гобучул там бывал.

— Хо-хо! — сказала Фел.

— У нас есть непроверенная информация, что идиранский флот, перехвативший убегающий корабль, попытался небольшим отрядом последовать за мозгом на Мир Шара. Стало быть, ответственный Дра'Азон может быть настороже. Может быть, он пропустит Бору Хорзу Гобучула, потому что тот раньше служил при штабе управляющего на планете, но даже в этом нет полной уверенности. И уж весьма и весьма сомнительно, что он пропустит кого-либо другого.

— Но ведь этот бедняга может быть мёртв.

— У Оборотней вовсе не такая репутация, что их легко убить, а потому рассчитывать на это неумно.

— Тебя беспокоит, что он сможет добраться до этого ценного мозга и выдать его идиранам?

— Такое может случиться.

— А если предположить, что это случилось, а, Джез? — Она прищурилась, подалась вперёд и пристально посмотрела на машину. — Что тогда? В чём разница? Что произойдёт, если идиране завладеют этим богатым идеями мозгом-ребёнком?

— Мы все равно выиграем войну, — задумчиво сказал Джез, — но она может затянуться на целую руку месяцев.

— Это сколько?

— Примерно от трёх до семи, я полагаю. Зависит от того, чью руку использовать.

Фел улыбнулась.

— И проблема в том, что мозг не может себя разрушить, не сделав Планету Мёртвых ещё более мёртвой. Это превратило бы её в пояс астероидов.

— Вот именно.

— Поэтому, возможно, было бы лучше, если бы этот чертёнок даже не пытался спастись из корабля, а погиб бы вместе с ним.

— Инстинкт самосохранения.

Джез подождал, пока Фел не кивнула, и продолжал:

— Он запрограммирован у большинства живых. — Робот устроил себе небольшое шоу, покачав сломанной ногой девочки в захвате своего силового поля. — Хотя, конечно, всегда бывают исключения…

— Да. — Фел изобразила улыбку, надеясь, что она получилась снисходительной: — Очень смешно, Джез.

— Значит, ты видишь проблему?

— Вижу, — подтвердила Фел. — Конечно, мы могли бы добиться доступа силой, при необходимости даже разнести планету и сказать: «К чёрту Дра'Азон».

Она улыбнулась.

— Да, — согласился Джез, — и рискнуть исходом войны, направив против себя силу, неизвестные свойства которой столь же туманны, сколь и громадны. Можно сдаться и идиранам, но мне кажется, этого мы желаем ничуть не больше.

— Ну, пока мы только взвешиваем все возможности. — Фел засмеялась.

— Да, конечно.

— Хорошо, Джез, если это все… дай мне немного подумать. — Фел'Нгистра выпрямилась, потянулась и зевнула. — Звучит очень интересно. — Она тряхнула головой. — Но все в Божьих руках. Позаботься об информации, которую сочтёшь важной. Сначала я хочу сосредоточиться на этом отрезке войны. Разыщи всё, что у нас есть о Сумрачном Проливе… во всяком случае, сколько смогу переварить. Ладно?

— Хорошо, — ответил Джез.

— Хм-м. — Фел неопределённо кивнула, глядя в пустоту. — Да… и все об этой области… я имею в виду в космическом объёме… в общем…

Она описала рукой круг, который в её представлении должен был охватывать многие миллионы кубических светолет.

— Отлично. — Джез медленно исчез из поля зрения девочки, проплыв над цветами, через полосы света и тени на террасе к хижине.

Девочка осталась одна; она покачивалась взад и вперёд, упёршись локтями в колени и что-то тихо напевая в ладони.

Вот такие мы, думала она. Мы убиваем бессмертных и останавливаемся только затем, чтобы помериться силами с тем, кого большинство людей назвало бы Богом. И я здесь, в восьмидесяти, если не ошибаюсь, тысячах светолет, тоже одна из них и должна придумать выход из этой смешной ситуации. Шутка… Проклятие, я ведь так хотела, чтобы мне разрешили работать полевым советником, там, где что-то происходит. А вместо этого сижу здесь, в безопасности и в такой дали, что понадобилось бы два года, чтобы туда добраться. Ну что тут поделаешь?

Она села боком, чтобы можно было положить сломанную ногу на скамейку. Потом повернулась лицом к сверкающим по ту сторону равнины горам, положила локти на каменную стенку и уронила на них голову. Глаза её вобрали в себя пейзаж.

Неужели они сдержали слово и не следили за ней в горах? Она скорее поверила бы, что они держали где-нибудь поблизости маленького робота, микрофлайер или что-нибудь ещё — только на тот случай, если что-нибудь случится. А после несчастного случая, когда она сорвалась, оставили лежать, испуганную, замерзающую, страдающую от боли, только чтобы убедить в отсутствии наблюдения за ней и посмотреть за её реакцией, пока не возникло прямой опасности для жизни. В конце концов, она прекрасно знала, как функционируют их мозги. И на их месте тоже задумалась бы, можно ли так себя вести.

Может быть, мне надо просто уложить свои вещи и уехать. Сказать им, пусть сами разбираются со своей войной. Проблема лишь в том… что я люблю все это…

Она посмотрела на свои ладони, золотисто-коричневые в солнечном свете, потом сжала и разжала пальцы, разглядывая их. От трёх… до семи… Мысленно представила идиранскую руку. В зависимости от того…

Она опять посмотрела через испятнанную тенями равнину на далёкие горы и вздохнула.

ЧАСТЬ V

МЕГАКОРАБЛЬ

Вавач лежал в пространстве подобно браслету Бога. Кольцо диаметром четырнадцать миллионов километров сверкало и искрилось голубизной и золотом на фоне угольно-чёрной бездны космоса. Пока «Вихрь чистого воздуха» подлетал в гиперпространстве к орбитали, большая часть отряда наблюдала за её приближением на главном экране в столовой. Большую часть поверхности сверхплотного базового материала, из которого состоял этот артефакт, покрывало аквамариново-голубое море. Оно было закрыто белыми облаками, собранными в громадные штормовые системы и большие скопления, некоторые из которых перекрывали всю тридцатитысячекилометровую ширину медленно вращающейся орбитали.

Но только на одном краешке этой извивающейся ленты воды, совсем рядом с наклонной краевой стеной из чистого хрусталя, была видна земля. Хотя с такого расстояния полоска суши выглядела лишь тонкой коричневой ниточкой, лежавшей у края большого раскатанного рулона живой голубизны, ширина этой нити составляла около двух тысяч километров. Суша на Ваваче дефицитом не была.

Но самым привлекательным на этой орбитали с давних пор были мегакорабли.

— Ты ни во что не веришь? — допытывалась у Хорзы Доролоу.

— Верю, — ответил он, не отводя взгляда от настенного экрана над краем главного стола.

— Тогда твоя вера умрёт вместе с тобой. Как печально. — Доролоу перевела взгляд с Хорзы на экран. Оборотень игнорировал её замечание.

Разговор начался с того, что поражённая красотой большой орбитали Доролоу убеждённо заявила, что даже если этот артефакт является творением низших созданий, подобных людям, он всё равно представляет триумфальное свидетельство могущества Бога, так как именно Бог создал и людей, и все другие одушевлённые создания. Хорза начал возражать; его очень рассердило, что в качестве аргумента в пользу своей иррациональной веры женщина использовала такое очевидное доказательство могущества интеллекта и сурового труда.

Йелсон, сидевшая рядом с Хорзой и деловито почесывавшая свои ступни о ноги Оборотня, упёрлась локтями в пластиковый стол между тарелками и чашками.

— И через четыре дня они собираются её взорвать! Какая дьявольская расточительность!

Ей не удалось узнать, достаточно ли этого замечания, чтобы сменить тему; динамик в столовой громко затрещал, а потом с мостика отчётливо донёсся голос Крайклина: — Думаю, вам захочется взглянуть на это.

Изображение далёкой орбитали исчезло, и по пустому экрану мерцающими буквами побежало сообщение:

СИГНАЛ/ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ/СИГНАЛ/ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ/СИГНАЛ/

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ/ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:

ВНИМАНИЕ ВСЕМ ТРАНСПОРТНЫМ СРЕДСТВАМ! ВАВАЧ-ОРБИТАЛЬ И ЕЁ ЦЕНТР СО ВСЕМИ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫМИ СИСТЕМАМИ БУДУТ РАЗРУШЕНЫ, ПОВТОРЯЮ, РАЗРУШЕНЫ ТОЧНО В А/4872.0001 МАРАЙНСКОГО ВРЕМЕНИ (СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ ВРЕМЯ ЦЕНТРА ГАЛАКТИКИ 000432909.401; СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ ВРЕМЯ ТРЕТЬЕЙ ВЕТВИ 09.256 8; СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ ИДИРАНСКОЕ ВРЕМЯ ОТНОСИТЕЛЬНО КВУРИБАЛТЫ 359.0021; СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ ВРЕМЯ ВАВАЧА 7-й СЕГМЕНТ 4010.5). РАЗРУШЕНИЕ БУДЕТ ПРОИЗВЕДЕНО ПУТЁМ ИНТРУЗИИ ГИПЕРСЕТИ УРОВНЯ НОВОЙ С ПОСЛЕДУЮЩЕЙ РАМ-БОМБАРДИРОВКОЙ «ЭСХАТОЛОГОМ» (ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ), СИСТЕМНЫМ КОРАБЛЁМ КУЛЬТУРЫ. НАЗНАЧЕННОЕ ВРЕМЯ: А/4870.986 ПО МАРАЙНСКОМУ ТРАНСКОСМ…

КОНЕЦ ФРАГМЕНТА…

ПЕРВОЕ ПОВТОРЕНИЕ СИГНАЛА ИЗ СЕМИ ПОСЛЕДУЮЩИХ…

СИГНАЛ/ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ/СИГНАЛ/ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ/ СИГНАЛ…

— Мы только что прошли сквозь сферу этого сообщения, — Добавил Крайклин. — Увидимся позже.

Динамик снова затрещал и смолк. Сообщение на экране побледнело, и опять проступило изображение орбитали.

— Хм-м, — сказал Джандралигели. — Коротко и деловито.

— Как я и говорила. — Йелсон кивком головы указала на экран.

— Помню… — задумчиво начал Вабслин, глядя на сверкающую голубую ленту на экране, — когда я был совсем маленьким, одна из моих учительниц опустила в полное ведро воды маленькую игрушечную лодочку. Потом взяла ведро за дужку, другой рукой прижала меня к груди, чтобы я лучше видел, и начала кружиться, все быстрее и быстрее, и центробежная сила тянула ведро, пока поверхность воды в нём не образовала с землёй прямой угол. Меня держала поперёк живота большая взрослая рука, все вокруг кружилось и вертелось, а я смотрел на игрушку, которая продолжала плавать, хотя вода перед моими глазами стояла вертикально, и моя учительница сказала: «Ты ещё вспомнишь об этом, если тебе посчастливится увидеть мегакорабли Вавача».

— Неужели? — сказал Ламм. — Так вот сейчас они как раз собрались отпустить проклятую дужку.

— Тогда будем надеяться, что когда они это сделают, нас на поверхности уже не будет, — вмешалась Йелсон. Джандралигели, подняв брови, повернулся к ней.

— После нашего недавнего фиаско меня, моя дорогая, не удивит уже ничто.

— Мигом туда, мигом обратно, — процитировал старый Эвигер и засмеялся.

Полет с Марджоина на Вавач занял двадцать три дня. Отряд постепенно отходил после неудачного нападения на Храм Света. Было несколько мелких царапин и растяжений; Доролоу несколько дней не видела одним глазом, и все как-то сникли. Но к тому времени, когда показался Вавач, скука корабельной жизни возросла настолько, что все, несмотря на недавние потери, уже мечтали о новой операции.

Хорза взял себе лазерное ружьё ки-Алсорофус, отремонтировал и улучшил, насколько позволяли ограниченные технические средства «ВЧВ», свой скафандр. Крайклин был в восторге от скафандра, который отнял у Хорзы; он позволил ему во время суматохи в Храме Света подняться вверх, и хотя несколько лучей всё-таки попали в него, на костюме не осталось даже отметин, не говоря уже о повреждениях.

Нейсин объявил, что он и раньше не мог терпеть лазерного оружия, а теперь и вовсе никогда не будет им пользоваться; у него отличное лёгкое и скорострельное пулевое ружьё и масса патронов к нему. Вот им он и будет пользоваться в будущем, если не придётся обслуживать микрогаубицу.

Хорза и Йелсон теперь спали в одной кабине. Раньше она принадлежала двум женщинам, а теперь была отдана им. За долгие дни полёта они сблизились, но для влюблённых разговаривали мало. Кажется, так нравилось обоим. Тело Хорзы уже полностью регенерировало, и в нём не оставалось ни малейшего признака недавней роли. Но говоря отряду, что выглядит, как раньше, на самом деле он перестроил своё тело так, чтобы оно походило на тело Крайклина. Хорза был чуть выше и с более широкой грудью, чем в своём нормальном состоянии, волосы тоже стали темнее и гуще. Конечно, он пока не мог рискнуть изменить лицо, но под светло-коричневой поверхностью оно уже было подготовлено к такому изменению. Короткий транс — и он сможет выдать себя за капитана «Вихря чистого воздуха». Может быть, такая возможность представится на Ваваче.

Хорза долго и основательно думал о том, что делать теперь, когда он является членом отряда, находится в относительной безопасности, но отрезан от своих идиранских работодателей. Он мог бы просто отправиться своей дорогой, но тем самым оставил бы на произвол судьбы Ксоралундру, живого или мёртвого. И ещё это означало бы, что он сбежал от войны, от Культуры и той роли, которую хотел сыграть против неё по собственному решению. Но всё-таки на переднем плане маячила ещё одна мысль, с которой Хорза играл ещё до того, как услышал, что его следующим заданием будет обыскать Мир Шара, и это была мысль вернуться к своей старой любви.

Её звали Сро Кирачелл Зорант, и она была так называемым спящим Оборотнем, одной из тех, кто не получил никакой подготовки в перевоплощениях и не стремился к этому. Охранником на Мир Шара её взяли частью по той причине, что она хотела убежать из военной атмосферы Хиборы, родного астероида Оборотней. Это случилось семь лет назад, когда Хибора находилась в уже признанном идиранским районе пространства, а идиране приняли на службу многих Оборотней.

Хорзу отправили на Мир Шара частью в наказание, а частью для сохранения ему жизни. Группа Оборотней организовала заговор с целью захвата старой двигательной системы астероида и вывода его из идиранского пространства, чтобы их род и их родина смогли остаться нейтральными в войне, которую уже все признавали неизбежной. Хорза раскрыл этот план и убил двух заговорщиков. Суд Академии военных искусств на Хиборе — в его составе было много имён из правящей верхушки — пошёл на компромисс между чувствами жителей астероида, считавших, что Хорза должен быть наказан, потому что отнял жизнь у других Оборотней, и благодарностью, которую ощущал к Хорзе сам. Задача суда оказалась весьма щекотливой, поскольку большинство Оборотней лишь нехотя поддержали решение остаться в сфере влияния идиран. Отправив Хорзу на Мир Шара и приговорив его провести там многие годы, но никак иначе не наказав, суд надеялся убедить всех участников, что их взгляды будто бы победили. Суд имел успех, так как не произошло никакого восстания, Академия по-прежнему оставалась правящей силой на астероиде, а спрос на услуги Оборотней был велик как никогда раньше со времени возникновения их своеобразного рода.

В каком-то смысле Хорзе повезло. У него не было ни друзей, ни влиятельных покровителей; родители умерли и вымер весь клан. Семейные связи в обществе Оборотней значили очень многое, и без влиятельных родственников или друзей, которые могли бы замолвить за него словечко, Хорза вышел из этой ситуации, возможно, куда удачнее, чем с полным правом мог бы ожидать.

Ему не пришлось морозить пятки в снегах Мира Шара даже год; он покинул планету, чтобы присоединиться к идиранам в их борьбе против Культуры — и до того, как эту борьбу официально назвали войной, и после. Во время пребывания на этой планете он близко сошёлся с одним из четырёх находившихся там Оборотней, женщиной Кирачелл. Она отвергала почти все, во что он верил, но Хорза все равно полюбил её и душой, и телом. Он знал, что его отъезд ранил её сильнее, чем его. Хорзе нравилось её общество, он её очень любил, но не ощущал ничего такого, что должны ощущать люди, когда говорят о любви; и когда он уходил, она как раз начала ему надоедать. Тогда он говорил себе, что такова жизнь, что, оставшись, причинит ей ещё большую боль и что уходит большей частью ради неё. Но выражение её глаз, когда он смотрел в них в последний раз, было таким, что он ещё долго вспоминал об этом с неохотой. Хорза слышал, что она по-прежнему ещё там, и думал о ней с нежностью. Чем чаще он рисковал своей жизнью, тем сильнее было желание увидеть её снова и тем желаннее казалась ему более спокойная и менее опасная жизнь. Он представлял себе сцену своего возвращения, выражение её глаз… Может, она уже забыла его и даже связалась с каким-нибудь другим Оборотнем на базе, но в принципе Хорза в это не верил и думал об этом только для подстраховки.

Йелсон, конечно, немного усложняла дело, но он пытался вкладывать в их дружбу и близость не слишком многое, хотя был почти уверен, что и для неё это не было ничем большим. Итак, он воплотится в Крайклина, как только сможет убить и занять его место. Он надеялся, что ему удастся расшифровать довольно примитивные системы идентификации, встроенные в компьютер «ВЧВ», или заставить сделать это кого-нибудь другого. Потом он отправится к Миру Шара, проведёт, если получится, рандеву с идиранами, но полетит туда в любом случае, если, конечно, мистер Адекват — эту кличку Оборотни базы дали существам Дра'Азона, охранявшим планету — пропустит его сквозь Тихий Барьер после неудачной попытки обмана выхолощенным чай-хиртси. Остальному отряду он постарается дать возможность выйти из игры.

Главной проблемой был выбор подходящего момента для расправы с Крайклином. Хорза надеялся, что отыщет такую возможность на Ваваче, но трудно строить точные планы, когда таких планов, похоже, не было и у самого Крайклина. Когда Хорза спросил его, тот начал говорить о каких-то «шансах» на орбитали, которые будто бы должны появиться из-за предстоящего её разрушения.

— Он трепло, — сказала Йелсон однажды ночью, когда они прошли около половины пути от Марджоина до Вавача. Они лежали вместе в постели при половинном тяготении в темноте корабельной ночи.

— То есть как? — спросил Хорза. — Думаешь, он летит вовсе не на Вавач?

— О, летим-то мы туда, но вовсе не потому, что там есть какой-то шанс получить выгодное задание. Он направляется туда ради игры-катастрофы.

— Что за игра-катастрофа? — Хорза повернулся в темноте на бок, к её голому плечу на его руке, и почувствовал своей кожей лёгкий пух. — Ты имеешь в виду Большую Игру? Настоящую игру-катастрофу?

— Да. На этом кольце. Когда я услышала об этом последний раз, это был только слух, но чем больше я об этом думаю, тем больше смысла в этом вижу. Она определённо состоится на Ваваче, если, конечно, удастся набрать достаточно участников.

— Игра кануна разрушения. — Хорза тихо засмеялся. — Как ты думаешь, Крайклин собирается просто поглазеть или будет участвовать сам?

— Думаю, попытается сыграть; если он действительно такой, как хвастает, ему, возможно, позволят, если только он сделает взнос. Точно так он будто бы выиграл «ВЧВ»… то есть он не отнял его в какой-то там игре; это должно быть какое-то довольно солидное общество, раз они играют на корабли. Но мне кажется, он удовлетворится и ролью зрителя, если иначе не получится. Могу поспорить, что ради игры мы и отправились на эту прогулку. Даже если у него будет какой-нибудь иной предлог, настоящая причина — катастрофа. Или он что-то услышал, или у него хороший нюх, но это чертовски очевидно…

Её голос стих, и Хорза почувствовал, как она покачала головой.

— А один из постоянных участников случайно не?.. — спросил он.

— Госсел. — Хорза снова почувствовал кожей руки кивок лёгкой коротковолосой головы. — Да, он будет там, если сможет. Он скорее сожжёт двигатели своего «Переднего края», чем опоздает на одну из крупнейших игр-катастроф, а судя по тому, как недавно накалилась обстановка в этом углу и какие чудесные возможности «мигом туда, мигом обратно» в связи с этим появились, я не представляю, что он сможет остаться в стороне. — Голос Йелсон звучал горько. — По-моему, Крайклин спит и видит себя рядом с Госселом. Он считает этого парня чертовским героем. Дерьмо.

— Йелсон, — прошептал Хорза женщине на ухо, и её волосы пощекотали ему нос, — во-первых: как Крайклин может видеть сны, если никогда не спит? И во-вторых, что, если он снабдил эту кабину «клопами»?

Её голова быстро повернулась к нему.

— И что тогда, чёрт возьми? Я его не боюсь. Он знает, что я в числе самых надёжных людей, какие у него есть. Прилично стреляю и не делаю в штаны, когда становится горячо. Кроме того, я считаю Крайклина самым лучшим из нас в качестве командира, и он это знает. Так что за меня не беспокойся! В любом случае… — Она опять пошевелила головой и плечами, и Хорза почувствовал, что она смотрит на него. — Ты ведь отомстишь, если мне выстрелят в спину, да?

Такая мысль ему ещё не приходила.

— Да? — повторила она вопрос.

— Ну конечно, обязательно, — сказал он. Она не двигалась, и он слышал её дыхание.

— Ты ведь отомстишь за меня, да? — настойчиво повторила Йелсон. Хорза обнял её за плечи. Она была тёплой, пух на коже мягким, а мышцы и плоть на тонких костях — сильными и крепкими.

— Да, обязательно, — сказал он, и только теперь ему стало ясно, что это всерьёз.

За время пути от Марджоина до Вавача Оборотень выяснил всё, что хотел узнать об управлении и защитных устройствах «Вихря чистого воздуха».

Крайклин носил на мизинце правой руки идентификационное кольцо, и некоторые запоры «ВЧВ» открывались только электронной сигнатурой этого кольца. Управление кораблём зависело от аудиовизуальной идентификационной связи. Лицо Крайклина и его голос, когда он говорил: «Это Крайклин», опознавались корабельным компьютером. Очень просто. Раньше кррабль имел ещё и систему опознавания по сетчатке глаза, но она давно перестала функционировать и была удалена. Это было только на руку Хорзе; слишком щекотливой и сложной была операция копирования узора сетчатки, и среди массы других вещей пришлось бы ещё тщательно отращивать вокруг радужки лазерные клетки. Тогда, наверное, было бы разумнее провести тотальную генетическую транскрипцию, причём ДНК объекта явилась бы моделью для вируса, который оставил бы неизменным только мозг Оборотня и, по выбору, его половые клетки. А воплощение в капитана Крайклина не стоило такого труда.

Хорза разведал все о предохранительных системах корабля, попросив «мужчину» об уроках пилотирования. Крайклин сначала помедлил, но Хорза не настаивал, а на несколько якобы мимоходом заданных Крайклином вопросов, которые последовали за его просьбой, ответил с наигранной неосведомлённостью. Наконец Крайклин убедился, что не рискует потерей корабля, и показал Хорзе, как летает «ВЧВ». Он сдался и позволил Хорзе потренироваться в ручном управлении корабля. Оборотень под присмотром Миппа переключил систему в режим имитации, пока корабль на автопилоте продолжал свой путь через космос в направлении Вавача.

— Говорит Крайклин, — возвестил динамик в столовой спустя несколько часов после предупреждения Культуры о разрушении орбитали. Они сидели вместе после еды, пили, вдыхали или, как в случае Доролоу, рисовали знак Огненного Круга у лба и шептали молитвы благодарности. Экран в столовой по-прежнему показывал большую орбиталь, она сильно увеличилась и почти заполнила экран дневной стороной своей внутренней поверхности. Но теперь все держались немного высокомерно и лишь время от времени удостаивали её взглядом. Собрался весь отряд, кроме Ленипобры и самого Крайклина. — Я нашёл для вас работу, только что получил подтверждение. Вабслин, подготовь шаттл. Остальных через три часа хочу видеть в ангаре, в скафандрах. И не волнуйтесь, на этот раз не будет никаких враждебных действий. На этот раз в самом деле будет туда и обратно. — Динамик опять затрещал и смолк. Хорза и Йелсон обменялись взглядом.

— Ага, — сказал Джандралигели, потом откинулся на своём стуле и сцепил ладони на затылке. От задумчивости шрамы на его лице стали глубже. — Наш драгоценный вождь опять нашёл применение нашим ничтожным талантам.

— Надеюсь, не в таком же проклятом храме, — проворчал Ламм и почесал свои имплантированные рога у корней.

— Где это на Ваваче ты собрался найти храм? — спросил Нейсин. Он был слегка пьян и говорил больше обычного. Ламм повернулся к коротышке, сидевшему через несколько мест от него на другой стороне стола.

— А тебе, дружище, лучше протрезветь, — посоветовал он.

— Морские корабли, — сказал Нейсин и схватил стоявший перед ним на столе металлический цилиндр с ниппелем. — На орбитали только проклятые большие корабли. И никаких храмов. — Он закрыл глаза, откинул голову и выпил.

— Храм может быть и на корабле, — заявил Джандралигели.

— На корабле может быть проклятый пьяница, — заявил Ламм, внимательно глядя на Нейсина. Нейсин покосился на него. — Тебе лучше побыстрее протрезветь, Нейсин. — И Ламм ткнул в него пальцем.

— Пойду-ка я в ангар. — Вабслин поднялся и вышел из столовой.

— Посмотрю, не надо ли помочь Крайклину, — сказал Мипп и ушёл через другую дверь в противоположном направлении.

— Вы думаете, мы сможем увидеть какой-нибудь из этих мегакораблей? — Эвигер опять повернулся к экрану. Доролоу тоже подняла взгляд.

— Не будь дураком! — сказал ему Ламм. — Не такие уж они и большие.

— Они большие. — Нейсин покивал своему маленькому цилиндру. Ламм посмотрел на него, потом на остальных и покачал головой. — Да, — повторил Нейсин. — Они очень большие.

— На самом деле они всего несколько километров в длину, — задумчиво вздохнул Джандралигели, и его шрамы стали ещё глубже. — Отсюда их, конечно, не разглядеть. Но они большие.

— И постоянно плавают вокруг всей орбитали? — спросила Йелсон. Она уже знала это, но ей больше нравилось слушать мондлидицианина, чем споры Ламма и Нейсина. Хорза улыбнулся сам себе, а Джандралигели кивнул.

— Безостановочно. Им нужно примерно лет сорок, чтобы пройти вокруг орбитали.

— Никогда не останавливаются? — не отставала Йелсон.

Джандралигели посмотрел на неё и вскинул брови.

— Им надо много лет, чтобы разогнаться до полной скорости. Они весят около миллиона тонн и никогда не останавливаются; никогда не перестают плавать по кругу. Поменявшие линейные корабли устраивают на них экскурсии и служат тендерами, и летающие машины их тоже используют.

— Знаете… — Эвигер оглядел оставшихся за столом и, уперевшись локтями, наклонился вперёд, — а на мегакорабле действительно меньше весишь? Дело в том, что они движутся навстречу вращению орбитали. — Эвигер замолчал и нахмурился. — Или наоборот?

— Дерьмо! — Ламм резко тряхнул головой, поднялся и вышел.

— Очень интересно, — заявил Джандралигели.

Доролоу улыбнулась Эвигеру, и старик кивнул ей в ответ.

— Так или иначе, но это факт, — с нажимом заявил Эвигер.

— Хорошо! — Крайклин поставил ногу на нижнюю ступеньку парома и упёрся руками в бедра. Он был в шортах; сзади, как сброшенная оболочка насекомого, стоял с расстёгнутой донизу грудью скафандр, готовый принять владельца. — Я говорил вам, что для нас есть работа. И дело вот в чём. — Крайклин сделал паузу, посмотрел на членов отряда в ангаре, стоявших, или сидевших, или опиравшихся на свои ружья. — Мы приземлимся на одном из мегакораблей. — Очевидно, он ждал реакции на свои слова, но только Эвигер посмотрел удивлённо и как-то возбуждённо; остальные, исключая отсутствующих Миппа и только что проснувшегося Ленипобру, казалось, были не особенно удивлены. Мипп находился на мостике, а Ленипобра всё ещё пытался подготовиться в своей кабине.

— Ну, — сердито продолжал Крайклин, — все вы знаете, что Культура в ближайшие дни взорвёт Вавач. Людей и всё, что только смогли, удалили, и на мегакораблях теперь, кроме нескольких демонтажных и спасательных групп, никого нет. Полагаю, на них уже не осталось ничего ценного. Но там есть «Ольмедрека», корабль, на котором две группы немного разошлись во мнениях. Какой-то сумасшедший взорвал атомную бомбочку, и теперь у «Ольмедреки» в боку чертовски большая дырка. Она ещё плавает и всё время снижает скорость, но так как бомба взорвалась в боку, а дыра не улучшила обтекаемости корабля, он начал двигаться по большой окружности и постепенно приближается к внешнему ограждению. Судя по последней перехваченной мною передаче, никто не знает, что случится раньше: «Ольмедрека» протаранит ограждение или Культура начнёт разрушение. Но им, очевидно, очень не хочется рисковать, а потому на борту, по всей видимости, никого нет.

— Ты хочешь, чтобы мы на него высадились? — спросила Йелсон.

— Да, потому что я уже бывал на «Ольмедреке» и знаю, что его люди в спешке определённо забыли: носовой лазер.

Члены отряда скептически переглянулись.

— Да, мегакорабли имеют носовые лазеры — и прежде всего «Ольмедрека». Раньше она плавала в тех районах Кругового моря, куда не могли заходить другие корабли; в таких местах, где дрейфуют водоросли и айсберги. Маневрировать она не слишком ловка, а поэтому была вынуждена разрушать все препятствия. А для этого ей приходилось иметь соответствующую огневую мощь. Носовые орудия «Ольмедреки» в состоянии повредить любой боевой корабль флота. Эта штука могла продираться сквозь айсберги, которые были больше её, и сдувать с воды иногда такие большие острова водорослей, что люди думали, будто атакуют край суши. Я предполагаю — и вполне обоснованно, потому что читал между строк исходящие с «Ольмедреки» сигналы, — что обо всём этом оружии никто уже не помнит, и потому мы возьмём его себе.

— А если корабль протаранит стену, когда мы будем на его борту? — спросила Доролоу. Крайклин улыбнулся в ответ.

— Мы ведь не слепые, верно? И знаем, где эта стена и где… мы же увидим, где находится «Ольмедрека»! Мы пойдём вниз, пропеленгуем положение, и если решим, что у нас достаточно времени, снимем несколько лазеров поменьше… чёрт возьми, хватит даже одного. Я ведь тоже буду там, внизу, знаете ли, и уж не стану рисковать своей головой, если увижу перед собой краевую стену, верно?

— Мы возьмём «ВЧВ»? — спросил Ламм.

— Не для посадки. У орбитали достаточная масса, чтобы сделать деформацию мудрёным делом, а устройства самообороны в Центре сочтут наши моторы метеоритами или чем-то подобным и обстреляют. Нет, мы оставим «ВЧВ» здесь без экипажа. В аварийном случае с помощью своего скафандра я всегда смогу управлять им дистанционно. Возьмём наш паром; силовые поля на орбитали функционируют отлично. Да, тут есть ещё один момент, о котором мне даже не стоит всерьёз упоминать. Не пытайтесь пользоваться антигравами, хорошо? Они работают только против массы, а не против центробежной силы, а потому как бы вам не пришлось, не желая того, принять ванну, если, собираясь сократить путь по воздуху, прыгнете через борт.

— А потом, когда получим этот лазер… если, разумеется, получим? — спросила Йелсон.

Крайклин на миг нахмурился, потом пожал плечами.

— Вероятно, лучше всего отправиться в столицу. Она называется Эванаут… порт, где раньше строились мегакорабли. Город этот, конечно, на суше…

Он улыбнулся, и его взгляд обежал всех по очереди.

— Понятно, — сказала Йелсон. — Но что мы станем делать, когда туда попадём?

— Ну… — Крайклин остро посмотрел на женщину. Хорза ударил её ногой по пятке, и Йелсон через плечо бросила на Оборотня злой взгляд. — Возможно, мы сможем найти применение устройствам порта, — ответил Крайклин, — в космосе, то есть на нижней стороне Эванаута, чтобы смонтировать лазер. Но я в любом случае уверен в пунктуальности Культуры, а поэтому нам, может быть, ещё удастся пережить последние дни одного из самых интересных комбинированных штурмовых портов Галактики. И его последние ночи, хочется добавить. — Крайклин обвёл взглядом отряд, издал короткий смешок и опять уставился на Йелсон. — Может быть очень интересно, ты не думаешь?

— Да. Порядок. Ты босс, Крайклин. — Йелсон ухмыльнулась и тихо прошипела Хорзе: — Теперь ты представляешь, где состоится игра-катастрофа?

— А если этот морской корабль пройдёт прямо сквозь стену и разрушит орбиталь до того, как это сделает Культура? — осведомился Эвигер.

Крайклин снисходительно улыбнулся и покачал головой.

— Уверен, ты сам убедишься, что краевому валу это по плечу.

— Хо! Хочу надеяться! — Эвигер рассмеялся.

— Ну, тебе не стоит об этом беспокоиться, — заверил его Крайклин. — А теперь пусть кто-нибудь поможет Вабслину проверить паром, хорошо? Я поднимусь на мостик и удостоверюсь, что Мипп знает, что делать. Минут через десять стартуем.

Крайклин отступил назад, влез в скафандр и сунул руки в рукава. Потом застегнул главные крепления на груди, кивнул, проходя мимо, отряду и вышел по лестнице из ангара.

— Ты хотела его разозлить? — Хорза повернулся к Йелсон. Она тоже повернулась к нему.

— Я только хотела намекнуть, что вижу его насквозь. Чтобы не держал за дурака.

Вабслин и Эвигер проверяли паром. Ламм поигрывал своим лазером. Джандралигели со скучающим выражением на лице и сложенными на груди руками привалился к стенке ангара подле двери и уставился на лампы в потолке. Нейсин тихо беседовал с Доролоу, которая считала, что сумеет обратить этого низкорослого мужчину в Круг Огня.

— Ты считаешь, Эванаут — то самое место, где состоится игра-катастрофа? — спросил Хорза и улыбнулся. Лицо Йелсон в большом, ещё раскрытом вороте скафандра казалось очень маленьким — и очень серьёзным.

— Да, считаю. Этот подлый мерзавец наверняка выдумал это проклятое дело с мегакораблем. Мне он никогда не рассказывал, что уже бывал на Ваваче. Трепло. — Она посмотрела на Хорзу и ударила кулаком в живот скафандра, так что он отпрыгнул назад и рассмеялся. — Ну, над чем мне ещё позубоскалить?

— Над собой, — засмеялся Хорза. — Если он захочет уйти и поучаствовать в игре-катастрофе, так что ж? Ты всегда говоришь, что это его корабль, что он босс и прочий подобный вздор, а никак не хочешь позволить этому бедняге получить немного удовольствия.

— Но почему он не признается в этом? — Йелсон резко тряхнула головой. — Потому что не хочет ничего отдать из своего выигрыша, вот почему! Так заведено, что мы делим всё, что добыли, по принципу, который…

— Ну, если и так, я вполне его понимаю, — разумно сказал Хорза. — Если он выигрывает в игре-катастрофе, это его заслуга и мы к ней никакого отношения не имеем.

— Так не пойдёт! — выкрикнула Йелсон. Рот её сжался в прямую линию, она упёрла руки в бедра и топнула ногой.

— Ладно, — ухмыльнулся Хорза. — Но тогда почему ты тут же не вернула свой выигрыш, когда ставила на меня в схватке с Заллином?

— Но это же совсем другое! — Йелсон уже выходила из себя, но её перебили.

— Эй, эй! — В ангар со ступеней спрыгнул Ленипобра, не дав Хорзе ответить. Они с Йелсон повернулись к молодому человеку, который вприпрыжку приближался к ним, на ходу пристёгивая перчатки к рукавам скафандра. — В-вы уже в-видели это сообщение? — Он казался возбуждённым и не мог спокойно стоять на месте; постоянно потирал ладони в перчатках и шаркал ногами. — Н-новоградские с-сетевые огни! Ух! Вот это представление! Люблю Культуру! И кроме того, РАМ-пылесосы — йо-хо!

Он засмеялся, сложился пополам, ударил ладонями по палубе и подпрыгнул вверх, улыбаясь до ушей. Доролоу смущённо смотрела на него, почёсывая уши. Ламм мрачно посмотрел на парня поверх ружейного ствола, а Йелсон и Хорза переглянулись и покачали головами. Ленипобра, пританцовывая и колотя кулаками воздух, подошёл к Джандралигели; тот, подняв брови, наблюдал за подпрыгивающим перед ним долговязым молодым человеком.

— Это оружие означает конец Вселенной, а этот молодой идиот радостно бегает чуть ли не в подштанниках.

— Ах, в-вечно ты все испортишь, Лигели, — сказал Ленипобра мондлидицианину, перестал пританцовывать, опустил руки, отвернулся и побрёл к парому. Проходя мимо Хорзы и Йелсон, он пробормотал: — Йелсон, а что такое Р-РАМ?

— Разрушающая антиматерия, малыш, — с улыбкой ответила она, и Ленипобра побрёл дальше. Хорза беззвучно усмехнулся, видя, как голова молодого парня закивала в открытом вороте скафандра. Потом Ленипобра исчез за палубной дверью парома.

«Вихрь чистого воздуха» остался кружить на орбите, а шаттл покинул ангар и, подобно серебристой рыбке под днищем большого тёмного корабля, полетел вдоль нижней стороны Вавач-орбитали.

На установленном после последнего вылета парома в конце его главного отсека маленьком экране скрытые скафандрами фигуры видели, казалось, бесконечный изгиб освещённого звёздным светом и простиравшегося в тёмную даль ультраплотного базового материала. Будто летишь вниз головой над сделанной из металла планетой, и из всех видов в Галактике, которые являлись результатом сознательных усилий и которые Культура считала достойными удивления, этот мог быть превзойдён только ещё более громадным кольцом или сферой.

Паром пересёк тысячи километров гладкой нижней стороны. Потом над ним возник клин из тьмы; склон, ещё более гладкий на вид, чем базовый материал, и прозрачный. Он вздымался из базиса и врезался в пространство на две тысячи километров подобно лезвию хрустального ножа. Краевой вал. Тот самый ограничивающий море вал на той стороне орбитали, что лежала напротив тонкой, как нить, полоски суши. Первые десять километров пологой кривой были тёмными, как сам космос, и её гладкая поверхность становилась видимой только тогда, когда в ней отражались звезды; и глядя на эту совершенную картину, начинаешь чувствовать путаницу в мыслях, так как то, что кажется световыми годами, на самом деле удалено лишь на несколько тысяч метров.

— Боже мой, эта штука на самом деле здорова! — прошептал Нейсин. Паром продолжал подниматься вверх, и над ним сквозь вал сверкающим голубым полем заблестел свет.

Освещённый солнечным светом, почти не поглощавшимся прозрачным валом, паром взбирался все выше и выше, в пустой космос рядом с краевым валом. В двух километрах дальше, по ту сторону вала, был воздух, пусть даже разреженный, но паром оставался в пустоте, двигаясь параллельно сужавшемуся к вершине валу. Он облетел это лезвие ножа, вздымавшееся на две тысячи километров от базиса орбитали, и теперь следовал вдоль него вниз по внутренней стороне. Они пересекли магнитное поле орбитали, регион, где мелкие магнитные частицы искусственной пыли блокировали часть солнечных лучей и делали море внизу холоднее, чем в других местах этого мира. Так на Ваваче были созданы разные климатические зоны. Паром продолжал падать сквозь ионный слой, потом сквозь разреженный газ, вошёл в разреженный безоблачный воздух и содрогнулся в кориолисовом воздушном потоке. Небо вверху из чёрного превратилось в голубое. Перед падающим шаттлом подобно большой круглой картине распростёрлась во всей наготе орбиталь Вавач — водяной обруч в четырнадцать миллионов километров.

— Ладно, хоть на дневной стороне, — заметила Йелсон. — Будем надеяться, что информация нашего капитана о положении этого удивительного корабля будет такой же аккуратно точной.

Экран заполняли облака. Шаттл опускался на фальшивый ландшафт из водяных паров. Он, казалось, простирался над всей искривлённой внутренней поверхностью орбитали, которая даже с этой высоты казалась плоской и лишь у горизонта загибалась к небу. Только где-то далеко-далеко люди в пароме могли разглядеть голубые просторы настоящего океана, хотя намёки более мелких пятен были куда ближе.

— Пусть облака вас не волнуют, — прозвучал голос Крайклина из динамика кабины. — Они исчезнут до полудня.

Шаттл продолжал падать сквозь все уплотняющуюся атмосферу. Через некоторое время они пробили первые облака на очень большой высоте. Хорза немного переместил свой вес а скафандре; как только «ВЧВ» выровнял скорость и орбиту с орбиталью и отключил свою собственную антитяжесть, и шаттл, и отряд попали в поле фальшивого тяготения, создаваемого вращением этого творения — чуть более высокого вообще-то, так как они были стационарны относительно базиса, но дальше в пространстве. Первоначальные основатели Вавача были родом с планеты с более высоким значением гравитации, поэтому орбиталь вращалась так, чтобы создать «притяжение» процентов на двадцать выше среднего для человека значения, поддерживаемого генераторами «ВЧВ». Поэтому Хорза, как и все остальные члены отряда, чувствовал себя более тяжёлым, чем обычно. И его скафандр уже начал натирать.

Экран в кабине заполнили серостью облака.

Паром описал несколько кривых, рыскнув туда-сюда, очевидно, в поисках «Ольмедреки». Экран время от времени прояснялся и показывал слои облаков под ними, а потом снова заполнялся серым туманом, когда они влетали в новое скопление или завихрение водяных паров. Однажды он даже покрылся льдом.

— Вот она! Я уже могу разглядеть вершины башен! — воскликнул Крайклин, даже не стараясь скрыть возбуждение в голосе. Он почти четверть часа оставался спокойным, а люди уже начинали нервничать.

Члены отряда повскакивали с мест и устремились в переднюю часть пассажирского отсека, поближе к экрану. Только Ламм и Джандралигели остались сидеть.

— Вот же, чёрт побери, времена, — объяснил Ламм. — Почему, дьявольщина, приходится всё время разыскивать что-то, что целых четыре километра в длину?

— Это не так просто без радара, — сказал Джандралигели. — Я рад уже тому, что мы не врезались в эту проклятую штуку, когда летели сквозь такие ужасные облака.

— Дерьмо. — Ламм в который раз проверил своё ружьё.

— …только посмотрите! — тяжело выдохнул Нейсин.

«Ольмедрека» двигалась сквозь облачную пустыню, как гигантский каньон, прорезавший планету из водяного пара и тянувшийся сквозь километры равнин; такой длинный и широкий, что даже в чистом воздухе между громоздившимися облаками взгляд терялся раньше, чем кончался этот каньон.

Нижние уровни сооружения полностью скрывались в скоплении тумана над морем, но с их невидимых палуб на сотни метров в воздух поднимались громадные башни и конструкции из стекла и лёгких сплавов. Казалось, они без всякой связи меж собой медленно скользили над ровной поверхностью низких облаков, как фигуры на бесконечной игровой доске. Солнце системы Вавача, светившее сквозь облака в десяти километрах выше, бросало их размытые и бледные тени на непрозрачное одеяло тумана.

Двигаясь в воздухе, эти башни оставляли за собой клочья и ленты водяного пара, выталкиваемые гигантским кораблём из гладкой поверхности тумана. В небольших окнах чистого воздуха, оставляемых в тумане башнями и верхними палубами надстроек, можно было разглядеть нижние уровни: связанные друг с другом арками монорельсовой дороги, соединительные мостики и прогулочные палубы, плавательные бассейны и небольшие парки с деревьями, и даже несколько каких-то машин, похожих на маленькие флайеры, и крошечную, как в кукольном домике, мебель. Как только глаза и мозг постигали картину, они начинали различать с этой высоты разрез, сделанный кораблём в поверхности облаков — слегка выпуклое место в тумане, четыре километра в длину и почти три в ширину, похожее на короткий острый лист или наконечник стрелы.

Паром спускался все ниже. Башни с поблёскивающими окнами, висячими мостиками, посадочными площадками для флайеров, антеннами и парапетами, палубами и развевающимися брезентовыми полотнищами темно и немо парусили мимо них.

— Похоже, мы проделали порядочный марш к носовой части, люди, — деловито сообщил голос Крайклина. — Среди всего этого я не могу приземляться. В любом случае мы ещё в доброй сотне километров от краевого вала, так что у нас куча времени. И корабль движется к нему не самой короткой дорогой. Я подберусь поближе.

— Дерьмо. Можно подумать, — зло заявил Ламм, — что мы уже там.

— Долгий марш при таком тяготении — как раз то, что мне нужно, — сказал Джандралигели.

— Ну и здоров же он! — Ленипобра не сводил глаз с экрана. — Громадная штучка! — покачал он головой.

Ламм встал со своего места, отодвинул парня с дороги и забарабанил в дверь, ведущую на лётную палубу шаттла.

— Что случилось? — спросил Крайклин через динамик кабины. — Я ищу место для посадки. Если это ты, Ламм, сядь на место!

Ламм посмотрел на дверь сначала с удивлением, потом злобно фыркнул и зашагал назад к своему месту, снова оттолкнув в сторону Ленипобру.

— Ублюдок, — пробормотал он, потом опустил смотровое стекло шлема и установил его на зеркальное отражение.

— Все нормально, — сказал Крайклин. — Спускаемся.

Все снова заняли свои места, и через несколько секунд паром аккуратно сел. Двери открылись; ворвался поток холодного воздуха. Один за другим они медленно вышли в простор тихого мегакорабля, совершенно спокойно лежавшего на воде. Хорза остался на пароме и подождал, пока не выйдут остальные, но заметив, что Ламм внимательно смотрит на него, встал и шутливо поклонился фигуре в тёмном скафандре.

— После вас, — сказал он.

— Нет, — ответил Ламм. — Сначала ты!

Он кивком указал на открытую дверь, и Хорза вышел из парома. Ламм вышел за ним. Он никогда не изменял правилу покидать паром последним, считая, что это приносит ему удачу.

Они стояли на посадочной площадке для флайеров у подножия большой прямоугольной башни надстройки метров пятьдесят высотой, а другие башни и небольшие выпуклости в тумане вокруг них выдавали, где находится остальной корабль. Но где он заканчивался, сказать было невозможно; для этого они находились слишком низко. Они даже не могли понять, где взорвалась атомная бомба. Ни крен, ни тряска не выдавали, что они плывут на повреждённом корабле, а не стоят в покинутом городе, над которым проносятся облака.

Хорза присоединился к остальным, стоявшим перед низкими перилами у края посадочной площадки и смотревшим на палубу метрах в двадцати ниже, время от времени проступавшую сквозь редкий туман. Его клубы длинными волнами змеились над нижним уровнем, то открывая, то снова окутывая покрытый местами землёй и засаженный низкими кустами участок поверхности, на котором беспорядочно стояли маленькие канапе и кресла и такие же маленькие, похожие на палатки строения. Всё казалось пустым и заброшенным, будто зимний пляж, и Хорзу даже передёрнуло. Прямо перед ним взгляд притягивало место, где на расстоянии примерно в километр вблизи невидимой носовой части корабля слой облаков прокалывали несколько тонких башенок.

— Кажется, мы въезжаем в ещё более плотные облака, — сказал Вабслин и показал в сторону парома. Там громадная отвесная стена облаков тянулась от одной стороны горизонта до другой и вздымалась вверх выше любой башни мегакорабля. Она светилась изнутри во все усиливающемся солнечном свете.

— Может быть, облака разойдутся, когда потеплеет, — сказала Доролоу, но голос её прозвучал неубедительно.

— Если попадём в такие тучи, о лазере можно забыть. — Хорза оглянулся назад, на паром, где Крайклин разговаривал с Миппом, который должен был остаться и охранять паром, пока остальные отправятся на нос. — Без радара придётся стартовать до того, как видимость вообще исчезнет.

— Может быть… — начала было Йелсон.

— Ладно, я пока немного осмотрюсь там, внизу, — сказал Ленипобра, задвинул смотровое стекло скафандра и положил ладони на низкие поручни. Хорза перевёл на него взгляд.

Ленипобра махнул рукой.

— Увидимся н-на н-носу. Йо-хо!

Он перескочил через поручни и начал падать на расположенную пятью этажами ниже палубу. Хорза открыл было рот, чтобы крикнуть, и даже сделал движение, чтобы схватить парня, но, как и всем остальным, ему слишком поздно стало ясно, что сделал Ленипобра.

Только что он был ещё здесь, а через секунду уже прыгнул.

— Не надо!

— Лени!..

Те, кто не смотрел вниз, кинулись к поручням. Маленька фигурка кувыркалась в падении, а Хорза смотрел и надеялся что парню ещё удастся взлететь вверх, замедлить падение, что-нибудь сделать. Крик в шлемах начался, когда Ленипобра был уже не более чем в десяти метрах от палубы внизу, и прервался, как обрезанный, в то самое мгновение, когда фигура с раскинутыми руками и ногами упала у края одной из клумб. Она вяло прокатилась около метра по палубе и осталась лежать неподвижно.

— Боже мой… — Нейсин резко сел, откинул шлем и провёл ладонью по глазам. Доролоу опустила голову и начала отстёгивать шлем.

— Чёрт возьми, что случилось? — От парома подбежал Крайклин, за ним Мипп. Хорза всё ещё смотрел через перила на неподвижную, похожую на куклу фигурку на нижней палубе. Вокруг неё сгустился туман, когда клочья и клубы его на некоторое время уплотнились.

— Ленипобра! Ленипобра! — крикнул Вабслин в свой шлемофон. Йелсон отвернулась и тихо выругалась, а потом отключила передатчик. Эвигер дрожал, его бледное лицо просвечивало сквозь стекло шлема. Крайклин, прокатившись на подошвах, затормозил у поручней и тоже посмотрел вниз.

— Лени?.. — Он обвёл взглядом всех по очереди. — Что?.. Что случилось? Что он сделал? Или кто-то из вас?..

— Он прыгнул, — сказал Джандралигели. Голос его дрожал, но он пытался усмехнуться. — Полагаю, теперь молодых людей уже не учат отличать гравитацию от центробежной силы.

— Прыгнул? — зарычал Крайклин и схватил Джандралигели за грудки. — Как он мог прыгнуть? Я же сказал вам, что антигравы здесь не работают, я вам всем сказал, когда мы были в ангаре…

— Он пришёл позже, — перебил его Ламм и пнул ногой тонкий металл поручней. Удар не оставил даже вмятины. — Этот глупый парнишка пришёл позже. И никто из нас даже не подумал сказать ему об этом.

Крайклин отпустил Джандралигели и посмотрел на остальных.

— Это правда, — подтвердил Хорза. — Я просто об этом не подумал. Никто не подумал. И даже когда Ламм и Джандралигели пожаловались, что к носовой части придётся идти пешком, Лени при этом не было. Он был в шаттле, когда ты упомянул об этом, но я думаю, что он не слышал. — Хорза пожал плечами. — Он был очень возбуждён.

— Мы все обгадились, — с нажимом сказала Йелсон. Она опять включила свой коммуникатор.

Какое-то время все молчали. Крайклин постоял, оглядывая всех по очереди, потом подошёл к перилам, опёрся на них руками и посмотрел вниз.

— Лени? — сказал Вабслин в свой коммуникатор и тоже посмотрел вниз. Голос его был спокойным.

— Чисел-Хорхава. — Доролоу сделала знак Огненного Круга, закрыла глаза и произнесла молитву: — Сладкая дама, упокой в мире его душу.

— Тухлое дерьмо, — выругался Ламм и отвернулся. Потом поднял лазер и выстрелил в далёкую вершину башни над ними.

— Доролоу, — приказал Крайклин, — ты, Забелин и Йелсон отправитесь туда, вниз! Посмотрите, что… ах, дьявольщина… — Он обернулся. — Вниз. Мипп, сбросишь им верёвку, или сумку первой помощи, или что там ещё понадобится. Остальные… мы отправляемся на нос, понятно? — Он медленно повернулся, называя всех по очереди. — Может быть, вы захотите повернуть назад, но это будет только означать, что он умер ни за что.

Йелсон отвернулась и снова выключила кнопку передатчика.

— Тогда пошли, — сказал Джандралигели. — Кто ещё?

— Я — нет, — упёрся Нейсин. — Не пойду. Останусь у парома. — Он сел, опустив голову и положив шлем на палубу. — Нет. Нет, сэр, я не пойду. С меня на сегодня хватит. Я останусь здесь.

Крайклин повернулся к Миппу и кивнул на Нейсина.

— Позаботься о нём!

Он снова повернулся к Доролоу и Вабслину.

— Отправляйтесь! Кто знает, может, вам удастся что-нибудь сделать. Йелсон — ты тоже!

Йелсон даже не взглянула на Крайклина, но повернулась и пошла за Вабслином и женщиной искать путь вниз, на следующую палубу.

Вдруг сквозь подошвы они почувствовали скрежет, и он заставил их вздрогнуть. Все повернулись и посмотрели на Ламма — силуэт на фоне далёких облаков, — который стрелял по опорам посадочной площадки флайеров пятью или шестью палубами выше. Невидимый луч охватывал языками пламени напряжённый металл, и далёкая посадочная площадка наконец не выдержала, опрокинулась, завертелась, как гигантская игральная карта, и рухнула на свой уровень с таким оглушительным грохотом, что содрогнулась палуба.

— Ламм! — взорвался Крайклин. — Прекрати!

Чёрный скафандр с лазерным ружьём будто не слышал. Крайклин поднял свой тяжёлый лазер и нажал на спуск. Кусок палубы в пяти метрах перед Ламмом взорвался огнём. Раскалённый металл вздыбился вверх и снова осел, выбросив пузырь газа, едва не сбивший Ламма с ног. Тот пошатнулся, но удержал равновесие. Даже с такого расстояния можно было видеть, что он дрожит от ярости. Крайклин все ещё направлял на него своё ружьё. Ламм потянулся, повесил ружьё на плечо и прогулочным шагом побрёл назад, как будто ничего не произошло. Остальные расслабились.

Крайклин собрал всех вместе, и они отправились. Вслед за Доролоу, Йелсон и Вабслином они вошли в одну из башен и по широкой, покрытой ковром винтовой лестнице спустились вниз, в «Ольмедреку».

— Мёртв, как окаменелость, — сказал на полпути вниз через шлемофон горький голос Йелсон. — Мёртв, как проклятая окаменелость.

Когда по дороге к носовой части корабля они проходили мимо Йелсон и Вабслина, те стояли у трупа и ждали верёвку, которую спускал Мипп. Доролоу молилась.

Они пересекли уровень, где погиб Ленипобра, вошли в туман и направились вдоль узкой пешеходной дорожки, ограниченной по бокам лишь пустым пространством.

— Всего пять метров, — твёрдо сказал Крайклин, зондируя заполненное водяными парами пространство под ними световой иглой радара скафандра с Раирча. Туман слегка светился, пока они поднимались вверх, на следующую палубу, где воздух уже был прозрачным, потом опять по наружной лестнице и по длинной рампе вниз. Несколько раз размытым пятном показывалось солнце, красный диск, который временами то становился ярче, то опять тускнел. Их путь огибал плавательные бассейны, пересекал прогулочные и посадочные площадки, вёл мимо столов и кресел, сквозь кустарники, под брезентовыми полотнищами, аркадами и арками. Сквозь туман над собой они видели вздымавшиеся башни, несколько раз заглядывали в глубокие шахты, прорезавшие корабль по вертикали и окаймлённые другими палубами и открытыми площадками, и им казалось, что в самом низу слышится море. Кружащийся у дна туман образовывал большие скопления, похожие на гигантские, заполненные кашей тарелки в кошмарном сне.

Они остановились, пытаясь сориентироваться, перед шеренгой маленьких открытых колёсных машин с сиденьями и яркими полосатыми полотнищами вместо крыш. Пока Крайклин осматривался, пытаясь сориентироваться, Вабслин попытался завести хоть одну из них, но они не работали.

— Отсюда пойдём по двум направлениям. — Крайклин, нахмурив лоб, посмотрел в направлении носовой части. На мгновение показалось яркое солнце и вызолотило лучами окружающий туман. Палуба под ногами была расчерчена линиями для какой-то неизвестной игры или состязаний. Сквозь туман, завихрения и извивы которого двигались будто большие руки, на одной стороне показалась башня, но тут солнце скрылось снова. На палубу перед ними упала тень. — Разделимся, — продолжал Крайклин. — Мы с Эвигером и Джандралигели пойдём этой дорогой. Хорза и Ламм, вы отправитесь вон по той. — Он указал рукой вбок. — Она ведёт к одному из вспомогательных носов. Там тоже, должно быть, можно что-нибудь отыскать, только держите глаза открытыми. — Он прикоснулся к кнопке на запястье. — Йелсон?

— Да, — сказала Йелсон по интеркому. Они с Вабслином и Доролоу подождали, пока тело Ленипобры поднимут в шаттл, а потом тоже отправились вслед за остальными.

— Хорошо. — Крайклин посмотрел на один из экранов шлема. — Вы примерно в трёхстах метрах от нас. — Он повернулся и посмотрел назад, в том направлении, откуда они пришли. Там в нескольких километрах от них тянулись ряды дверей, большая часть которых начиналась на верхних уровнях. «Ольмедреку» можно было видеть все лучше и лучше. Мимо беззвучно тёк туман. — Да, — сказал Крайклин и помахал рукой, — я вас вижу.

Несколько крошечных фигур на далёкой палубе у края большой, заполненной туманом чаши помахали в ответ.

— Я тоже вас вижу, — сказала по коммуникатору Йелсон.

— Доберётесь сюда, где мы сейчас, и отправитесь дальше налево, к носу на другой стороне. Там вспомогательный лазер. Хорза с Ламмом…

— Да, мы слышали, — перебила Йелсон.

— Хорошо. Мы постараемся подвести паром поближе, может, прямо к месту, где что-нибудь найдём. Пошли. Держите глаза открытыми. — Он кивнул Эвигеру и Джандралигели, и они отправились. Ламм и Хорза обменялись взглядами и пошли в другом направлении, куда показал Крайклин. Ламм жестом попросил Хорзу выключить передатчик и открыть смотровое стекло.

— Если подождать, можно было бы посадить паром прямо там, где нужно, — сказал он через открытый шлем. Хорза с ним согласился.

— Тупая свинья.

— Кто? — спросил Хорза.

— Малыш. Ведь это он прыгнул с той чёртовой платформы.

— Хм-м.

— Знаешь, что я сделаю? — Ламм посмотрел на Оборотня.

— Что?

— Вырежу у этой тупой несчастной свиньи язык, вот что. Татуированный язык чего-нибудь да стоит, верно? Малыш так и так был мне должен деньги. Как ты думаешь, сколько за него можно получить?

— Понятия не имею.

— Несчастная свинья… — пробормотал Ламм.

Тяжело ступая, они шли вдоль палубы, все больше отклоняясь от ведущей вверх прямой линии, вдоль которой шли раньше. Трудно было сказать, где точно находится их цель, но по словам Крайклина это был один из боковых носов. Они выпирали вперёд из «Ольмедреки» подобно огромным стрелам, образуя гавани для линейных кораблей, совершавших во времена их расцвета экскурсии к мегакораблю и обратно или работавших в качестве тендеров.

Потом они прошли мимо места недавней жестокой огненной битвы. Жилой отсек усеивали лазерные ожоги, осколки стекла и куски металла. Не стихающий встречный ветер трепал изорванные занавеси и настенные коврики. На боку лежали две разбитые вдребезги маленькие машины. Они протопали по хрустящему мусору и пошли дальше. Остальные группы тоже ходко продвигались вперёд; судя по их сообщениям и разговорам, они добились умеренного прогресса. Перед ними все ещё виднелось громадное скопление облаков, которые они видели до этого. Оно не становилось ни реже, ни ниже и находилось теперь всего в нескольких километрах впереди, хотя оценить расстояние было трудно.

— Мы на месте, — сообщил наконец Крайклин. Его голос затрещал в ушах Хорзы.

Ламм включил передатчик.

— Что?

Он бросил удивлённый взгляд на Хорзу, но тот лишь пожал плечами.

— Что вас задерживает? — спросил Крайклин. — Наш путь был длиннее. Мы на одном из главных носов. Они выпирают вперёд куда дальше, чем боковые.

— Ты опять напортачил, Крайклин, — вмешалась Йелсон из другой группы, что должна была идти к боковому носу на противоположной стороне.

— Как это? — спросил Крайклин. Ламм и Хорза остановились, чтобы послушать перепалку по коммуникатору. Опять стало слышно Йелсон:

— Мы только что подошли к краю корабля. По-моему, мы даже немного вышли за пределы собственно боковой линии… на крыло, или выступ, или что-то ещё… В любом случае это не боковой нос. Ты послал нас не в том направлении.

— Но вы… — начал было Крайклин, и его голос смолк.

— Крайклин, чёрт тебя побери, ты послал нас на главный нос, а сам на одном из боковых! — прорычал в шлемофон Ламм. Хорза и сам уже пришёл к такому выводу. В этом и была причина, почему они все ещё маршировали, а группа Крайклина уже добралась. Несколько секунд от капитана «Вихря чистого воздуха» доносилось только молчание. Потом он сказал:

— Дерьмо, кажется, ты прав. — Они услышали его вздох. — Вы с Хорзой идите дальше. Я пошлю кого-нибудь в вашем направлении, как только мы тут немного осмотримся. Кажется, я вижу что-то вроде галереи с массой прозрачных шаров, там может быть несколько лазеров. Йелсон, возвращайтесь назад, к тому месту, где мы разделились. Дайте мне знать, когда доберётесь. Посмотрим, кто первый сообщит о чем-нибудь полезном.

— Ну, великолепно! — Ламм вошёл в туман, и Хорза шагнул следом за ним, страстно желая, чтобы его большой скафандр не так натирал.

Немного погодя Ламм остановился, чтобы осмотреть несколько правительственных кают, уже разграбленных. На разбитых стёклах, словно облака, болтались нежные ткани. В одном из номеров стояла великолепная деревянная мебель. В углу лежала разбитая голосфера. На поверхности прозрачного и большого, как комната, сосуда с водой вперемешку с обрывками тонкой одежды, похожими на экзотические водоросли, плавала масса гниющих разноцветных рыб.

По коммуникатору Хорза с Ламмом узнали, что группа Крайклина обнаружила нечто вроде двери к галерее, где они надеялись за прозрачными шарами найти лазер. Не теряя времени, они покинули государственные каюты и вернулись на палубу, откуда продолжили свой путь.

— Эй, Хорза! — сказал Крайклин, когда Оборотень с Ламмом как раз вошли в длинный туннель. Он был освещён рассеянным солнечным светом, проникавшим сквозь туман и прозрачные плиты перекрытий. — С игольным радаром что-то не в порядке.

— Что с ним? — на ходу спросил Хорза.

— Он не проходит сквозь облака.

— Вообще-то у меня никогда не было случая прове… А ты что думаешь? — Хорза замер посреди коридора. В желудке появилось ощущение дурноты. Ламм продолжал маршировать дальше.

— Он выдаёт данные о большом облаке прямо перед нами, что оно добрых полкилометра в высоту. — Крайклин рассмеялся. — Это не краевой вал, совершенно точно, и я отлично вижу, что это облако, и оно ближе, чем показывает игольный радар.

— Где ты сейчас? — вмешалась Доролоу. — Нашёл хоть какой-нибудь лазер? Что с той дверью?

— Это что-то вроде палубы-солярия, — ответил Крайклин.

— Крайклин! — крикнул Хорза. — Ты уверен, что прибор показывает облако?

— Ясное дело. Игольный радар утверждает…

— Проклятие, это не солярий, — перебил кто-то. Но прозвучало так, словно это замечание пришло совершенно случайно, как будто говорящий не знал, что его передатчик включён. Хорза почувствовал, как на лбу выступил пот. Что-то не так.

— Ламм! — крикнул он. Ламм уже прошёл метров тридцать вниз по туннелю. Он обернулся, но продолжал идти вперёд. — Ламм, вернись! — заорал Хорза.

Ламм остановился.

— Хорза, но там же ничего…

— Крайклин! — На этот раз голос Миппа с парома. — Здесь кто-то был. Только что немного ниже нашей площадки поднялся какой-то аппарат. Он исчез.

— Хорошо, Мипп, спасибо. — Голос Крайклина был спокоен. — Послушай, Хорза, судя по тому, что я отсюда вижу, нос, на котором вы находитесь, только что исчез в облаке. Значит, это облако… Черт, мы должны были сообразить, что это за проклятое облако! Быстрее от…

Корабль содрогнулся, и Хорза пошатнулся. Ламм растерянно смотрел на него.

— Ты ничего не заметил? — крикнул Хорза.

— Что? — спросил Крайклин.

— Крайклин? — Это опять был Мипп. — Я вижу что-то…

— Ламм, назад! — заорал Хорза одновременно через шлемофон и открытое смотровое стекло шлема.

Ламм оглянулся. Хорзе показалось, что он чувствует продолжающуюся дрожь палубы под ногами.

— Что ты заметил? — осведомился Крайклин. Он понемногу свирепел.

— Мне тоже кое-что показалось смешным, — вмешалась Йелсон. — Только не очень. Послушайте, ведь эти штуки придуманы не для того, чтобы… они придуманы не для того…

— Крайклин… — голос Миппа стал настойчивым, — мне кажется, что я вижу…

— Ламм! — крикнул Хорза, повернулся и бросился назад по длинному туннелю. Ламм остался на месте, нерешительно озираясь.

До Хорзы донёсся какой-то странный грохот. Он напоминал реактивную машину или атомный двигатель на большом удалении, но не был ни тем ни другим. Он также почувствовал содрогание под ногами и какую-то силу, тянувшую его к Ламму, к носу корабля, как будто он находился в слабом поле или…

— Крайклин! — заорал Мипп. — Я могу! Вот! Я… ты меня… я… — фонтаном рвалось из него.

— Вы не можете все разом успокоиться?

— Я чувствую… — начала Йелсон.

Хорза перешёл на бег и понёсся назад по коридору. Ламм, который было тоже повернул назад, остановился и упёр руки в бедра, когда увидел убегавшего от него Хорзу. В воздухе висел далёкий гром, будто от большого водопада, когда слушаешь его снизу, из долины.

— Я тоже что-то чувствую. Будто…

— Что там орал Мипп?

— Все наверх! — крикнул Хорза, не останавливаясь. Грохот все приближался, становился громче.

— Это лёд! — Это был голос Миппа. — Я подлечу на пароме! Бегите! Это ледяная стена! Нейсин! Ты где? Нейсин! Я…

— Что?

— Лёд?

Грохот усиливался. Коридор вокруг Хорзы застонал. Перед ними начали ломаться и падать прозрачные плиты перекрытий; подобно распахнувшейся двери вылетел кусок стены, и Хорза едва успел увернуться. В ушах гремело.

Ламм обернулся и увидел, что весь дальний конец коридора приближается к нему с громким скрежетом примерно со скоростью бегущего человека. Он выстрелил, но эта масса не останавливалась. Туннель начал наполняться дымом. Ламм выругался, повернулся и бросился вслед за Хорзой.

Теперь голоса кричали и звали отовсюду. В ушах Хорзы они сливались в тихое бормотание, и всё, что он смог расслышать, был грохот позади него. Палуба под ногами вздыбилась и дрожала, как будто весь гигантский корабль попал в землетрясение. Выгибались плиты и панели, из которых состояли стены коридора. В некоторых местах поднялся пол. Часть плит отделялась и падала. Его всё время тянула назад всё та же засасывающая сила, она замедляла его бег, как во сне. Он выскочил на солнечный свет, слыша сзади шаги Ламма.

— Крайклин, ты тупой ублюдок, мать твою!.. — визжал Ламм.

Голоса в ушах Хорзы трещали; сердце колотилось. Он из последних сил выбрасывал вперёд одну ногу за другой, но гром приближался и становился всё громче. Он пробежал мимо пустых правительственных кают с развевающимися тканями. Позади начала складываться крыша, и палуба накренилась. Из лопнувшего окна, вращаясь и подпрыгивая, вылетела голосфера, которую они видели по пути к носу. Совсем рядом с Хорзой потоком сжатого воздуха выбросило фонтан обломков, но он, пригнувшись, мчался дальше, чувствуя, как эти обломки колотят его по скафандру. Он прокатился по трещавшей, подпрыгивающей палубе. За ним гремели шаги Ламма, не перестававшего материть по интеркому Крайклина.

Шум позади Хорзы был подобен гигантскому водопаду, большому обвалу, непрекращающемуся взрыву, извергавшемуся вулкану. Уши болели, от сумасшедшего грохота путались мысли. Ряд окон в стене перед ним побелел и взорвался, швырнув в него очередь мелких жёстких осколков. Хорза пригнулся и побежал дальше.

— Ублюдок, ублюдок, ублюдок! — рычал Ламм.

— …не перестанет!

— …сюда!

— Заткнись, Ламм!

— Хорза-а-а!..

Голоса визжали. Теперь Хорза бежал по ковру широкого коридора; хлопали открытые двери, с потолка обрывались лампы. В двадцати метрах впереди него вдруг пронёсся водяной поток, и целую секунду ему казалось, что он находится на уровне моря. Но это было невозможно. Добежав до места, где только что была вода, он услышал, как она пенится и бурлит внизу на винтовой лестнице, и только несколько капель упали на него сверху. Ход корабля постепенно замедлялся, но вокруг по-прежнему стоял грохот. Хорза ослаб и бежал в каком-то оцепенении, пытаясь только сохранить равновесие в качавшемся коридоре. Его ударило воздушным потоком; мимо, подобно пёстрым птицам, пронеслись листы бумаги и пластика.

— …ублюдок, ублюдок, ублюдок…

— Ламм…

Перед ним сквозь широкие стеклянные окна солярия упал солнечный свет. Хорза перепрыгнул через несколько растений с большими листьями и приземлился на кучу хрупких кресел, стоявших вокруг маленького столика. Мебель с треском рассыпалась.

— …проклятый тупой ублю…

— Ламм, заткни пасть! — перебил его голос Крайклина. — Из-за тебя не слышно…

Побелел и хрустнул, как лёд, брызнув осколками, ещё один ряд окон. Хорза прыгнул и прокатился по усыпанной обломками стекла палубе. Верхний и нижний ряды выбитых окон за ним начали медленно складываться, подобно гигантской пасти.

— Ты ублюдок… твою мать…

— Проклятие, смените канал! Иди ты к…

Хорза поскользнулся на осколках стекла и едва не упал. Теперь в его шлеме гремел только голос Ламма, заполняя эфир проклятиями, большей частью перекрывавшимися оглушительным треском разрушавшегося корабля. Он оглянулся назад — лишь на мгновение — и увидел, как Ламм кинулся между челюстей обрушивающихся окон. Он спотыкался, падал, катился и опять поднимался, не выпуская из рук ружья. Только сейчас Хорза спохватился, что его ружья нет. Должно быть, он его выронил, но не мог вспомнить, где и когда.

Хорза снизил темп. Он был силён и находился в форме, но повышенная искусственная тяжесть на Ваваче и большой скафандр брали своё.

Он бежал в каком-то трансе. Воздух втягивался и выталкивался сквозь широко раскрытый рот. Он пытался представить, насколько близко они были к носу корабля и как долго огромный вес корабля способен вдавливать передний отсек, врезая миллиарды тонн массы во что-то, что было — если это оно заполняло скопление облаков, которое они видели, — наверное, огромным столовым айсбергом.

Будто во сне Хорза видел вокруг себя корабль, все ещё закутанный в облака и туман, но уже освещённый сверху золотистым солнечным светом. Башни и башенки, казалось, совсем не участвовали в этой вакханалии разрушения. Вся гигантская конструкция продолжала скользить вперёд, навстречу льду; километры мегакорабля сзади с титанической инерцией двигали его вперёд. Хорза добрался до игровых площадок, пробежал мимо палаток из гофрированного серебра, проломился сквозь штабель музыкальных инструментов. Перед ним поднималась стена из палуб, а над ним раскачивались и обрывались мосты, наклонившиеся к носу опоры приближались к накатывавшейся волне разрушения и поглощались ею. Он увидел сбоку опрокинувшуюся в туманное ничто палубу. Палуба под его ногами начала медленно выпячиваться вверх на большом участке — метров в пятнадцать или больше. Он боролся со склоном, который становился всё круче. Слева рухнул висячий мостик, хлестнули оборванные кабели. Мостик исчез в золотистом тумане, и шум его падения утонул в скрежещущем урагане. Ноги заскользили на наклонной палубе, он упал, больно ударившись спиной, обернулся и посмотрел назад.

Мегакорабль в пене обломков и льда с убийственной силой врезался в стену чистой белизны высотой больше самой высокой башни «Ольмедреки». Это была самая большая волна во Вселенной, воплощённая в древнем металле, высеченная из скрежещущих обломков, и с утёса замёрзшей воды вниз большими медленными шлейфами спускались каскады искрящегося и сверкающего льда и снега. Хорза уставился на стену, а потом начал скатываться на неё, опрокидываемый палубой. Слева от него медленно рушилась высокая башня, склоняясь перед разрушительной волной из обломков, будто раб перед своим господином. При виде крошащихся, скручивающихся и надвигающихся на него палуб и поручней, стен и переборок, и оконных рам, мимо которых он только что пробегал, в горле Хорзы родился крик.

Он прокатился по скользким обломкам к уже изгибавшимся поручням на краю палубы, ухватился за них, подтянулся на руках, оттолкнулся ногами и швырнул через них своё тело.

Хорза упал на палубу лишь одним уровнем ниже и ударился о наклонный металл так, что перехватило дыхание. Он тут же поспешно вскочил на ноги, втянул ртом воздух и сглотнул, пытаясь таким образом заставить заработать лёгкие. Узкая палуба, на которой он приземлился, тоже выгнулась, но точка изгиба была между ним и скрежещущей стеной обломков. Хорза поскользнулся и покатился прочь от этой стены, вниз по наклонной поверхности, а палуба сзади поднималась горбом. Металл лопнул, и сквозь него, как сломанные кости через кожу, прорвались опоры. Хорза увидел перед собой лестницу, ведущую на тот уровень, с которого он спрыгнул, но на ещё ровную его часть, взобрался по ней на палубу, только-только начавшую крениться под напором волны обломков.

Хорза побежал вниз по все более крутому склону, залитому водой из мелких прудов по краям палубы. Ещё ступени; он вытащил себя на следующую палубу.

Грудь и горло будто заполнили горячими углями, а ноги расплавленным свинцом, и его всё время тянула назад, к катастрофе, ужасная, кошмарная сила. Спотыкаясь и задыхаясь, он преодолел путь от вершины лестницы до разрушенного и уже пустого плавательного бассейна.

— Хорза! — крикнул чей-то голос. — Это ты? Хорза! Это я, Мипп! Посмотри вверх!

Хорза поднял голову. Метрах в тридцати над ним в тумане висел паром «ВЧВ». Он слабо махнул рукой и споткнулся. Паром опустился сквозь туман, открыл заднюю дверь и повис прямо над следующей верхней палубой.

— Я открыл дверь! Запрыгивай! — крикнул Мипп. Хорза попытался ответить, но из горла вырвался только громкий хрип. Он брёл, чувствуя, будто кости ног превратились в желе. Тяжёлый скафандр гремел и стучал, ноги скользили по стеклянной крошке, усеявшей вибрирующую палубу. А перед ним снова ступени наверх, на ту палубу, где ждал паром. — Скорее, Хорза! Я больше не могу тут оставаться!

Хорза бросился на ступени, подтягивая себя вверх. Паром качался в воздухе, его открытая задняя площадка поворачивалась то к нему, то снова от него. Ступени дрожали, вокруг сомкнулся бешеный шум, полный криков и треска. В ушах зарычал второй голос, но Хорза не разобрал слов. Он упал на верхней палубе, заставил себя подняться и идти к площадке парома всего лишь в нескольких метрах от него. Вот уже видны сиденья и свет внутри. В углу лежит тело Ленипобры в скафандре.

— Я больше не могу ждать! Я должен… — проорал Мипп сквозь скрежет разрушения и второй визжащий голос. Паром начал подниматься, и Хорза бросился вперёд.

Руки ухватились за край площадки, когда та уже была на уровне груди. Хорзу оторвало от палубы, раскачивая на вытянутых руках. Он видел перед собой брюхо поднимающегося парома.

— Хорза! Хорза! Мне очень жаль, — всхлипнул Мипп.

— Я здесь! — хрипло крикнул Хорза.

— Что?

Паром все поднимался, мимо палуб и башен, мимо тонких горизонтальных линий монорельса. Все тело Хорзы повисло на пальцах, сжимавших край двери-площадки. Руки болели.

— Я повис на этой проклятой площадке!

— Вы, ублюдки! — визжал второй голос. Это был Ламм. Площадка начала закрываться; рывок едва не заставил пальцы разжаться. Они уже поднялись метров на пятьдесят и продолжали набирать высоту. Хорза увидел опускавшуюся на его пальцы верхнюю кромку двери.

— Мипп! — закричал он. — Не закрывай дверь! Пусть площадка останется так, я попытаюсь залезть!

— О'кей, — быстро ответил Мипп. Площадка замерла, наклонившись вперёд под углом градусов в двадцать. Хорза болтал ногами из стороны в сторону. Высота увеличилась до семидесяти — восьмидесяти метров. Нос корабля скрылся в облаке обломков, и они медленно удалялись от него.

— Ты, чёрная сволочь! Вернись! — рычал Ламм.

— Не могу, Ламм! — ответил Мипп. — Не могу! Ты слишком близко!

— Ты, жопомордый ублюдок! — прошипел Ламм.

Внезапно вокруг Хорзы полыхнул свет. Нижняя часть парома вспыхнула от лазерного выстрела в десятках мест. Что-то с треском ударило по подошве левого сапога Хорзы, а правую ногу швырнуло в сторону и обожгло болью.

Мипп бессвязно заорал. Шаттл, набирая скорость, пересекал мегакорабль по диагонали. Вокруг Хорзы свистел тугой воздух, постепенно отрывая его руки.

— Мипп, помедленнее! — закричал он.

— Ублюдок! — снова послышался голос Ламма. Туман с одной стороны на мгновение осветился вспыхнувшим в нём веером лучей. Потом огонь лазера переместился, и паром снова заискрился и затрещал от пяти или шести маленьких взрывов вокруг переднего и носового отсеков. Мипп вскрикнул. Паром все набирал скорость. Хорза не оставлял попыток закинуть ногу на наклонную площадку, но встречный ветер отбрасывал тело от парома, и скрюченные пальцы в перчатках медленно соскальзывали с грубой поверхности.

Ламм испустил громкий гортанный крик, электрическим шоком ударивший в мозг Хорзы, потом крик резко оборвался, сменившись через мгновение резким треском и грохотом.

Паром летел в ста метрах над поверхностью рушившегося мегакорабля. Хорза чувствовал, как силы покидают его пальцы и руки. Он посмотрел сквозь стекло шлема во внутреннюю часть парома, такую близкую, но миллиметр за миллиметром ускользавшую.

Вдруг внутри парома все разом осветилось, а мгновение спустя паром заполнило невыносимое ослепительно-белое сияние. Хорза инстинктивно зажмурился, но обжигающий жёлтый свет проникал и сквозь веки. Динамик шлема издал пронзительный нечеловеческий звук, будто взвизгнула сама машина, и умолк. Свет медленно померк, и Хорза открыл глаза.

Внутренность парома всё ещё была ярко освещена, но теперь ещё и дымилась. Вихревой поток от открытой двери в корме срывал клочья дыма с горевших сидений, ремней и сеток и с обгоревшей дочерна кожи на незакрытом лице Ленипобры. Переборка впереди выглядела так, будто в неё вплавились тени.

Пальцы Хорзы один за другим начали соскальзывать с края площадки.

Боже мой, успел подумать он, глядя перед собой сквозь дым и гарь, у этого сумасшедшего действительно была атомная бомба.

А потом его настигла ударная волна. Она швырнула его вперёд, через площадку и в паром, за мгновение до того, как швырнуть вперёд сам паром и заставить его заплясать в воздухе, как маленькую птичку в урагане. Хорзу швыряло из стороны в сторону, он отчаянно пытался за что-нибудь ухватиться, чтобы не выпасть через открытую дверь. Рука нащупала какие-то ремни и из последних сил сомкнулась на них.

За дверью сквозь туман медленно поднимался в небо большой огненный шар. Раскалённую и задымлённую внутренность спасающейся бегством машины сотряс грохот, громче всех слышанных Хорзой громов, вместе взятых. Паром полетел по кривой и бросил Хорзу на сиденья. Мимо открытой двери промелькнула большая башня, на мгновение закрыв собой огненный шар. Дверь начала закрываться, но её заклинило.

В скафандре было тяжело и душно. Сквозь поверхности, освещённые первой вспышкой света, просачивался жар взрыва. Правая нога под коленом сильно болела. Откуда-то доносился запах гари.

Потом курс шаттла выровнялся. Хорза поднялся и захромал к двери в переборке. На покрытой белым налётом стене застывшими тенями выжгло контуры сидений и тела Ленипобры — теперь лежавшего с раскинутыми руками и ногами перед кормовой дверью. Хорза открыл дверь и вошёл.

Мипп в кресле пилота склонился над управлением. Экраны мониторов были пусты, но сквозь толстое поляризованное лобовое стекло можно было видеть облака, туман и несколько проплывавших внизу башен, а за ними открытое море, тоже все в облаках.

— Думал… ты погиб… — с трудом выговорил Мипп и полуобернулся к Хорзе. По его втянутой в плечи голове и полузакрытым глазам казалось, будто он ранен. На тёмном лбу блестел пот. Лётную палубу заполнял дым, сладковатый и едкий одновременно.

Хорза снял шлем, опустился в свободное кресло и осмотрел свою правую ногу. Возле икры в скафандре была пробита чистая, с чёрными краями дыра около сантиметра в диаметре. Ей соответствовала рваная дыра побольше на боку. Хорза согнул ногу и вздрогнул. Только ожог мышц. Крови не видно.

Потом поднял взгляд на Миппа.

— Ты в порядке? — спросил он, уже зная ответ. Мипп покачал головой.

— Нет, — ответил он тихо. — Этот сумасшедший попал в меня. В ногу и куда-то в спину.

Хорза осмотрел скафандр Миппа там, где он касался сиденья. Дыра в ложбинке кресла вела к длинному широкому шраму на скафандре. Взгляд Хорзы перескочил на пол лётного отсека.

— Хреново, — сказал он. — Все в дырах. Пол был усеян кратерами. Два из них были прямо под сиденьем Миппа. Первый лазерный выстрел выжег этот тёмный шрам на боку скафандра Миппа, а второй должен был попасть в его тело.

— Кажется, эта свинья прострелила меня от задницы до макушки, Хорза. — Мипп попытался улыбнуться. — У него и в самом деле была атомная бомба, верно? Он её взорвал. Испортил все электронное оборудование… Только оптика ещё работает. Теперь этот проклятый паром бесполезен…

— Пусти меня, Мипп, — сказал Хорза. Теперь они были в облаках, и сквозь хрустальный экран перед ними падал лишь неясный медно-красный свет. Мипп покачал головой.

— Ничего не выйдет. Ты не умеешь летать на этой штуке… в её теперешнем состоянии.

— Надо поворачивать, Мипп. Может, кому-нибудь удалось…

— Не получится. Они все погибнут. — Мипп покрепче ухватил штурвал и уставился в окно. — Боже мой, эта штука умирает. — Он оглядел один за другим пустые мониторы и медленно покачал головой. — Я чувствую это.

— Дерьмово! — Хорза почувствовал себя беспомощным. — Как излучение? — спросил он вдруг. Было азбучной истиной, что если в нормальном скафандре ты пережил вспышку и ударную волну, то переживёшь и излучение, но Хорза не был уверен, нормальным ли был его скафандр. В нём не хватало многих приборов, в том числе датчика излучения, что само по себе было плохим признаком. Мипп посмотрел на маленькую шкалу на панели.

— Излучение… — Он опять покачал головой. — Ничего серьёзного, — сказал он. — Немного нейтронов… — Он поморщился от боли. — Довольно чистая бомба; наверное, совсем не то, чего хотелось бы этой свинье. Ему надо было вернуть её в магазин…

Мипп испустил короткий сдавленный смешок.

— Надо вернуться, Мипп, — повторил Хорза. Он вспомнил о Йелсон, побежавшей прочь от катастрофы ещё до её начала. Она стартовала лучше, чем они с Ламмом. Он пытался убедить себя, что ей определённо удалось спастись; когда взорвалась бомба, она должна была находиться уже достаточно далеко, чтобы не пострадать, а внедрение корабля в айсберг понемногу замедляется и в конце концов прекратится. Но если ей или кому-нибудь другому удастся выжить, как они покинут мегакорабль? Он попробовал включить коммуникатор парома, но тот был мёртв, как и коммуникатор скафандра.

— Тебе до них не добраться, — сказал Мипп. — Мёртвых не разбудить. Я слышал их; они отключились, ещё когда бежали. Я пытался сказать им…

— Мипп, они сменили канал, вот и все. Разве ты не слышал Крайклина? Они перешли на другой канал, потому что Ламм так орал.

Мипп скорчился на своём сиденье.

— Этого я не слышал, — ответил он, немного погодя. — Я пытался сообщить им про этот лёд… размеры, высоту. — Он снова покачал головой. — Они мертвы, Хорза.

— Они были далеко от Ламма и от меня, Мипп, — спокойно возразил Хорза. — Не меньше километра. Вероятно, они выжили. Если они были в тени или бежали, как мы… Ведь они не забрались так далеко, как мы с Ламмом. Они должны быть живы, Мипп. Вернёмся и подберём их.

— Не выйдет, Хорза. Они мертвы. Даже Нейсин. Пошёл прогуляться… когда вы все ушли. Пришлось стартовать без него. Не мог дозваться. Они мертвы. Все.

— Мипп, — сказал Хорза, — ведь это была небольшая атомная бомба.

Мипп засмеялся и застонал.

— Ну и что? Ты не видел этот айсберг, Хорза. Это же…

В это мгновение шаттл дёрнулся. Хорза быстро посмотрел через лобовое стекло, но увидел лишь раскалённые облака, сквозь которые они летели.

— О Боже, — прошептал Мипп, — он умирает.

— Что-то не так? — спросил Хорза. Мипп пожал плечами и сморщился от боли.

— Все. Кажется, мы падаем, но у меня нет ни высотомера, ни спидометра, ни связи, ни навигационных приборов; ничего… Они вышли из строя из-за этих дырок и открытых дверей.

— Мы теряем высоту? Мипп кивнул.

— Может, выкинуть лишнее? Давай выброси что-нибудь, может, сумеем удержаться. Шаттл опять тряхнуло.

— Ты серьёзно? — Хорза начал подниматься со своего сиденья. Мипп кивнул.

— Мы падаем. Это серьёзно. Проклятие, даже если мы вернёмся, нам не перебраться через краевой вал ещё с одним или двумя на борту… — Мипп смолк.

Хорза с трудом поднялся и вышел из рубки.

Пассажирское отделение было заполнено дымом, туманом и шумом. Через дверь струился мутный свет. Хорза попробовал оторвать от стены сиденья, но они не поддались. Его взгляд остановился на изломанном теле и обгоревшем лице Ленипобры. Паром опять тряхнуло; целую секунду Хорза чувствовал себя лёгким. Он ухватил скафандр Ленипобры за рукав, подтащил труп парня к площадке, перевалил через край, и вялое тело упало и исчезло в тумане внизу. Паром наклонился и вильнул сначала в одну, потом в другую сторону, едва не сбив Хорзу с ног.

Он нашёл ещё несколько вещей: запасной шлем, кусок тонкой верёвки, антигравитационные латы и тяжёлую орудийную треногу. И все выбросил. Потом нашёл маленький огнетушитель, осмотрелся, но огня нигде не было видно, дыма тоже не становилось больше. С огнетушителем в руке он вернулся на лётную палубу, но и там дым понемногу рассеивался.

— Как дела? — спросил он. Мипп покачал головой.

— Не знаю, — ответил он и показал подбородком на сиденье, в котором сидел Хорза. — Можешь выбросить и его.

Хорза нашёл замок, крепивший сиденье к палубе, отстегнул его, вытащил кресло через дверь на площадку и вышвырнул вместе с огнетушителем.

— На стене рядом с этой переборкой крепления, — крикнул Мипп, потом простонал от боли и продолжал: — Можно отцепить сиденья от стены.

Хорза нашёл крепления и сдвинул сначала один ряд сидений, потом другой, и вместе с ремнями и сетками толкал их назад по проложенным внутри парома металлическим шинам, пока они не перевалились через край площадки и не закувыркались в раскалённом тумане. Паром снова накренился.

Дверь между пассажирским отсеком и лётной палубой захлопнулась. Хорза подбежал к ней; она была заперта.

— Мипп! — крикнул он.

— Мне очень жаль, Хорза, — слабо донёсся через дверь голос Миппа. — Я не могу вернуться. Крайклин убьёт меня, если он ещё жив. И мне никогда их не найти. Это просто невозможно. Повезло ещё, что я увидел тебя.

— Мипп, не сходи с ума! Открой дверь! Хорза ударил по двери. Она была непрочной; он может её проломить, если понадобится.

— Не могу, Хорза… Не пытайся ворваться силой. Я направлю паром прямо вниз, клянусь. Мы не так высоко над морем… Я едва удерживаю его в воздухе… Если хочешь, попробуй вручную закрыть дверь. Управление спрятано где-то на задней стене.

— Мипп, ради Бога, что ты задумал? Куда ты собрался? Орбиталь через несколько дней взорвут. Мы ведь не можем всё время летать по кругу.

— О, мы рухнем до того, — сказал Мипп через дверь. Голос его звучал устало. — Мы упадём раньше, чем её взорвут, не бойся. Паром умирает.

— Но куда ты собрался? — зарычал Хорза снова.

— Не знаю, Хорза. Может, на другую сторону… в Эванаут… не знаю. Подальше. Я…

Раздался стук, будто что-то упало на пол, и Мипп выругался. Паром задрожал и вильнул в сторону.

— Что случилось? — испуганно спросил Хорза.

— Ничего. Выронил аптечку первой помощи, вот и все.

— Дерьмо, — пробормотал про себя Хорза и сел спиной к переборке.

— Не волнуйся, Хорза, я сделаю все… что смогу.

— Да, Мипп. — Хорза опять встал, не обращая внимания на ноющие от усталости ноги и мучительную боль в правой икре, и отправился на корму. Там он отыскал на стене откидную панель и открыл её. За ней обнаружились ещё пять огнетушителей; он выкинул их за дверь. За панелью на противоположной стене он нашёл рукоятку и повернул её. Дверь начала было медленно закрываться, но потом заклинила. Хорза дёргал рукоятку до тех пор, пока она не отломилась, и он с проклятиями вышвырнул её вслед за огнетушителями.

В это мгновение паром вырвался из тумана. Хорза посмотрел вниз и увидел складчатую серую поверхность моря. По нему медленно катились седые волны. Сзади парома море закрывала неопределённо-серая завеса тумана. Солнечные лучи косо падали в туман, и ватно-туманные облака заполняли все небо.

Хорза увидел, как быстро уменьшается падающая в море отломленная рукоятка. Она оставила белый пенный след на воде и исчезла. Он прикинул, что высота около ста метров. Паром сделал поворот, и Хорзе пришлось ухватиться за край двери. Они полетели почти параллельно границе облаков. Хорза пнул переборку и заколотил в дверь.

— Мипп! Я не справляюсь с дверью.

— Ладно, хватит, — ответил тот слабым голосом.

— Мипп, открой! Не сходи с ума!

— Оставь меня в покое, Хорза. Отстань! Понял?

— Проклятие, — сказал Хорза сам себе и снова повернулся к громыхающей на ветру открытой двери в корме. Судя по теням, они летели от краевого вала. За ними было только море и облака. И никакого признака «Ольмедреки» или другого корабля. Плоский горизонт с обеих сторон исчезал в дымке; океан никак не производил впечатления громадного; он казался просто большим. Хорза попробовал высунуть голову за угол открытой двери, чтобы посмотреть, куда они летят, но тугой поток воздуха заставил его отпрянуть, не дав как следует осмотреться. Паром опять слегка тряхнуло. Но он всё-таки успел взглянуть вперёд, где был такой же плоский и размытый, как и по бокам, горизонт. Хорза отошёл внутрь парома и попытался включить коммуникатор. Из шлемофона не доносилось ни звука; все каналы были мертвы, как будто электромагнитный импульс взрыва на мегакорабле погасил все.

Может, снять скафандр и выбросить его тоже, подумал Хорза. Но он уже мёрз, а без скафандра он будет в буквальном смысле голым. Лучше оставить на случай, если вдруг паром начнёт терять высоту. Хорза дрожал; все тело болело.

Лучше всего немного поспать. Всё равно ничего сделать он не может, а тело требует отдыха. Не провести ли превращение, Хорза обдумал эту мысль и отказался. Закрыв глаза, он увидел Йелсон, как она бежит по мегакораблю, и тут же снова открыл их. Он постарался убедить себя, что с ней ничего не случилось, и сделал новую попытку.

Может быть, когда он проснётся, они уже покинут арктическую область под слоем магнитной пыли в верхних слоях атмосферы и будут уже в умеренной зоне или в тропиках. Может быть, там они рухнут в тёплую воду, не в ледяную. Он не верил, что Мипп или шаттл смогут выдержать достаточно долго, чтобы осилить полет поперёк орбитали.

…пусть её диаметр тридцать тысяч километров; они пролетают в час около трёхсот…

И с полной головой меняющихся цифр Хорза провалился в сон. Последняя связная мысль была о том, что они летят недостаточно быстро и скорее всего не осилят это. Они все ещё будут лететь над Круговым Морем в направлении суши, когда Культура разнесёт орбиталь в облако света и пыли диаметром в четырнадцать миллионов километров…

Хорза проснулся от того, что покатился по парому. В первые несколько секунд оцепенения он думал, что уже выпал через дверь в корме и летит вниз. Потом голова прояснилась, и он понял, что лежит, раскинув руки и ноги, на полу пассажирского отсека и смотрит наружу на опрокидывающееся голубое небо. Теперь они, кажется, летели медленнее. Через дверь он видел только голубое небо, голубое море и несколько ватно-белых облаков, и поэтому высунул голову из-за двери.

Ураганный ветер стал тёплым, и в той стороне, куда летел шаттл, виднелся маленький островок. Хорза, не веря себе, присмотрелся. Островок был крошечным, окружённым ещё меньшими атоллами и рифами, яркой зеленью просвечивающими сквозь мелкую воду, а на нём была единственная маленькая гора, возвышавшаяся над концентрическими кругами пышной зелёной растительности и ослепительно жёлтого песка.

Паром снизился и горизонтально полетел в направлении островка. Хорза втянул голову и дал отдохнуть шейным и плечевым мышцам, уставшим держать голову на встречном ветру. Паром ещё снизил скорость и опустился ниже. По нему пробежала мелкая дрожь. На море за паромом появились круги лимонно-жёлтой воды; Хорза снова выглянул в дверь и увидел остров прямо впереди и пятьюдесятью метрами ниже. От берега, к которому приближался паром, бежали маленькие фигурки — группа людей направлялась по жёлтому песку к джунглям и на своего рода носилках несла что-то похожее на пирамиду из золотого песка.

Хорза рассматривал проплывающую внизу картину. На берегу можно было разглядеть маленький костёр и длинные каноэ. Там, где деревья ближе всего подступали к воде, на берегу стоял широкий космический паром с лопатообразным носом. Он был раза в два-три больше парома «ВЧВ». Над островом поднималось несколько тонких серых столбов дыма.

Берег стал почти безлюден, лишь последние худые и почти голые фигурки искали укрытие под деревьями, будто боясь пролетавшей машины. Одна фигурка, вытянувшись, лежала на песке подле космического парома. Потом Хорза увидел человеческую фигурку, одетую больше, чем остальные, которая не бежала, а спокойно стояла, что-то держа в руках и направляя на пролетавший паром. Хорза услышал очередь резких, как маленькие взрывы, щелчков. Но тут прямо за открытой в корме дверью появилась маленькая гора и закрыла обзор.

— Мипп! — крикнул он и пнул запертую дверь.

— Нас преследуют неудачи, Хорза, — слабо ответил из-за двери Мипп. В голосе слышалось шутливое отчаяние. — Даже туземцы к нам враждебны.

— Они кажутся испуганными, — сказал Хорза. Остров исчезал за кормой, но они не поворачивали; Хорза почувствовал, как паром набирает скорость.

— У одного из них оружие, — сказал Мипп, закашлялся и застонал.

— Ты видел паром?

— Да, видел.

— По-моему, надо вернуться, Мипп, — сказал Хорза. — Давай повернём.

— Нет, — ответил Мипп. — Нет, по-моему, нам надо… не думаю, что это хорошая мысль, Хорза. Мне совсем не нравится, как там всё выглядит.

— Мипп, зато там сухо! Чего тебе ещё надо? — Хорза выглянул наружу. Остров был уже почти в километре от них, и паром продолжал набирать скорость и высоту.

— Нам надо дальше, Хорза. К побережью.

— Мипп! Нам туда никогда не добраться! Это потребует не меньше четырёх дней, а Культура через три дня собирается взорвать орбиталь!

За дверью было молчание. Хорза потряс рукой лёгкую и грязную дверь.

— Перестань! — взвизгнул Мипп. Хорза едва узнал этот пронзительный голос. — Лучше перестань! Я угроблю нас обоих, клянусь!

Вдруг шаттл накренился, задрал нос в небо, повернувшись распахнутой дверью вниз, к воде. Хорза отлетел назад, его ноги заскользили по полу. Он упёрся пальцами в перчатках в стенные прорези, где крепились сиденья, а когда паром начал крутой подъём, покрепче ухватился за них.

— Ладно, Мипп! — крикнул он. — Ладно!

Шаттл завращался и начал падать, швырнув Хорзу вперёд и ударив боком о переборку, а когда паром вышел из короткого пике, на Хорзу на мгновение навалилась тяжесть. Море мелькало лишь в пятидесяти метрах под ним.

— Лучше оставь меня в покое, — сказал Мипп.

— Ладно, Мипп. Хорошо.

Паром понемногу поднимался, набирал высоту и скорость. Хорза отодвинулся от переборки, отделявшей его от Миппа и лётной палубы.

Он встал у открытой двери и посмотрел на остров с лимонно-жёлтыми отмелями, серой скалой, голубовато-зелёной растительностью и полоской жёлтого песка. Все это медленно съёживалось, и проём двери все больше и больше заполнялся морем и небом, а остров терялся в дымке.

Что я могу сделать? — спросил себя Хорза и понял, что у него только один путь. На этом острове стоял космический паром. И вряд ли в худшем состоянии, чем тот, в котором он находится, а их шансы спастись в настоящее время равны нулю. Все ещё придерживаясь за край кормовой двери, обдуваемый тёплым ветром, он повернулся к слабой дверце, ведущей на лётную палубу.

Ударить сразу или сначала попробовать призвать Миппа к разуму? Пока он раздумывал, паром содрогнулся и начал камнем падать в море.

ЧАСТЬ VI

ПОЖИРАТЕЛИ

Целую секунду Хорза был невесомым. Его подхватило ворвавшимся сквозь дверь в корме воздушным вихрем и потащило к ней, и он покрепче уцепился пальцами за прорези в стене. Шаттл повернул носом вниз, и рёв ветра усилился. Хорза парил, закрыв глаза и вонзив пальцы в прорези стены, и ждал удара. Но вместо этого паром ещё раз перешёл в горизонтальный полёт, и он снова встал на ноги.

— Мипп! — крикнул он и, шатаясь, подошёл к двери. Потом почувствовал, что паром поворачивает, и бросил взгляд наружу. Они продолжали падать.

— Он мёртв, Хорза, — слабо ответил Мипп. — Я потерял его. — В его голосе слышалось тихое отчаяние. — Поворачиваю к острову. Нам не добраться до него, но… мы вот-вот рухнем… Лучше ляг на пол у переборки и ухватись за неё. Я попытаюсь опустить его как можно мягче…

— Мипп, — сказал Хорза и сел на пол спиной к переборке, — могу я чем-нибудь помочь?

— Ничем, — ответил Мипп. — Всё пропало. Жаль, Хорза. Держи уши торчком… и всё остальное тоже.

Хорза сделал как раз наоборот; он совсем расслабился. Врывающийся через дверь в корме воздух завывал в ушах. Паром под ним трясся. Голубое небо. Он бросил взгляд на… Он напряг спину ровно настолько, чтобы голова оставалась прижатой к переборке. Потом послышался крик Миппа, крик без слов… просто животный вопль страха.

Шаттл ударился, во что-то врезавшись; Хорзу резко прижало к стене и тут же отпустило. Нос парома поднялся. Хорза мгновение чувствовал себя лёгким, видел сквозь открытую дверь волны и белую пену. Потом волны исчезли, он увидел небо и закрыл глаза, когда нос парома снова начал опускаться.

Они ударились о волны и остановились. Словно нога гигантского животного вдавила Хорзу в переборку, из его лёгких вытолкнуло воздух, кровь зашумела в висках, а скафандр вонзил в тело, словно зубы, все свои острые углы. Его тряхнуло и сплющило, а когда атака эта уже, казалось, закончилась, кузнечным молотом ударило в спину, потом в затылок и в голову, и он вдруг ослеп.

Первое, что он почувствовал, была вода со всех сторон. Фыркая и отплёвываясь, он заколотил во тьме руками, ударяясь о жёсткие и острые разбитые поверхности. Вода бурлила, дыхание было хриплым. Хорза выплюнул воду изо рта и закашлялся.

Он плавал в воздушном пузыре в тёмной и тёплой воде. Почти все тело болело, каждый член и каждый орган болью выкрикивал свою собственную жалобу.

Хорза осторожно ощупал маленькое пространство, в котором был пойман. Переборка была сломана; он — наконец-то — был на лётной палубе. Труп Миппа он нашёл в полуметре под водой, сдавленный между креслом и приборной панелью, зажатый и неподвижный. Голова Миппа, которой он коснулся, вытянув руку вниз, между подголовником кресла и какой-то конструкцией, похожей на ощупь на внутренности главного монитора, слишком легко двигалась в воротнике скафандра, лоб был вдавлен.

Вода поднималась. Воздух утекал сквозь разбитый нос парома. Хорзе стало ясно, что выбираться придётся через задний отсек и дверь в корме; здесь он был в ловушке.

Несмотря на боль, он с минуту глубоко дышал, пока поднимающаяся вода не зажала его голову в угол между приборной панелью и потолком, а потом нырнул.

Он медленно и с трудом прокладывал путь вниз, мимо обломков кресла, в котором умер Мипп, мимо искорёженного каркаса из лёгкого сплава, из которого состояла переборка. Внизу прямо под ним показался свет, размытый серо-зелёный прямоугольник. Остававшийся в скафандре воздух с шумом устремился вдоль ног к подошвам, и наполнившиеся воздухом сапоги держали его, как поплавок, и целую секунду Хорзе казалось, что у него ничего не выйдет, что он повиснет вниз головой и захлебнётся. Но потом воздух вышел через пробитые лазером Ламма сапоги, и Хорза погрузился.

Он поплыл к светлому прямоугольнику, потом сквозь открытую дверь в корме и мерцающую зелёную воду под паромом. Потом, болтая ногами, поднялся вверх, пробил волны и с хрипом втянул в себя тёплый свежий воздух. Глазам пришлось привыкать к уже косым, но ещё ярким лучам послеполуденного солнца.

Он крепко ухватился за измятый и дырявый нос шаттла, метра на два торчавший из воды, и попытался высмотреть остров, но без успеха. Стоя неподвижно в воде, Хорза дал отдохнуть утомлённому телу и мозгу. Круто торчащий нос тем временем все глубже погружался в воду и медленно клонился вперёд, пока паром в конце концов не лёг горизонтально вровень с поверхностью воды. Не обращая внимания на боль в мышцах рук, Оборотень втащил себя на крышу и лёг, как выброшенная на берег рыба.

Как усталый слуга, собирающий после приступа ярости своего господина осколки хрупких вещей, он начал отключать сигналы боли.

Хорза лежал, а небольшие волны перекатывались через корму шаттла. Он вдруг осознал, что вода, которую он глотал и сплёвывал, была пресной. Ему и в голову не приходило, что Круговое Море может быть не солёным, как большинство океанов на планетах. Но у воды не было ни малейшего солёного привкуса, и он поздравил себя с тем, что смерть от жажды ему не грозит.

Он осторожно встал в центре крыши шаттла. Волны разбивались у его ног. Хорза посмотрел вдаль и сразу же увидел остров. В свете раннего вечера он казался таким маленьким и далёким. Тёплый бриз дул более или менее в нужном направлении, но неизвестно, куда могло снести его течение.

Он сел, потом снова лёг, позволяя волнам Кругового Моря пробегать под ним по плоской поверхности и разбиваться маленьким прибоем на своём израненном скафандре. И немного погодя заснул. Собственно, он не собирался спать, но и не стал сопротивляться, когда сон начал одолевать его, а лишь приказал себе проснуться через час.

Когда он проснулся, солнце было ещё высоко над горизонтом, но стало уже тёмно-красным, будто светило сквозь пылевой слой над далёким краевым валом. Хорза заставил себя встать. Паром, кажется, больше не погружался. Остров по-прежнему был далеко, но, как ему показалось, ближе, чем раньше. Течение или ветер, что бы то ни было, кажется, тащили его в верном направлении. Он сел.

Воздух по-прежнему был тёплым. Не снять ли скафандр, подумал Хорза, и решил не снимать; пусть он и неудобен, но без него может стать холодно. Он снова лёг.

Где сейчас Йелсон? Выжила ли она после взрыва… и после столкновения? Хорза очень надеялся на это и считал вполне вероятным; он не представлял её мёртвой или умирающей. Конечно, этого слишком мало, чтобы делать такие выводы, и он сам призвал себя не быть суеверным. Но то, что он не мог представить её мёртвой, как-то утешало. Чтобы погасить эту девушку, нужно куда больше, чем тактическая атомная бомба Ламма и столкновение миллиардов тонн корабля с айсбергом размером с небольшой континент…

Хорза заметил, что при мысли о Йелсон он улыбается. Он охотно поразмышлял бы о Йелсон ещё, но надо было подумать и о других делах.

Этой ночью он совершит превращение. Это было всё, что ему оставалось. Вероятно, об этом теперь не стоило и думать. Крайклин или мёртв, или — если всё-таки жив — никогда больше с Хорзой не встретится. Но Оборотень подготовил себя к трансформации; его тело ждало её, и ничего лучшего ему в голову не приходило.

Ситуация, убеждал он себя, совсем не безнадёжна. Он не был тяжело ранен, его, кажется, несло к острову, где, вероятно, всё ещё стоит чужой шаттл, и если оттуда удастся вовремя выбраться, Эванаут и игра-катастрофа могут дать ему шанс. Так или этак, Культура все равно разыскивала его, а потому не стоит слишком долго сохранять одну внешность. К чёрту, сказал он и начал трансформацию. Он уснёт Хорзой, которого знали другие, а проснётся копией капитана «Вихря чистого воздуха».

Он как мог подготовил своё разбитое и ноющее тело к изменению, расслабил мышцы, активировал железы и группы клеток и силой воли послал по особым нервам, которые имели только Оборотни, сигналы от мозга к телу и лицу.

Он смотрел на красное солнце, которое тускнело уже совсем низко в своём пути над океаном.

Теперь уснуть, уснуть и стать Крайклином, принять ещё один новый облик, добавить это превращение к множеству других в своей жизни…

Может быть, это уже не имеет смысла, может быть, он превращается в этот новый образ, только чтобы умереть. Но что мне терять? — подумал он.

Он смотрел на опускающийся и темнеющий красный глаз солнца, пока не вошёл в сон перевоплощения, и хотя глаза его были закрыты, в трансе превращения он всё ещё видел под своими веками это умирающее сияние…

Глаза животного. Хищника. Он заперт в них и глядит ими. Никогда не спящий, представляющий троих людей. Владеющий собственностью: оружием, кораблём и отрядом. Может быть, это пока совсем немного, но однажды… пусть хоть чуть-чуть повезёт и только, на это имеет право каждый… однажды он им покажет. Он знал, на что способен, знал, на что годится и кто годится для него. Остальные были только фишками в игре; они принадлежали ему, так как выполняли его приказы; в конце концов, это его корабль. Прежде всего женщины — простые фигуры. Они могли приходить и уходить, это его совсем не интересовало. Всё, что нужно, — делить с ними опасность, и они уже считают тебя чудесным. Они не понимают, что для него нет никакой опасности; ему ещё многое надо сделать в жизни; он знал, что погибнуть в бою глупой, жалкой смертью — не для него. Галактика однажды ещё узнает его имя, и если ему в конце концов придётся умереть, будет оплакивать или проклинать его… Он ещё не решил, что именно — оплакивать или проклинать… Возможно, это будет зависеть от того, как Галактика будет обходиться с ним до того… Всё, что ему нужно, это квантик везения, только то, что имели другие, командующие более крупными, более удачливыми, более известными, более устрашающими и почитаемыми Отрядами Вольных Наёмников. Им, должно быть, везло… Возможно, они были выше, чем он сейчас, но однажды и они будут смотреть на него снизу вверх; все до единого. Все узнают его имя: Крайклин!

* * *

Хорза проснулся в утренних сумерках. Он по-прежнему лежал на омываемой водой крыше шаттла как что-то, что выполоскали и разложили на столе. Он полуспал, полубодрствовал. Похолодало, свет стал слабее и синее, но больше ничего не изменилось. Он заставил себя снова погрузиться в сон, уйти прочь от боли и потерянных надежд.

Больше не изменилось ничего… кроме него…

Надо плыть к острову.

Когда Хорза проснулся тем же утром второй раз, он чувствовал себя совсем иначе — лучше, бодрее. Солнце поднялось высоко в небо, оставив позади себя высокий туман.

Остров стал ближе, но Хорзу проносило мимо. Теперь течение несло его и шаттл прочь от острова, после того как они приблизились на два километра к группе рифов и песчаных отмелей вокруг острова. Хорза обругал себя за то, что так долго спал. Он выбрался из скафандра — теперь он был бесполезен и заслуживал быть выброшенным — и оставил его на чуть скрытой водой крыше парома. Хорза был голоден, в желудке урчало, но чувствовал он себя в форме и в состоянии проплыть те три километра, что, по его оценкам, отделяли от острова. Он нырнул в воду и поплыл сильными гребками. Правая нога болела там, где в неё попал лазер Ламма, и на теле ещё не зажили стёртые места. Но он сможет это осилить; он знал, что сможет.

Через несколько минут Хорза один-единственный раз оглянулся назад. Скафандр ещё был виден, паром — нет. Пустой скафандр походил на сброшенный кокон твари, претерпевшей метаморфозу. Раскрытый и пустой, он качался на волнах позади него. Хорза отвернулся и поплыл дальше.

Остров хотя и медленно, но приближался. Вода сначала казалась тёплой, но потом будто стала холоднее, и боль в теле усилилась. Не обращая на неё внимания, Хорза отключил её, но заметил, что начал плыть медленнее, и понял, что с самого начала взял слишком высокий темп. Он сделал короткую передышку, болтая в воде ногами и попив немного тёплой пресной воды, поплыл осознанно ровными гребками к серой башне далёкого острова.

Ему очень повезло, внушал он себе. Он не был серьёзно ранен при падении парома — хотя боли все ещё докучали ему своими жалобами, как бесшумные родственники, запертые в дальней комнате, и мешали сосредоточиться. Вода хоть и стала ощутимо холоднее, но была пресной, так что он мог пить её и не бояться обезвоживания организма. Но в голове пронеслось, что солёная вода держала бы его лучше.

Хорза не сдавался. Плыть должно было становиться все легче, но всё время становилось лишь труднее. Он перестал думать об этом, сосредоточился на своих движениях, на ровных, ритмичных взмахах рук и ног, толкающих его сквозь воду, через волны, вверх, вперёд, вниз; вверх, вперёд, вниз…

Под собственными парами, сказал он себе, под собственными парами.

Гора на острове росла очень медленно. Хорзе казалось, будто он сам строит её, укладывает слой за слоем ровно с таким напряжением, которое необходимо, чтобы заставлять гору казаться больше, собственными руками укладывает камень за камнем… Ещё два километра. Потом ещё один. Солнце поднималось всё выше.

Наконец он добрался до внешних рифов и отмелей и оцепенело заскользил мимо них по мелководью. Море боли. Океан усталости.

Он плыл к берегу, через веер волн и прибоя, проникающего сквозь просветы в рифах, которые он миновал…

…и чувствовал себя так, будто вовсе не снимал скафандра, будто тот всё ещё был на нём и, задубев от старости и ржавчины или наполнившись водой и песком, тянул его назад.

Он слышал, как волны разбивались о берег, а когда поднимал голову, видел людей на берегу: худые тёмные фигуры в лохмотьях толпились вокруг круглой палатки и костра или бродили неподалёку от них. Некоторые находились прямо перед ним, стояли в воде с корзинами, большими дырявыми корзинами на бёдрах; они бродили по мелководью, что-то собирали и складывали в эти корзины.

Его они не замечали, и потому он плыл дальше, медленными, почти поглаживающими движениями рук и ног.

Люди, собиравшие дары моря, совсем не обращали на него внимания. Они продолжали бродить по прибою, время от времени наклоняясь, чтобы что-то достать из песка. Глаза их ищуще рыскали вокруг, но лишь в ближайшем окружении, так что его они не видели. Гребки Хорзы замедлились до едва заметного, умирающего поглаживания. Он уже не мог поднять руки из воды, а ноги совсем онемели…

Потом сквозь шум прибоя Хорза словно во сне услышал рядом крики множества голосов и приближающийся плеск. Он всё ещё медленно плыл, когда его подняла очередная волна, и он увидел множество худых людей в набедренных повязках и рваных куртках, бредущих к нему по воде.

Они помогли Хорзе перебраться через разбивающиеся о берег волны и просвечиваемые солнцем отмели на золотой песок. Какое-то время он лежал, пока тонкие исхудалые люди бегали вокруг него и тихо переговаривались друг с другом. Их языка он никогда прежде не слышал. Хорза попробовал пошевелиться, но не смог. Мускулы казались безвольными тряпками.

— Привет, — прохрипел Хорза и повторил это слово на всех языках, какие знал, но ни один не сработал. Он оглядел лица стоящих вокруг людей. Они были гуманоидами — но это слово охватывало так много видов по всей Галактике, что постоянно шли дискуссии, что скажет на это Культура. Ведь обычно Культура принимала законы (только сама Культура, конечно, не знала настоящих законов), что значит быть гуманоидом или насколько разумен тот или иной вид (одновременно разъясняя, что сам по себе разум мало что значит), или как долго должны жить люди (хотя бы в качестве примерного отправного пункта), и люди без всякой критики принимали эти законы, так как каждый верил тому, что Культура в своей пропаганде говорила сама о себе, что именно она вправе судить непредвзято и без собственной заинтересованности, что ею движет только стремление к абсолютной истине… и так далее.

Но были ли эти люди вокруг него действительно гуманоидами? Они были примерно одного с Хорзой роста, с симметричными телами, имели в общем и целом такую же структуру суставов и такую же дыхательную систему, а на их лицах — хотя каждое выглядело как-то иначе — присутствовали глаза, рот, нос и уши.

Но они были тоньше, чем должны были быть, и цвет или оттенок их кожи казался каким-то нездоровым.

Хорза лежал тихо. Он снова чувствовал себя очень тяжёлым, но зато на твёрдой земле. Хотя, с другой стороны, если судить по физическому состоянию этих людей, похоже, что на острове вовсе нет изобилия пищи. Во всяком случае, ему показалось, что причина их худобы именно в этом. Он с трудом поднял голову и сквозь тонконогий лес попытался отыскать космический паром, который видел сверху. Ему удалось разглядеть крышу машины, выглядывавшую из-за большого каноэ на берегу. Дверь в корме была открыта.

До носа Хорзы донёсся запах, от которого стало дурно. Он обессиленно опустил голову на песок.

Люди замолчали и повернули свои тонкие загорелые или просто тёмные тела в сторону берега. В их рядах прямо над головой Хорзы образовался просвет. Но как он ни старался, ему не удалось приподняться на локтях или повернуть голову, чтобы посмотреть, кто или что там приближалось. И он просто лежал и ждал. Потом люди справа от него подались назад. За ними показался ряд из восьми мужчин. Левыми руками они держали длинный шест, вытянув правые в сторону для равновесия. Это были те самые носилки, которые уносили в джунгли, когда паром пролетал над островом. Что это значило? Два ряда мужчин повернули носилки так, что они оказались прямо напротив Хорзы, и поставили их. Потом все шестнадцать сели. Они казались совершенно обессиленными.

У Хорзы глаза полезли из орбит.

На носилках сидел такой безобразно жирный человек, какого Хорзе не доводилось видеть никогда.

Днём раньше, с парома «ВЧВ», он принял этого гиганта за пирамиду из золотого песка. Сейчас он видел, что первое впечатление было верным — если не в отношении содержания, то, во всяком случае, в отношении формы. Хорза не мог сказать, кому принадлежит этот большой конус человеческой плоти — мужчине или женщине; по всей верхней половине его тела свисали большие, похожие на груди, складки обнажённой плоти, и они лежали поверх ещё более громадных волн голого безволосого жира, в свою очередь, лежавших частично на складках плоти согнутых ног, а частично переливавшихся на брезент носилок. Хорза не заметил ни клочка одежды на этом монстре и ни следа гениталий. Как бы они ни выглядели, их полностью скрывали наплывы золотисто-коричневой плоти.

Взгляд Хорзы переместился вверх, к голове. Голый купол распухшей плоти возвышался на толстом конусе шеи, выглядывая из-за концентрических волн подбородка. Он имел две толстые вялые губы, маленький нос-кнопку и щели на месте глаз. Голова сидела на жировых складках шеи, плеч и груди подобно большому золотому колоколу на пагоде с множеством крыш. Вдруг блестящий от пота гигант задвигал ладонями, вращая ими на раздутых баллонах рук; круглые пальцы встретились и переплелись друг с другом так тесно, как только позволял их обхват. Его рот раскрылся, и тут наискосок из-за гиганта в поле зрения Хорзы вышел мужчина в менее рваной, чем у остальных, одежде.

Голова-колокол сдвинулась на несколько сантиметров в сторону и что-то сказала мужчине, но Хорза не понял слов. Потом гигант с очевидным напряжением поднял (или подняла) руку и оглядел по очереди тощих людей вокруг Хорзы. Звук голоса был похож на звук льющегося в кувшин густого жира; голос утопленника, подумал Хорза, как из кошмара. Он вслушивался, но языка не понимал, хотя мог видеть, какое действие возымели слова гиганта на изголодавшуюся, судя по виду, толпу. Мысли Хорзы на мгновение спутались, будто его мозг куда-то переместил себя, а голова оставалась на месте. Он вдруг снова оказался в ангаре «Вихря чистого воздуха», в тот самый момент, когда его разглядывал отряд; он чувствовал себя сейчас таким же голым и беззащитным, как тогда.

— О, только не это! — простонал он на марайне.

— Ох-хо-о! — сказали складки золотистой плоти. Голос вышел из складок жира прерывистым рядом шипящих звуков. — Мой хороший! Дар моря говорить! — Безволосый купол головы ещё немного повернулся к человеку, стоявшему наискосок позади носилок. — Мистер Один, разве это не быть чудесно? — пробулькал гигант.

— Фатум добр к нам, пророк, — отрывисто ответил мужчина.

— Фатум благоволить возлюбленным, да, мистер Один. Он изгонять наши враги и преподносить нам дар — дар моря! Хвала фатуму! — Большая пирамида плоти заколыхалась, когда руки поднялись и потянули за собой складки более светлой плоти. Башнеподобная голова откинулась назад, рот открылся, обнажив в большом тёмном пространстве блеснувшие сталью клыки. Опять раздался булькающий голос, на этот раз он заговорил на незнакомом Хорзе языке, но это была одна и та же повторяющаяся фраза. Толпа послушно начала вторить. Люди затрясли в воздухе ладонями и торопливо запели. Хорза закрыл глаза в надежде проснуться, хотя знал, что это вовсе не сон.

Когда он открыл глаза, худые люди все ещё пели, сгрудившись вокруг него и загородив телами золотисто-коричневого монстра. С фанатичными лицами, оскаленными зубами, с растопыренными, как когти, пальцами толпа полуголодных поющих людей навалилась на него.

С него сорвали штаны. Хорза пытался сопротивляться, но его крепко прижали к земле. От усталости он, вероятно, был не сильнее любого из них, и его без труда скрутили, перевернули, заломили руки за спину и связали. Потом опутали ноги, загнули их назад, пока ступни едва не достали до ладоней, и коротким ремнём привязали их к запястьям. Голого и спутанного, как животное, которое собирались забить, Хорзу проволокли по горячему песку мимо едва горевшего костра, потом подняли и надели на торчащий в песке короткий кол, пропустив его между спиной и связанными руками и ногами. Колени, на которых покоилась большая часть его веса, вдавились в песок. Перед ним горел костёр, и едкий дым слепил глаза. Опять вернулся ужасный запах; по-видимому, он поднимался из стоявших вокруг костра горшков и котлов. На берегу тут и там виднелись другие костры и сосуды.

Громадную гору плоти, которую мужчина — мистер Один — назвал «пророком», опустили у костра. Мистер Один встал сбоку от толстяка, повернув к Хорзе грязное лицо с глубоко посаженными глазами. Золотой гигант на носилках хлопнул круглыми ладонями и сказал:

— Добро пожаловать, чужак, дар моря. Я… есть большой пророк Фви-Зонг.

Необъятное создание говорило на самой примитивной форме марайна. Хорза открыл было рот, чтобы назвать своё имя, но Фви-Зонг продолжал:

— Ты есть посланный во время наши испытания на приливе пустота кусок человеческий мясо, выплюнутый из отвратительный помои плод, лакомство для делёжка в честь наша победа над ядовитый извержения неверия! Ты быть знак фатум, который мы сказать наше спасибо! — Громадные руки Фви-Зонга поднялись, и на плечах по обеим сторонам башнеподобной головы заколыхались складки жира; они едва не закрывали уши. Фви-Зонг что-то пропел на незнакомом языке, и толпа несколько раз повторила фразу.

Отягощённые жиром руки снова опустились.

— Ты быть соль земли, дар моря. — Густой, как сироп, голос снова заговорил на марайне. — Ты быть знак, благословение фатума. Ты быть один, кого должно быть много, один-единственный, кто должен стать разделённый. Твой станет быть тот полученный дар, благословенный красота причастия!

Не в силах вымолвить ни слова, Хорза растерянно уставился на гиганта. Что следует отвечать таким людям? Хорза откашлялся, все ещё надеясь, что что-нибудь придёт в голову, но Фви-Зонг опять не дал ему заговорить.

— Слушай же, дар моря, что мы быть пожиратели, пожиратели пепел, пожиратели грязь, пожиратели песок и деревья, и трава, простейшие, самые возлюбленные, самые истинные. Мы стараться готовить себя к наш день испытаний, и сейчас этот день есть прекрасно близко! — Голос золотисто-коричневогв пророка стал пронзительным. Он развёл руки, и складки жира снова заколыхались. — Так гляди на нас, которые ждать время восхождения с эта мёртвая равнина, с пустые животы и внутренности, с голодные души!

Мягкие ладони Фви-Зонга шлёпнули друг о друга. Пальцы переплелись, как большие раскормленные черви.

— Если мне будет позволено… — прохрипел Хорза, но гигант снова заговорил, обращаясь к грязной толпе, и его голос забулькал над золотым песком, кострами и мрачными, исхудавшими людьми.

Взгляд Хорзы побрёл над широким берегом к такому далёкому космическому парому с открытыми дверьми. И чем дольше он глядел на паром, тем твёрже в нём была уверенность, что это машина Культуры.

Никаких определённых признаков не было, но его уверенность с каждым мгновением крепла. Вероятно, он был сорока или пятидесятиместным — как раз достаточно, чтобы забрать всех виденных им на острове людей. Он не казался особенно новым и скоростным и, по-видимому, был совсем невооружен, но что-то в этой простой и функциональной конструкции выдавало Культуру. И телега, которую тащат животные, и автомобиль, спроектированные Культурой, несмотря на бездну времени между эпохами, которые они представляли, все равно имели бы что-то общее. Хорзе бы помогло, если бы Культура нанесла какую-нибудь эмблему или надпись, но она, бессмысленно избегая всякой помощи и нереалистичная до крайности, отказывалась доверять символам. Она стояла на том, что она такая, какая есть, и не нуждается ни в каких внешних признаках. Культура была каждым отдельным принадлежащим ей человеческим или машинным существом, но вовсе не их единством. Сама её суть не позволяла ей связать себя оковами каких-либо законов, обнищать деньгами или пойти за вождями в безумие, и точно так же она была неспособна неверно представить себя с помощью каких-либо символов.

И всё же, несмотря на это, Культура имела группу символов, которыми очень гордилась, и Хорза не сомневался, что машина перед его глазами, если она действительно была машиной Культуры, должна иметь на корпусе, внутри или ещё где-то хоть несколько надписей на марайне.

Была ли она как-то связана с этой массой плоти, все ещё что-то говорившей исхудавшим людям вокруг костра? Вряд ли. Слишком примитивным был марайн Фви-Зонга. Хорза и сам не владел в совершенстве этим языком, но знал его вполне достаточно, чтобы понимать, с каким трудом пользовался им Фви-Зонг. Кроме того, не в обычаях Культуры одаривать своими машинами религиозных безумцев. Может, паром здесь для того, чтобы эвакуировать этих людей? Доставить их в безопасное место, когда высокотехнологичное дерьмо Культуры ударит по Вавач-орбитали, этому вращающемуся вентилятору? Чувствуя, как испаряется последнее мужество, Хорза сказал себе, что скорее всего так и есть. Значит, уйти нет никакой возможности. Или эти сумасшедшие принесут его в жертву, или паром Культуры доставит его в плен.

Он уговаривал себя не думать о худшем. В конце концов, сейчас он выглядел Крайклином, и весьма маловероятно, что электронные мозги Культуры смогут правильно восстановить все связи между ним, «ВЧВ» и Крайклином. Даже Культура не всемогуща. Но… вероятно, они знали, что он был на «Руке Бога 137», вероятно, знали, что он ушёл от них, вероятно, знали, что «ВЧВ» тогда был в том секторе космоса. (Он вызвал в памяти статистические данные, которые Ксоралундра с упрёком приводил капитану «Руки». Да, конечно, контактный корабль выиграл бой… Ему вспомнились плохо функционирующие двигатели-деформаторы «ВЧВ». Они должны были производить такой килевой след, который любой хоть немного уважающий себя контактный корабль Культуры мог заметить с расстояния сотен светолет…) Проклятие, эти мозги вполне могут быть способны на такое. Возможно, они проверяют каждого, кого вывозят с Вавача. Они могут установить это за считанные секунды с помощью одной-единственной клетки тела, одной чешуйки кожи, единственного волоска. Насколько известно, у них уже есть пробы его тела. Микроскопический летательный аппарат, посланный вон с того шаттла, мог собрать крошечные кусочки его тканей… Хорза повесил голову. Мышцы затылка заболели в сговоре со всем остальным разбитым, измученным, смертельно уставшим телом.

Хватит! — приказал он себе. Хватит изображать неудачника! Ты слишком себя жалеешь. Выкручивайся! Ведь при тебе все ещё твои зубы и ногти… и мозг. Дождись подходящего мгновения и…

— Потому что смотрите, — продолжал Фви-Зонг, — безбожники, всеми ненавидимые, презираемые презренными, атеисты, преданные анафеме, послать нам этот инструмент пустоты, вакуума… — При этих словах Хорза поднял голову и увидел, что Фви-Зонг показывал на паром. — Но мы есть непоколебимы в наша вера! Мы противостоять соблазны пустоты меж звёзд, где жить безбожники, преданные анафеме вакуумом! Мы остаться часть того, что есть часть нас самих! Мы никогда не вступить в союз с великий кощунство, который есть материальность. Мы стоять, как скалы и деревья — крепко укоренившись, прочно, железно, несгибаемо! — Фви-Зонг снова раскинул руки, голос его гремел. Мужчина с резким голосом и грязной светлой кожей что-то прорычал сидящим, и они зарычали в ответ. Пророк улыбнулся Хорзе через костёр. Скривившийся в улыбке рот Фви-Зонга образовал тёмную дыру, из которой выпирали четыре маленьких клыка. Они блеснули в солнечном свете.

— Вы со всеми гостями так обращаетесь? — Хорза очень крепился, пока не закончил фразу, и только потом закашлялся. Улыбка Фви-Зонга исчезла.

— Ты не есть гость, дар моря. Ты выигрыш, который мы получить и который я пользоваться. Добыча из моря и солнца, и ветра, который послать нам фатум. Хи-и-хи-и. — Улыбка Фви-Зонга вернулась вместе с каким-то девичьим хихиканьем, и большая ладонь приподнялась, чтобы прикрыть пухлые губы. — Фатум признать свой пророк, посылать ему лакомство! И это тогда, когда некоторый в мой стадо иметь задний мысли! Эй, мистер Один?

Голова-башня повернулась к тонкой фигуре бледного мужчины, стоявшего рядом с гигантом. Мистер Один кивнул.

— Фатум наш садовник и наш волк. Он уничтожает слабых в честь сильных. Так говорил пророк.

— А слово, что умирать во рту, жить в ушах. — Фви-Зонг снова повернул голову к Хорзе. Наконец-то, подумал Хорза, я знаю, что он мужчина. Что бы для меня это ни значило.

— Могущественный пророк, — сказал мистер Один. Фви-Зонг улыбнулся шире, но продолжал смотреть на Хорзу. — Дар моря должен увидеть судьбу, которая его ожидает, — продолжал мистер Один. — Может быть, этот предатель и трус Двадцать Семь…

— О да! — Фви-Зонг хлопнул в ладоши, и лицо его просветлело. Секунду Хорза думал, что видит маленькие белые глаза, направленные на него из маленьких щёлочек. — О да, доставить сюда этот трус! Позволить нам сделать то, что должно сделать.

Мистер Один что-то сказал громким голосом истощённым людям вокруг костра. Несколько человек встали и отправились за спиной Хорзы в направлении леса. Остальные запели что-то похожее на псалом.

Через несколько минут Хорза услышал крик, а потом целую серию приближающихся воплей и криков. Наконец люди вернулись. Они несли толстый короткий шест, подобный тому, к которому был привязан Хорза. На шесте висел молодой мужчина, что-то орущий на незнакомом языке и вырывающийся изо всех сил. С его лица на песок падали капли пота и слюны. Шест был заострён на одном конце, и это острие загнали в песок за костром напротив Хорзы, так что молодой человек мог видеть Оборотня.

— Это мой выпивка из моря, — сказал Фви-Зонг Хорзе и показал на молодого человека. Тот дрожал и стонал, глаза его вращались в глазницах, а с губ капала слюна. — Это быть мой невоспитанный малыш, который после свой возрождение носить имя Двадцать Семь. Он быть один из наших уважаемых и любимых сыновей, один из наших помазанных, один из наших солакомств, один из наших братский вкусовой почки на большой язык жизни. — Голос Фви-Зонга рассыпался смехом, как будто он вдруг осознал абсурдность роли, которую играл и не устоял перед искушением переиграть. — Это щепка от наше дерево, это песчинка из наш берег, этот заблудший осмелиться подбежать к семь раз проклятый инструмент вакуума. Он пренебречь даром бремени, который мы его чествовали; он принять решение покинуть нас и побежать по песку, когда вчера чужой враг пролетать над нами. Он не верить в наша спасительная милость, он повернуться к инструмент тьмы и пустоты, к все проглатывающая тень бездушных и проклятых. — Фви-Зонг разглядывал мужчину, все ещё трясшегося на шесте по ту сторону костра. Лицо пророка приняло выражение строгого упрёка. — Фатум сделать, чтобы предатель, который убегать от нас и угрожать жизнь свой пророк, быть пойман — чтобы он понять, какой печальный ошибка он сделать, и искупить свой ужасный преступление. — Руки Фви-Зонга упали вниз, и он покачал большой головой.

Мистер Один что-то крикнул людям вокруг костра. Они посмотрели на мужчину, названного Двадцать Семь, и затянули псалом. Опять вернулся знакомый ужасный запах, свербя в носу и заставляя глаза слезиться.

Пока люди пели, мистер Один и две молодые девушки вырыли из песка небольшие мешки. Из них они достали узкие матерчатые ленты, которые обмотали вокруг себя. Пока мистер Один одевался, Хорза заметил большой пулевой пистолет в кобуре, укреплённой на верёвке под грязной курткой. Вероятно, это было то самое оружие, из которого стреляли вчера по парому, когда они с Миппом пролетали над островом.

Молодой человек открыл глаза, увидел обвитых лентами и закричал.

— Слушайте, как побитый душа кричать об урок, как она молить об дар раскаяний, об утешение освежающий страданий.

Фви-Зонг с улыбкой посмотрел на Оборотня.

— Наш дитя Двадцать Семь знать, что его ждать, и пока его тело, который уже показать себя такой слабый, разрушаться от буря, душа его кричать: «Да! Да! Могучий пророк! Поддержать меня! Сделать меня часть себя! Дать мне твой сила! Идти ко мне!» Разве это не есть сладкий и восторженный звук?

Хорза посмотрел пророку в глаза и промолчал. Молодой человек продолжал кричать, пытаясь оторваться от шеста. Мистер Один встал перед ним на колени, опустил голову и что-то забормотал. Обе одетые в плотную материю женщины наполнили блюда из котлов и кувшинов разогретой и испускавшей пар жидкостью. Запах выворачивал Хорзе желудок.

Фви-Зонг переключился на другой язык и обратился к обеим женщинам. Они посмотрели на Хорзу, потом подошли к нему со своими блюдами и поднесли их к его носу. Хорза отвернул голову, скривившись от отвращения. Содержимое блюд походило на рыбьи потроха в соусе из экскрементов. Женщины с ужасным варевом удалились; но вонь ещё долго стояла в носу Хорзы. Он старался дышать ртом.

Рот молодого человека разжали деревянными клиньями, и его сдавленные крики стали ещё пронзительнее. Мистер Один крепко держал его, а женщины черпали ложками жидкость из блюд и вливали в рот. Молодой человек пускал слюни и стонал, давился и пытался выплюнуть. Потом его вырвало.

— Позволь мне показать мой оружие, мой благословение, — сказал Фви-Зонг Хорзе и пошарил позади своего необъятного тела. Его рука вернулась с большим узлом тряпья, которое он размотал. Появились, сверкая на солнце, какие-то металлические устройства, похожие на маленькие капканы. Фви-Зонг приложил палец к зубам, разглядывая коллекцию, а потом выбрал один из маленьких аппаратов. Он вставил его в рот и прижал к клыкам, которые Хорза уже видел. — Што ты шкажать на это? — с широкой ухмылкой обратился к Оборотню пророк. Во рту его блестели искусственные зубы, ряд острых пилообразных острий. — Или на это? — Фви-Зонг заменил их другими челюстями, усеянными крошечными, как иглы, клыками, потом третьими, с косыми зубами, похожими на зазубренные жала, потом ещё одними, в которых были проделаны дырки. — Как? — Он вставил в рот последние челюсти и повернулся к мистеру Один. — Што ты думать, миштер Один? Вот эти? Или… — Фви-Зонг вынул зубы с дырками и вставил другие, с длинными лопатообразными лезвиями. — Эти? Я думать, они прекрашный. Мы натшинать вот эти. Мы накажать этот невошпитанный малыш.

Голос Двадцать Семь стал хриплым. Четверо мужчин встали на колени, подняли его ногу вверх и крепко зажали. Носилки с Фви-Зонгом поставили перед молодым человеком. Гигант обнажил зубы-клинки, наклонился и быстрым движением откусил палец на ноге Двадцать Семь. Хорза отвернулся.

В следующие полчаса неторопливого пожирания громадный пророк обгрызал тело Двадцать Семь, атакуя выступающие части и немногие ещё оставшиеся отложения жира разными зубами. При каждом укусе молодой человек пронзительно вскрикивал.

Хорза смотрел и ничего не видел. Иногда он пытался привести себя в такое душевное состояние, которое сделало бы его способным выработать месть против этого странного искажения человеческой сущности, но потом он только желал, чтобы эта история поскорее закончилась. Пальцы на руках своего экс-малыша Фви-Зонг оставил напоследок; для них он вставил челюсти с дырявыми зубами, похожие на щипцы.

— Хотеть пить, — сказал он и вытер гигантской рукой испачканное кровью лицо.

Двадцать Семь, искалеченный, стонущий, истекающий кровью и в полуобморочном состоянии был обмотан тряпкой и уложен на песок лицом вверх. Ему вбили деревянные клинья в уже беспалые ладони и большим камнем раздробили ноги. Несмотря на кляп, он снова испустил слабый крик, когда увидел, что к нему подносят пророка Фви-Зонга. Носилки были поставлены на жалобно стонущую фигуру. Фви-Зонг повозился с верёвками на боку носилок, под его громадным телом открылся клапан и упал на лицо спутанного, окровавленного человека под ним на песке. Пророк подал знак, и его опустили на мужчину, заглушив его стоны. Пророк улыбнулся. Экономными движениями он поёрзал, усаживаясь поудобнее, как птица в гнезде на яйцах, и его жирное тело полностью закрыло человеческую фигуру. Он что-то вполголоса напевал. Изголодавшаяся толпа смотрела, очень медленно и тихо пела, покачиваясь из стороны в сторону. Фви-Зонг начал легко покачиваться взад и вперёд, сначала совсем медленно, потом все быстрее и быстрее. На золотистом куполе лица появились капли пота. Он тяжело задышал и подал знак толпе. Обе закутанные женщины подошли и слизали струйки крови, красным молоком бегущие изо рта пророка по складкам его подбородка и широкой груди. Фви-Зонг запыхтел, немного осел вниз, на мгновение застыл, а потом неожиданно быстрым и порывистым движением могучих рук ударил обеих женщин по голове. Женщины убежали и исчезли в толпе. Мистер Один громко запел, а все остальные подхватили.

В конце концов Фви-Зонг отдал короткий приказ. Носильщики подняли его массивную тушу и открыли раздавленное тело Двадцать Семь, стоны которого смолкли навсегда.

Они подняли труп, отрубили голову, удалили черепную крышку и начали пожирать мозг, и только тут Хорзу вырвало.

— И вот теперь мы стать один из другие, — торжественно объявил Фви-Зонг пустому черепу молодого человека и бросил его через плечо в огонь. Тело унесли к морю и выбросили.

— Только эта церемония и любовь фатум отличать нас от животные, о знак милости фатума, — оглушительно сказал Фви-Зонг Хорзе, пока прислуживающие женщины обтирали и умащали его жирное тело. Привязанный к торчавшему в земле колу, чувствуя отвратительный привкус во рту, Хорза осторожно вдохнул и выдохнул, не сделав попытки ответить.

Тело Двадцать Семь медленно уносило в море. Фви-Зонга обтёрли. Худые люди безразлично сидели или суетились вокруг ужасно воняющей жидкости в бурлящих котлах. Мистер Один и обе его помощницы сняли ритуальные одеяния, что оставило мистера Один в грязной, но целой куртке, а женщин в лохмотьях. Фви-Зонг приказал поставить носилки на песок перед Хорзой.

— Глядеть, подарок волн, плод волнующийся океан, мои люди готовиться нарушать свой пост.

Пророк помахал трясущейся от жира рукой, чтобы показать на людей, занятых кострами и котлами. Воздух наполнил запах протухшей пищи.

— Они есть, что оставлять другие, что другие никогда не дотронуться, потому что они хотеть быть ближе к ткань фатум. Они съедать кора деревьев и трава земли, и мох с камни; они съедать песок и листья, и корни, и земля; они съедать раковины и внутренности морские звери, и отбросы земля и океан; они съедать продукты свой тело и делить продукты мой. Я быть источник. Я быть колодец, вкус на их язык.

Ты пузырь пена на океан жизни, ты есть знамение. Плод моря, рядом с мгновение твой уничтожения тебе стать ясно, что ты быть всё, что ты когда-то съесть, а пища быть только не переваренный экскременты. Это я уже видеть; это ты ещё увидеть.

Одна из служанок вернулась от моря с вымытыми зубами Фви-Зонга. Он взял их и сунул куда-то назад, в лохмотья.

— Все погибнуть с нами, все найти смерть, уничтожение. Но мы одни будем восстать из уничтожение и вступить в блеск наш высший совершенство.

Пророк улыбнулся Хорзе; тем временем вокруг него — на песок уже упали длинные послеполуденные тени — худые, болезненные люди усаживались за свою зловонную трапезу. Хорза смотрел, как они пытались есть. Некоторым под пришпориванием мистера Один это удавалось, но большинство не могли удержать в себе ничего. Они задерживали дыхание и делали глоток жидкости, но почти всякий раз то, что они только что втолкнули в себя, извергалось назад. Фви-Зонг печально наблюдал за ними и качал головой.

— Ты видеть, даже самый близкий мой дети ещё не быть готовы. Мы должен молиться и молить, чтобы они стать готовы, когда прийти время, которое наступить через малые дни. Мы надеяться, что неспособность их тело ощутить симпатия к все вещи не позволить им показаться извращенцы в глаза и во рту наш бог.

Ты, жирный ублюдок. Если хочешь знать, ты в пределах моей досягаемости. Я могу со своего места ослепить тебя, могу плюнуть в твои маленькие глазки и, может быть…

Но, может быть, и нет, подумал Хорза. Глаза этого гиганта были так глубоко скрыты в распухшей коже лба и щёк, что ядовитая слюна, которой Хорза мог бы плюнуть в золотого монстра, может и не попасть на слизистую оболочку. Но мысль эта была единственным утешением в данной ситуации. Он в состоянии плюнуть в пророка, вот и все. Возможно, возникнет ситуация, в которой это даст результат, но делать это сейчас было бы глупо. Слепой и взбешённый пророк может быть ещё опаснее, чем зрячий и хихикающий, решил Хорза.

Фви-Зонг продолжал говорить, обращаясь к Хорзе, ни разу не задав вопроса, ни разу не сделав паузы и все чаще повторяясь. Он рассказывал ему о своём прозрении и о своей прошлой жизни сначала в качестве циркового урода, потом дворцового талисмана у какого-то негуманоидного сатрапа на мегакорабле. Там и состоялось его прозрение. Он уговорил нескольких смельчаков подождать всеобщего конца на одном из островов. Остальная молодёжь пришла, когда Культура оповестила о судьбе Вавач-орбитали. Хорза слушал вполуха. Он пытался придумать путь к бегству. Мысли его бешено неслись.

— …Мы ждать конец всего, ждать последний день. Мы готовиться к наш последний завершение, когда смешаться плоды земля и море, и смерти с наши хрупкие тела из плоть и кровь, и кости. Ты быть наш знак, наш аперитив, наш обоняние. Ты быть должен чувствовать себя очень важный.

— Могущественный пророк, — сказал Хорза, тяжело сглотнув и сделав всё возможное, чтобы заставить свой голос звучать спокойно. Фви-Зонг перестал говорить и нахмурился. Хорза продолжал: — Я на самом деле ваше знамение. Я приношу вам себя самого, я малыш с последним номером. Я пришёл освободить вас от машины из вакуума. — Хорза оглянулся на шаттл Культуры, стоявший позади него на берегу с открытыми дверьми в корме. — Я знаю, как может быть удалён этот источник искушения. Дай мне показать своё усердие этой маленькой службой твоей великой и величественной персоне. Тогда ты узнаешь, что я твой последний и самый верный слуга, слуга с последним номером, который пришёл перед уничтожением, чтобы… чтобы закалить твоих последователей перед лицом приближающегося испытания и устранить искушение проклятых. Я смешался со звёздами и воздухом, и океаном, и несу тебе это послание, это спасение. — Тут Хорза сделал паузу. Горло и губы его пересохли, глаза слезились от острого зловония пищи пожирателей, которое доносил лёгкий бриз. Фви-Зонг сидел совсем тихо на своих носилках, повернув к Хорзе узкие щёлки глаз и морщинистый грушевидный лоб.

— Мистер Один! — Фви-Зонг повернулся к светлокожему мужчине в куртке, массировавшему живот одному из пожирателей. Несчастный парень лежал, постанывая, на земле. Мистер Один выпрямился и подошёл. Гигантский пророк указал подбородком на Хорзу и что-то сказал. Мистер Один слегка поклонился, зашёл за спину Хорзе и, скрывшись из поля зрения Оборотня, что-то вытащил из-под куртки. Сердце Хорзы заколотилось. Что сказал пророк? Что собрался делать мистер Один? Над головой Хорзы показались что-то сжимавшие руки. Оборотень закрыл глаза.

Поверх его рта туго завязали тряпку. Она воняла тем же отвратительным варевом. Потом его голову подтянули к колу и сильно прижали. Хорза уставился на Фви-Зонга, который заговорил снова:

— Так. Как я только что хотеть сказать…

Хорза не слушал. Примитивная вера этого жирного человека немногим отличалась от миллионов других. Только степень варварства делала её необычной в эти якобы цивилизованные времена. Возможно, это было ещё одно из побочных проявлений войны; тогда в этом виновата Культура. Фви-Зонг говорил, но никакого смысла слушать его не было.

В мыслях Хорзы пронеслось, что Культура в основном сочувствовала личностям, верящим во всемогущего Бога. Но на суть их веры она обращала внимания не больше, чем на бред сумасшедшего, который утверждает, что является царём Вселенной. И хотя природа веры не считалась полностью несущественной — во взаимосвязи с окружением и воспитанием из неё делались выводы, что же не так с этими существами, — точка зрения её не принималась всерьёз.

Что-то подобное к Фви-Зонгу ощущал и Хорза. Он должен обращаться с ним, как с безумным, это было очевидно. И тот факт, что его безумие рядилось в одежды религии, ничего не значил.

Несомненно, Культура была бы другого мнения и стала бы утверждать, будто есть много общего между безумием и верой, но чего ещё можно ожидать от Культуры? Идиране лучше знали это, и хотя Хорза соглашался далеко не со всем, что представляли идиране, он с уважением относился к их религии. Весь их образ жизни, почти каждая их мысль была освещаема, руководима и управляема их единственной религией/философией, верой в порядок, в предопределённость места в жизни и в своего рода святой разум.

Они верили в порядок, так как видели слишком много его противоположности, хотя бы даже в своей собственной планетарной истории необычайно ожесточённого соревнования на Идире и потом — когда они наконец вступили в сообщество местного звёздного скопления — вокруг себя, между собой и среди других видов. Им приходилось страдать из-за нехватки порядка; они миллионами умирали в глупых, вызванных простой жадностью войнах, в которые часто бывали втянуты не по собственной вине.

Они верили в предопределённость места. Определённые индивидуумы всегда принадлежали определённому месту — высокогорья, плодородные области, острова в умеренной зоне, — не важно, родились они там или нет. То же самое относилось и к племенам, кланам и расам (и даже видам; большинство древних святых текстов были достаточно многозначными и неопределёнными, чтобы можно было связывать их с открытием, что идиране не одиноки во Вселенной. Тексты, утверждавшие иное, немедленно уничтожались, а их авторы сначала ритуально предавались анафеме, а потом основательно забывались). В мирской форме веру можно было определить как убеждение в том, что для всего есть место и всё должно быть на своём месте. Если когда-нибудь все окажется на своём месте, Бог будет доволен такой Вселенной, и вечный мир и вечная радость изгонят современный хаос.

Идиране видели себя руководителями этого большого процесса наведения порядка. Они были избранниками. Сначала им был дан мир и покой, чтобы им стало понятно, чего хочет Бог, а потом силы беспорядка, которые, как они постепенно поняли, им нужно было победить, заставили их действовать. Бог замыслил с ними нечто Великое. Они должны были найти собственное место, хотя бы в своей родной Галактике, а возможно, и выйти за её пределы. Более зрелые виды должны сами позаботиться о собственном спасении, установить свои собственные правила и найти свой собственный мир с Богом. (Это был знак Его великодушия, Он доволен их достижениями, даже если они отрицали Его.) Но другие — толпящиеся вокруг, хаотичные, воюющие друг с другом народы, — они нуждались в руководстве.

Пришло время отложить в сторону игрушки эгоистических стремлений. И чтобы идиране поняли это, было знамение. В них и в том мире, который был божественной частью их наследства, волшебной формулой внутри их генетического кода, всплыло новое послание: Растите! Ведите себя порядочно! Готовьтесь!

Хорза не больше Бальведы верил в религию идиран, и он действительно видел в их продуманных-перепродуманных и слишком уж плановых идеалах тот самый сорт ограничивающих жизнь сил, который так отпугивал его в изначально добром моральном облике Культуры. Но идиране полагались сами на себя, а не на машины, и потому они по-прежнему оставались частью жизни. В этом и была для Хорзы решающая разница.

Хорза был убеждён, что идиране никогда не стали бы подчинять себе все менее развитые цивилизации в Галактике. Судный День, о котором они мечтали, никогда не придёт. Но абсолютная уверенность в этом окончательном поражении сделала идиран обычными существами, частью всеобщей жизни Галактики. Они стали просто ещё одним видом, который растёт, распространяется, а потом, выйдя в фазу плато, которой достигали в конце концов все несамоубийственные виды, успокоится. Десятки тысяч лет идиране были, конечно, цивилизацией среди многих таких же и вели свою собственную жизнь. Короткая эра покорении стала потом источником высокоценимых воспоминаний, но ещё до тех пор они стали несущественными и были отметены созидательной теологией. Идиране раньше были спокойными и интроспективными; такими же они когда-то станут вновь.

И, наконец, они были разумными. Они больше прислушивались к голосу разума, чем эмоций. Единственное, во что они верили, не требуя доказательств, было то, что жизнь имеет смысл и что есть нечто, многими людьми называемое Богом, и что этот Бог желает лучшего существования для своих творений. И сейчас они шли к этой цели и верили, что они руки, ладони и пальцы Бога. Но когда придёт время, они не станут скрывать знание о том, что неправильно это понимали и что их задачей вовсе не было создание окончательного порядка. Галактика с её многочисленными и разными цивилизациями ассимилирует и их.

Культура была совсем другой. Хорза не видел конца её политике постоянного и расширяющегося вмешательства. Вполне возможно, она будет расти вечно, так как не может сдерживаться естественными границами. Как переродившаяся раковая клетка без «выключателя» в своём генетическом устройстве, Культура будет распространяться столь долго, сколько ей позволят. Добровольно она это не прекратит никогда, а потому должна быть к этому принуждена.

Он уже давно решил посвятить себя этому делу, думал Хорза, пока Фви-Зонг продолжал греметь. Но он не сможет служить ему, если не вырвется от пожирателей.

Фви-Зонг говорил ещё некоторое время, а потом приказал повернуть носилки, чтобы поговорить с молодёжью. Большей части его паствы было совсем плохо — или они просто так выглядели. Фви-Зонг переключился на местный язык, которого Хорза не понимал, и начал, очевидно, проповедь, не обращая внимания на постоянные приступы рвоты в своём стаде.

Солнце опускалось всё ниже к океану, и воздух становился прохладнее.

После проповеди Фви-Зонг тихо сидел на носилках, а пожиратели один за другим подходили к нему, кланялись и что-то серьёзно говорили. Пророк широко улыбался и то и дело кивал, будто соглашаясь.

Потом пожиратели запели, а Фви-Зонга умыли и умастили две женщины, помогавшие при убийстве Двадцать Семь. Его громадное тело блестело в лучах заходящего солнца, и он весело помахивал руками. Так его и унесли с берега в лесок у подножия единственной жалкой горы на острове.

Тем временем наносили дров и развели костры. Пожиратели разошлись по своим палаткам и кострам или маленькими группами подались прочь с примитивно сплетёнными корзинами — очевидно, чтобы собрать свежие отходы, которые позже попытаются сожрать.

К заходу солнца мистер Один присоединился к пяти молчаливым пожирателям, сидевшим у костра, на который Хорза уже досыта нагляделся. Исхудавшие люди почти не обращали внимания на Оборотня, но мистер Один подошёл и сел рядом с ним. В одной руке он держал несколько челюстей, которые Фви-Зонг опробовал на Двадцать Семь, а в другой маленький камень, которым шлифовал и полировал металлические зубы. Двое пожирателей пошли к своим палаткам, а мистер Один зашёл Хорзе за спину и развязал кляп. Хорза задышал через рот, чтобы избавиться от противного привкуса, подвигал нижней челюстью и переместил свой вес в попытке смягчить усиливающуюся боль в руках и ногах.

— Удобно? — спросил мистер Один и снова сел, продолжая шлифовать металлические клыки. Они блестели в свете костра.

— Я чувствовал себя и получше, — ответил Хорза.

— Тебе будет ещё хуже… друг. — Последнее слово мистер Один заставил прозвучать проклятием.

— Меня зовут Хорза.

— Меня не интересует твоё имя. — Мистер Один покачал головой. — Дело не в твоём имени. Дело не в тебе.

— Такое же впечатление начало складываться и у меня, — согласился Хорза.

— Да? — Мистер Один встал и приблизился к Оборотню. — Действительно? — Он замахнулся стальными зубами, которые держал в руке, и ударил Хорзу по левой щеке. — Считаешь себя умным, да? Воображаешь, что сумеешь выкрутиться? — Он пнул Хорзу в живот. Хорза захрипел и задохнулся. — Видишь — дело не в тебе. Ты только кусок мяса и ничего больше. И никто больше. Только мясо. И кроме того… — второй пинок, — боль нереальна. Это только химические и электрические реакции и тому подобное. Верно?

— Ох, — прохрипел Хорза, пересиливая боль. — Да. Верно.

— Ладно, — ухмыляясь, сказал мистер Один. — Вспомни об этом завтра, ладно? Ты только кусок мяса, а пророк — кусок побольше.

— Вы… э-э… значит, не верите в душу? — робко спросил Хорза, надеясь, что пинать его больше не будут.

— Сунь свою душу в задницу, чужак, — с улыбкой ответил мистер Один. — Будет лучше, если ты перестанешь надеяться, что нечто подобное существует. Некоторые люди от природы пожиратели, а некоторые будут сожраны, и я не вижу причины, почему у душ должно быть иначе. Так как сейчас ты относишься, очевидно, к тем, которых пожирают, тебе только остаётся надеяться, что души у тебя нет. Это было бы для тебя самым лучшим, поверь мне. — Мистер Один вытащил тряпку, которую снял с лица Хорзы, и снова крепко завязал вокруг головы. — Вот так — не иметь души было бы для тебя самым лучшим, друг. Но если выяснится, что она у тебя есть, ты вернёшься и расскажешь об этом, чтобы мне было над чем посмеяться, ладно? — Мистер Один крепко затянул узел и притянул голову Хорзы к деревянному колу.

Адъютант Фви-Зонга закончил заточку сверкающих металлических зубов, встал и поговорил с другими пожирателями у костра. Через некоторое время они ушли к маленьким палаткам, и скоро все покинули берег. Остался только Хорза, чтобы смотреть на погасающие костры.

Тихо шумел далёкий прибой, звезды ползли по своим орбитам, а на дневной стороне орбитали вверху была видна полоса яркого света. Блестя в свете звёзд и орбитали, шаттл Культуры немо ждал с открытыми дверьми, как пещера спасительной тьмы.

Хорза уже проверил узлы, которыми были стянуты руки и ноги. Бесполезно, даже если он сделает тонкими свои запястья. Верёвка, шнур или что там они использовали всё время сжималась и мгновенно устраняла всякую слабину, которую он мог создать. Возможно, материал сокращался при высыхании, и они его намочили перед тем, как связать. Трудно сказать. Он мог увеличить выделение кислоты из своих потовых желез, там, где верёвка касалась его кожи, и это стоило попробовать. Но, вероятно, даже долгой ночи Вавача может не хватить, чтобы это сработало.

Боль нереальна, сказал он себе. Глупости!

Хорза проснулся в утренних сумерках одновременно с большинством пожирателей, которые медленно спускались к воде, чтобы умыться в прибое. Ему было холодно, и он дрожал. Как он установил, температура его тела ночью существенно понизилась из-за лёгкого транса, в который он вынужден был себя ввести для изменения клеток кожи на запястьях. Он потянул верёвки, ища слабину или хотя бы легчайшие разрывы нитей или волокон. Но не было ничего, кроме боли в ладонях, там где пот попал на неизмененную кожу, не имевшую защиты против кислоты из его собственных потовых желез, и это на секунду обеспокоило его. Ведь воплощаясь в Крайклина, он вынужден был для полноты картины перенять и его отпечатки пальцев и ладоней, а для этого ему нужна была кожа в превосходной кондиции для превращения. Потом он рассмеялся над собой за это беспокойство, когда, вероятно, не доживёт и до сегодняшнего вечера.

Не убить ли себя, нерешительно подумал он. Это было вполне возможно; с небольшой внутренней подготовкой он мог использовать один из своих собственных зубов, чтобы отравить себя. Но пока оставался хоть малейший шанс, он не задумывался над этим всерьёз. Как держатся в войне люди Культуры? Они будто бы тоже в состоянии умереть по собственной воле, и как бы то ни было, это у них будто бы сложнее, чем просто яд. Но как они удерживаются от искушения избежать этого, эти мягкие, развращённые миром умы? Он представил их в бою, как они, получив первые раны, почти в то же мгновение прибегали к автоэвтаназии. Эта мысль заставила его улыбнуться.

Идиране тоже умели впадать в смертельный транс, но они использовали его только в случае чрезвычайного позора или бесчестия, или если закончен труд всей жизни, или если кому-то грозила калечащая болезнь. И иначе, чем Культура — или Оборотни, — они в полной мере наслаждались своей болью, не подавляя её никакими оглушающими веществами собственного организма. Оборотни рассматривали боль как рудимент своей эволюции из животного мира. Культура просто боялась её. Но идиране обходились с ней со своего рода презрением.

Хорза посмотрел поверх двух больших каноэ вдоль берега на открытые двери в корме парома. Пара роскошно окрашенных птиц гордо вышагивала по крыше, совершая мелкие, ритуализованные движения. Хорза некоторое время наблюдал за ними. Лагерь пожирателей постепенно просыпался, а утреннее солнце становилось всё ярче. Из редкого леса поднимался туман. Высоко в небе стояли облака. Из своей палатки вышел мистер Один, зевнул, потянулся, потом вытащил из-под куртки тяжёлый пистолет и выстрелил в воздух. Казалось, это было сигналом для всех пожирателей вставать и приниматься за будничные дела, если они ещё не были сделаны.

Шум примитивного оружия спугнул птиц с крыши шаттла. Он взмыли в воздух и полетели прочь над деревьями и кустами вокруг острова. Хорза посмотрел им вслед, потом опустил взгляд, уставился на золотой песок и медленно и глубоко задышал.

— Твой великий день, чужак, — заметил мистер Один с ухмылкой и остановился перед Оборотнем. Он сунул пистолет в кобуру на верёвке под курткой. Хорза посмотрел на мужчину, но ничего не сказал. Опять праздничный обед в мою честь, подумал он.

Мистер Один обошёл вокруг Хорзы и осмотрел его. Хорза следил за ним глазами, пока мог, и ждал, что тот увидит повреждённые кислотным потом верёвки на запястье. Но мистер Один ничего не заметил, и когда снова появился в поле зрения Хорзы, он по-прежнему слегка улыбался, легонько покачивая головой, и был, казалось, доволен, что жертва по-прежнему крепко связана и привязана к колу. Хорза напряг все свои силы, чтобы растянуть верёвки на запястьях, но они не поддавались. Не получилось. Мистер Один ушёл, чтобы присмотреть за пожирателями, сталкивавшими в воду рыбацкие каноэ.

Незадолго до полудня был принесён на носилках Фви-Зонг. Как раз вернулись рыбацкие каноэ.

— Дар море и воздух! Дань большой Круговой Море с его громадный богатство! Смотреть, какой чудесный день тебя ожидать! — Фви-Зонга ссадили по другую сторону костра, и он улыбнулся Оборотню. — Вся ночь ты иметь время думать, что будет принести тебе этот день. В темнота ты иметь возможность смотреть на плоды вакуум. Ты видеть пространство между звезды, ты видеть, сколько там пустота, как мало там быть что-нибудь. Теперь ты быть способен оценить честь, который тебе будет оказан, как счастливо ты мочь превознести себя, потому что это быть мой знак, мой жертвоприношение! — Фви-Зонг восхищённо захлопал в ладоши, и его громадное тело заплескалось вверх и вниз. Он постоянно проводил округлыми ладонями у рта, и складки плоти над его глазами ненадолго поднимались и открывали белизну внутри. — Хо-хо-о! Какой удовольствие мы все будем иметь!

Пророк сделал знак, и носильщики понесли его к морю, чтобы умыть и умастить.

Хорза наблюдал, как пожиратели готовили еду. Они вспарывали рыбу, выбрасывали мясо и оставляли кишки, чешую, головы и кости. Они удаляли моллюсков из раковин и оставляли раковины. Они перемалывали скорлупу с сорной травой и какими-то яркими морскими улитками. Хорза смотрел на происходящее перед его глазами и видел, насколько опустились пожиратели, видел струпья и язвы от недоедания и общей слабости. Кашель и насморк, шелушащаяся кожа и деформированные конечности — всё говорило о последней стадии смертельной диеты. Рыбье мясо и моллюски из больших, сочащихся кровью корзин были возвращены в море. Хорза внимательно, насколько позволяли расстояние и повязка на лице, вглядывался, но не смог уличить ни одного пожирателя в том, что тот тайком откусил сырой рыбы из корзины, что выбрасывали в море.

Фви-Зонг, которого обсушивали прямо у линии прибоя, посмотрел, как выбрасывали в море еду, одобрительно кивнул и произнёс спокойные слова ободрения своей пастве. Потом хлопнул в ладоши, и носилки медленно понесли вдоль берега к костру и Оборотню.

— Жертвенный дар! Подарок! Готовься! — загремел Фви-Зонг и мелкими движениями поудобнее устроился на носилках, посылая волны через все большие складки и жирные бока массивного тела. Хорза часто задышал, чувствуя, как заколотилось его сердце. Он сглотнул и снова натянул верёвку, стягивающую запястья. Мистер Один и две женщины рылись в песке в поисках мешка со своими одеяниями.

Все пожиратели собрались вокруг костра, повернув лица к Хорзе, и глаза их смотрели на него пусто или неопределённо-заинтересованно. В их движениях и выражениях лиц сквозило безразличие, и это казалось ему более удручающим, чем привычная ненависть или садистская радость.

Пожиратели затянули псалом. Женщины и мистер Один обмотались выцветшими полосами ткани, потом мужчина посмотрел на Хорзу и улыбнулся.

— О, счастливый миг последние дни! — Фви-Зонг повысил голос и поднял ладони, и его слова эхом вернулись от середины острова. Из горшков перед Оборотнем снова потянуло зловонием. — Уничтожение и созидание вот это все должен стать символ для нас! — Фви-Зонг опустил руку в гигантские складки белой плоти. Золотисто-коричневая кожа блеснула в солнечном свете, когда пророк сплёл свои жирные пальцы. — Его боль должен стать наш восхищение, потому что наш уничтожение будет стать его и наш соединение. Его мучение и поедание должен стать наш удовлетворение и наслаждение!

Фви-Зонг вскинул голову и заговорил на языке, который понимали остальные. Их пение изменилось и стало громче. Мистер Один с женщинами приблизились к Хорзе.

Хорза почувствовал, как мистер Один убрал повязку с его рта, потом светлокожий мужчина что-то сказал женщинам, и они направились к бурлящим котлам с вонючей жидкостью. Голова Хорзы казалась лёгкой, в горле стоял слишком хорошо знакомый привкус. Как будто часть той кислоты, что разъедала верёвку на запястьях, нашла путь к языку. Он опять изо всех сил натянул путы за спиной, так что даже задрожали мышцы. Пение продолжалось. Женщины переливали отвратительное варево в блюда. Пустой желудок Хорзы перевернулся.

Есть, в принципе, две возможности освободиться от пут, если рассматривать те, что находятся в распоряжении и не-Оборотней (так стояло в его тетради для лекций в Академии): длительное выделение кислотного пота, если этим можно подействовать на материал верёвок, и деформация, предпочтительно сужение, соответствующих членов.

Хорза попытался выжать из своих усталых мышц ещё чуточку сил.

Сильное выделение кислотного пота может повредить не только выделяющую его поверхность кожи, но и тело в целом вследствие опасного изменения химического равновесия. При слишком сильном сужении мышц и суставов возникает опасность такого сильного их ослабления, что во время попытки к бегству могут возникнуть серьёзные проблемы в их использовании.

Приблизился мистер Один с деревянными клиньями, которые он намеревался вбить Хорзе в рот. Двое пожирателей ростом повыше отделились от толпы и вышли немного вперёд, чтобы ассистировать ему. Фви-Зонг зашарил руками позади себя. Женщины отошли от бурлящих котлов.

— Открой рот пошире, чужак! — приказал мистер Один и вытянул руки с клиньями. — Или нам взять ломик? — с ухмылкой спросил он.

Хорза напряг мышцы рук, и его плечо дёрнулось. Мистер Один заметил это и на мгновение замер. Одна из рук Хорзы освободилась и вылетела вперёд со скрюченными пальцами, готовая впиться в лицо мистера Один. Светлокожий отпрянул назад, но недостаточно быстро.

Пальцы Хорзы ухватились за его одеяние и куртку, отпорхнувшую от согнутого тела, и он, оторвавшись от кола, насколько позволяли привязанные ноги, почувствовал, что его коготь прорвал два слоя материи, но не задел плоти под ней. Мистер Один, спотыкаясь, двинулся спиной вперёд, столкнулся с одной из женщин, нёсших блюда с вонючим варевом, и выбил блюдо из её рук. Рука Хорзы закончила свой замах в то самое мгновение, когда два пожирателя, вышедших из толпы, бросились к нему и схватили за голову и за руку.

— Кощунство! — взвизгнул Фви-Зонг. Глаза мистера Один перебегали с женщины, на которую он налетел, на костёр, пророка, потом с злобным выражением назад, на Оборотня. Он поднял руку и посмотрел на дыры в одеянии и куртке. — Дар грязи осквернить наш одеяние! — зарычал Фви-Зонг. Двое пожирателей заломили руку Хорзы назад, туда, где она была раньше, и снова прижали его голову к колу. Мистер Один подошёл к Хорзе, вынул из-под куртки пистолет и взял его, как дубинку, за ствол. — Мистер Один! — приказал светлокожему Фви-Зонг, и тот остановился как вкопанный. — Отойти! Вытянуть эта рука; мы показать невоспитанный малыш, как обращаться с такие!

Свободную руку Хорзы вытянули вперёд, а один из пожирателей, державших его, уцепился ногой за кол и, укрепившись таким образом, старался удержать вторую руку Хорзы на месте. Фви-Зонг вставил в рот челюсти с сверкающими стальными зубами; это были зубы с дырками. Он смерил Оборотня мрачным взглядом. Мистер Один отступил назад, все ещё с пистолетом в руке. Пророк кивнул ещё двоим пожирателям в толпе, они схватили руку Хорзы, растопырили на ней пальцы и привязали её запястьем к палке. Хорза почувствовал, как задрожал всем телом, и отключил все ощущения в этой руке.

— Невоспитанный, невоспитанный подарок из море! — сказал Фви-Зонг, потом наклонился вперёд, взял указательный палец Хорзы в рот, сомкнул сдирающие металлические зубы-стамески, вонзил их в плоть и быстро дёрнул головой назад.

Пророк жевал и глотал, внимательно наблюдая за лицом Оборотня и хмурясь. — Шовшем не фкушно, подарок иж моршкой поток! — сказал он, облизывая губы. Хорза смотрел поверх голов державших его пожирателей на свою распластанную на палке руку. С одного из пальцев было содрано все мясо, кости безвольно свисали вниз, и с тонкого кончика капала кровь. Над этой рукой, сидя на носилках, нависал, хмурясь, Фви-Зонг. Мистер Один стоял рядом с ним, все ещё фиксируя Хорзу мрачным взглядом и держа пистолет за ствол. Фви-Зонг замолчал, и мистер Один удовлетворённо посмотрел на пророка. Тот с видимым усилием вынул изо рта сдирающие зубы и положил их к другим челюстям на тряпке, потом провёл толстой рукой по горлу, а другой по гигантской полусфере своего живота. Взгляд мистера Один вернулся к Оборотню, и тот изо всех сил постарался улыбнуться. Хорза уже открыл ядовитые железы в зубах и всосал из них яд.

— Мистер Один… — начал Фви-Зонг, потом убрал с живота руку и потянулся ею навстречу другой руке. Мистер Один, очевидно, не понял, чего от него ждали; он переложил пистолет из правой руки в левую и высвободившейся рукой схватил вытянутую руку пророка. — Мне казаться… я… я… — сказал Фви-Зонг. Его глаза-щёлки расширились до овалов, и Хорза заметил, как его лицо начало менять цвет. Сейчас парализуется речь, как только отреагируют голосовые связки. — Помогать мне, мистер Один!

Фви-Зонг сжал в комок жир у горла, будто желая ослабить слишком тугой шарф, а потом сунул пальцы в рот, толкая их в горло. Но Хорза знал, что это бесполезно; мышцы желудка уже парализованы — ему не вызвать рвоты и не вывести яд. Глаза Фви-Зонга расширились и заблестели белым, а лицо стало синевато-серым. Мистер Один таращил на пророка глаза, все ещё держа его вытянутую руку, в которой почти полностью скрывалась его собственная ладонь.

— По-мо-гать! — пропищал пророк, а потом донёсся только сдавленный звук. Белые глаза вылезли из орбит, гигантское тело сотрясалось, голова-купол посинела.

В толпе кто-то закричал. Мистер Один посмотрел на Хорзу и поднял большой пистолет. Оборотень собрал все силы и плюнул.

Плевок попал мистеру Один в лицо, образовав от рта к уху полумесяц, проходящий через глаз. Мистер Один отшатнулся назад, а Хорза вздохнул и снова всосал яд, плюнул сквозь вытянутые трубочкой губы и попал вторым зарядом в глаза мистера Один. Тот выронил пистолет и провёл левой рукой по лицу. Вторая его рука всё ещё была зажата в ладони Фви-Зонга, а жирный пророк дрожал и трясся, выпучив глаза, но ничего не видя. Мужчины, державшие Хорзу, заколебались; он почувствовал в них растерянность. В толпе закричали громче. Хорза дёрнулся всем своим телом, зарычал и плюнул в одного из мужчин, державших палку, к которой была привязана его рука. Мужчина пронзительно вскрикнул и отпрыгнул назад. Остальные отпустили и его, и палку и побежали прочь. Фви-Зонг посинел уже до шеи. Он всё ещё трясся и сжимал одной рукой горло, а другой ладонь мистера Один. Мистер Один упал на колени, опустил голову и, постанывая, пытался стереть с лица слюну и избавиться от невыносимого жжения в глазах.

Хорза быстро огляделся. Пожиратели смотрели или на своего пророка, или на его старшего апостола, или на него, Хорзу, но они не собирались ни помогать им, ни хватать Оборотня. Не все кричали или орали. Некоторые продолжали петь псалмы, быстро и испуганно, будто то, что они говорили, могло как-то помешать случившемуся. Но все медленно отступали назад, удаляясь от пророка с мистером Один и от Оборотня. Хорза дёргал и рвал привязанную к палке руку; она постепенно освобождалась.

— А-а-а! — вдруг заорал во всю силу своих лёгких мистер Один, подняв голову и прижав ладонь к глазам. Другая его рука, все ещё зажатая в ладони пророка, дёргалась в попытках освободиться. Но как Фви-Зонг ни трясся, как ни таращил глаза и синел, ладонь он держал крепко. Рука Хорзы наконец высвободилась, он натянул верёвки за спиной и, вывернув свободную руку, пытался развязать узлы. Пожиратели стонали, некоторые ещё пели, но большинство уходили подальше. Хорза зарычал — частью на них, частью на упрямые узлы верёвок. Побежали почти все. Одна из женщин в лохмотьях с визгом швырнула в Хорзу ослизлое блюдо, промахнулась и, всхлипывая, опустилась на песок.

Хорза почувствовал, что верёвки начали поддаваться, высвободил вторую руку, потом ногу. Он, дрожа, встал, посмотрел на хрипевшего и задыхающегося Фви-Зонга и завывающего мистера Один, мотающего туда-сюда головой и трясущего своей зажатой ладонью как при рукопожатии в какой-то чудовищной пародии. Пожиратели бежали к своим каноэ, к парому или бросались на песок. Хорза наконец освободился совсем и, спотыкаясь, двинулся к тяжеловесно теряющему равновесие дуэту мужчин, связанных рукопожатием, упал на колени и схватил валявшийся на песке пистолет. Когда он встал, Фви-Зонг, будто снова увидев Хорзу, издал несколько последних горловых полузадушенных звуков и медленно повалился на бок, куда тянул и дёргал его мистер Один. Мистер Один снова опустился на колени. Он ещё кричал, пока яд разъедал слизистую оболочку глаз и действовал на нервы под ней. Рука и ладонь падающего Фви-Зонга обмякли. Мистер Один посмотрел вверх — как раз вовремя, чтобы осознать в своей боли, что громадное тело пророка опускается прямо на него. Взвыв на вдохе, он вырвал наконец свою ладонь из уже синих комков толстых пальцев и попытался встать на ноги, но Фви-Зонг рухнул со своих носилок и вбил его в песок. Прежде чем мистер Один сумел издать ещё хоть один звук, громадный пророк упал на своего ученика и вдавил его плашмя в песок от головы до задницы.

Глаза Фви-Зонга медленно закрылись. Ладонь, лежащая на горле, заколотила по песку и по краю костра и зашипела на огне.

Ноги мистера Один конвульсивно заколотили по песку. Теперь побежали последние пожиратели, бросив на произвол судьбы палатки и костры, и понеслись к каноэ, к парому или в лес. Потом две худые ноги, выглядывавшие из-под брюха пророка, судорожно задёргались и через некоторое время замерли. Все их барахтанья не сдвинули гигантское тело Фви-Зонга ни на сантиметр.

Хорза сдул песок с неуклюжего пистолета и встал с наветренной стороны от костра и вони горевшей в нём руки пророка. Он проверил пистолет, оглядел пустой берег вокруг костров и палаток. Каноэ уже столкнули в воду. Пожиратели забились и в шаттл Культуры.

Хорза распрямил затёкшие и ноющие члены, осмотрел голые кости пальца, сунул пистолет под мышку, обхватил палец здоровой рукой, дёрнул и повернул. Бесполезные кости выщелкнулись из суставных ямок, и он швырнул их в огонь.

Боль же нереальна, с дрожью сказал он сам себе и медленной рысью двинулся к шаттлу.

Пожиратели в пароме увидели, что он бежит в их сторону, заорали и бросились наружу. Некоторые побежали вниз, к берегу, чтобы вброд догнать отплывающие каноэ, другие рассыпались по лесу. Хорза замедлил темп, чтобы дать им уйти. Перед открытой дверью парома он остановился и осторожно заглянул внутрь. Короткая площадка вела к сиденьям, горели лампы, а за ними была видна переборка. Хорза глубоко вздохнул и поднялся по чуть наклонной площадке в паром.

— Привет, — раздался примитивный синтетический голос. Хорза огляделся. Паром был изношенным и старым. Он, несомненно, был творением Культуры, но не таким чистым и новым, как, по мнению Культуры, должно выглядеть её детище. — Почему эти люди так испугались тебя?

Хорза все ещё переводил взгляд с места на место и спрашивал себя, откуда говорят.

— Не знаю. — Хорза пожал плечами. Он был голым и всё ещё держал в руке пистолет. С одного из пальцев свисали несколько клочков мяса, но кровотечение быстро прекратилось. Он определённо представлял угрожающую фигуру, но мог ли об этом судить паром? — Где ты? Кто ты? — спросил он, решив изобразить неведение. Он нарочито недоуменно поозирался, потом заглянул через дверь в переборке в рубку управления, разыграв из этого целый спектакль.

— Я паром. Его мозг. Как твои дела?

— Хорошо, — ответил Хорза. — Отлично. А твои?

— Судя по обстоятельствам, очень хорошо. Спасибо. Я вообще-то не скучал, но очень приятно наконец с кем-нибудь поговорить. Ты очень хорошо говоришь на марайне; где ты его выучил?

— Э-э… я окончил курс, — сказал Хорза. Он продолжал изучать внутренность парома. — Послушай, я не знаю, куда мне смотреть, когда говорю с тобой. Куда смотреть, хм?

— Ха-ха, — засмеялся паром. — Думаю, смотри лучше сюда, в направлении переборки. — Хорза так и сделал. — Видишь маленькую круглую штуку точно в центре, прямо под потолком? Это один из моих глаз.

— Ox. — Хорза кивнул и улыбнулся. — Эй, меня зовут… Ораб.

— Привет, Ораб. Меня называют Тсилзиром. Вообще-то это только часть моего именного обозначения, но ты можешь обращаться ко мне так. Что у вас там случилось? Я не наблюдал за людьми, которых должен спасать. Мне сказали, что я не должен этого делать, чтобы не волноваться, но я слышал их крики, когда они приближались сюда, и они, кажется, боялись, пока были внутри. Потом они увидели тебя и убежали. Что это у тебя в руке? Оружие? Тогда я должен попросить тебя в целях безопасности выбросить его. Я тут, чтобы спасать людей, которые должны быть спасены, когда разрушат орбиталь, и нам нельзя иметь на борту никакого оружия, потому что в противном случае кто-нибудь может быть ранен, правда? Этот палец у тебя повреждён? У меня на борту хорошее медицинское снаряжение. Не хочешь им воспользоваться, Ораб?

— Да, хорошая мысль.

— Прекрасно. Она на внутренней стороне прохода в моё носовое отделение, налево.

Хорза прошёл вдоль ряда сидений в направлении носа парома. Несмотря на возраст, паром пах… Он не был уверен, чем именно. Всеми синтетическими материалами, из которых он был сделан, подумал Хорза. В сравнении с естественными, но ужасными запахами последнего дня Хорза нашёл паром намного приятнее, пусть даже он принадлежал Культуре, то есть врагу. Он коснулся пистолета, как будто намереваясь что-то с ним сделать.

— Я только переключил предохранитель, — сказал он глазу у потолка. — Не хочу, чтобы он выстрелил. Люди снаружи пытались убить меня, и с оружием в руках я чувствую себя увереннее. Ты понял, что я имею в виду?

— Не совсем, Ораб, — ответил паром, — но думаю, что понимаю. Тебе придётся передать мне оружие, прежде чем мы стартуем.

— О, разумеется. Как только ты закроешь эту дверь. — Хорза был уже в проходе между главным отсеком и маленькой рубкой управления. Их соединял очень короткий коридорчик, меньше двух метров в длину, и по обеим сторонам его были открытые двери в отделения. Хорза быстро огляделся, но не обнаружил никаких других глаз. Он нашёл большую открытую крышку примерно на высоте бёдер, содержавшую хорошо оснащённую медицинскую аптечку.

— Да, Ораб, если бы я мог, я бы закрыл двери, чтобы ты чувствовал себя немного спокойнее, но ты же знаешь, я здесь, чтобы спасать людей, которые захотят спастись, когда будет разрушена орбиталь, и могу закрыть эту дверь только перед стартом, чтобы любой желающий мог попасть на борт. Хотя я не совсем понимаю, почему не каждый хочет быть спасённым, но мне посоветовали не беспокоиться, если некоторые захотят остаться. Должен сказать, это будет довольно безрассудно, не правда ли, Ораб?

Хорза порылся в аптечке, наблюдая поверх неё за контурами другой двери в стене короткого коридора.

— Хм-м? — сказал он. — Да, безрассудно. А когда вообще-то должны взорвать эту штуку? — Он высунул голову из-за угла в рубку управления или лётную палубу и посмотрел вверх на второй глаз, направленный вперёд и расположенный точно так же, как глаз в главном отсеке, но с другой стороны толстой стенки между ними. Хорза ухмыльнулся, коротко кивнул и снова отдёрнул голову назад.

— Эй, — засмеялся паром. — Ну, Ораб, к сожалению, я должен сказать, что мы будем вынуждены разрушить орбиталь через сорок три стандартных часа. Если только, конечно, идиране не наберутся ума и не снимут угрозу использовать Вавач в качестве военной базы.

— Ох, — сказал Хорза, разглядывая один из контуров двери над открытой дверцей аптечки и роясь в ней. Насколько он мог судить, оба глаза располагались спина к спине и были разделены толстой стенкой между двумя отсеками. Если там нет никакого зеркала, которое он мог не заметить, то сам он в этом коротком коридорчике для парома невидим.

Хорза посмотрел наружу через открытую дверь в корме. Никто и ничто не двигалось, только покачивались вершины далёких деревьев да поднимался в небо дым костров. Он ещё раз проверил пистолет. Патроны, кажется, были упрятаны в своего рода магазине, но маленькая круглая шкала с указующей рукой показывала, что либо оставался ещё один патрон, либо один из двенадцати был использован.

— Да, — сказал паром, — конечно, это очень печально, но я думаю, что в военное время нечто подобное когда-то должно было случиться. Нет, я не хочу сказать, что мне все понятно. В конце концов, я только скромный паром. Первоначально я появился здесь на одном из мегакораблей в качестве подарка, так как был слишком старомоден и примитивен для Культуры, знаешь ли. Думаю, меня могли переоборудовать, но этого не сделали, а просто подарили. Как бы то ни было, теперь я стал нужен, и я счастлив, что могу об этом сказать. Мы должны осилить большую задачу, знаешь ли, если решили эвакуировать каждого, кто желает покинуть Вавач. Мне будет очень больно видеть орбиталь разрушенной; я прожил здесь счастливые времена, можешь мне поверить… Но так уж получается. Что там с твоим пальцем? Не хочешь, чтобы я взглянул на него? Перенеси аптечку в один из отсеков, чтобы я мог видеть. Может, я сумею тебе помочь, знаешь ли. Ой! Ты трогаешь какой-то из шкафов в этом коридоре?

Хорза с помощью пистолетного ствола в это время пытался отжать ближайшую к нему дверцу у самого потолка.

— Нет, — сказал он, продолжая усердно трудиться. — Я к ним даже не подходил.

— Странно. Я уверен, что что-то чувствую. Ты правду говоришь?

— Конечно, правду. — Хорза нажал на рычаг пистолета всем своим весом. Дверца подалась, открылись трубки, кабели, металлические сосуды и разная другая непонятная машинерия — электрические, оптические и полевые блоки.

— Ой! — сказал паром.

— Эй! — крикнул Хорза. — Какой-то треск! Кажется, там что-то горит! — Он двумя руками поднял пистолет и тщательно прицелился. Примерно туда.

— Огонь! — взвыл паром. — Но это же невозможно!

— Ты считаешь, что я не узнаю дым, когда его вижу, проклятая сумасшедшая машина? — заорал Хорза и нажал на спуск.

Пистолет выстрелил, подбросив его руки вверх и назад. Громкие крики парома потонули в треске, с которым пуля вошла внутрь и взорвалась. Хорза прикрыл лицо руками.

— Я ослеп! — завыл паром. Теперь из люка действительно повалил дым. Хорза, пошатываясь, вошёл в рубку управления.

— Здесь тоже горит! — крикнул он. — Отовсюду идёт дым!

— Что? Но этого не может…

— Ты горишь! Не понимаю, почему ты ничего не чуешь! Ты весь в огне!

— Я тебе не верю! — взвизгнула машина. — Брось оружие или…

— Придётся поверить! — Хорза оглядел палубу в поисках места, где мог находиться мозг парома. Здесь были экраны и кресла, приборы и даже панель, за которой могло скрываться ручное управление, но никаких признаков мозга. — Отовсюду дым! — повторил он, стараясь придать голосу истерические нотки.

— Сюда! Здесь огнетушитель! Я включаю! — закричала машина. Часть стенки повернулась, и Хорза схватил толстый цилиндр, укреплённый на внутренней стенке дверцы. Здоровыми пальцами повреждённой руки он сжимал рукоять пистолета. Из разных мест отсека слышалось шипение и поднимался лёгкий пар.

— Ничего не получается! — крикнул Хорза. — Тут полно чёрного дыма и… кха-кха. — Он изобразил кашель. — Кха! Он все гуще!

— Откуда он идёт? Быстро!

— Отовсюду! — Хорза отчаянно обыскивал глазами всю панель управления. — Возле твоего глаза… из-за сидений, через экраны… я ничего больше не вижу!..

— Продолжай! Я тоже чувствую дым! Хорза увидел тонкий серый шлейф дыма, просачивающийся от его выстрела в коротком коридоре в рубку управления.

— Он идёт отовсюду: и от информационных экранов по обе стороны заднего сиденья, и… прямо сверху над ним, с боковой стены, где выступает такая штучка…

— Что? — с ужасом взвизгнул мозг парома. — Впереди слева?

— Да!

— Гаси там в первую очередь! — завизжал паром.

Хорза выронил огнетушитель, снова сжал пистолет обеими руками, прицелился в выступ в стене над левым креслом и нажал на спуск, раз, другой, третий. Пистолет стрелял, сотрясая все его тело. Из дыр, пробитых пулями в корпусе машины, летели искры и обломки.

— И-и-и-и… — сказал паром. А потом воцарилась тишина.

Из выступа поднялась струйка слабого дыма и соединилась с тем, что проникал из коридора, образуя тонкую пелену под потолком. Хорза медленно опустил пистолет, огляделся и прислушался.

— Вот так-то лучше, — сказал он.

Он воспользовался огнетушителем, чтобы погасить небольшие очаги огня в стене коридорчика и там, где находился мозг парома. Потом вышел в пассажирский отсек, сел у открытых дверей и подождал, пока не вытянуло дым и пар. На берегу и в лесу не было видно ни души, каноэ тоже скрылись из виду. Он поискал управление дверьми и нашёл его. Двери с шипением закрылись, и Хорза ухмыльнулся.

Вернувшись в рубку управления, он нажимал кнопки и открывал панели, пока не пробудились к жизни экраны. Они вспыхнули все вдруг, когда он поиграл кнопками на подлокотнике диваноподобного кресла. Шум прибоя на лётной палубе пробудил мысль, что снова открылась дверь в корме, но это лишь включились наружные микрофоны. На экранах появились цифры и слова. Открылись крышки перед креслом, вперёд выскользнули и застыли в ожидании штурвал и ручки управления. Счастливый впервые за много дней, Хорза отправился на долгие и изнурительные, но, в конце концов, успешные поиски съестного. Он был очень голоден.

Несколько мелких насекомых ровными рядами летали над лежащим на песке гигантским телом. Одна его рука, обугленная и чёрная, лежала в умирающем пламени костра.

Маленькие насекомые уже начали выедать глубоко сидящие открытые глаза. Они даже не заметили, как паром, покачиваясь, взмыл в вечерний воздух, набрал скорость, без всякой элегантности развернулся над горой и загрохотал прочь от острова.

ИНТЕРЛЮДИЯ ВО ТЬМЕ

Мозг иллюстрировал ёмкость своего накопителя картиной. Он с удовольствием представлял себе, будто содержимое его памяти записано на карточках, небольших полосках бумаги, крошечным шрифтом, но достаточно крупным, чтобы его мог прочесть человек. Если буквы два миллиметра высотой, а бумага размером примерно десять квадратных сантиметров и исписана с обеих сторон, то на каждой карточке можно было разместить десять тысяч букв. В ящик метровой длины можно уложить примерно тысячу карточек — десять миллионов единиц информации. В камере в несколько квадратных метров с проходом посередине — достаточно широким, чтобы в него можно было выдвигать ящики — в плотно расставленных стеллажах можно установить тысячу ящиков. Вместе это будет десять миллиардов букв.

Квадратный километр может содержать сто тысяч помещений, тысячу таких этажей можно свести в здание высотой две тысячи метров, содержащее сто миллионов камер. Если строить прямоугольные башни, всё время одну подле другой, пока они не закроют поверхность большой планеты со стандартной гравитационной постоянной «g» — возможно, около миллиарда квадратных километров, — то мы получим планету с триллионом квадратных километров поверхности, сотню квадрильонов заполненных бумагами камер, тридцать светолет коридоров и такое число потенциально накопленных букв, которое превосходит возможности всякого разума.

В десятичной системе это была бы единица с двадцатью семью нулями, но даже такое большое число отражает лишь крошечную часть ёмкости мозга. А полная ёмкость соответствует, возможно, тысячам таких планет, целым планетным системам, звёздным скоплениям заполненных информацией шаров… и все это гигантское хранилище физически занимает внутри мозга такое пространство, которое меньше одной-единственной камеры…

Мозг ждал в темноте.

И всё время считал, как долго он ждал. Он пытался оценить, как долго ему ещё предстоит ждать. Он с точностью до такой мельчайшей доли секунды, какую только можно представить, подсчитывал, как долго находится в туннеле Командной Системы, и он думал об этой цифре чаще, чем было необходимо, и наблюдал, как она растёт. Она была своего рода страховкой, думал он, маленьким фетишем, чем-то, за что можно держаться.

Он разведал туннели Командной Системы. Он был слабым, повреждённым, почти беспомощным, но все равно стоило потрудиться и оглядеться в лабиринтоподобном комплексе туннелей и пещер — хотя бы потому, что он охотно отвлекался от того факта, что являлся здесь беглецом. К тем местам, которых не мог достичь сам, он посылал единственного оставшегося дистанционно управляемого робота, чтобы посмотреть на то, на что можно было посмотреть.

И всё это было одновременно и скучным, и ужасно удручающим. Технологический уровень строителей Командной Системы был очень низким; все устройства работали либо на механическом, либо на электронном принципе. Передачи и колеса, электрические провода, сверхпроводники и стекловолоконные светопроводники; в самом деле, очень примитивно, думал мозг, и нет ничего, что могло бы пробудить его интерес. Достаточно одного взгляда на машины в туннеле, чтобы вес сразу понять: из какого материала они состояли, как они были сделаны и даже какой цели служили. Не было никаких тайн, ничего, чем можно было бы заняться.

И то, что во всём этом отсутствовала точность, казалось мозгу чуть ли не пугающим. Например, он рассматривал тщательно обработанный кусок металла или тонко сформованную пластиковую деталь и знал, что для людей, построивших Командную Систему, эти вещи выглядели точными и прецизионными, сконструированными с минимальными отклонениями, с точнейшими прямыми линиями, совершенными изгибами, гладкими поверхностями, безупречно прямыми углами… и так далее. Но сам мозг повреждёнными сенсорами ощущал грубые кромки, примитивизм собранных вместе частей и компонентов. В своё время они были достаточно хороши и, несомненно, отвечали важнейшим критериям; главное, они функционировали…

И всё равно они были грубыми и неуклюжими, несовременно спроектированными и изготовленными. Это почему-то беспокоило мозг.

И он должен будет использовать эти античные, примитивные и изношенные технические устройства. Он должен будет соединиться с ними.

Он обдумал это дело на предмет лучшего использования и решил подготовить план на тот случай, если идиранам удастся переправить кого-нибудь через обнаруженный им Тихий Барьер.

Потом он вооружится и сделает укрытие. И то и другое повлечёт повреждение Командной Системы, и поэтому мозг собирался заняться этим лишь в случае появления прямой угрозы. Такой, что он будет вынужден рискнуть вызвать неудовольствие Дра'Азона.

Но, возможно, до этого не дойдёт. Мозг надеялся, что не дойдёт. Между разработкой планов и их выполнением большая разница. Вероятность того, что у него будет достаточно времени спрятаться или вооружиться, была ничтожной. Оба плана вполне могли закончиться импровизацией — как раз потому, что для манипуляции устройствами Командной Системы он располагал лишь дистанционно управляемым роботом и собственным искалеченным полем.

И всё же это лучше, чем ничего. Всегда лучше иметь какие-то проблемы, чем быть избавленными от них смертью…

Но была ещё одна проблема, которую нельзя было решить немедленно, но которая беспокоила его больше всего. Её можно было описать вопросом: «Кто я?»

Его высшие функции были вынуждены отключиться, когда он перешёл из четырёхмерного в трёхмерное пространство. Информация мозга хранилась в бинарной форме, в спиралях, состоящих из фотонов и нейтронов. А нейтроны распадались как вне ядра, так и вне гиперпространства (на протоны, ха-ха; без подходящих противомер вскоре после его проникновения в командную систему его память состояла бы из чудовищно информативного послания: «0000000…»). Поэтому он вполне целесообразно заморозил свою первичную память и её познавательные функции, окутал её полями, делавшими невозможным как распад, так и использование. Вместо неё он работал с пикосхемами дублирования в реальном пространстве и для мышления использовал свет реального пространства (как унизительно).

Теоретически он ещё имел доступ ко всей накопленной информации (хотя этот процесс был таким сложным и медленным), и потому не всё было потеряно… Но мыслить, быть самим собой — это совсем другое дело. Он действительно не был самим собой. Он был плохой, абстрагированной копией самого себя, грубой схемой запутанной, как лабиринт, сложности своей истинной личности. Это была самая верная копия, какую он смог создать при таких ограниченных возможностях, и она обладала сознанием, даже если к этому сознанию приложить самую строгую мерку. Но оглавление — это не полный текст, план города — не город, а карта — это не страна. Итак, он спрашивал: Кто я?

Не та сущность, которой, по его собственному мнению, он был раньше; вот ответ, и весьма беспокоящий ответ. Так как он знал, что «я», которым он был теперь, никогда не будет способно думать о тех вещах, о которых бы думало его прежнее «я». Он чувствовал себя недостойным. Он чувствовал себя ошибающимся и ограниченным, и… тупым.

Нет, думай позитивно! Узоры, картины, аналогии с картотекой… Сделай плохую конструкцию хорошей. Ты только должен думать…

Если сейчас он не был самим собой, то он им и не будет. В его теперешнем состоянии он относился к себе предыдущему так, как дистанционно управляемый робот к его современному «я» (прекрасное сравнение).

Управляемый робот будет больше, чем просто его глазами и ушами, если станет нести вахту на поверхности планеты, на базе Оборотней или близ неё, больше, чем помощником при несомненно лихорадочных попытках вооружиться или спрятаться, которые придётся предпринять, если робот забьёт тревогу. И одновременно меньше.

Думай о приятном! Думай о хорошем! Разве он не был когда-то умным? Да, действительно.

Побег с военного корабля даже по его собственным оценкам был просто захватывающим, блестящим и мастерским. В любых других обстоятельствах, кроме чрезвычайной необходимости, его мужественный гиперпространственный прыжок так глубоко внутрь шахты тяготения можно было бы назвать чрезвычайным сумасбродством, но так или иначе, он сделал его с чудовищной ловкостью… И его чудовищный переход из гиперпространства в реальное был не только блестящим и куда более мужественным, чем всё остальное, что он когда-либо совершал, но и к тому же почти наверняка самым первым опытом в этой области. Нигде в своей всеобъемлющей памяти он не нашёл никаких указаний на то, что нечто подобное уже когда-то совершалось. Он гордился этим.

И после всего этого он заперт здесь, интеллектуальный калека, философская тень своего прежнего «я».

И приходилось только ждать и надеяться, что если кто-то придёт его искать, то этот кто-то будет настроен дружественно. Культура должна разобраться. Мозг был уверен, что его сигнал сработал и где-нибудь перехвачен. Но идиране в этом тоже разбирались. Мозг не верил, что они попытаются просто прорваться сюда с боем, так как и они не сочтут хорошей идеей настроить против себя Дра'Азон. Но что произойдёт, если идиране найдут путь сквозь Тихий Барьер, а Культура — нет? Что произойдёт, если весь регион вокруг Сумрачного Пролива будет занят идиранами? Попади он в руки идиран, ему останется только одно. Но он противился мысли о саморазрушении не только по личным причинам, он противился вообще разрушению вблизи Мира Шара — по тем же соображениям, которые должны удержать идиран от попытки прорваться сюда с боем. Но если его захватят на этой планете, это будет последним мгновением, когда возможно саморазрушение. Если идиране смогут забрать его с планеты, то они сумеют найти путь помешать и его саморазрушению.

Может быть, этот побег вообще был ошибкой. Может, ему следовало погибнуть вместе с остальным кораблём и избежать всех этих сложностей и забот. Но тогда, поняв, что оказался так близко к Планете Мёртвых, он воспринял это чуть ли не ниспосланной небом возможностью спасения. В любом случае ему очень хотелось жить, даже если бы он был убеждён, что побег — ошибка, он счёл бы расточительным отбросить такой шанс.

Ну, теперь ничего не изменить. Он здесь и вынужден ждать. Ждать и размышлять. Рассматривать всевозможные решения (очень немногочисленные) и всевозможные ситуации (весьма многочисленные). Как можно лучше прочесать накопитель памяти на предмет всего, что может оказаться хоть немного важным, может помочь. Например (единственная действительно интересная информация могла быть плохой), он открыл, что идиране, вероятно, задействовали одного из Оборотней, который когда-то служил в штабе управляющего на Мире Шара. Конечно, этот мужчина мог уже погибнуть, быть занят выполнением другого задания или находиться слишком далеко. Могла быть неверной информация о нём, могла ошибаться секция сбора информации Культуры… Но если нет, тогда очевидно, что идиране пошлют этого человека, чтобы разыскать что-то, что прячется в туннелях Командной Системы.

В мозг была встроена — на всех уровнях — убеждённость, что нет такого понятия, как плохие знания, разве только в очень относительном смысле. Но ему всё-таки хотелось бы не иметь этого кусочка информации в своём накопителе. Ему было бы куда приятнее ничего не знать об этом человеке, этом Оборотне, который знал Мир Шара и, предположительно, работал на идиран. (Мозг поймал себя на бессмысленном желании узнать имя этого человека.)

Но если есть хоть капелька везения, человек этот сюда не доберётся или Культура явится первой. Или существо Дра'Азон почует бедственное положение мозга-собрата и поможет ему… или ещё что-нибудь.

Мозг ждал в темноте.

…Сотни этих планет были пустыми, сотни миллионов башен, маленькие камеры, шкафы и ящики, и карточки, и место для цифр и букв — это всё было, только ни на одной из карт ничего не было написано… (Иногда мозгу нравилось воображать, как он бродит узкими коридорами между шкафами, а его дистанционно управляемый робот парит между ящиками с карточками, полными записанных воспоминаний, от комнаты к комнате, с этажа на этаж, километр за километром, по комнатам, что погребли под собой континенты, заполнили океаны, сровняли с землёй горы, покрыли поваленные леса и пустыни.)… Целая система тёмных планет, эти миллиарды квадратных километров пустой бумаги, представляющей будущее мозга, комнаты, которые он заполнит в своей будущей жизни.

Если у него есть эта будущая жизнь.

ЧАСТЬ VII

ИГРА-КАТАСТРОФА

— «Катастрофа» — игра, запрещённая повсюду. Сегодня вечером в этом неприспособленном здании у площади под куполом они соберутся: игроки Кануна Разрушения… отборнейшая группа богатых психопатов человеческой Галактики, чтобы принять участие в игре, которая относится к действительной жизни так же, как «мыльная опера» к классической трагедии.

Это Город Двух Гаваней Эванаут на Вавач-орбитали, той самой орбитали, которая примерно через одиннадцать стандартных часов будет распылена на атомы, потому что война между идиранами и Культурой в этой части Галактики вокруг Сверкающей Стены и Сумрачного Пролива достигла нового пика в безоглядной защите своих принципов каждой из сторон и нового низшего уровня человеческого разума. Грифы-стервятники привлечены непосредственно предстоящим разрушением, не знаменитыми мегакораблями или лазурно-голубыми техническими чудесами Кругового Моря. Нет, эти люди собрались сюда только потому, что орбиталь приговорена к скорому взрыву, а они считают очень увлекательным сыграть в «катастрофу» именно в таком месте, что стоит у края аннигиляции — в обычную карточную игру с некоторыми утонченностями, которые и делают её привлекательной для душевно нездоровых.

Они играли на многих мирах перед тем, как те сталкивались с кометой или метеоритом, в кратерах вулканов перед извержением, в городах, которые должны быть распылены атомными бомбами в ритуальных войнах, на астероидах на пути к центру звезды, перед надвигавшимися горами льда или лавы, внутри таинственных космических кораблей чужих рас, найденных пустыми и брошенными и выведенными на курс к чёрной дыре, в просторных дворцах перед разграблением сбродом андроидов и повсюду в таких местах, на которых вам вовсе не хотелось бы находиться, после того как их покинули игроки. Вам может показаться странным такой метод щекотать себе нервы, но мне кажется, что в Галактике должны быть и такие чудаки.

В общем, они прибыли, эти супербогатые паразиты, на нанятых кораблях или собственных крейсерах. Сейчас они будут медленно трезветь, подвергать себя косметическим операциям или поддерживающей терапии — или и тому и другому, — чтобы сделать себя приемлемыми для того, что у этих духовно сдвинутых считается нормальным обществом, после того как месяцы и месяцы проводили в самом дорогом и невероятном разврате и извращениях, которые им были особенно по вкусу или просто модными в настоящий момент. Одновременно они или их прихлебатели сгребали в кучу свои эойшанские кредиты — только монеты, не банкноты — и прочёсывали больницы, ночлежки и дома-холодильники в поисках новых «жизней».

Появились и болельщики — фанаты «катастроф», охотники за удачей, неудачники в предыдущих играх, отчаянно надеющиеся на новую попытку, для которой им нужно лишь набрать денег и «жизней» — и свойственный игре-катастрофе сорт человеческих отбросов: моти, жертвы эмоциональных «радиоактивных осадков» при игре, эмоциональные маньяки, живущие только ради того, чтобы слизывать крошки экстаза и муки, падающие с губ их героев-игроков.

Никто точно не знает, как эти различные группы узнают об игре и как им удаётся вовремя оказаться в нужном месте, но новость всегда доходит до тех, кто её действительно очень хочет или должен услышать, и они словно вурдалаки собираются вместе, готовые к игре и разрушению.

Первоначально «катастрофа» разыгрывалась непосредственно перед катастрофами, так как она проводилась и в таких местах, которые лишь отдалённо напоминали цивилизованную Галактику — частью которой, верите вы или нет, воображали себя игроки — только во времена крушения закона и морали, в путанице и хаосе, которые предшествовали этим событиям. Теперь следующие за игрой взрыв сверхновой, уничтожение планеты или что-то ещё того же порядка рассматриваются как метафизический символ смертности всех вещей, и так как «жизни», которые принимают участие в Большой Игре, исключительно добровольцы, многие миры — как и добрый старый, ориентированный на удовольствия Вавач — позволяют игре состояться с официального благословения властей. Некоторые говорят, что игра уже не та, что была раньше, что она стала даже чем-то вроде общественного события. Я же утверждаю, что это по-прежнему игра для безумных и испорченных, богатых и безрассудных. В играх-катастрофах до сих пор умирают люди, и не только «жизни», и не только игроки.

Её называют самой упаднической игрой в истории. Всё, что можно сказать в её защиту, это то, что она вытесняет реальность из извращённого разума выродков Галактики; и только боги знают, что им пришло бы в голову, не будь этой игры. И если в этой игре есть что-то хорошее — не принимая во внимание, что она независимо от нашего желания напоминает нам о том, какими безумными могут стать двуногие, дышащие кислородом и базирующиеся на углероде существа, — так это то, что время от времени она исключает одного из игроков и на некоторое время отпугивает остальных. В наше время, которое можно назвать временем безумия, любое уменьшение безумия может заслуживать благодарности.

Как-нибудь позже, во время игры, я расскажу вам о ней побольше; из аудитории, если мне удастся в неё попасть. А пока говорю вам: всего хорошего и будьте осторожны! С вами говорил Сарбл-Глазастый, Эванаут-Сити, Вавач.

Картина на экране у запястья мужчины, стоявшего на залитой солнечным светом площади, погасла. Ещё юное лицо исчезло в полумраке.

Хорза снова прицепил экран терминала к манжете. Медленно мигали цифры часов, отсчитывая время до разрушения орбитали.

Сарбл-Глазастый, один из самых знаменитых свободных репортёров гуманоидной Галактики и один из самых преуспевающих в ней, попав на место, куда он мог бы и не попасть, теперь, вероятно, попытается внедриться в игровой зал — если он уже не находился там. Передача, которую Хорза только что смотрел, была записана сегодня после полудня. Несомненно, Сарбл переоделся, и потому Хорза был доволен, что обеспечил себе подкупом вход до того, как было получено сообщение этого репортёра и люди из безопасности вокруг зала стали ещё бдительнее. Попасть сюда и так было достаточно трудно.

Хорза, выглядевший теперь как Крайклин, выдал себя за моти — одного из тех представителей эмоциональных отбросов, которые следовали таинственной, без всяких правил дорогой больших игр вокруг безвкусного края цивилизации. Но он вынужден был обнаружить, что все, вплоть до самых дорогих забронированных мест, уже было раскуплено днём раньше. Пять десятых эойшанского кредита, с которых он начал этим утром, уже растаяли до трёх. Но он внёс, кроме того, кое-какие деньги за две купленные кредитные карты. Конечно, эта валюта понижается в цене тем сильнее, чем ближе мгновение разрушения.

Хорза с наслаждением перевёл дух и оглядел большую арену. Он поднялся как можно выше над скамьями, наклонными проходами и платформами и оставшееся до игры время потратил на то, чтобы осмотреться.

Сквозь прозрачный купол над ареной можно было видеть звёзды и светлую полосу освещённой солнцем другой стороны орбитали. Огни приземляющихся и стартующих кораблей — больше стартующих — тянулись линиями через неподвижные точки звёзд. Под куполом висел табачный дым, освещённый разноцветными вспышками маленьких фейерверков. Воздух наполнял гул множества голосов. На другой стороне аудитории выстроился хор скалистян. Эти гуманоиды во всём, вплоть до осанки и звуков, которые они производили своими раздутыми грудными клетками и длинными шеями, казались совершенно одинаковыми. Поначалу Хорза подумал, что весь этот шум от них, но когда он оглядел арену, то увидел тусклые пурпурные круги в воздухе, где поля тумана экранировали маленькие сцены. Там танцевали, пели, устраивали стриптиз, боксировали, а иногда и просто останавливались люди, чтобы побеседовать.

Вокруг подобно большой непогоде бушевали вторичные явления игры. Десять, а то и двадцать тысяч зрителей, большей частью гуманоидов, плюс к этому не меньше машин и роботов сидели, лежали, ходили, глазели на фокусников, жонглёров, борцов, гипнотизёров, артистов, ораторов и сотни других представителей развлекательного искусства, старавшихся изо всех сил. На самых больших террасах были установлены киоски. Одни ряды сидений и кресел стояли над другими. Многие маленькие сцены излучали свет, дым и сверкающие голограммы и солиграммы. Хорза видел, как над террасами развернулся трёхмерный лабиринт, заполненный ходами и тупиками — некоторые прозрачные, другие непрозрачные, некоторые перемещающиеся, некоторые стоящие на месте. Внутри бродили призрачные фигуры.

Под куполом можно было видеть раскачивающихся на трапециях в замедленном темпе животных. Хорза знал этих животных. Потом они должны начать борьбу.

Мимо Хорзы прошла большая группа высоких гуманоидов в изумительных одеждах, сверкающих, как разноцветные огни ночного города. Они говорили почти неслышными высокими голосами, от переплетения тонких золотистых трубок, обрамлявших их ярко-красные и тёмно-пурпурные лица, исходили облачка светящегося газа, он опадал на чешуйчатые шеи и голые плечи и тянулся за ними следом, постепенно тускнея в огненно-оранжевом мерцании. Хорза посмотрел им вслед. Их плащи развевались так, будто весили не больше воздуха, через который двигались, мигая картиной нечеловеческого лица. Каждый плащ представлял часть единой гигантской движущейся картины, как будто сверху на накидки шагавшей группы был направлен проектор. Оранжевый газ коснулся ноздрей Хорзы, и на секунду все в его голове поплыло. Он приказал своим иммунным железам справиться с наркотиком и продолжал оглядывать арену.

Глаз бури, тихое безветренное пятно, был таким маленьким, что его было легко просмотреть, даже если медленно и внимательно обыскивать взглядом аудиторию. Он был вовсе не в центре, а на краю эллипсоидного ровного пола, образующего самый нижний видимый уровень арены. Там под балдахином тусклых светильников стоял круглый стол, как раз такой, чтобы вокруг него можно было разместить шестнадцать больших, разной формы стульев. Каждому стулу соответствовал цветной сектор на столешнице. Для каждого места в стол была вделана консоль, на которой висели в открытом состоянии пояса, ремни и верёвки. На свободной площадке за каждым сиденьем стояли стулья поменьше, всего двенадцать. Низкая оградка отделяла их от больших стульев у стола, а второе ограждение отделяло двенадцать стульчиков от большого отсека за ними, где спокойно стояли зрители, главным образом моти.

Всё выглядело так, будто начало игры перенесли. Хорза уселся на что-то, что было или стулом, на котором сорвал злость какой-то дизайнер, или довольно безвкусной скульптурой. Он находился почти на самом верхнем уровне арены, и перед ним открывался прекрасный вид на большинство других террас. Поблизости никого не было. Он сунул руку под тяжёлую блузу, отшелушил кусок искусственной кожи с живота, скатал в шарик и бросил в большую кадку с маленьким деревцем, стоявшую позади него. Потом проверил свои эойшанские кредиты, переносную карту памяти, карманный терминал и лёгкий лучевой пистолет, спрятанный в мешке из фальшивой кожи. Уголком глаза он увидел приближавшегося к нему маленького, одетого в тёмное мужчину. Он некоторое время рассматривал Хорзу метров с пяти, склонив голову, потом приблизился.

— Эй, не хочешь поставить на «жизнь»?

— Нет. Всего доброго, — ответил Хорза. Мужчина сморщил нос и прошёл немного дальше вниз. Там он остановился и толкнул какую-то фигуру, лежавшую у самого края террасы. Хорза увидел женщину, которая одурманенно подняла голову и покачала ею, тряхнув грязными сосульками светлых волос. Её лицо на мгновение осветил прожектор с потолка. Она была прекрасна, но выглядела очень усталой. Маленький мужчина ещё раз что-то сказал ей, но она отмахнулась. Низенький мужчина ушёл.

Полет в экс-шаттле Культуры прошёл относительно спокойно; после некоторой неразберихи Хорзе удалось добраться до навигационной системы орбитали и выяснить, где он находится по отношению к последнему известному местоположению «Ольмедреки», он проложил туда курс, чтобы посмотреть, что ещё осталось от мегакорабля. Набивая живот аварийным рационом Культуры, Хорза установил связь со службой новостей и нашёл запись сообщения об «Ольмедреке». Картины показывали мегакорабль, как он с небольшим креном и немного притопленным носом плыл в спокойной воде, окружённый льдами. Создавалось впечатление, что первый километр его носа погребён в гигантском столовом айсберге. Над исполинским корпусом, как мухи над динозавром, парили маленькие летательные машины и несколько космических паромов. В сопроводительном тексте речь шла о таинственном втором атомной взрыве на борту корабля. Кроме того, говорилось, что при появлении полицейской машины мегакорабль был уже покинут.

Услышав это, Хорза немедленно изменил цель шаттла и взял курс на Эванаут.

У Хорзы было три десятых эойшанских кредита. За пять десятых он продал шаттл. Безумно дёшево, особенно ввиду скорого разрушения орбитали, но он спешил, а покупательница, бравшая у него шаттл, естественно, рисковала, потому что шаттл был несомненным творением Культуры, и у него так же несомненно были выбиты мозги. И вряд ли можно было усомниться, что машина краденая. А Культура уничтожение любого сознания считала убийством.

Через три часа Хорза продал паром и запасся одеждой, карточками, оружием, двумя терминалами и кое-какой информацией. Все, вплоть до информации, было дешёвым.

Теперь он знал, что машина, подходящая под описание «Вихря чистого воздуха», находилась над или скорее под орбиталью, внутри одного из бывших военных кораблей Культуры по имени «Цель изобретения». Он едва поверил этому, но о каком-либо другом корабле не могло быть и речи. По сообщению информационного агентства корабль этот два дня назад был доставлен в порт Эванаута и там проведён ремонт его двигателей-деформаторов. Функционировали только его ядерные двигатели. Но Хорза не смог узнать ни его имени, ни его точного местонахождения.

Все, вместе взятое, слышалось так, будто «ВЧВ» был привлечён для спасения оставшихся в живых из отряда Крайклина. Его, должно быть, провели через краевой вал орбитали на Дистанционном управлении.

Не удалось Хорзе узнать и то, где сейчас оставшиеся в живых, но он полагал, что Крайклин был с ними. Больше никто не мог провести «ВЧВ» через краевой вал. Он надеялся найти Крайклина на игре-катастрофе. Но так или иначе, Хорза намеревался потом отыскать «ВЧВ». Он по-прежнему собирался отправиться на Мир Шара, а «Вихрь чистого воздуха» давал самый большой шанс. Хорза надеялся, что Йелсон была жива. Он также надеялся, что «Цель изобретения» действительно полностью демилитаризована, а космос вокруг Вавача свободен от кораблей Культуры. После всего случившегося он опасался, что мозги Культуры сумеют вычислить, что «ВЧВ» во время нападения на «Руку Бога 137» находился в том же секторе космоса. Может быть, они даже смогут воссоздать кое-какие связи.

Хорза откинулся на сиденье — или скульптуре — назад, расслабился и дал уйти из тела и души внутреннему узору моти. Надо начинать думать как Крайклин. Он закрыл глаза.

Через несколько минут он услышал, что в нижней части зала что-то происходит. Он вернул себя в полное сознание и огляделся. Беловолосая женщина, лежавшая на следующей террасе, встала. Немного покачиваясь, она спускалась на арену. Хорза тоже поднялся и быстро последовал за ней в кильватере запахов её парфюмерии. Она не посмотрела на него, когда он проскочил мимо неё. Её ладони ощупывали косо сидящую тиару.

Вспыхнули лампы над поделённым на секторы столом, где должна была состояться игра. Некоторые сцены в аудитории прекратили представление или притушили свет. Мало-помалу люди поддавались притяжению игрового стола и шли к сиденьям, креслам и стоячим местам. В ярком свете прожекторов вокруг стола медленно двигались высокие фигуры в чёрных робах. Они проверяли необходимые для игры реквизиты. Это были судьи: ишлорсинами, известные тем, что являются самой чопорной, самой честной и неподкупной расой в Галактике, у которой напрочь отсутствуют воображение и чувство юмора. Игры-катастрофы всегда судили они, потому что никому другому не доверяли.

Хорза остановился у стойки, чтобы запастись едой и выпивкой. Ожидая, пока его обслужат, он продолжал наблюдать за игровым столом и фигурами, собравшимися вокруг. Женщина в тяжёлых одеждах с длинными белыми волосами прошла мимо него и спустилась ниже по ступенькам. Её тиара сидела уже почти прямо, хотя длинное расстёгнутое платье было измятым. Она зевала.

Хорза расплатился карточкой за еду, снова двинулся вслед за женщиной и вышел к толпе людей и машин, постепенно собиравшейся вокруг внешнего края игровой зоны. Женщина посмотрела на него с подозрением, когда он снова обогнал её полушагом-полубегом.

Хорза подкупом заполучил место на одной из лучших террас. Он вытянул из-под толстого воротника тяжёлой куртки капюшон и прикрыл лоб и нос, чтобы затенить лицо. Нельзя, чтобы сейчас его увидел настоящий Крайклин. Терраса возвышалась над нижними уровнями и шла наклонно, создавая отличный вид на сам стол и мостики над ним. Огороженная площадка вокруг стола тоже большей частью была видна. Хорза опустился на мягкий диван рядом с шумной группой экстравагантно одетых трёхногих существ, которые подолгу горланили и плевали в большой горшок, стоявший в центре группы нежно покачивающихся диванов.

Ишлорсинами, к собственному удовлетворению, убедились, что всё в порядке и функционирует, и прошагали вниз, к огороженной на эллипсоидном полу арены площадке. Часть ламп погасла; поле пара постепенно отсекло шумы остальной аудитории. Хорза быстро огляделся. На некоторых сценах огни ещё горели, но они тоже гасли. Лишь замедленное представление животных на трапециях продолжалось высоко вверху среди звёзд. Большие массивные животные раскачивались в воздухе на сверкающих полевых латах. Они кувыркались и вертелись, но пролетая друг мимо друга, вытягивали лапы и медленно и немо вспарывали друг другу шкуру. Кажется, на них никто не обращал внимания.

Хорзу удивило, что женщина, которую он дважды обогнал на ступенях, опять прошла мимо него и уселась на диванчике в самой передней части террасы. Он никогда бы не подумал, что она настолько богата, чтобы позволить себе такое место.

Без всякого шума или какого-либо другого сигнала появились игроки кануна разрушения. Они поднялись на арену в сопровождении одного ишлорсинами. Хорза взглянул на свой терминал. До разрушения орбитали оставалось ровно семь стандартных часов. Участников соревнования приветствовали аплодисментами, криками и, во всяком случае рядом с Хорзой, воплями, хотя поля пара приглушали все звуки. Выходя из тени рампы на свет, некоторые участники благодарили толпу, другие же совершенно её игнорировали.

Некоторых игроков Хорза знал, о других слышал — Госсел, Тенджейт Дой-Суут, Уилгри и Нипорлакс. Госсел из Отряда Ближнего Боя Госсела — вероятно, самого удачливого отряда наёмников вообще. Хорза услышал приближение его корабля километров за одиннадцать, когда продавал паром. Покупательница тогда застыла, и глаза её остекленели. Конечно, она решила, что шум извещает о появлении Культуры, но Хорза не стал спрашивать, чего она боится: преждевременного разрушения орбитали или что её возьмут за шиворот, потому что купила «горячую» машину.

Госсел был самым обыкновенным на вид мужчиной, достаточно коренастым, что выдавало его происхождение с планеты с высоким тяготением, но не казался, как большинство таких людей, наделённым какой-то пружинистой силой. Просто одетый, голова чисто выбрита. По-видимому, только игра-катастрофа, где было запрещено подобное снаряжение, заставила его снять обычный скафандр.

Тенджейт Дой-Суут был высоким, очень тёмным и так же просто одетым. Суут был чемпионом среди игроков. Двадцать лет назад он пришёл с одной из только что вступивших в контакт с Культурой планет, а там он был чемпионом в азартных и шулерских играх. Ещё на родной планете он удалил своё лицо и имплантировал маску из нержавеющей стали. Только глаза казались живыми: невыразительные мягкие драгоценные камни, вставленные в металлическую скульптуру. Маска была матовой, чтобы противники не могли видеть в ней отражение его карт.

Уилгри взойти на помост помогали несколько рабов, и казалось, будто этого голубого гиганта с Озлея в зеркальной робе вкатили вверх маленькие человечки, хотя кайма его робы время от времени приподнималась и показывала, что под ней передвигались и несли вперёд большое тело все четыре его толстые ноги. В одной из двух рук он держал большое зеркало, в другой хлыст, на конце которого гибким кошмаром в чистую белизну вцепился ослеплённый роготур. Четыре лапы зверя были инкрустированы драгоценными металлами, пасть стянута намордником из платины, а глаза заменены изумрудами. Большая голова поворачивалась из стороны в сторону; зверь ощупывал пространство вокруг себя ультразвуком. На террасе, почти прямо напротив Хорзы тридцать две наложницы Уилгри отбросили в стороны покрывавшие их шлейфы, упали на колени и локти и начали молиться своему господину. Он коротко махнул им зеркалом. Буквально каждый оптический усилитель и каждая микрокамера, контрабандой пронесённые в аудиторию, были направлены на эту коллекцию из тридцати двух женских существ, которая якобы была самым изысканным однополым гаремом в Галактике.

Нипорлакс создавал нечто вроде контраста остальным. Молодой мужчина с шаркающей походкой и худой, пышно разодетой фигурой, сверкавшей в свете арены. Он сжимал матерчатую игрушку. Он мог быть вторым игроком в Галактике, но всегда раздаривал свои выигрыши, и любая средней руки ночлежка ещё подумала бы, пустить ли его. Больной, полуслепой, страдающий моче — и газонедержанием, и к тому же альбинос. В особо напряжённые моменты игры его голова теряла всякий контроль, но руки держали голокарты так, как будто эти пластмассовые листки были зажаты в скале. Ему тоже помогали подниматься по рампе; молодая девушка, что подвела его к стулу, расчесала волосы, поцеловала в щеку, а потом встала в свободной зоне позади него.

Уилгри поднял толстую синюю руку и швырнул несколько сотых кредита в толпу за ограждением. Люди начали жадно хватать монеты. Уилгри всегда подмешивал к мелочи несколько монет покрупнее. Несколько лет назад во время игры на луне, приближавшейся к чёрной дыре, вместе с мелочью он швырнул миллиард, и этим небрежным движением руки обеднил себя, возможно, лишь на десятую долю процента. Дряхлый бродяга по астероидам, отклонённый в качестве «жизни», потому что был с одной рукой, купил себе собственную планету.

Остальные игроки представляли довольно пёструю компанию, но Хорза никого из них не знал. Троих или четверых приветствовали криками «ура», а одного фейерверком; вероятно, они были хорошо известны. Остальные были либо неизвестны, либо нелюбимы.

Крайклин поднялся на рампу последним.

Хорза с улыбкой откинулся на диванчике. У предводителя Отряда Вольных Наёмников было новое лицо и крашеные волосы — вероятно, он решил изменить внешность, — но, вне всякого сомнения, это был он. Он был одет в светлый, из одного куска ткани костюм, аккуратно выбрит, а волосы выкрашены в каштановый цвет. Возможно, кто-то другой с «ВЧВ» и не узнал бы его, но Хорза слишком внимательно изучал этого человека, так как должен был знать, как он держится, как ходит, как работают мышцы его лица. Поэтому Крайклин был заметён для Оборотня, как обломок скалы в россыпи мелкого галечника.

Когда все игроки расселись, внесли их «жизни» и разместили непосредственно позади каждого игрока.

Все «жизни» были людьми. Они уже выглядели полумёртвыми, хотя телесно были совершенно невредимы. На всех по очереди наложили ремни и надели шлемы; лёгкие и чёрные, они закрывали лица до самых глаз. Большинство обвисли вперёд, едва на них застегнули ремни, некоторые остались сидеть прямо, но никто не поднял глаз и не огляделся. Все постоянные игроки привели с собой полное дозволенное число «жизней». Некоторые специально выводились для этой цели, других завербовали агенты. Менее богатые игроки, не такие известные, вроде Крайклина, наняли отбросы тюрем и сумасшедших домов, да ещё несколько купленных депрессивных, которые завещали свою часть возможного выигрыша кому-нибудь другому. Часто можно было уговорить стать «жизнями» членов секты Отчаявшихся; или задаром, или за пожертвования на их дело. Но Хорза не обнаружил ни одной приметной причёски-башни, какие они носили, и ни одного символа кровавого глаза.

Крайклину удалось найти только три «жизни», казалось, что долго он в игре не продержится.

Беловолосая женщина в передней части террасы встала, потянулась и побрела с выражением скуки на лице между креслами и сиденьями вверх по террасе. Она была как раз на уровне кресла Хорзы, когда терраса позади неё разразилась шумом и суматохой. Женщина остановилась и обернулась. Хорза тоже повернулся. Даже через поле пара было слышно мужское рычание. Кажется, дело дошло до драки. Двое охранников пытались помешать двум посетителям кататься по полу. Толпа на террасе обступила их. Её внимание делилось между приготовлениями к игре-катастрофе и дракой на террасе. Наконец драчунов поставили на ноги, но прочно держался на них только один — молодой ещё мужчина, показавшийся Хорзе знакомым, хотя и был сейчас в светлом парике, свалившемся с головы.

Другой драчун — тоже мужчина — вытащил из одежды карточку и показал её своему противнику, который всё еще продолжал рычать. Потом оба охранника в мундирах и размахивающий карточкой мужчина увели молодого человека. Мужчина с карточкой что-то вынул из-за уха арестованного, и того повели к входному туннелю. Молодая женщина с длинными белыми волосами скрестила руки и снова пошла вверх. Круглый пятачок свободного места в толпе на верхней террасе снова затянулся, как просвет в облаках.

Хорза смотрел вслед женщине, шедшей своей дорогой мимо далёких кресел, пока она не покинула террасу и не скрылась из виду. Он поднял голову. Дуэлирующие животные все ещё прыгали и крутились. Их белая кровь, склеившая жирный мех, казалась раскалённой. Они тихо рычали и рвали друг друга длинными передними конечностями. Но акробатическая точность движений уже пострадала, они постепенно становились вялыми и неуклюжими. Хорза перевёл взгляд на игровой стол. Там всё было готово и игра вот-вот должна была начаться.

«Катастрофа» в принципе была не чем иным, как необычной карточной игрой: частью ловкость, частью удача и частью блеф. Интересной она была не просто высокими суммами, на которые играли, и даже не тем, что игрок, когда он проигрывал «жизнь», терял её — живое, дышащее человеческое существо. Интересной она была применением сложного, изменяющего сознание двунаправленного поля вокруг игрового стола.

Игрок с картами в руках мог изменять чувства другого игрока или иногда даже нескольких. Страх, ненависть, отчаяние, любовь, дружелюбие, сомнение, воодушевление, паранойя — буквально любое эмоциональное состояние, на которое способен человеческий мозг, могло проецироваться на другого игрока или на самого себя. С достаточно большого расстояния или в полевом щите рядом игра очень походила на времяпрепровождение душевнобольных или слабоумных. Игрок мог вдруг выбросить свою лучшую карту; кто-то, у кого практически ничего нет на руках, ставил подчас все кредиты, которые имел; люди с плачем валились на пол или вдруг впадали в непреодолимые приступы смеха; они стонали от любви к какому-нибудь игроку, который, как все знали, был их злейшим врагом, или рвали свои ремни, потому что хотели освободиться, чтобы убить лучшего друга.

Или убивали самих себя. Игроки никогда не вставали со стульев (если это кому-то удавалось, ишлорсинами сбивал его тяжёлым парализатором), но они могли убить себя. Каждая игровая панель, из которой посылали соответствующие чувства излучатели, на которой разыгрывались карты и которая показывала игроку, сколько времени и сколько «жизней» у него ещё оставалось, имела маленькую полую кнопку, скрывающую наполненную ядом иглу, готовую вонзиться в нажавший эту кнопку палец.

«Катастрофа» относилась к играм, в которых было неумно создавать себе слишком много врагов. Только люди с очень большой силой воли могли противостоять желанию самоубийства, внедрённого в их мозг совместной атакой половины игроков за столом.

В конце каждого круга, когда поставленные деньги были взяты игроком, набравшим больше очков, все остальные участники игры теряли «жизнь». Если «жизней» больше не оставалось или кончались деньги, они выходили из игры. По правилам игра заканчивалась, когда только один игрок сохранял «жизни», но на практике она прерывалась, когда остальные участники соглашались, что если они собираются продолжать игру, то могут потерять в предстоящей катастрофе свои собственные жизни. Самое интересное начиналось в самом конце игры, когда миг уничтожения уже совсем близко, а раунд длится достаточно долго, в нём большая ставка, и один или несколько игроков не согласны на прекращение игры. Тогда по-настоящему умные отделялись от обезьян, и игра становилась в высшей степени игрой нервов. Немало лучших игроков гибло, пытаясь превзойти друг друга в отваге и упрямстве в таких обстоятельствах.

С точки зрения зрителя, особым аттракционом игры-катастрофы было то, что чем ближе он находился к излучателю эмоций определённого игрока, тем больше он получал от тех эмоций, которые ощущали игроки. И за те несколько столетий с тех пор, как «катастрофа» развилась в одну из таких замкнутых, но популярных игр, возникла целая субкультура людей, жадных до таких чувств из третьих рук: моти.

Были и другие группы, игравшие в «катастрофу». Просто игроки кануна разрушения были самыми знаменитыми и богатыми. Моти могли получать свои эмоциональные уколы во многих других местах по всей Галактике, но только при Большой Игре, только на краю аннигиляции, только с самыми лучшими игроками (плюс несколько безнадёжных) они переживали самые интенсивные эмоции. В одного из таких несчастных и воплотился Хорза, когда обнаружил, что входной билет стоит вдвое больше того, что он заработал на шаттле. Подкупить привратника оказалось намного дешевле.

Настоящие моти сидели прямо за ограждением, отделявшим их от «жизней». Шестнадцать плотно сгрудившихся групп потеющих, нервно переглядывающихся людей — как и игроки, это были главным образом мужчины — толкались и давились, только чтобы пробраться как можно ближе к столу, к игрокам.

Пока главный ишлорсинами раздавал карты, Хорза рассматривал их. Моти подпрыгивали вверх, пытаясь рассмотреть, что происходит. Вдоль ограждения патрулировали люди из службы безопасности в экранирующих эмоциональные излучения шлемах, похлопывали себя дубинками по бёдрам и бдительно не сводили с них глаз.

— …Сарбл Глазастый… — сказал кто-то рядом с Хорзой, и он повернулся на голос. Бледный, как мертвец, мужчина, лежавший на диване слева и позади Хорзы, разговаривал с другим мужчиной и показывал на террасу вверх, где несколько минут назад была суматоха. Хорза услышал слова «Сарбл» и «схвачен» ещё несколько раз в других местах вокруг себя, пока эта новость распространялась по залу. Он повернул голову, чтобы посмотреть на игру. Игроки проверили свои карты; состязание началось. Хорза пожалел, что репортёра схватили, но это могло означать, что люди из службы безопасности немного расслабятся и увеличатся шансы, что у него не спросят входного билета.

Хорза сидел в добрых пятидесяти метрах от ближайшей к нему участницы игры, женщины, имя которой он слышал, но уже забыл. В ходе первого круга в его сознание проникали лишь слабые версии того, что она ощущала и что её заставляли ощущать. И все равно эти ощущения ему не понравились, и он с помощью маленького пульта на подлокотнике кресла включил отражающее поле. Он мог бы также отключить поле игрока, позади которого случайным образом оказался, и заменить его эмоциями какого-либо другого игрока за столом. Приём был бы далеко не таким интенсивным, как тот, который ощущали моти и «жизни», но он дал бы ему вполне достаточное представление о том, что происходило с игроками. Большинство других зрителей вокруг него использовали пульты на креслах именно таким образом, и в попытках определить ситуацию переключались с одного игрока на другого. Попозже Хорза намеревался сконцентрироваться на излучаемых чувствах Крайклина, но сейчас он собирался немного привыкнуть и уловить общий настрой игры.

Крайклин своевременно пасовал в первой игре, чтобы не потерять «жизни». При небольшом запасе «жизней» это была самая умная тактика, если ему не пришли очень уж хорошие карты. Хорза расслабленно откинулся назад и внимательно следил за мужчиной, который не использовал свой передатчик эмоций. Крайклин облизывал губы и вытирал лоб. В следующем круге Хорза собирался послушать, что он проделывает, только чтобы посмотреть, каково приходится игроку.

Круг закончился. Выиграл Уилгри. Он помахал рукой и поблагодарил толпу за приветственные крики. Несколько моти были уже без сил. На другом конце эллипсоида в своей клетке рычал роготур. Пять игроков потеряли «жизни»; пять человек, безнадёжно отчаявшихся под действием эмоционального поля, вдруг обвисли на своих стульях. Шлемы послали сквозь их черепа удар тока, достаточно сильный, чтобы парализовать сидящих рядом и заставить вздрогнуть ближайших моти и игрока, которому принадлежала каждая «жизнь».

Ишлорсинами расстегнули ремни на сиденьях уже мёртвых людей и их унесли вниз, к входной рампе. Остальные «жизни» понемногу приходили в себя, но сидели так же вяло, как и раньше. Ишлорсинами утверждали, что они убедились, что каждая предложившая себя «жизнь» настоящая и что средство, которое они им дали, лишь не даёт им впасть в истерику. Но ходил слух, что экранировку ишлорсинами можно обойти, и некоторые люди уже устраняли своих врагов, с помощью гипноза или наркотиков заставляя их объявить себя «добровольцами» для игры.

Начался второй круг. Хорза включил монитор своего кресла, чтобы сопереживать эмоциям Крайклина. Беловолосая женщина вернулась назад по центральному проходу и села на своё место перед Хорзой, впереди террасы, закутавшись, как будто устала.

Хорза слишком мало знал о «катастрофе» как карточной игре, чтобы уверенно следить за тем, как она идёт, с помощью чтения различных эмоций, окружавших стол, или анализа каждого законченного кона. Первый кон был уже проанализирован орущими трёхногими рядом с Хорзой, когда на экране управления ареной зажглись карты, розданные участникам игры в первом круге. Но он подключился к чувствам Крайклина только для того, чтобы узнать эти чувства.

Капитан «Вихря чистого воздуха» обстреливался с разных направлений. Некоторые эмоции противоречили друг другу, из чего Хорза заключил, что всеобщей атаки против Крайклина не было; он подвергался лишь рассеянному излучению остальных. Там был довольно сильный напор любить Уилгри — такой привлекательный голубой цвет… с этими смешными четырьмя ножками он же не мог представлять настоящей угрозы. Действительно, немного клоун, несмотря на все его деньги… А вот женщина, что сидит справа от Крайклина, — обнажённая до талии, без грудей, на голой спине ножны церемониального меча… с ней надо держать ухо востро… Вообще-то смешно… Ничего на самом деле важного; все шутка, жизнь, игра… Одна карта так похожа на другую, если подумать… Собственно, я даже могу швырнуть свои карты в воздух… Уже приближалась его очередь заходить… Если бы не эта плоскогрудая неряха… Ну, парень, у него же была карта, и он побил бы её…

Хорза снова отключился. Он не был уверен, действительно ли слышал собственные мысли Крайклина об этой женщине или кто-то пытался заставить Крайклина так о ней думать.

Позже, в одном из кругов, когда женщина сбросила карты, Хорза ещё раз прослушал мысли Крайклина. (Хорза коротко взглянул на беловолосую женщину, лежавшую на диванчике чуть дальше внизу. Очевидно, она тоже следила за игрой, но одна её нога свисала через край диванчика и покачивалась, будто мысли её были очень далеко.) Крайклин чувствовал себя хорошо. Неряха рядом с ним не играла, и он был уверен, что подействовали карты, которыми он зашёл, но было там ещё какое-то внутреннее ликование… Он здесь, играет с лучшими игроками Галактики… с игроками. Он. Он (внезапная мысль блокировала имя, которое он хотел подумать)… и держится он совсем неплохо… Более того, он… Действительно, у него чертовски хорошие карты… Наконец всё пошло так, как должно быть… Он кое-что выиграет… Слишком много до этого… Ну, теперь все позади… Сосредоточься на картах! (вдруг) Сконцентрируйся на «сейчас» и «здесь»! Да, карты… Давай-ка, посмотрим… А этого жирного синего нахала я сейчас козырем…

Хорза снова отключился.

Он вспотел. Хорза понятия не имел, какой была обратная связь с мозгами игроков. Он думал, на них излучаются только эмоции. Ему бы и во сне не приснилось, что он сможет побывать внутри мозга Крайклина. И всё-таки это было только намёком на то, что в полную силу ощущали моти, сам Крайклин и «жизни» за его спиной. Настоящая обратная связь, лишь едва сдерживаемая у той самой границы, за которой становилась эмоциональным эквивалентом громкого рёва, созданного для разрушения. Теперь Оборотень понял притягательную силу игры и причину, почему во время неё люди сходили с ума.

Как бы мало ни понравился ему этот опыт, Хорза ощутил прилив уважения к человеку, которого хотел устранить и занять его место, а вероятнее всего, и убить.

У Крайклина было какое-то преимущество, так как мысли и ощущения, которые на него излучались, по крайней мере частично исходили из его собственной головы, в противовес чему «жизни» и моти вынуждены были выдерживать экстремально сильные удары чувств, которые целиком и полностью излучались другими. И всё же требовались весьма сильный характер или очень суровые тренировки, чтобы выдержать то, с чем явно справлялся Крайклин. Хорза опять подключился и подумал: Как это выдерживают моти? И: Будь осторожен, может быть, они тоже когда-то начинали так же.

Два круга спустя Крайклин проиграл. И Нипорлакс, этот полуслепой альбинос, был побит, а Суут загреб выигрыш. Его стальное лицо заблестело в свете, отбрасываемом лежащими перед ним эойшанскими кредитами. Крайклин обмяк на стуле, и Хорза видел, как ему было смертельно плохо. Какая-то покорная, почти благодарная агония прокатилась по его телу, когда умерла его первая «жизнь», и даже Хорза почувствовал её. Они с Крайклином разом вздрогнули.

Хорза отключился и посмотрел на часы. С тех пор как он обманом проскользнул мимо охранников у ворот арены, прошло меньше часа. У него было что перекусить на низеньком столике рядом с диваном, но он оставил все, встал и поднялся по террасе к следующему проходу, где ждали закусочные и бары.

Люди из безопасности проверяли билеты. Хорза увидел, как они двигались по террасе от одного к другому. Он повернулся лицом вперёд, но глаза его бегали из стороны в сторону, наблюдая за ними. Двигавшаяся в его направлении контролёрша как раз склонилась над старой на вид женщиной. Зрительница лежала на надувной кровати, от её голых тонких ног струились запахи косметики, а сама она с широкой улыбкой на лице следила за игрой. Прошло некоторое время, прежде чем она заметила сотрудницу. Хорза зашагал чуть быстрее, чтобы пройти мимо женщины, пока она не выпрямилась.

Старая дама показала свои документы и снова быстро повернулась к игре. Контролёр вытянула руку перед Хорзой.

— Могу я посмотреть ваш билет, сэр?

Хорза остановился и посмотрел в лицо молодой, коренастой женщине. Взгляд его скользнул назад, к диванчику, на котором он только что сидел.

— Мне очень жаль, но я, кажется, оставил его там, внизу. Я через секунду вернусь; можно, я покажу его вам потом? Я немного спешу. — Он перенёс свой вес с ноги на ногу и чуть согнулся в талии. — Последний круг был таким напряжённым, мне не хотелось уходить. Перед игрой выпил немного лишнего, никак не научусь. Порядок?

Он поднял ладони, немного смущённо потупил взгляд и сделал вид, что собирается похлопать её по плечу. Потом снова начал переминаться с ноги на ногу. Контролёр посмотрела вниз, туда, где Хорза будто бы оставил свой билет.

— Только на минутку, сэр. Я посмотрю ваш билет позже. Вам не следовало уходить и оставлять его. Никогда так больше не делайте.

— Конечно! Спасибо вам! — Хорза засмеялся и быстро зашагал прочь по кольцевому проходу, а потом к туалету, только на всякий случай, если вдруг за ним наблюдают. Там он вымыл лицо и руки, послушал пение пьяной женщины в гулком помещении где-то по соседству, потом покинул туалет через второй выход и побрёл вокруг арены в другой сектор, где взял поесть и выпить. Потом за взятку снова раздобыл место на террасе, на этот раз более дорогой, чем первая, так как она находилась рядом с той, где сидели наложницы Уилгри. Сзади них и по бокам была установлена мягкая стена из чёрного блестящего материала, чтобы оградить их от взглядов соседей, но запахи их тел мощными волнами овевали террасу, на которой сидел Хорза. Гаремные женщины ещё до рождения с помощью генных манипуляций получали не только захватывающую для множества гуманоидных мужчин привлекательность, но и повышенное выделение феромонов, повышающих половую возбудимость. Хорза ещё не понял, что произошло, как у него появилась эрекция и он снова вспотел. Большинство мужчин и женщин вокруг него находились в состоянии явного сексуального возбуждения, и те, что не были захвачены игрой, были заняты эротикой, если не половыми актами. Хорза снова заставил поработать свои иммунные железы и чопорно прошагал к переднему краю террасы. Там было пять пустых диванчиков; двое мужчин и три женщины, совокупляясь, катались по полу прямо перед ними, у самого ограждения. Голова одной из женщин, вся в жемчужинах пота, ненадолго вынырнула из переплетения извивающихся тел, посмотрела на Хорзу и прохрипела: — Не мучай себя, и если желаешь… Глаза её закатились, она застонала и исчезла. Хорза помотал головой, выругался и совсем покинул террасу. Его попытка получить деньги назад была встречена сочувственным смешком.

В конце концов Хорза уселся на табуретке перед комбинацией бара и тотализатора. Он заказал чашечку наркотика и сделал небольшую ставку на победу Крайклина в следующем круге, пока его тело отходило от воздействия, вызванного искусственно изменёнными потовыми железами наложниц. Пульс и дыхание постепенно успокоились. Пот прекратил сбегать со лба. Он пригубил чашку, вдохнул пары и увидел, как Крайклин проиграл сначала один, а потом и другой круг, хотя в первом спасовал достаточно рано, чтобы не потерять «жизнь». И все равно у него теперь осталась только одна. Игроку в «катастрофе» разрешалось ставить и свою собственную жизнь, если у него за спиной уже не оставалось «жизней», но такое происходило редко, и в играх, где самые лучшие игроки встречались с подающими надежды, ишлорсинами обычно были склонны запрещать это.

Капитан «Вихря чистого воздуха» не рисковал. Он всякий раз пасовал до того, как потерять «жизнь». Очевидно, он ждал карту, которая была бы почти небитой, прежде чем решиться на ставку, которая станет в этой игре последней. Хорза ел. Хорза пил. Хорза нюхал. Иногда он старался поглядывать на террасу, где сидел сначала, но из-за прожекторов ничего не мог разглядеть. Время от времени он глядел на сражающихся животных на трапециях. Те уже выдохлись от тяжёлых ран. От недавней гармоничной хореографии их движений ничего не осталось, они просто висели на одной конечности и с яростной решимостью ударяли когтями другой, когда случайно оказывались достаточно близко друг к другу. Редким снегом падали капли белой крови и оставались лежать на невидимом силовом поле в двадцати метрах под ними.

«Жизни» все умирали и умирали. Игра продолжалась. Время тянулось или неслось, для кого как. Цены напитков и продуктов медленно росли по мере того, как приближался миг разрушения. Сквозь все ещё прозрачный купол старой арены время от времени были видны огни стартующих кораблей. Двое спорщиков у бара затеяли драку. Хорза встал и ушёл, пока не вмешались сотрудники безопасности.

Он пересчитал деньги. Оставалось только две десятых эойшанского кредита плюс немного денег на переводных кредитных карточках, пользоваться которыми становилось всё труднее, так как принимающие их компьютеры постепенно отключались от финансовой сети орбитали.

Он привалился к барьеру у края кольцевого прохода. Игра за столом внизу продолжалась. Вёл Уилгри; Суут шёл следом за ним. Они оба потеряли равное количество «жизней», но у голубого гиганта было больше денег. Двое из подающих надежды покинули игру; один после того, как безуспешно пытался уговорить старшего ишлорсинами разрешить ему поставить собственную жизнь. Крайклин ещё играл, но по увеличенному изображению его лица, которое Хорза мимоходом увидел на экране наркобара, было видно, что путь его был тернистым.

Хорза поигрывал десятой эойшанского кредита и страстно желал, чтобы игра закончилась или по крайней мере Крайклин выбыл из неё. Монетка прилипла к ладони, и он опустил на неё взгляд. Казалось, он смотрит в тонкую, бесконечно длинную трубу, освещённую откуда-то далеко-далеко снизу. Если её поднести к глазу и закрыть второй, может закружиться голова.

Эойшане были расой банкиров, и кредиты являлись их величайшим изобретением. Они были настолько хороши в качестве единой валюты, что были признаны везде и каждый давал право владельцу обменять монеты на какой-нибудь стабильный элемент определённого веса, кусок территории на свободной орбитали или компьютер с установленным быстродействием или ёмкостью. Эойшане гарантировали обмен и всегда выполняли свой долг, и хотя курс иногда колебался довольно сильно — как это происходило во время войны между идиранами и Культурой, — реальная и теоретическая стоимость валюты оставалась в общем и целом достаточно определённой, чтобы представлять надёжное торговое покрытие в неспокойные времена, а вовсе не мечту спекулянта. Ходил слух — как всегда, достаточно противоречивый, чтобы верить в него без оговорок, — что наибольший запас этих монет в Галактике имела Культура, как раз то самое общество на цивилизованной сцене, которое наиболее воинственно выступало за отмену денег. Хорза не очень в это верил. Он считал, что это слух из тех, которые распространяет о себе сама Культура.

Он сунул деньги во внутренний карман куртки, когда увидел, что Крайклин придвинул несколько монет к уже высокой стопке в центре игрового стола. Теперь Оборотень смотрел в оба. Он прошёл по кольцевому проходу к ближайшему бару обмена денег, получил восемь сотых за свою последнюю десятую (чудовищные комиссионные даже по меркам Вавача) и использовал часть разменных денег, чтобы купить вход на террасу с множеством незанятых мест. Там он подключился к мыслям Крайклина.

Кто ты? Вопрос прыгнул к нему, ворвался в него.

Это было как головокружение, как грандиозное помутнение сознания, чудовищно усиленный эквивалент чувства дезориентации, охватывающего иногда, когда направишь взгляд на простой периодической узор, который передаёт мозгу неверную информацию о расстоянии, а находящийся в неположенном месте фокус притягивает взгляд; мускулы против нервов, реальность против ощущений. У Хорзы не кружилась голова, но казалось, что он, несмотря на отчаянное сопротивление, куда-то погружается.

Кто ты? (Кто я?) Кто ты?

Пенг, пенг, пенг: звук заградительного огня, звук захлопывающихся дверей, захвата и заключения в тюрьму, взрыва и Разрушения, всего разом.

Ничего, только маленькая неудача. Незначительная ошибка. Так уж вышло. Игра-катастрофа и классный импрессионист… неудачная комбинация. Два безвредных реактива, которые, если их смешать… Обратная связь, рёв, будто боль и что-то ещё, что крушит и ломает…

Душа между зеркалами. Она тонет в отражениях самой себя (что-то сломалось), падает сквозь них. Бледнеющая часть его — часть, которая не спала? Да? Нет? — визжала из глубокой, тёмной пропасти, в которую он падал: Оборотень… Оборотень… Оборо… (и-и-и)…

…Шум стихал, замирал до шёпота, становился стоном уставшего ветра в мёртвых голых деревьях на зимнем солнцевороте, на зимнем солнцестоянии души у какого-то спокойного, твёрдого места.

Он знал…

(Начни ещё раз сначала!)

Кто-то знал, что в большом зале в городе… на обречённом небесном теле на стуле сидел человек, занятый… игрой (игрой, которая убивала). Этот человек всё ещё был там, живой, дышащий… Но его глаза не видели, его уши не слышали. У него осталось лишь единственное чувство: вот это чувство, здесь, внутри.

Шёпот: Кто я?

Маленький несчастный случай (жизнь — последовательность несчастий, эволюция зависит от их смеси, всякий прогресс — функция недоразумения)…

Он (и забыл, кто этот «он», просто принял безымянное выражение, пока это уравнение решается само собой) … он — человек на стуле в зале на небесном теле, падающий в самого себя, куда-то внутрь… кого-то другого. Дубля, копии, кого-то, кто притворяется им.

…В этой теории что-то неверно…

(Начни ещё раз сначала!)

Нужно привести мысли в порядок.

Нужны указания, реперные точки для сравнения, что-нибудь, за что я мог бы ухватиться.

Воспоминание о быстро делящейся, как при цейтрафферной съёмке, клетке, самом первом начале независимой жизни, хотя все ещё пока зависимой. Удерживай эту картину!

Слова (имена): мне нужны слова.

Ещё нет, но… что-то о выворачивающемся наизнанку, о каком-то месте…

Что я ищу?

Душу.

Чью?

(Молчание.)

Чью?

(Молчание.)

Чью?

(Молчание.)

(…Ещё раз начни сначала…)

Послушай! Это шок. Тебя поразил шок. Тяжело. Это только форма шока, и ты снова оправишься от него.

Ты человек, который играет (как мы все это делаем)… Но все ещё что-то неправильно, чего-то не хватает и оно должно быть добавлено. Думай о той жизненно важной ошибке, думай об этой делящейся клетке, которая такая же и не такая, о месте, которое выворачивается наизнанку, куче клеток, которая выворачивается наизнанку, которая похожа на расщеплённый мозг (не спящий, подвижный). Прислушайся к тому, кто пытается с тобой поговорить…

(Молчание.)

(Оно приходит из той пропасти ночи, он голый в пустынном месте, стонущий ледяной ветер — его единственное одеяло, он один в морозной тьме под небом из холодного обсидиана.)

Кто когда-либо пытался поговорить со мной? Когда это я прислушивался? Когда это я был чем-то другим, нежели просто самим собой, когда это меня интересовало хоть что-нибудь, кроме самого себя?

Индивидуум — плод ошибки. А потому имеет силу только процесс… Кто же это говорит вместо него?

Завывает лишённый всякого значения ветер, отнимая у него тепло, отбирая надежду, распределяя тепло его изнурённого тела по чёрному небу, задувая солёное пламя его жизни, промораживая до костей, опустошая и изнуряя. Он чувствует, что снова падает, и знает, что на этот раз глубже, туда, где тишина и холод абсолютны и не зовёт ни один голос, даже его собственный.

(Завывание, будто ветер.) Кому это так от меня досталось, что он пожелал бы поговорить со мной?

(Молчание.)

Кому это так от меня…

(Молчание.)

Кому?..

(Шёпот.) Послушай: «Джинмоти с…»

…Бозлена Два.

Два. Кто-то когда-то говорил. Он был Оборотнем, он был ошибкой, несовершенной копией.

Он играл в другую игру, не в эту (но он всё ещё намеревался отнять жизнь). Он наблюдал, ощущал, что чувствовал другой, но чувствовал больше.

Хорза. Крайклин.

Теперь он знал это. Игра была… игрой-катастрофой. А место… мир, где обруч первоначальной идеи был вывернут наизнанку… орбиталь: Вавач. Мозг на Мире Шара. Ксоралундра. Бальведа. И (и когда он отыскал свою ненависть, он вбил её в стену пропасти, как крюк для верёвки) Культура!

Разрыв в клеточной оболочке, вытекающая вода, освобождающий свет. Он ведёт к возрождению. Тяжесть и холод, и яркий-яркий свет…

…Дерьмо. Негодяй! Всё пропало из-за бездны сомнения в себе самом… Волна ярости и отчаяния пробежала над ним, и что-то умерло.

Хорза сорвал лёгкие наушники. Он лежал на диване и дрожал, горящие от жгучей боли глаза уставились в прожектор на потолке зала и на сражавшихся зверей, сейчас полумёртво висящих на трапециях. Он заставил себя закрыть глаза, потом снова распахнул, вырываясь из темноты.

Бездна сомнения в нём самом. Крайклин был побеждён картами, которые заставили целеустремлённого игрока поставить под вопрос собственную идентичность. Хорза успел, прежде чем сорвать наушники, ухватить из мыслей Крайклина впечатление, что командир наёмников вовсе не был охвачен ужасом, а лишь дезориентирован. Но атака достаточно сбила его с толку, чтобы он проиграл круг, а больше его противникам ничего и не надо было. Крайклин вышел из игры.

Куда худшее действие это оказало на него, Хорзу. Он пытался быть Крайклином, зная, что не был им. Это целая история. Он был уверен, что у каждого Оборотня возникла бы та же самая проблема…

Дрожь прошла. Он уселся прямо и сбросил с дивана ноги. Надо идти. Крайклин сейчас уйдёт, значит, и ему надо уходить тоже.

Соберись!

Внизу, за игровым столом выиграла безгрудая женщина и сгребла свой выигрыш. Крайклин злобно посмотрел на неё. Его ремни были развязаны. По пути с арены он подошёл к обмякшему, ещё тёплому трупу своей последней «жизни», которую подняли со стула.

Он пнул труп. Из толпы донеслись испуганные крики.

Хорза встал, повернулся и уткнулся в жёсткое, неподатливое тело.

— Могу я теперь посмотреть ваш билет, сэр? — спросила женщина, которую он недавно обманул.

Хорза нервно улыбнулся и почувствовал, что до сих пор немного дрожит, что глаза у него красные, а лицо заливает пот. Женщина пристально и без всякого выражения смотрела на него. Несколько человек на террасе повернулись к ним.

— Я… мне очень жаль… — медленно проговорил Оборотень и похлопал себя по карманам. Женщина схватила его за левый локоть.

— Может, вам лучше…

— Послушайте! — Хорза наклонился к ней поближе. — Я… у меня его нет. — Он хотел достать из кармана кредит. Колено сотрудницы взлетело вверх; одновременно она завернула его левую руку за спину. Это было проделано профессионально, и Хорзе пришлось подпрыгнуть вверх, чтобы смягчить удар коленом. Он расслабился, вывернул левое плечо и рухнул, но не раньше, чем его свободная рука царапнула щеку женщины (и это, как стало ясно ему в падении, было инстинктивной реакцией, а не осознанным действием. Почему-то эта мысль его развеселила).

Сотрудница схватила другую руку Хорзы и зажала обе его кисти за спиной перчаткой-удавкой. Она вытерла кровь со щеки.

Хорза стоял на коленях и стонал так, как стонал бы человек с вывихнутой или сломанной рукой.

— Всё в порядке; небольшая проблема с билетом. Пожалуйста, не отвлекайтесь, — сказала сотрудница. Потом она подняла руку, и перчатка-удавка потянула вверх и Хорзу. Он притворно закричал от боли, а потом его потащили по ступеням к проходу. — Семь три, семь три, мужчина, код зелёный, дорожка восемь по часовой стрелке, — сообщила женщина в микрофон на обшлаге.

На дорожке Хорза заметил, что она слабеет. До сих пор больше никто из безопасности не появился. Шаги женщины позади сбились с ритма и замедлились. Он услышал хрип. Двое пьяных, привалившихся к автоматическому бару, с усмешкой посмотрели на неё; один из них даже повернулся на стуле.

— Семь… тр… — начала было сотрудница, но тут колени её подломились. Хорза упал вместе с ней. Мускулы женщины обмякли, но перчатка-удавка по-прежнему держала. Хорза вправил плечо, повернул и дёрнул. Рвущиеся нити поля перчатки, разрываясь, оставили на запястьях следы. Сотрудница лежала с закрытыми глазами и слабо дышала. Хорза надеялся, что оцарапал её не смертельным ногтем, но у него не было времени подождать и проверить, так ли это. Скоро её начнут разыскивать, а он не мог себе позволить дать Крайклину такой выигрыш во времени. Вернётся ли капитан сразу на корабль, как предполагал Хорза, или будет продолжать наблюдать за игрой — в любом случае Хорзе хотелось быть рядом с ним.

Его капюшон при падении откинулся назад. Он снова его накинул, потом подхватил женщину, подтащил её к бару, где сидели пьяные, посадил на табурет, скрестил руки на стойке и положил на них голову.

Пьяный, наблюдавший за случившимся, ухмыльнулся Оборотню. Хорза попытался улыбнуться в ответ.

— Присмотрите за ней, — сказал он. На полу рядом с табуретом лежало пальто второго пьяного. Владелец его был слишком занят заказом новой порции выпивки и ничего вокруг не замечал. Хорза поднял пальто и накинул его на плечи женщины, чтобы прикрыть форму. — Чтобы не замёрзла, — сказал он первому пьяному. Тот кивнул.

Хорза спокойно пошёл прочь. Второй пьяный, до этого не замечавший женщину, получил свою выпивку из прорези перед собой, повернулся к товарищу и хотел что-то сказать, но обнаружил полулежащую на стойке женщину, толкнул её и сказал:

— Эй, тебе понравилось моё пальто? Не желаешь чего-нибудь выпить?

Прежде чем покинуть зал, Хорза посмотрел вверх. Животным уже не сражаться никогда. Под мерцающим ободом дневной стороны Вавача, высоко в воздухе в большой молочно-белой мелкой луже крови лежал один зверь. Его могучее четырехлапое тело образовывало «X» над событиями арены, тёмный мех и тяжёлая голова были изрезаны и в белых пятнах. Другое существо болталось на трапеции, теряя капли белой крови и медленно вращаясь. Оно висело на сжатой когтистой лапе и было таким же мёртвым, как и его упавший противник.

Хорза поломал голову, но название этих странных животных никак не вспоминалось. Он тряхнул головой и заспешил прочь.

Он отыскал ареал игроков. Перед двойной дверью расположенного глубоко под ареной коридора стоял ишлорсинами. Вокруг стояло и сидело небольшое сборище людей и машин. Некоторые задавали молчаливому ишлорсинами вопросы; большинство же беседовали друг с другом. Хорза глубоко вздохнул и начал прокладывать локтями путь через толпу, размахивая теперь уже бесполезной кредитной карточкой и повторяя:

— Безопасность, дорогу, дорогу, освободить дорогу! Безопасность!

Люди протестовали, но отодвигались в сторону. Хорза остановился перед высокорослым ишлорсинами. С узкого жёсткого лица сверху на него смотрели стальные глаза.

— Вы! — Хорза прищёлкнул пальцами. — Куда ушёл этот игрок? В светлом костюме и с каштановыми волосами. — Высокий гуманоид молчал. — Ну говорите же! — напирал Хорза. — Я гнался за этим шулером через пол-Галактики и не хочу сейчас снова упустить его!

Ишлорсинами рывком головы указал в направлении коридора, ведущего к главному входу арены.

— Он только что ушёл. — Голос гуманоида звучал так, будто друг о друга тёрли два куска стекла. Хорза вздрогнул, но быстро кивнул, снова протолкался через толпу и помчался вверх по коридору.

В вестибюле зрелищного комплекса он наткнулся на ещё большую толпу. Охрана, роботы службы безопасности на колёсах, личные телохранители, водители наземных машин, пилоты космических кораблей, городские полицейские. Люди с отчаянием на лицах размахивали переводными кредитными карточками, другие записывали имена тех, кто заказывал места на автобусах и машинах на воздушной подушке. Некоторые просто стояли, глазея на происходящее, или ожидали заказанные такси. Одни рассеянно бродили, в разорванных и растрёпанных одеждах, другие были сама улыбка и предупредительность, прижимали к себе объёмные сумки и мешки, многих сопровождали личные телохранители. Толпа колыхалась в шумном деятельном зале, ведущем от собственно аудитории к площади под звёздами и светлой полосой другой стороны орбитали.

Хорза натянул капюшон ещё ниже на лицо и протолкался сквозь заслон из сотрудников безопасности. Хотя игра и обратный отсчёт времени до разрушения близились к завершению, их интерес, казалось, всё ещё был направлен на то, чтобы удерживать людей снаружи. Поэтому Хорзе не препятствовали. Он смотрел поверх беспокойной массы голов, накидок, шлемов, одеяний и убранств и спрашивал себя, как в такой толпе поймать или хотя бы найти Крайклина. Клинообразное формирование четвероногих в военной форме, несущее в центре какое-то высокопоставленное лицо, оттолкнуло его в сторону. Прежде чем Хорза успел восстановить равновесие, по его ноге прокатилась мягкая пневматическая шина мобильного бара, расхваливающего свои товары.

— Не желаете наркотического коктейля, сэр? — спросила машина.

— Отстань! — посоветовал ей Хорза и побежал вслед за клином четвероногих, двигавшихся к выходу.

— Минутку, сэр; вам крепкий, средний или…

Хорза догнал четвероногих и в их кильватере без труда добрался до дверей.

Снаружи было удивительно холодно, и дыхание Хорзы вырывалось туманом. Он быстро огляделся, пытаясь обнаружить Крайклина. Толпа на улице была едва ли менее плотной и грубой, чем внутри. Люди торговали с лотков, продавали билеты на транспорт, топтались вокруг, бегали взад и вперёд, клянчили у чужаков деньги, шарились по чужим карманам, обыскивали взглядами небо или широкое пространство между зданиями. Постоянный яркий поток машин с грохотом спускался с неба или со свистом поднимался с бульвара. Они останавливались, забирали людей и снова уносились прочь.

Хорза просто не мог ничего разглядеть. Он заметил трёхметрового гиганта в мешковатом костюме. Тот с пустым выражением на широком бледном лице держал в руке большое ружьё. Из-под шлема выпирали лохмы ярко-рыжих волос.

— Можно вас нанять? — спросил Хорза и изобразил что-то вроде плавательных взмахов, чтобы пробраться сквозь скопление людей, следящих за боем насекомых. Широкое лицо серьёзно кивнуло, и высокий мужчина встал в стойку.

— Можно, — прогремел его низкий голос.

— Вот одна сотая. — Хорза быстро сунул монету в перчатку мужчины, где она казалась совсем незаметной. — Позвольте мне взобраться на ваши плечи. Мне нужно кое-кого разыскать.

— Порядок, — согласился мужчина после целой секунды раздумий. Он медленно опустился на колени, опираясь на ружьё, уперев его прикладом в землю. Хорза обвил ногами плечи гиганта. Без всякого требования мужчина поднялся, и Хорза оказался высоко над головами людей. Натянув капюшон куртки поглубже на лицо, он обыскивал толпу в поисках фигуры в светлом костюме, хотя понимал, что Крайклин мог переодеться после игры или уже уйти. От отчаяния в животе Хорзы начались, нервные судороги. Он пытался внушить себе, что совсем не важно, если он сейчас потеряет Крайклина, он может добраться в порт и на системный корабль, взявший на борт «Вихрь чистого воздуха», и в одиночку. Но его внутренности никак не хотели успокаиваться. Будто атмосфера игры, атмосфера близкой гибели орбитали, город, арена в её последние часы изменили химию его тела. С определённой концентрацией ему бы удалось расслабиться, но сейчас он не мог себе этого позволить. Он должен разыскать Крайклина.

Он оглядел пёстрое сборище индивидуумов, ожидающих в огороженном участке транспорт. Потом ему вспомнилась мысль Крайклина, что он потратил кучу денег, и он направил взгляд на остаток толпы.

И увидел его. Капитан «Вихря чистого воздуха», частично прикрыв костюм серым пальто, стоял, сложив на груди руки и расставив ноги, в тридцати метрах в очереди ожидавших автобусы и такси. Хорза наклонился вперёд и заглянул своему носильщику в лицо.

— Спасибо. Можете ссадить меня.

— Я не могу дать сдачу, — прогудел мужчина и наклонился. По телу Хорзы прошла вибрация.

— Всё в порядке. Оставьте её себе! — Хорза соскочил с плеч гиганта и, огибая людей, помчался к тому месту, где видел Крайклина.

Он укрепил терминал на левой манжете; время минус два с половиной часа. Хорза протискивался и проталкивался, просил пропустить и извинялся, продираясь сквозь толпу. Дорогой он видел, как многие люди поглядывали на часы, терминалы и экраны, много раз слышал синтетические голоски, пищащие время, и голоса нервно повторяющих их людей.

Там была очередь. Удивительно порядочная, подумал Хорза. Потом он заметил, что она под присмотром тех же самых сотрудников безопасности, которые несли службу и внутри арены. Крайклин уже продвинулся к самому началу очереди, но автобус был почти полон. За ним ждали наземные машины и машины на воздушной подушке. Сотрудник с экраном-блокнотом что-то сказал Крайклину, и капитан указал на одну из них.

Хорза оценил очередь. Несколько сот человек. Если он встанет сзади, то потеряет Крайклина. Он быстро огляделся. Есть ли какая-нибудь возможность последовать за ним?

Кто-то грубо толкнул его сзади, и Хорза повернулся на шум голосов элегантно одетых людей. Женщина в маске и в облегающем серебряном платье несвязно кричала на маленького, смущённо опустившего глаза мужчину с длинными волосами, на котором не было ничего, кроме перевитого петлями тёмно-зелёного шнура. Люди оборачивались. Хорза удостоверился, что во время толчка у него ничего не украли, потом снова начал высматривать какой-нибудь транспорт или зазывалу такси.

На бреющем полёте шумно пронёсся самолёт и сбросил проспекты. Они были написаны на незнакомом Хорзе языке.

— …Сарбл, — сказал мужчина с прозрачной кожей своему спутнику, когда они вырвались из толпы и проходили мимо Хорзы. Мужчина пытался на ходу посмотреть на маленький экран терминала. Хорза успел бросить взгляд на то, что заставило его задуматься. Он установил свой терминал на соответствующий канал.

Это была та самая сцена, которую несколько часов назад он видел в зале собственными глазами. Тогда сказали, что Сарбл-Глазастый был схвачен сотрудниками безопасности. Нахмурившись, Хорза поднёс укреплённый на манжете экран поближе к глазам.

Это было то же место, это была та же сцена, почти точно под тем же углом и с того же расстояния, откуда её наблюдал и он. Он скорчил экрану гримасу и попытался представить, откуда была заснята картина, которую сейчас транслируют. Сцена закончилась; последовали моментальные снимки различных существ с эксцентричной внешностью, развлекающихся в аудитории, пока игра-катастрофа продолжалась где-то на заднем плане.

…Если бы я встал и чуть-чуть сдвинулся в сторону… — подумал Хорза.

Это была женщина!

Та самая женщина с белыми волосами, которую он видел в самом начале, когда она на самом верху арены поправляла свою тиару. Она была на его террасе, сидела рядом с его диваном, когда случился этот скандал наверху. Это она была Сарблом-Глазастым. Вероятно, тиара была камерой, а молодой человек на верхней террасе должен был отвлечь службу безопасности.

Хорза выключил экран, улыбнулся, потом тряхнул головой, как бы удаляя из центра внимания это маленькое бесполезное открытие. Сейчас важно одно — найти транспорт.

Он прокладывал путь мимо людей в группах, рядах, очередях, высматривая свободную машину, открытую дверь, глаз зазывалы. Там была очередь, в которой стоял Крайклин. Командир «ВЧВ» придвинулся к открытой двери красной машины и, очевидно, спорил с её водителем и двумя стоящими за ним в очереди мужчинами.

На душе у Хорзы было отвратительно. Он обливался потом, хотел растолкать всех вокруг, всех этих людей, толкущихся вокруг него, убрать с дороги, расшвырять. Он обернулся. Ему надо решиться на попытку раздобыть место за взятку в очереди впереди Крайклина. Хорза был ещё в пяти метрах от очереди, когда Крайклин и двое других мужчин перестали спорить, сели в такси и поехали. Хорза повернул голову и посмотрел вслед с щемящим чувством в желудке. И тут перед его глазами снова возникла беловолосая женщина. На ней было синее пальто с капюшоном, но капюшон откинулся назад, когда она выбралась из толпы у края дороги, где высокий мужчина обнял её за плечи и махнул в направлении площади. Она снова набросила капюшон.

Хорза сунул руку в карман и сжал оружие. Потом подошёл к парочке — и в это мгновение из темноты с шипением вынырнула стройная, матово-чёрная машина на воздушной подушке и остановилась рядом с ними. Хорза бросился вперёд. Боковая дверца машины взлетела вверх, и женщина, что была Сарблом-Глазастым, наклонилась, чтобы сесть.

Хорза хлопнул её по плечу. Она быстро повернулась к нему. Высокий мужчина сделал движение, но Хорза косо приподнял руку в кармане, чтобы стало заметно оружие. Мужчина остановился и неуверенно посмотрел вниз. Женщина застыла с одной ногой на пороге машины.

— Мне кажется, вы едете в моём направлении, — быстро объяснил Хорза. — Я в курсе того, что было у вас на голове. Всё, что я хочу — чтобы вы довезли меня до порта. Больше ничего. Только не делайте глупостей! — Он кивнул головой на сотрудников безопасности в начале главной очереди.

Женщина посмотрела на высокого мужчину, потом на Хорзу и медленно отступила назад.

— О'кей. После вас.

— Нет, сначала вы. — Хорза шевельнул рукой в кармане. Женщина улыбнулась, пожала плечами и вошла в машину, сопровождаемая высоким мужчиной и Хорзой.

— А это кто? — спросила водитель, лысая женщина с злыми глазами.

— Гость, — ответила Сарбл. — Поехали! Машина приподнялась.

— Прямо, — сказал Хорза. — И как можно быстрее. Я ищу красную машину на колёсах. — Он вынул из кармана пистолет и повернулся к Сарбл и высокому мужчине. Машина набрала скорость.

— Говорил же я тебе, что транслировать рано, — хрипло прошипел высокий мужчина. Сарбл пожала плечами. Хорза улыбался, время от времени бросая взгляды из окна на движение вокруг в поисках красной машины, но постоянно уголком глаза наблюдая за ними.

— Не повезло, — сказала Сарбл. — Я снова на улице столкнулась с этим мужчиной.

— Значит, вы действительно Сарбл? — повернулся к женщине Хорза. Она не ответила и даже не взглянула на него.

— Послушайте, — сказал Хорзе мужчина, — мы доставим вас в порт, если это то место, куда поехала ваша красная машина, но оставьте глупые мысли. Если придётся, мы будем бороться. Я не боюсь умереть. — Он говорил одновременно и испуганно, и зло; его желтовато-белое лицо напоминало лицо ребёнка, готового расплакаться.

— Вы меня убедили, — улыбнулся Хорза. — А теперь не поможете ли мне высматривать красную машину? Три колеса, четыре двери, водитель и три пассажира сзади. Обознаться невозможно.

Мужчина закусил губу. Хорза стволом пистолета дал ему знак смотреть вперёд.

— Она? — спросила лысая женщина-водитель. Хорза посмотрел на машину, которую она имела в виду. Кажется, она самая.

— Да, давайте за ней, но не слишком близко.

Машина на воздушной подушке чуть снизила скорость.

Они въехали в портовый район. Далеко позади светились краны и мосты, обе стороны дороги усеивали припаркованные наземные машины, машины на воздушной подушке и даже лёгкие паромы. Красный автомобиль двигался прямо перед ними и следовал за двумя измученными подъёмом на невысокую рампу автобусами на воздушной подушке. Мотор машины, в которой сидел Хорза, при подъёме тоже натужно завыл.

Красная машина свернула с главной дороги и поехала по длинной кривой. По обеим сторонам дороги заблестела вода.

— Так вы действительно Сарбл? — снова осведомился Хорза у беловолосой женщины, все ещё избегавшей смотреть на него. — А до этого, снаружи перед залом — тоже были вы? Или нет? Или Сарбл на самом деле несколько личностей?

Люди в машине не ответили. Хорза только улыбался, внимательно разглядывая женщину, и едва заметно кивал. Воцарилось молчание, и только пел ветер.

Красная машина свернула с дороги и поехала по огороженному отрезку рядом с мостовыми кранами и освещёнными громадами каких-то машин, а потом между тёмными зданиями складов. У небольшой парковочной площадки машина снизила скорость.

— Оставайтесь сзади! — приказал Хорза. Лысая женщина поехала медленнее. У парковочной площадки красный автомобиль свернул под четырёхугольную клетку опор крана.

Потом он остановился перед ярко освещённым зданием. Узор из огней, бежавших по верхнему краю здания, образовывал на нескольких языках надпись: «СУБ-БАЗА ПРИЛИВ 54».

— Хорошо. Стойте, — сказал Хорза. Автомобиль на воздушной подушке опустился на днище. — Спасибо! — Хорза вышел, не сводя глаз с мужчины и беловолосой женщины.

— Вам повезло, что вы не делали глупостей, — зло сказал мужчина и сердито тряхнул головой. Глаза его сверкнули.

— Я знаю, — заверил его Хорза. — До свидания. — Он подмигнул беловолосой женщине, она обернулась и сделала пальцем жест. Хорза предположил, что он был непристойным.

Машина поднялась вверх, рванулась вперёд, прошла по кривой и двинулась назад по той же дороге. Хорза посмотрел на вход в шахту; три человека, вышедших из красной машины, выделялись на фоне света изнутри. Они могли его увидеть, если бы обернулись. Хорза не знал, сделают ли они это, но из осторожности отступил в тень крана.

Двое людей у входной шахты вошли в здание и исчезли. Третий, который мог быть Крайклином, пошёл дальше вдоль берега пристани.

Хорза сунул пистолет в карман и заспешил под другой кран в том же направлении.

С воды донёсся рёв, какой производил автомобиль на воздушной подушке Сарбла при отъезде, но намного сильнее и басовитее.

Прилегающий к морю край дока заполнили свет и брызги, когда из просторов чёрного океана примчалась большая машина на воздушной подушке, в принципе похожая на ту, которую недавно реквизировал Хорза, но только больше. Освещённое звёздами, дугой дневной стороны орбитали и огнями самой лодки, в воздух с молочным мерцанием поднялось облако брызг. Большая машина с воющими двигателями тяжеловесно двинулась вдоль стен дока. Снаружи на море Хорза разглядел ещё два облака брызг, освещённых изнутри сверкающими огнями. На передней машине, медленно приближающейся к доку, вспыхнул фейерверк. Хорза различил длинный ряд окон. Кажется, за ними танцевали люди. Взгляд вернулся туда, куда направилась его добыча. Мужчина поднимался по ступенькам пешеходного мостика, пересекавшего причал на большой высоте. Прячась, за опорами кранов и перепрыгивая через толстые тросы, Хорза осторожно побежал вслед. На тёмных поверхностях кранов отражались огни лодки на воздушной подушке; от бетонных стен гулко отдавался визг дюз и ходовых пропеллеров.

Словно желая подчеркнуть, какой неуклюжей была эта сцена внизу, над ними пронеслась маленькая машина — тёмная и почти бесшумная, не считая шипения воздуха, — вспыхнула на фоне обода дневной стороны и исчезла в тёмном небе. Хорза одарил её коротким взглядом, потом опять впился глазами в фигуру на маленьком мостике. Её освещали сверкающие огни лодки, медленно пробирающейся под ним сквозь узкий док.

Вторая лодка маневрировала перед доком, чтобы двинуться вслед за первой.

Хорза подошёл к ступеням, ведущим на узкий висячий мостик. Мужчина в сером пальто и с походкой Крайклина дошёл уже примерно до середины. Хорза не смог рассмотреть, как выглядела территория на другой стороне дока, но считал весьма вероятным, что добыча может уйти, если он позволит ей добраться туда раньше. Вероятно, мужчина — Крайклин, если это был он — на это и рассчитывал; Хорза предполагал, что тот знает о преследовании. Он двинулся по мосту. Мост слегка покачивался. Шум и огни большой лодки были почти под ним. Воздух заполнял запах солёной воды, поднимающийся из мелководья дока. Мужчина не оглядывался на Хорзу, но он должен был чувствовать его шаги, которые вместе с его собственными шагами раскачивали мостик.

Фигура покинула мостик на другой стороне. Хорза потерял её из виду и побежал, держа перед собой оружие. Лодка внизу подняла тучи брызг, окатившие его. На борту играла громкая музыка, её было слышно даже сквозь рёв моторов. Хорза скользящими шагами приблизился к краю мостика и быстро помчался по винтовой лестнице вниз, к краю воды в доке.

Из тьмы под лестницей что-то вылетело и с грохотом ударило его в лицо, потом по спине и в затылок. Он упал на твёрдое и затуманенно спросил себя, что произошло; над ним тем временем тянулись огни, в ушах шумел воздух и где-то гремела музыка. Прямо в глаза ударил яркий свет. С его лица откинули капюшон.

Он услышал хрип, хрип человека, который откинул капюшон, только чтобы увидеть глядящее навстречу его собственное лицо. (Кто ты?) Если он был тем, кем был, тогда этот человек был сейчас уязвим, в секундном шоке (Кто я?)… У Хорзы хватило сил, чтобы сильно ударить ногой вверх, одновременно выбросить вперёд руку и ухватить край ткани. Его голень попала в поясницу. Мужчина перелетел через плечи Хорзы к краю дока. Потом Хорза почувствовал, как его схватили за плечи, и когда мужчина, державший его, упал на бок позади него, его перетащило…

Через край дока. Мужчина приземлился у самого края и свалился с него, потянув за собой Хорзу. Они падали.

Хорза заметил огни, потом тень, пальто или костюм мужчины, краешек которого он всё ещё держал, руку, лежащую на его плече. Они падали: Какая глубина дока? Шум ветра. Прислушайся к рёву…

Хорза дважды ударил, попал сначала по воде, потом, в жёстком столкновении жидкости и тел, во что-то твёрдое. Было холодно, шея болела. Не представляя, в какой стороне верх, оглушённый ударом по голове, он беспорядочно замахал руками. Его что-то тащило. Он ударил снова, попал во что-то мягкое, перевернулся на ноги и оказался стоящим в воде глубиной чуть больше метра. Он начал пробиваться вперёд. Сумасшедший дом — свет, грохот и брызги повсюду, и кто-то висит на нём.

Хорза снова заколотил вокруг себя. Тучи брызг на мгновение опали, и в двух шагах справа он увидел стену причала, а прямо перед собой корму гигантской лодки. Она была в пяти-шести метрах от него и медленно двигалась назад. Сильный ураган пахнущего маслом и гарью воздуха сбил его с ног и снова швырнул в воду. Над ним сомкнулись брызги. Рука отпустилась, и Хорза ушёл под воду.

Он вынырнул наверх как раз вовремя, чтобы увидеть, как его противник бежит сквозь брызги, вслед за медленно идущей по доку лодкой. Хорза попробовал броситься вдогонку, но было слишком глубоко. Ему приходилось перебирать ногами, как в замедленном кино, и так наклонять своё туловище, чтобы оно всё время тянуло его вперёд. Вихляя из стороны в сторону, он бежал за человеком в сером пальто, подгребая для скорости ладонями, как вёслами. Голова болталась, спина, лицо и шея ужасно болели, но он по-прежнему оставался охотником. Мужчина перед ним, кажется, был готов скорее бежать, чем бороться.

Трескучий выхлоп двигавшейся лодки пробил новую дыру в брызгах вокруг них и открыл звезду в трёх метрах над грушевидным днищем над поверхностью воды. Сначала бегущий перед ним человек, а потом и сам Хорза были отброшены назад ударом горячего, удушливого дыма. Становилось мельче. Хорза заметил, что уже может выбрасывать из воды ноги и двигаться быстрее. Над ним снова пронеслись шум и брызги, на мгновение скрыв добычу. Потом обзор прояснился, и он увидел, как большая лодка вышла на сухую бетонную поверхность. С двух сторон вверх поднимались стены дока. Мужчина перед ним свернул к короткой площадке, выводившей из мелкой, по щиколотку, воды на бетон, споткнулся и едва не упал. Потом он устало побежал за лодкой, которая теперь быстро двигалась по ровной поверхности дока.

Хорза наконец с плеском вырвался из воды и начал преследование истекающего водой серого пальто.

Мужчина поскользнулся, упал и покатился. Когда он уже собрался встать, Хорза налетел на него, и оба опрокинулись. Хорза ударил мужчину в лицо, на которое не попадал падающий сзади свет, но промахнулся. Мужчина пнул его и попытался опять бежать, но Хорза бросился ему под ноги. Мокрое пальто хлестнуло его по голове. Встав на четвереньки, Хорза перевернул противника на спину. Это действительно был Крайклин. Хорза размахнулся для удара. Бледное, выбритое лицо под ним исказилось от ужаса. Из-за спины Хорзы, откуда доносился сильный шум, упал яркий свет… Крайклин закричал, глядя не на человека, который носил его собственное лицо, а мимо него, за его спину. Хорза обернулся.

Прямо на них неслась чёрная, вздымающая брызги масса; высоко вверху горели огни. Взвыла сирена, потом нос лодки оказался над ним, ударил, распластал, уничтожая барабанные перепонки грохотом и давлением… и давил, давил, давил… Хорза услышал сдавленный хрип; он был прижат к груди Крайклина, и их словно гигантским пальцем растирало о бетон.

Вторая лодка на воздушной подушке; вторая в том ряду, что он видел.

С резкой болью, пронзившей от головы до пят, будто какой-то гигант пытался смести его с земли большой и жёсткой метлой, тяжесть над ним приподнялась. На её место заступила полная темнота, шум, будто предназначенный расколоть череп, и бешеное, турбулентное, распластывающее давление воздуха.

Они были под днищем большой машины. Она висела прямо над ними, медленно двигалась вперёд или — было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть — стояла над бетонной поверхностью, возможно, намереваясь опуститься и раздавить их.

Удар в ухо, как часть водоворота этой хлещущей боли, швырнул Хорзу боком во тьму. Он прокатился по шершавому бетону, повернулся, как сумел, на локтях, упёрся одной ногой, а второй ударил туда, откуда пришёл удар. И почувствовал, как под его ногой что-то вмялось.

Хорза встал на ноги, горбясь от мысли о бешено вращающихся лопастях пропеллера над собой. Вихри и водовороты горячего, наполненного масляной пылью воздуха раскачивали его, как танцующую в бурном море маленькую лодочку. Казалось, будто он марионетка в руках пьяного. Вытянув руки и спотыкаясь, он двинулся вперёд и наткнулся на Крайклина. От столкновения они опять едва не упали на землю. Хорза что было сил ударил в то место, где, по его мнению, должна была находиться голова Крайклина. Кулак ударил в кость, но он не знал, куда именно, и на тот случай, если вернётся ответный удар или пинок, отпрянул назад. В ушах шумело, голову сдавливало, будто в тисках. Он чувствовал, как глаза вибрируют в глазницах; казалось, он вот-вот оглохнет, но тут почувствовал удар в грудь и в горло, перехвативший дыхание и заставивший его захрипеть. Вокруг можно было разглядеть слабые признаки границы света, будто они находились под центром лодки. Хорза увидел что-то, просто смутное тёмное пятно на этой границе, бросился к нему и ударил ногой снизу вверх. Он опять попал, и тёмное пятно на границе света исчезло.

Вокруг него дул ураганный ветер. Он прокатился по бетону и ударился о лежащего на земле Крайклина. Голова Хорзы получила ещё один удар, но он оказался слабым и почти не причинил боли. Оборотень нащупал руками голову Крайклина, поднял её, ударил раз и ещё раз о бетон. Крайклин сопротивлялся, его руки колотили по груди и плечам Хорзы, но это ему не помогло. Светлая область по ту сторону нечёткой фигуры на земле все увеличивалась, приближалась. Ещё раз ударив Крайклина головой о бетон, Хорза бросился плашмя на землю. Задний край днища проскрёб над ним; его ребра заболели, а на череп будто кто-то взгромоздился. Потом всё исчезло, и они оказались на свободе.

Большая машина унеслась прочь, разбрасывая последние брызги. Вторая была в пятидесяти метрах сзади, в доке, и приближалась к ним.

Крайклин совершенно неподвижно лежал в двух метрах от Хорзы.

Хорза подполз к нему, заглянул в глаза; они ещё немного двигались.

— Я Хорза! Хорза! — закричал он, не слыша собственного голоса.

Лицо, которое было вовсе не его лицом, исказилось от разочарования, и это было последнее, что должен был увидеть Крайклин. Хорза ухватил голову лежащего, резким рывком повернул её и сломал шею — точно так же, как когда-то Заллину.

Ему как раз хватило времени оттащить труп к краю дока, чтобы убраться с дороги третьей и последней лодки. Поднятое днище пронеслось в двух метрах от того места, где он полулежал-полусидел, хрипящий, потный, привалившись спиной к холодному мокрому бетону, с открытым ртом и колотящимся сердцем.

Хорза снял с Крайклина пальто и светлый костюм, выбрался из своей рваной куртки и окровавленных штанов и натянул одежду Крайклина. Он стянул с правого мизинца Крайклина кольцо, потом потянул за кожу внутренней поверхности своего правого запястья. Без труда отделился слой кожи от запястья до кончиков пальцев. Хорза вытер мокрой одеждой обмякшую бледную правую ладонь Крайклина, наложил на неё кожу и крепко прижал. Потом снова осторожно отделил её, натянул на свою руку и повторил операцию с левой рукой.

Было холодно, и казалось, что эта работа стоила ему большого труда и времени. Наконец — три большие лодки на воздушной подушке уже остановились полукилометром ниже них в порту и выгружали пассажиров — Хорза приплёлся к вделанной в бетонную стену дока лестнице с металлическими перекладинами и на дрожащих руках и ногах полез вверх.

Некоторое время он полежал, потом встал, поднялся по винтовой лестнице на маленький пешеходный мостик, пересёк его, спустился на другой стороне и вошёл в круглое здание. Хорошо одетые возбуждённые люди, только что прибывшие на лодках на воздушной подушке и все ещё под впечатлением весёлой прогулки, притихли, увидев его у двери в капсулу лифта, который должен был доставить их в ареал космопорта в полукилометре под ногами. Хорза не особенно хорошо слышал, но он видел их испуганные взгляды, чувствовал смущение, которое вызывал у них своим разбитым, окровавленным лицом и изорванной мокрой одеждой.

Наконец пришёл лифт. Люди устремились в него, и Хорза, спотыкаясь и держась за стену, направился за ними. Кто-то взял его под руку и поддержал; он благодарно кивнул. Они что-то говорили, но слова казались ему далёким громыханием; он попробовал улыбнуться и кивнуть. Лифт пошёл вниз.

Нижняя сторона встретила их картиной звёздного неба, и Хорза не сразу сообразил, что это усеянная огнями верхняя сторона космического корабля. Он никогда ещё не видел такого громадного, даже не слышал о таких. Должно быть, это тот самый демилитаризованный корабль Культуры, «Цель изобретения». Его не волновало, как он назывался; главное, попасть на борт и найти там «ВЧВ».

Лифт остановился в прозрачной трубе над сферическим приёмным залом, висевшим в вакууме сотней метров ниже базиса орбитали. От этой сферы по всем направлениям к входным мостикам и открытым и закрытым докам собственно порта вели переходы и трубчатые туннели. Двери герметичных доков, где корабли могли ремонтироваться при атмосферном давлении, все были открыты. Открытые доки, где корабли просто причаливали и были необходимы воздушные шлюзы, стояли пустыми. Все это заменял, вися прямо под сферой, как и она сама висела прямо под портом, системный экс-корабль Культуры «Цель изобретения». Его широкая и плоская верхняя сторона простиралась на километры по всем направлениям и почти полностью перекрывала вид на космос и звезды. Там, где были установлены связи с подводящими трубами и туннелями порта, вместо звёзд сверкали огни корабля.

Хорза оценил размеры гигантского корабля, и на него накатила дурнота. Он никогда ещё не видел системного корабля, не говоря уже о том, чтобы бывать на нём. Он знал о них, знал, какой цели они служили, но только сейчас понял, какое достижение они собой представляли. Вот этот теоретически был недолго частью Культуры. Он был демилитаризован; большую часть его оборудования и мозга или мозгов, которые в нормальных условиях приводили его в действие, разграбили. Но даже просто вид его впечатлял.

Системные корабли были закапсулированными мирами. Они были куда больше, чем просто очень большими кораблями; они были жилищем, университетами, фабриками, музеями, библиотеками, даже мобильными выставочными центрами. Они представляли Культуру — они были Культурой. Почти всё, что могло быть совершено где-либо в Культуре, было возможно совершить и в системном корабле. Они могли производить всё, что производилось в Культуре, они содержали все знания, что накопила Культура, они производили специализированное оборудование любого вообразимого типа на любой вообразимый случай; могли конструировать и непрерывно изготавливать меньшие корабли, раньше контактные корабли, а теперь военные. Их экипажи исчислялись как минимум миллионами. Они заселяли дочерние корабли излишками своего населения. Независимые, автаркические, продуктивные и — по крайней мере в мирное время — постоянно обменивающиеся информацией, они были посланцами Культуры, её наиболее отчётливо заметными гражданами и её технологической и интеллектуальной ценностью. Не было необходимости путешествовать из захолустных районов Галактики к далёкой родной планете Культуры, чтобы подивиться высочайшему уровню нагоняющего страх могущества Культуры. Системный корабль мог доставить все это прямо к порогу дома…

Хорза шёл вслед за хорошо одетой толпой сквозь колышущееся оживление приёмного зала. Там было несколько человек в форме, но они никого не задерживали. Хорза шёл как во сне, будто был лишь пассажиром в своём собственном теле, а пьяный кукловод, дёргавший его за ниточки, начал трезветь и повёл к двери другого лифта. Хорза потряс головой, пытаясь прояснить мысли, но от этого только стало больно. Слух медленно возвращался.

Он рассмотрел свои ладони, отделил с них печатную кожу и потёр её об обшлага костюма, пока она не скаталась и не упала на пол коридора.

Покинув второй лифт, он оказался в звёздном корабле. Люди рассеялись по широким пастельным коридорам с высокими потолками. Хорза посмотрел сначала в одном, потом в другом направлении. Капсула лифта с шипением снова ушла вверх, к приёмной сфере. К нему подлетел маленький робот, размером и формой напоминавший стандартную заспинную упаковку скафандра, и Хорза сердито оглядел его, не уверенный, является он прибором Культуры или нет.

— Извините, у вас затруднения? — спросила машина. Её голос был жёстким, но не недружелюбным. Хорза едва смог разобрать слова.

— Я не знаю дороги, — ответил он слишком громко. — Дороги, — повторил он так тихо, что едва разобрал сам. Хорза заметил, что стоит, слегка покачиваясь, и чувствовал, как в сапоги натекает вода, а с промокшего пальто капает на мягкую, адсорбирующую поверхность под ногами.

— Куда вы желаете? — осведомился робот.

— К кораблю по имени… — в усталом отчаянии Хорза закрыл глаза. Он не осмелился выговорить настоящее название. — …«Нищий обманщик».

Робот целую секунду молчал, потом ответил:

— Мне жаль, но такого на борту нет. Возможно, он в ареале порта, не на «Цели».

— Это старый хронийский десантно-штурмовой транспортник, — устало объяснил Хорза и огляделся в поисках места, где можно было бы присесть. В нескольких метрах от себя он обнаружил вделанные в стену сиденья и направился к ним. Робот двинулся следом, и когда Хорза сел, немного снизился, чтобы снова оказаться на уровне глаз. — Около ста метров длиной, — продолжал Оборотень, которого немного беспокоило, не даст ли он тем самым подсмотреть свои карты. — Он должен был ремонтироваться на одной из верфей Вавача… неполадки в двигателях-деформаторах.

— А, мне кажется, есть корабль, который вы ищете. Он находится прямо под нами. В моих записях нет названия, но похоже, что это тот самый корабль. Вы доберётесь один или мне проводить вас?

— Не знаю, сумею ли, — честно ответил Хорза.

— Подождите-ка секунду. — Робот секунду или две неподвижно повисел в воздухе перед Хорзой, потом сказал: — Следуйте за мной! Как раз в той стороне палубой ниже переходная труба. — Он отлетел немного назад и указал направление, куда они должны были двинуться, выпустив при этом из своего корпуса чуть туманное поле. Хорза поднялся и пошёл за ним.

Они спустились вниз по маленькой антигравитационной шахте, потом пересекли большую открытую область, где были сложены машины на колёсах и воздушных подушках, которыми пользовались на орбитали; всего несколько экземпляров, объявил робот, для потомков. «Цель», по его словам, уже имеет на борту мегакорабль, который покоится в одной из двух Больших Грузовых Бухт далеко внизу, у днища корабля. Хорза не знал, верить ли машине.

В нижней части ангара они попали в другой коридор, а из него вошли в цилиндр диаметром около трёх метров и длиной около шести; дверь цилиндра задвинулась, он лёг на бок и мгновенно всосался в тёмный туннель. Внутренность цилиндра была мягко освещена. Робот объяснил, что окна специально сделаны непрозрачными, так как поездка в капсуле сквозь системный корабль для непривычного пассажира представляла бы слишком большую нервную нагрузку, как из-за скорости, так и из-за внезапных изменений направления, которые видит глаз, но не чувствует тело. Хорза устало опустился на один из складных стульев в центре капсулы, но поездка длилась всего лишь несколько секунд.

— Вот мы и на месте. Малая Грузовая Бухта 27492, если вам ещё раз нужно обозначение. Внутренний уровень S-10, направо. До свидания.

Дверь капсулы откатилась вниз. Хорза кивнул роботу и вышел в коридор с ровными прозрачными стенами. Дверь капсулы закрылась, и машина исчезла. У него появилось беглое ощущение, что она просвистела мимо него, но всё произошло так быстро, что он вполне мог ошибиться. Ведь он видел все ещё размыто.

Хорза посмотрел направо. Сквозь стены коридора был виден только пустой воздух. Километры воздуха. Высоко вверху была своего рода крыша с намёком на облака. Несколько маленьких машин ездили вокруг. На одном уровне с ним, но так далеко, что их закрывала дымка, лежали ангары, бухты, доки — всё равно, как их ни назови. Они заполняли квадратные километры поля зрения Хорзы, и от гигантских размеров этого пространства у него закружилась голова. Мозг реагировал замедленно. Он щурился и тряс головой, но картина не исчезала. Машины двигались, огни зажигались и гасли, облачный слой под его ногами затуманивал вид вниз ещё сильнее, а потом что-то пронеслось по коридору, где он стоял: корабль, не меньше трёхсот метров в длину. Далеко-далеко он свернул налево, грациозно накренился в воздухе и исчез в далёком ярко освещённом большом коридоре, кажется, пересекающем под прямым углом тот, в котором стоял и глазел Хорза. В той стороне, откуда появился корабль, поднималась стена, на которой он сначала не обнаружил никакого разрыва. Но, протерев глаза, Хорза увидел, что стена покрыта правильной сетью ярких крапинок: тысячи и тысячи окон, огней и балконов. Над её поверхностью порхали маленькие машины, а внутри труб сверкали точки капсул, носившихся вдоль и поперёк, вверх и вниз.

На большее Хорзе не хватило сил. Слева он заметил ровную площадку, ведущую под трубу, в которой двигалась капсула. Спотыкаясь, он направился к ней, в уютную тесноту двухсотметровой Малой Грузовой Бухты.

Больше всего Хорзе хотелось заплакать. Точно в центре бухты на трёх ногах стоял старый корабль. Вокруг валялись несколько блоков и деталей оборудования. Не было видно ни души, только машины. «ВЧВ» выглядел старым и потрёпанным, но целым и невредимым. Кажется, ремонт либо уже был закончен, либо ещё не начинался. Лифт главного трюма опущен и стоит на гладкой палубе бухты. Хорза подошёл поближе и обнаружил лёгкую лесенку, ведущую в ярко освещённый трюм «ВЧВ». Будто собираясь немного отдохнуть, на его запястье село маленькое насекомое. Он шлёпнул ладонью, но оно уже улетело. Как ужасно неряшлива Культура, подумал он рассеянно, раз допускает насекомых на борт своего сверкающего чистотой корабля! Ну да, «Цель», по крайней мере официально, уже не была кораблём Культуры. Он устало поднялся по лестнице, путаясь в мокром пальто и сопровождаемый чавканьем воды в сапогах.

Грузовой трюм пах знакомо, хотя без парома казался непривычно просторным. В нём никого не было. Хорза поднялся по лестнице, ведущей в жилой отсек, прошёл по коридору к столовой, спрашивая себя, кто жив, а кто погиб, и какие произошли изменения, если они были. Прошло только три дня, но ему казалось, будто он отсутствовал годы. Когда он был в нескольких шагах от каюты Йелсон, дверь быстро поднялась.

Показалась светлая голова Йелсон. На её лице нарисовалось выражение удивления, даже радости:

— Хор… — сказала она, запнулась, посмотрела, хмуря лоб, встряхнула головой, что-то пробормотала и снова скрылась в каюте. Хорза остановился.

И долго стоял, обрадованный, что она жива, и понимая, что неправильно шёл — не как Крайклин. Шаги звучали как его собственные. Йелсон набросила лёгкую одежду, выглянула снова, встала перед ним, уперев руки в бедра, и смотрела на мужчину, которого считала Крайклином. Её худое, жёсткое лицо казалось немного обеспокоенным и одновременно насторожённым. Хорза спрятал руку, на которой не хватало пальца, за спину.

— Что, чёрт побери, с тобой случилось? — спросила Йелсон.

— Угодил в драку. На что это ещё может быть похоже? — Голос получился каким надо. Они стояли и смотрели друг на друга.

— Если тебе нужна помощь… — начала было она, но Хорза помотал головой.

— Я уже оклемался.

Йелсон с полуулыбкой кивнула и осмотрела его сверху донизу.

— Ну ладно. — Она показала пальцем через плечо в направлении столовой. — Твоя новая наёмница только что притащила на борт свои вещи. Она ждёт тебя в столовой, хотя, если ты покажешься ей в таком виде, уже не будет считать своё вступление в отряд такой блестящей идеей.

Хорза кивнул. Йелсон пожала плечами, повернулась и пошла вверх по коридору, через столовую на мостик. Хорза последовал за ней.

— Наш славный капитан, — сказала она мимоходом кому-то за столом. Хорза приостановился перед кабиной Крайклина, потом прошёл дальше и сунул голову в дверь столовой.

У дальнего края большого стола, скрестив перед собой руки, сидела женщина. Экран на стене был включён, как будто она смотрела на него. Он показывал мегакорабль, который единым куском поднимался из воды, плотно окружённый со всех сторон и снизу маленькими тягачами-подъёмниками. В тягачах можно было узнать устаревшие машины Культуры. Но женщина отвернулась от экрана и посмотрела навстречу Хорзе, заглядывающему через приоткрытую дверь.

Она была стройной, высокой и светловолосой и казалась в хорошей форме, а её чёрные глаза с озабоченным удивлением начали реагировать на разбитую морду в дверях. На ней был лёгкий скафандр, шлем которого лежал рядом на столе. Вокруг коротких рыжих волос был повязан кожаный платок.

— О, капитан Крайклин, — сказала она, убрала со стула ноги и наклонилась вперёд. Теперь её лицо выражало ужас и сожаление. — Что случилось?

Хорза хотел заговорить, но горло мгновенно пересохло. Он не мог поверить в то, что увидел. Его губы двигались беззвучно, и он облизнул их сухим языком. Женщина хотела было встать из-за стола, но он поднял руку, давая ей знак сидеть на месте. Она медленно опустилась снова, а ему удалось выдавить:

— Всё в порядке. Увидимся позже. Оставайся… пока… тут.

Потом он оттолкнулся от двери и на нетвёрдых ногах двинулся по коридору к каюте Крайклина. Кольцо подошло к двери, и она распахнулась. Он почти рухнул в каюту.

В состоянии какого-то транса он закрыл за собой дверь, некоторое время постоял, направив взгляд на противоположную переборку. Потом медленно сел на пол.

Он знал, что ещё не совсем пришёл в себя, что плохо видит и слышит. Он знал, что это невероятно — а если не так, то это действительно очень, очень плохая новость. Но он был уверен, абсолютно уверен. Уверен так же, как в случае с Крайклином, когда капитан поднимался по рампе, собираясь начать игру.

Как будто за этот вечер он пережил ещё недостаточно шокирующего, вид женщины, сидевшей в столовой, лишил его дара речи и едва не парализовал мозг. Что делать? Он ничего не соображал. Шок все ещё эхом гудел в голове, а картина будто приклеилась к сетчатке его глаз.

Женщина в столовой была Перостек Бальведой.

ЧАСТЬ VIII

ЦЕЛЬ ИЗОБРЕТЕНИЯ

Может быть, это клон, думал Хорза. Может, случайное сходство. Он сидел в кабине Крайклина — теперь уже своей кабине — на полу и таращился на дверь стенного шкафа, сознавая, что нужно что-то делать, и не зная, что именно. Мозг был уже не в состоянии переварить все удары и потрясения. Надо немного посидеть спокойно и подумать.

Хорза пытался убедить себя, что ошибся, что это не она, он просто устал и расстроен, становится параноиком и галлюцинирует. Но он знал, что это была Бальведа, настолько изменившаяся, что её мог узнать только близкий друг или Оборотень, и всё-таки она, живая и здоровая, и, вероятно, вооружённая до зубов…

Хорза механически встал, все ещё таращась в пустоту. Потом разделся, вышел из кабины и разыскал душевую, где вымылся и оставил сушиться сырые вещи. Вернувшись в каюту, он огляделся в поисках утреннего халата и надел его. Затем начал осматривать заваленную каюту и наткнулся на маленький диктофон. Он прокрутил ленту назад и прослушал запись.

— …э-э… включая… э-э… Йелсон, — зазвучал из динамика голос Крайклина, — которая, предположительно, хм… в своём отношении к… э-э… Хорзе Гобучулу. Она вела себя… довольно грубо, и я думаю, что не получу от неё поддержки, которую она… которая мне положена… Если так будет продолжаться, мне придётся сказать ей пару слов, но… э-э… сейчас, пока корабль ремонтируется и… это не имеет смысла… Я это запомню… э-э… вот только подожду, как она себя поведёт, когда орбиталь взорвут и мы отправимся в путь.

Э-э-э… теперь эта новая женщина… Гравант… она в порядке. У меня впечатление, что она может… э-э… нуждаться… в некотором перевоспитании… нуждается, кажется, в дисциплине… Но не вижу причин, почему она должна вступать в спор по поводу чего-то необычного. Особенно я беспокоюсь из-за Йелсон, но не думаю… э-э… кажется, всё будет нормально. Только с этими женщинами никогда не знаешь… но она мне нравится… я считаю, она классная и, возможно… не знаю… возможно, я смогу переспать с ней, если её как следует обработать.

Мне действительно нужны люди… хм-м… в последнее время дела шли не особенно хорошо, но не потому что я… это они бросили меня на произвол судьбы. Совершенно определённо, Джандралигели… и я не знаю; надо будет посмотреть, можно ли предпринять что-нибудь в отношении его, потому что… ведь он же меня действительно обманул… надо признаться. Поэтому во время игры я, возможно, перемолвлюсь с Госселом, если он появится… Я имею в виду, этот человек просто не отвечает требованиям, и я так и скажу Госселу, потому что мы оба… в одном… э-э… деле, и я… я думаю, он послушает… ну, он прислушается к тому, что я скажу, так как он знает толк в предводительстве и… точно, как и я.

В любом случае… после игры я завербую несколько человек, и когда системный корабль стартует, у нас будет время… мы ещё долго будем в этой бухте, и я сообщу об этом. Ведь придётся… это увидит масса народу… э-э… да, не забыть бы завтра позаботиться о пароме. Я наверняка смогу сбить цену. Э-э… я могу, конечно, выиграть игру… — Тонкий голос в динамике засмеялся, напоминая жестяное эхо. — …И стать невероятно богатым… — Опять смех, искажённый. — …За этот металлолом не дадут и куска дерьма… ха… «ВЧВ» подарить… ну да, продать… отойти отдел… Посмотрим…

Голос смолк. Хорза выключил замолчавший аппарат, поставил его на место и потёр кольцо на правом мизинце. Потом снял халат и надел свой — свой — костюм. Костюм говорил с ним; он приказывал ему поставить голос.

Он оглядел себя в реверсивном поле на дверце шкафа, потянулся, убедился, что плазменный пистолет подключён к бедру, отослал подальше на задворки сознания боль и усталость, вышел из кабины и зашагал по коридору к столовой.

Йелсон и женщина, которая была Бальведой, сидели в длинной комнате у дальнего конца стола под выключенным экраном и беседовали. Когда он вошёл, они повернулись к нему. Он подошёл и сел через два стула от Йелсон, которая, посмотрев на его костюм, спросила:

— Куда-нибудь летим?

— Возможно. — Хорза коротко взглянул на неё и перевёл взгляд на Бальведу.

— Мне жаль, мисс Гравант, — сказал он с улыбкой, — но я вынужден вам отказать. Очень жаль, но для вас на «ВЧВ» нет места. Надеюсь, вы понимаете.

Он сложил ладони со сплетёнными пальцами на стол и снова улыбнулся.

Бальведа — чем дольше он на неё смотрел, тем больше росла его уверенность, что это была она — выглядела совершенно подавленной. Рот её чуть приоткрылся, взгляд перебегал с Хорзы на Йелсон и обратно. Йелсон глубокими складками нахмурила лоб.

— Но… — начала Бальведа.

— Что ты, чёрт возьми, говоришь? — мрачно перебила её Йелсон. — Ты ведь не можешь её просто…

Хорза улыбнулся.

— Я решил сократить экипаж, понятно? И…

— Что? — взорвалась Йелсон и хлопнула ладонью по столу. — Нас осталось только шестеро! Что мы, чёрт возьми, можем сделать вшестером?.. — Её голос замер, а потом возник снова, но тише и медленнее. Она склонила голову набок и разглядывала его, щуря глаза. — …Или, может быть, нам повезло… в этой азартной игре, и у нас нет больше желания к новым предприятиям?

Хорза коротко взглянул на Йелсон и с улыбкой ответил:

— Нет, но я только что нанял одного из наших бывших членов, и это немного меняет планы… Место, которое в корабельном обществе должна была занять мисс Гравант, теперь занято.

— После всего, что ты наговорил, тебе удалось снова уговорить Джандралигели? — с улыбкой сказала Йелсон и потянулась на стуле.

Хорза покачал головой.

— Нет, моя дорогая. Как ты давно могла бы понять, если бы не перебивала меня, я только что встретил в Эванауте нашего друга мистера Гобучула, и ему не терпится вернуться к нам.

— Хорзу? — Йелсон немного вздрогнула, её голос прозвучал сдавленно, и он увидел, как она старалась сохранить самообладание. О боги, прошептал маленький голос внутри, но почему от этого так больно?

Йелсон не отставала:

— Он жив? Ты уверен, что это был он? Ну говори, Крайклин!

Хорза по очереди оглядел женщин. Йелсон наклонилась над столом, глаза её поблёскивали в свете ламп столовой, ладони сжались в кулаки. Худое тело напряглось, золотистый пушок на тёмной коже блестел. Бальведа неуверенно и смущённо смотрела прямо перед собой. Хорза видел, как ей хотелось закусить губы, но она сдержалась.

— Я не стал бы этим шутить с тобой, Йелсон, — заверил Хорза. — Хорза жив и здоров и совсем недалеко. — Он посмотрел на монитор на манжете, показывавший время. — Я встречусь с ним в одной из приёмных сфер порта в… прямо перед стартом системного корабля. Он сказал, что должен уладить в городе пару небольших делишек. Я должен передать тебе… э-э… он надеется, что ты всё ещё ставишь на него… — Он пожал плечами. — Что-то в этом роде.

— Ты не смеёшься! — Лицо Йелсон сморщилось в улыбке. Она тряхнула головой, провела ладонью по волосам, легонько хлопнула несколько раз по столу. — О-о… — сказала она, потом опять откинулась назад и молча перевела взгляд с женщины на мужчину.

— Итак, видите, Гравант, в настоящий момент вы нам не нужны, — сказал Хорза Бальведе. Агент Культуры открыла рот, но первой заговорила Йелсон. Она кашлянула, а потом спросила:

— Оставьте её, Крайклин. Ну какая разница?

— Разница, Йелсон, — ответил Хорза, тщательно вспоминая и интенсивно представляя себе Крайклина, — в том, что капитан этого корабля — я.

Йелсон, казалось, хотела что-то сказать, но вместо этого повернулась к Бальведе и развела руками. Она откинулась, потупив глаза, назад, одна её рука поигрывала с уголком стола, и она старалась не слишком заметно улыбаться.

— Ну, капитан… — Бальведа поднялась. — Вам лучше знать. Я только возьму свои вещи. — Она быстро покинула столовую. Послышались шаги нескольких человек, и Хорза с Йелсон услышали несколько приглушённых слов. Сразу же вошли Доролоу, Забелин и Эвигер, празднично одетые и со счастливыми раскрасневшимися лицами. Старик обнимал рукой маленькую кругленькую женщину.

— Наш капитан! — воскликнул Эвигер. Доролоу крепко держала его ладонь на своём плече и улыбалась. Вабслин мечтательно помахал рукой; коренастый инженер был, конечно, пьян.

— Побывал в бою, как я вижу. — Эвигер уставился в лицо Хорзы, которое, несмотря на попытки восстановить повреждения, все ещё несло следы схватки.

— Что сделала Гравант, Крайклин? — проскрипела Доролоу. Она тоже была довольна, и голос её звучал выше, чем обычно.

Хорза улыбнулся наёмникам.

— Ничего. Просто мы получили назад из мёртвых Хорзу Гобучула, поэтому она нам не нужна.

— Хорзу? — Большой рот Вабслина открылся в почти преувеличенном выражении удивления. Доролоу с ясно написанным на лице вопросом «Это правда?» посмотрела мимо Хорзы на Йелсон. Йелсон пожала плечами и посмотрела счастливым, полным надежды, но все ещё немного недоверчивым взглядом на мужчину, которого считала Крайклином.

— Он появится здесь сразу после старта «Цели», — сказал Хорза. — У него кое-какие дела в городе. Может быть, немного сомнительные. — Хорза пренебрежительно улыбнулся, как это иногда делал Крайклин. — Кто знает?

Вабслин неуверенно посмотрел через сгорбленную фигуру Доролоу на Эвигера.

— Может, тот парень высматривал Хорзу? Может, его стоит предупредить?

— Что ещё за парень? Где? — спросил Хорза.

— Да у него галлюцинации. — Эвигер покрутил рукой в воздухе. — Выпил лишнего.

— Ерунда! — очень громко возразил Вабслин, переводя взгляд с Эвигера на Хорзу и кивая. — И робот. — Он сложил ладони вместе у лица, а потом развёл их примерно на четверть метра. — Маленькая штучка. Вот такая, не больше.

— Где? — не отставал Хорза. — Почему ты думаешь, что именно за Хорзой?

— Там снаружи, под лифтовой трубой, — твёрдо сказал Эвигер, а Вабслин добавил:

— Судя по тому, как он выходил из капсулы, можно было подумать, что он рассчитывал мгновенно угодить в схватку и… да я просто вижу… что парень этот… из полиции или чего-то такого.

— А что с Миппом? — поинтересовалась Доролоу. Хорза секунду помолчал, хмуро глядя в пустоту. — Хорза что-нибудь говорил о Миппе? — спросила она.

— Мипп?.. Миппу не повезло.

— Жаль, — ответила Доролоу.

— Послушайте-ка! — Хорза резко посмотрел на Эвигера и Вабслина. — Вы считаете, что там за кем-то из нас кто-то следит?

— Мужчина… — Вабслин задумчиво кивнул, — и совсем маленький, по-настоящему подлый на вид робот.

Хорза похолодел. Ему вспомнилось насекомое, которое на мгновение село на его запястье в грузовой бухте, перед тем как войти на борт «ВЧВ». Он знал, что Культура обладает машинами — искусственными насекомыми — таких размеров.

— Хм. — Хорза поджал губы, кивнул сам себе, потом потребовал от Йелсон: — Иди и удостоверься, что Гравант покинула корабль. Быстро! Поняла? — Он встал и отошёл в сторону, чтобы дать пройти Йелсон. Она направилась вниз по коридору, к каютам. Хорза движением глаз приказал инженеру пройти на мостик. — Вы оба останетесь здесь, — спокойно сказал он Эвигеру и Доролоу. Они медленно расцепились и уселись на два стула. Хорза направился за Вабслином на мостик.

Он кивнул Вабслину на сиденье инженера, а сам уселся в пилотское. Вабслин тяжело вздохнул. Хорза закрыл дверь, потом быстро мысленно пробежал всё, что выучил за первые недели на борту «ВЧВ об операциях на мостике». Едва он вытянул руку, чтобы включить каналы коммуникации, как под панелью рядом с его ногами что-то зашевелилось. Он застыл.

Вабслин посмотрел вниз, потом с заметным усилием наклонился и просунул свою большую голову между ног. Хорза услышал запах спиртного.

— Ты ещё не закончил? — послышался сдавленный голос Вабслина.

— Меня отвлекали для другой работы. Я только что вернулся, — пожаловался тонкий искусственный голос. Хорза откинулся на сиденье и заглянул под консоль. Из путаницы тонких кабелей, вываленных из открытого ремонтного люка, выбрался робот ростом примерно две трети от того, который провожал его к бухте с «ВЧВ».

— Что? — спросил Хорза. — Что там такое?

— А, — утомлённо ответил Вабслин и рыгнул. — То же самое, что здесь было до этого… забыл, что ли? Ну, пошёл отсюда! — сказал он машине. — Капитан хочет провести проверку коммуникаторов.

— Послушай, — ответила маленькая машина, и её синтетический голос звучал очень взволнованно. — Я уже закончил. Только приберусь.

— Тогда побыстрее, — проворчал Вабслин, вытащил голову из-под консоли и, извиняясь, сказал Хорзе: — Мне очень жаль, Крайклин.

— Да ладно. — Хорза махнул рукой и включил коммуникатор. — Э-э… кто здесь контролирует движение? Я забыл спросить. Если мне понадобится открыть двери бухты…

— Движение? Двери бухты? — Вабслин растерянно посмотрел на Хорзу. — Думаю, служба движения, как и при нашем прибытии.

— Верно. — Хорза перекинул выключатель на пульте и начал: — Служба движения, говорит… — Его голос смолк.

Он понятия не имел, как Крайклин назвал «ВЧВ» вместо его настоящего имени. Это не относилось к купленной им информации, и это было одной из многих вещей, которые он хотел разузнать, решив более настоятельную задачу убрать с корабля Бальведу и, если повезёт, направить её по ложному следу. Новость, что кто-то в этой бухте следит за ним — или, за кем-то ещё, — расстроила его.

— Говорит корабль в Малой Бухте 27492, — продолжал он. — Мне нужно немедленное разрешение покинуть бухту и системный корабль; мы покидаем орбиталь собственными силами.

Вабслин уставился на Хорзу.

— Говорит служба движения порта Эванаут, временная секция системного корабля. Минуточку, Малая Бухта 27492, — раздалось из динамиков в подголовниках кресел Хорзы и Вабслина. Хорза повернулся к Вабслину и отключил кнопку передатчика коммуникатора.

— Эта штука готова к полёту, не так ли?

— Что?.. К полёту? — озадаченно спросил Вабслин. Он почесал грудь, опустил взгляд на робота, который всё ещё возился с проводами под консолью. — Полагаю, да, но…

— Отлично. — Хорза включил всё, что нужно, в том числе и двигатели. Он заметил ряд экранов, информировавших о том, что все системы в рабочем состоянии, и в том числе носовой лазер. Хоть его Крайклин заставил отремонтировать.

— К полёту? — повторил Вабслин. Он опять почесал грудь и повернулся к Хорзе. — Ты сказал — к полёту?

— Да. Мы стартуем. — Руки Хорзы запорхали над кнопками и переключателями сенсоров, настраивая системы пробуждённого к жизни корабля, как будто занимались этим много лет.

— Нам понадобится буксир… — сказал Вабслин. Хорза понимал, что инженер прав. Антигравитаторы «ВЧВ» могли производить только внутреннее поле; двигатели-деформаторы вблизи (практически внутри) такой большой массы, как «Цель», взорвались бы, а в закрытом помещении от атомных двигателей, разумеется, придётся отказаться.

— Мы его получим. Я скажу службе движения, что это аварийный случай. Скажу, что у нас на борту бомба или что-нибудь в таком роде.

Главный экран включился и заполнил до сих пор пустую переборку видом задней стены Малой Бухты.

Вабслин вывел на свой монитор сложный план, который Хорза в итоге идентифицировал как карту их уровня на гигантском системном корабле. Сначала он только бросил на неё беглый взгляд, а потом, игнорируя главный экран, посмотрел на план внимательнее. Наконец, он перевёл голограмму всей внутренней структуры системного корабля на главный экран и торопливо перебрал все возможности.

— А что?.. — Вабслин замолчал, снова рыгнул, почесал сквозь куртку живот и спросил: — Что с Хорзой?

— Мы заберём его позже. — Хорза все ещё изучал план системного корабля. — Я договорился с ним на тот случай, если мы не сможем встретиться, как запланировали. — Хорза снова нажал кнопку передатчика. — Служба движения, служба движения, говорит Малая Бухта 27492. Мне необходимо аварийное разрешение. Я повторяю, мне необходимо аварийное разрешение и тягач. У меня функциональные неполадки в атомном генераторе, который я не могу отключить. Я повторяю, неполадки в термоядерном генераторе, вот-вот наступит критическое состояние.

— Что! — проскрипел голосок. Что-то щёлкнуло по колену Хорзы, и из-под консоли, покачиваясь, появился увешанный кабелями робот. — Что ты сказал?

— Заткнись и марш с корабля! Немедленно! — приказал Хорза и повернул ручку усилителя приёмника. Мостик заполнило шипение.

— С удовольствием! — Робот встряхнулся, чтобы освободиться от висевших на нём кабелей. — Как обычно, я последний, кому сообщают, что происходит, но одно совершенно определённо — у меня нет ни малейшего желания оставаться здесь, когда… — забормотал он. В это мгновение огни ангара погасли.

Сначала Хорзе показалось, что вышел из строя экран, но потом он проверил ручку управления длиной волны, и снова появились размытые контуры бухты в инфракрасном диапазоне.

— Ой-ой, — прокомментировал робот, повернулся сначала к экрану, а потом посмотрел на Хорзу. — Вы уже расплатились?

— Мёртв, — сообщил Вабслин. Робот освободился от последнего кабеля. Хорза пристально посмотрел на инженера.

— Что?

Вабслин показал на шкалы приёмника перед собой.

— Мёртв. Кто-то отрезал нас от службы движения.

По кораблю прошла дрожь. Замигал свет, тем самым показывая, что только что автоматически втянулся лифт главного грузового отсека.

По лётной палубе пронёсся поток воздуха. На консоли замигали огоньки.

— Дерьмо! — сказал Хорза. — Что теперь?

— Счастливо, ребята, — торопливо попрощался робот. Он промчался мимо них, вылетел в дверь и со свистом понёсся вниз по коридору в направлении спусковой камеры ангара.

— Падает давление? — спросил сам себя Вабслин, почесал для разнообразия голову, свёл брови и уставился на экраны перед собой.

— Крайклин! — сказал голос Йелсон из динамиков в подголовнике. Огонёк на пульте показал, что она говорила из ангара.

— Что случилось? — крикнул Хорза.

— Чёрт возьми, что там происходит? — заорала Йелсон. — Нас чуть не расплющило! Из Малой Бухты исчез воздух, а лифт ангара подлетел вверх и чуть не раздавил нас! Что происходит?

— Я тебе все объясню, — ответил Хорза. Во рту у него пересохло, и казалось, будто в животе лежит кусок льда. — Мисс Гравант ещё с тобой?

— Конечно, чёрт побери!

— Хорошо. Немедленно снова возвращайтесь в столовую! Обе!

— Крайклин… — начала было Йелсон, но потом вмешался ещё один голос, сначала, видимо, далеко от микрофона, но потом быстро приблизившийся:

— Закрыто? Закрыто? Почему дверь лифта закрыта? Что происходит на этом корабле? Эй, мостик! Капитан! — из динамиков послышался резкий стук, и синтетический голос продолжал: — Почему меня не выпускают? Выпустите меня из корабля…

— Прочь с дороги, идиот! — сказала Йелсон, а потом: — Опять этот проклятый робот.

— Вы с Гравант идите наверх, — повторил Хорза. — Немедленно! — Он выключил связь с ангаром, поднялся с кресла и хлопнул Вабслина по плечу. — Пристегнись! Готовимся к старту! Все. — Потом он бросился в открытую дверь. Эвигер был в коридоре; он шёл из столовой на мостик. Он открыл было рот, но Хорза быстро пробежал мимо него. — Не сейчас, Эвигер. — Он положил правую перчатку на замок оружейной камеры. Тот щёлкнул. Хорза заглянул внутрь.

— Я хотел только спросить…

— …что, чёрт возьми, случилось, — закончил за него фразу Хорза. Он взял самый большой пистолет-парализатор, какой нашёл, опять защёлкнул дверь оружейной камеры и быстро зашагал вниз по коридору. Через столовую, где в кресле спала Доролоу, он вышел в проход между каютами, включил пистолет, поставил регулятор мощности на максимум и спрятал пистолет за спину.

Робот появился первым, взлетел вверх по ступеням и понёсся на уровне глаз вдоль коридора.

— Капитан, я вынужден протесте…

Хорза пнул дверь в каюту, ухватил летящего ему навстречу робота за переднюю скошенную часть, забросил его в каюту и захлопнул дверь. Голоса раздавались уже с лестницы, ведущей вверх от ангара. Он крепко держал рычаг двери, который яростно дёргал робот.

— Это неслыханно! — завопил изнутри жестяной голос. Робот застучал в дверь.

На лестнице показалась голова Йелсон.

— Крайклин, — сказала она. Хорза улыбнулся и взвёл пистолет за спиной. В дверь заколотили так, что его рука затряслась.

— Выпусти меня!

— Крайклин, что всё-таки стряслось? — Йелсон вышла в коридор. Бальведа почти поднялась по лестнице. Через плечо у неё висела большая сумка.

— Я сейчас потеряю терпение! — Дверь снова затряслась.

За спиной Йелсон раздался визг, высокий и пронзительный. Он доносился из сумки Бальведы. Ему вторило потрескивание, как от статического электричества. Йелсон не слышала высокого визга — это было тревогой. Но Хорза смутно чувствовал, что где-то сзади в столовой зашевелилась Доролоу. При появлении статических шумов, представляющих либо сжатое послание, либо сигнал, Йелсон хотела было повернуться к Бальведе, но Хорза уже прыгнул вперёд, отпустив ручку двери, и направил тяжёлый парализатор на женщину Культуры. Она выронила сумку, и её ладонь взлетела — так быстро, что даже Хорза едва уследил за этим движением — вбок. Хорза бросился в просвет между Йелсон и переборкой коридора и отшвырнул наёмницу в сторону. Одновременно он нажал на спуск, направив оружие точно в лицо Бальведы. Парализатор зажужжал. Он продолжал падать вперёд, стараясь при этом целиться в голову, и ударился о палубу за мгновение до того, как рухнула агент Культуры.

Йелсон, отброшенная к стене, спотыкаясь, двигалась вперёд. Хорза полежал на полу, секунду рассматривая подошвы и ноги Бальведы, потом быстро поднялся и увидел, что Бальведа ещё шевелится. Рыжеволосая голова скребла по палубе, чёрные глаза ненадолго открылись. Он снова нажал на курок и крепко давил его, направляя оружие в голову. Целую секунду она сотрясалась от спазматических судорог, потом из уголка рта побежала слюна, и она обмякла. Красный платок свалился с головы.

— Ты с ума сошёл? — заорала Йелсон. Хорза обернулся к ней.

— Её зовут не Гравант, а Перостек Бальведа, и она агент секции «Особых Обстоятельств». Это эвфемизм Культуры для тайной военной службы, если ты этого не знаешь, — объяснил Хорза. Йелсок отпрянула почти до входа в столовую. В её глазах стоял страх, она упиралась ладонями в переборки по обеим сторонам коридора. Хорза приблизился к ней. Она отпрянула, и он почувствовал, как напряглись для удара её мышцы. Прямо перед ней он остановился, повернул парализатор и протянул его вперёд рукояткой. — Если ты мне не поверишь, мы все погибли, — сказал он и придвинул оружие ближе к её рукам. Она наконец взяла его. — Я совершенно серьёзно, — заверил Хорза. — Обыщи её! Ищи оружие! Потом оттащи в столовую, посади на стул и застегни ремни безопасности. Крепко свяжи руки. И ноги. И сама пристегнись тоже. Мы стартуем. Объясню позже. — Он хотел пройти мимо неё, но повернулся ещё раз и посмотрел ей в глаза.

— Да, и время от времени оглушай её на самом высоком уровне. ОО-агенты очень живучи. — Он хотел войти в столовую, но услышал щелчок парализатора.

— Крайклин, — сказала Йелсон.

Он остановился и снова повернулся к ней. Она направляла пистолет на него на уровне глаз. Хорза вздохнул и покачал головой.

— Не делай этого! — сказал он.

— Что с Хорзой?

— Он в безопасности. Клянусь. Но он умрёт, если мы останемся здесь. И если она очнётся. — Он указал кивком головы на длинную, неподвижную фигуру Бальведы. А потом направился в столовую. Шея и затылок затекли от напряжения.

Ничего не произошло. Доролоу подняла взгляд над столом и спросила «Что за шум?», когда Хорза проходил мимо.

— Что за шум? — спросил в ответ Хорза, продолжая шагать к мостику.

Йелсон смотрела ему в спину, пока он пересекал столовую. Он что-то сказал Доролоу, потом исчез за дверью. Она медленно опустила руку с парализатором, он повис на её ладони. Задумчиво рассматривая оружие, она тихо сказала самой себе:

— Йелсон, девочка моя, иногда мне кажется, что ты излишне лояльна. — Она снова подняла пистолет, когда дверь каюты приоткрылась узкой щелью, и голосок спросил:

— Уже безопасно?

Йелсон поморщилась и открыла дверь. Робот отпрянул в глубь каюты. Она кивком головы указала вбок и сказала:

— Выходи и помоги утащить её, ты, безжизненный кусок часового механизма!

— Просыпайся!

Хорза снова уселся в кресло пилота и пнул Вабслина в ногу. Эвигер уже занял третье кресло на лётной палубе и испуганно смотрел на экраны и шкалы. Вабслин вздрогнул, потом печально огляделся.

— А? — сказал он. — Я только дал отдохнуть глазам. Хорза выдвинул из края пульта ручное управление «ВЧВ». Эвигер смотрел на него, полный нехороших предчувствий.

— Ты сильно ударился головой? — спросил он.

Хорза ответил холодной улыбкой, быстро пробежал глазами экраны и повернул предохранительный выключатель атомных двигателей корабля. Он ещё раз попытался связаться со службой движения, но Малая Бухта оставалась тёмной. Внешнее давление было на нуле. Вабслин проверил сенсорные системы корабля и что-то пробормотал про себя.

— Эвигер… — сказал Хорза, не глядя на старика, — по-моему, тебе надо пристегнуться покрепче.

— Зачем? — задумчиво спросил старик. — Нам некуда лететь. Мы не можем двигаться. И будем сидеть тут, пока не появится тягач, чтобы нас вытащить. Так ведь?

— Разумеется. — Хорза настроил регуляторы запуска атомных двигателей и переключил педали на автоматический режим. Потом повернулся к Эвигеру. — Знаешь, что? Иди и возьми сумку новой наёмницы! Сразу унеси в ангар и сунь в вакуумную трубу!

— Что? — И так помятое лицо старика сморщилось ещё сильнее, когда он нахмурился. — Я думал, она ушла.

— Она уже уходила, но кто-то, кто пытался удержать нас здесь, откачал воздух из Малой Бухты, прежде чем она успела покинуть наш борт. Теперь я хочу, чтобы ты затолкал её сумку и всё остальное барахло, которое она могла оставить, в вакуум-трубу. Понятно?

Эвигер медленно поднялся и с напряжённым и озабоченным лицом уставился на Хорзу.

— Ладно. — Он уже повернулся, чтобы покинуть мостик, но замешкался. — Крайклин, а зачем выбрасывать её в вакуум-трубу?

— Потому что так безопаснее, если в ней вдруг скрывается мощная бомба, вот почему. Отправляйся вниз и делай, что сказано!

Эвигер кивнул и ушёл, сделав ещё более несчастную мину. Хорза повернулся к управлению. Всё было почти готово. Вабслин по-прежнему разговаривал сам с собой и ещё не пристегнулся как следует, но, кажется, добросовестно выполнял свои задачи, пусть даже часто икая и делая паузы, чтобы почесать грудь или голову. Хорза боялся следующего шага, но его надо было сделать. Он нажал кнопку идентификации.

— Крайклин, — сказал он и закашлялся.

— Идентификация закончена, — немедленно ответил пульт. Хорзе хотелось возликовать или по крайней мере облегчённо откинуться в кресле, но ни на то, ни на другое не было времени. Да и Вабслин счёл бы все это немного странным. Корабельный компьютер вообще-то тоже: некоторые машины были запрограммированы обращать внимание на признаки радости или облегчения после того, как прошла официальная идентификация. Поэтому он не стал праздновать результат, а лишь установил стартер ядерных двигателей на рабочую температуру.

— Капитан! — Маленький робот примчался на мостик и остановился между Вабслином и Хорзой. — Ты немедленно выпустишь меня из этого корабля и сообщишь о беспорядках на базу, иначе…

— Иначе что?

Хорза увидел, что температура ядерных двигателей начала подниматься.

— Раз ты уверен, что сумеешь покинуть этот корабль, то попытайся. Если тебе это удастся, то агенты Культуры, вероятно, разнесут тебя в пыль.

— Агенты Культуры? — надменно спросила машина. — К твоему сведению, капитан: этот системный корабль — демилитаризованный гражданский корабль под управлением властей Вавача и соответствует условиям соглашения о военных правах, заключённого незадолго до начала войны между идиранами и Культурой. Как…

— Кто же тогда выключил свет и выпустил воздух, ты, идиот? — заорал Хорза. Он выдвинул носовой радар как можно дальше и провёл измерения сквозь заднюю стену Малой Грузовой Бухты.

— Я этого не знаю, — признался робот. — Но хотел бы усомниться, что это агенты Культуры. Ради кого или чего, по-твоему, здесь должны быть эти агенты? Ради тебя?

— А если и так? — Хорза ещё раз бросил взгляд на голограмму внутренних помещений системного корабля. Он ненадолго увеличил изображение помещений вокруг Малой Бухты 27492, потом выключил экран. Робот секунду помолчал, а потом пошёл из рубки.

— Великолепно! Я заперт в древней машине с параноиком. Поищу-ка я более безопасное место.

— Вот и займись этим! — заорал вслед ему Хорза. Он снова установил связь с ангаром. — Эвигер? — спросил он.

— Уже сделал, — ответил голос старика.

— Хорошо. Быстро в столовую и пристегнись! — приказал Хорза и отключил связь.

— Не знаю, что ты задумал, Крайклин, — сказал Вабслин, выпрямился, почесал голову и оглядел ряды экранов с цифрами и графиками. — Но что бы это ни было, мы готовы настолько, насколько это возможно. — Коренастый инженер поднял взгляд на Хорзу, немного привстал и затянул на своём теле ремни безопасности. Хорза улыбнулся ему, стараясь казаться уверенным. Его собственные ремни были немного современнее. Нужно было просто повернуть выключатель, чтобы мягкие подлокотники взлетели вверх и включились инерционные поля. Он натянул на голову висящий сзади на шарнирах шлем и услышал шипение, с которым тот закрылся.

— О Боже. — Вабслин медленно отвёл взгляд от Хорзы и уставился в почти бесконтурную заднюю стену Малой Грузовой Бухты. — Я всем сердцем надеюсь, что ты не сделаешь того, о чём я думаю.

Хорза ничего не ответил и нажал кнопку связи со столовой.

— Всё в порядке?

— Относительно, Крайклин, но… — ответила Йелсон. Хорза отключил связь, облизнул губы, сжал штурвал руками в перчатках, с шумом втянул воздух и большими пальцами нажал кнопки всех трёх ядерных двигателей «ВЧВ». За мгновение до того, как они взревели, он услышал слова Вабслина:

— О Боже мой, так ты собрался…

Экран вспыхнул, потемнел, потом вспыхнул опять. Задняя стена Малой Грузовой Бухты осветилась тремя струями плазмы, вырвавшимися из-под корабля. Громовой шум наполнил мостик и эхом пронёсся по всему кораблю. В это мгновение оба забортных двигателя дали направленную вниз газовую струю; они залили огнём палубу Малой Бухты, расшвыривая во все стороны машины и оборудование, швыряя их в стены и вниз с крыши, пока стабилизировалось ослепительное пламя дюз под кораблём. Предназначенный только для подъёма внутренний бортовой двигатель на носу сначала заработал неровно, но потом отрегулировался и начал прожигать дыру в тонком слое сверхплотного материала, покрывающего пол Малой Бухты. «Вихрь чистого воздуха» зашевелился, как просыпающийся зверь, застонал, заскрипел и переместил свой вес. На экране по стене и крыше бухты вперёд двинулась громадная тень, когда под кораблём зажёгся адский свет носового ядерного двигателя. От горящих машин поднялись клубящиеся облака газа и начали закрывать обзор. Хорзу удивило, что стены бухты выдержали все. Он включил носовой лазер и одновременно увеличил мощность ядерных двигателей.

На экране мелькнула вспышка света. Стена впереди лопнула, как почка при замедленной съёмке. Навстречу кораблю бросились гигантские лепестки цветов, и миллионы обломков пролетели на взрывной волне мимо носа «ВЧВ». В это мгновение корабль поднялся. Указатели нагрузки на опоры остановились на нуле и отключились совсем, когда раскалённые докрасна опоры вернулись в оболочку. С визгом включилось аварийное охлаждение днища. Корабль начал вращаться вокруг оси, содрогаясь от собственной мощи и ударов летящих обломков. Передний обзор прояснился.

Хорза выровнял корабль, включил кормовой двигатель и бросил часть его энергии в направлении двери бухты. Экран заднего обзора показал, что она раскалилась добела. Хорза охотно выбрал бы этот путь, но, вероятно, было бы самоубийством ударить кормой и выбить дверь корпусом «ВЧВ», а повернуть его в таком тесном помещении было невозможно. Даже просто двигаться вперёд будет достаточно трудно…

Дыра была недостаточно большой. Хорза посмотрел на неё, когда корабль приблизился к ней, и немедленно понял это. Трясущимся пальцем он поймал встроенную в полукруг штурвала кнопку регулятора ширины лазерного луча, повернул до максимума и выстрелил ещё раз. Экран снова отключился от ослепительного света вокруг дыры. «ВЧВ» просунул нос, а потом и корпус во вторую бухту. Хорза ждал удара о раскалённые края отверстия боками или верхом корабля, но этого не случилось. Они вплыли внутрь бухты на трёх огненных столбах, распространяя вокруг свет и разрушение, дым и газ. Над шаттлом проносились тёмные волны, вся Малая Бухта, над которой они теперь медленно двигались, была полна паромов всех видов и размеров. «ВЧВ» парил над ними, расшвыривая их и оплавляя своим огнём.

Хорза бросил взгляд на Вабслина; тот сидел рядом с ним, подтянув ноги как можно выше, так что его колени возвышались над краем консоли, и сцепив руки своего рода квадратом над головой, ладони к бицепсам другой руки, неподвижно таращился на экран. Лицо его превратилось в маску страха и удивления. Хорза усмехнулся. Вабслин с ужасом указал на главный экран.

— Смотри! — перекричал он грохот.

«ВЧВ» трясся и дрожал, качаясь на струе перегретой материи, вырывающейся из-под его оболочки. Сейчас, войдя в атмосферу, он использовал для создания плазмы воздух. В ограниченном пространстве Малой Грузовой Бухты из-за этого возникали завихрения — достаточно сильные, чтобы сотрясать машину.

Следующая стена приближалась быстрее, чем хотелось бы Хорзе. И их снова немного уводило в сторону. Он сузил угол лазера и выстрелил, одновременно выводя корабль на прямой курс. Стена полыхнула огнём сразу по всему краю; крыша и пол Малой Грузовой Бухты вспыхнули ярким пламенем в тех местах, где в них попал лазер, и десятки припаркованных паромов запульсировали от света и жара.

Стена начала падать вниз, но корабль приближался к ней быстрее. Хорза тяжело задышал и попытался оттянуть «ВЧВ» назад. Послышался вопль Вабслина. Нос корабля ударил в неповреждённый центр стены. Раздался грохот; изображение на главном экране опрокинулось. Потом нос опустился. «Вихрь чистого воздуха» встряхнулся, как отряхивающий мокрую шкуру зверь, качнулся и ввалился в следующую Малую Бухту. Она была совершенно пустой. Хорза немного приглушил двигатели, дважды выстрелил лазером в следующую стену и к своему удивлению увидел, что та, вместо того чтобы свалиться вниз, как все предыдущие, начала падать им навстречу, как подъёмный мост в замке. Одним-единственным огненным куском стена рухнула на палубу пустой бухты, а над ней появилась гора воды, окружённая ураганом пара и газа, и высокой волной двинулась на приближающийся корабль.

Хорза услышал собственный крик. Он с треском рванул до отказа вверх ручки управления двигателем, держа вдавленной кнопку лазерного огня.

«ВЧВ» рванулся вперёд. Он прошёл над водопадом, и струи плазмы настолько внедрились в жидкую поверхность, что большое пространство из бухт, которое создал их пассаж, заполнило горячим паром, лишившим их всякого обзора. Водный поток продолжал вытекать из бухты, и «ВЧВ» с визгом мчался над ним. Указатель внешнего давления поднимался быстрее, чем мог уследить глаз. Все большие массы воды превращались лазером в перегретый пар, и с мощным взрывом, как будто наступил конец света, следующая стена вылетела прочь от корабля — ослабленная лазером и, в конце концов, выдавленная просто давлением пара. «Вихрь чистого воздуха» вылетел из туннеля, образованного цепью Малых Бухт, будто пуля из ружейного ствола.

С огнедышащими двигателями, в облаке пара и газа, которое быстро осталось позади, они с грохотом влетели в каньон заполненного газом пространства между вздымающимися стенами дверей бухт и открытых причалов; вокруг на километры тянулись освещённые стены и облака. Корабль ревел тремя огненными глотками и тянул за собой приливную волну воды и вулканического облака пара, газа и дыма. Вода спадала, превращаясь из плотной волны в нечто вроде сильного прибоя, потом в пену и брызги, потом в дождь и пар и следовала за кувыркающейся в воздухе большой порхающей игральной картой двери бухты. «ВЧВ» запетлял, завертелся и взвился в воздух, как будто никак не хотел продолжать прямой курс к двери последней бухты, которую видел над глубокой внутренней бездной. Двигатели сбились с ритма и смолкли. «Вихрь чистого воздуха» начал падать.

Хорза схватился за рычаги, но ядерные двигатели были мертвы. Экраны показывали только стену, полную дверей, потом воздух и облака, потом стену на другой стороне. Они вошли в штопор. Хорза бросил взгляд на Вабслина. Инженер стеклянными глазами таращился на главный экран.

— Вабслин! — крикнул Хорза. Ядерные двигатели не подавали признаков жизни.

— А-а-а! — Казалось, мозг Вабслина постиг тот факт, что они бесконтрольно падают. Он схватился за рычаги управления перед собой. — Ты у меня полетишь! — закричал он. — Сейчас я тебя стартером! Надо поднять давление в двигателях!

Пока Вабслин пытался снова запустить двигатели, Хорза воевал с рычагами. На экране стены вертелись вокруг них как сумасшедшие, а облака внизу быстро поднимались — да, под ними действительно был облачный слой.

Носовой двигатель ожил, дико задёргался, бросив вращающуюся машину в сторону искусственного утёса из дверей бухт и стен, и Хорза снова его отключил. Он направил машину по оси вращения, прицелился кораблём вертикально вниз и положил палец на кнопку лазера. Облака неслись навстречу. Хорза закрыл глаза и нажал регуляторы лазера.

«Цель изобретения» была такой большой, что её построили тремя почти полностью изолированными друг от друга уровнями, каждый более трёх километров глубиной. Это были уровни разных давлений, так как разница давлений у палубы в самом низу и в наивысшей точке корабля соответствовала бы разнице между стандартным уровнем моря и горной вершиной где-нибудь у границы между тропосферой и стратосферой. Точно так же существовала и разница в три с половиной тысячи метров между базисом и крышей каждого уровня, вследствие чего не рекомендовался слишком быстрый подъем с помощью транспортных труб. В огромном открытом пространстве, которое было полым центром системного корабля, уровни давлений разграничивались не каким-то материальным веществом, а силовыми полями, чтобы машины могли попадать с одного уровня на другой, не выходя за пределы корабля. На одну из этих обозначенных облаками границ и падал «Вихрь чистого воздуха».

Лазерная стрельба была вообще бесполезной, но тогда Хорза об этом не знал. Компьютер Вавача взял на себя охрану и управление мозгами Культуры и открыл дыру в силовом поле, чтобы пропустить падающий корабль. Он сделал это в ошибочном предположении, что «Цели изобретения» таким образом будет причинено меньше повреждений, чем при уничтожении «ВЧВ».

В центре внезапного Мальстрема из воздуха и облаков, в своём собственном маленьком урагане «ВЧВ» влетел из плотного воздуха у нижней границы одного уровня давлений в разреженную атмосферу верхней части лежащего под ним следующего уровня. За ним, как инвертированный взрыв, следовало завихрение из обрывков облаков. Хорза открыл глаза и с облегчением увидел далёкий пол пещероподобной внутренности «Цели» и увеличивающиеся цифры на экране монитора ядерного двигателя. Он увеличил подачу энергии, но на этот раз оставил в покое носовой двигатель. Заработали оба главных двигателя и вдавили его в сиденье в неприятном захвате демпфирующих полей. Хорза потянул нос падающей машины вверх, видя, как пол далеко внизу постепенно исчезает за пределами поля зрения и сменяется картиной ещё одной стены из открытых дверей грузовых бухт. Эти двери были намного больше, чем на том уровне, который они только что покинули, и немногие машины, которые Хорза сумел разглядеть, когда они влетали или вылетали, казались вполне взрослыми звёздными кораблями.

Хорза не сводил глаз с экрана и вёл «Вихрь чистого воздуха» совсем как самолёт. Они летели вдоль коридора более чем километровой ширины, и слои облаков лежали примерно в полутора тысячах метров под ними. То же пространство медленно пересекали звёздные корабли; некоторые на своих собственных антигравитационных полях, большинство же с помощью лёгких тягачей-подъёмников. Все двигались медленно и без суеты и только «ВЧВ» нарушал покой внутреннего пространства гигантского корабля. На клинках-близнецах ослепительного пламени, вырывающихся из раскалённых добела плазменных камер, он со скрежетом мчался сквозь неё. Путь перегородил ещё один утёс больших ворот ангаров. Хорза повернул «ВЧВ» по длинной дуге влево и немного вниз, выводя его в ещё более широкий каньон. Они пронеслись над клиппером, который буксировали к какой-то далёкой открытой Главной Бухте. Звёздный корабль закачался в их килевом следе из перегретого воздуха. Стена с дверьми и открытыми входами начала опрокидываться на них, когда Хорза изменил траекторию. Впереди показалось что-то вроде облака насекомых: в воздухе мельтешили сотни чёрных точек.

Далеко под ними, километрах в пяти или шести, обозначился чёрный тысячеметровый квадрат, окаймлённый медленно мигающими полосами приглушённого тёплого света, маркирующими выход из «Цели изобретения». Путь туда лежал точно по прямой.

Хорза вздохнул и почувствовал, как расслабилось все его тело. Удалось, если только их не перехватят. Теперь чуть-чуть удачи, и они, возможно, уйдут с орбитали. Он перевёл двигатели на полную мощность и нацелился на далёкий чернильно-чёрный прямоугольник.

Вдруг Вабслин наклонился вперёд, пересилив тягу ускорения, и нажал несколько кнопок. Встроенный в консоль дочерний экран увеличил центральное поле главного экрана, который показывал область перед ними.

— Люди! — закричал он.

— Что? — нахмурившись, спросил Хорза.

— Люди! Это люди! Должно быть, в антигравитационных латах! Мы летим прямо на них!

Хорза бросил короткий взгляд на дочерний экран Вабслина. И действительно: чёрное облако, которое почти заполнило экран, состояло из людей, которые в скафандрах или в простой одежде медленно летали вокруг. Их были тысячи и они быстро приближались. Вабслин вытаращился на экран и замахал рукой.

— С дороги! С дороги! — заорал он.

Хорза не видел никакой возможности обойти массу летящих людей. Или они участвовали в каком-то странном массовом турнире, или просто развлекались; но их было слишком много, они были слишком близко и слишком широко рассеяны.

— Провалиться! — сказал Хорза.

Он приготовился отключить кормовые двигатели, пока «Вихрь чистого воздуха» не врезался в это облако. Немного везения, и они прошли бы сквозь него, не нуждаясь в остановке двигателей и не спалив слишком много людей.

— Нет! — заорал Вабслин, отбросил ремни безопасности, прыгнул через Хорзу и рванулся к штурвалу. Хорза попытался отбиться от коренастого инженера, но управление из его рук было вырвано, и картина на главном экране опрокинулась и завертелась, а нос ускоряющегося корабля повернулся прочь от чёрного квадратного выхода, прочь от большого облака летающих людей, к утёсу ярко освещённых входов в Главную Бухту. Хорза ударил Вабслина по голове, так что тот, оглушённый, упал на пол, и отцепил ослабевшие руки от штурвала. Но поворачивать было уже поздно. Хорза стабилизировал курс и прицелился. «Вихрь чистого воздуха» мчался к одной из открытых Главных Бухт; они впорхнули в её вход и понеслись над скелетом какого-то звёздного корабля, который перестраивали в этой бухте. Огонь ядерных двигателей вызывал пожары, опалял волосы, пачкал одежды и слепил незащищённые глаза.

Уголком глаза Хорза заметил, как лежащий без сознания Вабслин легко покачнулся, когда «ВЧВ» пролетел сквозь полукилометровую длину Главной Бухты. Двери в следующую бухту стояли открытыми, и в следующую, и в следующую после неё тоже. Они пролетели сквозь двухкилометровый туннель, пронеслись над ремонтными и причальными устройствами эвакуируемой из Эванаута судостроительной верфи. Хорза не знал, что находилось на другом конце, но понял, что прежде чем добраться туда, они будут вынуждены пролететь над большим космическим кораблём, почти на всю длину заполнившим третью бухту. Он направил ядерный огонь вперёд, и «ВЧВ» начал замедляться. По обеим сторонам главного экрана засверкали лучи-близнецы. Непривязанное тело Вабслина покатилось вперёд, и его заклинило между консолью и креслом. Тупой нос припаркованной космической машины приближался. Хорза поднял нос «ВЧВ».

«Вихрь чистого воздуха» швырнуло к потолку Главной Бухты, он порхнул между ним и крышей корабля, упал вниз на другой стороне, и хотя его скорость все ещё падала, они буквально пронеслись через последнюю бухту в новый коридор с чистым воздухом. Это был очень узкий коридор. Хорза снова нырнул вниз, увидел поднимающийся навстречу пол и выстрелил из лазерной пушки. Поднявшись на дыбы и содрогаясь, «ВЧВ» пересёк облако раскалённых обломков. Тяжёлое тело Вабслина выкатилось из-под консоли к задней двери мостика.

Сначала Хорзе показалось, что они наконец выбрались наружу, но это было не так. Они попали во что-то, что Культура называла Генеральной Бухтой.

«ВЧВ» снова упал, а потом перешёл в горизонтальный полёт. Это помещение, кажется, было ещё больше, чем пузырь в центре системного корабля. Они летели сквозь бухту, которая приютила мегакорабль, тот самый корабль, подъем которого из воды Хорза видел некоторое время назад.

У Хорзы появилось время оглядеться. Здесь была масса пространства, места и времени. Мегакорабль лежал на полу гигантской бухты и выглядел совсем как небольшой город на большой металлической плите. «Вихрь чистого воздуха» пролетел над его звездой, полетел мимо туннелей, заполненных десятиметровыми лопастями винтов, вокруг задних выступов, где ожидали возвращения на воду вытянутые на берег прогулочные катера, над башнями и башенками надстроек, мимо носа. Хорза увидел перед собой двери Генеральной Бухты, если это были двери. Они были на расстоянии двух километров, составляли сверху донизу тоже два километра и вдвое больше по ширине. Хорза пожал плечами и ещё раз проверил лазер. Чёрт возьми, что бы это значило? — подумал Хорза.

Лазер пробил дыру в стене, прожигая медленно расширяющийся люк, в который целился Хорза. Вокруг дыры возник воздушный водоворот. Когда «ВЧВ» приблизился к нему, его подхватило небольшим горизонтальным циклоном и завертело. А потом они вылетели в космос.

В быстро расширяющемся пузыре из воздуха и кристалликов льда «ВЧВ» вырвался из тела системного корабля и оказался наконец в вакууме, в искрящейся звёздами тьме. Плазменные двигатели на миг сбились с ритма, как только прекратилось обеспечение окружающим воздухом, а потом подключились внутренние ёмкости. Хорза уже собрался отключить ядерные двигатели и начать подготовку к старту двигателей-деформаторов, когда из динамиков в подголовнике послышался треск.

— Говорит портовая полиция Эванаута. Слушай, ты, сукин сын, оставайся на постоянном курсе и тормози! Портовая полиция Эванаута кораблю-призраку: оставаться на постоянном курсе и…

Хорза с ускорением повёл «ВЧВ» по широкой дуге над звездой системного корабля. Теперь они летели снаружи мимо того самого чёрного квадратного километрового входа, к которому недавно подлетали изнутри. Вабслин со стоном кувыркался по мостику. «ВЧВ» поднял нос и направился к лабиринту покинутых доков и мостиков, который представлял собой порт Эванаута. Они все ещё медленно вращались вокруг собственной оси, как их закрутило при выходе из Генеральной Бухты. Хорза выровнял курс, когда они уже приближались к верхней точке дуги. Портовые устройства быстро ушли вверх и снова заскользили вниз.

— Корабль-призрак! Последнее предупреждение! — заревели динамики. — Немедленно тормозите или мы сдуем вас с неба! Боже мой, этот парень взял курс на…

Передача оборвалась. Хорза улыбнулся про себя. Он действительно взял курс на просвет между нижней частью порта и верхней стороной системного корабля. «Вихрь чистого воздуха» запорхал между транспортными трубами, подъёмными шахтами, причальными мостиками, переходными сферами, причаливающими паромами и башенными кранами. Хорза провёл корабль со все ещё работающими на полную мощность ядерными двигателями сквозь эту путаницу и швырнул маленькую машину в последние сотни метров узкого пространства между орбиталью и системным кораблём. Кормовой радар издал «пинг» — он воспринял преследующее его эхо.

Хорза нацелил «ВЧВ» на две башни, прилипшие к орбитали подобно висящим вниз головой небоскрёбам. Вдруг они расцвели в световом взрыве, разметавшем во все стороны обломки. Хорза завертелся на сиденье, ведя корабль зигзагами между облаками мусора.

— Это предупредительный выстрел, — снова затрещали динамики. — Следующий будет прямо вам в задницу, вы, коробка из-под мыла!

«ВЧВ» пролетел над матово-серой наклонной поверхностью, которая была остриём носа «Цели», потом Хорза опрокинул корабль и нырнул вниз, параллельно наклону носа. Сигнал кормового радара ненадолго пропал, но потом появился снова.

Хорза ещё раз накренил корабль и сделал мёртвую петлю вперёд. Вабслина, слабо шевелившего руками и ногами, швырнуло к потолку рубки и приклеило там как муху.

«ВЧВ» быстро удалялся от портового района орбитали и большого системного корабля и влетал в космическое пространство. Хорза вспомнил о сумке Бальведы, нажал на пульте кнопку сброса вакуумной трубы. Экран показал, что вся вакуумная труба опорожнилась. На кормовом экране было видно, что внутри струй-близнецов плазменного огня что-то вспыхнуло. Кормовой радар верещал уже непрерывно.

— Ну и отправляйся к дьяволу, дурак! — сказал голос в динамиках.

Хорза бросил корабль в сторону.

Экран заднего обзора вспыхнул белым, потом почернел. На главном экране запульсировали разноцветные рваные молнии. Динамики в шлеме Хорзы и в подголовнике кресла взвыли. Все приборы на пульте замигали, их стрелки заметались.

Целую секунду Хорза думал, что в них попали, но двигатели ещё работали, главный экран постепенно прояснился и вернулись в норму остальные приборы. Запищали и замигали измерители излучения. Экран заднего обзора оставался пустым. Монитор повреждений показал, что сенсоры разрушены очень мощным импульсом излучения.

У Хорзы забрезжило в голове, что произошло, когда радар на корме, даже вернувшись в рабочее состояние, ничего больше не показал. Он откинул голову и засмеялся.

Сумка Бальведы действительно скрывала бомбу. Возможно, она взорвалась, попав в плазму двигателей «ВЧВ», а возможно, кто-то — тогда, конечно, тот, кто пытался удержать «ВЧВ» на борту системного корабля — взорвал её дистанционно, как только летящая машина достаточно удалилась от «Цели», чтобы не причинить слишком много вреда. Этого Хорза не мог сказать. Так или иначе, но взрыв, кажется, расправился с преследовавшей их полицейской машиной.

Громко хохоча, Хорза повёл «ВЧВ» прочь от большого круга ярко освещённой орбитали к звёздам, готовясь сменить плазменные двигатели на свертыватели пространства. Вабслин снова приземлился на пол; одна его нога зацепилась за подлокотник кресла.

— Мама, — тихо простонал он. — Мама, скажи, что это только сон…

Хорза захохотал ещё громче.

— Ты сумасшедший!

Глаза Йелсон были широко распахнуты.

— Это было самое безумное в моей жизни. Ты сошёл с ума, Крайклин. Я увольняюсь. Немедленно… Дерьмо! Лучше бы я ушла вместе с Джандралигели к Госселу… Ты можешь просто высадить меня при первой же возможности.

Хорза устало опустился на стул во главе обеденного стола. Йелсон сидела на другом его конце под экраном, который был переключён на главный экран рубки. «ВЧВ» прыгнул на два часа от Вавача. После разрушения полицейской машины никакого преследования больше не было, и сейчас «ВЧВ» медленно плыл по курсу, который запрограммировал Хорза, внутрь зоны военных действий по направлению к Сверкающей Стене, к Миру Шара.

Сбоку от Йелсон сидели Доролоу и Эвигер, сильно потрёпанные на вид. Женщина и старик таращились на Хорзу, будто тот целился в них из ружья. Рты их были открыты, глаза остекленели. По другую сторону от Йелсон в ремнях кресла висело обмякшее тело Перостек Бальведы с опущенной головой.

В столовой царил хаос. «ВЧВ» не был готов к быстрому маневрированию, и потому ничего не укрепили. Тарелки и сосуды, чьи-то ботинки, перчатка, несколько наполовину размотавшихся лент и катушек и разные другие предметы были разбросаны по всему полу. Йелсон чем-то досталось, и на лбу у неё подсыхал небольшой кровоподтёк. В течение двух часов Хорза никому никуда не позволял удаляться, за исключением туалета; он приказал им по громкоговорителю оставаться на местах, пока «ВЧВ» зигзагами удалялся от Вавача. Он держал наготове плазменные двигатели и лазер, но преследования больше не было. Сейчас он полагал, что они уже в безопасности и достаточно далеко, чтобы можно было сделать подпространственный прыжок.

Вабслина он оставил в рубке. Инженер снова как мог выхаживал истерзанные системы «Вихря чистого воздуха». Он извинился за то, что вырвал у Хорзы управление, и, избегая глядеть на него, очень робко принялся убирать обломки и закреплять под пультом вырванные кабели. Хорза объяснил ему, что он чуть всех не угробил, но с другой стороны, он и сам едва не сделал то же самое, а потому хотел бы на этот раз все забыть; ведь им, в конце концов, удалось уйти подобру-поздорову. Вабслин кивнул и признался, что ничего не помнит; он даже не мог поверить, что корабль совершенно невредим. О самом Вабслине этого сказать было нельзя: он был весь в синяках.

— Боюсь, — сказал Хорза Йелсон, задрав ноги на стол, — что первый порт, в котором мы причалим, довольно безотраден и малонаселен. Не знаю, захочешь ли ты там сойти.

Йелсон положила на стол тяжёлый пистолет-парализатор.

— А куда мы, чёрт возьми, летим? Что, собственно, происходит, Крайклин? Что означает все это безумие на системном корабле? Что здесь делает она и какое отношение к этому имеет Культура?

Во время этой речи Йелсон кивала на Бальведу. Хорза тоже не сводил взгляда с агента Культуры, даже когда Йелсон замолчала в ожидании ответа. Эвигер и Доролоу с ожиданием смотрели на него.

Но прежде чем Хорза смог что-то сказать, из коридора, ведущего от кают к столовой, появился маленький робот. Он вплыл в столовую, огляделся и опустился в центре стола.

— Я верно расслышал, что настало время разъяснений? — спросил он.

Очевидно, вопрос был адресован Хорзе.

Хорза перевёл взгляд с Бальведы на Эвигера и Доролоу, потом на Йелсон и робота.

— Ну, я мог бы ещё сказать, что мы на пути к планете, которую называют Миром Шара. Это Планета Мёртвых.

Йелсон смущённо опустила взгляд.

— Я уже слышал о ней, — сказал Эвигер. — Но нам ведь не разрешат приземлиться!

— Ещё не лучше! — выругался робот. — На твоём месте, капитан Крайклин, я бы вернулся на «Цель изобретения» и явился бы, куда следует. Уверен, ты получишь там справедливый приём.

Хорза проигнорировал слова машины, вздохнул, раскинул ноги и зевнул.

— Мне очень не хочется заставлять вас лететь на Мир Шара, но даже против вашей воли я должен отправиться туда и не могу себе позволить где-нибудь задерживаться, чтобы кого-то высаживать. Поэтому вам придётся идти со мной.

— Значит, придётся? — спросил маленький робот.

— Да. — Хорза посмотрел на него. — К сожалению, да.

— Но нам ведь не дадут даже приблизиться к планете, — запротестовал Эвигер. — Они никого не впускают. Вокруг этой планеты своего рода зона, в которую никого не пускают.

— Об этом будем думать, когда доберёмся туда, — улыбнулся Хорза.

— Ты не ответил на мои вопросы.

Йелсон снова посмотрела на Бальведу, потом на пистолет на столе.

— Я оглушала эту беднягу каждый раз, как только начинали дрожать её веки, и мне хотелось бы узнать, почему я это делала.

— Чтобы объяснить все, понадобится какое-то время, но в принципе дело вот в чём: на Мире Шара находится нечто, что хотят иметь и Культура, и идиране. У меня… задание… задание идиран отправиться туда и отыскать эту вещь.

— Ты действительно параноик, — твёрдо заявил робот. Он поднялся со стола, чтобы посмотреть на остальных. — Он и в самом сумасшедший.

— Идиране наняли нас… тебя… чтобы что-то отыскать? Тон Йелсон выдавал её недоверие. Хорза улыбнулся в ответ.

— По-твоему, эта женщина… — Доролоу показала на Бальведу, — послана Культурой вступить к нам, внедриться… Ты серьёзно?

— Да, серьёзно. Бальведа искала меня. И Хорзу Гобучула. Она хотела попасть на Мир Шара или помешать попасть туда нам. — Хорза посмотрел на Эвигера. — Вообще-то у неё действительно была бомба; она взорвалась, как только я выбросил её из вакуумной трубы, и разрушила полицейский корабль. Мы все получили дозу излучения, но она не смертельна.

— А что с Хорзой? — свирепо спросила Йелсон. — Это был только какой-то трюк или ты действительно его встретил?

— Он жив, Йелсон, и в безопасности, как любой из нас.

В двери, ведущей в рубку, появился Вабслин все с тем же виноватым выражением на лице. Он кивнул Хорзе и сел подле него.

— Все отлично, Крайклин.

— Хорошо, — ответил Хорза. — Я тут как раз объяснял, что мы отправляемся в путешествие на Мир Шара.

— О-о, — сказал Вабслин. — Да.

Пожав плечами, он посмотрел на остальных.

— Крайклин… — Йелсон склонилась через стол и пристально посмотрела на Хорзу. — Ты мог угробить нас всех чёрт знает сколько раз. И во время… этой воздушной акробатики по залам, вероятно, немало людей уже убил. Ты задержал у нас тайного агента Культуры. Ты практически увёл нас к планете в центре военной зоны, к которой не позволено приближаться никому. Чтобы отыскать что-то, что очень хотят иметь обе стороны, что они… Но если идиране нанимают сильно усохшую кучку второразрядных наёмников, стало быть, они в хорошеньком отчаянии, и если за попыткой удержать нас в той грузовой бухте стоят люди Культуры, значит, они сходят с ума от страха, иначе они не осмелились бы нарушить нейтралитет «Цели» и свои высокочтимые правила ведения войны.

Может, ты воображаешь, будто знаешь, что происходит, и думаешь, что риск стоит усилий. Но я этого не знаю, и к тому же мне совсем не нравится действовать в потёмках. В последнее время у тебя были только неудачи, не будем себя обманывать. Рискуй своей собственной жизнью, если хочешь, но ты не имеешь права рисковать и нашими! Уже не имеешь. Может, мы вовсе не хотим выступать на стороне идиран, но даже если бы мы предпочли их Культуре, ни один из нас не обязан ввязываться в бой внутри военной зоны. Дерьмо, Крайклин, у нас нет ни снаряжения, ни достаточного образования, чтобы тягаться с этими парнями.

— Я знаю, — ответил Хорза. — Но нам и не нужно рассчитывать на столкновение с военными частями. Тихий Барьер вокруг Мира Шара простирается в космос так далеко, что везде охранять его невозможно. Мы приблизимся из случайно выбранного направления, и если нас обнаружат, никто уже не сможет ничего против нас предпринять, безразлично, какой бы корабль мы ни имели. При старте с планеты всё будет точно так же.

— То есть ты хочешь сказать… — Йелсон выпрямилась, — что «мигом туда, мигом обратно».

— Может быть, — улыбнулся Хорза.

— Эй! — вдруг воскликнул Вабслин и посмотрел на экран своего терминала, который как раз вынул из кармана. — Уже пора! — Он встал и исчез за дверью рубки. Через несколько секунд изображение на экране в столовой изменилось, сенсоры начали поворачиваться, пока не поймали Вавач. В пространстве, тёмном и светящемся, висела большая орбиталь — полная ночи и дня, синевы, белизны и черноты. Все подняли взгляды на экран.

Снова вошёл Вабслин и сел. Хорза чувствовал себя усталым. Его тело требовало отдыха, долгого отдыха. Мозг всё ещё гудел от напряжения и избытка адреналина, который был необходим, чтобы вести «ВЧВ» через «Цель изобретения» и наружу. Но спать пока было нельзя. Он ещё не решил, что делать. Рассказать им, кем он был, признать правду, что он Оборотень, что убил Крайклина? Насколько лояльно каждый воспримет смену предводителя, о смерти которого они ещё ничего не знают? Йелсон, возможно, лояльнее всего. С одной стороны, она, конечно, была бы рада, что я ещё жив… Но с другой, это она сказала, что, возможно, не все они стоят на стороне идиран… За время их знакомства она ни разу не проявила никакой симпатии к Культуре… но она могла изменить своё мнение.

Он, конечно, может снова превратиться в самого себя. Перед ними довольно долгое путешествие, во время которого ему — возможно, с помощью Вабслина, — может быть, удастся изменить схемы безопасности в компьютере «ВЧВ». Но должен ли он сказать им… должен ли он дать им знать? И Бальведа… Что делать с ней? Ему пришла мысль, что он мог бы использовать её, чтобы заключить сделку с Культурой, но сейчас казалось, что побег удался, а следующая остановка только на Мире Шара, где Бальведа в лучшем случае будет обузой. Самое разумное — убить её немедленно, но Хорза знал, что остальные, и прежде всего Йелсон, с этим не согласятся. Он также знал, хотя и неохотно с этим соглашался, что лично ему было бы больно убивать агента Культуры. Они были врагами, да, и если один из них вдруг окажется близко к смерти, другой ничего не сделает, чтобы вмешаться. И всё же ему было очень тяжело самому распорядиться о её смерти.

Или, может, он только воображает, что тяжело. Возможно, для него это совсем ничего не значило бы и все бредни о братстве между агентами, которые, даже стоя по разные стороны, делали одинаковую работу, были просто глупой болтовнёй.

Он открыл рот сказать Йелсон, что она должна ещё раз оглушить агента…

— Сейчас, — сказал Вабслин. Вавач-орбиталь начала разворачиваться. Экран в столовой показывал компенсированную гиперпространственную версию, так что они, даже находясь далеко за пределами Вавача, следили за событиями в реальном времени. Точно в установленный час невидимый, безымянный и совсем не демилитаризованный системный корабль, находившийся где-то по соседству с планетной системой Вавача, начал бомбардировку. Было ясно, что речь идёт о корабле класса «океан», и определённо тот же корабль передал послание, которое они видели на экране несколько дней назад при подлёте к Вавачу. Этот военный корабль должен быть куда меньше по размерам, чем уже устаревший (для военных целей) бегемот «Цель изобретения». Корабль-«океан» поместился бы в одной из Генеральных Бухт «Цели», но в то время, как на этой большой машине — сейчас уже на расстоянии одного светового часа от орбитали — теснились эвакуированные, корабль-«океан» был заполнен другими военными кораблями и оружием.

По орбитали ударил сетевой огонь. Хорза замер и посмотрел на экран, который разом осветился и на миг засиял всей поверхностью, пока сенсоры не отреагировали на мгновенное возрастание яркости и не скомпенсировали его. Почему-то Хорзе подумалось, что Культура просто распределит сетевой огонь по всей массивной орбитали, а потом возьмёт остатки в РАМ-замок, но этого не произошло. По всей ширине дневной стороны орбитали появилась одна тонкая линия ослепительно белого цвета, огненное лезвие бесшумного разрушения, вокруг которого немедленно образовался матовый, но все ещё безупречно белый облачный слой. Эта световая линия являлась частью сети, той самой ткани из чистой энергии, которая лежит под всей Вселенной и отделяет её от более молодой и намного меньшей вселенной из антиматерии. Как и идиране, Культура теперь тоже умела частично контролировать эту страшную силу, по крайней мере настолько, чтобы применять её для разрушения. Линию этой энергии, вынутую из Ничто и натянутую на лик трёхмерной Вселенной, можно было видеть сейчас на орбитали. Она заставила вскипеть Круговое Море, расплавила две тысячи километров прозрачного Краевого Вала, аннигилировала базисный материал по всей его ширине в тридцать пять тысяч километров.

Вавач, это кольцо в четырнадцать миллионов километров, развернулся, как разрезанная цепь.

И теперь не существовало ничего, чтобы удержать это. Собственный спин орбитали, источник цикличной смены дня и ночи и её искусственного тяготения, превратился в силу, разорвавшую её. Со скоростью примерно сто тридцать километров в секунду Вавач швырнул себя во внешний космос, раскрутившись, как отпущенная пружина.

Белая огненная линия появлялась снова, снова и снова. Она методично работала вдоль всей орбитали, аккуратно разбивая её на квадраты со стороной в пять тысяч километров. Каждый из них содержал сандвич из триллионов и триллионов тонн сверхплотного базисного материала, воды, земли и воздуха.

Вавач стал белым. Сначала сетевой огонь превратил воду в облака. Потом растекающийся воздух, который поднимался с каждого гигантского квадрата, как тяжёлый пар со стола, превратил свой груз водяного пара в лёд. Океан, уже не удерживаемый силой вращения, растекался, очень медленно переливаясь через край каждой плиты разрезанного базисного материала, превращался в лёд и кружился в космическом пространстве.

Прецизионная огненная линия скользила дальше, навстречу направлению вращения, разрезая все ещё изогнутые, все ещё вращающиеся куски орбитали своими смертельными световыми вспышками — светом с другой стороны нормальной ткани реальности.

Хорза вспомнил, как это назвал Джандралигели, тогда, когда Ленипобра был так воодушевлён ожидаемым зрелищем разрушения.

«Оружие, которое означает конец Вселенной», — сказал тогда мондлидицианин. Хорза вгляделся в экран и понял, что имел в виду этот мужчина.

Исчезло все. Все. Обломки «Ольмедреки», столообразный айсберг, с которым она столкнулась, обломки парома «ВЧВ», тело Миппа, тело Ленипобры, то, что осталось от трупов Фви-Зонга и мистера Один… от других, ещё живых пожирателей — если их не спасли… от арены игры-катастрофы, от доков и тела Крайклина, от лодок на воздушной подушке… животных и рыб, птиц и микроорганизмов, от всего: все мгновенно сгорело или замёрзло, стало вдруг невесомым, закружилось в пространстве, исчезло, умерло.

Безжалостная огненная линия закончила свой путь вокруг орбитали точно в том же месте, откуда начала его. Теперь орбиталь превратилась в розетку из белых плоских квадратов, медленно отдаляющихся друг от друга и уносившихся к звёздам: четыреста отдельных плит из замёрзшей воды, ила, земли и базисного материала двигались над или под планетарной плоскостью системы наружу, как будто сами были плоскими, четырёхугольными мирами.

Было мгновение милости в том, как Вавач умирал в одиноком огненном великолепии. Потом из его тёмного центра поднялась новая сияющая звезда и взорвалась, поражённая той же ужасной энергией, которая раздробила этот мир вокруг неё.

И Вавач засветился, как поражённая мишень.

Хорза успел подумать, что Культура может быть довольна, и тут экран ярко вспыхнул во второй раз. Каждая из этих отдельных игральных карт и втулка взорванной орбитали разом сверкнули ледяным искрящимся сиянием, как будто сквозь каждый обломок засиял миллион крошечных белых звёзд.

Потом свет померк, и эти четыре сотни плоских миров с их центральной осью исчезли, заменённые сетью кубических тел, которые взрывоподобно удалялись друг от друга и от останков растворяющейся орбитали.

Эти куски тоже сверкали, разрывались на миллиарды огоньков размером с острие иглы; они, угасая, оставляли обломки, которые были уже такими мелкими, что едва различались.

Вавач был теперь вздувшимся, спиралевидно изогнутым диском сверкающих осколков. Он очень медленно расширялся, как кольцо из блестящей пыли на фоне звёзд. Сверкающий, искрящийся центр придавал ему вид гигантского, никогда не мигающего безвекового глаза.

Экран осветился в последний раз. На этот раз невозможно было разглядеть ни одной световой точки. Теперь сияла нечёткая, но разбухшая картина мира, раздроблённого внутренним жаром, который сделал из него кольцеобразное облако, гало белого света с бледнеющим зрачком в центре. Потом видение исчезло, и только солнце освещало расширяющийся нимб аннигилировавшего мира.

Возможно, ещё было что посмотреть на другой длине волны, но экран в столовой был установлен на нормальный свет. Только электронные мозги, только звёздные корабли могли бы превосходно видеть все разрушение, только они были в состоянии полностью оценить его по достоинству. Из всего электромагнитного спектра человеческий глаз без вспомогательных средств видит менее одного процента: единственную октаву излучения из чудовищно длинной клавиатуры оттенков. Сенсоры звёздного корабля увидели бы все, от одного конца спектра до другого, намного более детально и с много меньшей кажущейся скоростью. Представление разрушения Вавача, несмотря на всю его воспринимаемую людьми величественность, совершенно потеряло бы свою зрелищность для не различающих цвета глаз животного. Спектакль для машин, подумал Хорза, и ничего больше. Номер для проклятых машин.

— Чисел… — прошептала Доролоу. Вабслин шумно выдохнул и покачал головой. Йелсон повернулась кругом и посмотрела на Хорзу. Эвигер продолжал глядеть на экран.

— Удивительно, что можно сделать, если как следует взяться, не правда ли… Хорза?

В первый момент он безрассудно подумал, что говорила Йелсон, но это была, конечно, Бальведа.

Она медленно подняла голову. Её глубокие тёмные глаза были открыты. Она казалась оглушённой, и тело её все ещё висело в ремнях безопасности. Но голос звучал твёрдо и ясно.

Хорза увидел, что Йелсон схватилась за парализующий пистолет, подтянула его поближе к себе, но оставила лежать на столе. Она недоверчиво следила за агентом Культуры. Эвигер, Доролоу и Вабслин тоже уставились на Бальведу.

— Что, сели батареи в парализаторе? — спросил Вабслин. Йелсон всё ещё продолжала разглядывать агента Культуры, прищуря глаза.

— Ты немного не в себе, Гравант, или кто ты там на самом деле, — сказала Йелсон. — Это Крайклин.

Бальведа улыбнулась Хорзе. Его лицо оставалось невыразительным. Что делать? Он был истощён, выдохся. Напряжение было слишком сильным. Пусть будет, что будет. Он принял уже достаточно решений.

— Ну? — сказала Бальведа. — Вы скажете им сами или это придётся сделать мне?

Хорза молчал. Он разглядывал лицо Бальведы. Женщина глубоко вздохнула.

— Ну хорошо, тогда скажу я. — Она повернулась к Йелсон. — Его имя Бора Хорза Гобучул, он только воплотился в Крайклина. Хорза — Оборотень с Хиборы, и он работает на идиран. Уже шесть лет. Он подвергся превращению, чтобы стать Крайклином. Предполагаю, ваш настоящий предводитель мёртв. Вероятно, Хорза убил его или по крайней мере оставил где-нибудь в Эванауте или его окрестностях. Мне очень жаль. — Она переводила взгляд с одного на другого, включая маленького робота. — Но если я не очень ошибаюсь, мы все предпримем маленький полет к планете, называемой Миром Шара. Во всяком случае, предпримете вы. У меня такое чувство, что моё путешествие будет чуть-чуть короче — и бесконечно длиннее. — Бальведа одарила Хорзу иронической улыбкой.

— Двое? — спросил робот, ни к кому не обращаясь. — Я сижу в дырявом музейном экспонате сразу с двумя параноиками?

— Это неправда. — Йелсон игнорировала машину и посмотрела на Хорзу. — Это неправда? Она лжёт.

Вабслин повернулся к ним. Эвигер и Доролоу обменялись взглядом. Хорза вздохнул, убрал ноги со стола и сел немного прямее. Он наклонился вперёд, упёрся локтями и подпёр ладонями подбородок. Он наблюдал, чувствовал, пытался оценить настроение разных людей в комнате. Он сознавал отстраненность, напряжение в их телах и время, которое ему понадобится, чтобы вытащить плазменный пистолет у правого бедра. Потом поднял голову, оглядел всех по очереди и остановил взгляд на Йелсон.

— Нет, — сказал он. — Это правда.

Столовую заполнила тишина. Хорза ждал реакции. Вместо этого послышался шум открываемой двери в коридоре, ведущем мимо кают. Все глаза повернулись к входу.

Появился Нейсин, одетый лишь в грязные кальсоны. Волосы его были взлохмачены и торчали во все стороны, глаза как щёлочки, кожа в мокрых пятнах, а лицо было очень бледным. Через всю столовую потянуло запахом спиртного. Нейсин огляделся, зевнул, кивнул остальным, неуверенно показал на несколько ещё не убранных черепков и объявил:

— В этой комнате такой же свинарник, как и в моей каюте. Можно подумать, мы совершали какие-то манёвры. Извините. Думаю, пора поесть. А потом опять отправлюсь в постель.

Он ещё раз зевнул и исчез. Дверь закрылась.

Бальведа тихо засмеялась. Хорза заметил в её глазах слезы. Остальные выглядели только сбитыми с толку.

— Этот хитроголовый, вероятно, сейчас единственный беззаботный в этом передвижном дурдоме, — сказал робот. Он повернулся на столе к Хорзе, ободрав столешницу. — Ты серьёзно утверждаешь, что являешься одним из этих легендарных людей-оборотней? — надменно спросил он.

Хорза опустил взгляд на стол, потом заглянул в насторожённые, недоверчивые глаза Йелсон.

— Да, именно так.

— Они же вымерли, — заметил Эвигер.

— Они не вымерли. — Узкое, тонко обрисованное лицо Бальведы на миг повернулось к старику. — Но сейчас они часть идиранской сферы. Некоторые из них всегда поддерживали идиран; остальные либо разбрелись, либо сказали себе, что тоже могут союзничать с идиранами. Хорза относится к первой группе. Терпеть не может Культуру. Он доставит вас всех на Мир Шара, чтобы добыть для своих идиранских господ мозг с разбитого корабля. Мозг Культуры. Чтобы очистить Галактику от мешающего человечества и предоставить идиранам свободу действий…

— Достаточно, Бальведа, — сказал Хорза. Она пожала плечами.

— Ты Хорза? — Йелсон указала на него. Он кивнул. Она покачала головой. — Не верю. Я постепенно соглашаюсь с роботом, что вы оба сумасшедшие. Ты получил сильный удар по голове, Крайклин, а у вас, леди… — она посмотрела на Бальведу, — мозги в беспорядке вот от этой штуки. — Йелсон подняла парализатор и снова положила на стол.

— Не знаю. — Вабслин почёсывал голову и разглядывал Хорзу, будто тот был выставочным экспонатом. — Я уже давно нахожу капитана немного странным. Он не очень похож на него тем, что творил в системном корабле.

— А что вы натворили, Хорза? — поинтересовалась Бальведа. — Я, кажется, что-то пропустила. Как вам удалось уйти с него?

— Я улетел, Бальведа. Проложил себе дорогу с помощью ядерных двигателей и лазера.

— Действительно? — Бальведа со смехом откинула голову назад. Она смеялась, но смех её звучал слишком громко и слишком быстро на глазах выступили слёзы. — Хо-хо. Ну, я удивлена. Я уже думала, что вы наш.

— Когда вы узнали это? — спокойно спросил он. Она шмыгнула носом и попыталась вытереть его плечом.

— Что? Что вы не Крайклин? — Она провела языком по верхней губе. — О, прямо перед вашим появлением на борту. Мы использовали микроробота, похожего на муху. Он был запрограммирован садиться на каждого, кто приближался к кораблю во время его пребывания в Малой Грузовой Бухте и брать пробы кожи, волос или чего-нибудь ещё. Мы идентифицировали вас по вашим хромосомам. Снаружи был ещё один агент; он должен был направить свой эффектор на управление бухтой, когда заметит, что вы начинаете стартовую подготовку. Я должна была… сделать всё, что удастся, как только вы появитесь, чтобы убить вас, захватить в плен, вывести из строя корабль, что угодно. К сожалению, меня слишком поздно проинформировали. Боялись, если меня предупредят, могут подслушать.

— Это тот самый шум из её сумки, который ты слышала, — сказал Хорза Йелсон, — перед тем, как я её оглушил. — Он снова повернулся к Бальведе. — Я выбросил все ваши вещи, Бальведа. Через вакуум-трубу. Ваша бомба взорвалась.

Бальведа будто чуть сильнее обвисла в своём кресле. Она надеялась, предположил Хорза, что её снаряжение все ещё на борту. Как минимум, она надеялась, что бомбу можно будет взорвать, и если уж ей придётся умереть, то не напрасно и не одной.

— Ах да, — пробормотала она, глядя вниз, на стол. — Вакуум-труба.

— А что с Крайклином? — поинтересовалась Йелсон.

— Он мёртв, — ответил Хорза. — Я его убил.

— Вот, значит, как. — Йелсон забарабанила пальцами по столу. — Я не знаю, действительно ли вы оба сошли с ума или всё-таки говорите правду. И то и другое ужасно.

Она посмотрела на Бальведу и Хорзу и, подняв брови, сказала мужчине:

— Вообще-то, если ты действительно Хорза, то я рада видеть тебя куда меньше, чем мне казалось раньше.

— Мне очень жаль, — заверил он её. Она отвернулась.

— Я всё ещё думаю, что было бы лучше вернуться на «Цель изобретения» и передать все дело властям. — Робот чуть приподнялся над столом и огляделся. Хорза нагнулся вперёд и постучал машину по корпусу. Она повернулась к нему.

— Машина, — сказал он, — мы летим на Мир Шара. Если ты хочешь вернуться на системный корабль, я с удовольствием суну тебя в вакуум-трубу и заставлю проделать весь путь туда в одиночку. Но если ты ещё хоть раз заговоришь о возвращении и честном судопроизводстве, я задую твой проклятый синтетический мозг. Дошло?

— Как ты смеешь так со мной разговаривать! — закричал робот. — Имей в виду, что Актом Великого Ведомства Вавача о свободе воли я объявлен аккредитованным свободным конструктом, одарённым сознанием и обладающим всеми гражданскими правами Гетерократии Вавача. Я почти выплатил затраты на моё производство, а потом мне будет позволено делать всё, что для меня подходит, и я уже получил разрешение на обучение прикладной паратеологии в университете…

— Ты не собираешься заткнуть свой проклятый… громкоговоритель и послушать? — сердито прервал Хорза непрерывный монолог машины. — Мы не на Ваваче, и меня не интересует твоя проклятая разумность или сколько ты там имеешь дипломов. Ты на моём корабле и будешь делать то, что прикажу я! Хочешь покинуть корабль? Тогда немедленно уходи и лети назад к тому, что осталось от твоей драгоценной дурацкой орбитали. Если остаёшься, подчиняйся моим приказам. Или станешь кучей металлолома.

— Другого выбора у меня нет?

— Нет. Используй свой дипломированный разум и решай побыстрее!

— Я… — Робот поднялся со стола и снова опустился. — Хм-м, — сказал он. — Ну хорошо. Я остаюсь.

— И подчиняешься всем приказам?

— И подчиняюсь всем приказам.

— Хорошо, тогда ты…

— …в разумных границах.

— Машина! — Хорза схватился за плазменный пистолет.

— Ах ты мой хороший! — вздохнул робот. — Чего тебе ещё надо? Технический прибор? — Голос его звучал надменно. — Сила моего разума не снабжена кнопкой «Выключить», я не могу решиться на то, чтобы не иметь никакой свободы воли. Конечно, я могу поклясться повиноваться всем приказам без оглядки на последствия, я мог бы даже торжественно пообещать пожертвовать за тебя своей жизнью, если ты этого потребуешь, но тогда я обманул бы тебя, чтобы спасти свою жизнь.

Я клянусь быть послушным и верным, как любой член твоего человеческого экипажа… На самом деле я буду самым послушным и самым верным членом. Ради Бога, человек, чего тебе ещё от меня надо, во имя разума?

Коварный ублюдок , подумал Хорза.

— Ну, — сказал он, — кажется, я должен этим удовлетвориться. А теперь ты можешь…

— Но я обязан немедленно известить тебя, что по условиям моего вышеназванного конструктивного соглашения, моего договора об оплате кредита за моё изготовление и контракта о моих занятиях из-за громадного удаления моей персоны от рабочего места до моего возвращения к ним ты обязан взять на себя оплату взносов за оговорённые долги и, кроме того, избегать опасности нарушать гражданский и уголовный…

— Ад и проклятие, робот! — прервала его Йелсон. — Не право ли ты собрался изучать?

— Я беру на себя всю ответственность, машина, — объявил Хорза. — А теперь заткни…

— Надеюсь, ты соответственно застрахован, — пробормотал робот.

— …клапан!

— Хорза? — спросила Бальведа.

— Да, Перостек? — Он с чувством облегчения повернулся к ней. Её глаза сверкали.

Она опять облизнула верхнюю губу, потом опустила голову и уставилась на стол.

— Что будет со мной?

— У меня мелькала мысль, — медленно ответил Хорза, — вышвырнуть вас через вакуум-трубу… — Он увидел, как она напряглась. Йелсон напряглась тоже; она повернулась к нему, сжала кулаки и открыла рот. — …Но вы можете, — продолжал он, — кое в чём быть мне полезны и кроме того… ну, назовите это сентиментальностью. — Он улыбнулся. — Конечно, вам придётся вести себя прилично.

Бальведа подняла на него взгляд. В её глазах замерцала надежда и одновременно печаль боязни надеяться раньше времени.

— Вы серьёзно? — тихо спросила она. Хорза кивнул.

— Серьёзно. Вообще-то я совсем не собирался убирать вас, не разузнав, как вам удалось уйти с «Руки Бога».

Бальведа расслабилась и перевела дыхание. Потом тихо рассмеялась. Йелсон враждебно посмотрела на Хорзу, продолжая барабанить пальцами по столу.

— Йелсон, — сказал Хорза, — вы с Доролоу… разденете Бальведу. Заберёте одежду и всё остальное. — Он чувствовал, как все смотрели на него. Бальведа в наигранном ужасе подняла брови. — Я хотел бы, чтобы вы, когда она будет голой, провели медицинскими приборами с ней всевозможные тесты, чтобы мы были уверены, что она не имеет на себе никаких фальшивых кожаных мешков, никаких имплантатов и никаких протезов. Используйте ультразвуковой и рентгеновский аппараты и всё, что ещё есть в нашем распоряжении! Будьте готовы подыскать ей что-нибудь из одежды. Суньте её костюм в вакуум-трубу и выбросите. А также все украшения и личные вещи, независимо от их вида и размера и без оглядки на то, как бы невинно они ни выглядели.

— Может, нам её вымыть и умастить, облачить в белые покровы и положить на каменный алтарь? — ядовито спросила Йелсон. Хорза покачал головой.

— Я хотел бы, чтобы её очистили от всего, что может использоваться в качестве оружия или превратиться в него. К новейшим приборам, которыми Культура снабжает своих ОО-агентов, относятся так называемые запоминающие формы, который могут походить на значок, или медальон… — он улыбнулся Бальведе, и та саркастически кивнула в ответ, — или что-нибудь ещё. Но когда с ними хотят что-то сделать — прикасаются к ним в нужном месте, увлажняют, говорят определённое слово, — они могут стать коммуникатором, оружием или бомбой. Я не хочу рисковать. И иметь на борту что-нибудь опаснее самой мисс Бальведы.

— А когда прилетим на Мир Шара? — спросила Бальведа.

— Мы дадим вам тёплую одежду. Если умело закутаться, с вами ничего не случится. Но ни скафандра, ни оружия.

— А мы? — поинтересовался Эвигер. — Что придётся делать нам, когда ты доберёшься до цели? Конечно, если тебя туда пропустят, в чём я сомневаюсь.

— Этого я и сам пока не знаю, — честно ответил Хорза. — Возможно, вам придётся меня сопровождать. Сначала я должен посмотреть, что можно предпринять для схем безопасности корабля. Возможно, вы сможете остаться на борту. Но может случиться, что вам придётся наступить в дерьмо вместе со мной. Там живут ещё несколько Оборотней, таких же как я, но они не работают на идиран. Они смогут принять вас к себе, если моё задание потребует более долгого отсутствия. Разумеется, если кто-нибудь захочет пойти со мной… — он посмотрел на Йелсон, — мы могли бы провести это как нормальную операцию с соответствующим распределением добычи и так далее. Если «ВЧВ» мне больше не понадобится, некоторые из вас, возможно, могли бы взять его себе, использовать по своему усмотрению или продать — тогда это ваше дело. Но как бы то ни было, как только я выполню свою миссию на Мире Шара — или по крайней мере сделаю все, чтобы её выполнить, — вы будете вольны делать всё, что вам угодно.

Йелсон смотрела на него, но потом отвернулась и покачала головой. Вабслин смотрел в пол, Эвигер и Доролоу уставились друг на друга. Робот молчал.

Хорза неловко поднялся.

— А теперь, Йелсон, вы с Доролоу займитесь, пожалуйста, мисс Бальведой…

Йелсон вздохнула и с подчёркнутым нежеланием поднялась. Доролоу начала развязывать ремни на теле агента Культуры.

— И будьте очень осторожны, — добавил Хорза. — Пока одна делает свою работу, другая должна всё время находиться на безопасном расстоянии и держать её под прицелом.

Йелсон что-то пробормотала себе под нос и нагнулась, чтобы взять со стола пистолет-парализатор. Хорза повернулся к Эвигеру.

— По-моему, кто-то должен рассказать Нейсину обо всём этом волнении, которое он пропустил, ты не находишь? Эвигер помедлил и кивнул.

— Да, Крайк… — Он запнулся и больше ничего не сказал, только встал и быстро ушёл по коридору к каютам.

— Думаю, надо открыть носовой люк и взглянуть на лазер, если ты не возражаешь, Крайклин, — сказал Вабслин. — Ой, то есть… Хорза. — Инженер нахмурился и почесал голову. Хорза кивнул. Вабслин поискал чистую и целую чашку, налил у раздачи чего-то холодного, выпил и исчез в том же коридоре.

Доролоу и Йелсон освободили Бальведу. Высокая светлокожая женщина Культуры потянулась, закрыла глаза и выгнула шею. Она провела ладонью по коротким рыжим волосам. Доролоу насторожилась. Йелсон подняла парализатор. Бальведа повела плечами, потом дала понять, что готова.

— Хорошо. — Йелсон подала ей знак пистолетом. — Мы сделаем это в моей кабине.

Хорза отошёл в сторону, чтобы пропустить женщин. Когда Бальведа проходила мимо широкими лёгкими шагами, нестесненными лёгким костюмом, он спросил:

— Так как же вам на самом деле удалось уйти с «Руки Бога», а, Бальведа?

Она остановилась.

— Я убила охранника, а потом сидела и ждала. Контактному кораблю удалось взять крейсер невредимым. В конце концов пришли несколько милых роботов-солдат и спасли меня.

Она пожала плечами.

— Вы без оружия убили идиранина в полном боевом снаряжении, который целился в вас из лазерного ружья? — скептически спросил Хорза. Бальведа снова пожала плечами.

— Я же не сказала, что это было легко.

— Что с Ксоралундрой? — с ухмылкой осведомился Хорза.

— С вашим старым идиранским другом? Должно быть, ушёл. Некоторым удалось уйти. Во всяком случае, среди убитых и пленных его не было.

Хорза кивнул и махнул, чтобы они уходили. Перостек Бальведа в сопровождении Йелсон и Доролоу спустилась по коридору в каюту Йелсон. Хорза посмотрел на робота на столе.

— Ты думаешь, что сможешь быть полезна, машина?

— Полагаю, раз уж ты явно намерен задержать нас здесь и доставить к этому малопривлекательному каменному шару на краю Ничто, я тоже могу делать всё, что в моих силах, чтобы по возможности обезопасить путешествие. Я буду помогать ремонтировать машины, если ты не против. Но я бы предпочёл, чтобы ты называл меня по имени, а не этим словом, которое ты произносишь как ругательство: «машина». Меня зовут Юнаха-Клосп. Я не слишком многого потребую, если попрошу, чтобы так называл меня и ты?

— Конечно, нет, Юнаха-Клосп. — Хорза постарался выглядеть и говорить как можно более искренне. — В будущем я при любых обстоятельствах всегда буду стараться называть тебя именно так.

Робот поднялся над столом на уровень глаз Хорзы.

— Может, тебе покажется смешным, но для меня это важно. Я не просто компьютер, я сознательный конструкт и обладаю индивидуальной идентичностью. Поэтому у меня есть имя.

— Я же сказал, что буду им пользоваться, — ответил Хорза.

— Спасибо. Тогда я сейчас пойду и посмотрю, не нужна ли твоему инженеру какая-нибудь помощь при инспекции лазера.

Он поплыл к двери. Хорза смотрел ему вслед, пока робот не исчез.

Он остался один. Он сел и уставился на экран на другом конце столовой. Мусор, который был недавно Вавачем, все ещё светился; большое облако оставалось видимым. Но оно остывало, оно было мёртвым, оно рассеивалось, всё время становясь менее реальным, менее вещественным и все более призрачным.

Хорза откинулся назад и закрыл глаза. Лучше подождать, не ложиться спать сразу. Тем самым он даст время остальным подумать над тем, что они узнали. Их будет потом легче понять; он узнает, в безопасности ли он в настоящее мгновение или должен держать всех под наблюдением. И пусть Йелсон с Доролоу сначала закончат с Бальведой. Агент Культуры ждёт подходящего момента. Сейчас она надеется остаться в живых, но вполне возможно, что попытается предпринять что-то немедленно. На этот случай он должен быть бдительным. Он до сих пор не решил, убить её немедленно или нет, но по меньшей мере сейчас тоже выиграл время для размышлений.

«Вихрь чистого воздуха» провёл последнюю запрограммированную коррекцию курса и качнул носом на Сверкающую Стену, не точно в направлении Мира Шара, но примерно туда.

Позади них, все ещё расширяясь, все ещё медленно распределяясь по системе, которой она когда-то дала имя, мчались на звёздном ветру бесчисленные искрящиеся, когда-то называемые орбиталью Вавача фрагменты, неся весть о грандиозном разрушении этого мира. И вращались, уносясь к звёздам.

Хорза ещё немного посидел в одиночестве в столовой, глядя, как растворяются останки.

Свет на фоне темноты, круглая плоскость из обломков, ничто. Целый мир был сметён мановением руки. Не просто разрушен — для этого хватило бы самого первого разреза энергией сети, — но погашен, аккуратно, точно, художественно разделан на куски. Аннигиляция, как эстетическое событие. Надменная грация события, на точке абсолютного нуля температуры учёной злобы… оно волновало почти столь же, сколь и отталкивало. Даже Хорза не мог сдержаться, чтобы не проявить некоторое невольное удивление.

Тем самым Культура дала урок идиранам и всему галактическому сообществу. Она превратила в красоту ужасное растранжиривание материи и знаний… Но, подумал Хорза, она ещё раскается в том, что это послание отправилось в дорогу, раскается, ещё пока гиперсвет будет нестись через Галактику, а за ним ползти обычный свет.

Вот то, что может предложить Культура, вот её сигнал, её реклама, часть её наследства: хаос из порядка, разрушение из созидания, смерть из жизни.

Вавач будет значить для будущего больше, чем памятник самому себе. Он будет напоминать и о самой последней, вызывающей дрожь манифестации Культуры с её смертоносным идеализмом и приведёт к давно назревшему пониманию, что Культура не только не лучше любого другого общества, но намного, намного хуже.

Представители Культуры стремились искоренить несправедливость, устранить те ошибки из переданного послания жизни, которые только и делали возможным прогресс (в нём поднялось мрачное воспоминание, и он вздрогнул)… Но на их стороне была самая последняя ошибка, окончательное заблуждение — и именно это станет гибелью Культуры.

Хорза подумал, не пойти ли в рубку и не переключить ли экран на реальное пространство, чтобы снова увидеть орбиталь исправной, какой она была несколько недель назад, когда этот реальный свет, через который сейчас путешествовал «ВЧВ», покинул Вавач. Но вместо этого он медленно покачал головой, хотя не было никого, кто мог бы это увидеть, и продолжал молча смотреть на тихий экран на другом конце неприбранной и покинутой всеми столовой.

СОСТОЯНИЕ ИГРЫ: ДВА

Яхта бросила якорь в лесистой бухте. Чистая, прозрачная вода; в десяти метрах под сверкающими волнами можно было видеть песчаное дно. Вокруг берега почти полукругом стояли высокие вечноголубые деревья. Кое-где из-под охряного песчаника выступали пыльные на вид корни. Несколько маленьких, усеянных цветами утёсов из того же камня выдавались над золотым берегом. Белая яхта, длинное зеркальное отражение которой плескалось в воде, как немое пламя, взмахнула широким парусом и медленно заскользила в слабом бризе, долетавшем сквозь узкую полосу леса и чашеобразную бухту.

Люди тащили маленькие каноэ к берегу или прыгали в тёплую воду и плыли. Несколько сирвилл, сопровождавших яхту на пути от родной гавани, остались, чтобы поиграть в бухте. Их длинные красные тела носились вокруг и под ней, и фыркающее дыхание отражалось от низких скал. Иногда они толкали лодки, стоящие у берега. Несколько человек начали играть со стройными животными, прыгали в воду, чтобы поплавать с ними, коснуться их, подержаться за них.

Фел'Нгистра вздохнула. Обойдя вокруг палубу, она села вблизи звезды на мягкую скамейку. Она рассеянно играла с одним из канатов, натянутых между опорами, потирая его ладонью. Юноша, который сегодня говорил с ней, когда яхта медленно плыла от материка к островам, увидел её и подошёл.

— Не хочешь посмотреть остров? — спросил он. Юноша был очень худым и лёгким, а его кожа тёмной, почти золотисто-жёлтой. Её отблеск напомнил Фел голограмму, потому что выглядел каким-то глубоким, будто худые руки и ноги юноши были толстыми.

— Мне нет до него дела, — ответила Фел. Она и утром не хотела, чтобы мальчик с ней разговаривал, и теперь у неё тоже не было желания с ним говорить. Она раскаивалась, что согласилась на этот круиз.

— Почему? — поинтересовался юноша.

Она никак не могла вспомнить его имени. Она не обращала на него внимания, когда он начинал с ней говорить, и даже не запомнила, назвал ли он ей своё имя.

— Просто так. — Она пожала плечами, не глядя на него.

— Ох, — сказал он. Потом помолчал. Фел ощущала солнечный свет, что отражался от его тела, но не поворачивалась и не смотрела на него. Она разглядывала далёкие деревья, волны, выпрыгивающие из воды красноватые тела сирвилл, изгибающиеся и снова ныряющие.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — заявил юноша.

— Неужели? — Она всё-таки повернулась к нему. Он казался немного удивлённым.

— Ты сыта этим по горло, верно?

— Может быть. — Она снова отвернулась. — Чуть-чуть.

— Почему за тобой повсюду ходит этот старый робот?

Она стрельнула взглядом в юношу. Джез сейчас был под палубой и должен принести чего-нибудь попить. Он взошёл на борт вместе с ней в порту и всё время не отходил от неё далеко — был в охранении, которое взял на себя, постоянно паря поблизости. Она опять пожала плечами. Над островом летала стайка птиц. Они кричали, пикировали вниз и кружились в воздухе.

— Он заботится обо мне, — сказала она и начала разглядывать ладони и солнечный свет, блестевший на ногтях.

— О тебе нужно заботиться?

— Нет.

— Почему же он тогда заботится?

— Не знаю.

— Ты какая-то таинственная, — сделал он вывод. Ей показалось, что она чувствует улыбку в его голосе. — Как этот остров, — продолжал он. — Странная и таинственная, как этот остров.

Фел фыркнула и хотела уничтожающе посмотреть на него, но увидела появившегося из дверей Джеза. Он нёс стакан. Она быстро встала и пошла вниз по палубе, взяла у старого робота стакан и благодарно улыбнулась. Потом спрятала лицо в стакан, пила и рассматривала сквозь стекло мальчика, который шёл к ним.

— Привет, молодой человек, — сказал Джез. — Неужели тебе не хочется посмотреть остров? — Фел захотелось дать машине пинка за её сердечный тон и за то, что она задала мальчику почти тот же самый вопрос, что он задал ей.

— Я ещё могу это сделать. — Мальчик посмотрел на Фел.

— Ты непременно должен это сделать. — Джез двинулся в направлении кормы. Из корпуса старой машины вырвалось искажённое поле — как тень, хотя там её нечему было отбрасывать — и легло мальчику на плечи. — Вообще-то я не мог не слышать, что ты недавно сказал. — Он ласково повёл юношу вниз по палубе. Золотая голова повернулась через плечо назад, к Фел, которая все ещё медленно допивала воду и только-только двинулась с места, чтобы в нескольких шагах позади направиться за роботом и юношей. Взгляд мальчика перескочил с неё на робота рядом, который продолжал: — Говоришь, тебя не принимают в «Контакт»…

— Верно. — В голосе юноши послышался оборонительный тон. — Я говорил об этом. И что?

Фел продолжала идти сзади. Она чмокнула губами; в стакане зазвенел лёд.

— Это звучит огорчительно, — сказал Джез.

— Я не огорчён, — быстро объяснил юноша. — Я считаю это несправедливым, вот и все.

— Что тебя не выбрали? — спросил Джез. Они приблизились к скамейке у звезды, где несколько минут назад сидела Фел.

— Ну да. Это единственное, чего я когда-либо желал, и, по-моему, они сделали ошибку. Я знаю, что был бы хорош. Я думал, из-за войны и всего этого им нужно много людей.

— Верно. Только желающих вступить в «Контакт» больше, чем ему нужно.

— Но я думал, один из пунктов, на который они обращают внимание, это то, насколько велико желание вступить, и я знаю, что никто не в силах желать сильнее меня. С тех пор как я себя помню, я хотел только этого…

Юноша замолчал. Они остановились у скамейки. Фел села, юноша тоже. Теперь Фел смотрела на него, но не слушала. Она думала.

— Может быть, они считают тебя недостаточно зрелым.

— Я зрелый!

— Хм-м. Таких молодых берут редко. Насколько я знаю, когда они берут людей твоего возраста, они обращают внимание на особый род незрелости.

— Вот и глупо. Ну как можно знать, что надо делать, если тебе не говорят, чего они хотят? Как можно подготовиться? По-моему, все это очень несправедливо.

— А по-моему, это в известной степени и должно быть несправедливым, — возразил Джез. — Желающих так много, что они не могут взять всех и даже выбрать лучших, так как среди них много и таких. Поэтому они выбирают случайным образом. Но ты всегда можешь попытаться снова.

— Не знаю. — Юноша наклонился вперёд, упёрся локтями в колени, положил голову на ладони и уставился на полированное дерево палубы. — Иногда мне кажется, что они рассказывают тебе это только для того, чтобы не было так обидно, когда тебя отклонят. Временами я думаю, что они берут как раз самых лучших. Но мне кажется, они сделали ошибку. Ведь если они не говорят, почему тебя постигла неудача, как можно что-нибудь исправить?

…И Фел тоже думала о неудаче.

Джез поздравил её за идею, как найти этого Оборотня. Только этим утром, спускаясь на старом паровом фуникулёре от хижины, они услышали о событиях на Ваваче. Оборотень по имени Бора Хорза Гобучул пришёл и улетел на пиратском корабле. Агента Культуры Перостек Бальведу он взял с собой. Предчувствие Фел было верным, и Джез был очень доволен. Он снова и снова указывал на то, что не её вина, что этот человек ушёл. И все равно она была подавленной. Иногда её удручало быть правой, думать о правильном, делать точные предсказания.

Для неё всё было таким очевидным. Это не было сверхъестественным предзнаменованием или чем-то настолько же глупым, когда вдруг вынырнула Перостек Бальведа (на изуродованном в бою, но победном контактном корабле «Нервная энергия», тащившем на буксире большую часть захваченного идиранокого крейсера), но это выглядело так… так естественно, что Бальведа должна была взять на себя поиски пропавшего Оборотня. До тех пор была представлена дополнительная информация о том, что происходило во время этого необычного поединка в том секторе пространства. Возможные и вероятные перемещения различных кораблей указывали (и снова очень отчётливо, подумала Фел) на корабль свободных пиратов «Вихрь чистого воздуха». Были и другие возможности, и их проследили настолько далеко, насколько позволили и так уже перегруженные вспомогательные средства Секции Контактов «Особых Обстоятельств». Но Фел с самого начала была уверена, что если одна из этих раскинувшихся веером возможностей и сможет принести плоды, то только та, что связана с Вавачем. Капитаном «Вихря чистого воздуха» был некто Крайклин, игрок. Вавач уже несколько лет был самой подходящей зрительной площадкой для полной игры-катастрофы. Поэтому Вавач был самым вероятным местом, на котором можно перехватить корабль, исключая, конечно, Мир Шара, если Оборотень уже взял управление в свои руки. Фел готова была дать голову на отсечение, настаивая на том, что Вавач самое вероятное место и одним из направленных туда агентов должна быть Бальведа. А теперь получилось так, что в действительности на отсечение отдана не её голова, а Бальведы.

Но что ещё можно было сделать? Все набирала обороты война внутри чудовищно большого объёма космоса; немногих «ОО»-агентов ожидало множество других неотложных заданий, и так или иначе, Бальведа была единственным действительно хорошим агентом в пределах досягаемости. Вместе с ней послали многообещающего, но не имеющего никакого опыта молодого человека. Фел с самого начала знала, что если инфильтрация к наёмникам будет единственным шансом добраться до Оборотня, а через него к мозгу, Бальведа поставит на карту свою собственную жизнь, а не жизнь этого мужчины. Это было храбро, но неправильно, как полагала Фел. Оборотень уже встречался с Бальведой; вполне возможно, что он её узнает, как бы ни изменили её внешность (а для радикального психического изменения не было времени). Если Оборотень поймёт, кто она такая (а Фел полагала, что он понял), то шансы выполнить миссию у Бальведы были ничтожнее, чем у самого зелёного и нервного, но не вызывающего подозрений агента-рекрута. Прости меня, Бальведа, подумала Фел. Я уготовила бы тебе лучшую участь, если бы могла…

Весь этот день она пыталась ненавидеть Оборотня, пыталась представить его себе и ненавидеть, потому что он, вероятно, убил Бальведу. Но невзирая на факт, что ей всегда с трудом удавалось кого-либо себе представить, если она понятия не имела, как он выглядит (как Крайклин, капитан корабля?), ненависть почему-то никак не хотела материализоваться. Оборотень казался нереальным.

Ей нравилось то, что она слышала о Бальведе. Эта женщина была храброй и дерзкой, и Фел вопреки всему надеялась, что Бальведа жива, что она как-то все перенесла и что они когда-нибудь, возможно, после войны, ещё познакомятся…

Но и это казалось нереальным.

Она не могла в это поверить; она не могла это себе представить так, как, например, представляла, что Бальведа найдёт Оборотня. Это она видела в душе, и это так и случилось… В её версии победила, конечно, Бальведа, не Оборотень. Но она не могла себе представить, что встретится с Бальведой, и это как-то пугало её, как будто она начала так твёрдо верить в своё собственное предвидение, что неспособность что-либо представить неотвратимо означала, будто этого никогда не произойдёт. Во всяком случае, это удручало.

Какой шанс у агента выжить в войне? В настоящее мгновение не очень большой, это Фел понимала, но даже если предположить, что Бальведе удалось спастись и на этот раз, какой же была тогда вероятность, что она может погибнуть позднее? Чем дольше тянулась эта война, тем эта вероятность выше. Фел считала, и более информированные мозги, в общем, соглашались с ней, что война продлится скорее десятилетия, чем годы.

Плюс-минус несколько месяцев, конечно. Фел нахмурилась и закусила губу. Она не могла представить, что они получили мозг; Оборотень побеждал, и у неё разбегались мысли. В последнее время ей ничего не приходило в голову, разве что средство запугать — возможно, только возможно — Гобучула: это было, конечно, никакое не средство положить конец его проискам, но оно, возможно, сможет затруднить его задачу. Но Фел не была оптимисткой, даже если военное командование Контакта согласилось бы с таким опасным, неопределённым и очень дорогостоящим планом…

— Фел? — спросил Джез. Она осознала, что смотрит в сторону острова, не видя его. Стакан нагрелся в её руке, а Джез и юноша глядели на неё.

— Что? — Она сделала глоток.

— Я спросил тебя, что ты думаешь об этой войне, — сказал юноша. Он разглядывал её прищуренными глазами. Солнечный свет резко обрисовывал его лицо. Фел разглядывала широкие, открытые черты и спрашивала себя, сколько ему лет. Больше, чем ей? Меньше? Ощущал ли он то же, что ощущала она… желал ли он быть старше, мечтал ли о том, чтобы с ним обращались, как со взрослым?

— Не понимаю. Что ты имеешь в виду? В каком смысле я должна о ней думать?

— Ну, — объяснил юноша, — кто её выиграет? — Он был сердит. Фел подозревала, что её нежелание слушать слишком заметно. Она посмотрела на Джеза, но старый робот молчал, а без поля ауры никто не смог бы сказать, что он думает или чувствует. Может, это развеселило его? Или обеспокоило? Она сделала последний глоток холодного напитка.

— Мы, естественно, — твёрдо заявила она, переводя взгляд с юноши на Джеза. Юноша покачал головой.

— Я в этом не совсем уверен. — Он потёр подбородок. — Не уверен, хватит ли нам воли.

— Воли? — удивилась она.

— Ну да. Желания бороться. Мне кажется, идиране — воины от природы. А мы нет. Посмотри на нас… — Он улыбнулся так, будто был много старше и считал себя мудрее, чем эта девочка, повернул голову и небрежно махнул рукой в направлении острова, где на берег были вытянуты лодки.

В пятидесяти или шестидесяти метрах дальше на мелководье под маленькой скалой Фел увидела нечто похожее на совокупляющуюся пару. Они перекатывались с боку на бок, тёмные ладони женщины обнимали светлый затылок мужчины. Не это ли побудило мальчика к такому замечанию?

Ну да, очарование секса.

Несомненно, это доставляло большое удовольствие, но как люди могут воспринимать это так серьёзно? Иногда Фел охватывала зависть к идиранам; они выше этого; спустя какое-то время секс для них переставал играть всякую роль. Они были двойными гермафродитами, каждая половина пары оплодотворяла другую, и каждый обычно рожал близнецов. После одной, иногда двух беременностей — и периодов покоя — они переходили от плодородной фазы размножения в фазу воинов.

Мнения о том, приобретали ли они интеллект или претерпевали только изменение личности, разделялись. Определённо они становились хитрее и теряли общительность, они становились отважнее и теряли сочувствие, они становились логичнее и теряли воображение. Они вырастали на метр, их вес удваивался, роговая кожа становилась толще и твёрже, мускулы увеличивались в обхвате и прочности, а внутренние органы изменялись так, что удовлетворяли повышенную потребность в энергии. Одновременно их тела теряли органы размножения, и они становились бесполыми. Всё было очень прямолинейно, симметрично и упорядочение, если сравнить это с обычаем Культуры самим выбирать себе партнёра.

Да, она могла понять, почему этот долговязый идиот, что сидит перед ней с высокомерной нервной улыбкой, так восхищается идиранами. Молодой осел.

— Такие уж мы есть… — Фел рассердилась ровно настолько, чтобы немного задумываться над словами. — Такие уж мы есть. Мы не развивались дальше… мы очень изменились, мы изменили сами себя, но больше не было никакой эволюции с тех пор, как мы бегали вокруг и убивали себя. Я имею в виду, взаимно убивали друг друга. — Она втянула воздух. Теперь она сердилась на себя. Юноша терпеливо улыбался ей. Она почувствовала, что краснеет. — И всё-таки, мы ещё животные, — убеждённо сказала она. — Мы точно такие же воины от природы, как и идиране.

— Почему же тогда выигрывают они? — с издёвкой спросил юноша.

— У них было преимущество. Мы начали готовиться к войне лишь в последнее мгновение. А для них война стала житейской мудростью; мы в этом по сей день все ещё не так хороши, так как занимались этим в последний раз сотни поколений назад. Не волнуйся… — Она заглянула в пустой стакан и немного понизила голос. — Мы быстро учимся.

— Но погодите! — Мальчик кивнул сам себе. — Мне кажется, мы выйдем из этой войны, а идиране будут продолжать экспансию — или называй это, как хочешь. Война как-то волновала и привносила какое-то разнообразие, но сейчас она длится уже четыре года и… — он опять помахал в воздухе ладонью, — мы не добились большого прогресса. — Он рассмеялся. — Мы ничего не делаем, только отступаем!

Фел быстро встала и отвернулась, боясь, что расплачется.

— О дерьмо, — сказал юноша Джезу. — Мне кажется, я не должен был этого говорить… У неё друг или родственник…

Фел пошла вниз по палубе. Она немного прихрамывала, так как едва сросшаяся нога ещё напоминала о себе ноющей болью.

— Не беспокойся, — сказал Джез юноше, — оставь её в покое, и она снова придёт в норму…

Фел поставила стакан в тёмной пустой каюте и пошла дальше в направлении носовых надстроек.

Она поднялась по лестнице к рулевой рубке, потом ещё по одной лестнице на крышу, села там с поджатыми ногами (недавно сломанная нога болела, но она не обращала на неё внимания) и смотрела на море.

Далеко-далеко, на самой границе дымки в почти неподвижном воздухе сверкал белый горный гребень. Фел печально вздохнула. Может, эта белизна — видимая, вероятно, только потому, что вздымалась высоко в небо, в чистый воздух — была покрытыми снегом горными вершинами? А может, просто облака? Она недостаточно хорошо помнила географию этой местности, чтобы точно сказать это.

Фел сидела и думала об этих вершинах. Однажды высоко в предгорьях, где маленький горный ручей около километра бежал по ровному болотистому плато и петлял, и змеился, и изгибался, как атлет, который разминается и гнётся между двумя схватками, по покрытой камышом земле, она нашла что-то, что сделало ту зимнюю прогулку незабываемой.

Сбоку ручья лёд сформировал прозрачные, хрупкие комки. Фел некоторое время счастливо маршировала сквозь мелкие места, дробя лёд сапогами и наблюдая, как его уносит водой. В тот день она не лазала в горы, а просто гуляла. Она была в зимней одежде и почти без снаряжения. И тот факт, что она не делала ничего опасного или физически утомительного, вызывал у неё чувство, будто она снова была маленькой девочкой.

Она пришла на место, где ручей бежал по скальной террасе, от одной болотистой равнины к другой, и там прямо под водопадом в скале вырыл маленький пруд. Вода падала не более чем на метр, и ручей был достаточно узким, чтобы его перепрыгнуть. Но Фел запомнила и этот ручей, и этот пруд, потому что там в кружащейся воде, пойманный под брызжущим водопадом, плавал застывший круг пены.

Вода здесь от природы была мягкой и торфянистой и иногда в горных ручьях этой местности образовывалась желтовато-белая пена, разносилась ветром и повисала на камышах, но она ещё никогда не видела замёрзшей пены в форме круга. Фел засмеялась, когда увидела это. Она подошла и осторожно взяла этот круг в руки. Он был чуть больше раскрытой ладони и несколько сантиметров толщиной, и совсем не такой хрупкий, как она боялась.

Пенистые пузыри в холодном воздухе и почти замерзающей воде превратились в лёд и сформировали нечто похожее на крошечную модель галактики, обычной спиральной галактики, как эта, её Галактика. Она держала над собой лёгкое творение из воздуха, воды и растворённых химикалий, вращала в ладонях, обнюхивала, вытягивала язык и лизала, рассматривала сквозь пену мутное зимнее солнце, легонько постукивала пальцем, чтобы послушать, не звенит ли оно.

Она заметила, что её маленькая галактика начала таять, очень медленно, и видела своё собственное дыхание, короткую картинку её тепла в воздухе.

Потом она положила этот круг назад, в пруд, и он медленно закружил у подножия маленького водопада.

Когда ей пришло в голову сравнение с Галактикой, она задумалась о сходстве сил, которые образовали и эту маленькую, и большую галактики. А какая в действительности важнее? — пронеслось у неё в голове. Мысль эта смутила её.

Но время от времени она снова возвращалась к этой мысли и говорила себе, что одна так же важна, как и другая. Но регулярно возвращалось и другое чувство, и она впадала в смущение.

Фел'Нгистра глубоко вздохнула и почувствовала себя немного лучше. Она улыбнулась, подняла голову, ненадолго закрыла глаза и посмотрела сквозь веки на красный солнечный туман. Потом провела ладонью по светлым волнистым волосам и ещё раз спросила себя, что такое эти далёкие, качающиеся и нечёткие формы над блестящей водой — облака или горы.

ЧАСТЬ IX

МИР ШАРА

Представьте себе широкий и сверкающий океан с большой высоты. Он простирается во все стороны до самого чётко обрисованного горизонта. На миллиардах крошечных волн горит солнце. А теперь представьте над океаном гладкое покрывало облаков, оболочку из чёрного бархата высоко над водой, которая тоже тянется до горизонта. Только блеск воды оставьте, даже если отсутствует солнце. Добавьте множество острых, маленьких огоньков, рассеянных по этому чернильно-чёрному покрывалу, как искрящиеся глаза: одиночные, парные или большими группами, каждая далеко-далеко от всех остальных скоплений.

Такая картина открывается в гиперпространстве, когда корабль, как микроскопическое насекомое, свободно летит в узкой щели между энергией и реальным пространством.

Маленькие, острые огоньки сверху — это звезды; волны на море — нерегулярности сети, на которые опирается летящий сквозь гиперпространство корабль, а искорки — его источники энергии. Сеть и плоскость реального пространства искривлены; точно, так же как океан и облака искривляются вокруг планеты, но в меньшей степени. Чёрные дыры кажутся тонкими струями воды, повёрнутыми от облаков к морю, сверхновые — длинными молниями. Астероиды, луны, планеты, орбитали и даже кольца и сферы не видны вообще…

Два Быстрых Наступательных Корабля класса «киллер», «Торговая прибыль» и «Ревизионист», неслись сквозь гиперпространство, порхая над тканью реального пространства, как стройные сверкающие рыбы в глубоком тихом пруду. Они огибали системы и звезды и старались держаться поглубже в пустых местах, чтобы уменьшить опасность обнаружения.

Каждый их двигатель был источником почти невообразимой энергии. Они удерживали в своих двухсотметровых корпусах силу, составляющую около одного процента мощности маленького солнца, и оба корабля мчались через четырёхмерную бездну со скоростью, которая в реальном пространстве была бы не меньше десяти светолет в час. Это считалось очень быстрым.

Внимательнее всего корабли следили за Сверкающей Стеной и Сумрачным Проливом. Отклоняясь от прямого курса, они внедрялись глубоко в военную зону, целясь на систему, которая содержала Мир Шара.

На большом удалении была видна группа чёрных дыр, образующих Пролив. Эти рифы бушующей энергии тянулись сквозь область в тысячи светолет и оставляли за собой чистое от звёзд пространство. Они создавали искусственный галактический рукав, сворачиваясь в длинную спираль ближе к центру вращающегося острова из звёзд и туманностей, который был Галактикой.

Эта группа чёрных дыр была повсюду известна как «лес», так близко друг к другу они располагались. В случае обнаружения и преследования оба корабля Культуры должны были попытаться протиснуться сквозь эти искривлённые смертоносные стволы. Полевая техника Культуры будто бы превосходила идиранскую; поэтому полагали, что у них есть шансы пройти, а вероятный корабль-преследователь скорее отступит, чем решится иметь дело с «лесом». Страшный риск, но Быстрые Наступательные Корабли были очень ценными; Культура построила их ещё мало, а потому надо было сделать все, чтобы они или вернулись, или, если случится худшее, были полностью разрушены.

Они не встретили ни одного вражеского корабля, в секунду пронеслись над внутренней поверхностью Тихого Барьера, в соответствии с приказом двумя короткими взрывами сбросили свой груз, развернулись и на максимальной скорости ушли сквозь редеющие звезды и мимо Сверкающей Стены назад, в пустое небо Сумрачного Пролива.

Вражеский корабль на стационарной орбите близ системы Мира Шара заметил их слишком поздно, чтобы начать преследование; они быстро убежали от лучей поисковых лазеров. Странная миссия закончилась. Они взяли курс на другую сторону Пролива. Ни мозги, ни маленькие экипажи каждого из кораблей (в пользу их присутствия решающим было скорее их собственное желание, чем полезность) так и не узнали, зачем они швыряли в пустое пространство дорогостоящие боеголовки, обстреливали когерентно-лучевыми орудийными системами роботы-мишени своего напарника, выдували облака РАМ и обычного газа и выбрасывали странные маленькие, заполненные техникой связи сигнальные корабли без двигателей, которые были чуть больше автоматических шаттлов. Общий эффект этой операции будет состоять в нескольких сенсационных световых явлениях и распределении сфер излучения и широкополосных сигналов, пока не придут идиране и не соберут или не уничтожат сигнальные корабли.

От них потребовали рискнуть жизнью ради глупой миссии вызвать панику, которая, кажется, никого не могла соблазнить на предположение, что где-то в центре этой пустоты состоялась космическая битва, хотя это было не так. И они это сделали!

Как далеко должна была зайти в этом Культура? Идиране, казалось, любили самоубийственные миссии. Легко складывалось впечатление, что приказ выполнить задание иного рода они воспринимали как оскорбление. Но Культура?! Где даже в войсках слово «дисциплина» было запрещено, где люди всегда хотели знать, почему это и почему то!

В самом деле, Культура зашла слишком далеко.

Оба корабля неслись сквозь Пролив и спорили. На них шли жаркие дискуссии между членами экипажей.

«Вихрю чистого воздуха» на путешествие с Вавача к Миру Шара понадобился двадцать один день.

Вабслин убивал время, латая что можно, но по-настоящему кораблю требовался основательный капитальный ремонт. И хотя структурно он был ещё здоров и системы жизнеобеспечения функционировали почти нормально и без катастрофических поломок, они всё-таки были основательно изношены. Двигатели-деформаторы работали, хотя и неровно, но ядерным двигателям уже не выдержать длительного использования в атмосфере — они доставят корабль на Мир Шара и обратно в космос, но долгий полет в атмосфере им уже не под силу — и сенсоры «ВЧВ» числом и мощностью опустились до уровня, который едва превышал функциональный минимум.

И всё-таки ушли мы хорошо, думал Хорза.

Теперь, управляя «ВЧВ» самостоятельно, он научился обходить схемы идентификации в компьютере. Ему не нужно было больше обманывать Отряд Вольных Наёмников. Шли дни, и он подвергал себя медленному превращению, возвращая все большую часть прежнего «я». Он делал это для Йелсон и остальных членов отряда. Он оставил две трети на компромисс между Крайклином и тем мужчиной, которым он был на «ВЧВ» до Вавача. Проявиться последней трети и показать своё истинное обличье он не позволял ни для кого на корабле. Оно было предназначено для рыжеволосой женщины-Оборотня по имени Кирачелл, и он надеялся, она узнает его по этой части внешности, когда они встретятся на Мире Шара.

— Почему ты решил, что мы разозлимся? — спросила его однажды Йелсон.

Они установили с одной стороны ангара «ВЧВ» экран-мишень и тренировались в стрельбе из лазера. Встроенный в экран проектор показывал изображения, по которым они должны были стрелять.

Хорза посмотрел на женщину.

— Он был вашим вожаком.

Йелсон засмеялась.

— Он был менеджером; а многие ли менеджеры любимы их штабом? Это работа, Хорза, и даже не особенно прибыльная. Крайклин сделал так, что большинство из нас выбыло раньше срока. Дерьмо! Единственная персона здесь, которую тебе нужно было обманывать, это корабль.

— Разумеется, мне пришлось обмануть и корабль.

Хорза прицелился в бегущую по экрану человеческую фигуру. Лазерное попадание было невидимым, но экран зарегистрировал его и выдал в том месте вспышку белого света. Человеческая фигура была поражена в ногу. Она запнулась, но не упала: пол-очка.

— Я просто не хотел рисковать, если вдруг кто-то был лоялен по отношению к Крайклину.

Настала очередь Йелсон, но она смотрела на Хорзу, а не на экран.

Схемы безопасности были обойдены, и теперь, чтобы командовать кораблём, не требовалось ничего, кроме известного только Хорзе цифрового кода и принадлежавшего Крайклину маленького кольца. Хорза пообещал, что после прибытия на Мир Шара, если не будет другой возможности покинуть планету, он запрограммирует компьютер «ВЧВ» так, чтобы через определённое время освободить его от всех ограничений на преданность. И если он сам не сможет вернуться из туннелей Командной Системы, Отряд Вольных Наёмников не останется на берегу.

— Ты пообещал нам это, Хорза, не правда ли? — спросила Йелсон. — Я имею в виду, нальёшь ли ты нам когда-нибудь чистого вина?

Хорза знал, что она хотела узнать на самом деле: скажет ли он правду ей. Он отложил оружие и посмотрел ей в глаза.

— Как только буду уверен во всём, что касается людей и корабля, — сказал он.

Это был честный ответ, но он точно не знал, был ли этот ответ лучшим. Он хотел Йелсон, хотел не только её тепла в красной ночи корабля, но и её доверия, её участия. Но она по-прежнему держалась отчуждённо.

Бальведа была жива; возможно, только из его боязни потерять уважение Йелсон. Он прекрасно понимал это и от такой мысли становилось горько, потому что он казался себе продажным и жестоким. Самым плохим была его неуверенность. Он никак не мог решить, что диктовала холодная логика этой игры: чтобы женщина Культуры умерла или чтобы она оставалась в живых; и сумеет ли он, если осознает её смерть как необходимость, хладнокровно убить её. Он много раз думал над этим и ни к чему не приходил. Хоть бы ни одна из этих двух женщин не почувствовала, что в его голове кружат такие мысли.

Ещё одной проблемой была Кирачелл. Какой абсурд в такое время беспокоиться о своих личных делах, говорил он себе, но никак не мог перестать думать об этой женщине-Оборотне. Чем ближе они подлетали к Миру Шара, чем больше в нём поднималось воспоминаний о ней и тем реальнее они становились. Он пытался не слишком в них погружаться, вызывал в памяти скуку одинокого форпоста Оборотней на планете, то беспокойство, что мучило его тогда даже в обществе Кирачелл. И всё же он с сердечной болью первой юношеской любви мечтал о её робкой улыбке и слышал тихий голос во всей его прелести. Иногда он боялся, что Йелсон чувствует это, и что-то внутри у него ворочалось от стыда.

Йелсон пожала плечами, прижала ружьё к плечу и выстрелила в четвероногую тень на тренировочном экране. Та рывком остановилась и будто растворилась в тенистом полу у нижнего края экрана.

Хорза устраивал лекции.

Он казался сам себе приглашённым в колледж доцентом, но чувствовал необходимость объяснить остальным, почему он делает то, что делает, почему Оборотни поддерживают идиран и почему он верит в то, за что воюет. Он называл это вводными совещаниями, и речь на них шла о Мире Шара и Командной Системе, их истории, географии и так далее, но он всегда заканчивал тем (и вполне намеренно), что говорил о войне в целом или о тех её аспектах, которые никак не были связаны с планетой, к которой они приближались.

Маскировка под вводные совещания давала ему повод оставлять Бальведу в её каюте, пока он, вышагивая по столовой, говорил с членами Отряда Вольных Наёмников. Он не хотел, чтобы эти совещания превращались в дискуссии.

С Перостек Бальведой никаких затруднений не возникало. Её скафандр, несколько безобидных на вид украшений и прочие мелочи они выбросили в вакуум-трубу. Бальведа была проверена всеми приборами, которыми располагал скромный медпункт «ВЧВ», и вышла оттуда чистой. Она казалась вполне довольной своей жизнью хорошо содержащегося пленника, ограниченная, как и все остальные, кораблём, и только на ночь да изредка ненадолго днём запираемая в каюте. Хорза не подпускал её к рубке, просто на всякий случай, но Бальведа, казалось, особенно и не стремилась познакомиться с кораблём — как делал и он сам, когда попал сюда. Она даже не пыталась внушить кому-либо из наёмников свои взгляды на войну и Культуру.

Хорзе очень хотелось знать, насколько уверенно она себя чувствовала. Бальведа выглядела дружелюбной и совершенно беззаботной, но иногда, когда он смотрел на неё, ему казалось, что он замечает внутреннее напряжение и даже проблескивающее отчаяние. С одной стороны, это успокаивало его, но с другой — он снова чувствовал себя отвратительно жестоким, как при рассуждениях о том, почему агент Культуры все ещё жива. Иногда он просто боялся добраться до Мира Шара, но чем дольше тянулось путешествие, тем больше его радовала перспектива начать операцию и покончить с сомнениями.

Однажды, когда они только что поели в столовой, он позвал Бальведу в свою каюту. Женщина вошла и села на тот же самый стульчик, на котором сидел и он, когда его вскоре после вступления в отряд пригласил Крайклин.

Лицо Бальведы было спокойным. Она сидела элегантно, поза её стройного тела была одновременно расслабленной и уверенной. С узкого, с тонкими чертами лица на него смотрели глубокие тёмные глаза, а рыжие волосы — теперь они были чёрными — блестели в свете каюты.

— Капитан Хорза? — сказала она с улыбкой и сцепила на коленях длинные пальцы. На ней было длинное голубое одеяние — самая простая одежда, которую удалось найти на корабле. Когда-то оно принадлежало Гоу.

— Привет, Бальведа, — ответил Хорза, сидя на кровати в расстёгнутом утреннем халате.

Первые несколько дней он оставался в костюме Крайклина, и хотя тот был замечательно удобным, в тесных помещениях «Вихря чистого воздуха» он всё равно мешал и утомлял, а потому Хорза отложил его на время путешествия.

Он уже было собрался предложить Бальведе чего-нибудь выпить, но это почему-то вдруг показалось ему неправильным, потому что то же самое с ним здесь когда-то сделал Крайклин.

— Что, Хорза? — снова спросила Бальведа.

— Я хотел… узнать, как ваши дела, — ответил он. Он пытался заранее заучить то, что собирался сказать: она в безопасности, он ей симпатизирует и уверен, что на этот раз с ней ничего плохого не случится, разве что её куда-нибудь интернируют и, возможно, обменяют. Но слова никак не приходили ему в голову.

— Хорошо. — Она пригладила ладонью волосы и быстро оглядела каюту. — Я постараюсь быть образцовым пленником, чтобы не давать вам повода выбросить меня за борт. — Она улыбнулась, но ему опять показалось, что он заметил какую-то нервозность. И все равно ему стало легче.

— Нет, — сказал он и откинул голову в усмешке. — В моих планах этого нет. Вы в безопасности.

— Пока не доберёмся до Мира Шара? — спокойно спросила она.

— И потом тоже, — заверил он. Бальведа задумчиво прищурилась.

— Хм-м, хорошо. — Она посмотрела ему в глаза. Он пожал плечами.

— Я уверен, что вы сделали бы для меня то же.

— Вероятно, — ответила она и кивнула, и он не понял, правду ли она сказала. — Только, по-моему, очень жаль, что мы по разные стороны.

— Очень жаль, что мы все по разные стороны, Бальведа.

— Ну… — Она снова сложила руки на коленях. — Есть теория, что все мы считаем, будто стороны, на которых мы стоим, те самые, которые в любом случае будут праздновать самый последний конец.

— И что это за стороны? — Он ухмыльнулся. — Правда и справедливость?

— В принципе, ни то, ни другое. — Она улыбнулась, не глядя на него. — Просто… просто жизнь. Эволюция, о которой вы говорили. Вы говорили, что Культура в стоячей воде, в тупике. Если это и так… у нас ещё есть, что терять.

— Проклятие, а я ещё перетягиваю вас на сторону правого дела, Перостек, — сказал он с чуть-чуть излишней сердечностью. Бальведа едва заметно улыбнулась.

Она открыла рот, чтобы ответить, но передумала и снова начала разглядывать свои руки. Хорза спросил себя, что ему сейчас сказать.

Однажды ночью, за шесть суток до цели — звезда системы была уже довольно яркой в небе перед кораблём даже при нормальном обзоре, — в его каюту пришла Йелсон.

Неожиданный стук в дверь так резко вырвал его из полудрёмы, что он на несколько мгновений растерялся. Потом он посмотрел на дверной экран и впустил её. Она быстро вошла, заперла за собой дверь, молча обняла его и крепко прижалась. Хорза пытался проснуться и сообразить, что случилось. Кажется, для этого не было никаких причин, никакого постепенного исчезновения барьера между ними, никаких признаков и намёков: ничего.

Этот день Йелсон, опутанная крошечными сенсорами, провела в ангаре и тренировалась. Он видел, как она разминалась, разогревалась, потела, изнуряла себя, критически считывая показания с экранов, будто её тело было машиной, как этот корабль, и она испытывала его на прочность.

Они легли спать вместе. Но будто из-за тех нагрузок, которым она подвергалась в течение этого дня, Йелсон уснула почти сразу же, как только они улеглись, прямо в его объятиях, пока он целовал и ласкал её, вдыхая аромат тела после разлуки, которая показалась ему месяцами. Он лежал без сна и прислушивался к её дыханию, чувствуя, как она осторожно шевелится в его руках и как пульс её, по мере того как она засыпает, бьётся все медленнее и медленнее.

Утром они любили друг друга, а потом он спросил её, держа в объятиях и вытирая пот на её теле:

— Почему? — Стук их сердец успокаивался. — Что изменило твоё мнение?

Она обняла его ещё крепче и покачала головой.

— Ничего, — сказала она, — ничего особенного, ничего важного. — Он почувствовал, как она пожала плечами. Она отвернула взгляд от его лица к руке, к жужжащей переборке и сказала тонким голоском: — Все вместе. Мир Шара.

За три дня до цели он наблюдал в ангаре за членами Отряда Вольных Наёмников, как они разминались и тренировались в стрельбе по экрану. Не участвовал Нейсин, потому что после случившегося в Храме Света все ещё отказывался пользоваться лазером. Во время коротких мгновений трезвости в Эванауте он запасся обоймами с мелкокалиберными патронами.

После стрельбы Хорза заставил каждого наёмника проверить свои антигравитационные латы. Крайклин дёшево закупил целую партию и настоял на том, чтобы все члены отряда, не имеющие антигравов в своих скафандрах, покупали эти латы у него по той цене, которую он обозначил как себестоимость. Сначала у Хорзы были сомнения в их работоспособности, но латы функционировали, а они, конечно, будут полезны при прочёсывании глубоких шахт Командной Системы.

Хорза был рад, что наёмники, если будет необходимо, последуют за ним в Командную Систему. Длинная пауза после треволнений на Ваваче и скучная рутина жизни на «Вихре чистого воздуха» уже заставили их мечтать о чем-нибудь более интересном.

Мир Шара, как честно описал его Хорза, был не таким уж плохим. По крайней мере они вряд ли снова попадут в перестрелку, и никто, включая мозг, искать который они и собирались помочь Хорзе, не начнёт поднимать все на воздух. Потому что там, в конце концов, был Дра'Азон, с которым приходилось считаться.

Солнце системы Мира Шара уже ярко сияло перед ними, ярче всего на небе. Сверкающей Стены видно не было, так как они находились ещё внутри спиральной ветви и смотрели наружу, но уже было заметно, что все звезды впереди были либо очень близкими, либо очень далёкими, а в промежутке между ними ничего не было.

Хорза много раз менял курс «ВЧВ», сохраняя общее направление, которое подвело бы их к планете не ближе, чем на два световых года. На следующий день он хотел повернуть корабль и взять курс на планету. До сих пор путешествие проходило без происшествий. Они пролетали между рассеянными звёздами, не встречая ничего необычного, никаких посланий, никаких сигналов, никаких далёких вспышек света от битв и никаких следов деформаторов. Область вокруг них казалась спокойной и непотревоженной, будто тут не происходило ничего, кроме того, что происходит обычно: рождаются и умирают звезды, вращается Галактика, сворачиваются дыры, завихряются газы. В этой священной тишине, в её фальшивом ритме дня и ночи война казалась чем-то нереальным, воображаемым, каким-то необъяснимым и далёким кошмаром, из которого они убежали.

Но Хорза всё же позаботился о том, чтобы при первом признаке трудностей корабль дал тревогу. Было невероятно, что они что-то отыщут, прежде чем подойдут к Тихому Барьеру, но если все действительно было так мирно и спокойно, как говорило это название, он считал умнее не влетать в него прямо, как стрела. В идеальном случае он бы с удовольствием устроил рандеву с идиранским флотовым соединением, которое должно было ожидать поблизости. Это решило бы большую часть проблем. Он передал бы им Бальведу, позаботился бы о безопасности Йелсон и остальных наёмников, оставил бы им «ВЧВ» и взял обещанное Ксоралундрой спецснаряжение.

При таком сценарии появилась бы также возможность встретиться с Кирачелл одному, не отвлекаясь на присутствие остальных. Он вернул бы своё прежнее «я», без поправок на ту личность, которую знали Йелсон и Отряд Вольных Наёмников.

За два дня до цели корабль подал сигнал тревоги. Хорза дремал в постели. Он вылетел из каюты и помчался на мостик.

В пространстве перед ними разверзся ад. Над ними переливался свет аннигиляции; излучение орудийных взрывов, регистрируемых сенсорами корабля по отдельности и в смеси, судя по тому, где детонировали боеголовки — сами по себе или в столкновении с чем-то. Материя трёхмерного пространства дрожала и вибрировала от разрывов. Автоматика «ВЧВ» была вынуждена каждые несколько секунд отключать моторы, чтобы их не повредило ударной волной. Хорза пристегнулся и задействовал все вспомогательные системы. Через дверь столовой вошёл Вабслин.

— Что это?

— Какой-то бой. — Хорза наблюдал за экранами. Подвергнутое страданиям пространство находилось почти прямо на внутренней стороне системы Мира Шара; прямой путь с Вавача вёл сквозь него. «ВЧВ» был в полутора световых годах от него, слишком далеко, чтобы быть обнаруженным, если не попадёт в узкий луч поискового лазера, а потому в относительной безопасности. Но Хорза видел далёкие всплески излучения и с помощью «ВЧВ» ощущал волны нарушенного пространства с чувством дурноты и даже потрясения.

— Сфера сообщения. — Вабслин кивком головы указал на экран. Там появлялся отсортированный из шумов излучений сигнал — очень медленно, всего по нескольку букв в раз, как поле, полное растений, которые росли и распускали цветы. После нескольких повторений — сигнал был заблокирован, а не просто нарушен фоновыми шумами битвы — он стал достаточно полным, чтобы его можно было прочесть.

КОРАБЛЬ «ВИХРЬ ЧИСТОГО ВОЗДУХА».

ПРИМКНИТЕ К СОЕДИНЕНИЮ ДЕВЯНОСТО ТРЕТЬЕГО ФЛОТА В МЕСТЕ НАЗНАЧЕНИЯ S 591134 45 ЦЕНТР. ВСЕ БЕЗОПАСНО.

— Проклятие! — прошептал Хорза.

— Что это значит? — спросил Вабслин. Он ввёл числа с экрана в навигационный компьютер «ВЧВ». — Ох! — Инженер выпрямился. — Это одна из звёзд поблизости. Вероятно, они желают встречи на полпути между ней и…

Он посмотрел на главный экран.

— Да. — Хорза безрадостно разглядывал сигнал. Это должна быть фальшивка. Ничто не доказывало, что он пришёл от идиран. Не было ни номера сообщения, ни класса кодирования, ни происхождения корабля, ни сигнатуры — вообще ничего настоящего.

— Это от парней с тремя ногами? — спросил Вабслин. Он переключил голодисплей на другой экран. Тот показал звезды, окружённые сферическими сетками из тонких зелёных линий. — О, да мы не так далеко от них.

— Сомневаюсь, — ответил Хорза. Извещающие о битве световые вспышки продолжались. Хорза ввёл несколько чисел в систему управления «ВЧВ». Корабль повернул нос и прошёл чуть дальше в направлении Мира Шара. Вабслин посмотрел на него.

— Ты не веришь, что это от них?

— Да, — ответил Хорза. Излучение померкло. Военные действия или переместились, или прекратились. — Мне кажется, если мы свернём туда, нас будет ждать контактный корабль или РАМ-облако.

— РАМ? Что… это та штука, которой разрушили Вавач? — Вабслин присвистнул. — Нет уж, спасибо.

Хорза выключил экран с посланием.

Не прошло и часа, как всё случилось разом: сферы излучения, нарушение деформации, а теперь два сообщения, одно из которых приказывало «ВЧВ» игнорировать первое сообщение, а другое назначало новый пункт встречи. Оба производили впечатление настоящих; к обоим было добавлено имя «Ксоралун-дра». Хорза, все ещё прожевывающий кусок, который сунул в рот, когда во второй раз была объявлена тревога, выругался. Появилось третье сообщение, которое советовало ему лично игнорировать оба сигнала и опять направлять «ВЧВ» к новому месту встречи.

Хорза зарычал от ярости. Кусочки размякшей пищи полетели из его рта и попали на экран с сообщением. Он совсем отключил широкополосный коммуникатор и вернулся в столовую.

— Когда мы доберёмся до Тихого Барьера?

— Через несколько часов. Может, через полдня.

— Нервничаешь?

— Нет. Я там уже бывал. А ты?

— Раз ты сказал, что всё будет хорошо, я тебе верю.

— Должно быть хорошо.

— Ты кого-нибудь там знаешь?

— Не знаю. Прошло уже несколько лет. Они часто меняют персонал, а кое-кто уходит сам. Не знаю. Мне нужно ждать.

— Ты ведь уже давно не видел никого из своих, да?

— Да. С тех пор, как ушёл отсюда.

— И ты не рад этому?

— Может быть.

— Хорза… послушай, я знаю, что уже говорила тебе, что мы никогда не… не спрашивали друг друга… о том, что было до того, как мы пришли на «ВЧВ», но ведь с тех пор… многое изменилось…

— Мы сознательно придерживались этого.

— Ты и сейчас не хочешь об этом говорить?

— Необязательно. Я не знаю. Ты хотела меня спросить…

— Нет. — Она приложила ладонь к его губам. Он почувствовал её в темноте. — Нет, всё в порядке. Все нормально, только перестань.

Он сидел посередине. Вабслин занял сиденье справа от него. Йелсон — слева. Остальные столпились сзади. Хорза разрешил присутствовать и Бальведе; сейчас вряд ли могло произойти что-нибудь, на что она могла как-то повлиять. Робот парил под потолком.

Приближался Тихий Барьер. Он вырисовывался прямо перед ними подобно зеркальному полю около светового дня в диаметре. Он появился на экране совершенно неожиданно, когда они были ещё в часе от него. Вабслин забеспокоился, что они выдадут своё местоположение, но Хорза знал, что зеркальное поле существует только в сенсорах «ВЧВ». Любой другой ничего там не увидел бы.

За пять минут до Тихого Барьера все экраны вдруг почернели. Хорза соответственно предупреждал об этом остальных, но даже ему самому стало страшновато, и когда это случилось, он почувствовал себя слепым.

— Ты уверен, что все правильно? — спросил Эвигер.

— Я бы заволновался, если бы этого не случилось, — ответил Хорза. Старик зашевелился где-то сзади него.

— Невероятно! — прошептала Доролоу. — Это существо буквально Бог. Оно наверняка может читать наши настроения и мысли. Я уже чувствую это.

— На самом деле это сборище возомнивших себя…

— Бальведа! — Хорза повернулся к женщине Культуры. Она замолчала и шлёпнула себя по губам. Глаза её сверкали. Хорза снова повернулся к пустому экрану.

— Когда эта штука… — начала Йелсон.

ПРИБЛИЖАЮЩИЙСЯ КОРАБЛЬ, — заговорил экран на разных языках.

— Вот и началось, — заметил Нейсин. Доролоу дала ему знак молчать.

— Я отвечаю, — сказал Хорза на марайне в работающий в узком луче коммуникатор. Другие языки исчезли с экрана.

ВЫ ПРИБЛИЖАЕТЕСЬ К ПЛАНЕТЕ, НАЗЫВАЕМОЙ МИРОМ ШАРА, ОДНОЙ ИЗ ПЛАНЕТ МЁРТВЫХ ДРА'АЗОНА. ДВИЖЕНИЕ ДАЛЬШЕ ЭТОЙ ТОЧКИ ЗАПРЕЩЕНО.

— Я знаю. Моё имя Бора Хорза Гобучул. Я хотел бы ненадолго вернуться на Мир Шара. И с уважением прошу об этом.

— Сладкоголосый болтун, — заметила Бальведа. Хорза стрельнул в неё мрачным взглядом. Коммуникатор передаст только его слова, но этой женщине не следует забывать, что она пленница.

ВЫ УЖЕ БЫЛИ ЗДЕСЬ РАНЬШЕ.

Хорза не смог решить, было ли это вопросом.

— Я уже был на Мире Шара, — подтвердил он. — Я был одним из Оборотней охраны. — Не было смысла сообщать этому существу, когда именно; Дра'Азон любое время называл «теперь», хотя их язык использовал временные формы. Экран опустел, а потом повторил:

ВЫ УЖЕ БЫЛИ ЗДЕСЬ РАНЬШЕ.

Хорза нахмурился, не зная, что на это ответить.

— Очевидно, безнадёжный маразматик, — пробормотала Бальведа.

— Я уже был здесь раньше, — сказал Хорза. Может, Дра'Азон имел в виду, что ему нельзя возвращаться сюда, так как он уже здесь был?

— Я чувствую. Я чувствую его присутствие, — прошептала Доролоу.

С ВАМИ ДРУГИЕ ЛЮДИ.

— Большое спасибо, — донёсся откуда-то сверху голосок робота.

— Неужели он видит? — Доролоу едва не плакала. Хорза услышал, как Бальведа шмыгнула носом. Доролоу покачнулась; Эвигеру и Нейсину пришлось подхватить её, чтобы она не упала.

— Я не могу их высадить, — сказал Хорза. — Я прошу снисхождения. Если необходимо, они останутся на борту корабля.

ОНИ НЕ ОХРАННИКИ. ОНИ ПРИНАДЛЕЖАТ К ДРУГОМУ ГУМАНОИДНОМУ ВИДУ.

— Я один должен высадиться на Мир Шара.

ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.

Хорза вздохнул.

— Я один прошу разрешения на высадку.

ПОЧЕМУ ВЫ ПРИШЛИ СЮДА?

Хорза помолчал. Бальведа опять шмыгнула носом.

— Я здесь кое-что ищу.

ЧТО ИЩУТ ОСТАЛЬНЫЕ?

— Они ничего не ищут. Они при мне.

ОНИ ЗДЕСЬ.

— Они… — Хорза облизнул губы. Все подготовленные тексты, все его задумки, что он должен был высказать в это мгновение, стали бессмысленными. — Они здесь не по своей воле. Но у меня нет выбора. Я вынужден был взять их. Если хотите, они останутся в этом корабле на орбите Мира Шара или дальше внутри Тихого Барьера. У меня есть скафандр, и я могу…

ОНИ ЗДЕСЬ ПРОТИВ СВОЕЙ ВОЛИ.

Насколько Хорза знал, Дра'Азон ещё никогда не перебивал. Ничего хорошего это не предвещало.

— Сложные… обстоятельства. Определённые виды в Галактике воюют друг с другом. Возможности сужаются. Делают такие вещи, которые немыслимы в нормальных обстоятельствах.

ЗДЕСЬ СМЕРТЬ.

Хорза посмотрел на появившиеся на экране слова и почувствовал, что каменеет. Мгновение на мостике царила тишина. Потом он услышал, как люди неуютно придвинулись к нему со всех сторон.

— Что это значит? — спросил Юнаха-Клосп.

— Здесь… что? — сказал Хорза. Слова оставались на экране, написанные на марайне. Вабслин нажал несколько кнопок на своей стороне пульта. Обычно они регулировали картину на экранах перед ним, которые сейчас повторяли сообщение на главном экране. Сгорбленный и напряжённый, инженер сел на своё место. — Здесь поблизости был бой, военные действия. Перед нашим прибытием. Он, может быть, ещё продолжается. Там может быть смерть.

ЗДЕСЬ СМЕРТЬ.

— Ох… — выдохнула Доролоу и обмякла на руках Нейсина и Эвигера.

— Давай лучше отнесём её в столовую, — сказал Эвигер Нейсину. — Пусть полежит там.

— Ладно. — Нейсин бросил быстрый взгляд на женщину. Она, кажется, была без сознания.

— Может быть, я смогу… — начал Хорза и глубоко вздохнул. — Если здесь смерть, я смогу с ней справиться. Возможно, я смогу предотвратить дальнейшие смерти.

БОРА ХОРЗА ГОБУЧУЛ.

— Да? — Хорза сглотнул слюну. Эвигер и Нейсин утащили обмякшее тело Доролоу по коридору к столовой. Экран изменился.

ВЫ ИЩЕТЕ УБЕЖАВШУЮ МАШИНУ.

— Хо-хо! — Бальведа с улыбкой отвернулась и приложила ладонь к губам.

— Дерьмо! — прокомментировала Йелсон.

— Похоже, Бог совсем не так глуп, — заметил Юнаха-Клосп.

— Да, — резко ответил Хорза. Вряд ли имело смысл отрицать. — Да, я ищу её. Но мне кажется…

ВЫ МОЖЕТЕ ПРИЗЕМЛИТЬСЯ.

— Что? — сказал робот.

— Охо! — Йелсон скрестила руки и откинулась к переборке. Снова вошёл Нейсин и остановился, взглянув на экран.

— Быстро вы, — сказал он Йелсон. — Что он сказал? Йелсон только мотнула головой. Хорзу окатила волна облегчения. Он разглядывал слова на экране, одно за другим, будто боялся, что это короткое сообщение может содержать в себе какое-нибудь отрицание.

— Благодарю вас, — сказал он с улыбкой. — Я могу высадиться один?

ВЫ МОЖЕТЕ ПРИЗЕМЛИТЬСЯ.

ЗДЕСЬ СМЕРТЬ.

ВЫ ПРЕДУПРЕЖДЕНЫ.

— Что за смерть? — спросил Хорза. Хорошее настроение улетучилось; сообщение Дра'Азона о смерти обдало его леденящим холодом. — Где смерть? Чья смерть?

Экран опять изменился. Две первые строки исчезли и осталось только:

ВЫ ПРЕДУПРЕЖДЕНЫ.

— Все это, — медленно проговорил Юнаха-Клосп, — мне совсем не нравится.

Потом экраны погасли. Вабслин вздохнул и расслабился. Перед ними, менее чем в стандартном световом годе засветилось солнце системы Мира Шара. Хорза перепроверил цифры на навигационном компьютере, когда его экран замерцал нормально, как и все остальные, и показал графики и голограммы.

— Мы действительно прорвались, — сказал он твёрдо и выпрямился в своём кресле. — Тихий Барьер позади.

— Значит, никто ничего с нами не сделает? — сказал Нейсин.

Хорза смотрел на экран, на одиночную жёлтую звезду-карлик, стоящую в его центре неподвижной яркой точкой. Планеты ещё не было видно.

— Никто, — кивнул он. — Во всяком случае, никто снаружи.

— Великолепно. Не принять ли мне глоточек, чтобы отметить это? — Нейсин кивнул Йелсон и, качаясь всем своим худым телом, зашагал по коридору.

— Как по-твоему, приземлиться можешь ты один или мы все? — спросила Йелсон.

Хорза лишь кивнул, не сводя глаз с экрана.

— Я не знаю. Выйдем на круговую орбиту и перед спуском проведём разговор с базой Оборотней. Если мистеру Адеквату это не понравится, он даст нам знать.

— Значит, вы решили, что это мужское существо, — сказала Бальведа, а Йелсон тут же спросила:

— А почему бы не связаться с ними прямо сейчас?

— Не нравится мне это дело со смертью. — Хорза повернулся к Йелсон. Бальведа стояла рядом с ней; робот опустился до уровня глаз. Хорза посмотрел на Йелсон. — Только в качестве меры безопасности. Я бы не хотел ничего раскрывать раньше времени. — Он направил взгляд на женщину Культуры. — Последнее, что я слышал, было то, что регулярные передачи с базы на Мире Шара просрочены уже на несколько дней. Вы, случайно, не знаете, были ли приняты эти передачи? — Хорза ухмыльнулся Бальведе так, будто хотел ей показать, что не ждёт никакого ответа или по крайней мере правдивого. Высокорослая агент Культуры уставилась в пол и, казалось, пожала плечами, потом ответила на взгляд Хорзы.

— Никаких сообщений не поступало, — сказала она. Хорза фиксировал её взглядом. Бальведа не отвела глаза. Йелсон переводила взгляд с одного на другого. Наконец робот Юнаха-Клосп объяснил:

— Честно, все это не пробуждает никакой уверенности. Я бы советовал… — Он прервался, когда Хорза сердито взглянул на него. — Хм, — сказал он, — ну хорошо, пока оставим. — Он боком спланировал к двери и вылетел.

— Кажется, всё в порядке, — сообщил Вабслин, ни к кому в особенности не обращаясь. Он выпрямился перед пультом и кивнул сам себе. — Да, корабль опять в норме. — Он повернулся и улыбнулся троим остальным.

Они пришли за ним. Он был в спортивном зале и играл в воздушный мяч. Он думал, что в безопасности здесь, что окружён со всех сторон друзьями (на секунду они показались ему облаком танцующих перед ним мух, но он смехом отогнал это видение, поймал мяч, бросил его и заработал очко). И всё-таки они пришли за ним. Он видел, как они приближались, их было двое, из двери, встроенной в узкий коридор сферического ребристого зала. Они были в плащах без цвета и направлялись прямо к нему. Он попытался улететь прочь, но его энергетические латы были мертвы. Неспособный никуда уйти, он прочно повис в центре, в воздухе. Он попытался плыть по воздуху и вырваться из лат, чтобы швырнуть их — возможно, попасть в них, а самому, конечно, отлететь в противоположную сторону, — но тут его схватили.

Никто из людей вокруг не обращал на это внимания, и ему вдруг стало ясно, что никакие они не друзья, что он никого из них не знает. Они схватили его за руки, и вдруг, не пролетая ни мимо чего-либо, ни сквозь, хотя ему передалось такое чувство — будто обогнув невидимый угол, где-то в каком-то месте, которое было там всегда, просто вне поля зрения — оказались в темноте. Их бесцветные плащи вырисовывались в черноте, когда он отводил взгляд. Он был бессилен, заключён в камень, но мог видеть и дышать.

— Помогите мне!

— Мы не для этого здесь.

— Кто вы такие?

— Ты это знаешь.

— Не знаю.

— Тогда мы не имеем права тебе сказать.

— Что вам нужно?

— Тебя.

— Почему?

— А почему бы нет?

— Но почему именно меня?

— У тебя никого нет.

— Что?

— У тебя никого нет.

— Что вы имеете в виду?

— Ни семьи, ни друзей…

— …ни религии, ни веры.

— Это неправда!

— Откуда тебе знать?

— Я верю в…

— Во что?

— В себя!

— Этого мало.

— Все равно вам никогда этого не найти.

— Что? Что найти?

— Достаточно. Начинайте.

— Что?

— Мы отнимем у тебя имя.

— Я…

Они все разом нырнули в его череп и отняли у него имя.

Он закричал.

— Хорза! — Йелсон трясла его голову, стуча ею о переборку у изголовья узкой кровати. Он просыпался как-то по частям. На губах замер жалобный стон. Тело на миг напряглось, потом он обмяк.

Он раскинул руки и коснулся мохнатой кожи женщины. Она положила ладонь ему под голову и прижала его к своей груди. Он ничего не сказал, но сердце его успокаивалось и ритм его сравнялся с её ритмом. Она нежно побаюкала его, потом отодвинула его голову, наклонилась и поцеловала в губы.

— Я опять в норме, — успокоил он её. — Это просто кошмар.

— О чём?

— Ни о чём. — Он снова положил голову ей на грудь и вдавил её между её грудей, как большое, хрупкое яйцо.

Хорза надевал скафандр. Вабслин сидел на своём обычном месте. Йелсон заняла кресло второго пилота. Все они были уже в скафандрах. Мир Шара заполнял экран перед ними, сенсоры на брюхе «ВЧВ» смотрели вертикально вниз на сферу из белизны и серости и увеличивали её.

— Ещё раз, — сказал Хорза. Вабслин передал записанное сообщение в третий раз.

— Может, они уже не пользуются этим кодом, — задумчиво сказала Йелсон. Её глаза под резко обрисованными бровями не отрывались от экрана. Она обстригла волосы до сантиметровой длины, так что они стали не плотнее пуха, покрывающего все её тело. Угрожающий вид контрастировал с миниатюрностью её головы, выглядывающей из большого воротника скафандра.

— Это традиционный и скорее церемониальный язык, чем код, — ответил Хорза. — Они сразу разберутся, как только услышат его.

— А ты уверен, что мы излучаем послание в нужное место?

— Да. — Хорза пытался оставаться спокойным. Они были на орбите менее получаса, стационарно висели над континентом, на котором находились врытые глубоко в землю туннели Командной Системы. Планета почти полностью была покрыта снегом. Лёд огибал тысячекилометровой длины полуостров, где туннельная система лежала даже под морем. Семь тысяч лет назад Мир Шара вступил в новое оледенение, и только на относительно узкой полоске вдоль экватора — между слегка извилистыми тропическими зонами планеты — был открытый океан. Он казался натянутой вокруг мира стальной серой лентой, которая время от времени проглядывала сквозь круговорот штормовых облаков.

Они находились в двадцати пяти тысячах километров над покрытой снежной коркой планетой. Их коммуникатор излучал на круговую область в несколько десятков километров в поперечнике, лежащую в центре между двумя застывшими водными рукавами, придававшими полуострову лёгкую талию. Там был вход в туннель, там жили Оборотни. Хорза знал, что он не ошибается, но ответа не было.

Здесь смерть, думал он постоянно. И будто какая-то часть холода планеты заползала ему в суставы.

— Ничего, — сообщил Вабслин.

— Хорошо. — Хорза сжал руками в перчатках ручки управления. — Садимся!

«Вихрь чистого воздуха» распростёр свои деформирующие поля вокруг пологой кривой планетарной шахты тяготения и осторожно двинулся вниз по её склону. Хорза выключил двигатели, оставив их в готовности на аварийный случай. Сейчас он в них не нуждался и скоро не будет нуждаться совсем, как только увеличится градиент тяготения.

«ВЧВ» падал на планету с постепенно увеличивающейся скоростью и готовыми к старту ядерными двигателями. Хорза следил за экранами, пока не убедился, что они на верном курсе. Планета будто слегка поворачивалась под кораблём.

Потом он расстегнул ремни безопасности и вернулся в столовую.

Эвигер, Нейсин и Доролоу сидели в скафандрах, крепко пристёгнутые. Перостек Бальведа тоже была пристёгнута; в толстой куртке и таких же брюках. Её голова торчала из мягкого ворота белой рубахи, а просторная матерчатая куртка была наглухо застёгнута до самой шеи. На ней были тёплые сапоги, а на столе лежала пара кожаных перчаток. У куртки был даже маленький капюшон, откинутый сейчас на спину. Хорза не знал, почему Бальведа выбрала эту мягкую и бесполезную имитацию космического скафандра: чтобы дать ему понять, что у неё его нет или неосознанно, от страха и стремления к безопасности. Юнаха-Клосп сидел на стуле, пристёгнутый к его спинке.

— Я надеюсь, — сказал он, показав на потолок, — что мы больше не переживём такого воздушного циркового номера, как в последний раз, когда ты летел сквозь ту кучу металлолома.

Хорза проигнорировал его слова.

— Мы ничего не слышали от мистера Адеквата, поэтому, кажется, спустимся все, — сказал он. — После посадки я сначала схожу один, чтобы выяснить, как дела. Когда вернусь, решим, что делать.

— То есть ты решишь… — начал робот.

— А если ты не вернёшься? — спросил Эвигер. Робот издал шипящий звук, но тут же смолк. Хорза посмотрел на игрушечную фигурку старика в скафандре.

— Я вернусь, Эвигер, — сказал он. — Уверен, на базе всё в порядке. Я попрошу их разогреть для нас еду. — Он улыбнулся, хотя чувствовал, что был не особенно убедителен. — Как бы то ни было, — продолжал он, — в невероятном случае, если что-то не в порядке, я сразу отправлюсь назад.

— Только помни, Хорза, что этот корабль — наша единственная возможность снова покинуть планету, — сказал Эвигер. В его глазах стоял страх. Доролоу посмотрела на Хорзу, коснулась рукава его скафандра.

— Полагайся на Бога, — сказала она. — И ничего не случится. Правда, Хорза? Хорза кивнул.

— Да, с нами ничего не случится. Всё будет хорошо. Он повернулся и снова ушёл на мостик.

Они стояли в высокогорном снегу и смотрели на летнее солнце, тонущее в красном море из воздуха и облаков. Холодный ветер бросил прядку волос на её лицо — каштановое на белое, — и он не задумываясь поднял руку, чтобы откинуть её. Она повернулась к нему, и её голова прижалась к его ладони. На лицо легла лёгкая улыбка.

— Возможно, это летний день, — сказала она. День был прекрасным, температура значительно ниже точки замерзания, но достаточно мягкая, чтобы можно было снять рукавицы и откинуть капюшоны. Её тёплый затылок лежал в его ладони, а блестящие тяжёлые волосы гладили тыльную сторону руки. Она подняла на него взгляд. Какая белая кожа, как кость.

— Опять у тебя этот взгляд, — тихо сказала она.

— Какой? — спросил он, обороняясь, хотя знал это.

— Далёкий. — Она взяла его ладонь, поднесла её к губам, поцеловала и погладила, будто маленькое беззащитное существо.

— Ты всегда его так называешь.

Она посмотрела прочь от него, на темнеющий красный шар солнца, заходящего за горную цепь.

— Это то, что я вижу, — сказала она. — Я уже узнала твои взгляды. Я знаю их все и знаю, что они значат.

Он немного разозлился, что она считает его таким легкопредсказуемым, но признался себе, что она права, по меньшей мере частично. Она не знала о нём только то, чего не знал он сам (но такого, подумал он, было ещё очень много). Возможно, она знала о нём больше его самого.

— Я не отвечаю за свои взгляды, — сказал он мгновение спустя и сделал из этого шутку. — Сам иногда удивляюсь им.

— И что ты делаешь? Ты удивишься сам себе, если уйдёшь отсюда?

Полыхающий закат втёр в её лицо фальшивые краски.

— Почему ты так уверена, что я уйду? — Он раздражённо сунул руки в карманы толстой куртки и уставился на полусферу исчезающей звезды. — Я же всегда говорил тебе, что счастлив здесь.

— Да, — сказала она. — Ты всегда говоришь это.

— Почему я должен хотеть уйти?

Она пожала плечами, шевельнула рукой и положила голову на его плечо.

— Яркие огни, толпы людей, интересные события, новые лица.

— Я счастлив здесь с тобой, — сказал он и положил ладони ей на плечи. Даже в толстой стёганой куртке она выглядела стройной, почти хрупкой.

Она помолчала, потом сказала совсем другим тоном:

— …И это может быть. А теперь поцелуй меня.

И она с улыбкой повернула его лицо к своему.

Он поцеловал её и обнял. Глядя поверх её плеч на землю, он увидел что-то маленькое и красное, двигавшееся по истоптанному снегу к её ногам.

— Посмотри-ка!

Он отпустил её и нагнулся. Она присела рядом с ним, и они вместе смотрели, как крошечное, в форме палочки, насекомое медленно и с трудом ползло по снегу: ещё одно живое, двигающееся существо на пустом лице этого мира.

— Это первое, которое я вижу здесь, — сказал он. Она с улыбкой тряхнула головой.

— Ты просто не обращал внимания.

Он зачерпнул насекомое ладонью и поднял, прежде чем она успела ему помешать.

— Ой, Хорза… — сказала она, и с коротким отчаянным всхлипом её голос прервался.

И пока он непонимающе смотрел на её расстроенное лицо, снежное создание умерло в тепле его ладони.

«Вихрь чистого воздуха» падал на планету, пролетая через льдисто-светлые слои атмосферы, от дня к ночи и назад, и закручивал свою спиральную орбиту над экватором и тропиками.

Он очень медленно проникал в эту атмосферу — ионы и газы, озон и воздух. Рёвом огненного голоса он наполнял тонкую оболочку этого мира, горел большим метеоритом в ночном небе, потом над линией солнечного восхода, над серо-стальными морями, столовыми горами, ледовыми плитами, ледниками и шельфами, замёрзшими берегами, глетчерами, горными цепями, мёрзлой тундрой, ещё больше перемолотыми паковыми льдами и, наконец, спустился на огненных столбах на брюхо: на землю длинного, тысячекилометрового полуострова, похожего на сломанную и закованную в гипс конечность чудовища, вытянутую в замёрзшее море.

— Он там. — Вабслин разглядывал экран индикатора массы. По экрану медленно странствовал яркий мерцающий огонёк. Хорза посмотрел на него.

— Мозг? — спросил он. Вабслин кивнул.

— Плотность соответствует. Глубина пять километров… — Он нажал несколько кнопок и посмотрел на бегущие по экрану числа. — В задней части системы, если смотреть от входа… и движется. — Крошечное, как острие иглы, пятнышко света исчезло с экрана. Вабслин покрутил регуляторы, выпрямился и покачал головой. — Нашему сенсору нужен капитальный ремонт; он не обеспечивает радиус досягаемости. — Инженер почесал грудь и вздохнул. — И моторы меня тоже беспокоят, Хорза. — Оборотень пожал плечами. Моторы функционируют, как положено, и если на «ВЧВ» кто-то останется, в случае необходимости он может взлететь и передать другим местонахождение мозга в туннелях.

Кажется, Вабслин чувствовал себя виноватым, потому что, несмотря ни на какие ремонты, которые он пытался провести, существенного улучшения не наступило ни у двигателей, ни у этого индикатора.

— Ладно, оставь! — Хорза разглядывал расстилавшуюся перед ними пустыню из льда и снега. — По крайней мере теперь мы знаем, что эта штука внутри.

Корабль вёл их к нужному месту, его Хорза помнил ещё с тех времён, когда летал на единственном маленьком самолёте, который разрешено было иметь базе. Когда корабль приблизился, он начал высматривать этот самолёт — может быть, кто-нибудь как раз сейчас летает на нём.

Покрытая снегом равнина была окружена горами; «Вихрь чистого воздуха» влетел в просвет между двумя вершинами, разорвав тишину и разметав во все стороны снежную пыль с иссечённых гребней и голых скальных утёсов. Он продолжал тормозить, задрав нос вверх, и опускался на треногу из атомного огня. Снег на равнине сначала поднялся и закружился, будто нервничая, потом, когда корабль опускался всё ниже и ниже, снег сдуло и сорвало с замёрзшей земли, унесло прочь на больших вихревых волнах разогретого воздуха, смешанного со снегом и водой, паром и частицами плазмы, в общем снежном урагане, который нёсся по равнине и набирал силу тем больше, чем ниже опускался корабль.

Хорза посадил «ВЧВ» вручную, вонзив взгляд в экран перед собой. Он видел фальшивый, созданный кораблём ветер из бушующего снега и пара, а за ним вход в Командную Систему.

Это была чёрная дыра в иссечённом предгорье, спадающем с высоких утёсов, как глыба упрочнённого галечника. Снежный ураган забурлил вокруг тёмного входа туманом, который стал коричневым, когда ядерное пламя разогрело замёрзшую землю, расплавило и подняло её вверх, как пену.

Почти без толчка и лишь чуть качнувшись, когда ноги опустились в теперь болотистую поверхность равнины, «ВЧВ» коснулся поверхности Мира Шара.

Двигатели смолкли, пар рассеялся. Поднятый в воздух снег опустился, и даже образовалось несколько новых хлопьев, когда опять замёрзла поднятая в воздух влага. Нагревшийся при пролёте сквозь атмосферу и от работы собственных плазменных дюз «ВЧВ» трещал и щёлкал, остывая от жара.

Хорза на всякий случай включил носовой лазер «ВЧВ». Возле туннеля не было заметно никакого движения, никакого признака чьего-либо присутствия. Обзор теперь прояснился, снег и пар исчезли. Был ясный, солнечный и безветренный день.

— Вот мы и на месте, — сказал Хорза и сразу же показался себе глупым. Йелсон, не сводя глаз с экранов, кивнула.

— Так, — сказал Вабслин, проверяя показания, и кивнул. — Ноги погрузились примерно на полметра. При старте придётся дать поработать двигателям, прежде чем подниматься. Через полчаса они вмёрзнут.

— Хм-м. — Хорза смотрел на экран. Ничего не двигалось. На ярко-синем небе не было ни облачка, и даже слабый ветер не взвихрял снег. Солнечного тепла не хватало, чтобы растопить снег и лёд, поэтому не было ни воды, ни лавин в далёких горах.

Только моря ещё сохранили рыб, но уже никаких млекопитающих, и на Мире Шара двигались только несколько сот видов мелких насекомых да медленно распространялись лишайники на скалах близ экватора и глетчеры. Война гуманоидов или оледенение истребили всё остальное.

Хорза ещё раз передал кодированное сообщение, но ответа не было.

— Ладно, — сказал он и поднялся с кресла. — Выйду и посмотрю.

Вабслин кивнул.

— Ты что так притихла? — повернулся Хорза к Йелсон. Йелсон даже не взглянула на него. Она уставилась в немигающий глаз туннеля на экране.

— Будь осторожен, — попросила она и наконец повернулась к нему. — Только будь осторожен, ладно?

Хорза улыбнулся в ответ, поднял с пола лазерное ружьё Крайклина и вышел из рубки.

— Мы сели, — сказал он, входя в столовую.

— Вот видишь! — повернулась Доролоу к Эвигеру. Нейсин пил из своей плоской фляжки. Бальведа с тонкой улыбкой задумчиво следила глазами за Оборотнем, пока тот переходил от одной двери к другой. Юнаха-Клосп удерживал себя от искушения что-то сказать и выпутывался из ремней.

Хорза спустился в ангар. Тело при ходьбе казалось лёгким; ещё над горами они переключились на поле тяжести планеты, а Мир Шара имел меньшее тяготение, чем мир со стандартным «g», которым пользовались на «ВЧВ». Он спустился на подъёмнике на уже замерзающее болото. Подул бриз, свежий, резкий и чистый.

— Надеюсь, всё в порядке, — сказал Вабслин, когда они с Йелсон увидели на экране фигурку, бредущую по снегу на скалистом предгорье. Йелсон молчала, не отрываясь от экрана. Фигурка остановилась, тронула запястье, поднялась в воздух и медленно поплыла над снегом.

— Ха! — Вабслин коротко хохотнул. — Я совсем забыл, что здесь можно пользоваться антигравами. Мы так долго пробыли на этой проклятой орбитали.

— В этих проклятых туннелях они не сильно-то нам помогут, — пробормотала Йелсон.

Хорза приземлился прямо у входа в туннель. Измерения, которые он провёл, пролетая над снегом, показали, что входное поле отключено. Обычно оно защищало внутренность туннеля от снега и холодного воздуха снаружи, но сейчас там не было никакого поля, и он увидел, что в туннель надуло снега, который веером лежал на полу. Туннель был холодным, а не тёплым, каким должен был быть, и когда Хорза остановился прямо перед ним, его чёрный, глубокий глаз казался скорее гигантским ртом.

Он оглянулся на «ВЧВ», который смотрел на него с двухсотметрового расстояния, сверкающим металлом нарушая монотонность белого простора, в коричневой оспине посреди которого он сидел.

— Я вхожу, — сообщил он на корабль, нацелившись на него узким лучом, вместо того чтобы передать сообщение по радио.

— Хорошо, — прозвучал в ухе голос Вабслина.

— Ты никого не хотел бы для прикрытия? — спросила Йелсон.

— Нет, — ответил Хорза.

Он двинулся вниз по туннелю, прижимаясь к стене. В первой бухте снаряжения было несколько буеров и спасательных аппаратов, следящих приборов и излучателей путеводного луча. Все почти так, как было.

Вторая бухта, где должен был стоять самолёт, оказалась пустой. Он пошёл дальше, к следующей: снова снаряжение. Теперь он проник в туннель примерно на сорок метров и находился метрах в десяти от прямоугольного поворота, откуда туннель переходил в большую, разделённую на отсеки галерею, служившую приютом базе.

Хорза повернулся ко входу в туннель, который превратился теперь в белую дыру, и снова включил узкий луч.

— Пока ничего. Сейчас осмотрю их жильё. Издай писк, но никак иначе не отвечай.

Динамики шлема пискнули.

Прежде чем повернуть за угол, Хорза отцепил от шлема телесенсор и выставил маленькую линзу за угол обтёсанного камня. На внутреннем экране он увидел короткий участок туннеля, лежащий на полу самолёт и в нескольких метрах за ним стену из пластиковых брусьев, перегораживающую туннель и показывающую, где начинались жилища базы Оборотней.

Рядом с маленьким самолётом лежали четыре тела.

Ничего не двигалось.

У Хорзы перехватило горло. Он резко сглотнул, потом снова укрепил сенсор на шлеме и пошёл по полу из оплавленного камня к телам.

Двое были в лёгких, не бронированных скафандрах. Оба мужчины. Он их не знал. Один из них был убит лазерным выстрелом. Луч вскрыл скафандр так, что расплавленный металл и пластик смешались с внутренностями и плотью внутри; дыра была полуметровой. У второго мужчины не было головы. Руки его были вытянуты вперёд, словно он хотел что-то обнять.

Там был ещё один мужчина в лёгкой простой одежде. У него был сзади пробит череп и по меньшей мере одна рука сломана. Он лежал на боку, такой же мёртвый и застывший, как двое других. Хорза знал его, только сейчас никак не мог вспомнить имя.

Кирачелл, казалось, умерла во сне. Её стройное тело лежало, вытянувшись, в голубой ночной сорочке; глаза закрыты, спокойное лицо.

У неё была сломана шея.

Какое-то время Хорза смотрел на неё, опустив голову, потом снял перчатку и наклонился. На ресницах лежал пушистый иней. Он чувствовал внутри скафандра замок, плотно охватывающий запястье, и тонкую струю холодного воздуха, охватившую его ладонь.

Кожа её была твёрдой. Волосы не потеряли мягкости, и он провёл по ним пальцами. Они были рыжее, чем он их помнил, но это могло быть эффектом смотрового стекла шлема, усиливающего скудный свет тёмного туннеля. Может, ему снять и шлем, чтобы лучше видеть, и включить прожектор… Он тряхнул головой и отвернулся.

Осторожно, сначала прислушавшись, не доносится ли сквозь стены какой-нибудь шум, он открыл дверь жилища.

В открытом отсеке с выгнутым потолком, где Оборотни хранили одежду для выхода наружу, скафандры и кое-какое мелкое оборудование, мало что указывало, что здесь был разгром. Глубже, в самих жилых помещениях Хорза нашёл следы борьбы: засохшую кровь, ожоги от лазерных выстрелов, а в рубке управления, откуда наблюдали за системами базы, был взрыв. Выглядело так, словно под контрольной панелью взорвалась небольшая граната. Это объясняло выход из строя отопления и аварийного освещения. По валявшимся вокруг приборам, деталям и проводам можно было сделать вывод, что кто-то пытался отремонтировать повреждения.

В двух кабинах Хорза нашёл следы пребывания идиран. Комнаты были полностью очищены, а в стенах выжжены религиозные символы. В другом помещении пол был покрыт мягким толстым слоем, похожим на сухой желатин. В материале были видны шесть длинных насечек, и пахло меджелями. Комната Кирачелл изменилась очень мало, только постель была в беспорядке.

Хорза прошёл до дальнего конца жилой зоны, где ещё одна стена из пластиковых брусьев маркировала начало туннеля.

Он осторожно открыл дверь.

Прямо за ней лежал мёртвый меджель. Его длинное тело лежало головой вниз по туннелю к шахтам. Меджель был в стандартной форме десантного отряда флота, и он был ранен довольно давно и тяжело. Прежде чем умереть от ран и замёрзнуть, он, должно быть, сильно страдал от холода. Он был мужчиной, уже седым, зеленовато-коричневая кожа загрубела от старости, длинное носатое лицо и маленькие нежные ручки в глубоких морщинах. Хорза внимательно осмотрел его и в конце концов прострелил голову, чтобы идти дальше совершенно уверенно.

Хорза всмотрелся в тёмный туннель.

Гладкий пол из оплавленного камня и такие же гладкие выгнутые стены уходили в глубь горного склона. Взрывопрочные двери образовывали по его бокам ребра. Прорези в полу и потолке обозначали их крепления. Хорза осмотрел двери шахт и входы в капсулы технического обслуживания и прошёл дальше, пока не добрался до входной шахты. Все подъёмники были опущены на дно, а транзитная труба заперта. Кажется, все системы обесточены. Он вернулся в жилую зону, пересёк её, прошёл мимо тел и самолёта, не глядя на них, и вышел наконец наружу.

У входа в туннель он уселся прямо на снег, привалившись спиной к скале. Из «ВЧВ» его увидели, и Йелсон крикнула:

— Хорза! С тобой всё в порядке?

— Нет. — Он отключил лазерное ружьё. — Нет, не все.

— Что случилось? — быстро спросила Йелсон. Хорза снял шлем и положил его рядом на снег. Холодный воздух высасывал тепло из его лица, и дыхание в разреженной атмосфере давалось с трудом.

— Здесь смерть, — сказал он безоблачному небу.

ЧАСТЬ X

КОМАНДНАЯ СИСТЕМА: БАТОЛИТ

— Это называется батолитом: гранитное включение, которое подобно расплавленному пузырю поднялось вверх в осадочных и метаморфных породах, которые были здесь уже сотни миллионов лет назад.

Одиннадцать тысяч лет назад жители планеты построили в нём эту Командную Систему. Они надеялись, что скалы надёжно защитят от атомных боеголовок.

Было построено девять станций и восемь поездов. Идея заключалась в том, что политическая верхушка и военное командование должны сидеть в одном поезде, их заместители и уполномоченные в другом. В случае войны все восемь поездов будут кружить по туннелям и через станции передавать по защищённым коммуникациям приказы к приёмным устройствам, установленным по всей территории государства на поверхности. Врагу очень трудно взорвать гранит — к тому же на такой глубине, — а уж попасть во что-нибудь столь маленькое, как станция, ещё труднее. И враг никогда не будет знать, стоит ли сейчас поезд на какой-либо станции или если стоит, то с пассажирами ли. Ко всему прочему нужно было бы потом уничтожить и поезд с запасным экипажем.

Погибли они все в биологической войне. Где-то в промежутке между их гибелью и десятью тысячами лет назад появились Дра'Азоны, откачали из туннелей воздух и заменили его инертным газом. Семь тысяч лет назад на планете началось новое оледенение, а спустя ещё примерно четыре тысячи лет планета стала такой холодной, что мистер Адекват откачал аргон и снова впустил в эти туннели атмосферу планеты. Она такая сухая, что за три тысячелетия в туннелях ничего не заржавело.

Примерно три с половиной тысячи лет назад Дра'Азоны заключили с большинством федераций Галактики соглашение, по которому корабли в аварийных случаях могли пересекать Тихий Барьер. Политически нейтральным, относительно слабым видам было позволено устраивать на большинстве Планет Мёртвых маленькие базы для помощи таким кораблям и — как я думаю — людям, которым всегда хотелось знать, каковы эти планеты, получить доступ к отрывкам информации. Во всяком случае, на Мире Шара мистер Адекват разрешал нам ежегодный осмотр Командной Системы и смотрел сквозь пальцы, если мы спускались в неё неофициально. Но никогда и никому не удавалось доставить наверх никакие записи какого-либо рода.

Вход в неё здесь, у основания полуострова, над станцией «четыре», одной из трёх главных станций (две другие — пятая и седьмая), где есть мастерские для ремонта и технического обслуживания. На четвёртой, третьей и пятой станциях поездов нет. Два поезда стоят на первой станции, два — на седьмой и по одному на остальных. По крайней мере они должны быть там. Конечно, идиране могли их перевести, но я в этом сомневаюсь.

Друг от друга станции располагаются в двадцати пяти — тридцати километрах и связаны туннелями-двойниками, которые сходятся только у станций. Вся система вырыта примерно на пятикилометровой глубине.

Мы все вооружимся лазерами… парализаторами и гранатами для обороны — ничего более тяжёлого. Нейсин может взять своё пулевое ружьё; пули, которые он имеет, лишь легковзрывные… но никаких плазменных пушек или атомных микробомб. В туннеле, Бог свидетель, они будут не только слишком опасны, но и могут навлечь на нас гнев мистера Адеквата, а мы этого, конечно, не хотим.

Вабслин переделал корабельный датчик аномалий массы в переносной прибор, с его помощью мы сможем выследить мозг. Кроме того, датчик массы есть в моём скафандре. Поэтому для нас не должно представлять проблемы найти то, что мы ищем, даже если оно прячется.

Так как идиране, вероятно, не имеют собственных коммуникаторов, они будут использовать коммуникаторы Оборотней. Наши приёмопередатчики перекрывают их частоты, так что мы сможем их подслушивать, а они нас нет.

Вот здесь туннели. Где-то в них прячется мозг… а также, вероятно, несколько идиран и меджелей.

Хорза стоял в столовой во главе стола под экраном. На экране была наложенная на карту полуострова схема туннелей. Все присутствующие смотрели на него. Посреди стола лежал пустой полускафандр меджеля.

— Ты собираешься взять туда всех нас? — осведомился робот Юнаха-Клосп.

— Да.

— А что с кораблём? — спросил Нейсин.

— Он сам позаботится о себе. Я запрограммирую его автоматику так, чтобы она узнавала нас и защищалась от всех остальных.

— А её ты тоже хочешь взять с собой? — Йелсон кивком указала на Бальведу, сидевшую напротив неё.

— Я предпочёл бы держать Бальведу на виду, — объяснил Хорза. — Я не смогу чувствовать себя в безопасности, если оставлю её здесь с кем-то из вас.

— Я все никак не пойму, почему с вами должен идти я, — не отставал Юнаха-Клосп.

— Потому что тебе я тоже не доверяю, — заявил Хорза, — Кроме того, я хочу, чтобы ты нёс вещи.

— Что? — Голос робота прозвучал сердито.

— Я не знаю, совершенно ли ты честен в этом отношении, — смущённо начал Эвигер. — Ты говоришь, идиране и меджели… ну, что ты на их стороне. Но здесь они уже убили четверых ваших и, по-твоему, бродят где-то в этих туннелях… А они ведь известны как почти самые лучшие десантные отряды в Галактике. Ты собираешься бросить нас в бой против них?

— Для начала, — вздохнул Хорза, — я действительно стою на их стороне. И они, и мы здесь с одной целью. Во-вторых, я уверен, что у них не слишком много оружия; иначе этот меджель был бы, конечно, вооружён. Вероятно, в их распоряжении нет ничего, кроме оружия Оборотней. И по скафандру меджеля можно сделать вывод… — он показал на укреплённый аппарат, который они с Вабслином изучали с тех пор, как Хорза принёс его на корабль, — что большая часть их снаряжения не в порядке. У этой штуки функционируют только лампы и обогрев. Всё остальное перегорело. Полагаю, это случилось, когда они пересекали Тихий Барьер. Они сидели внутри «зверей» чай-хиртси, а после этого их боевое снаряжение пропало. Если с их оружием случилось то же, что и с скафандрами, они буквально безоружны и имеют кучу проблем. Мы со всеми этим роскошными антигравитационными латами и лазерами снаряжены намного лучше, даже на тот невероятный случай, если дело дойдёт до схватки.

— Что очень вероятно, если вспомнить, что у них больше нет коммуникаторов, — вмешалась Бальведа. — Хорза, вы никогда не сможете подойти к ним достаточно близко, чтобы рассказать, кто мы такие. И даже если вам это удастся, откуда им знать, что вы тот, за кого себя выдаёте? Если речь идёт о той самой группе, про которую вы рассказывали и которая прибыла сюда сразу же вслед за мозгом, то они даже не слышали о вас. И совершенно определённо они вам не поверят. — Агент Культуры оглядела всех по очереди. — Ваш эрзац-капитан ведёт вас на смерть.

— Бальведа, — сказал Хорза, — я проявил к вам вежливость, позволив участвовать с нами. Не сердите меня. Бальведа подняла брови и промолчала.

— А откуда мы знаем, что это та самая группа, что прибыла сюда внутри этих ужасных «зверей»? — спросил Нейсин, недоверчиво глядя на Хорзу.

— Это могут быть вообще не идиране, — ответил Хорза. — Им чертовски повезло, что после всего, что сделал с ними Дра'Азон, они ещё живы, и даже идиране не рискнут посылать новые отряды, увидев, что случилось с первым.

— Но это значит, что они здесь уже несколько месяцев, — простонала Доролоу. — Как же сумеем что-нибудь отыскать мы, если они ищут всё это время и ничего не нашли?

— Может быть, нашли. — Хорза развёл руками и улыбнулся женщине. Он придал голосу оттенок сарказма. — А если не нашли, то вероятнее всего потому, что у них нет функционирующего снаряжения. Им придётся обыскивать всю Командную Систему.

Кроме того, если этот «зверь»-деформатор был так тяжело повреждён, как я слышал, то они не могли как следует управлять им. Весьма вероятно, что они рухнули за сотни километров отсюда и были вынуждены топать сюда по снегу. В таком случае, возможно, они здесь всего несколько дней.

— Не могу поверить, что Бог допустит это, — сказала Доролоу, покачала головой и уставилась в стол перед собой. — За этим кроется что-то другое. Я чувствовала его власть и… его доброту, когда мы проходили сквозь Барьер. Он бы не позволил, чтобы эти бедняги просто так рухнули вниз.

Хорза воздел глаза к небу.

— Доролоу… — Он наклонился вперёд и вдавил суставы пальцев в стол. — Дра'Азон вряд ли даже знает, что идёт война. Отдельные индивидуумы им до… Им понятны смерть и тленность всего сущего, но ни надежда, ни вера. Пока идиране или мы не повреждаем Командную Систему и не разносим планету на части, их вообще не интересует, кто здесь живёт или умирает.

Доролоу промолчала, но осталась при своём мнении. Хорза выпрямился. Его слова прозвучали хорошо; у него было впечатление, что наёмники пойдут за ним, но где-то внутри, глубже того места, откуда шли слова, он чувствовал себя не более деятельным и живым, чем покрытая снегом равнина снаружи.

Они вместе с Вабслином и Нейсином ещё раз побывали в туннеле, осмотрели жилой отсек и нашли новые доказательства, что там жили идиране. Похоже было, что очень маленький отряд — один или два идиранина и, возможно, полдюжины меджелей, — захватив базу Оборотней, какое-то время оставался в ней.

Очевидно, они забрали массу стандартных рационов сублимированной пищи, к тому же два лазерных ружья, пару маленьких пистолетов, которые могла иметь база Оборотней, и четыре переносных прибора связи из склада.

Хорза прикрыл мёртвых Оборотней отражающей фольгой, которую они нашли на базе, а с мёртвого меджеля стянули полускафандр. Потом проверили, можно ли ещё пользоваться самолётом. Оказалось, нет; его микрореактор был полуразобран и при этом сильно повреждён. Как почти всё остальное на базе, он был без энергии. По возвращении на «Вихрь чистого воздуха» Хорза с Вабслином вскрыли скафандр меджеля и обнаружили едва заметные, но не поддающиеся ремонту повреждения.

Всё время, когда Хорза не ломал голову над их шансами и возможностями, каждое мгновение, когда удавалось отвлечься от предстоящей задачи, он видел перед собой жёсткое и застывшее лицо. Повёрнутая под прямым углом к телу голова, на ресницах белеет мохнатый иней.

Хорза старался не думать о ней. Это не имело смысла; ведь он не мог больше ничего для неё сделать. Он должен продолжать, должен осилить это дело, тем более теперь.

Долгое время он раздумывал, что делать с экипажем «Вихря чистого воздуха», и пришёл к решению взять всех в Командную Систему.

Головную боль ему доставляла Бальведа. Если она останется на борту, он будет чувствовать себя неуверенно, даже если оставит всю команду, чтобы присматривать за ней. Кроме того, лучшие бойцы должны быть с ним, а не сидеть на корабле. Проблему можно было устранить, убив агента Культуры, но все слишком к ней привыкли и даже чересчур ей симпатизировали. Убив Бальведу, он потеряет остальных.

— Итак, я считаю, что спускаться в туннель — безумие, — заметил Юнаха-Клосп. — Почему бы нам просто не подождать здесь, пока снова не появятся идиране, с этим драгоценным мозгом или без него?

— Во-первых… — Хорза всмотрелся в лица присутствующих, ища признаки согласия с роботом, — если они его не найдут, они, вероятно, и не появятся. Это идиране и к тому же тщательно подобранный экипаж первоклассных бойцов. В таком случае они останутся там навсегда. — Он посмотрел на изображение туннельной системы на экране, потом опять на робота и людей вокруг стола. — Они могут искать тысячу лет, особенно если отключилась энергия и они не знают, как она включается. А я полагаю, что они этого не знают.

— А ты, конечно, знаешь, — вмешалась машина.

— Да, — ответил Хорза, — я знаю. Мы можем включить энергию с одной из трёх станций: с этой, с седьмой или с первой.

— Они ещё функционируют? — скептически спросил Вабслин.

— Ну, они функционировали, когда я покинул планету. Энергию производят глубокие геотермические источники. Шахты пробиты сквозь кору планеты примерно на сто километров. В любом случае, как я уже говорил, внизу слишком много места, чтобы эти идиране и меджели имели хоть мизерную надежду провести основательный поиск без всяких поисковых приборов. Индикатор аномалий массы — единственное, что могло бы им помочь, а они его иметь не могут. Поэтому нам нужно идти.

— И воевать, — сказала Доролоу.

— Скорее всего нет. Они взяли коммуникаторы; войду с ними в контакт и объясню, кто я такой. Конечно, я не стану сообщать вам подробности, но мне кое-что известно о военной системе идиран, об их кораблях, даже об их персонале. Поэтому есть надежда убедить их, что я тот, за кого себя выдаю. Они не могут знать меня лично, но им сказали, что позднее будет послан Оборотень.

— Лжец, — холодно заявила Бальведа.

Хорза почувствовал, как атмосфера в столовой изменилась, стала напряжённой. Лицо женщины Культуры выражало твёрдую решимость, даже равнодушие.

— Не знаю, что говорили вам, Бальведа, — сказал он тихо, — но меня на борту «Руки Бога» инструктировали, и Ксоралундра рассказал, что идиранские ремонтники в чай-хиртси знали, что собираются отправить меня. — Он старался говорить спокойно. — О'кей?

— Такого я не слышала, — ответила Бальведа, но он почувствовал, что она уже не совсем уверена в себе. Она многим рисковала, сказав это, и, вероятно, надеялась, что он начнёт ей угрожать или сделает что-нибудь, что настроит против него остальных. Не получилось.

Хорза пожал плечами.

— Я не виноват, если секция «Особых Обстоятельств» не способна вас точно информировать, Перостек. — Он тонко улыбнулся. Глаза агента Культуры перебегали от лица Оборотня к столу, а потом от одного к другому, сидящим за ним, будто она хотела определить, кому верит каждый из них. — Послушайте, — сказал Хорза чудовищно честным и разумно звучащим голосом. — У меня нет никакого желания умереть за идиран, и Бог знает, почему, но вы все мне нравитесь. Я бы не стал втягивать вас в самоубийственную миссию. С нами ничего не случится. А если худшее всё-таки случится, мы всегда можем вернуться. Мы проведём «ВЧВ» через Тихий Барьер и возьмём курс в какую-нибудь нейтральную область; у меня есть пленный агент Культуры. — Он посмотрел на Бальведу, которая сидела со скрещёнными ногами, сложенными на груди руками и опущенной головой. — Но я не думаю, что до этого дойдёт. Я верю, что мы захватим этот ликующий компьютер и будем за это вознаграждены.

— А если Культура выиграла бой у Барьера и поджидает, пока мы выйдем, с мозгом или без него? — спросила Йелсон. Прозвучало не враждебно, просто заинтересованно. Хорза чувствовал, что может положиться только на неё, но предполагал, что Вабслин тоже на его стороне.

Хорза кивнул.

— Вряд ли. Я не могу представить, что Культура повсюду отступает и только в этом районе устояла. Но даже в этом случае ей должно очень повезти, чтобы поймать нас. За Барьер можно заглянуть только в реальном пространстве, не забывайте! Поэтому им не определить, где мы будем выходить. Тут нет никаких проблем.

Йелсон откинулась назад, очевидно, удовлетворённая. Хорза знал, что выглядит спокойным, но внутренне был напряжён и ждал, как проявится настроение остальных. Его последний ответ соответствовал истине, но всё остальное было либо полуправдой, либо ложью.

Надо их убедить. Они нужны ему. Никакой другой возможности выполнить его миссию нет, и он пришёл сюда слишком издалека, сделал уже слишком много, убил столько людей, столько сил и решимости вложил в это задание — и сейчас выйти из игры?! Он должен выследить мозг, он должен спуститься в Командную Систему, есть там идиране или нет, и он должен взять с собой то, что ещё осталось от Отряда Вольных Наёмников Крайклина. Он оглядел их: Йелсон, порывистая и нетерпеливая, хотела, чтобы наконец прекратились разговоры, чтобы поскорее закончить эту работу. Тень от волос делала её одновременно и очень юной, почти ребёнком, и суровой. Доролоу неуверенно поглядывала на остальных, нервно ковыряя в свёрнутом трубочкой ухе. Компактный Вабслин удобно развалился в кресле, и все его коренастое тело излучало спокойствие, а лицо Вабслина — явный интерес, когда Хорза описывал Командную Систему. Оборотень предположил, что инженеру показалась увлекательной идея этой гигантской железнодорожной сети.

У Эвигера можно было заметить сильные сомнения по отношению ко всему этому приключению. Но после того как Хорза заявил, что не позволит остаться на корабле никому, ему показалось, что старик скорее согласится с этим, чем начнёт спорить. В отношении Нейсина он не был уверен. Нейсин, как всегда, напился и был тише, чем обычно, и хотя, с одной стороны, Нейсину не нравилась перспектива участвовать в таком предприятии и выслушивать, что ему можно, а чего нельзя, с другой стороны, ему, очевидно, ещё больше не хотелось быть запертым на «Вихре чистого воздуха». Он уже прогулялся по снегу, пока Вабслин и Хорза осматривали скафандр меджеля. Даже просто скука загнала бы его в туннель.

Из-за машины Юнахи-Клоспа Хорза вообще не ломал себе голову. Она будет делать то, что ей скажут, как это всегда делали машины. Только Культура позволяла им воображать, будто они и в самом деле имеют свободу воли.

Что же касалось Перостек Бальведы, она была пленницей; все очень просто.

— Мигом туда, мигом обратно… — сказала Йелсон, улыбнулась, пожала плечами и огляделась. — К чёрту, мы будем что-нибудь делать, или нет?

Никто не возразил.

Хорза в очередной раз перепрограммировал схемы безопасности «ВЧВ» и вводил в компьютер с изношенной, но все ещё несущей добрую службу клавиатуры новые инструкции, когда на лётную палубу пришла Йелсон. Она скользнула в кресло второго пилота и наблюдала за его работой. Освещённый дисплей отбрасывал на её лицо тени марайнских букв.

Через некоторое время, глядя на обозначения освещённой клавиатуры, она спросила:

— Марайн, да?

Хорза пожал плечами.

— Это единственный точный язык, который понимаем мы с этим антиквариатом. — Он настучал несколько новых инструкций. — Эй! — Он обернулся. — Вообще-то тебе нельзя тут находиться, когда я занимаюсь этим. — Его улыбка показала ей, что он не всерьёз.

— Ты мне не доверяешь? — улыбнулась она в ответ.

— Ты единственная, кому я доверяю. — Хорза снова повернулся к панели. — Хотя к этим инструкциям это не относится.

Йелсон некоторое время смотрела на него.

— Она много для тебя значила, Хорза?

— Кто?

— Хо-орза… — нежно протянула Йелсон.

Он по-прежнему не смотрел на неё.

— Мы были друзьями.

Казалось, он разговаривал с клавиатурой.

— Ну да, — сказала она после паузы, — как бы то ни было, это очень сурово, когда одного из твоих друзей… Хорза немо кивнул. Йелсон вглядывалась в его лицо.

— Ты любил её?

Он помедлил; его глаза, казалось, разглядывали каждую из резких, компактных форм на экране перед собой, будто какая-то из них скрывала ответ.

— Возможно, когда-то, — ответил он, пожав плечами. Он откашлялся, коротко взглянул на Йелсон и снова склонился над клавиатурой.

— Очень давно.

Йелсон встала, когда он снова принялся за работу, и положила ему ладони на плечи.

— Мне жаль, Хорза.

Он опять кивнул и положил ладонь на её руку.

— Мы с ними расправимся, — сказала Йелсон. — Если это то, чего ты хочешь. Ты и…

Он покачал головой и повернулся к ней.

— Нет. Мы ищем мозг, и все. Встанут идиране нам поперёк дороги, мне ничего не составит их… но нет смысла рисковать больше, чем необходимо. Но все равно спасибо.

Йелсон задумчиво кивнула.

— Всё в порядке. — Она наклонилась пониже, быстро поцеловала его и вышла. Мужчина несколько мгновений рассматривал закрывшуюся дверь, потом снова склонился над клавиатурой с чужими символами.

Он запрограммировал корабельный компьютер на то, чтобы сначала предупредить, а потом сделать убийственный лазерный выстрел по всему, что бы к нему ни приблизилось, если оно не будет идентифицировано по недвусмысленной электромагнитной сигнатуре излучения скафандра, как один из членов Отряда Вольных Наёмников. Кроме того, чтобы включить стартер «ВЧВ» и взять управление на себя, необходимо кольцо-идентификатор Хорзы-Крайклина. Этого Хорзе казалось достаточно. Только с кольцом можно захватить корабль, а тот, кто захочет отнять у него кольцо, идёт на куда больший риск, чем при встрече с отрядом злых и голодных идиран.

Но вполне возможно, что он будет убит, а остальные выживут. И прежде всего ради Йелсон он хотел, чтобы у них остался путь к бегству, который бы не полностью зависел от него.

Они запаслись пластиковыми щитами с базы Оборотней, чтобы транспортировать мозг, если найдут его. Доролоу хотела похоронить мёртвых Оборотней, но Хорза ей запретил. Он перенёс их по одному к выходу из туннеля и оставил там. По возвращении на корабль он намеревался забрать их и доставить на Хибору. Естественный холодильник, который представлял климат Мира Шара, сохранит их до тех пор в целости и сохранности. Он мгновение всматривался в лицо Кирачелл в обманчивом свете вечера. Тем временем с замёрзшего моря стягивались облака и свежел ветер.

Он получит этот мозг. Он настроился на это и чувствовал это в своих жилах. И если дело дойдёт до огненной схватки с теми, кто сделал это, он ничего не сделает для её предотвращения. Это даже доставит ему удовлетворение. Бальведе, возможно, этого не понять, но есть идиране и идиране. Ксоралундра был другом и добрым и гуманным офицером. Вероятно, старого кверла можно было назвать «умеренным». Хорза знал и других на военной и дипломатической службе, которые нравились ему. Но среди идиран были и настоящие фанатики, презиравшие все другие виды.

Ксоралундра не убил бы Оборотней; это было не нужно и неэлегантно… но ведь на такие дела умеренных не посылают. Посылают фанатиков. Или Оборотня.

Хорза направился к остальному отряду. Он дошёл до искалеченного самолёта, окружённого пластиковыми брусьями и стоящего перед дырой в стене, будто собирался вкатиться в гараж, как вдруг услышал выстрелы.

Он помчался по коридору к задней части отсека, на ходу вынимая оружие.

— Что случилось? — спросил он в микрофон шлема.

— Лазер. Внизу, в туннеле, из шахты, — ответил голос Йелсон.

Хорза влетел в открытый склад, где были остальные. Дыра, которую они открыли в пластиковой стене, была шириной четыре или пять метров. В то мгновение, когда Хорза вылетел из коридора, по продольной стене рядом с ним полыхнул огонь, и он увидел в воздухе раскалённый след лазерного луча, прошедший вплотную с его скафандром назад, в люк и в туннель. Кто бы там ни стрелял, он мог его видеть. Хорза откатился в сторону и приземлился рядом с Доролоу и Бальведой, нашедшими укрытие под большим передвижным подъёмником. В пластиковых брусьях появились дыры, ненадолго вспыхнули огнём и снова погасли. Шипение лазерных выстрелов эхом отразилось в туннелях.

— Что случилось? — спросил Хорза у Доролоу и оглядел склад. Все остальные были тут и искали укрытие, кто где мог, кроме Йелсон.

— Йелсон… — начала Доролоу, но тут раздался голос Йелсон:

— Я прошла сквозь дыру в стене и была обстреляна. Лежу на полу. Я невредима, но охотно узнала бы, все ли будет в порядке, если я отвечу на выстрелы. Боюсь что-нибудь повредить!

Новый веер раскалённых следов тянул линию горящих кратеров по внутренней стене склада.

— Стреляй! — заорал Хорза. — Стреляй!

— Спасибо, — сказала Йелсон. Хорза услышал щелчки её оружия, потом двойное эхо шума, произведённого перегретым воздухом. Внизу в туннеле прогремели взрывы. — Хм-м, — хмыкнула Йелсон.

— Этим их, кажется… — начал Нейсин, находившийся где-то в задней части склада. Его голос был прерван выстрелами, ударившими в стену за ним. Стена покрылась оспинами чёрных, пузырящихся дыр.

— Сволочи! — сказала Йелсон и выстрелила в ответ короткими быстрыми ударами.

— Постарайся, чтобы он не мог поднять головы! — приказал Хорза. — Я пройду у стены. Доролоу, вы с Бальведой останетесь здесь.

Он встал и перебежал к проходу в стене из пластиковых брусьев. Дымящиеся дыры в материале показали, какую ненадёжную защиту он представляет, но Хорза всё же опустился на камни под прикрытием стены. В нескольких метрах дальше, на гладком каменном полу туннеля были видны подошвы Йелсон. Он прислушался к её выстрелам и сказал:

— Хорошо. Сделай паузу подольше, чтобы я мог разглядеть, откуда огонь, потом начни снова!

— О'кей. — Йелсон прекратила стрельбу, и Хорза высунул голову, чувствуя себя при этом ужасно беззащитным. Далеко внизу вспыхнули две маленькие искорки. Он вскинул оружие и накрыл это место непрерывным огнём. Йелсон тоже начала стрелять. Скафандр Хорзы затрещал; у щеки вспыхнул экран и показал, что он получил попадание в бедро. Ничего не чувствовалось. Далеко внизу подъёмной шахты мерцали тысячи светящихся точек.

У другой стороны люка появился Нейсин, встал по примеру Хорзы на колени и начал стрелять из пулевого ружья. Оно производило страшный шум с огнём и дымом; ударные волны понеслись вверх по туннелю, сотрясая пластиковые брусья и наполняя уши Хорзы звоном.

— Прекрати! — закричал Хорза и открыл огонь. Йелсон тоже. Нейсин сделал последний выстрел. Хорза промчался через люк к боковой стене и упал плашмя на тёмный пол. Теперь у него было надёжное укрытие за немного выступающим дальше внизу краем герметичной двери.

Там, где была их цель, на полу туннеля лежала куча тёмно-красных осколков и остывала от жёлтого жара лазерного огня, которым их выбило из стены. В ночной визир Хорза разглядел кружащиеся волны тёплого дыма и газа, бесшумно поднимающиеся от повреждённых мест к потолку туннеля.

— Йелсон, перейди сюда! — сказал он.

Йелсон перекатилась по полу, пока не наткнулась на стену прямо позади него, быстро вскочила и опять шлёпнулась на пол рядом с ним.

— Кажется, мы их перебили, — передал Хорза по радио. Нейсин, всё ещё стоявший на коленях у люка, выглянул и помахал скорострельным мелкокалиберным ружьём, будто ожидая новой атаки через стены туннеля.

Прижимаясь спиной к стене, Хорза продвинулся дальше в туннель и подобрался к краю герметичной двери. Большая часть метровой плиты была задвинута в стенную нишу, но примерно полметра выступало из неё. Хорза опять заглянул в туннель. Кучи обломков все ещё светились от жара, будто разбросанные по полу угли. По туннелю медленно поднималась волна горячего чёрного дыма. Хорза оглянулся. Йелсон шла следом за ним.

— Оставайся здесь! — приказал он.

Хорза дошёл до первой подъёмной шахты. Стреляли они по третьей и последней, как можно было видеть по скоплениям кратеров и царапин вокруг её открытых, задвинутых в стену дверей. На полу в центре туннеля Хорза увидел оплавленный лазерный карабин, высунул голову из-за стены и нахмурился.

Он был уверен, что у внешнего края подъёмной шахты, между дверьми в шрамах и дырах, окружённая морем мрачно-красных раскалённых обломков видна пара рук — в перчатках, короткопалых, искалеченных (на ближайшей к нему перчатке отсутствовал палец), но, вне всякого сомнения, рук. Такое впечатление, будто кто-то висел на кончиках пальцев внутри шахты. Он нацелил узкий луч своего коммуникатора в том направлении.

— Эй! — крикнул он по-идирански. — Меджель! Меджель в подъёмной шахте! Ты меня слышишь? Немедленно отзовись! Руки не шелохнулись. Хорза придвинулся ближе.

— Что там такое? — раздался в громкоговорителе голос Забелина.

— Подожди. — Хорза поднял ружьё. Одна из рук немного шевельнулась, будто пытаясь покрепче ухватиться за край пола в туннеле. Сердце Хорзы колотилось, но он пошёл к открытым дверям, подошвы сапог шаркнули по тёплому щебню. Потом он увидел руку в полускафандре, верхнюю часть длинного, повреждённого лазерным выстрелом шлема…

С дребезжащим звуком, который он слышал у меджелей, когда они бросаются в атаку, из шахты молниеносно возникла третья рука — он знал, что это нога, но она выглядела как рука и держала маленький пистолет — и одновременно показалась голова меджеля и прямо посмотрела на него. Хорза пригнулся. Пистолет щёлкнул, и плазменный заряд пролетел лишь в сантиметре от головы Оборотня.

Хорза быстро выстрелил в ответ и одновременно, не разгибаясь, отпрянул в сторону. Огонь ударил вокруг края шахты и накрыл перчатки. Вскрик — и они исчезли. В круглой шахте блеснул свет. Хорза бросился вперёд, сунул голову меж дверей и посмотрел вниз.

Нечёткая фигура падающего меджеля была освещена горящими перчатками. Каким-то образом он всё ещё держал плазменный пистолет; падая, он кричал и стрелял из этого маленького оружия. Треск выстрелов и вспышки разрядов все удалялись, по мере того как существо, молотя вокруг всеми шестью конечностями, скрывалось в темноте внизу.

— Хорза! — закричала Йелсон. — Ты не ранен? Что, чёрт возьми, произошло?

— Со мной ничего, — ответил он. Меджель был уже крошечной барахтающейся фигуркой глубоко в ночи вертикального туннеля. Крики его все ещё эхом доносились снизу и все ещё вспыхивали микроскопически маленькие искорки горящих ладоней и стреляющего плазменного пистолета. Хорза отвернулся. Несколько глухих ударов оповестили о контактах несчастной твари со стенами шахты.

— Что за шум? — спросила Доролоу.

— Меджель был ещё жив. Он выстрелил в меня, но я его свалил, — сообщил Хорза и отошёл от открытой двери подъёмника. — Он упал… ещё падает… в шахту.

— Дерьмо! — прошептал Нейсин, прислушиваясь к слабым, затихающим гулким крикам. — Какая там глубина?

— Десять километров, если не перекрыта ни одна из гермодверей, — ответил Хорза и осмотрел внешнее управление двумя другими подъёмниками и входом в транзитную капсулу. Оно осталось более или менее невредимым. Двери транзитных труб стояли открытыми, но Хорза отлично помнил, что они были закрыты, когда он в прошлый раз осматривал отсек.

Йелсон повесила ружьё на плечо и подошла к Хорзе.

— Один — ноль в нашу пользу, — сказала она.

— Да, — согласился Нейсин. — Дьявол! Значит, эти ребята не такие и суровые. Одного уже свалили.

— Да, и очень глубоко, — сказала Йелсон.

Пока остальные спускались по туннелю, Хорза проверил свой скафандр. На правом бедре было обожжено место глубиной в миллиметр и два пальца шириной. Если не учитывать невероятный случай второго попадания в то же самое место, выстрел не причинил скафандру повреждений.

— Прекрасное начало, если спросите меня, — пробормотал робот, следуя за остальными.

Хорза повернулся назад, к высоким, помятым и дырявым дверям подъёмной шахты и заглянул вниз. С полностью введённым оптическим усилителем он всё ещё видел слабое мерцание глубоко-глубоко внизу. Внешние микрофоны шлема воспринимали шум, но такой далёкий и искажённый эхом, что он походил на звук дующего сквозь ограду ветра.

Они столпились вокруг открытой двери подъёмной шахты — не той, в которую упал меджель. Двери были вдвое выше любого из них, и рядом с ними люди казались детьми. Хорза открыл эти двери, чтобы повнимательнее оглядеть шахту. Потом с помощью антиграва скафандра спустился немного вниз и снова поднялся. Всё казалось безопасным.

— Я пойду первым, — сообщил он собравшимся. — Если возникнут какие-нибудь осложнения, выпускайте пару фанат для радиопомех и возвращайтесь вверх. Наша цель — главный уровень системы примерно на пятикилометровой глубине. Как только эти двери останутся позади, мы почти на станции «четыре». Там мы сможем включить энергоснабжение — что не удалось идиранам. После этого в нашем распоряжении транспорт — капсулы транзитных труб.

— А поезда? — осведомился Вабслин.

— Транзитные трубы быстрее, — ответил Хорза. — Возможно, нам придётся воспользоваться каким-нибудь из поездов, если захватим мозг. Зависит от того, насколько он велик. Кроме того, ближайшие поезда, если их не передвинули с тех пор, как я был тут в последний раз, стоят на станциях «два» и «шесть», а не здесь. Но спиральный туннель ведёт к станции «один», через которую мы могли бы подать поезд.

— А эти транзитные трубы? — спросила Йелсон. — Если это путь, на котором внезапно появился один меджель, то что может помешать подняться пешком по туннелю второму?

Хорза пожал плечами.

— Ничего. Но на тот случай, если нам с мозгом придётся возвращаться той же дорогой, мне не хотелось бы заваривать дверь. А если один из меджелей выйдет наверх, это мелочь. Меньше забот будет внизу. На всякий случай один из вас может остаться наверху, а потом присоединиться к нам, когда мы спустимся вниз. Но я не думаю, что сразу после первого меджеля сюда осмелится сунуться ещё один.

— Да, первый, которого тебе не удалось убедить, что вы с ним на одной стороне, — грубо заметил робот.

Хорза присел на пятках, чтобы посмотреть на робота; из-за поддона со снаряжением того сверху совсем не было видно.

— Этот первый, — сказал он, — был без коммуникатора, верно? А у идиран внизу такие приборы определённо есть, они захватили их на базе, тоже верно? И меджель делает то, что приказали идиране, тоже верно? — Он подождал ответа машины и, не дождавшись, повторил: — Верно?

У Хорзы сложилось впечатление, что робот, будь он человеком, сплюнул бы.

— Как скажете, сэр, — с издёвкой сказал робот.

— А что со мной, Хорза? — Бальведа стояла в матерчатом костюме и меховой куртке поверх. — Сбросите в шахту и скажете: «Ах, я забыл, что у вас нет антиграва» или мне придётся спускаться по транзитному туннелю пешком?

— Вы пойдёте со мной.

— А если в нас будут стрелять, то вы… что вы сделаете тогда? — спросила Бальведа.

— Я не думаю, что в нас будут стрелять, — сказал Хорза.

— Ты точно знаешь, что на базе не было никаких антигравитационных лат? — спросил Эвигер. Хорза кивнул.

— Если бы были, то почему их нет у меджелей, которых мы встретили?

— Может, ими пользуются идиране?

— Идиране слишком тяжёлые.

— Они могли бы взять по два, — не отставал Эвигер.

— Не было там никаких лат, — заявил Хорза сквозь стиснутые зубы. — Их не разрешалось иметь. Мы не должны были входить в Командную Систему, кроме как для ежегодных инспекций, когда нам разрешалось включать везде энергию. Но мы все равно входили; мы спускались по спиральной рампе к станции «четыре», как и должен был выползти наверх этот меджель, но при этом не могли и не должны были иметь никаких антигравов. Они чересчур облегчали спуск.

— Черт вас всех побери, да идёмте же наконец вниз, — нетерпеливо встряла Йелсон и посмотрела на остальных. Эвигер пожал плечами.

— А если мой антиграв откажет из-за всего этого хлама, который меня заставили тащить… — начал робот. Голос заглушался полным поддоном на его спине.

— Только урони хоть что-нибудь в шахту — сама отправишься следом, машина, — пригрозил Хорза. — А сейчас, чем болтать глупости, лучше побереги энергию для спуска. Пойдёшь следом за мной; держись надо мной метрах в пятистах — шестистах. Йелсон, ты не хочешь побыть наверху, пока мы не доберёмся до дверей? — Йелсон кивнула. — Остальные, — Хорза повернулся, — идут за роботом. Слишком не толпитесь, но смотрите, чтобы не растеряться. Вабслин, ты оставайся на одной высоте с машиной и держи наготове гранаты радиопомех. — Хорза протянул руку Бальведе. — Мадам?

Он притянул её к себе; она поставила ноги на его сапоги и отвернула лицо. Потом Хорза шагнул в шахту, и они вместе начали парить в тёмную, как ночь, глубину.

— До свидания на дне, — сказал в шлемофон Нейсин.

— До дна нам не нужно, Нейсин. — Хорза вздохнул и немного переместил свою руку на талии Бальведы. — Наша цель — главный уровень Системы. Увидимся там.

— Да какая разница где?

Они спустились на антигравах без происшествий, и Хорзе удалось открыть двери на том уровне, что лежал под скалой на пятикилометровой глубине.

С Бальведой они только раз обменялись словами, примерно через минуту после входа в шахту.

— Хорза?

— Что ещё?

— Если снизу в нас… выстрелят или случится ещё что-нибудь, и вам придётся меня выпустить… я имею в виду, выронить…

— И что, Бальведа?

— Убейте меня. Я серьёзно. Пристрелите меня; это лучше, чем падать весь этот путь.

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, — ответил Хорза после короткого раздумья.

Они погружались в холодную каменную тишину чёрной глотки туннеля, обнявшись, как влюблённые.

— Чёрт побери! — тихо сказал Хорза.

Они с Вабслином стояли в камере прямо у тёмного гулкого купола, который и был станцией «четыре». Остальные ждали снаружи. Фонари скафандров освещали заполненное электрическими щитами помещение; все стены были покрыты экранами и пультами управления. Толстые кабели змеились по потолку вдоль стен, а металлические плиты на полу закрывали трубы с другими электрическими приборами.

В камере висел запах гари. Поверх обугленных и оплавленных кабелей в стену вдавалась длинная чёрная и рваная полоса.

Запах гари они почувствовали ещё в туннеле, связывающем шахту со станцией. Когда Хорза уловил его, к горлу подступила горечь; слабый запах не мог бы вывернуть даже самый чувствительный желудок, но Хорза понял, что он означает.

— Думаешь, нам удастся их заштопать? — спросил Вабслин.

Хорза покачал головой.

— Вряд ли. Такое однажды случилось при ежегодной проверке, когда я ещё был здесь. Мы включили Систему не в той последовательности и тоже пережгли кабели. Если идиране сделали то же самое, то дальше внизу, на более глубоких уровнях мы найдём куда худшие повреждения. Ремонт займёт несколько недель. Проклятие!

— Кажется, эти идиране довольно ловкие ребята, если сумели столько разузнать. — Вабслин открыл смотровое стекло, сунул руку в шлем и неловко почесал голову. — То есть если забрались так далеко.

— Да. — Хорза пнул большой трансформатор. — Слишком ловкие, чёрт возьми!

Они быстро обыскали станционный комплекс, потом собрались в главной пещере вокруг импровизированного датчика массы, который Вабслин снял с «Вихря чистого воздуха». От прибора тянулись провода и волоконные световоды, а сверху был установлен взятый из рубки корабля экран, связанный теперь напрямую с датчиком.

Экран осветился. Вабслин повозился с ручками управления, и голограмма на экране показала схематичную картину сферы с тремя пространственными осями.

— Это примерно четыре километра, — пробормотал Вабслин, будто беседуя с датчиком массы, а не с людьми, стоящими вокруг. — Попытаемся на восемь… — Он опять покрутил ручки. Число линий на экране удвоилось. На самом краю экрана замерцало очень слабое пятнышко света.

— Это? — спросила Доролоу. — Это место, где он?

— Нет. — Вабслин попытался настройкой сделать пятнышко поярче. — Недостаточная плотность. — Он ещё дважды удвоил радиус действия, но пятно оставалось единственным следом, теряющимся в пятнах помех.

Хорза огляделся и сориентировался с помощью сетчатого узора на экране.

— А не пытается эта штука обмануть нас урановым костром?

— О да. — Вабслин кивнул. — Всякое излучение немного влияет на энергию, которую мы используем. Поэтому тридцать километров уже предел, понимаешь? Да ещё сквозь этот гранит. И реактор, если он старый, то проявит себя, как только его коснётся зондирующий луч. Именно так, как здесь — размытым пятном. Если мозг всего пятнадцать метров длиной, а весит десять тысяч тонн, то было бы по-настоящему ярко. Как звезда на экране.

— Ладно, — сказал Хорза. — Тогда это, вероятно, всего лишь реактор внизу, на самом нижнем уровне обслуживания.

— Вот это да! — удивился Вабслин. — У них были и реакторы?

— На аварийный случай, — ответил Хорза. — Один был для вентиляторов, если естественная циркуляция воздуха вдруг не справится с дымом и газом. И по реактору в каждом поезде, на тот случай, если подведёт геотермическая энергия. — Он сравнил данные на экране с данными датчика массы своего скафандра, но слабый след аварийного реактора лежал за пределами его радиуса действия.

— А себя мы не обнаружим? — спросил Вабслин. Экран освещал его лицо.

Хорза выпрямился и помотал головой.

— Нет, — устало сказал он. — В настоящее мгновение нет.

Они устроили на станции привал и поели.

Станция была более трёхсот метров длиной и вдвое шире главного туннеля. Металлические рельсовые пути Командной Системы двумя колеями бежали прямо по оплавленному каменному полу. Они появлялись из перевёрнутого «U» в одной стене и исчезали в другой через такое же перевёрнутое «U» в направлении ремонтных и обслуживающих помещений. По обеим сторонам станции до самого потолка ярусами поднимались мостики и площадки. Они давали доступ к двум верхним этажам поездов, когда те останавливались на станции, объяснил Хорза, когда Нейсин спросил об этом.

— Мне не терпится увидеть эти поезда, — пробормотал Вабслин с полным ртом.

— Ты не сможешь их видеть, если там нет света, — заверил его Эвигер.

— Мне уже совершенно невыносимо таскать все это, — пожаловался робот и снял с себя поддон. — А теперь оказывается, что мне придётся трудиться ещё больше!

— Я не тяжёлая, Юнаха-Клосп, — утешила его Бальведа.

— Справишься, — сказал машине Хорза. Без энергии им ничего не оставалось, как лететь к следующей станции на антигравах скафандров. Это медленнее, чем транзитной трубой, но быстрее, чем пешком. Робот должен был нести Бальведу.

— Хорза… я тут кое о чём подумала, — сказала Йелсон.

— О чём?

— Какую дозу мы получили за последнее время?

— Не много. — Хорза проверил маленький экран внутри шлема. Уровень излучения был невысоким; гранит вокруг них немного «светился», но даже без скафандров серьёзной опасности не представлял. — А что?

— Ничего. — Йелсон пожала плечами. — Просто вспомнила, что все эти реакторы, этот гранит и этот взрыв, когда на «ВЧВ» ты выбросил через вакуум-трубу бомбу… Ну, я подумала, мы могли схватить дозу. К тому же мы были на мегакорабле, когда Ламм пытался его взорвать. Но если ты говоришь, что мы в порядке, то все нормально.

— Если ни у кого из вас нет повышенной чувствительности, можно не беспокоиться.

Йелсон кивнула.

Не лучше ли разделиться, подумал Хорза. Идти всем вместе или отправиться двумя группами по двум пешеходным туннелям, которые тянулись вдоль главной линии и транзитной трубы. Они могли даже разделиться ещё больше и отправиться по одному в каждый из шести туннелей, ведущих от станции к станции. Нет, это, конечно, слишком; зато показывает, сколько у них возможностей. По отдельности они могли быть лучше расставлены при фланговой атаке, чем если бы наткнулись на идиран одной компактной группой, хотя в первое мгновение не имели бы равной огневой мощи. И пока функционирует датчик массы, шансы найти мозг не увеличатся, а только возрастёт вероятность встречи с идиранами. И всё-таки мысль оставаться в туннеле всем вместе вызывала в Хорзе чувство клаустрофобии. Их могла стереть с лица земли одна-единственная граната, убить или вывести из строя один-единственный выстрел из тяжёлого лазера.

Будто на экзамене в конце семестра в Военной Академии Хиборы ему предложили решить мудрёную, но совершенно невероятную проблему.

Он не мог даже решить, какой им выбрать маршрут. При осмотре станции Йелсон заметила в тонком слое пыли на полу пешеходного туннеля следы, ведущие к станции «пять». Можно было предположить, что идиране отправились именно этой дорогой. Но идти вслед за ними или выбрать противоположное направление? Если они отправятся за ними и ему не удастся убедить идиран, что он на их стороне, придётся воевать.

Но если пойти в противоположную сторону и включить ток на станции «один», тем самым они обеспечат энергией и идиран. Не было никакой возможности ограничить подачу энергии какой-то одной частью Командной Системы. Каждая станция могла отключить от сети энергообеспечения только свой отрезок колеи, и токопроводы были проложены так, что какой-то один предатель — или дурак — был не в состоянии отключить всю Систему. Стало быть, тогда и идиране смогут использовать транзитные трубы, поезда и ремонтные мастерские… Поэтому будет лучше, если он их найдёт и попытается провести переговоры или уладить дело тем или иным образом.

Хорза помотал головой. Слишком все сложно. Командная Система с её туннелями и пещерами, уровнями и шахтами, ответвлениями и объездами, перегонами и стрелками представлялась ему адской путаницей какой-нибудь электрической схемы.

Ему хотелось переспать все это. Нужно поспать. И всем остальным тоже. Он чувствовал это по ним. Машина могла свалиться, но ей не нужно спать; и у Бальведы тоже ещё довольно бодрый вид. Но по остальным можно было видеть, что им уже недостаточно просто посидеть. По их биологическим часам сейчас время сна, и было бы безрассудно гнать их дальше.

На поддоне со снаряжением были кандалы для Бальведы. Машина постоит на вахте, а он с помощью телесенсора скафандра сможет сканировать окружающее пространство в поисках малейшего движения. Это должно обеспечить достаточную безопасность.

Они закончили есть, и никто не возразил против предложения вздремнуть. Бальведу зашнуровали в латы-кандалы и забаррикадировали в одном из пустых складских помещений в стороне от перрона. Юнаха-Клосп получил приказ сесть на один из верхних мостиков и вести себя тихо, пока не увидит или не услышит что-нибудь подозрительное. Укладываясь спать, Хорза положил телесенсор рядом с собой, на одну из самых нижних балок подъёмного механизма. Он с удовольствием перемолвился бы словечком с Йелсон, но к тому времени, когда были закончены все приготовления, большинство, включая Йелсон, уже уснули. Кто привалился спиной к стене, кто лежал на полу, затемнив смотровые стекла шлемов или отвернув головы от слабого света скафандров своих товарищей.

Вабслин ещё немного побродил по станции, потом тоже улёгся, и всё стихло. Хорза установил телесенсор так, чтобы он подал сигнал тревоги, если заметит что-нибудь выше определённого минимального уровня движения.

Спал он беспокойно. Его разбудил кошмар.

За ним по гулким докам и тихим, покинутым кораблям гонялись привидения, и если он поворачивался к ним, их глаза выжидали, как мишени, как рты; и эти рты проглатывали его, и он падал в чёрный рот глаза, мимо его ледяного края, мёртвого льда вокруг холодного, глотающего глаза, а потом уже не падал, а бежал, бежал со свинцовой, вязкой медлительностью сквозь костяные пещеры своего собственного черепа, который медленно растворялся; холодная планета, пронизанная туннелями. Он ударялся о крошащийся, никак не кончающийся ледяной вал, пока обломки его не охватили, и он, пылая, снова падал в ледяной туннель, и пока он падал, из горла холодного льда-глаза и его собственного рта поднялся звук; от этого ему стало ещё холоднее, чем от льда, и звук сказал:

— ИИИиии…

СОСТОЯНИЕ ИГРЫ: ТРИ

Фел'Нгистра находилась там, где ей больше всего нравилось: на вершине горы. Она только что совершила свой первый настоящий подъем после перелома ноги. Это была относительно безобидная вершина, и она выбрала самый лёгкий маршрут. Но теперь, забравшись наверх и впитывая в себя окружающее, она пришла в ужас от того, в каком плохом физическом состоянии находится. Вылеченная кость, конечно, ещё немного болела где-то глубоко внутри, но и мышцы обеих ног тоже ныли, как будто она только что влезла на вдвое более высокую гору да ещё с полным рюкзаком. Потеряла всякую форму, сказала она себе.

Она сидела на самом верху гребня и через белые вершины пониже смотрела на острые лесистые зубцы предгорий и холмистую местность, где чередовались луга и рощи. Вдали простиралась равнина, на солнце сверкали реки, а границу образовывали горы, где стояла хижина, её жилище. Далеко внизу, в долинах под ней кружили птицы и иногда с равнины долетали вспышки света от движущихся отражающих поверхностей.

Какая-то её часть вслушивалась в далёкую боль в кости, фиксируя её; потом она отключила это гложущее чувство. Фел не собиралась развлекаться; она поднялась на гору не для того, чтобы только насладиться видом, а преследуя определённую цель.

Для неё много значил сам подъем; протащить этот мешок костей и плоти всю дорогу, а потом смотреть, потом думать, потом быть. Во время выздоровления она в любое время могла подняться сюда на флайере, но не делала этого даже тогда, когда предлагал Джез. Слишком просто. И быть здесь наверху для неё тогда совсем ничего не значило бы.

Фел сосредоточилась, опустила веки, прошла сквозь немой внутренний напев, немагическое колдовство, которым она вызывала духов, погребённых в её генетически изменённых железах.

Транс наступил с начальной дурнотой, так что она раскинула руки, восстанавливая равновесие, которого не теряла. Шум в ушах — шум её собственной крови, медленных приливов дыхания — стал громче, приобретая странную гармонию. Свет под веками запульсировал в ритме сердца. Она почувствовала, что хмурится, представила себе, как кожа складывается морщинами, похожими на холмы, и какая-то её часть отстраненно подумала: В этом я всё ещё не слишком хороша…

Фел открыла глаза, и мир изменился. Далёкие холмы стали вечно колышущимися коричневыми и зелёными волнами с хрупкой белой пеной на гребнях. Равнина парила от света; узор лугов и перелесков в предгорьях походил на маскировку, двигался, оставаясь на месте, как высокое здание на фоне быстро проплывающего облака. Поросшие лесом гребни стали выпуклыми отделениями гигантского деятельного дерева-мозга, а покрытые снегом и льдом вершины вокруг вибрирующими источниками света, которые можно было ещё и слышать, и обонять. Она поняла опьяняющее чувство концентрации, будто сама стала центром этого ландшафта.

Здесь, на одном из вывернутых наизнанку миров, в одном из вывернутых полых тел.

Часть этого. Рождённая здесь.

Всё, чем она была, каждый сустав и каждый орган, каждая клетка и каждое химическое вещество, и каждая молекула, и атом, и электрон, и протон, каждое ядро, каждая элементарная частица, каждый волновой фронт из энергии были родом отсюда… не только с этой орбитали (новый приступ головокружения, она потрогала снег рукой в перчатке), но из Культуры, Галактики, этой Вселенной…

Это наше место и наше время, и наша жизнь, и мы должны радоваться этому. Но делаем ли мы это? Загляни внутрь; спроси себя… Что мы тут делаем?

Мы убиваем бессмертных, изменяем, чтобы сохранить, ведём войну за мир… и с добрыми намерениями делаем то, от чего якобы целиком и полностью отреклись.

Это окончательный факт. Те люди в Культуре, которые энергично выступали против войны, исчезли. Они не долго принадлежали Культуре, они не участвовали в этой работе. Они стали нейтральными, образовали свои собственные группировки и приняли новые имена (или претендовали быть настоящей Культурой, ещё одним нюансом путаницы и нечётких границ этой Культуры). Но на этот раз дело было не в именах. В чём оно было, так это в несогласии и неловкости, вызванных этим разделением.

Ах это презрение. Мы собрали богатый урожай презрения. Наше собственное замаскированное презрение к «примитивным», презрение тех, кто покинул Культуру, когда была объявлена война, к тем, кто решился воевать против идиран, презрение, которое ощущают наши же собственные люди к Особым Обстоятельствам… презрение, которое, как мы предполагаем, должны ощущать к нам мозги… И где-то в других местах тоже царит презрение, презрение идиран к нам, ко всему человечеству, и человеческое презрение к Оборотням. Объединённое отвращение, галактика пренебрежения. Мы с нашими усердными-усердными мелкими жизнями, которым мы не можем найти лучшего применения, кроме как годами соревноваться в презрении.

И что должны думать о нас идиране! Подумать только: почти бессмертные, уникальные и неизменные. Сорок пять тысяч лет истории на одной-единственной планете, с одной-единственной всеобъемлющей религией/философией, целые эпохи непотревоженной спокойной учёбы, спокойные века удовлетворённости на этом обожаемом месте, без всякого интереса к внешнему миру. Потом, тысячелетия назад, в одной из предыдущих войн, вторжение. Они вдруг почувствовали себя шахматными фигурами в жалких империалистических стремлениях других. От интравертированного мира через век мучений и подавления — на самом деле накопления сил — к экстравертированной воинственности, целенаправленному усердию.

Кто поставит им это в упрёк? Они пытались держаться в стороне и были разбиты силами, большими, чем могли выставить сами, почти истреблены. Неудивительно, что они пришли к заключению, будто единственный путь защитить себя — нападать первыми, распространяться, становиться сильнее и сильнее, раздвигать свои границы как можно дальше вокруг любимой планеты Идир.

И есть ведь даже генетические шаблоны для этого катастрофического превращения из смиренных в насильственных, и именно в марше от птенца к, воину… О дикий и благородный вид, по праву гордящийся собой, отказывающийся менять свой генетический код и даже не такой уж неправый в утверждении, что уже достиг совершенства. Какое чувство у них должно быть к роящимся двуногим человеческим племенам!

Повторение. Материя и жизнь, и вещества, которые могут вызывать изменения — повлиять на эволюцию, — постоянно повторяются: корм жизни зачастую даёт жизни дерзкие ответы.

А мы? Ничего, только ещё один громко рыгающий во тьме. Только звук, никаких слов, бессмысленный шум.

Мы не значим в их глазах ничего, просто биотоматы, и к тому же самый ужасный пример этого типа. Культура должна казаться им дьявольской амальгамой всего, что идиране когда-либо считали отвратительным.

Мы раса ублюдков, наше прошлое — неразбериха, мы — как невежда, выросший в хищных, близоруких империях и ужасных, расточительных диаспорах. Наши предки были паразитами Галактики, неудержимо плодящимися и плодящимися, убивающими, их общества и цивилизации постоянно распадались и образовывались снова… Должно быть, с нами что-то не в порядке, какая-то мутация в системе, что-то, что слишком быстро для нас, слишком нервозно и ураганно. Мы такие жалкие, плотские существа, такие короткоживущие, такие беспокойные и бестолковые. А в глазах идиранина это почти слабоумие.

Итак, физическое отвращение, только ещё хуже. Мы изменяем сами себя, вмешиваемся в код жизни, изменяем буквы в слове, которое есть путь, плоть; мы изменяем волшебную формулу бытия. Мы вмешиваемся в наше собственное наследство и в развитие других народов (ха! общие интересы)… И ещё хуже, самое плохое — что мы предаём себя им, мозгам, разумным машинам, самой последней анафеме. Прообраз и эссенция жизни лишены святости. Воплощение идолопоклонства.

Неудивительно, что они чувствуют к нам отвращение, к нам, несчастным, больным мутантам, какими мы являемся, низким и непристойным слугам машин-дьяволов, которым мы молимся. Даже в своей собственной идентичности мы не уверены: что такое Культура? Где она начинается и где кончается? Кто она и кем не является? Идиране точно знают, кто они: чистокровные, единая раса… или ничто. А мы знаем? Контакт — это Контакт, ядро, но что потом? Уровень генной техники различен, невзирая на идеал, невозможно успешно кому угодно спариваться с кем угодно. Мозги? Никакие они не образцовые, и они индивидуальны и не полностью предсказуемы — много знающие, самостоятельные. Жизнь на одной из созданных Культурой орбиталей или в скале, другой сорт пустого мира маленькому страннику? Нет; слишком многие заявляют претензии на независимость. Культура не имеет жёстких границ. Она просто бледнеет на краях, где одновременно и изнашивается, и кончается. Итак, кто мы?

Многозначительный напев и материя вокруг неё, световой напев гор поднимались приливом, затопляя и поглощая её. Она ощущала себя ничтожеством, каким и была: пылинкой, борющейся несовершенной частичкой жизни, затерянной в пустыне света и пространства.

Она чувствовала замороженную силу льда и снега и была изнурена их обжигающим кожу холодом. Она чувствовала ритм солнца и осознавала хрупкость и плавкость кристаллов, осознавала воду, как та бурлила и текла, и становилась тёмными пузырями подо льдом и каплями на сосульках. Она видела вьющиеся струи, прыгающие ручьи и обрушивающиеся через пороги реки, она замечала извивающиеся и вытягивающиеся петли, когда река становилась медленнее и спокойнее, и впадала… в озеро, море, откуда снова поднималась паром.

И она чувствовала себя затерянной во всём этом, растворённой, и впервые в своей жизни по-настоящему испугалась. Она боялась здесь и сейчас больше, чем тогда, когда упала и сломала ногу, во время короткого падения и удара и боли, и долгих холодных часов потом, когда беспомощной лежала в снегу и скалах, дрожа и стараясь не заплакать. Это было чем-то, к чему она сама давно готовилась, она знала, что произошло, она представляла последствия, которые могли быть, и свои возможности реагировать на это. Это был риск, на который идёшь сознательно, что-то, что тебе понятно. А здесь, вот это — нет, так как сейчас было нечего понимать и, возможно, некому понимать… включая её.

На помощь! — взмолилось в ней что-то. Она слышала это и ничего не могла поделать.

Мы лёд и снег, мы пойманы в этом состоянии.

Мы падающая вода, текучая и неопределённая, всегда в поиске самого низкого уровня, всегда старающаяся собраться и слиться.

Мы — пар, поднимающийся против собственного желания к облакам, уносимый ветром. Чтобы начать сначала, в виде льда или как-нибудь иначе.

(Она могла выйти из транса, она чувствовала жемчужины пота на лбу, замечала, что её ладони пропахали в плотном шуршащем снегу узкие борозды, и знала, что есть путь наружу. Она могла спуститься… но ни с чем, она ничего не нашла, ничего не сделала, ничего не поняла. И она решила, что лучше остаться, выдержать это.)

Цикл начался снова; её мысли замкнулись в круг, и она увидела воду, как та текла вниз по ущельям и долинам, или собиралась внизу в деревьях, или прямым путём возвращалась в озера и моря. Она видела её падающей на луга и болота, и падала вместе с ней, с террасы на террасу, через мелкие скальные уступы, пенясь и кружась (влага на её лбу начала замерзать, пронизывая холодом, она почувствовала опасность и снова подумала, не выйти ли из транса, спросила себя, сколько она уже тут сидит, охраняют её или нет). Опять закружилась голова, и она ещё глубже зарыла ладони в снег. Перчатки сжали замёрзшие снежинки, и когда она это сделала, она вспомнила себя.

Она увидела перед собой узор из замёрзшей пены, она опять стояла у края болота, у маленького водопада и пруда, где нашла линзу из вспененного льда. Она держала её в руках, и та не звучала, когда по ней постукивали пальцем, и у неё был вкус обыкновенной воды и только, когда она касалась её языком… и дыхание облачком веяло над ней, ещё одной вихревой картиной в воздухе. И это была она.

И это было то, что это значило. Что-то, за что можно было ухватиться.

Кто мы?

Мы то, чем являемся. Просто то, что мы представляем собой как существа. То, что мы знаем и делаем. Не меньше и не больше.

Дополнительная информация. Узоры, галактики, звёздные системы, планеты — все развивается. И материя подвержена изменениям. Жизнь — более быстрая сила, заново организуется, находит новые ниши, начинает формировать себя. Разум — сознание — на целый порядок быстрее, ещё один новый уровень. То, что лежало по ту сторону, было незнакомо, слишком неопределённо, чтобы быть понятым (спроси Дра'Азон и подожди ответа)… Всё было только уточнением, процессом сделать это правильнее (если само «правильно» было правильным)…

Стало быть, мы испортили своё наследство… ну и что? Что мы могли испортить с большим правом? Если мы делаем ошибки, то только потому, что глупы, а не потому, что плоха идея. И если мы больше не находимся у ломающегося края волны, то вот это неудача. Мы передаём дальше эстафету, и лучшие желания, множество удовольствий.

Все подле нас, все вокруг нас, всё, что мы знаем и можем узнать, состоит, в конце концов, из узоров Ничто. Это основная линия, окончательная правда. И если мы вдруг установим, что можем контролировать определённый узор, почему бы нам не переделать его по нашим представлениям об элегантности, сделать радостнее и лучше? Да, мы гедонисты, мистер Бора Хорза Гобучул. Мы ищем удовольствий и, допустим, мы сами настроили себя так, что можем ощущать их сильнее. Мы то, что мы есть. А ты? Во что превращает это тебя? Кто ты? Кто ты?

Оружие. Вещь, сделанная давно умершими, чтобы обманывать и убивать. Весь подвид Оборотней — пережиток старой войны, такой давней войны, что никто уже не помнит, кто против кого воевал или когда и за что. Никто не помнит и того, на стороне победителей были Оборотни или нет.

Но на всякий случай тебя сделали, Хорза. Ты не продукт эволюции, которую ты назвал бы «естественной», а продукт тщательных раздумий и генетических манипуляций, военного планирования и обдуманного проектирования… и войны. Только война ответственна за твоё создание, ты её дитя, её завещание. Оборотень, обратись в самого себя… но ты этого не можешь, не хочешь. Ты можешь только стараться не думать об этом. И всё-таки это знание есть, информация эта вросла в самые глубокие твои глубины. Возможно, что ты можешь легко жить с этим знанием, но я не думаю, что ты с ним справишься…

И мне жаль тебя, потому что мне кажется, что теперь я знаю, кого ты ненавидишь на самом деле.

Она быстро вышла из транса, когда выделение секрета из желез в её шее и позвоночнике прекратилось. Связи, образовавшиеся в мозгу девочки, разорвались, освобождая её.

Её окружала реальность, ветер холодил кожу. Она вытерла пот со лба. В глазах стояли слёзы, она осушила их, засопела и потёрла покрасневший нос.

Опять промах, горько подумала она. Но это был молодой, нестабильный вид горечи, так сказать, подражание ему, что-то, в чём она некоторое время нравилась себе, как ребёнок примеряет одежду взрослого. Она мгновение наслаждалась чувством старости и отчаяния, но потом сбросила его. Настроение ей не подходило. Ещё будет время для настоящей версии старости, подумала она с сарказмом и улыбнулась ряду гор по другую сторону равнины.

Но всё равно это было промахом. Она надеялась, что ей придёт идея… об идиранах, или Бальведе, или Оборотне, или войне, или… о чем-нибудь…

Вместо этого всё было большей частью старой территорией, известными, уже усвоенными фактами.

Известное отвращение к человеческому, понимание гордого презрения, которое идиране ощущали к их расе, ещё одно подтверждение, что по крайней мере эта вещь имеет своё собственное значение; и, вероятно, обманчивый, вероятно, сопровождаемый избытком симпатии взгляд в характер мужчины, которого она никогда не видела и никогда не увидит и который отделён от неё большей частью Галактики и совершенно иной этикой.

Достаточно мало, чтобы тащить все с собой вниз с замёрзшей вершины.

Она вздохнула. Дул ветер, и массы облаков собирались над высокой горной цепью. Надо спускаться, если она хочет успеть до бури. Она будет чувствовать себя обманутой, если доберётся до дома не на собственных парах, и Джез станет ругаться, если условия станут такими плохими, что её придётся вытаскивать с помощью флайера.

Фел'Нгистра встала. Вернулась боль в ноге — сигналы её слабых мест. Она мгновение подождала, ещё раз проверила состояние сломанной кости, решила, что она выдержит, и начала спускаться в незамерзающий мир внизу.

ЧАСТЬ XI

КОМАНДНАЯ СИСТЕМА: СТАНЦИИ

Его ласково трясли.

— Проснись же! Ну, проснись! Идём же, ты должен проснуться!

Он узнал голос Ксоралундры. Старый идиранин пытался его разбудить. Хорза сделал вид, что продолжает спать.

— Я знаю, что ты проснулся. Ну давай, пора вставать!

Он с наигранной усталостью открыл глаза. Ксоралундра был тут, в ярко-голубой круглой комнате. В альковах, вделанных в голубой материал, стояла масса больших кроватей. Сверху нависало белое небо с чёрными облаками. В комнате очень светло. Прикрывая глаза, Хорза посмотрел на идиранина.

— Куда надевалась Командная Система? — спросил он и оглядел круглую голубую комнату.

— Сон кончился. Ты хорошо сделал своё дело, с развевающимися знамёнами. Академия и я очень гордимся тобой.

Он не мог удержаться от радости. Его будто окутало тёплое сияние, и на лице невольно появилась улыбка.

— Спасибо, — сказал он. Кверл кивнул.

— Ты хорошо держался в качестве Боры Хорзы Гобучула, — сказал Ксоралундра мощным громовым голосом. — И теперь можешь немного насладиться свободой. Иди и поиграй с Гирашелл!

Хорза сбросил ноги с постели и уже хотел было спрыгнуть на пол, когда Ксоралундра сказал это. Он улыбнулся старому кверлу.

— С кем?

— С твоей подругой Гирашелл, — ответил идиранин.

— Ты имеешь в виду Кирачелл, — возразил он с улыбкой. Должно быть, Ксоралундра действительно старел.

— Я имею в виду Гирашелл, — холодно подчеркнул идиранин, отступил назад и странно на него посмотрел. — Кто такая Кирачелл?

— Ты хочешь сказать, что не знаешь? Но как же тогда ты сумел так исказить её имя? — Он покачал головой над глупостью кверла. Или это все ещё часть какого-то теста?

— Минуточку. — Ксоралундра посмотрел на предмет в своей руке, который отбрасывал разноцветные отблески на его широкое блестящее лицо. Потом второй рукой шлёпнул себя по рту. С выражением удивления он повернулся к Хорзе и сказал: — О! Прошу прощения!

И вдруг толкнул Хорзу назад, в…

Он сидел прямо. Что-то выло ему в ухо.

Хорза снова медленно лёг на спину, пытаясь разглядеть в зернистой тьме, не наблюдал ли кто-нибудь за ним, но все молчали. Он приказал телесенсору выключить тревогу. Вой в ухе смолк. За высоким мостиком было хорошо видно тело Юнахи-Клоспа.

Хорза открыл окно шлема и вытер пот со лба и носа. Несомненно, робот всякий раз замечал, когда он просыпался. Что он теперь думает обо мне? — спросил себя Хорза. Достаточно ли хорошо видела машина, чтобы понять, что у него кошмары? Могла ли она сквозь смотровое стекло разглядеть его лицо или заметить лёгкие подрагивания тела, когда мозг создавал собственные картины из кусков его жизни? Он затемнил стекло шлема и установил скафандр так, чтобы тот казался распластанным и застывшим.

Хорза представил себе, как это должно выглядеть для машины: маленькая, мягкая, голая штука, извивающаяся в жёстком коконе под влиянием ассоциаций, охвативших его в коме.

Ночь прошла, и Отряд Вольных Наёмников проснулся в темноте лабиринта. Робот ни словом не обмолвился о том, как Хорза вскакивал во сне, а расспрашивать его Хорза не стал. Он выставлял напоказ фальшивую радость и сердечность, ходил от одного к другому, смеялся, хлопал по спине, рассказывал, как они сегодня пойдут на станцию «семь» и там включат освещение и введут в действие транзитные трубы.

— Что я хотел тебе сказать, Вабслин. — Он улыбнулся инженеру, трущему глаза. — Давай попробуем, не удастся ли нам запустить один из этих больших поездов… так, шутки ради.

Вабслин зевнул.

— Если он будет в порядке…

— А почему нет? — Хорза развёл руками. — Я думаю, мистер Адекват дал нам свободу действий; решил закрыть глаза на всё это дело. Давай-ка заставим разогнаться один из этих суперпоездов, а?

Вабслин потянулся, улыбнулся и кивнул.

— Ну да, на первый взгляд это вполне хорошая идея.

Хорза широко улыбнулся, подмигнул Вабслину и пошёл освобождать Бальведу. Как будто отпускаю дикого зверя, подумал он, отодвигая пустой барабан из-под кабеля, которым была заблокирована дверь. Он почти ожидал, что Бальведа сбежала, необъяснимым образом освободившись от пут и исчезнув из комнаты, не открывая дверей. Но когда он заглянул внутрь, она спокойно лежала в своих тёплых одеждах. Кандалы продавили борозды в меховой куртке и по-прежнему были прикреплены к стене, как зацепил их Хорза.

— Доброе утро, Перостек! — бодро поприветствовал он.

— Хорза, — сказала женщина угрюмо, медленно села и пошевелила плечами и шеей, — после двадцати лет в доме моей матери — это больше, чем мне хотелось бы насчитать, — когда я, бодрая и дерзкая молодая штучка, наслаждалась всеми радостями, которые когда-либо могла предложить Культура, одного или двух лет зрелости, семнадцати в Контакте и четырёх в «ОО» я по утрам давно уже не та, с кем приятно познакомиться или кто быстро просыпается. У вас, случайно, нет воды? Я слишком долго спала; было неудобно, холодно и темно, снились кошмары, которые казались мне насквозь ужасными, пока я не проснулась и не осознала, как выглядит реальность… я только что упомянула о воде, вы слышали? Или мне не положено?

— Я принесу, — сказал он и пошёл назад. У двери он остановился. — Вообще-то вы правы. По утрам вы довольно ужасны.

Бальведа покачала в темноте головой, сунула палец в рот и потёрла одну сторону, будто массировала десны или чистила зубы. Потом просто села, опустив голову меж колен и уставившись в смолянисто-чёрное ничто древнего каменного пола, и спросила себя, не настал ли тот день, когда она умрёт.

* * *

Они стояли в большой полукруглой галерее, вырубленной в скале, и смотрели через тёмное помещение зоны ремонта и обслуживания станции «четыре». Площадь пещеры была триста квадратных метров или чуть больше, и от галереи, в которой они стояли, вниз до пола широкой пещеры, набитой машинами и оборудованием, было метров тридцать.

С потолка в тридцатиметровой сумрачной высоте над ними свисали большие руки кранов, которые могли поднимать и держать целый поезд Командной Системы. На половине этой высоты над пещерой тянулся висячий мост, связывая галерею на одной стороне с галереей на противоположной, и делил тёмную пещеру пополам.

Они были готовы к отправлению; Хорза отдал приказ.

Вабслин и Нейсин полетели на антигравах через маленькие боковые трубы к главному туннелю Командной Системы и транзитной трубе. Добравшись туда, они будут держаться на одной высоте с главным отрядом. Хорза включил свой антиграв, приподнялся примерно на метр и полетел вдоль бокового туннеля пешеходной галереи. Потом он медленно двинулся сквозь тьму к станции «пять», находящейся в тридцати километрах. Остальные, тоже по воздуху, последуют за ним. Бальведа расположилась на поддоне со снаряжением.

Хорза улыбнулся, когда Бальведа уселась на поддон. Она вдруг напомнила ему Фви-Зонга на неподъёмных носилках в солнечном свете того места, которое теперь уже исчезло. Сравнение показалось ему чудесно абсурдным.

Он парил вдоль пешеходного туннеля, останавливаясь у каждой появляющейся боковой трубы, проверяя её и всякий раз связываясь с остальными. Сенсоры его скафандра были установлены на максимальную ёмкость; любой свет, тишайший звук, изменения в воздушном потоке, даже вибрация камня вокруг — улавливалось все. Регистрировались даже необычные запахи, и энергия, что текла по кабелям в стенах туннеля, и любой вид связи по радио.

Он подумал было, не вызвать ли идиран на марше, но отказался от этой мысли. Со станции «четыре» он отправил единственный короткий сигнал и не получил на него ответа.

Сигналы дорогой слишком многое выдали бы, если идиране (как он полагал) были не в настроении вступать с ними в контакт.

Он двигался в темноте, будто сидя в невидимом кресле с когерентно-лучевым эмиссионным ружьём в руках. Он слышал удары своего сердца, дыхание и тихое веяние холодного и довольно безвкусного воздуха вокруг скафандра. Скафандр ощущал неопределённое фоновое излучение от гранитных стен, пронизываемое толчками космических лучей. На лицевой пластине шлема Хорза видел созданное лучом радара призрачное изображение туннеля, который вился сквозь скалу.

В некоторых местах туннель шёл прямо, и когда Хорза оборачивался, он мог видеть основной отряд, следующий за ним в полукилометре. Потом туннель снова описывал ряд пологих кривых и ограничивал обзор радара до двухсот метров и менее, и тогда казалось, будто он парит в холодной черноте один.

На станции «пять» они нашли поле боя.

Скафандр Хорзы уловил странные запахи, и это оказалось первым признаком: молекулы обугленной и сгоревшей органики в воздухе. Он приказал остальным остановиться и осторожно полетел вперёд.

У стены тёмной и покинутой пещеры лежали четыре мёртвых меджеля. Их обгоревшие и изуродованные тела были будто эхом формации окоченевших Оборотней в базе на поверхности. На стене над павшими были выжжены религиозные символы идиран.

Здесь произошла перестрелка. Стены станции усеивали мелкие кратеры и длинные шрамы от лазеров. Хорза нашёл останки лазерного ружья; оно было разбито, и в нём торчал маленький кусок металла. Тела меджелей были изорваны сотнями таких же мелких пуль.

В задней части станции за полуразрушенной входной рампой он нашёл разбросанные куски какой-то примитивной машины, своего рода оружия на колёсах, вроде маленького танка. Развороченная башня всё ещё хранила запас пулевых патронов, а часть пуль летучими семенами разбросало по опалённым огнём останкам корпуса. Увидев обломки, Хорза слегка улыбнулся и взвесил в ладони горсть неиспользованных патронов.

— Мозг? — спросил Вабслин, опустив взгляд на то, что осталось от маленькой машины, и почесал голову. — Это он построил эту штуку?

— Должно быть, он. — Хорза увидел, как Йелсон осторожно, держа ружьё наготове, постучала сапогом по разорванному металлу останков. — Ничего похожего в моё время здесь внизу не было, но его можно было изготовить в одной из мастерских; несколько старых машин ещё работали. Конечно, сложно, но если мозг располагает несколькими полями-манипуляторами и одним-двумя дистанционно управляемыми роботами, то он вполне мог это сделать. Ведь время у него было.

— Довольно примитивно. — Вабслин повертел в руках кусок оружейного механизма, посмотрел на лежащие поодаль трупы меджелей и закончил: — Но эффективно.

— По моим расчётам, меджелей больше не осталось, — сказал Хорза.

— Но остались ещё два идиранина, — мрачно заявила Йелсон и пнула маленькое резиновое колесо. Оно прокатилось два метра по обломкам и упало подле Нейсина, который как раз отмечал обнаружение мёртвых меджелей глотком из своей фляжки.

— А ты уверен, что этих идиран здесь уже нет?

Эвигер испуганно огляделся. Доролоу тоже посмотрела в темноту и сделала знак Огненного Круга.

— Абсолютно, — ответил Хорза. — Я удостоверился.

Осмотреть станцию «пять» было несложно; она была всего лишь разъездом, скоплением стрелок, техническим устройством в двойной петле Командной Системы и местом, где поезда могли останавливаться и связываться с коммуникационными линиями на поверхности планеты. Рядом с главной пещерой располагались несколько складов и камер, но не было никаких коммутационных устройств, жилых помещений и пунктов управления, а также никаких ремонтных и обслуживающих зон. Следы в пыли показывали, куда ушли идиране после боя с примитивным автоматом мозга. Они отправились к станции «шесть».

— Ты думаешь, на следующей станции стоит поезд? — спросил Вабслин. Хорза кивнул:

— Должен.

Инженер тоже кивнул, направив пустой взгляд на блестящий в полу станции двойной ряд стальных рельсов.

Бальведа спрыгнула с поддона, чтобы размять ноги. Инфракрасный сенсор от скафандра Хорзы был ещё включён, и Хорза видел, как изо рта агента Культуры слабо светящимся облаком веяло тёплое дыхание. Она похлопывала ладонями и стучала ногами об пол.

— Все ещё не слишком тепло, верно? — сказала она.

— Ничего, — проворчал из-под поддона робот. — Вполне возможно, что я скоро перегреюсь, и тогда некоторое время тебе будет уютнее, пока мне совсем не придёт конец.

Бальведа улыбнулась, снова уселась на поддон и сказала Хорзе:

— Все ещё думаете убедить своих трёхногих друзей, что вы на их стороне?

— Ху! — сделал робот.

— Посмотрим, — гласил полный ответ Хорзы.

Снова его дыхание, стук сердца, медленное движение пресного воздуха.

Туннели вели в глубокую ночь древней скалы, как коварный круговой лабиринт.

— Война не закончится, — заявил Эвигер. — Она просто отомрёт.

Хорза парил вдоль туннеля и вполуха слушал по открытому каналу беседы летевших следом. Он переключил внешние микрофоны скафандра от динамика шлема на маленький экран у щеки; картина показывала только тишину.

— Все думают, Культура сдастся, — продолжал Эвигер. — Но я думаю иначе. По-моему, люди Культуры будут продолжать воевать, так как верят в своё дело. Идиране тоже не сдадутся; они будут воевать до последнего, а потому они с Культурой будут продолжать нападать друг на друга по всей Галактике, и их оружие, бомбы и лучи будут становиться все лучше и лучше, и тогда, в конце концов, полем боя станет вся Галактика, будут уничтожены все звезды, планеты, орбитали и всё остальное, где достаточно места, чтобы жить; потом они станут уничтожать большие корабли противника, а потом и маленькие корабли, пока все люди не станут жить в отдельных скафандрах и обстреливать друг друга из оружия, которое в состоянии разрушать планеты… и на этом всё кончится. Тогда, возможно, начнут изобретать все более мелкое оружие и роботов, и эти все уменьшающиеся и уменьшающиеся машины будут воевать внутри того, что осталось от Галактики, и уже не останется никого и ничего, кто помнил бы, как все это вообще начиналось.

— Это по-настоящему забавно, — сказал Юнаха-Клосп. — А что будет, если дела пойдут совсем плохо?

— Слишком негативная точка зрения на войну, Эвигер, — вмешался высокий голос Доролоу. — Будь позитивнее. Состязание требует развития, война — экзамен, война — часть жизни и эволюционного процесса. На её внешней границе мы находим самих себя.

— …обычно в дерьме, — прокомментировала Йелсон. Хорза улыбнулся.

— Йелсон! — взорвалась Доролоу. — Даже если ты не…

— Тихо, вы там! — вдруг приказал Хорза. Экран у его щеки замигал. — Подождите там! Впереди какой-то звук.

Он остановился, тихо сел в воздухе и вывел поступающий снаружи шум на динамик шлема.

Низкий гул, как от далёкого тяжёлого прибоя или непогоды в далёких горах.

— Да, там действительно какой-то шум, — сказал Хорза.

— Сколько ещё до следующей станции? — осведомилась Йелсон.

— Около двух километров.

— Думаешь, это идиране?

Голос Нейсина прозвучал нервно.

— Вероятно, — ответил Хорза. — Ладно. Я лечу вперёд. Йелсон, Бальведу в кандалы. Каждый присматривает за своим оружием. И тихо! Вабслин, Нейсин, медленно летите дальше. Остановитесь, как только увидите станцию. Попробую поговорить с этими парнями.

Неясный шум усилился и напоминал удары по камню, будто в руднике глубоко внутри горы.

Хорза приближался к станции. За углом показалась герметичная дверь. До станции должно было оставаться не более ста метров. Хорза слышал громовой грохот. Звук доносился через тёмный туннель, низкий и переменчивый, едва приглушаемый расстоянием. Там будто переключали большие стрелки, укрепляли тяжёлые цепи. Скафандр зарегистрировал в воздухе органические молекулы — это был запах идиран. Хорза пролетел мимо края двери и увидел станцию.

На станции «шесть» горел свет, тусклый и жёлтый, как от слабого карманного фонаря. Хорза подождал, пока Вабслин и Нейсин не сообщили, что тоже видят станцию из своих туннелей, и подлетел поближе.

На станции «шесть» стоял поезд Командной Системы. Его округлая масса в три этажа высотой и триста метров длиной наполовину заполняла цилиндрическую пещеру. Свет шёл от дальнего конца поезда и сверху, где была кабина управления. И шум тоже доносился от поезда. Хорза пролетел поперёк пешеходного туннеля, чтобы увидеть всю станцию. У дальнего конца перрона в воздухе парил мозг. Хорза мгновение пристально смотрел на него, потом увеличил картину, чтобы двигаться увереннее. Мозг выглядел настоящим, эллипсоид метров пятнадцати в длину и, возможно, метра три диаметром, серебристо-жёлтый в падающем из кабины поезда слабом свете. Хорза посмотрел на сенсор массы скафандра; тот регистрировал только размытый сигнал реактора поезда и ничего больше.

— Йелсон… — прошептал он, хотя знал, что это бесполезно, — твой датчик массы что-нибудь показывает?

— Только слабый след; по-моему, реактор.

— Вабслин, — сказал Хорза, — там что-то в дальнем конце станции. Очень похоже на мозг, но на обоих датчиках пусто. Может, это его антиграв делает его невидимым?

— Вообще-то нет, — растерянно ответил Вабслин. — Это могло бы обмануть сенсор пассивной гравитации, а не…

От поезда донёсся громкий звук, как от ломающегося металла. Скафандр Хорзы показал резкое повышение локального излучения.

— Яйца спасителя! — выругался Хорза.

— Что случилось? — спросила Йелсон. По станции снова пронёсся сухой треск. На нижней стороне вагона с реактором в центре поезда засветился второй слабый жёлтый огонёк.

— Что-то мастерят с реактором, вот что, — ответил Хорза.

— Боже мой, — простонал Вабслин. — Разве они не знают, какой старый весь этот поезд?

— Зачем они это делают? — поинтересовался Эвигер.

— Может быть, пытаются заставить поезд двигаться на собственной энергии, — задумчиво сказал Хорза. — С ума сошли, сволочи!

— Может, они слишком ленивы для пешего перехода назад, на поверхность, — сказал робот.

— Эти… эти атомные реакторы, они ведь не могут взорваться, да? — спросил Эвигер, и в то же мгновение из-под средней части поезда брызнул ослепительный голубой свет. Хорза вздрогнул и закрыл глаза. Он услышал, как что-то закричал Вабслин и стал ждать ударной волны, грома, смерти…

Он открыл глаза. Свет под вагоном-реактором все ещё вспыхивал и искрился. Время от времени доносился треск, как от статического электричества.

— Хорза! — крикнула Йелсон.

— Мать твою! — выругался Вабслин. — Я чуть не навалил в штаны.

— Всё в порядке, — успокоил всех Хорза. — Я думал, они поднимут эту штуку на воздух. Что это, Вабслин?

— По-моему, сварка, — ответил тот. — Дуговая.

— Тогда надо заставить этих безумцев отложить инструменты, пока они не разнесли тут все вместе с нами, — решил Хорза. — Йелсон, ко мне! Доролоу, присоединяйся к Вабслину! Эвигер, останешься с Бальведой!

Перегруппировка заняла несколько минут. Хорза не сводил глаз с яркого, мигающего голубого света, трещавшего под центром поезда. Потом свет погас, и станцию освещали только два слабых огонька у кабины и вагона с реактором. Йелсон спланировала вниз по пешеходному туннелю и мягко приземлилась подле Хорзы.

— Готово, — сообщила по интеркому Доролоу. Потом вспыхнул экран в шлеме Хорзы, а возле уха пискнул динамик. Рядом с ними что-то излучило сигнал, но он исходил не от их скафандров и не от робота.

— Что это? — спросил Вабслин. — Смотри-ка, вон там! На полу. Похоже на коммуникатор.

Хорза с Йелсон обменялись взглядами.

— Хорза, — сказал Вабслин, — здесь, в туннеле на полу лежит коммуникатор; мне кажется, включённый. Он должен был засечь шум от приземления Доролоу. Это он послал сигнал; они используют его к качестве «клопа».

— Мне очень жаль, — извинилась Доролоу.

— Не трогайте эту штуку! — резко крикнула Йелсон. — Она может взорваться.

— Так. Теперь они знают, что мы здесь, — констатировал Эвигер.

— Они все равно скоро узнали бы, — сказал Хорза. — Попытаюсь их вызвать. Будьте готовы на случай, если у них нет желания разговаривать.

Хорза отключил антиграв и прошёл к концу туннеля, почти до подъёмника. Там лежал ещё один коммуникатор и передавал звук дальше. Хорза оглядел большой чёрный поезд, включил свой динамик, глубоко вздохнул и собрался заговорить по-идирански.

Вдруг из щелеобразного окна почти в самом хвосте поезда что-то сверкнуло, голову Хорзы в шлеме швырнуло назад, и он парализованно упал на пол. В ушах зазвенело. Эхо выстрела пронеслось по всему туннелю. Взволнованно запищал сигнал тревоги скафандра. Хорза откатился к стене туннеля, но выстрелы продолжали хлестать по нему, вспыхивая на шлеме и корпусе скафандра.

Йелсон, пригнувшись, бросилась к нему, прокатилась до края туннеля, поливая огнём окно, из которого стреляли, потом повернулась, схватила Хорзу за руку и потащила его дальше в туннель. На стене, у которой он лежал, взорвались плазменные сгустки.

— Хорза! — крикнула она и затрясла его.

— Предпочтение приказам нулевой степени, — скрипнул сквозь шум в ушах Хорзы голосок. — Этот скафандр получил фатальные для системы повреждения, и с данного мгновения всякие гарантии изготовителя утрачены. Требуется немедленный капитальный ремонт. Дальнейшее использование на страх и риск пользователя. Энергия отключается.

Хорза попытался сказать Йелсон, что с ним всё в порядке, но коммуникатор умер. Он показал на свою голову, чтобы сделать ей это понятным. С головы поезда тоже прозвучали выстрелы по пешеходному туннелю. Йелсон бросилась на пол и начала отвечать на огонь.

— Стреляйте! — крикнула она остальным. — Кончайте этих сволочей!

Хорза увидел, что Йелсон целится в поезд. Остальные стреляли тоже; слева от их туннеля зашипели лазерные лучи, а справа протянулись длинные следы выстрелов. Станция наполнилась огненными сполохами. По стенам и потолку запрыгали и заплясали тени. Хорза лежал, парализованный, с гудящей головой, слушал приглушённую какофонию звуков, прибоем разбивающихся о его скафандр. Он на ощупь отыскал лазерное ружьё, пытаясь вспомнить, как из него стрелять. Ведь нужно помочь остальным в бою против идиран! Голова болела.

Йелсон прекратила стрельбу. Голова поезда в тех местах, где в неё попала Йелсон, раскалилась докрасна. Разрывные выстрелы из ружья Нейсина короткими очередями трещали вокруг окна, из которого раздались первые выстрелы. Вабслин и Доролоу у хвоста поезда вышли из главного туннеля и, присев у стены, стреляли в то же окно, что и Нейсин.

Плазменный обстрел прекратился. Люди тоже перестали стрелять. Станция стала тёмной, эхо смолкло. Хорза попытался встать, но из его ног будто кто-то убрал все кости.

— Кто-то… — начала Йелсон.

Вокруг Вабслина и Доролоу брызнул огонь. Стреляли из нижнего этажа последнего вагона. Доролоу вскрикнула и упала. Её пальцы судорожно сжались, и ружьё бешено стреляло в потолок пещеры. Вабслин покатился по полу, отвечая на огонь идиран. Ему на помощь пришли Йелсон и Нейсин. Поверхность вагона под выстрелами выгнулась и разлетелась. Доролоу лежала на платформе, подёргивалась и стонала.

Донеслись выстрелы с головы поезда и ударили вокруг отверстия туннеля. Потом что-то зашевелилось в последнем вагоне прямо у заднего входного мостика. Из двери вагона выскочил идиранин и помчался вдоль средней площадки. Он на ходу поднял ружьё и выстрелил вниз, сначала по Доролоу, потом в Вабслина, который бежал рядом с поездом.

Скафандр Доролоу подлетел над черным полом станции, окутавшись огнём. Вабслину попало в руку с ружьём. Потом выстрелы Йелсон нашли идиранина, залили огнём его скафандр, мостик и боковую поверхность поезда. Опоры мостика сдали раньше, чем бронированный скафандр идиранина, размягчились и расплавились под потоком огня. Мостик осел и рухнул, верхняя платформа рампы загремела вниз. Идиранский солдат был погребён под дымящимися обломками. Вабслин выругался и продолжал одной рукой стрелять по голове поезда, откуда все ещё вёл огонь второй идиранин.

Хорза лежал у стены, в ушах шумело, кожа была холодной и мокрой от пота. Он чувствовал себя отупевшим и одиноким. Ему так хотелось снять шлем и вдохнуть свежего воздуха, но он знал, что нельзя. Даже если шлем повреждён, он всё равно защищал от попаданий. Хорза нашёл компромисс, открыв смотровое стекло. Уши атаковал грохот. В грудь забарабанили ударные волны. Йелсон оглянулась на него, кивнула и отступила дальше в туннель. Выстрелы барабанили в пол уже рядом с ним. Он встал, но опять упал и ненадолго потерял сознание.

Идиранин в голове поезда на мгновение прекратил стрельбу. Йелсон использовала возможность, чтобы снова посмотреть на Хорзу. Он лежал на полу туннеля позади неё и слабо шевелился. Она взглянула туда, где в разорванном и тлеющем скафандре лежала Доролоу. Нейсин уже почти вышел из своего туннеля, посылая вдоль станции длинные очереди и рассыпая разрывные пули по всей передней части поезда. От треска его ружья вибрировал воздух. Грохот перекатывался взад и вперёд по пещере, сопровождаемый пульсирующими волнами света, которые, казалось, доставали туда, где ударялись и взрывались его пули.

Йелсон услышала, как кто-то закричал — женщина, — но из-за грохота ружья Нейсина не могла разобрать, что. С перрона вниз снова с визгом ударили плазменные ядра. Йелсон ответила огнём. Нейсин, направлявший выстрелы в том же направлении, ненадолго смолк.

— Нейсин! Перестаньте! — прозвучал в ушах Йелсон голос Бальведы. — С вашим ружьём что-то случилось, оно… — Нейсин снова начал стрелять, и голос Бальведы потонул в шуме.

— …взорвётся! — успела услышать Йелсон отчаянный крик агента Культуры. Потом полоса света и шума протянулась по станции от одного конца до другого и закончилась на Нейсине, и яркий стебель огня расцвёл взрывом, который Йелсон почувствовала даже через скафандр. Куски ружья Нейсина разлетелись по всему перрону, а его самого отшвырнуло назад и ударило о стену. Он упал и остался лежать неподвижно.

— Мать твою! — услышала Йелсон свой голос. Она бросилась вверх по перрону, очерчивая поезд лазерным лучом и пытаясь увеличить угол стрельбы. Сверху в её сторону ударили выстрелы, но быстро прекратились. Возникла пауза, во время которой Йелсон продолжала мчаться дальше и стрелять. Потом на верхнем уровне хвостовой посадочной площадки показался идиранин, сжимающий обеими руками пистолет. Игнорируя выстрелы Йелсон и Вабслина, он через всю пещеру выстрелил в мозг.

Серебристый эллипсоид двинулся, направляясь к далёкому пешеходному туннелю. Создалось впечатление, что первый выстрел прошёл прямо через мозг и второй тоже. Третий заряд заставил его полностью исчезнуть. И там, где он только что был, осталось лишь дымное облако.

Скафандр идиранина засверкал — попали выстрелы Йелсон и Вабслина. Солдат покачнулся; потом повернулся, будто собираясь снова стрелять в них, но в это мгновение броня скафандра не выдержала. Идиранина швырнуло назад, через мостик. Одна из его рук исчезла в облаке огня и дыма. Он перелетел через край верхней площадки и рухнул вниз, на среднюю. Скафандр ярко вспыхнул, одна нога зацепилась за ограждение. Плазменный пистолет вылетел из рук. По широкому шлему ударили новые выстрелы, раздробив затемнённое смотровое стекло. И идиранин остался лежать, обмякший и неподвижный, охваченный огнём от лазерных выстрелов, не прекращавшихся ещё несколько секунд. Потом висевшая через перила нога переломилась и упала вниз. Идиранин мешком осел на площадку.

Хорза прислушался. В ушах звенело.

Через некоторое время всё стихло. Нос обжигал едкий дым — вонь горящего пластика, расплавленного металла, горелого мяса.

Он терял на время сознание, а когда очнулся, увидел мчащуюся по перрону Йелсон. Хорза хотел прикрыть её, но слишком дрожали руки и ему никак не удалось привести в действие ружьё. Тут все прекратили стрельбу, и стало тихо. Хорза встал и, покачиваясь, вошёл на станцию, где от измятого поезда вверх поднимался дым.

Вабслин опустился на колени подле Доролоу и одной рукой попытался отстегнуть перчатку женщины. Её скафандр все ещё дымился. Смотровое стекло шлема было испачкано, покрыто кровью с внутренней стороны, лица её не было видно.

Йелсон вернулась назад, держа наготове ружьё. Корпус её скафандра получил несколько плазменных попаданий; спиралевидные рисунки образовали чёрные шрамы на серой поверхности. Она недоверчиво поглядывала на заднюю посадочную площадку, где завалило одного из идиран. Но тот больше не шевелился. Йелсон открыла смотровое стекло.

— Ты в порядке? — спросила она Хорзу.

— Да. Немного оглушило. Голова болит.

Йелсон кивнула и подошла к лежавшему Нейсину.

Нейсин был едва жив. Его ружьё взорвалось и изрешетило ему грудь, руки и лицо. Из сплошной кровавой раны лица с бульканьем вырывались стоны.

— Проклятие, — сказала Йелсон, достала из скафандра маленький пакет первой помощи и сунула руку сквозь то, что осталось от смотрового стекла, чтобы сделать обезболивающий укол в шею.

— Что случилось? — спросил тонкий голос Эвигера в шлеме Йелсон. — Опасность миновала?

Йелсон посмотрела на Хорзу, тот пожал плечами и кивнул.

— Да, Эвигер, все, — ответила Йелсон. — Можешь идти сюда.

— Я разрешил Бальведе воспользоваться микрофоном моего скафандра. Она сказала, что…

— Мы слышали, — перебила его Йелсон.

— Что-то о… «разрыве ствола»? Верно? Хорза услышал, как приглушённый голос Бальведы подтвердил.

— Она сказала, что у Нейсина может взорваться ружьё или что-то вроде этого.

— Ну так оно взорвалось, — сообщила Йелсон. — Он выглядит довольно плохо. — Она подняла взгляд на Вабслина, который снова опустил руку Доролоу. — С Доролоу все, Эвигер.

Старик помолчал, а потом спросил:

— А Хорза?

— У него заряд плазмы попал в шлем. Повреждён скафандр, отключилась связь. Он жив. — Йелсон помолчала и вздохнула. — Но мы, кажется, потеряли мозг; он исчез.

Эвигер несколько секунд помолчал, потом заявил дрожащим голосом:

— Прекрасное свинство. Мигом туда, мигом обратно. Ещё один триумф. Наш друг Оборотень начинает с того, на чём закончил Крайклин!

Голос его от ярости становился все выше. Он отключил приёмопередатчик.

Йелсон посмотрела на Хорзу, покачала головой и пробормотала:

— Старая задница!

Вабслин всё ещё стоял на коленях у тела Доролоу. Йелсон услышала, как он дважды всхлипнул, прежде чем отключиться от общего канала. Из кровавого месива изорванной плоти лица Нейсина с хрипом вырывалось угасающее дыхание.

Йелсон сделала Знак Огня над красным туманом, скрывавшим лицо Доролоу, и накрыла тело плёнкой. Звон в ушах Хорзы стих, голова прояснилась. Бальведа, освобождённая от пут, смотрела, как Оборотень возится с Нейсином. Рядом с ней стояли Эвигер с Вабслином, рану которого уже обработали.

— Я услышала шум, — объясняла Бальведа. — Точно — шум.

Вабслин только что спросил у неё, почему взорвалось ружьё Нейсина и откуда Бальведа узнала, что это случится.

— Я бы тоже это понял, если бы не получил по голове, — сказал Хорза, осторожно удаляя осколки смотрового стекла с лица лежавшего без сознания мужчины и набрызгивая защитный гель на кровоточащие места. Нейсин был в шоке и, вероятно, при смерти, но они не могли даже вытащить его из скафандра; слишком много крови свернулось между телом и материалом скафандра, и она довольно эффективно закрывала множество мелких ран, и если бы скафандр сняли, Нейсин начал бы кровоточить из столь многих мест, что они не успели бы их обработать. Поэтому им пришлось оставить его в скафандре, как будто человек и машина в этом общем несчастье стали единым хрупким организмом.

— Так что произошло? — спросил Вабслин.

— Взорвался ствол ружья, — ответил Хорза. — Он пользовался пулями, которым для детонации нужен довольно слабый удар. И такой удар им наносила уже волна давления от пуль дальше впереди ствола, а не только сама цель. Нейсин не переставал стрелять, поэтому фронт ударной волны на краю ствола все больше втягивался внутрь его.

— Ружья имеют датчики, чтобы предотвращать подобное, — добавила Бальведа и сочувственно вздрогнула, когда Хорза вынул длинный осколок стекла из глазницы Нейсина. — Его датчик, вероятно, не работал.

— Говорила же я, когда он покупал это ружьё, что оно чертовски дёшево, — сказала Йелсон, потом подошла и остановилась подле Хорзы.

— Бедняга, — сказал Вабслин.

— Ещё двое мёртвых, — оповестил Эвигер. — Надеюсь, вы довольны, мистер Хорза. Надеюсь, вы довольны, что ваши «союзники»…

— Эвигер, — спокойно вмешалась Йелсон, — заткнись.

Старик секунду мрачно смотрел на неё, потом зашагал прочь.

— Этот идиранин там, наверху… — Он взвинтил голос, чтобы показать лёгкое удивление, — он ещё жив. На нём несколько тонн обломков, но он дышит.

— А другой? — спросил Хорза.

— Понятия не имею. У меня нет желания подходить туда; там ужасно грязно.

Хорза предоставил Йелсон заниматься Нейсином и пошёл по усеянному обломками перрону к расстрелянному заднему посадочному мостику.

Его голова была неприкрытой. Шлем скафандра был выведен из строя, а сам скафандр потерял антиграв, двигательную энергию и большую часть органов чувств. Лампы ещё работали от агрегатов аварийного питания, а также светился маленький дочерний экран, встроенный в запястье. Но датчик массы скафандра был повреждён; экран на запястье, как только его соединяли с сенсором, покрывался пятнами помех, и даже реактор поезда был на нём едва заметён.

Ружьё Хорзы было в порядке — какая бы польза от него ни была.

У подножия площадки он остановился. От металлических опор в тех местах, где в них попали лазерные выстрелы, все ещё веяло жаром. Хорза перевёл дыхание и полез по рампе к идиранину. Среди обломков, зажатая между двумя уровнями, возвышалась массивная голова. Идиранин медленно повернулся к Хорзе, упёрся руками в обломки, и те со скрежетом зашевелились. Потом солдат вытянул руки из-под придавившего их металла, отстегнул исцарапанный боевой шлем и уронил его на пол. Большое седловидное лицо посмотрело на Оборотня.

— Привет боевого дня, — сказал Хорза на аккуратном идиранском.

— Хо! — загремел идиранин. — Малыш говорит по-нашему.

— Я даже стою на вашей стороне, хотя не жду, что вы в это поверите. Я из отдела разведки первого флотского домината под командованием кверла Ксоралундры. — Хорза опустился на площадку и был теперь почти на одном уровне с лицом идиранина. — Я прислан сюда, чтобы попытаться захватить мозг, — продолжал он.

— Неужели? — удивился идиранин. — Как жаль; по-моему, мой товарищ слишком рано его разрушил.

— Так я слышал. — Он направил лазерное ружьё на большое лицо, зажатое между двумя искорёженными металлическими балками. — Вы также «разрушили» и Оборотней в базе наверху. Я Оборотень; поэтому наши общие господа послали сюда меня. Зачем вам понадобилось убивать моих людей?

— А что нам ещё оставалось делать, человек? — нетерпеливо спросил идиранин. — Они нам мешали. Нам было нужно их оружие. Они бы попытались задержать нас. Нас было слишком мало, чтобы ещё и охранять их. — Существо говорило с трудом; ему приходилось преодолевать вес площадки, сдавливающей тело и грудную клетку. Хорза прицелился прямо в лицо идиранина.

— Ты мерзавец! Стоило бы отстрелить твою проклятую голову.

— Ну давай, карлик! — Идиранин с улыбкой растянул жёсткие губы. — Мой товарищ уже храбро пал; Квейанорл отправился в своё долгое путешествие по Верхнему Миру. Я одновременно и пленник, и победитель, и если ты предлагаешь мне утешение оружия, я не стану закрывать глаза, человек.

— Тебе и не нужно. — Хорза опустил ружьё, посмотрел сквозь мрак станции на тело Доролоу, потом на тусклый от дымовой завесы свет вдали. Нос и кабина поезда слабо светились и освещали пустое место, где недавно был мозг. Он снова повернулся к идиранину. — Я доставлю вас назад. Мне кажется, части Девяносто Третьего флота все ещё прямо за Тихим Барьером. Мне нужно сообщить о своей неудаче и передать флотскому инквизитору агента Культуры. Я сообщу и о вас, потому что вы превысили свои полномочия, убив Оборотней… без надежды, что это принесёт пользу.

— Мне наскучила твоя болтовня, малыш. — Идиранин отвернул взгляд и ещё раз упёрся в накрывавший его металл, но без успеха. — Теперь убей меня; ты так воняешь и так паршиво говоришь на нашем языке. Он не для животных.

— Как звучит ваше имя? — спросил Хорза. Седловидная голова снова повернулась к нему. Глаза медленно прищурились.

— Ксоксарл, человек. Теперь ты обязательно его испачкаешь, пытаясь выговорить.

— А теперь спокойно полежите здесь, Ксоксарл. Я уже сказал, что мы возьмём вас с собой. Сначала я хотел бы удостовериться насчёт мозга, который вы разрушили. Мне только что пришла одна мысль. — Хорза встал на ноги. Голова ужасно болела в тех местах, где ударилась о шлем, но он, стараясь игнорировать пульсирующую боль в черепе, снова, слегка прихрамывая, спустился с рампы.

— У тебя не душа, а дерьмо! — крикнул ему вслед назвавший себя Ксоксарлом идиранин. — Твою мать следовало удавить в то самое мгновение, как только она забеременела. Мы хотели съесть убитых Оборотней, но они воняли дерьмом!

— Не тратьте дыхание, Ксоксарл. — Хорза не смотрел на идиранина. — Я не пристрелю вас.

У подножия рампы его ждала Йелсон. Робот изъявил готовность присмотреть за Нейсином.

— Хочу осмотреть место, где был мозг.

— А что с ним, по-твоему, могло случиться? — Йелсон зашагала рядом с ним. Он пожал плечами, но она продолжала: — Может, он применил старый трюк и опять ушёл в гиперпространство? И снова возникнет в туннелях где-нибудь в другом месте.

— Может быть, — согласился Хорза. Он остановился подле Вабслина, взял его за локоть и оттащил от тела Доролоу. Инженер плакал. — Вабслин, — сказал Хорза, — покарауль этого мерзавца! Он будет провоцировать тебя пристрелить его, но ты этого не делай! Ему только это и нужно. Я доставлю этого ублюдка на флот, чтобы поставить перед военным трибуналом. Запятнает своё имя, это страшное наказание; убить его — только сделать милость. Понятно?

Вабслин кивнул. Всё ещё потирая ушибленную сторону головы, Хорза спустился на перрон.

Они подошли к месту, где был мозг. Хорза включил фонарь скафандра и осмотрел пол. У входа в пешеходный туннель, который вёл на станцию «семь», он подобрал маленький обгоревший предмет.

— Что это? — Йелсон отвернулась от трупа идиранина на другой посадочной площадке.

— Мне кажется… — Хорза повертел в ладонях ещё тёплую машину, — это дистанционно управляемый робот.

— Его оставил мозг? — Йелсон подошла поближе, чтобы рассмотреть предмет. Это была всего лишь почерневшая пластина. Сквозь бугристую, неровную поверхность были видны несколько трубочек и нитей накала.

— Верно, это принадлежит мозгу, — твёрдо заявил Хорза. — Что точно произошло, когда они стреляли в мозг? — спросил он.

— Когда идиранин наконец подбил его, он исчез. Он начал двигаться, но не мог ускориться так быстро, потому что тогда я почувствовала бы ударную волну. Нет, он просто исчез.

— Как будто кто-то выключил проекцию? — не отставал Хорза.

Йелсон кивнула.

— Да. И было немного дыма. Не много. Ты дума…

— Что ты имела в виду, говоря, что он наконец уничтожил его?

— Я имела в виду… — Йелсон подбоченилась одной рукой, и её лицо приняло нетерпеливое выражение, — что для этого понадобилось три или четыре выстрела. Первый просто прошёл насквозь. Ты хочешь сказать, что на самом деле это была проекция?

Хорза кивнул и поднял вверх маленькую машину.

— Это было так: дистанционно управляемый робот создал голограмму мозга. Она должна была иметь и слабое силовое поле, чтобы её можно было ощущать при касании или передвигать, как твёрдый предмет. Но внутри было только вот это. — Он со слабой улыбкой посмотрел на разрушенную машину. — Неудивительно, что эта проклятая штучка никак не проявлялась на наших датчиках массы.

— Значит, мозг все ещё прячется где-то здесь? Йелсон тоже посмотрела на робота в ладони Хорзы. Оборотень кивнул.

* * *

Бальведа увидела Хорзу и Йелсон, вошедших в темноту у заднего конца станции. Она побрела к месту, где робот парил над Нейсином, контролируя его жизненно важные функции и сортируя флакончики с лекарствами в сумке первой помощи. Вабслин держал под прицелом зажатого идиранина, одновременно уголком глаза наблюдая за Бальведой. Женщина Культуры уселась, скрестив ноги, на пол рядом с носилками.

— Предупреждаю ваш вопрос, — сказал робот. — Вы ничем не поможете.

— Я так и думала, Юнаха-Клосп, — ответила Бальведа.

— Хм-м. Тогда у вас мерзкие наклонности?

— Нет, я хотела поговорить с тобой.

— Неужели? — Робот продолжал разбирать лекарства.

— Да… — Она наклонилась, упёршись в колени локтями и положив подбородок на ладони. — Ты ждёшь подходящего случая или чего-то ещё? — спросила она, понизив голос.

Робот повернул к ней переднюю часть; ненужный жест, как они оба знали, но он делал его по привычке.

— Подходящего случая?

— Ты до сих пор позволяешь ему помыкать собой. Я всё время спрашиваю себя, сколько ещё?

Робот снова отвернулся, паря над умирающим.

— Может, это почему-то ускользнуло от вашего внимания, мисс Бальведа, но мой выбор в этих обстоятельствах ограничен так же, как и ваш.

— У меня только руки и ноги, а на ночь меня связывают и запирают. А тебя нет.

— Мне приходится стоять на вахте. Кроме того, у него индикатор движения, так что если я попытаюсь бежать, он сразу заметит. Да и куда бежать?

— Там корабль, — с улыбкой показала вверх Бальведа. Она посмотрела в тёмную станцию, где фонари на скафандрах Йелсон и Хорзы показали, что они что-то подняли с пола.

— Мне понадобится его кольцо, — задумчиво сказал робот. — Вы хотите отнять у него это кольцо?

— Но у тебя же есть эффектор. Разве ты не можешь обмануть схемы корабля? Или хотя бы этот датчик движения?

— Мисс Бальведа…

— Называй меня Перостек.

— Перостек, я многоцелевой робот, но гражданский. У меня только слабые поля, эквивалент пальцам, но не сильным конечностям. Я могу производить режущие поля, но лишь в несколько миллиметров глубиной и против брони они бесполезны. Я могу подключаться к другим электронным системам, но не могу вмешиваться в защищённые схемы военного снаряжения. Я имею внутреннее силовое поле, которое позволяет мне парить, невзирая на тяготение, но если не брать во внимание, что я могу использовать в качестве оружия свою массу, это тоже не особенно полезно. В действительности я не особенно силён; если для моей работы в чём-то возникала необходимость, в моём распоряжении всегда были дополнительные приборы. К несчастью, я не использовал их в тот момент, когда был захвачен. Иначе я, вероятно, не был бы тут.

— Проклятие, — сказала Бальведа в темноту. — И никакого туза в рукаве?

— И даже никакого рукава, Перостек. Бальведа тяжело вздохнула и мрачно уставилась в тёмный пол.

— Хороший ты мой, — сказала она.

— Идёт наш предводитель. — Юнаха-Клосп вложил в голос оттенок насторожённости. Он повернулся и склонился передней частью перед Йелсон и Хорзой, возвращавшимися с заднего конца пещеры. Оборотень улыбался. Бальведа гибко поднялась, когда Хорза махнул ей.

— Перостек Бальведа… — Хорза стоял вместе с остальными у подножия задней посадочной площадки и указывал одной рукой на зажатого в обломках идиранина. — Я хотел представить вам Ксоксарла.

— Это та самка, человек, про которую ты утверждаешь, что она агент Культуры? — Идиранин с трудом повернул голову, чтобы посмотреть вниз на группу людей.

— Рада познакомиться, — пробормотала Бальведа и, подняв брови, посмотрела на идиранина.

Хорза поднялся на рампу, прошёл мимо Вабслина, который держал под прицелом пленное существо. Оборотень все ещё вертел в руке дистанционно управляемого робота. Он добрался до второй рампы и посмотрел идиранину в лицо.

— Видите вот это, Ксоксарл? — Он поднял робота, блеснувшего в свете его скафандра. Ксоксарл медленно кивнул.

— Маленькая деталь какого-то повреждённого прибора. Низкий, тяжёлый голос выдал признаки напряжения, и Хорза заметил на полу рампы струйку тёмно-пурпурной крови.

— Это то, что имели вы, два гордых воина, когда считали, что захватили мозг. Больше ничего за этим не было. Дистанционно управляемый робот, производивший слабенькую солиграмму. Если бы вы с этим вернулись к флоту, вас швырнули бы в ближайшую чёрную дыру и вычеркнули ваши имена из всех записей. Вам чертовски повезло, что я попался вам на дороге в подходящее мгновение.

Некоторое время идиранин задумчиво разглядывал разрушенного робота.

— Ты, человек, — медленно заговорил Ксоксарл, — ниже червя. Твои жалкие трюки и ложь рассмешат только годовалого ребёнка. В твоём толстом черепе больше сала, чем на твоих тощих костях. Ты не годишься даже для того, чтобы тебя выблевать.

Хорза вступил на рампу, под которой лежал идиранин. Медленно шагая к месту, где из обломков поднималось лицо Ксоксарла, он слышал, как существо рывками втягивало воздух через натянутые губы.

— А вы, проклятый фанатик, недостойны носить этот мундир. Это я найду мозг, который вы считали уже в своих руках, а потом доставлю вас к флоту, где ваши начальники, если у них есть хоть немного ума, прикажут инквизитору допросить вас за такую глупость.

— Будь… — мучительно простонал идиранин, — …проклята твоя скотская душа!

Хорза применил к Ксоксарлу парализующий пистолет. Потом они с Йелсон и роботом подняли с тела идиранина рампу и сбросили её вниз. Они взрезали панцирь гиганта, связали ноги проволокой и прикрутили руки к телу. У Ксоксарла не было никаких переломов, но кератин на одном боку его тела имел разрыв, из которого сочилась кровь; рана между чешуёй на его шее и правой плечевой пластиной закрылась, как только с тела был снят груз. Он был высоким даже для идиранина, более трёх с половиной метров ростом и отнюдь не стройным. Хорза был рад, что этот командир отделения — судя по знакам отличия на снаряжении, — вероятно, имел внутренние повреждения и будет испытывать сильные боли. Это облегчит охрану, когда он снова придёт в себя. Кандалы ему были слишком малы.

Йелсон сидела и ела плитку рациона. Её ружьё балансировало на колене, направленное точно на лежащего без сознания идиранина. Хорза сидел у подножия рампы и пытался ремонтировать шлем. Юнаха-Клосп дежурил подле Нейсина и был так же бессилен помочь раненому, как и все остальные.

Вабслин удобно расположился на поддоне и занимался регулировкой индикатора массы. Он уже со всех сторон осмотрел поезд Командной Системы, но что его действительно интересовало, так это движущийся поезд, с хорошим освещением и без излучения, которое не давало забраться в вагон с реактором.

Эвигер немного постоял у тела Доролоу, а потом отправился к задней посадочной платформе, где лежал мёртвый идиранин, которого Ксоксарл назвал Квейанорлом, продырявленный и с оторванными конечностями. Эвигер покосился во все стороны и, решив, что никто на него не обращает внимания — хотя и Хорза, который как раз поднял взгляд от повреждённого шлема, и Бальведа, ходившая взад-вперёд, притопывающая ногами и встряхивающаяся, чтобы согреться, видели старика, — замахнулся ногой и изо всех сил пнул шлем неподвижно лежавшего идиранина. Шлем отвалился; Эвигер пнул голову. Бальведа глянула на Хорзу и покачала головой, а потом снова заходила взад и вперёд.

— Ты уверен, что это все идиране? — поинтересовался у Хорзы Юнаха-Клосп. Он сопровождал Вабслина при обходе станции и поезда, а теперь парил в воздухе перед Оборотнем.

— Это был весь отряд. — Хорза смотрел не на робота, а на путаницу повреждённых оптических волокон, закопчённых и сплавленных друг с другом. — Ты же видел следы.

— Хм-м, — хмыкнула машина.

— Мы победили, робот. — Хорза по-прежнему не смотрел на него. — Мы включим ток на станции «семь», а там уже не потребуется много времени выследить мозг.

— Твоего мистера Адеквата, кажется, странно мало волнуют вольности, которые мы позволяем себе в отношении его железной дороги, — заметил робот.

Хорза посмотрел на мусор и обломки рядом с поездом, пожал плечами и продолжал что-то мастерить в шлеме.

— Может, ему просто все равно, — сказал он.

— Или, может быть, его все это просто смешит? — выразил своё мнение Юнаха-Клосп. Хорза посмотрел на него. Робот продолжал: — В конце концов, эта планета монумент смерти. Священное место. А может, она ещё и алтарь, и мы просто приносим себя в жертву богам?

Хорза покачал головой.

— Мне кажется, в твоих схемах фантазии убрали предохранители, машина, — сказал он и снова занялся шлемом.

Юнаха-Клосп издал шипящий звук и вернулся к Вабслину, который возился во внутренностях индикатора массы. Робот посмотрел на него.

— Что вы имеете против машин, Хорза? — Бальведа прервала свою прогулку и остановилась перед ним, время от времени потирая нос и уши. Хорза со вздохом отложил шлем.

— Ничего, Бальведа, пока они знают своё место. Бальведа в ответ шмыгнула носом и пошла дальше.

— Ты сказал что-то смешное? — крикнула с рампы Йелсон.

— Я сказал, что машины должны знать своё место. Это замечание не из тех, что в Культуре считаются хорошим тоном.

— Да. — Йелсон, до сих пор не спускавшая глаз с идиранина, опустила взгляд на покрытую шрамами переднюю часть своего скафандра, где в него попал заряд плазмы. — Хорза? — сказала она. — Мы могли бы где-нибудь поговорить? Не здесь.

Хорза поднял на неё взгляд.

— Конечно, — ответил он удивлённо.

Вабслин сменил Йелсон на рампе. Юнаха-Клосп подлетел, притушив огни, к Нейсину. Робот в туманном силовом поле держал инъектор. Йелсон, проходя мимо него, остановилась.

— Как его дела? — спросила она машину.

— А как он выглядит? — сказал в ответ Юнаха-Клосп и усилил свет своих ламп. Йелсон и Хорза ничего не ответили. Робот снова притушил огни. — Может, продержится ещё несколько часов.

Йелсон направилась к входу в туннель, ведущий к транзитной трубе. Хорза последовал за ней. Внутри туннеля, как только они скрылись из поля зрения остальных, Йелсон остановилась и повернулась к Оборотню. Кажется, она подыскивала слова и никак не могла найти. Она сняла шлем и привалилась к искривлённой стене туннеля.

— Какие проблемы, Йелсон? — спросил он и попытался схватить её ладонь, но она скрестила руки. — У тебя появились сомнения, желаешь ли ты и дальше участвовать в поисках?

— Нет, — сказала она, — я буду продолжать. Я хочу увидеть этот проклятый супермозг. Мне всё равно, кому он достанется или пусть вообще просто взлетит на воздух, но я хочу его найти.

— Никогда бы не подумал, что это для тебя так важно.

— Мне это стало важно. — Она отвела взгляд в сторону, потом снова посмотрела на него и неуверенно улыбнулась. — Чёрт побери, я в любом случае иду с вами… хотя бы присмотреть, чтобы ты не попал в трудное положение.

— Я думал, ты в последнее время немного отдалилась от меня, — сказал он.

— Да, — призналась Йелсон. — Ну, я была не… ах… — Она тяжело вздохнула. — К чёрту, зачем это?

— Так что же?

Она пожала плечами. Её маленькая взлохмаченная головка контуром выделялась на фоне далёкого света.

— Ой, Хорза, — сказала она и издала короткий хрюкающий смешок. — Ты мне не поверишь.

— Во что не поверю?

— Не знаю, стоит ли тебе рассказывать.

— Расскажи, — попросил он.

— Я не надеюсь, что ты поверишь, а если поверишь, то не уверена, что тебе это понравится. Я серьёзно. Может, мне всё-таки не стоит…

Голос её звучал почти огорчённо. Хорза тихонько засмеялся.

— Продолжай уж, Йелсон. Ты сказала уже слишком много, чтобы передумать. К тому же подчеркнула, что ты не из тех, кто увиливает. Так что это?

— Я беременна.

Сначала он решил, что ослышался, и уже хотел отпустить шутку по поводу услышанного, но часть его мозга перемотала назад звуки, которые произвёл её голос, и прокрутила их снова. И он понял, что это именно то, что она сказала. Она была права. Он не поверил. Он не мог поверить.

— Не спрашивай, уверена ли я. — Йелсон опустила голову, поигрывая своими пальцами, и смотрела на них или в тёмный пол. Её обнажённые руки торчали из рукавов скафандра. Она стиснула пальцы. — Уверена. — Она подняла лицо, хотя он всё равно не мог видеть её глаз, а она — его. — Я была права, да? Ты мне не веришь! По-моему, от тебя. Поэтому я тебе и говорю. Я бы ничего не сказала, если бы… если бы ты… если бы это произошло просто случайно. — Она пожала плечами. — Я думала, что ты заподозришь это, когда спросила тебя о дозе излучения, которую мы все поймали… А теперь ты удивляешься, как это могло случиться, верно?

— Ну… — Хорза откашлялся. — Это же в принципе невозможно. Мы… мы ведь относимся к разным видам.

— Объяснение есть, — вздохнула Йелсон, тиская и сцепляя пальцы и глядя вниз, — но я думаю, что оно тебе не понравится.

— Ну-ка, попытайся!

— Это… ну… Моя мать… она жила на скале. На путешествующем астероиде, одном из многих, ты же знаешь. Одном из самых старых; он… ну просто путешествовал вокруг Галактики, возможно, восемь или девять тысяч лет, и…

— Минуточку, — перебил её Хорза, — одном из чьих старейших?

— Мой отец был мужчиной… мужчиной с планеты, где однажды останавливалась эта скала. Мать говорила, что когда-нибудь снова туда вернётся, но так никогда и не вернулась. Я говорила ей, что как-нибудь съезжу туда, только чтобы увидеть его, если он ещё жив… Чистая сентиментальность, я полагаю, но я сказала, что хочу это сделать, и когда-нибудь сделаю, если выберусь из этого дела. — Она опять издала короткий полусмешок-полухрюканье и на секунду отвела взгляд от своих беспокойных пальцев, чтобы посмотреть в тёмную пещеру станции. Потом повернулась лицом к Оборотню, и её голос вдруг зазвучал настойчиво, почти умоляюще. — Я по своему рождению только наполовину из Культуры, Хорза. Я покинула скалу, как только стала достаточно взрослой, чтобы правильно целиться из своего ружья. Я знала, что Культура — неподходящее для меня место. Я наследовала искусственно изменённые гены для межвидового спаривания. До сих пор я никогда над этим не задумывалась. Зачатие вроде бы может произойти при сознательном волевом решении… или хотя бы нужно перестать не хотеть беременности, но на этот раз было не так. Возможно, я как-то ослабила свою бдительность. Это не было сознательным решением, Хорза, правда, не было; ничего подобного мне и в голову не приходило. Это просто случилось. Я…

— И давно ты об этом знаешь? — спокойно спросил Хорза.

— Я знала это ещё на «ВЧВ». За несколько дней до посадки здесь. Не могу точно припомнить. Сначала я не поверила. Но я знаю, что это правда. Послушай… — Она наклонилась ближе к нему, и в её голосе снова послышался умоляющий оттенок, — я могу сделать аборт. Даже от того, что я буду о нём думать, у меня произойдёт выкидыш, если ты хочешь. Возможно, я сделала бы это давно, но ты же мне рассказывал, что у тебя нет ни семьи, ни вообще никого, кто продолжал бы носить твоё имя, и я подумала… моё имя меня не волнует… я думала просто, что ты… — Она замолчала, вдруг откинула голову назад и провела пальцами по коротким волосам.

— Прекрасная мысль, Йелсон, — сказал Хорза. Йелсон немо кивнула и снова начала теребить свои пальцы.

— Я оставляю выбор тебе, Хорза, — сказала она, не глядя на него. — Я могу его сохранить. Могу дать ему расти. Я могу, пока он в этой стадии… Всё зависит от тебя. Возможно, я просто не хочу быть вынужденной принимать решение; я имею в виду, я не так благородна и самоотверженна, но так уж есть. Тебе решать. Чёрт знает, что за страшную смесь я в себе ношу, но я подумала, что тебе нужно об этом знать. Потому что ты мне нравишься и… потому что… я не знаю… потому что настало время, чтобы я сменила что-то на кого-то. — Она тряхнула головой, и в её голосе зазвучали растерянность, мольба о прощении и смирение — все одновременно. — Или, возможно, потому, что мне хотелось сделать что-то, что нравится мне самой, как обычно. Ох…

Он протянул ей навстречу руки и подошёл поближе. Она вдруг кинулась к нему и крепко обняла. Скафандры делали объятие затруднительным, и Хорзе пришлось изогнуть спину, но он прижал её к себе и нежно начал баюкать взад и вперёд.

— Он будет только на четверть из Культуры, Хорза, если ты этого хочешь. Мне жаль, что я перекладываю решение на тебя. Но если ты не хочешь ничего об этом знать, то я ещё раз подумаю и приму своё решение. Он всё ещё часть меня, поэтому я, возможно, вообще не имела права спрашивать тебя. Я действительно не хотела… — Она тяжело вздохнула. — О Боже, я не знаю, Хорза, я просто не знаю.

— Йелсон… — Он подумал, что хотел сказать. — Мне совершенно наплевать, что твоя мать из Культуры. Мне наплевать, почему случилось то, что случилось. Если ты хочешь взять это на себя, я рад. И если это скрещивание, мне тоже наплевать. — Он немного отодвинул её от себя и посмотрел в темноте на её лицо. — Я чувствую себя польщённым и благодарен тебе. Это хорошая идея. И, как сказала бы ты: к чёрту, что с того?

Он рассмеялся, и она засмеялась вместе с ним, и они крепко обнялись. Он почувствовал в своих глазах слезы, хотя смеялся-то прежде всего над абсурдностью ситуации. Лицо Йелсон лежало на твёрдом плече его скафандра рядом с лазерным ожогом. Её тело немного дрожало.

Позади них на станции легко зашевелился умирающий. Его стоны без всякого эха упали в холод и тьму.

Он ещё немного подержал её в объятиях. Потом она отодвинулась, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Остальным не говори.

— Конечно, если ты не хочешь.

— Спасибо, — сказала она. В тусклом свете фонаря скафандра засветился пушок на её лице и волосы на голове, как туманная атмосфера вокруг планеты, на которую смотришь из космоса. Он ещё раз притянул её к себе, не зная, что сказать. Отчасти, конечно, от неожиданности… плюс факт, что то, что существовало между ними, после её саморазоблачения стало настолько важным, что он боялся сказать что-нибудь не то, сделать ошибку. Он не может допустить, чтобы ситуация приняла слишком большое значение, пока не может. Это было, возможно, величайшим комплиментом, какой ему когда-либо делали, но именно его ценность и пугала его, сбивала с толку. У него было чувство, что какое бы продолжение его имени или клана эта женщина ему ни предлагала, он пока не должен возлагать на это надежд. Призрак возможного наследства был всё ещё слишком слаб и где-то даже слишком беспомощен, чтобы тягаться с постоянной морозной полночью этого туннеля.

— Спасибо, Йелсон. Давай сначала доведём до конца это дело, а тогда нам будет легче принять решение. Но даже если ты потом изменишь своё мнение, все равно спасибо.

Это было всё, что он мог сказать.

Они вернулись назад в тёмную пещеру станции. Робот как раз закрывал лёгкой плёнкой недвижное тело Нейсина.

— А, это вы, — сказал он. — Я не видел смысла звать вас. — Он понизил голос. — Все равно вы ничего не смогли бы сделать.

— Доволен? — спросил Оборотня Эвигер, когда они положили тело Нейсина рядом с Доролоу. Они стояли рядом с посадочным мостиком, где Йелсон снова стояла на посту возле лежащего без сознания идиранина.

— Мне очень жаль Нейсина и Доролоу, — ответил старику Хорза. — Мне они тоже нравились; я могу понять, что это мучает и тебя. Ты не обязан оставаться с нами; если хочешь, возвращайся на поверхность. Там сейчас безопасно. Весь отряд устранён.

— Ты устранил и большинство из нас, — горько заявил Эвигер. — Ты ничем не лучше Крайклина.

— Заткнись, Эвигер! — сказала сверху Йелсон. — Ты пока жив.

— А тебе было не так уж плохо, не правда ли, юная дама? — сказал ей Эвигер. — Тебе и твоему другу. Йелсон мгновение помолчала.

— Ты мужественнее, чем я думала, Эвигер. Только не забывай, что мне не помешает, что ты старше и меньше меня. Если хочешь получить пинка по яйцам… — она кивнула и надула губы, не сводя глаз с вялого тела идиранского офицера, — то я охотно позабочусь об этом, старик.

Мимо прошла Бальведа, подхватила старика под руку и хотела увести.

— Эвигер, — сказала она, — я хочу рассказать тебе, как однажды…

Но Эвигер оттолкнул её и пошёл прочь один. Напротив вагона с реактором он сел спиной к стене.

Хорза посмотрел на него через перрон.

— Неплохо бы ему обратить внимание на измеритель радиации, — сказал он Йелсон. — Возле реактора довольно горячо.

Йелсон грызла вторую плитку рациона.

— Пусть этот старый мерзавец немного поджарится, — ответила она.

Ксоксарл просыпался. Йелсон наблюдала, как к нему возвращается сознание.

— Ты не хочешь сказать этому большому чудовищу, чтобы он спустился с рампы, Хорза? — крикнула она.

Ксоксарл посмотрел вниз на Хорзу и с трудом поднялся на ноги.

— Не трудись, — сказал он на марайне. — Я умею лаять на этом жалком заменителе языка не хуже тебя. — Он повернулся к Йелсон. — После тебя, мужчина!

— Я женщина, — проворчала Йелсон и показала ружьём вниз. — Давай, давай, пошевеливай своей тройной задницей!

Антиграв скафандра Хорзы отремонтировать было невозможно. Юнаха-Клосп не мог нести Ксоксарла. Значит, им придётся идти. Эвигер мог лететь, Вабслин и Йелсон тоже, но Бальведе и Хорзе ничего не оставалось, кроме как меняться местом на поддоне, а Ксоксарлу предстоял пеший марш больше двадцати семи километров к станции «семь».

Они оставили тела погибших у двери в транзитную шахту, откуда их потом можно будет забрать. Хорза бросил бесполезный оплавленный кусок, который был когда-то дистанционно управляемым роботом мозга, на пол и расплавил его лазером.

— Тебе от этого полегчало? — спросил Эвигер. Хорза посмотрел на старика, который парил в своём скафандре, готовый полететь вслед за остальными в туннель.

— Хочу тебе кое-что сказать, Эвигер. Если хочешь сделать что-нибудь полезное, взлети-ка на эту посадочную рампу и сделай несколько выстрелов в голову вон тому товарищу Ксоксарла, чтобы мы были уверены, что он действительно мёртв.

— Слушаюсь, капитан, — шутливо отсалютовал Эвигер и двинулся по воздуху к рампе, где лежал труп идиранина.

— О'кей, — сказал Хорза остальным. — Идём!

Когда они добрались до отверстия пешеходного туннеля, Эвигер приземлился на среднем уровне посадочной площадки.

Бронированный скафандр идиранина был покрыт ожогами и дырами. Существо потеряло руку и ногу, всё вокруг было покрыто чёрной высохшей кровью. Голова идиранина с одной стороны обуглилась, и там, где её пинал Эвигер, кератин был разорван прямо под левой глазницей. Неподвижный открытый глаз мертвеца смотрел на него. Он слабо сидел в своём костистом полушарии и из него вытекало что-то вроде гноя. Эвигер направил ружьё в голову и установил его на одиночные выстрелы. Первый луч снёс повреждённый глаз, второй пробил дыру в лице под тем, что могло быть носом существа. Из дыры хлынул поток зелёной жидкости и попал на грудь скафандра Эвигера. Он полил на это свинство немного воды из фляжки и дал ей стечь.

— Грязь, — пробормотал он про себя и повесил ружьё на плечо, — все, все… грязь.

Они не прошли по туннелю и пятидесяти метров — Эвигер как раз появился в отверстии и полетел вслед за ними, — когда Вабслин вскрикнул:

— Посмотрите!

Они остановились и посмотрели на экран индикатора массы.

Почти в центре толстой зелёной линии было серое пятно, след реактора в поезде позади них, который обманул своим атомным костром их индикатор.

На самом краю экрана, точно прямо и более чем в двадцати шести километрах от них можно было видеть другое эхо. Это было не серое пятно, не фальшивый след. Там на экране горела жёсткая, яркая, как звезда, световая точка.

ЧАСТЬ XII

КОМАНДНАЯ СИСТЕМА: МАШИНЫ

— …небо, как колотый лёд, режущий до мозга костей. Большую часть дороги было слишком холодно для снегопада, но однажды одиннадцать дней и ночей по ледяному полю, которым мы шли, дул снежный ураган, воющий, как зверь, и кусающий, как сталь. По твёрдой, замёрзшей земле единым потоком текли ледяные кристаллы. Нельзя было ни смотреть, ни дышать, ни держаться на ногах. Мы вырыли нору, низкую и холодную, и лежали в ней, пока не прояснилось.

Мы маршировали — израненная, отбившаяся толпа. Некоторых мы потеряли, так как у них замёрзла кровь. Один просто исчез, ночью, во время снежной бури. Некоторые умерли от ран. Мы теряли их одного за другим, наших товарищей и наших слуг. Каждый из них предлагал нам использовать их тела с наибольшей пользой, как только они умрут. У нас было так мало пищи; мы все знали, что это могло означать, и все были к этому готовы. Называй это великой или благородной жертвой.

Если на этом воздухе заплакать, слезы на морозе замерзают с хрустом, как от разбивающегося сердца.

Горы. Перевалы, к которым мы поднимались; голодные, в таком разреженном горьком воздухе. Снег был белым порошком, сухим, как пыль. Вдохнёшь его, промерзаешь насквозь; снежные облака с потрескавшихся склонов, расступающиеся под ногами, обжигающие горло, как впрыснутая кислота. Я видел радугу в хрустальных шлейфах льда и снега, которые мы производили при своём продвижении вперёд, и постепенно начинал ненавидеть эти цвета, эту морозную сухость, разреженный высотный воздух и тёмно-синее небо.

Мы пересекли три ледника. Двое наших товарищей сорвались в трещины и падали до тех пор, пока мы уже не могли их ни видеть, ни слышать; глубже, чем доносится эхо.

В глубине горного кольца мы попали в болото; оно лежало в котловине, подобно могиле всех наших надежд. Мы были слишком медлительны, слишком парализованы, чтобы спасти нашего кверла, который вошёл в него и утонул. Мы думали, этого не может быть, в таком-то климате, таком холодном, несмотря на слабый солнечный свет. Мы думали, болото должно было замёрзнуть, и увиденное нам только показалось, и вот сейчас наш взор прояснится, и кверл вернётся к нам, вовсе не утонувший в этой тёмной каше.

Это было нефтяное болото, мы слишком поздно это поняли; уже после того, как смоляные глубины взяли с нас дань. На следующий день, когда мы искали путь на другую сторону, температура ещё понизилась. Застыла даже эта топь, и мы быстро её перешли. Среди окружавшей нас чистой воды мы постепенно начинали страдать от жажды. У нас не было почти ничего, кроме собственных тел, чтобы растопить снег, а когда мы до одурения ели эту белую пыль, холод парализовывал наши тела, замедлял речь и продвижение вперёд. Но мы маршировали дальше, хотя холод высасывал нас независимо от того, бодрствовали мы или пытались спать, и жёсткое солнце слепило нас в полях сверкающей белизны и наполняло наши глаза болью. Ветер обжигал, снега хотели поглотить, горы, как чёрное стекло, преграждали путь, а ясными ночами над нами насмехались звезды. Но мы шли вперёд.

Почти две тысячи километров, малыш, с тем мизером провианта, который мы смогли взять из обломков, с тем жалким снаряжением, которое «зверь»-барьер не превратил в металлолом, и с нашей собственной решимостью. Нас было сорок четыре, когда мы покинули крейсер, двадцать семь, когда начали путь сквозь снега — восемь идиран и девятнадцать из народа меджелей. Закончили путешествие двое из нас и шестеро наших слуг.

Тебя удивляет, что мы напали на первое же место, где были свет и тепло? Удивляет, что мы просто брали не спрашивая? Мы видели смерть храбрых воинов и верных слуг, они исчезали один за другим, как будто их глотал ледяной ветер. Мы смотрели в безоблачное и безжалостное небо мёртвой и чужой планеты и спрашивали себя, кто кого будет есть, когда наступит утро. Сначала мы подшучивали над этим, но потом, когда прошагали тридцать дней и большинство из нас нашли свой конец в ледовых трещинах, в горных ущельях или в наших желудках, нам это уже не казалось таким смешным. Я думаю, среди последних — они, возможно, уже считали, что мы заблудились — некоторые умирали просто от отчаяния.

Мы убили наших друзей-людей, этих Оборотней. Одного я убил собственными руками. Другой, спящий, пал жертвой одного из меджелей. Тот, что в комнате управления, храбро дрался, а когда понял, что пропал, разрушил многие приборы. Я отсалютовал ему. Там был ещё один, который начал обороняться, в комнате, где они хранили вещи. Он тоже храбро пал. Ты не должен слишком о них печалиться. Я встану перед своими командирами с правдой в глазах и в сердце. Они не осудят меня, а наградят, если мне доведётся их когда-либо увидеть.

Хорза шёл за идиранином по туннелю, пока Йелсон отдыхала от охраны этого большого трёхногого. Оборотень приказал Ксоксарлу рассказать, что произошло с группой, которая достигла планеты внутри «зверя» чай-хиртси, и идиранин ответил ему этим эпосом.

— Спящая, — сказал Хорза.

— Что, человек? — загрохотал в туннеле голос Ксоксарла. Он не оборачивался при разговоре; в чистом воздухе пешеходного туннеля, ведущего к станции «семь», его могучий бас был без труда слышен даже Вабслину и Эвигеру, образующим прикрытие маленькой пёстрой группы.

— Вы снова ошиблись, — устало сказал Хорза в затылок идиранину. — Во сне была убита женщина.

— Ну, о ней позаботился меджель. Мы сложили всех в коридоре. Кое-что из их пищи оказалось съедобным. И божественным на вкус.

— Давно это было? — спросил Хорза.

— Дней восемь назад, по-моему. Здесь внизу трудно следить за временем. Мы сразу же попытались изготовить датчик аномалий массы, потому что он представлял для нас огромную ценность, но не добились успеха. У нас было только то, что осталось неповреждённым на базе Оборотней. Большая часть нашего снаряжения была разрушена «зверем»-барьером, многое мы вынуждены были бросить, когда начали марш от чай-хиртси, или дорогой, когда один за другим умирали.

— Вы наверняка сочли большой удачей, что так легко нашли мозг. — Хорза держал ружьё направленным на шею большого идиранина и непрерывно наблюдал за ним. Пусть Ксоксарл ранен — Хорза знал об этом виде достаточно, чтобы понять по походке командира отделения, что тот страдает от боли, — но опасным он был по-прежнему. Хорзу вовсе не угнетало, что он говорил; это убивало время.

— Мы знали, что мозг повреждён. Когда мы нашли его на станции «шесть», он не двигался и ничем не показал, заметил ли нас, и мы предположили, что это из-за повреждения. Мы уже знали, что ты идёшь; ещё день назад. Мы приняли свою удачу, не ломая голову, и начали подготовку к побегу. Ты остановил нас в последнюю минуту. Ещё несколько часов — и этот поезд уехал бы.

— Куда вероятнее, что вы превратили бы себя в радиоактивную пыль, — поправил идиранина Хорза.

— Думай, что угодно, карлик. Я знал, что делал.

— Ещё бы, — скептически сказал Хорза. — Почему вы забрали все оружие и оставили меджеля на поверхности безоружным?

— Мы собирались оставить в живых одного из Оборотней и допросить его, но не получилось. Разумеется, по нашей вине. Удайся нам это, мы могли бы удостовериться, что здесь внизу действительно никого нет. Мы ведь так долго добирались. Мы взяли с собой вниз все оружие и слуге на поверхности оставили только коммуникатор, чтобы…

— Коммуникатора мы не нашли, — перебил его Хорза.

— Хорошо. Он должен был его прятать, когда не использовал для сообщений. Мы сделали это, чтобы хоть немного той огневой мощи, которая у нас была, иметь там, где она могла потребоваться больше всего. Как только мы выяснили, что находимся здесь одни, мы отправили одного из слуг с оружием для постового наверху. К несчастью, он, судя по всему, вышел туда сразу после вашего появления.

— Будьте спокойны, — сказал Хорза, — он хорошо делал своё дело. Чуть не отстрелил мне голову.

Ксоксарл засмеялся, и Хорза немного вздрогнул при этом звуке. Он был не только громким, он был так ужасен, как никогда не бывал смех Ксоралундры.

— Тогда его рабская душа упокоилась, — загрохотал Ксоксарл. — Большего его род требовать не может.

Хорза отказывался от отдыха, пока они не преодолели половину пути до станции «семь».

Они устроили привал в пешеходном туннеле. Идиранин был дальше всех внизу туннеля. Хорза опустился напротив него метрах в шести с ружьём наготове. Йелсон села рядом с ним.

— Хорза, — сказала она, оглядев его скафандр, а потом свой, — мне кажется, мы могли бы использовать антиграв моего скафандра; он ведь съёмный. Мы могли бы укрепить его на твоём скафандре. Пусть немного некрасиво, но работать будет. — Она заглянула ему в лицо, и он ненадолго отвёл взгляд от Ксоксарла.

— Я ещё справляюсь, — сказал он. — Антиграв пока оставь. — Он ласково толкнул её свободной рукой и понизил голос. — Ведь в тебе же сейчас немного больше веса. — Йелсон так пихнула его локтем, что он немного прокатился по полу туннеля и, притворно сморщившись от боли, потёр бок. — Ой-ой-ой!

— Лучше бы я тебе не рассказывала, — заявила Йелсон.

— Бальведа? — вдруг спросил Ксоксарл. Он повернул своё большое тело, посмотрел мимо Хорзы и Йелсон, через поддон и робота Юнаху-Клоспа, мимо Вабслина, рассматривающего датчик массы, и Эвигера вверх по туннелю, на то место, где к стене привалилась, закрыв глаза, агент Культуры.

— Да, командир отделения? — Бальведа открыла спокойные глаза и посмотрела на идиранина.

— Оборотень говорит, ты из Культуры. Такую роль он отвёл тебе. Он пытается убедить меня, что ты шпионка. — Ксоксарл склонил голову набок и всмотрелся в тёмную трубу туннеля. — Ты кажешься мне пленницей этого мужчины. Ты подтверждаешь то, что он говорит?

Бальведа медленно, почти нагло перевела взгляд с Хорзы на идиранина.

— То, что он говорит, к сожалению, правда, командир отделения.

Идиранин поводил головой из стороны в сторону, прищурил глаза и загремел:

— Очень странно. Не могу представить, зачем вам всем обманывать меня или почему этот мужчина имеет над вами такую власть. Но та история, что он мне рассказал, кажется весьма маловероятной. Если он действительно на нашей стороне, тогда я действовал во вред правому делу и даже помог твоей стороне, женщина, если ты то, что утверждаешь. Очень странно.

— Подумайте над этим ещё, — посоветовала ему Бальведа, закрыла глаза и опять привалилась головой к стене туннеля.

— Хорза стоит на своей собственной стороне и ни на чьей другой, — сказал Эвигер из верхнего конца туннеля. Он говорил идиранину, но в конце фразы посмотрел на Хорзу. Потом опустил голову и выскреб из стоящего рядом котелка последние крошки.

— Это типично для вашего вида, — ответил старику Ксоксарл. Тот не поднял взгляда. — Такими вас создали. За то короткое время, что вам отмерено во Вселенной, вы стремитесь проложить путь по спинам своих ближних, вы размножаетесь, когда только можете, чтобы пережить сильнейших и истребить слабейших. Я вовсе не упрекаю вас, это всё равно что пытаться обратить неразумного плотоядного в вегетарианца. У вас каждый на своей собственной стороне. У нас все иначе. — Ксоксарл посмотрел на Хорзу. — Ты должен согласиться с этим, союзник-Оборотень.

— Вы другие, это правда, — ответил Хорза. — Но всё, что меня интересует, так это то, что я против Культуры. Вы можете быть в конечном счёте Божьим даром или проклятием, для меня важно только, что в настоящий момент вы против её людей. — Хорза кивнул в сторону Бальведы, которая не открыла глаз, но улыбнулась.

— Какая прагматическая позиция! — сказал Ксоксарл. Хорза спросил себя, заметили ли остальные нотки юмора в голосе гиганта. — Что такого сделала Культура, что ты так её ненавидишь?

— Лично мне — ничего, — ответил Хорза. — Просто у меня другое мнение.

— Вы, люди, никогда не перестаёте меня удивлять, — заявил Ксоксарл.

Вдруг он скорчился, и из его рта вырвался трескучий громовой звук, как будто дробились скалы. Большое тело передёрнулось. Ксоксарл повернул голову в сторону и сплюнул на пол туннеля. Он продолжал держать голову повёрнутой, пока люди смотрели друг на друга и спрашивали себя, как тяжело на самом деле был ранен идиранин. Ксоксарл затих, наклонился и посмотрел на то, что выплюнул. Из его горла вырвался глухой звук. Потом он снова повернулся к Хорзе; его голос зазвучал скрипуче и горячо:

— Да, Оборотень, ты странный парень. Ты даёшь диссидентам среди своих людей чуть-чуть многовато места для игры, не в обиду будь сказано.

Он посмотрел на Эвигера, тот поднял голову и бросил на идиранина испуганный взгляд.

— С этим я справлюсь, — заверил Хорза командира отделения, поднялся на ноги, огляделся и устало потянулся. — Пора отправляться. Вы сможете идти в таком состоянии? — осведомился он у Ксоксарла.

— Развяжи меня, и я побегу быстрее, чем ты сможешь от меня удрать, — прогудел Ксоксарл и выпрямил своё громадное тело. Хорза пристально посмотрел в тёмное, широкое «V» идиранского лица и медленно кивнул.

— Только постарайтесь остаться в живых, чтобы я мог доставить вас к флоту, Ксоксарл, — сказал он. — Погони и схватки кончились. Теперь мы все ищем мозг.

— Жалкая охота, человек, — ответил Ксоксарл. — Позорный конец всей операции. Я должен стыдиться за тебя, но ты ведь всего лишь человек.

— Да заткнись ты и давай вперёд! — не выдержала Йелсон. Она нажала кнопку на пульте своего скафандра и поднялась вверх до уровня головы Ксоксарла. Идиранин фыркнул, повернулся и захромал вниз по туннелю. Один за другим они последовали за ним.

Через несколько километров Хорза заметил, что идиранин начал уставать. Шаги гиганта становились короче, он все чаще поводил большими роговыми пластинами своих плеч, как бы пытаясь смягчить какую-то внутреннюю боль, и тряс головой, словно старался прояснить мысли. Два раза он отворачивался и плевал на стены. Хорза присмотрелся к каплям жидкости; это была идиранская кровь.

Наконец Ксоксарл качнулся вбок. Хорза как раз шёл за ним, немного отдохнув на поддоне. Увидев зашатавшегося идиранина, он замедлил шаг и поднял руку, чтобы привлечь внимание остальных. Ксоксарл издал тихий стонущий звук, полуобернулся, запнулся и, натянув стягивающую ноги проволоку так, что она загудела, как струна, рухнул вперёд и остался лежать.

— Ой… — сказал кто-то сзади.

— Всем оставаться на месте! — приказал Хорза, осторожно приблизился к длинному неподвижному телу идиранина и посмотрел на него сверху. Из-под него, образуя лужу, вытекала кровь. Йелсон приблизилась к Хорзе, держа лежащее существо под прицелом.

— Мёртв? — спросила она. Хорза пожал плечами, опустился на колени, потрогал тело голой ладонью возле шеи, где иногда можно было ощутить пульс, но ничего не почувствовал. Тогда он открыл и снова закрыл глаз командира отделения.

— Не думаю. — Он обмакнул палец в лужу крови. — Но у него, должно быть, сильные внутренние повреждения.

— Что можно сделать? — спросила Йелсон.

— Немного. — Хорза задумчиво почесал подбородок.

— А если кровоостанавливающее? — спросил Эвигер с другой стороны поддона, на котором сидела Бальведа и тёмными, спокойными глазами наблюдала сцену перед собой.

— Наши медикаменты для них бесполезны, — ответил Хорза.

— Распылитель для кожи, — предложила Бальведа. Все обернулись на неё. Она кивнула и сказала Хорзе: — У вас есть медицинский спирт и распылитель? Смешайте в равных пропорциях. Если у него повреждения в желудочно-кишечном тракте, то это может ему помочь. Если органы дыхания, он мёртв.

Она пожала плечами.

— Давайте что-нибудь делать, не стоять же здесь весь день! — воскликнула Йелсон.

— Попытаться стоит, — решил Хорза. — Только если мы хотим что-то влить ему в горло, надо выпрямить тело.

— Тем самым, — донёсся из-под поддона усталый голос робота, вы имеете в виду, конечно, меня. — Он выплыл вперёд и поставил поддон у ног Ксоксарла. Бальведа сразу сошла с него. Робот подлетел к стоящим подле идиранина Хорзе и Йелсон.

— Мы займёмся этим вместе с роботом, — сказал Хорза Йелсон и отложил ружьё. — Держи его под прицелом.

Вабслин, сейчас стоявший на коленях и возившийся с регуляторами сенсора массы, тихо насвистывал себе под нос. Бальведа обошла поддон, чтобы посмотреть на него.

— Вот он. — Вабслин улыбнулся и кивнул на ярко-белую точку на экране, покрытом зелёными полосами. — Разве не красиво?

— По-вашему, станция «семь», Вабслин? — спросила Бальведа, взглянув на экран. Она втянула голову в узкие плечи, сунула руки поглубже в карманы куртки и поморщилась. Она чувствовала запах собственного тела.

Они все воняли, все издавали звериные запахи, не имея возможности мыться с тех пор, как спустились вниз.

Вабслин кивнул.

— Он должен быть там, — сказал он агенту Культуры. Хорза и робот пытались приподнять обмякшее тело идиранина и перевернуть его на бок. Эвигер вышел вперёд, чтобы помочь, и на ходу снял шлем. — Он должен быть там, — прошептал Вабслин, больше самому себе, чем Бальведе. Ружьё свалилось с его плеча, он снял его и хмуро поглядел на зажимную катушку, которая должна была натягивать ремень. Потом положил ружьё на поддон и продолжал возиться с сенсором. Бальведа придвинулась ближе и заглянула инженеру через плечо. Вабслин повернул голову, посмотрел на неё, смущённо улыбнулся и отодвинул ружьё подальше. Бальведа отреагировала слабой улыбкой и отступила на шаг. Потом вынула руки из карманов, скрестила их и продолжала наблюдать с немного большего расстояния.

— Тяжёлый, — прохрипел Хорза. Наконец вместе с Эвигером и Юнахой-Клоспом ему удалось прислонить Ксоксарла спиной к стене туннеля. Массивная голова идиранина бессильно свисала на грудь. Из уголка большого рта сочилась жидкость.

Хорза и Эвигер выпрямились. Эвигер закряхтел и потянулся.

Ксоксарл казался мёртвым… целую секунду или две.

Потом будто какая-то могучая сила отшвырнула его от стены. Он косо бросился вперёд, одна его рука ударила Хорзу в грудь и швырнула его на Йелсон. Одновременно согнутые ноги идиранина выпрямились, швырнув его вверх. Он прыгнул от группы людей перед поддоном, толкнул Эвигера в стену, а другой рукой отбросил Юнаху-Клоспа.

Ксоксарл прыгнул на поддон. Поднятая рука с массивным кулаком упала вниз. Вабслин как раз протягивал руку к своему ружью.

Идиранин со свистом опустил кулак и одним ударом раздробил сенсор массы. Другая рука с молниеносной скоростью схватила лазер Вабслина. Тот инстинктивно отпрянул назад и столкнулся с Бальведой.

Рука Ксоксарла сомкнулась вокруг ружья, как спущенный капкан вокруг ноги животного. Он прокатился по разлетевшимся обломкам сенсора. Ружьё крутнулось в его руке и повернулось стволом в туннель, где Хорза, Эвигер и Йелсон все ещё пытались восстановить равновесие, а Юнаха-Клосп начал двигаться. Ксоксарл коротко поискал опору и прицелился в Хорзу.

Юнаха-Клосп, как маленький снаряд далеко не обтекаемой формы, с такой силой врезался в нижнюю челюсть Ксоксарла, что командира отделения приподняло в воздух. Шея выдвинулась из плеч, три ноги оторвались от земли, и идиранин, раскинув руки в стороны, с глухим стуком рухнул рядом с Вабслином и остался лежать.

Хорза нагнулся и подобрал своё ружьё. Йелсон, пригнувшись, повернулась вокруг и прижала ружьё к плечу. Вабслин сел. Бальведа, спотыкаясь, отступила назад, прижала ладонь ко рту и смотрела на Юнаху-Клоспа, парившего в воздухе над лицом Ксоксарла. Эвигер потирал голову и злобно смотрел на стену.

Хорза подошёл к идиранину. Глаза Ксоксарла были закрыты. Вабслин выдернул своё ружьё из обмякшей ладони идиранина.

— Неплохо, робот.

Хорза кивнул машине, и она повернулась к нему передней частью.

— Юнаха-Клосп, — отчаянно проартикулировала она.

— О'кей, — вздохнул Хорза. — Хорошо сделано, Юнаха-Клосп. — Потом Оборотень посмотрел на запястье Ксоксарла. Оно было свободно. Проволока на ногах ещё держала, но на руках была разорвана, как нитки.

— Я ведь его не убил? — спросил Юнаха-Клосп. Хорза, прижав ствол ружья вплотную к голове Ксоксарла, отрицательно помотал головой.

Тело Ксоксарла задрожало, веки затрепетали.

— Нет, я не мёртв, маленькие друзья, — прогремел его низкий голос, и скрипучий, скрежещущий смех эхом отразился в туннеле. Он медленно приподнял туловище.

Хорза пнул его в бок.

— Малыш! — засмеялся Ксоксарл, прежде чем Хорза успел что-то сказать. — Так ты обращаешься с союзниками? — Он потёр челюсть и пошевелил сломанной роговой пластиной. — Я ранен, — громким голосом оповестил он и снова засмеялся.

Большое «V» его головы качнулось вперёд и указало на обломки, лежащие на поддоне. — Но не так тяжело, как ваш драгоценный сенсор массы!

Хорза толкнул идиранина стволом ружья в голову.

— Мне стоит…

— Тебе стоило бы на месте снести мне голову, я знаю, Оборотень. Я уже говорил тебе, что ты должен был сделать. Почему ты не делаешь этого?

Хорза согнул палец на спусковом крючке, задержал дыхание, а потом зарычал, зарычал без слов и смысла на сидящую перед ним фигуру.

— Связать этого ублюдка! — крикнул он и затопал мимо Йелсон вниз по туннелю. Она коротко посмотрела ему вслед и, кивнув, сразу повернулась к остальным. Эвигер множеством витков проволоки примотал идиранину руки к бокам. Вабслин помогал ему и временами бросал печальные взгляды на тот металлолом, в который превратился его сенсор массы. Ксоксарл все ещё трясся от смеха…

— Эта штука почувствовала мою массу! Она почувствовала мой кулак! Ха!

— Надеюсь, кто-нибудь обратил внимание этой скотины на то, что у нас все ещё остался датчик массы в моём скафандре, — сказал Хорза, когда Йелсон догнала его. Йелсон через плечо посмотрела назад и ответила:

— Сказать-то я ему сказала, но он, кажется, не поверил. — Она посмотрела на Хорзу. — Он работает?

Хорза бросил взгляд на маленький экран у запястья.

— Не на таком расстоянии, но он заработает, когда мы подойдём ближе. Мы найдём этот мозг, не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — сказала Йелсон. — Ты вернёшься и пойдёшь с нами? — Она ещё раз обернулась на остальных. Ксоксарл, все ещё время от времени сотрясаясь от смеха, шёл впереди, сопровождаемый Вабслином, который охранял идиранина с парализующим пистолетом. Бальведа сидела на поддоне, а Эвигер летел сзади.

Хорза кивнул:

— А я волнуюсь. Подождём здесь.

Он остановился, и Йелсон, шедшая пешком, тоже.

Они привалились к стене. Ксоксарл приближался.

— Как твои дела? — спросил Хорза женщину. Йелсон пожала плечами.

— Хорошо. А твои?

— Я имел в виду… — начал Хорза.

— Я поняла, что ты имел в виду, — перебила Йелсон, — и сказала, что хорошо. Только перестань быть таким занудой! О'кей?

Он улыбнулся:

— О'кей.

Хорза направил ружьё на Ксоксарла, когда тот проходил мимо.

— Ты заблудился, Оборотень? — загрохотал гигант.

— Иди-иди! — коротко приказал Хорза и зашагал рядом с Вабслином.

— Мне жаль, что я положил своё ружьё на поддон, — виновато сказал инженер. — Глупо.

— Оставь, — успокоил Хорза. — Ему нужен был сенсор. Ружьё было просто приятной неожиданностью. Во всяком случае, робот нас спас.

Хорза фыркнул через нос. Прозвучало похоже на смех.

— Нас спас робот, — повторил он про себя и покачал головой.

…ах, моя душа, моя душа, все теперь темнота, теперь я умираю, теперь я скольжу прочь, и не остаётся ничего, я боюсь, великий боже, помилуй меня, но я боюсь, не победный сон, только моя смерть, темнота и смерть, мгновение, когда всё превращается в одно, мгновение аннигиляции, я подвёл, я слышал и теперь знаю точно, подвёл, смерть для меня слишком хороша, забытьё, как растворение, больше, чем я заслужил, куда больше, я не могу сдаться, я должен выдержать, потому что не заслужил быстрого, добровольного конца, мои товарищи ждут, но они не знают, как я их подвёл, я недостоин их общества, мой клан должен плакать, ах, эта боль… тьма и боль…

Они добрались до станции.

Поезд Командной Системы возвышался над перроном. Его тёмное тело засверкало в свете фонарей маленькой группы людей, которые вошли на станцию.

— Наконец-то, — заметил Юнаха-Клосп. Он остановился и дал Бальведе сойти с поддона. Потом опустил плиту с припасами и материалами на пыльный пол.

Хорза приказал идиранину встать у ближайшего посадочного мостика и крепко привязал к нему.

— И что теперь с твоим мозгом, малыш? — спросил Ксоксарл, когда Хорза привязывал его к металлической опоре. Идиранин с упрёком, как взрослый на ребёнка, посмотрел сверху вниз на человека, который обматывал проволокой его тело. — Где он? Я что-то не вижу.

— Терпение, командир отделения, — ответил Хорза. Он закрепил проволоку и проверил её. Потом отступил назад. — Удобно? — спросил он.

— У меня болят внутренности, сломан подбородок, а в ладонь воткнулся обломок сенсора массы, — сказал Ксоксарл. — И мой рот немного изранен, потому что я кусал себя, чтобы получить всю ту убедительную кровь, которой я плевался. А в остальном все хорошо, спасибо, союзник. — Ксоксарл склонил голову, насколько это было возможно в его положении.

— Не уходите, пожалуйста. — Хорза тонко улыбнулся. Он поручил Йелсон охранять Ксоксарла и Бальведу, пока они с Вабслином сходят в щитовую включить энергию.

— Я голоден, — оповестил Эвигер, сел на поддон и открыл плитку рациона.

В щитовой Хорза мгновение изучал панели, выключатели и рубильники, а потом взялся устанавливать регуляторы.

— Я э-э… — начал Вабслин и почесал лоб сквозь открытое забрало шлема, — я спрашивал себя… твой сенсор массы скафандра… он работает?

В контрольной группе вспыхнули огоньки, ряд из двадцати слабо светящихся шкал. Хорза прочёл показания. — Нет, я уже смотрел, — ответил он. — Он регистрирует размытое эхо от поезда и ничего больше. Последние два километра одно и то же. Или мозг удалился с тех пор, как был разрушен корабельный сенсор, или сенсор моего скафандра не функционирует, как положено.

— Дерьмово, — вздохнул Вабслин.

— К чёрту, ну и что? — Хорза перебросил несколько выключателей. Засветились новые шкалы. — Включаем ток. Может, что-нибудь придёт в голову.

— Да. — Вабслин кивнул. Он выглянул в открытую дверь, будто хотел посмотреть, не загорелись ли уже лампы, но всё, что увидел, был тёмный силуэт Йелсон на сумрачном перроне. За ней тенью обозначился отсек поезда в три этажа высотой.

Хорза подошёл к другой стене и установил рубильник. Потом постучал по двум шкалам, посмотрел в яркий экран, потёр ладони и приложил большой палец к кнопке на центральном пульте. — Вот он, великий миг, — сказал он.

И вдавил кнопку.

— Да!

— Хэй-хэй!

— Давно пора было, если ты спросишь меня.

— Хм, малыш, значит, вот как это устроено…

— …Дерьмо! Если бы я знал, что он такого цвета, я бы ни разу даже не откусил…

Хорза слушал остальных. Он глубоко перевёл дыхание и посмотрел на Вабслина. Коренастый инженер немного щурился в ярком свете ламп и улыбался.

— Великолепно, — сказал он, оглядел помещение и кивнул. — Великолепно. Наконец-то.

— Отлично, Хорза! — крикнула Йелсон.

Хорза услышал под полом движение других, больших переключателей, автоматики, связанной с главной кнопкой, которую он только что нажал. Комнату наполнил слабый гул, и вокруг них в воздух поднялся запах сгоревшей пыли, подобно тёплому запаху проснувшегося животного. Свет втекал через дверь со станции. Хорза и Вабслин проверили несколько приборов и вышли.

Станция была ярко освещена. Она сияла; серо-чёрные стены отражали свет прожекторов и покрывающих потолок светящихся полей. Поезд Командной Системы, который сейчас можно было разглядеть по-настоящему, заполнял станцию от одного конца до другого: сверкающее металлическое чудовище, похожее на гигантскую андроидную версию сегментированного насекомого.

Йелсон сняла шлем, взъерошила пальцами коротко подстриженные волосы и посмотрела вверх и вокруг. Яркий жёлто-белый свет, льющийся с потолка станции, заставил её прищурить глаза.

— Ну! — Юнаха-Клосп подлетел к Хорзе. Корпус машины сверкал. — Где точно этот прибор, который мы ищем? — Машина придвинулась ближе к лицу Хорзы. — Твой сенсор его регистрирует? Он здесь? Мы нашли его?

Хорза ладонью отодвинул машину в сторону.

— Дай мне время, робот. Мы ведь только пришли. Я включил ток или нет? — Он шёл дальше, сопровождаемый Йелсон, которая все ещё осматривалась, и Вабслином, который тоже делал большие глаза, которые главным образом касались сверкающего поезда. Внутри него горел свет. Станция наполнилась жужжанием моторов на холостом ходу, шипением воздушных магистралей и вентиляторов. Юнаха-Клосп летал вокруг лица Хорзы. Он вертелся вокруг него в воздухе, постоянно оставаясь на высоте головы.

— Что ты тянешь? Тебе ведь достаточно только посмотреть на экран. Ты сможешь на нём опознать мозг или нет? — Робот приблизился и опустился, чтобы посмотреть на регуляторы и маленький экран на манжете скафандра Хорзы. Хорза отпихнул его в сторону.

— Я принимаю помехи от реактора, — сказал Хорза Вабслину. — С этим мы справимся.

— Осмотри-ка ремонтную зону. Разведай её! — посоветовала машине Йелсон. — Будь полезным!

— Он не работает? Я прав? — возликовал Юнаха-Клосп. Он держался вровень с Хорзой, всё время поворачиваясь к нему передом и летя задом наперёд. — Этот трёхногий безумец разбил сенсор массы на поддоне, и теперь мы слепы. Мы опять на первом игровом поле, верно?

— Нет, — нетерпеливо возразил Хорза, — совсем нет. Мы отремонтируем сенсор. А ты не мог бы для разнообразия сделать что-нибудь полезное?

— Для разнообразия? — переспросил Юнаха-Клосп тоном, в котором слышалось оскорблённое чувство. — Для разнообразия? Ты забыл, кто спас вам всем жизнь, когда наш сладкий маленький идиранский контактер начал буйствовать?

— Ну хорошо, робот, — прошипел Хорза сквозь зубы. — Я сказал «спасибо». А теперь ты бы мог осмотреть станцию, на тот случай, если там есть на что посмотреть.

— Например, мозг, который ты не можешь обнаружить этим бесполезным сенсором? А что собираетесь делать вы, пока я работаю?

— Отдыхать, — ответил Хорза. — И думать.

Он остановился перед Ксоксарлом и осмотрел его путы.

— О, великолепно, — надменно заявил Юнаха-Клосп. — Что же не даёт вашим раздумьям принести фантастические результаты…

— К чёрту, Юнаха-Клосп! — Йелсон тяжело вздохнула. — Можешь уйти или остаться. Только заткнись!

— Понятно! Хорошо! — Юнаха-Клосп отступил назад и поднялся вверх. — Тогда я ухожу совсем! Я немедленно… И он улетел. Хорза крикнул ему вдогонку:

— Прежде чем уйти, скажи, ты не слышишь никакой тревоги?

— Что? — Юнаха-Клосп остановился. Вабслин с мучительным выражением на лице оглядел блестящие стены станции, будто пытаясь услышать частоты, на которые его уши не были рассчитаны.

Юнаха-Клосп мгновение помолчал, потом ответил:

— Нет. Ничего тревожного. Я пошёл. Осмотрю второй поезд. Вернусь, когда мне покажется, что вы в более любезном настроении.

Он повернулся и умчался прочь.

— Доролоу смогла бы почуять тревогу, — пробормотал Эвигер, но никто его не слышал.

Вабслин смотрел на поезд, блестевший в свете станции и сиявший, как и сама станция перед ними.

…что это? свет? или мне кажется? я умираю? умираю? сейчас, так рано я думал, что ещё поживу, и я не заслужил этого…

свет! это свет!

я снова могу видеть!

В собственной крови, растёкшейся по холодному металлу; с разбитым и искалеченным телом. Он открыл свой неповреждённый глаз как можно шире. Слизь на нём засохла, и он поморгал, чтобы освободиться от неё.

Тело как тёмная и чужая страна боли, континент муки.

…Остался один глаз. Одна рука. Одной ноги не хватало, просто обрублена. Вторая парализована, а третья сломана (чтобы быть совершенно уверенным, он попробовал ею пошевелить. Боль прожгла огнём, как молния затенённую землю, которая была его телом и его болью), а моё лицо… моё лицо…

Он чувствовал себя раздавленным насекомым, которое дети оставили лежать после ужасной игры. Они сочли его мёртвым, но он устроен иначе, чем они. Несколько дырок ничего не значили; ампутированная конечность… ну, его кровь не брызнула, как у них, когда им отрывают руку или ногу (он вспомнил записи о вивисекциях человека), а у солдата не бывает шока, вовсе не то, что при их убогой, мягкой и дряблой плотской системе. Ему выстрелили в лицо, но луч или пуля не пробили внутреннюю роговую оболочку мозга и не перебили ни одного нерва. То же и с глазами. Они были выбиты, но вторая сторона лица осталась неповреждённой, и он всё ещё мог видеть.

Так светло. Его взгляд прояснился, и он смотрел, не двигаясь, на потолок станции.

Он буквально чувствовал, как медленно умирает. Это было какое-то внутреннее знание, которого у них, вероятно, тоже не было. Он чувствовал, как его кровь медленно вытекает внутрь тела, чувствовал нарастающее внутреннее давление и как кровь слабо просачивается сквозь разрывы в роговой оболочке. Останки скафандра помогли бы ему, но не спасли. Внутренние органы отключались один за другим. Желудку не переварить последней пищи, а передний лёгочный мешок, в нормальных условиях содержащий насыщенный кислородом аварийный запас крови на случай, если телу придётся мобилизовать последние силы, опустел; ценное горючее было растрачено в заведомо проигранном бою, который его тело вело против падающего кровяного давления.

Смерть… я умираю… Какая разница, как это случится, в темноте или на свету?

Великий Боже, павшие товарищи, мои дети, мой напарник… лучше ли вам видно меня в этом глубоко погребённом в земле чужом блеске?

Моё имя Квейанорл, Великий Боже, и…

Мысль эта прожгла ярче боли, которую он ощутил, когда попытался пошевелить своей раздроблённой ногой, ярче тихого, уставившегося на него в упор света станции.

Они говорили, что отправятся к станции «семь».

Это последнее, что он помнил, кроме облика одного из них, летевшего к нему по воздуху. Должно быть, того самого, который выстрелил ему в лицо; он не помнил, как это случилось, но пришёл к этому выводу… Существо было послано удостовериться, что он действительно мёртв. Но он жил, и ему как раз пришла одна мысль. Дело будет очень сложным, даже если ему удастся воплотить мысль в действие, даже если удастся переместить своё тело, даже если всё получится… Но тогда он сделает хоть что-нибудь, и что бы ни случилось, это будет достойный конец для воина. А это стоило боли.

Он быстро зашевелился, чтобы не переменить решения. Потому что знал, что времени осталось совсем мало (если вообще уже не было поздно…). Мечом пронзила боль.

Из разбитого, окровавленного рта вырвался крик.

Никто его не слышал. Крик отразился эхом в освещённой станции. Потом воцарилась тишина. В его теле все трепетало от отзвуков боли, но он почувствовал, что свободен. Сварной шов из крови был разорван. Он мог двигаться; при таком свете он мог двигаться.

Ксоксарл, если ты ещё жив… возможно, я скоро сделаю маленькую неожиданность для наших друзей…

— Робот?

— Что?

— Хорза спрашивает, что ты там делаешь. Йелсон говорила в коммуникатор шлема, глядя при этом на Оборотня.

— Осматриваю поезд, который стоит в ремонтном отсеке. Я бы сказал, если бы что-то нашёл. А вы ещё не заставили работать свой сенсор?

Хорза скорчил гримасу шлему, который Йелсон держала на коленях, протянул руку и выключил коммуникатор.

— В общем-то он прав, верно? — заметил Эвигер, сидя на поддоне. — Ведь прибор в твоём скафандре не функционирует, да?

— Реактор поезда создаёт помехи, — сообщил старику Хорза. — Вот и все. С этим мы справимся.

Это, кажется, не убедило Эвигера.

Хорза открыл флакон с водой. Он казался себе усталым, выдохшимся. Какое-то убывание значимости. Сейчас, когда они включили энергию, исчез мозг. Он проклинал все: разрушенный сенсор массы, Ксоксарла, мозг. Он не знал, куда подевалась эта проклятая штука, но он выследит её. А сейчас ему хотелось сесть и расслабиться. Его мыслям нужно время. Он потрогал голову в том месте, куда был ранен в огненной схватке на станции «шесть». Внутри сверлила тупая боль. Ничего серьёзного, но это отвлекало, если он будет неспособен её отключить.

— Ты не думаешь, что сейчас нам надо бы обыскать этот поезд? — Вабслин вожделенно смотрел на блестящие, размашистые черты перед ними.

Хорза не смог сдержать улыбки, увидев восторженное выражение лица инженера.

— Почему бы нет? — ответил он и кивнул улыбающемуся Вабслину. — Давай осматривай!

Тот проглотил последний кусок и схватился за шлем.

— Хорошо. Да! Когда-то ведь надо начинать. — Он быстро поднялся мимо неподвижного Ксоксарла на посадочную площадку и вошёл в поезд.

Бальведа стояла спиной к стене, держа руки в карманах. Она улыбнулась вслед спине Вабслина, исчезавшей внутри поезда.

— Вы позволите ему вести эту штуку? — поинтересовалась она.

— Кому-то же надо её вести, — ответил Хорза. — Если мы собираемся взять мозг с собой, нам понадобится транспорт.

— Это шутка, — сказала Бальведа. — Мы можем вечно ездить по кругу.

— Я — нет. — Эвигер отвернулся от Хорзы и посмотрел на агента Культуры. — Я возвращаюсь на «ВЧВ». Я не пойду искать этот проклятый компьютер.

— Хорошая идея, — вмешалась Йелсон. — Мы можем назначить тебя конвоиром и отправим назад с Ксоксарлом. Только его и тебя.

— Я пойду один, — тихо заявил Эвигер и отвёл взгляд. — Я не боюсь.

Ксоксарл прислушивался к их разговорам. Какие писклявые, скрипучие голоса! Он ещё раз проверил свои путы. Проволока врезалась в ороговевшую кожу на плечах, бёдрах и запястьях почти на два миллиметра. Немного больно, но, может быть, стоило усилий. Он тихо врезал проволоку в свою кожу, тёр из последних сил те места, где проволока туже всего прижималась к телу, намеренно протирая свой роговой панцирь. Когда его связывали, он набрал побольше воздуха и напряг все мышцы. Это дало ему ровно столько простора для игры, чтобы шевелиться, но надо хотя бы чуть-чуть больше, и тогда у него будет шанс высвободиться.

У него не было никакого плана и никакого представления о времени. Он даже не предполагал, когда представится такая возможность, но что ему ещё оставалось? Неужели стоять здесь набитой куклой, глупым юнцом? Пока эти копошащиеся черви с мягкими телами чешут свою ноздреватую кожу и пытаются найти мозг? Воин так поступить не мог; слишком длинный путь пройден, слишком много смертей пережито…

— Эй! — крикнул Вабслин, открыв маленькое окно в верхнем этаже поезда и высунув в него голову. — Подъёмники работают! Я только что поднялся на одном из них! Все функционирует!

Эвигер махнул ему в ответ.

— Великолепно, Вабслин!

Инженер снова втянул голову и пошёл по поезду, проверяя, трогая и осматривая регуляторы и машины.

— Грандиозно, да? — спросила Бальведа остальных. — Для того времени.

Хорза кивнул. Его взгляд задумчиво бродил от одного конца поезда к другому. Он допил бутылку, поставил её на поддон и встал.

— Да. Только помогло ли им это?

Квейанорл подтянулся на рампе.

В воздухе станции висел дымный шлейф, который почти не перемещался из-за слабой циркуляции воздуха. Но в поезде работали вентиляторы, и небольшое движение в голубовато-сером облаке наблюдалось главным образом в тех местах, где открытые двери и окна выдували едкий туман из вагонов и заменяли его воздухом, который очистила и отфильтровала система кондиционирования.

Он тащил себя по обломкам — кускам стен и корпуса поезда и даже обрывкам и клочкам своего собственного скафандра. Он двигался с большим трудом и очень медленно и уже боялся, что умрёт, так и не добравшись до поезда.

Ноги совсем никуда не годились. Лучше бы оторвало и оставшееся две, тогда ему, наверное, было бы легче двигаться.

Он полз с помощью неповреждённой руки, хватаясь ею за край рампы и подтягиваясь изо всех сил.

Напряжение было мучительным. Всякий раз, когда он подтягивал тело, ему казалось, что на этот раз боль слабее, но это было не так. Казалось, кровеносные сосуды омывало кислотой каждую из тех долгих секунд, что он висел на краю рампы и тянул своё изломанное, кровоточащее тело по её усеянной обломками поверхности. Он тряс головой и что-то бормотал про себя. Из разрывов на теле, которые было затянулись, пока он тихо лежал, а теперь снова лопнули, текла кровь. Он чувствовал текущие из единственного неповреждённого глаза слезы и целительную жидкость, омывающую место, где из лица был вырван другой глаз.

Перед ним сквозь яркий туман заблестела дверь. Из неё струился слабый поток воздуха, заставляющий дым завихряться. Ступни Квейанорла волочились сзади, а грудь скафандра гнала перед собой маленький вал из обломков с поверхности рампы. Он снова ухватился за край и подтянулся.

Он старался не кричать — не из боязни, что его кто-то услышит, а потому, что всю жизнь, с тех пор как он научился самостоятельно стоять на ногах, его учили страдать молча. Он очень старался; он вспоминал, как его гнездовой кверл и его мать-родитель напоминали об этом, и ему было стыдно не повиноваться им. Но когда становилось нестерпимо, боль выдавливала из него звуки.

Некоторые осветители на потолке станции не горели, повреждённые выстрелами. Он видел дыры и вмятины в сверкающем корпусе поезда и не представлял, насколько он повреждён, но уже не мог остановиться. Он должен продолжать.

Он уже слышал поезд. Он прислушивался к нему, как охотник выслушивает дикого зверя. Поезд тоже был живым, хотя и раненым — некоторые моторы гудели неровно, — но он был живым. Это Квейанорл умирал, но он сделает всё возможное, чтобы поймать этого зверя.

— И что ты думаешь? — спросил Хорза инженера. Он выследил Вабслина под одним из вагонов, где тот висел вниз головой и разглядывал двигатели колёс. Потом Хорза попросил его бросить взгляд на маленький прибор на груди скафандра — главный блок сенсора массы.

— Точно не знаю. — Вабслин тряхнул головой. Потом закрыл шлем и смотровое стекло и увеличил на внутреннем экране картину сенсора. — Он такой маленький. Мне бы взять его на «ВЧВ», чтобы как следует проверить. У меня с собой не все инструменты. — Он прищёлкнул языком. — С виду он в порядке; каких-либо заметных повреждений нет. Может, его сбивают с толку реакторы?

— Проклятие. Тогда нам придётся искать этот мозг вслепую, — сказал Хорза. Он позволил Вабслину захлопнуть маленькую дверцу на передней стороне скафандра.

Инженер выпрямился и поднял смотровое стекло.

— Проблема в том, — заявил он мрачно, — что если приёму мешают реакторы, то бесполезно брать на поиски мозга поезд. Нам придётся пользоваться транзитными трубами.

— Сначала мы обыщем станцию, — сказал Хорза. Он встал и посмотрел через окно на перрон. Йелсон охраняла Бальведу, медленно прохаживающуюся по каменному полу. Эвигер молча сидел на поддоне. Ксоксарл был привязан к опоре посадочного мостика.

— Ничего, если я поднимусь на палубу управления? — спросил Вабслин. Хорза посмотрел в широкое, открытое лицо инженера.

— Да, а почему нет? Только не пытайся трогать поезд с места.

— Ладно. — Вабслин поднял счастливый взгляд.

— Оборотень? — позвал Ксоксарл, когда Хорза спустился с посадочной площадки.

— Что?

— Эта проволока… слишком тугая. Режет тело.

Хорза внимательно осмотрел проволоку на руках идиранина.

— Как неприятно, — сказал он с иронией.

— Она врезается мне в плечи, ноги и запястья. Ещё немного, и перережет кровеносные сосуды. Мне бы не хотелось умереть так неэлегантно. Я с удовольствием позволил бы отстрелить мне голову, но быть разрезанным — неблагородно. Я говорю это, потому что начинаю верить, что ты действительно намерен доставить меня на флот.

Хорза зашёл идиранину за спину и осмотрел те места, где проволока опутывала запястья Ксоксарла. Ксоксарл сказал правду; путы врезались в его роговую кожу, как проволочная изгородь в кору дерева. Оборотень нахмурился.

— Такого я ещё никогда не видел, — сказал он неподвижной спине идиранина. — Что вы задумали? Ваша кожа слишком твёрдая, чтобы такое получилось само собой.

— Я вовсе ничего не задумал, человек, — устало ответил Ксоксарл и тяжело вздохнул. — Моё тело повреждено; оно пытается вылечить себя. И потому становится эластичнее, менее застывшим, пока ремонтирует повреждённые участки. Ну, если ты мне не веришь, оставь как есть. Но не забывай, что я тебя предупреждал.

— Я хочу подумать, — отозвался Хорза. — Если будет совсем плохо, кричите.

И он вернулся к остальным.

— Об этом придётся подумать мне , — тихо сказал Ксоксарл. — От солдата не ждут, чтобы он кричал от боли.

— Значит, Вабслин счастлив? — спросила Оборотня Йелсон.

— Он беспокоится, что не сумеет вести поезд. Чем там занят робот?

— Убивает время, проверяя второй поезд.

— Тогда он может спокойно там и оставаться, — решил Хорза. — А мы с тобой можем осмотреть станцию. Эвигер! — позвал он старика, который кусочком пластика пытался вычистить остатки пищи меж зубов.

— Что? — Эвигер насторожённо посмотрел на Оборотня.

— Присмотри за идиранином! Мы хотим осмотреть станцию.

Эвигер пожал плечами и осмотрел кончик своей зубочистки.

— Ладно. Все равно сейчас у меня не так много возможностей куда-нибудь уйти.

* * *

Он вытянул руку, ухватился за край рампы и подтянулся. И на волнах боли продолжал ползти дальше. Вот уже край двери поезда; он подтянулся, волоча и переваливая тело с рампы на пол внутри вагона.

Там он немного отдохнул.

Шум крови в голове не стихал.

Рука устала, стёрлась до крови и болела. Эта была не колющая и гложущая боль его ран, но она беспокоила его куда больше. Он боялся, что рука скоро откажет, слишком ослабеет, чтобы хвататься и тянуть тело, и тогда он не сможет передвигаться.

По крайней мере теперь путь будет ровным. Надо будет пробраться через вагон и ещё полвагона, но тут не было никаких уклонов. Он попытался поднять голову и осмотреться, но удалось бросить лишь короткий взгляд, а потом голова упала снова. По рампе тянулась кровавая борозда, как будто по пыли и обломкам провели обмакнутой в пурпурную краску метлой.

Незачем смотреть назад. Путь вёл вперёд, а времени оставалось совсем мало. Через полчаса он может быть уже мёртв. Или ещё раньше. Если бы он остался лежать на рампе, то прожил бы дольше. Движение укорачивало жизнь, отнимало последние силы.

Он втащил себя в продольный коридор.

За ним по толстому слою крови волочились две бесполезные, искалеченные ноги.

— Оборотень!

Хорза нахмурился. Они с Йелсон только собрались осмотреть станцию, но идиранин позвал Хорзу, едва он на несколько шагов отошёл от поддона. Эвигер с мрачным выражением лица направлял ружьё примерно в сторону агента Культуры. Бальведа по-прежнему ходила взад-вперёд.

— Что, Ксоксарл?

— Эта проволока. Она скоро меня перережет. Я напоминаю об этом только потому, что ты так старательно избегаешь моей смерти. Жаль, если мне придётся умереть по случайному недосмотру. Пожалуйста… спокойно уходи, если не хочешь, чтобы тебе докучали.

— Вы хотите, чтобы ослабили проволоку?

— Чуть-чуть. Она не поддаётся, видишь, и было бы прекрасно, если бы я мог дышать, не разрезая себя.

— Если вы и на этот раз попытаетесь выкинуть какой-нибудь трюк, — заверил Хорза идиранина, подошёл поближе и направил ружьё ему в лицо, — я отстрелю вам обе руки и все три ноги и потащу дальше на поддоне.

— Твоя жестокая угроза убедила меня, человек. Очевидно, ты знаешь, что у нас протезы считаются позорными, даже тогда, когда они — следствие военных ранений. Я буду вести себя спокойно. Только ослабь чуть-чуть проволоку — как добрый союзник.

Хорза немного ослабил проволоку там, где она врезалась в тело Ксоксарла. Командир отделения выгнулся и шумно вздохнул.

— Теперь куда лучше, малыш. Намного. Теперь я останусь в живых, чтобы подвергнуться наказанию, которое, по твоим словам, меня ожидает.

— Всё зависит от тебя, — ответил Хорза. — Если он начнёт дышать по-боевому, — крикнул он Эвигеру, — отстрели ему ноги.

— Слушаюсь, сэр, — отсалютовал старик.

— Надеешься наткнуться на мозг, Хорза? — спросила Бальведа. Она перестала прохаживаться и остановилась перед ним и Йелсон, держа руки в карманах.

— Никогда не знаешь наперёд, Бальведа, — ответил Хорза.

— Грабитель могил, — заявила Бальведа с ленивой улыбкой. Хорза повернулся к Йелсон.

— Дай знать Вабслину, что мы уходим. Пусть присмотрит за перроном и проследит, чтобы Эвигер не заснул.

Йелсон поговорила с Вабслином по коммуникатору.

— Вам лучше пойти с нами, — сказал Хорза Бальведе. — Мне не хочется оставлять вас здесь при включённом оборудовании.

— О Хорза, — с улыбкой сказала Бальведа. — Вы мне не доверяете?

— Идите вперёд и помалкивайте, — потребовал Хорза усталым голосом и показал направление, которое решил выбрать. Бальведа пожала плечами и повиновалась.

— Ей обязательно идти с нами? — спросила Йелсон и пошла рядом с Хорзой.

— Мы могли бы её запереть, — ответил он.

— Да ладно, чёрт возьми, что уж там? — решила Йелсон.

* * *

Юнаха-Клосп летел сквозь поезд. Через окна были видны ремонтные ниши со всеми их машинами: сверкающими в свете ярких потолочных ламп токарными станками и кузницами, сварочными аппаратами, суставчатыми захватами, запчастями, гигантскими лебёдками и подъёмниками.

Поезд был по-настоящему интересен; древняя технология создала вещи, которые можно было посмотреть, потрогать и исследовать, но Юнаха-Клосп прежде всего радовался возможности побыть одному. Через несколько дней общество людей начало его утомлять и больше всего приводило в отчаяние поведение Оборотня. Этот человек был нетерпим к другим видам! Считать меня только машиной? — думал Юнаха-Клосп. Да как он мог на такое осмелиться!

Приятно было сознавать, что тогда, в туннеле, он отреагировал первым и спас жизнь некоторым — возможно, даже этому неблагодарному Оборотню, — отправив Ксоксарла в нокаут. Как ни неохотно он признавался себе в этом, но робот гордился тем, что Хорза поблагодарил его. Но происшествие в принципе не изменило взглядов этого человека. Вероятно, он скоро совсем забудет, что произошло, или убедит себя, что это было лишь нечаянным поступком сбитой с толку машины. Его чувства, причины, почему он рисковал повредить себя, чтобы защитить людей, знал только сам Юнаха-Клосп. Более того, он должен был их знать, жалобно сказал он себе. Возможно, он не должен был предпринимать никаких усилий; возможно, он должен был спокойно наблюдать, как идиранин их расстреливает. То, что он сделал, просто казалось ему в то мгновение правильным. Дурак, обругал себя Юнаха-Клосп.

Он двигался сквозь ярко освещённые, жужжащие помещения поезда, словно отделившаяся часть этого большого механизма.

Вабслин почесал голову. На пути к кабине управления он остановился перед вагоном с реактором. Некоторые его двери никак не хотели открываться. Должно быть, они были оборудованы замками безопасности, управляемыми, вероятно, с мостика, или лётной палубы, или как там ещё называлось это маленькое помещение в голове поезда, где находилось управление. Тут он вспомнил о приказе Хорзы и выглянул из окна.

Эвигер сидел на поддоне, ружьё смотрело на спокойно стоящего у опоры идиранина. Вабслин втянул голову назад и ещё раз попытался открыть дверь, ведущую через вагон с реактором. Потом тряхнул головой.

Рука и ладонь слабели. Над ним стояли ряды сидений с пустыми экранами напротив. Он тащил себя вдоль нижних частей сидений. Он уже почти добрался до коридора, ведущего в передний вагон.

Он не знал, как одолеет этот коридор. Есть ли там что-нибудь, за что можно держаться? Бессмысленно сейчас ломать над этим голову. Он ухватился за ближайшее сиденье и подтянул себя.

С террасы, ведущей из ремонтной зоны, они видели передний поезд, в котором был робот. Возвышаясь над углублённым полом охранного отсека, сверкающий поезд затаился в маленьком полутуннеле, тянувшемся вдоль задней стены. Он очень походил на длинный и тонкий космический корабль, а тёмная скала вокруг — на беззвёздный космос.

Йелсон разглядывала спину агента Культуры и хмурилась.

— Очень уж она послушна, Хорза, — сказала она тихо, чтобы её мог слышать только Оборотень.

— Мне это только на руку, — ответил Хорза. — Чем послушнее, тем лучше.

Йелсон чуть качнула головой, не сводя глаз с женщины впереди.

— Нет, она хочет нас убаюкать. У неё ещё есть карта, которой можно сыграть, и она только ждёт, когда наступит подходящий момент.

— Ты себе вообразила, — сказал Хорза. — Это твои гормоны; ты подавлена и поэтому выдумываешь всякие подозрения и предчувствия.

Она перевела хмурый взгляд с Бальведы на Оборотня. Глаза её сузились.

— Что?

Хорза поднял свободную руку и улыбнулся.

— Шутка.

Йелсон по-прежнему хмурилась.

— Она что-то задумала. Я знаю. Я чувствую, — сказала она и кивнула сама себе.

* * *

Квейанорл протащил себя по коридору, отодвинул дверь в вагон и медленно пополз по полу.

Постепенно он забыл, зачем и куда двигался. Он знал, что должен продержаться, двигаться вперёд, ползти дальше, но уже не мог точно припомнить, какой цели всё это служило. Поезд превратился в лабиринт пыток, разработанный для того, чтобы причинять ему боль.

Я тащу себя к своей смерти. Даже если я ослабну совсем и не смогу больше ползти, все как-то образуется. Я помню, что о чём-то думал какое-то время назад, но о чём я тогда думал? Умру ли я, если доберусь в кабину управления поезда и продолжу своё путешествие по другую сторону смерти? Об этом я думал?

Я, как маленький ребёнок, ползу по полу… Иди ко мне, малыш, говорит поезд.

Мы что-то искали, но я уже не помню… точно… что… это…

Они осмотрели большую пещеру. Потом поднялись по лестнице к галерее, ведущей к жилищам и складам станции.

Бальведа стояла у края широкой террасы, тянувшейся на половине высоты между полом и потолком вокруг пещеры. Йелсон наблюдала за агентом Культуры, пока Хорза открывал двери в жилые помещения. Бальведа смотрела через широкую пещеру. Её худые ладони покоились на ограждении. Его верхний край был на уровне её плеч; высота бёдер людей, которые когда-то построили Командную Систему.

Вблизи места, где стояла Бальведа, в пещеру вёл мостовой кран. Он свисал на тросах с потолка и тянулся до террасы на другой стороне, где в скалы убегал узкий, ярко освещённый туннель. Бальведа смотрела через длинный мост на далёкое отверстие туннеля.

В голове Йелсон мелькнула мысль, не думает ли агент о побеге, но она знала, что она этого не сделает. А потом подумала, что она сама, возможно, желает, чтобы Бальведа сделала попытку, только чтобы выстрелить в неё и избавиться.

Бальведа отвела взгляд от узкого мостика.

Ксоксарл повёл плечами. Витки проволоки немного сдвинулись, соскользнули вверх.

Человек, охранявший его, выглядел усталым, возможно, даже сонным, но Ксоксарл не знал, долго ли будут отсутствовать остальные. В данное мгновение он не мог позволить себе сделать многое, так как Оборотень, вернувшись, может заметить, что проволока сидит уже не так прочно. Но даже если события будут развиваться не лучшим образом, всё же, очевидно, был велик шанс, что люди не найдут эту якобы разумную вычислительную машину. В таком случае лучшее решение — ничего не предпринимать. Тогда он позволит им взять его на корабль. Вероятно, этот называвший себя Хорзой человек собирается потребовать за него выкуп. Это казалось Ксоксарлу самым правдоподобным объяснением тому, что его оставили в живых.

Возможно, флот заплатит за возврат воина, хотя семье Ксоксарла было запрещено делать что-либо подобное, да и семья была небогатой. Он никак не мог решить для себя, оставаться в живых и попытаться смыть позор пленения и продажи будущими делами или напрячь все силы, чтобы вырваться из плена или умереть? Ему больше нравилось действовать; таким было вероисповедание воина. Если сомневаешься, действуй!

Старик встал с поддона и обошёл вокруг. Он подошёл достаточно близко к Ксоксарлу, чтобы проверить проволоку, но бросил на неё лишь беглый взгляд. Ксоксарл разглядывал лазерное ружьё охранника. Его большие ладони, связанные за спиной, медленно открылись и закрылись; он сам даже не осознал этого.

Вабслин добрался до палубы управления в голове поезда. Он снял и положил шлем на пульт, стараясь не задеть ни одного регулятора, и только прикрыв несколько мелких неосвещённых панелей. Стоя в центре палубы, он зачарованно огляделся широко раскрытыми глазами.

Поезд под ногами слабо вибрировал. Шкалы и измерительные приборы, экраны и панели демонстрировали готовность к работе. Регуляторы располагались перед двумя гигантскими креслами, с которых можно было смотреть поверх пульта сквозь бронированное стекло, образующее часть круто падающего носа поезда. Туннель впереди был тёмным; лишь на боковых стенах горели несколько маленьких ламп.

В пятидесяти метрах дальше за сложным расположением стрелок рельсы расходились в два туннеля. Один шёл прямо, и в нём Вабслин видел задний конец стоящего впереди поезда, другой делал дугу вокруг ремонтных и обслуживающих пещер и вёл к следующей станции.

Вабслин протянул руку над пультом управления и потрогал стекло, чтобы почувствовать холодную и гладкую поверхность, и улыбнулся про себя. Стекло, не обзорный экран. Это в его вкусе. Эти строители знали голографические экраны, сверхпроводники и магниты — и все это применили в транзитных трубах, — но для своего главного детища не постеснялись придерживаться явно примитивной, но зато более надёжной технологии. Поэтому поезд имел окна из бронестекла и бегал по металлическим рельсам. Вабслин медленно потёр ладони и пробежал взглядом по множеству приборов и регуляторов.

— Мило, — прошептал он и спросил себя, удастся ли разобраться, какие регуляторы открывают запертые двери вагона-реактора.

Квейанорл добрался до палубы управления.

Она была невредимой. Если смотреть с пода, она состояла из металлических оснований сидений, нависших пультов управления и ярких ламп на потолке. Он тащил себя по полу, истязаемый болью, бормоча про себя и пытаясь вспомнить, зачем прополз весь этот путь.

Он приложил лицо к холодному полу палубы. Поезд напевал ему, вибрировал под ним. Поезд жил; он был повреждён и, как и сам Квейанорл, уже никогда не будет здоровым, но он ещё жил. Квейанорл намеревался что-то сделать, что он когда-то знал, что, но сейчас все ускользало из памяти. Ему хотелось плакать от разочарования, но казалось, что сил не было даже для слез.

Что это было? — спрашивал он себя (в такт вибрации поезда), я собирался… я хотел… что?

Юнаха-Клосп осматривал на вагон-реактор. Сначала он был недоступным, но робот в конце концов отыскал путь через кабельную шахту.

Он долго бродил по длинному вагону и выяснил, как функционировала эта система: абсорбирующие плиты предотвращали перегрев реактора, мощная экранировка урана должна была защищать чувствительные к излучению тела гуманоидов.

Теплообменные трубы отводили тепло реактора к батареям маленького бойлера, где оно двигало парогенераторы, передающие энергию на колёса поезда. Очень уж примитивно, подумал Юнаха-Клосп. Сложно и примитивно одновременно. Многое могло выйти из строя, несмотря на все предохранительные устройства.

Но если ему и людям придётся ехать в этом архаичном атомно-пароэлектролокомотиве, будет разумно ограничить себя энергией главной системы. Робот решил про себя, что согласен с мнением Оборотня: идиране, должно быть, сошли с ума, когда пытались запустить в работу весь этот старый металлолом.

— Они в этих штуках спали? — спросила Йелсон, увидев сеть. Они с Хорзой и Бальведой стояли в дверях большого спального зала давно умерших людей, когда-то работавших в Командной Системе. Бальведа попробовала одну из сеток. Они были похожи на открытые подвесные маты, натянутые между прикреплёнными к потолку скобами. Примерно сотня их заполняла помещение, как рыбацкие сети, вывешенные для просушки.

— Можно подумать, что они считали их удобными, — сказал Хорза и огляделся. Мозгу здесь спрятаться негде. — Уходим! — сказал он. — Бальведа, идёмте.

Бальведа отпустила сетку, и та закачалась. Она охотно узнала бы, нет ли где-нибудь здесь действующей ванны или душа.

Он ухватился за пульт, подтянулся изо всех сил и втащил тело на сиденье. Используя затылочные мускулы и болевшую ослабшую руку, он перевалил себя в кресло. Он двигал и вращал своё туловище. Одна из ног осталась висеть на нижней стороне сиденья. Он закричал и едва не свалился вниз. Наконец он устроился наверху.

Он посмотрел над плотно теснившимися регуляторами через бронестекло в широкий туннель перед поездом. На чёрных стенах светились лампы; стальные рельсы, сверкая, змеились вдаль.

Квейанорл рассматривал это тихое, спокойное место, и его охватило маленькое и злобное чувство победы. И он тут же вспомнил, зачем сюда приполз.

* * *

— И тогда это будет он? — спросила Йелсон. Они были в рубке управления, где контролировались сложные функции самой станции. Хорза включил несколько экранов и проверил показания, а теперь сидел на пульте и использовал дистанционно управляемые камеры станций, чтобы осмотреть все коридоры и помещения, туннели, шахты и пещеры. Бальведа села во второе большое кресло, забравшись в него с ногами, как ребёнок в кресле для взрослых.

— Да, — подтвердил Хорза. — Эта станция отпадает; если мозг не прячется в одном из поездов, то его здесь нет.

Он переключился на камеры других станций и просматривал их в порядке возрастания номеров. На станции «пять» он задержался и посмотрел с потолка пещеры на тела четырёх меджелей и обломки примитивной боевой машины, которую построил мозг. Потом попробовал камеру станции «шесть»…

Они ещё не нашли меня. Я не могу их как следует слышать. Всё, что я слышу, — их мелкие шаги. Я знаю, что они здесь, но не могу сказать, что они делают. Удастся ли мне обмануть их? Я обнаружил детектор массы, но потом его сигнал снова исчез. Там есть ещё один. Он у них с собой, здесь, но не может как следует функционировать. Возможно, я обманул их, как и надеялся, и этот поезд спасёт меня. Какая ирония.

Они взяли в плен идиранина? Я расслышал в их шагах какой-то другой ритм. Все идут пешком или у некоторых антигравы? Как они сюда добрались? Может, это Оборотни с поверхности?

Я готов отдать половину моего накопителя информации за нового робота. Я в укрытии и одновременно в ловушке. Я не могу видеть и по-настоящему слышать. Ничего не могу, только чувствовать. Ненавижу. Я хочу знать, что происходит.

Квейанорл уставился на регуляторы. До появления людей они с Ксоксарлом выяснили массу их функций. Теперь он должен попытаться все вспомнить. С чего следует начинать? Неуверенно покачиваясь в предназначенном для другой расы сиденье, он протянул руку. И перебросил ряд переключателей. Вспыхнули огоньки; он услышал щелчки.

Так трудно вспомнить. Он трогал рычаги, переключатели и кнопки. Измерительные приборы и шкалы перескочили на новые значения. Замерцали экраны; начали мелькать цифры. Загудело и запищало. Без особой уверенности он решил, что находится на верном пути.

Часть регуляторов была слишком далеко, чтобы до них дотянуться, и ему пришлось наполовину втянуть себя на пульт. При этом он внимательно следил, чтобы не задеть уже установленные регуляторы. Потом он снова задвинул себя на сиденье. Поезд гудел; чувствовалось, что он шевелится. Заработали моторы, зашипел воздух, запищали и защёлкали громкоговорители. Он добился успеха. Поезд ещё не двигался, но Квейанорл постепенно приближал его к той точке, когда он тронется.

Вдруг взгляд его затуманился.

Он заморгал и затряс головой, но его глаз был близок к тому, чтобы отказать совсем. Картина перед ним стала серой; приходилось вплотную придвигаться к регуляторам и экранам. Уходившие в чёрную даль огни на стенах туннеля снаружи начали тускнеть. Можно было подумать, что слабела энергия, но он знал, что дело не в этом. Голова болела, где-то глубоко внутри. Вероятно, из-за оттока крови, потому что теперь он сидел.

Он быстро умирал, и причин для спешки теперь стало больше. Он нажимал кнопки, передвигал рычаги. Поезд должен был дёрнуться, но он стоял.

Что ещё? Он повернул голову; со стороны слепого глаза мигали светящиеся кнопки. Ну конечно: двери. Он ударил по соответствующему отделу пульта и услышал грохочущие и скрежещущие звуки. Большинство кнопок погасло. Но не все. Должно быть, некоторые двери заклинило. Другой регулятор отключил предохранительные схемы, и мигающие кнопки погасли.

Он попробовал снова.

Медленно, как зверь после зимней спячки, поезд Командной Системы потянулся во всю свою трехсотметровую длину. Вагоны съехались чуть теснее, изготовились.

Квейанорл почувствовал лёгкое движение, и ему захотелось засмеяться. Удалось. Вероятно, ему понадобилось слишком много времени, вероятно, теперь уже было слишком поздно, но он всё-таки совершил то, ради чего отправился в путь, несмотря на игравшую против него вероятность, несмотря на мучительную боль. Он взял командование над длинным серебристым животным, и если теперь ему хоть немного повезёт, он заставит людей по крайней мере задуматься. И покажет «зверю»-барьеру, что он думает о его дорогом мемориале.

Нервно, полный страха, что после всех его усилий и мучений всё ещё может не получиться, он ухватился за рукоятку, которая, как решили они с Ксоксарлом, регулировала подачу энергии на главные двигатели. И сдвинул её на стартовую отметку. Поезд вздрогнул, застонал, но не сдвинулся.

Его единственный глаз, который уже не видел ничего, кроме серой пелены, заплакал, начал истекать слезами.

Поезд дёрнулся, снизу донёсся звук рвущегося металла. Квейанорла едва не выбросило из кресла. Ему пришлось ухватиться за край кресла, наклониться и снова схватить регулятор энергии, который прыгнул в исходное положение. Шум в голове все нарастал; тело дрожало от усталости и возбуждения. Он снова двинул рычаг вперёд.

Обломки заблокировали какую-то из дверей. Под вагоном-реактором висел сварочный аппарат. Металлические полосы, вырванные из обшивки поезда, ощетинились, как ворс на плохо вычищенном пальто. Возле обоих посадочных мостиков прямо на рельсах лежали кучи обломков, а на один из вагонов рухнула целая рампа, та самая, на которой недавно лежал Ксоксарл.

Co стоном и лязгом, как будто попытки сдвинуться с места причиняли ему такую же боль, как и Квейанорлу, поезд снова дёрнулся вперёд. Он сдвинулся на пол-оборота колёс и остановился, когда заклинившаяся рампа упёрлась в посадочную площадку. Двигатели поезда взревели. На палубе управления завыли сирены, большинство в слишком высокочастотном звуковом диапазоне, чтобы их мог слышать раненый идиранин. Измерительные приборы замигали огнями, стрелки прыгнули в опасные зоны, экраны заполнились информацией.

Рампа начала отрываться от поезда, оставляя зигзагообразные шрамы на поверхности вагонов. Поезд медленно осиливал путь вперёд.

Квейанорл увидел приближающееся отверстие туннеля.

Обломки заскрежетали о передний посадочный мостик. Сварочный аппарат под вагоном-реактором процарапал гладкий пол, наткнулся на каменное ограждение ремонтной ямы, разлетелся и упал на пол ямы. Поезд медленно двигался дальше.

Рампа, которая висела на нижней посадочной площадке, со скрежетом упала вниз и, ломая алюминиевые распорки и стальные трубы, срывая алюминиевую и пластиковую кожу с вагона, рухнула на рельсы. Колеса замедлились и натянулись сцепки между вагонами, пока медленно растущая, направленная вперёд сила преодолевала рампу. Она согнулась, смялась, и колеса перекатились по ней, ударившись о рельсы на другой стороне, и продолжили по ним свой путь. Следующие колеса преодолели препятствие почти без паузы.

Квейанорл выпрямился. Туннель надвинулся и поглотил поезд; станция вдруг исчезла. По обеим сторонам палубы управления деловито заскользили тёмные стены. Ряд стуков и ударов известил Квейанорла, что вагоны сзади него прошли по обломкам и покатились по сверкающим рельсам, мимо разрушенных мостиков, прочь от повреждённой станции.

Первый вагон покинул её со скоростью пешехода, следующий чуть быстрее, вагон-реактор в темпе быстрого шага, а последний вагон медленным бегом.

Дым позади уходящего поезда втянулся в туннель, потом отхлынул назад и снова поднялся к потолку.

…Камера на станции «шесть», сцене огненной битвы, где погибли Доролоу и Нейсин и был оставлен мёртвый идиранин, оказалась недействующей. Хорза несколько раз попытался включить её, но экран оставался тёмным. Мигал индикатор повреждений. Хорза быстро осмотрел другие станции, потом выключил экран.

— Ну, похоже, всё в порядке. — Он встал. — Возвращаемся к поезду!

Йелсон сообщила об этом Вабслину и роботу. Бальведа скатилась с высокого сиденья, и они покинули помещение.

Позади них экран контроля потребления энергии — один из первых, который включил Хорза — зарегистрировал высокое потребление энергии в цепи питания локомотивов, что означало, что где-то в туннелях Командной Системы двигался поезд.

ЧАСТЬ XIII

КОМАНДНАЯ СИСТЕМА: КОНЕЧНАЯ СТАНЦИЯ

— Можно и чересчур полагаться на собственные обстоятельства. Я имею в виду одну расу, которая когда-то выступила против нас… о, это было давно, тогда обо мне даже не думали. Эти существа полагали, что Галактика принадлежит им, и такую ересь они оправдывали кощунственной верой, основанной на их особой форме. Они были водными тварями; мозг и важнейшие органы у них располагались в большом центральном стручке, от которого исходило множество длинных рук или щупалец. Эти щупальца были толстыми у тела, а на концах тонкими и снабжены присосками. Их водяной бог якобы создал Галактику по их образу и подобию.

Понимаешь? Они верили в это, потому что имели примерное физическое сходство с той большой линзой, которая является нашей общей родиной. Они заходили в этой аналогии настолько далеко, что сравнивали присоски на своих щупальцах с шаровыми скоплениями и считали, что именно поэтому Галактика принадлежит им. Несмотря на идиотизм этой языческой веры, она хорошо им служила, и они были могучими; действительно достойный уважения противник.

— Как они назывались? — спросил Эвигер.

— Хм-м, — громыхнул Ксоксарл. — Они назывались… — Идиранин задумался. — …По-моему… фанчи.

— Никогда о таких не слышал, — сказал Эвигер.

— Разумеется, — промурлыкал Ксоксарл. — Ведь мы их истребили.

Хорза пристально разглядывал что-то лежащее на полу перед дверью станции. Йелсон, не выпуская из виду Бальведу, скосила взгляд и спросила:

— Что ты там нашёл?

Хорза покачал головой и протянул было руку, чтобы поднять это с пола, но передумал.

— Кажется, насекомое, — сказал он скептически.

— С ума сойти, — равнодушно произнесла Йелсон.

Бальведа приблизилась, чтобы посмотреть тоже; ружьё Йелсон всё время смотрело на неё. По полу туннеля ползло насекомое.

— Что оно тут делает, чёрт побери? — сказал Хорза, и голос его выдал почти панику.

Йелсон озабоченно задумалась.

— Наверное, мы принесли его с собой, — сказала Бальведа и выпрямилась. — Оно могло сидеть на поддоне или чьём-то скафандре.

Хорза ударил кулаком по крошечному существу, раздавил его и растёр по тёмной скале. Бальведа выглядела удивлённой. Йелсон нахмурилась ещё сильнее. Хорза посмотрел на пятно, оставшееся на полу туннеля, вытер перчатку и робко опустил взгляд.

— Мне очень жаль, — сказал он Бальведе, как будто ему было неловко. — Не удержался, вспомнил о той мухе в «Цели изобретения»… Как потом выяснилось, это было одно из ваших комнатных животных, помните? — Он встал и быстро зашагал к станции. Бальведа кивнула и посмотрела на маленькое пятно на полу.

— Ну… — она подняла брови, — это тоже один из способов доказать свою невиновность.

Ксоксарл увидел возвращавшихся мужчину и обеих женщин.

— Ничего не нашли, малыш? — спросил он.

— Очень много, командир отделения, — ответил Хорза, подошёл к Ксоксарлу и проверил проволоку. Ксоксарл хрюкнул.

— Она всё ещё довольно тугая, союзник.

— Какое горе, — парировал Хорза. — Попытайся сильнее выдыхать.

— Ха! — засмеялся Ксоксарл и испугался, что этот мужчина понял правду. Но человек отвернулся и сказал охраняющему идиранина старику:

— Эвигер, мы поднимемся в поезд. Составь общество нашему другу, только постарайся не заснуть.

— Это почти невозможно, ведь он всё время болтает, — проворчал старик.

Все трое вошли в поезд. Ксоксарл заговорил снова.

В одном из отсеков поезда были освещённые экраны-карты. Они показывали, как выглядел Мир Шара в то время, когда построили Командную Систему, континенты, города и государства, цели в одном из государств на одном континенте, ракетные базы, пункты противовоздушной обороны и морские порты, принадлежавшие строителям Системы, в другом государстве и на другом континенте.

Можно было видеть две маленькие ледяные шапки, но остальная планета представляла собой степи, саванны, пустыни, леса и джунгли. Бальведа хотела остановиться и повнимательнее рассмотреть карты, но Хорза потянул её прочь, в другую дверь, ведущую к носу поезда. Мимоходом Оборотень выключил освещение карт, и яркие поверхности голубых океанов, зелёной, жёлтой, коричневой и оранжевой земли, синих рек и красных городов и линий коммуникаций медленно поблекли в серой тьме.

Ох-ох.

Существ в поезде стало ещё больше. Трое, кажется. Они идут вперёд. Что теперь?

Ксоксарл вдохнул и выдохнул. Потом напряг мускулы, и проволока немного соскользнула с роговых пластин. Но тут старик подошёл ближе, и он прекратил попытки.

— Ты ведь Эвигер, верно?

— Да, так меня зовут, — ответил старик. Он остановился и начал разглядывать идиранина, его три ноги с тремя толстыми пальцами каждая, с круглыми костяными утолщениями над как бы обтянутыми кожей коленями, потом массивный пояс чашеобразных пластин и плоскую грудь и, наконец, большую седловидную голову командира отделения. Тот наклонил голову и смотрел на человека.

— Боишься, что убегу? — загремел Ксоксарл. Эвигер пожал плечами и чуть крепче сжал ружьё.

— Мне-то какое до этого дело? — сказал он. — Я тоже пленник. Этот сумасшедший крепко держит нас всех здесь. Я не хочу ничего, только бы вернуться. Это не моя война.

— Весьма разумная точка зрения, — похвалил Ксоксарл. — Я очень хотел бы, чтобы как можно больше людей уяснило, что их дело, а что — нет. Особенно в отношении войн.

— Ну, я не думаю, что вы лучше.

— Давай скажем: другие.

— Говори что угодно. — Эвигер опять начал разглядывать тело идиранина. — Я хочу лишь, чтобы каждый занимался только своим делом. Но не верю, что что-то изменится. Все закончится слезами.

— По-моему, ты не имеешь к этому отношения, Эвигер. Ксоксарл степенно и мудро кивнул.

— Все мы не имеем отношения.

— Храбрый занимается тем, к чему ведёт его собственное решение. — Голос идиранина приобрёл некоторую жёсткость. Эвигер посмотрел в широкое и тёмное лицо над собой.

— И это говоришь именно ты!

Он повернулся и отошёл к поддону. Ксоксарл посмотрел ему вслед, быстро завибрировал грудью, напрягая и расслабляя мышцы. Проволока соскользнула ещё немного. Он почувствовал, что путы вокруг запястий за его спиной немного ослабли.

Поезд набирал скорость. Регуляторы и экраны казались тусклыми, поэтому он смотрел наружу, на огни на стенах туннеля. Сначала они деловито скользили мимо, медленно заглядывая в боковые окна широкой палубы управления, в спокойном ритме его дыхания.

Теперь за каждый вздох успевали заглянуть два или три фонаря. Поезд нежно вдавливал тело в сиденье и удерживал его в нём. Кровь — чуть-чуть, совсем немного — высохла под ним и крепко приклеила тело к сиденью. Курс проложен. Нужно сделать ещё только одно. Он исследовал пульт, проклиная тьму, собравшуюся позади его глаз.

Разыскивая аварийный тормоз, он обнаружил выключатель носовых прожекторов. Маленький подарок Бога; они включились с лёгким щелчком, и туннель перед ним отразил яркий свет. Засверкала двойная колея, а вдали он увидел тени и отблески на стенах в тех местах туннеля, где выходили отверстия пешеходных туннелей, и ребра в чёрных каменных стенах указывали на гермодвери.

Зрение продолжало ухудшаться, но он почувствовал себя чуть лучше, потому что хоть немного стал видеть снаружи. Сначала он бессвязно, как-то теоретически беспокоился, что огни поезда могут слишком рано предупредить людей, если ему повезёт застать их ещё на станции. Но это ничего не меняло. Воздух, который толкал впереди себя поезд, тоже предупреждением бежал далеко впереди.

Он поднял крышку рядом с ручкой регулятора мощности и заглянул внутрь.

Голова казалась лёгкой, и ему было очень холодно. Он разглядывал тормоз, наклонился ниже и заклинил своё тело между сиденьем — при этом разорвав под собой корку засохшей крови и снова начав кровоточить — и пультом. Он придвинул лицо к краю рукоятки регулировки мощности и схватился за предохранитель аварийных тормозов, обхватив его так, чтобы он не мог вывалиться. Потом он просто остался лежать.

Его единственный глаз находился достаточно высоко над пультом, чтобы видеть туннель впереди. Огни теперь замелькали быстрее. Поезд легко покачивался, баюкая его. Шум в ушах слабел так же, как исчезала станция позади, как тускнел текущий мимо по обеим сторонам и все ускоряющийся поток огней.

Он не мог оценить, как далеко нужно было ехать. Он сдвинул дело с места; он сделал всё возможное. А большего от него, в конце концов, требовать нельзя.

Он закрыл глаз, чтобы немного отдохнуть. Поезд убаюкал его.

— Великолепный поезд! — с улыбкой воскликнул Вабслин, когда Хорза, Йелсон и Бальведа вошли на палубу управления. — Готов к отправлению. Все системы на ходу!

— Ты только не намочи штаны, — посоветовала ему Йелсон. Она увидела, что Бальведа опустилась в одно из сидений и тоже села. — А может, нам всё-таки воспользоваться транзитными трубами?

Хорза нажал несколько кнопок и прочитал данные о системах поезда. Всё выглядело, как сказал Вабслин: готов к отправлению.

— Где этот проклятый робот? — повернулся Хорза к Йел-сон.

— Робот! Юнаха-Клосп! — крикнула Йелсон в свой шлемофон.

— Что там опять? — отозвался Юнаха-Клосп.

— Ты где?

— Внимательно разглядываю коллекцию антиквариата на колёсах. Почти уверен, что эти поезда ещё старше, чем ваш корабль.

— Передай, пусть идёт сюда! — приказал Хорза и спросил Вабслина: — Ты проверил весь поезд?

Пока Йелсон передавала приказ роботу, Вабслин кивнул и сказал:

— Все, кроме вагона-реактора. Не смог войти в один из отсеков. Где тут управление дверьми?

Хорза вызвал в памяти расположение регуляторов управления поездом.

— Вот оно. — Он указал на ряд кнопок и светящихся клавиш подле Вабслина. Инженер принялся их изучать.

Его свистнули назад. Словно он раб, один из идиранских меджелей… машина. Ничего, пусть немного подождут.

Юнаха-Клосп тоже обнаружил в своём поезде карты. Он парил в воздухе перед цветными, подсвеченными сзади пластиковыми экранами, своими полями-манипуляторами трогал регуляторы, заставлял вспыхивать группы огоньков, обозначавших цели обеих сторон, большие города и военные объекты.

Все превратилось в пыль, вся их драгоценная гуманоидная цивилизация была перемолота глетчерами, её выдуло ветрами, смыло дождями. Всё покрыто льдом… все. Осталась только эта жалкая гробница-лабиринт.

Вот им за их человечность или как это ни назови, подумал Юнаха-Клосп. Выжили только машины. Но будет ли это наукой остальным? Достаточно ли увидят они в этом каменном шаре, чтобы понять, чем был он? В этом он не был уверен.

Юнаха-Клосп оставил экраны включёнными, выплыл из поезда и по туннелю вернулся на станцию. Туннель теперь был ярко освещён, но в нём не стало теплее, и Юнахе-Клоспу показалось, что этот жёсткий желтовато-белый свет, льющийся с потолка и стен, был каким-то холодным, бессердечным; как свет операционного зала, свет над разделочным столом.

Машина летела по туннелю и думала, что собор тьмы превратился в стеклянную арену, в плавильный тигель.

Ксоксарл по-прежнему был привязан на перроне к опоре посадочной площадки. Юнахе-Клоспу совсем не понравился взгляд, который идиранин бросил на него, когда он вылетел из туннеля. Почти невозможно определить выражение существа, если вообще можно сказать, что оно имеет выражение, но что-то вызвало раздражение Юнахи-Клоспа. У него появилось впечатление, будто идиранин только что перестал двигаться или делать что-то, чего никто не должен был видеть.

Эвигер, сидевший на поддоне, поднял голову и снова отвёл взгляд, даже не махнув Юнахе-Клоспу.

Оборотень и обе женщины были с инженером Вабслином на палубе управления поезда. Юнаха-Клосп увидел их, взлетел на посадочную площадку возле ближайшей двери и там остановился. Он почувствовал лёгкий поток воздуха. Почти неощутимый, но он был.

Может быть, автоматическая система, там где включился ток, вдувает с поверхности или через очистные сооружения свежий воздух.

Юнаха-Клосп влетел в поезд.

— Какая неприятная маленькая машина, — сказал Эвигеру идиранин. Старик неопределённо кивнул. Ксоксарл обратил внимание, что человек смотрит на него реже, пока он говорит. Как будто звук его голоса заверяет человека, что пленник все ещё на месте и прочно привязан. Кроме того, разговор — он двигал головой, чтобы видеть человека, время от времени пожимал плечами, смеялся — давал ему возможность шевелиться и понемногу сдвигать проволоку. Итак, он говорил; если ему повезёт и остальные ещё какое-то время пробудут в поезде, у него появится шанс убежать.

Уж он устроит им весёлую охоту, как только окажется с ружьём в этих туннелях!

— Но они должны быть открыты, — сказал Хорза. Судя по пульту, у которого они с Вабслином стояли, двери вагона-реактора вообще не были заперты. — Ты уверен, что правильно пытался их открыть?

— Конечно, — оскорблённо ответил Вабслин. — Я знаю, как работают различные типы замков. Я пытался повернуть колесо, открыть запоры… пусть у меня не в порядке рука, но… они все равно должны были открыться.

— Наверное, технические неполадки. — Хорза выпрямился и посмотрел назад, как будто пытался пробить взглядом сто метров металла и пластика между собой и вагоном-реактором. — Хм-м. Но ведь там же недостаточно места, чтобы спрятаться мозгу, верно?

Вабслин поднял взгляд от пульта.

— Об этом я даже не подумал.

— Ну, вот и я, — раздражённо заявил Юнаха-Клосп и вплыл через дверь палубы управления. — Что мне опять нужно делать?

— Что-то очень уж долго ты осматривал этот поезд, — резко сказал Хорза.

— Я все делаю тщательно. Тщательнее, чем вы, если я правильно понял то, что вы говорили, когда я вошёл. Где мозг не может иметь достаточно места, чтобы спрятаться?

— В вагоне-реакторе, — ответил Вабслин. — Я не смог открыть некоторые двери. Хорза говорит, что, судя по управлению, они должны быть открыты.

— Я должен буду бросить туда взгляд? — Юнаха-Клосп повернулся к Хорзе. Оборотень кивнул.

— Если это требование не кажется вам чрезмерным, — ответил он с иронией.

— Нет, нет, — легко заверил Юнаха-Клосп и снова поплыл к двери, через которую вошёл. — Я уже начинаю получать удовольствие от командировок. Поручай их только мне. — Он вылетел через передний вагон и полетел к вагону-реактору.

Бальведа рассматривала через бронестекло хвост стоящего перед ними поезда, который только что осмотрел робот.

— Если мозг спрятался в вагоне-реакторе, на датчике массы это проявилось бы или затенилось следом реактора? — Она медленно повернула голову и посмотрела на Оборотня.

— Кто знает? — ответил Хорза. — Я не специалист по скафандру, особенно повреждённому.

— Вы становитесь очень доверчивым, Хорза. — Агент Культуры слабо улыбнулась. — Вы уже переложили свою охоту на робота.

— Я поручаю ему только кое-какую разведку, Бальведа. — Хорза отвернулся и снова занялся регуляторами. Он разглядывал экраны и шкалы, и измерительные приборы, читал изменяющиеся показания и пытался понять, что происходило в вагоне-реакторе, если там вообще что-нибудь происходило. Всё казалось совершенно нормальным, насколько он мог судить, но, конечно, со времени своей службы здесь охранником он знал о реакторной системе куда меньше, чем о других системах поезда.

— О'кей, — сказала Йелсон, повернула своё кресло боком, упёрлась ногами в край пульта и сняла шлем. — А что мы будем делать, если в вагоне-реакторе мозга нет? Поедем в этой штуке, воспользуемся транспортными трубами или ещё что?

— Не знаю, хорошая ли идея брать поезд. — Хорза послал взгляд к Вабслину. — Я думал, что оставлю всех здесь, а сам сделаю круговой объезд Командной Системы с помощью транзитной трубы и попытаюсь обнаружить мозг датчиком массы скафандра. Это займёт не слишком много времени, даже если придётся проехать этот маршрут дважды, чтобы осмотреть все пути между станциями. Транзитные трубы не имеют реакторов, поэтому никакое фальшивое эхо сенсору помешать не сможет.

Вабслин, занявший место перед главным управлением поезда, пришибленно опустил взгляд.

— Почему бы тогда не отправить всех нас на корабль? — спросила Бальведа.

Хорза повернулся к ней.

— Бальведа, вы здесь не для того, чтобы давать советы.

— Я только хотела помочь. — Агент Культуры пожала плечами.

— А если ты всё равно ничего не найдёшь? — осведомилась Йелсон.

— Тогда мы вернёмся на корабль. — Хорза тряхнул головой. — Ничего другого нам не остаётся. Там Вабслин сможет проверить датчик массы скафандра и, в зависимости от того, что он обнаружит, мы либо ещё раз спустимся вниз, либо нет. Теперь, когда включён ток, это не отнимет много времени и сил.

— Жаль. — Вабслин ощупывал регуляторы. — Мы не можем использовать этот поезд, чтобы вернуться на станцию «четыре», потому что путь блокирует поезд на станции «шесть».

— Его, вполне вероятно, можно будет сдвинуть, — утешил инженера Хорза. — На какой угодно путь. Если мы возьмём поезд, нам придётся как-то маневрировать.

— О, тогда хорошо, — мечтательно сказал Вабслин и снова повернулся к пульту. — Это регулятор скорости? — указал он на один из рычагов.

Хорза засмеялся и скрестил руки.

— Да. Давай посмотрим, не устроить ли нам небольшую прогулку на этом трамвае.

Он наклонился вперёд, показал Вабслину несколько других регуляторов и рассказал, как подготовить поезд к отправке. Они показывали и кивали, и говорили.

Йелсон нервно вертелась на своём сиденье. Наконец она посмотрела на Бальведу. Женщина Культуры с улыбкой наблюдала за Хорзой и Вабслином. Потом она почувствовала взгляд Йелсон, повернулась, широко улыбнулась, чуть мотнула головой, указывая на обоих мужчин, и подняла брови. Йелсон, помедлив, улыбнулась в ответ и переложила ружьё.

Теперь огни бежали ещё быстрее. Они текли мимо, создавая в сумрачной кабине мерцающий, блестящий узор. Он знал это; он открыл свой глаз и увидел.

Даже чтобы поднять веко, ему понадобились все его силы. Он немного поспал, только не знал, как долго. Боль уже не была такой мучительной. Он некоторое время лежал тихо, косо свисая изломанным телом из чужого сиденья, голова на пульте, рука в небольшом люке рядом с регулятором мощности, пальцы вдавлены под предохранитель рычага.

Так было менее утомительно; он даже не мог выразить, как это было приятно после того ужасного марш-броска ползком — как через поезд, так и через туннель его боли.

Движение поезда изменилось. Он всё ещё покачивался, но теперь чуть быстрее. В движении появился новый ритм, какая-то вибрация, похожая на стук сердца. Квейанорл решил, что даже может слышать его. Шум ветра, что дул в этой пещере — далеко под обдуваемой снежными бурями пустыней наверху. Может, он только вообразил его. Трудно различить.

Он опять почувствовал себя маленьким ребёнком, путешествующим со своими ровесниками и старым кверлом-наставником. Такое же покачивание во сне, и он то погружается в лёгкую, счастливую дремоту, то снова всплывает.

Я сделал всё, что мог, постоянно думал он. Может быть, недостаточно, но это всё, что в моих силах. И это утешало.

Это приносило облегчение, как отступающая боль, как успокаивающее покачивание поезда.

Он снова закрыл глаз. И в темноте тоже было утешение. Он не представлял, сколько уже проехал, но решил, что это не важно. Все снова поплыло от него куда-то прочь, и он начал забывать, почему всё это делал. Но и это было не важно. Пока он не шевелился, всё было не важно. Все. Вообще все.

Дверь вагона-реактора заклинило точно так же, как и во втором поезде. Робот отчаянно ударил в неё энергетическим полем, и отдачей его швырнуло назад.

Дверь даже не дрогнула.

Ой-ой-ой!

Значит, опять придётся воспользоваться кабельными шахтами и каналами. Юнаха-Клосп повернулся, пролетел вдоль короткого коридора и спустился вниз, к инспекционному люку под нижней палубой.

Опять кончилось тем, что всю работу свалили на меня. Можно было не сомневаться. В принципе, то, что я делаю для этого парня, — убийство другой машины. Мне нужно попросить проверить свои схемы. У меня сильное желание ничего ему не говорить, если я вдруг где-нибудь обнаружу этот мозг. Проучить его.

Он поднял люк и спустился в тёмное узкое пространство под полом. Люк с шипением снова закрылся и перекрыл свет. Робот подумал, не открыть ли его снова, но он, конечно, опять автоматически закроется, и тогда он может потерять терпение и повредить эту штуку. Всё это было чуть-чуть бессмысленным и мелочным, поэтому он оставил все как есть. Так ведут себя люди.

Он двигался по узкому каналу к задней части поезда, до того места, под которым должен находиться реактор.

Идиранин говорил. Эвигер слышал его, но не слушал. Он мог также видеть этого монстра уголком глаза, но не смотрел на него. Направив отсутствующий взгляд на своё ружьё, он беззвучно напевал про себя и думал о том, что он сделал бы, если бы — как-нибудь — получил этот мозг в свои руки. Предположим, остальные погибли, и он остался с этим аппаратом. Он знал, что идиране хорошо заплатят за этот мозг. Культура тоже; у неё были деньги, даже если внутри неё ими не пользовались.

Это были только мечты, но в такой ситуации может случиться всё что угодно. Никогда не знаешь, как упадёт пыль. Он сможет купить себе землю, остров где-нибудь на красивой, спокойной планете. Он подвергнется омолаживающему лечению и начнёт разводить каких-нибудь дорогих скакунов и при помощи своих связей познакомится с состоятельными людьми. Или наймёт кого-нибудь для всякой тяжёлой работы; с деньгами это можно сделать. С деньгами можно сделать все.

Идиранин продолжал говорить.

Его рука была уже почти свободной. Освободиться дальше ему пока не удалось, но, возможно, немного погодя удастся выдернуть руку; со временем это становилось всё легче. Люди уже долго в поезде; сколько они там ещё пробудут? Маленькая машина не вернулась. Он едва успел вовремя заметить её появление из туннеля; он знал, что её глаза лучше, чем у него, и на мгновение испугался, что она заметила, как он двигал рукой. Но машина исчезла в поезде, и ничего не произошло. Он постоянно бросал взгляды на старика. Тот, казалось, погрузился в мечты. Ксоксарл продолжал говорить, рассказывая в пустой воздух о древних идиранских победах.

Его рука почти освободилась.

Откуда-то сверху над головой слетело облачко пыли и поплыло через спокойный воздух, почти падая, но не вертикально вниз, а постепенно удаляясь от него. Он снова посмотрел на старика и натянул проволоку на запястье. Ну, давай же, проклятие!

Юнахе-Клоспу пришлось отбить угол, чтобы пробраться в узкий проход. Это был даже не туннель, а кабельная шахта, но она вела в реакторное отделение. Робот проверил свои сенсоры; здесь был такой же уровень излучения, как и во втором поезде.

Он протискивался через маленький люк, который проделал в кабельной шахте, глубже в металлические и пластиковые внутренности тихого вагона.

Я что-то слышу. Что-то приближается, прямо подо мной…

Огни образовали сплошную линию, мелькая мимо поезда слишком быстро, чтобы можно было различить каждый в отдельности. К этому потоку присоединялись огни внизу у рельсов, которые появлялись из-за поворотов или у дальнего конца прямых отрезков пути, и проносились мимо окон, как метеоры в ночи.

Поезду потребовалось много времени, чтобы достичь своей наивысшей скорости, ему пришлось бороться много минут, чтобы преодолеть инерцию тысяч тонн своей массы. Теперь он достиг её и толкал самого себя и столб воздуха перед собой так быстро, как это вообще было возможно. Раскатистый громовой рёв, с которым он мчался вдоль туннеля, был громче всякого звука, который когда-либо производил какой-либо поезд в этих тёмных коридорах. Его повреждённые вагоны рвали воздух и скребли вдоль краёв герметичных дверей и тем самым немного снижали скорость, но зато ужасно усиливали шум.

Визг бешено вращающихся двигателей и колёс поезда, его повреждённого металлического корпуса, который рвал воздух, и самого воздуха, который втекал сквозь открытые места в вагоны, мчался вдоль них, отражался от потолка и стен, пультов и пола и наклонного бронестекла.

Глаз Квейанорла был закрыт. Мембраны ушей вибрировали от шума, но уже ни одно послание не передавалось в мозг. Голова подпрыгивала на вибрирующем пульте, как будто он был ещё жив. Рука дрожала на прерывателе аварийного тормоза, будто воин нервничал или боялся.

Приваренный, приклеенный, припаянный своей собственной засохшей кровью, он был похож на диковинную, повреждённую деталь этого поезда.

Кровь застыла как внутри, так и снаружи тела Квейанорла и перестала течь.

— Как дела, Юнаха-Клосп? — спросил голос Йелсон.

— Я под реактором и у меня куча дел. Я дам вам знать, если что-нибудь найду. Спасибо. — Он выключил коммуникатор и осмотрел чёрные внутренности перед собой; провода и кабели, которые исчезали в шахте. Их было больше, чем в переднем поезде. Прорезать себе путь или попробовать другой маршрут?

Эта постоянная необходимость принимать решения!

Его рука была на свободе. Он застыл. Старик по-прежнему сидел на поддоне и поигрывал ружьём.

Ксоксарл позволил себе слабый вздох облегчения, согнул руку, выпрямил пальцы и снова сжал их в кулак. Мимо его щеки медленно проплыли в воздухе несколько хлопьев пыли. Он перестал двигать рукой.

И посмотрел на плывущую мимо пыль.

Дуновение, легче бриза, пощекотало его руки и ноги. Очень странно, подумал он.

* * *

— Я ничего не скажу, — заявила Йелсон и немного пошевелила ступнями на пульте, — кроме того, что не считаю хорошей твою идею отправиться на поиски одному. Может случиться всё что угодно.

— Я возьму коммуникатор и буду регулярно с вами связываться, — ответил Хорза. Он стоял со скрещёнными руками, прислонясь к панели управления, на которой лежал шлем Вабслина. Инженер знакомился с управлением. Оно было в принципе простым.

— Основное правило, Хорза, — сказала Йелсон, — никогда не уходить поодиночке. Чему тебя учили в этой проклятой Академии?

— Если мне будет позволено заметить по этому поводу, — вмешалась Бальведа, сложила руки впереди и посмотрела на Оборотня, — то я сказала бы, что Йелсон права.

Хорза с выражением недовольного удивления окинул взглядом женщину Культуры.

— Нет, вам не будет позволено ничего заметить, — поставил он её на место. — Как по-вашему, на чьей стороне вы стоите, Перостек?

— О Хорза… — Бальведа улыбнулась. — Я с вами уже столько времени, что чувствую себя почти членом отряда.

На пульте, примерно в полуметре от тихо покачивающейся, медленно холодеющей головы подкапитана Квейанорла Гайдборукса Стойрла Третьего очень быстро замигал огонёк. Одновременно высокий вой пронзил воздух палубы управления и переднего вагона. Он был передан по всему мчащемуся поезду и на все центры управления других поездов. Квейанорл, чьё крепко заклинившееся тело потянуло центробежной силой в сторону по длинной дуге, как раз мог бы его услышать, будь ещё жив. Но из людей на это были способны лишь немногие.

Юнаха-Клосп пересмотрел своё решение совсем отсечь связь с внешним миром и снова открыл канал связи. Но с ним никто не захотел говорить. И он острым как бритва силовым полем начал отщёлкивать один за другим ведущие в шахту кабели.

Почему, сказал он себе, я должен беспокоиться, что повреждаю эту штуку — после того, что было сделано с поездом на станции «шесть»? Если я затрону что-то важное, Хорза сразу заорёт. Кроме того, я без труда смогу все снова отремонтировать.

Поток воздуха?

Только показалось, сказал себе Ксоксарл. Дело может быть в том, что в циркуляцию воздуха недавно включился какой-нибудь прибор. Возможно, дополнительной вентиляции потребовало тепло, выделяемое лампами и машинами станции.

Но воздушный поток усиливался. Медленно, очень медленно, чтобы быть заметным, слабый постоянный поток набирал силу. Ксоксарл истязал свой мозг. Чем это могло быть? Только не поезд. Определённо не поезд.

Он напряжённо вслушивался, но ничего не слышал. Он посмотрел на старика и увидел, что тот уставился на него. Тоже что-нибудь заметил?

— Ну, что, кончились битвы и победы, о которых ты мог бы мне ещё рассказать? — спросил Эвигер. Голос прозвучал устало. Он осмотрел идиранина сверху донизу. Ксоксарл засмеялся — излишне громко, даже немного нервно, если бы Эвигер получше разбирался в идиранских жестах и голосах, чтобы это понять.

— Совсем нет! — сказал Ксоксарл. — Я как раз подумал о…

И он ударился в новую историю о побеждённых врагах. Это была одна из тех, которые он рассказывал своей семье, в корабельной столовой и в грузовых помещениях военных шаттлов, и он мог бы рассказывать её даже во сне. И пока его голос гремел в ярко освещённой станции, а старик смотрел на ружьё в своих руках, мысли Ксоксарла были далеко, пытались понять, что же происходило. Он всё ещё ломал и рвал проволоку вокруг руки. Что бы ни произошло, для него было жизненно важно иметь возможность двигать не только ладонью. Поток воздуха усиливался. Но Ксоксарл по-прежнему ничего не слышал. Пыль с опоры над его головой уже сдувало постоянно.

Это, должно быть, поезд. Не мог ли он стоять где-нибудь включённым? Невозможно…

Квейанорл! Неужели мы установили регуляторы так, что… Но ведь они даже не включали ток. Они только пытались выяснить, для чего служат разные регуляторы, и убедились, что для движения. Дальше они не продвинулись, да у них и не было для этого времени.

Это должен быть сам Квейанорл. Это он. Должно быть, он ещё жив. Это он послал поезд.

Целое мгновение — отчаянно дёргая державшую его проволоку, ни на мгновение не переставая рассказывать и наблюдая за стариком — Ксоксарл представлял, что его товарищ на станции «шесть» жив.

Но с такими ранами это невозможно. Ещё когда Ксоксарл лежал на посадочной рампе, ему уже приходила в голову мысль, что Квейанорлу, возможно, удалось уйти. Но потом Оборотень приказал этому старику, Эвигеру, вернуться и прострелить Квейанорлу голову. Это должно было означать для Квейанорла конец, но, возможно, оказалось совсем не так.

Ты подкачал, старик! — мысленно возликовал Ксоксарл. Поток воздуха превратился в бриз. Слышался далёкий писк, настолько высокий, что был на грани восприятия. Он был приглушённым, шёл от поезда и постоянно усиливался. Сирена.

Рука Ксоксарла, которую выше локтя держала последняя проволока, почти освободилась. Он пожал плечами, и проволока сдвинулась вверх и расслабленно легла на плечо.

— Старик, Эвигер, дружище, — сказал он. Эвигер поднял взгляд, удивлённый перерывом в монологе Ксоксарла.

— Что?

— Это звучит глупо, и я не упрекну тебя, если ты побоишься, но мой правый глаз чертовски чешется. Не почешешь его? Я знаю, солдат, которого чуть не до смерти измучил зудящийся глаз, выглядит глупо, но за последние десять минут он едва не свёл меня с ума. Почешешь? Возьми ствол своего ружья, если хочешь; я постараюсь не шевелить ни одним мускулом и не делать ничего угрожающего, только не отказывайся. Почеши стволом или чем тебе удобнее. Сделаешь? Клянусь честью солдата, я говорю правду.

Эвигер встал и посмотрел на голову поезда.

Он не может слышать воя сирены. Он стар. А остальные, помоложе, могут? Или этот звук слишком высок для их ушей? А машина? Ну иди же сюда, старый болван! Иди!

Юнаха-Клосп растащил обрезанные кабели. Теперь он мог пролезть в кабельную шахту и попытаться обрезать их дальше вверх, делая проход.

— Робот, робот, ты меня слышишь? — Опять женщина, Йелсон.

— Ну, что у вас теперь? — спросил он.

— Хорза больше не получает данных из вагона-реактора. Он хотел бы знать, что ты там делаешь.

— Это уж точно, я чертовски хотел бы знать, — пробормотал на заднем плане Хорза.

— Мне пришлось перерезать некоторые кабели. Кажется, это единственный путь в вагон-реактор. Потом отремонтирую, если вы настаиваете.

Связь на мгновение прервалась. В этот миг Юнахе-Клоспу показалось, что слышится какой-то высокий звук. Но он не был в этом уверен. По ту сторону порога восприятия, подумал он про себя. Связь снова восстановилась.

— Хорошо, — сказала Йелсон. — Но Хорза говорит, чтобы в следующий раз, если решишь что-нибудь перерезать, ты ставил его в известность. И прежде всего если это будут кабели.

— Ну ладно, хватит, надоело! — закричал робот. — Оставьте меня в покое, пожалуйста!

Канал снова отключился. Робот на мгновение задумался. Ему пришло в голову, что где-то включился сигнал тревоги, но по логике сигнал этот должен был дублироваться на палубе управления, а он, когда говорила Йелсон, ничего не слышал, кроме упрёка Оборотня на заднем плане. Поэтому никакой тревоги быть не могло.

И робот снова полез режущим полем в реактор.

— Какой глаз? — спросил Эвигер издалека. Бриз сдул солому тонких желтоватых волос ему на лоб. Ксоксарл ждал, что мужчина заметит, что случилось, но тот только откинул волосы назад и с выражением неуверенности на лице посмотрел на голову идиранина.

— Вот этот, правый. — Ксоксарл медленно повернул голову. Эвигер снова посмотрел на нос поезда, потом на Ксоксарла.

— Только не говори об этом сам знаешь кому, ладно? — попросил старик.

— Клянусь. Только давай скорее, пожалуйста, а то уже никакого терпения.

Эвигер шагнул вперёд, но всё ещё был вне досягаемости.

— Честно, без всяких фокусов? — решил он удостовериться ещё раз.

— Слово солдата. Клянусь незапятнанным именем моей матери-родителя. Моим кланом и моим народом! Пусть Галактика превратится в пыль, если я лгу!

— Ладно, ладно. — Эвигер поднял ружьё вверх. — Я хотел только убедиться. — Он приблизил дуло ружья к глазу Ксоксарла. — Где там у тебя чешется?

— Вот здесь! — прошипел Ксоксарл. Его свободная рука метнулась вперёд, схватила ружьё за ствол и дёрнула. Эвигер, крепко державший ружьё, подлетел вместе с ним и ударился о грудь идиранина. Из груди его резко вылетел воздух. Ружьё метнулось вниз и ударило по черепу. Хватая ружьё, Ксоксарл отвернул голову на тот случай, если оно выстрелит, но это оказалось излишним: Эвигер держал его на предохранителе.

В освежающем бризе Ксоксарл опустил оглушённого человека на пол, потом взял лазерное ружьё в рот и рукой установил регулятор на минимальную энергию. Скобку спускового крючка он оторвал, чтобы освободить место для своих больших пальцев.

Проволока плавилась легко.

Подобно клубку змей, выползающих из дыры в полу, из шахты выскользнул пучок кабелей, от которых он отрезал примерно по метру. Юнаха-Клосп вплыл в узкую трубу и ухватился за оголённые концы следующего метра кабелей.

— Нет, Йелсон, — сказал Хорза, — тебя я не возьму ни в коем случае, даже если решу идти вниз не один. — Он улыбнулся. Йелсон нахмурилась.

— Почему? — требовательно спросила она.

— Потому что ты нужна мне на корабле. Тебе придётся следить, чтобы Бальведа и наш командир отделения вели себя хорошо.

Йелсон прищурилась.

— Твоё счастье, если это все, — промурлыкала она.

Улыбка Хорзы стала шире. Он отвернул лицо, как будто ему хотелось сказать больше, но он почему-то не мог.

Бальведа сидела, болтая ногами, на слишком высоком сиденье и размышляла о том, что могло быть между Оборотнем и этой тёмной, покрытой пухом женщиной. Ей показалось, что она заметила какую-то перемену в их отношениях, выражавшуюся главным образом в том, как с ней обращался Хорза. Добавился новый элемент: что-то новое определяло его реакцию на неё, но Бальведа никак не могла это идентифицировать. Всё это было довольно интересно, но ничем ей не помогало. У неё хватало своих проблем. Бальведа знала свои слабости, и одна из них беспокоила её сейчас.

Она по-настоящему начинала чувствовать себя членом этой команды. Она наблюдала за Хорзой и Йелсон, которые спорили, кто должен сопровождать Оборотня после их возвращения на «Вихрь чистого воздуха» при следующем посещении Командной Системы, и не могла не улыбаться украдкой. Эта решительная, деятельная женщина была ей симпатична, даже если не отвечала взаимностью на её чувства, и она не находила в своём сердце той непримиримости, которую должна была ощущать по отношению к Хорзе.

Это была ошибка Культуры. Она считала себя слишком цивилизованной и умной, чтобы ненавидеть своих врагов. Вместо этого она пыталась понять их и их мотивы, чтобы получить духовное превосходство. После победы она умела обращаться с побеждёнными таким образом, чтобы они не стали снова врагами. Это была хорошая идея, пока ты не слишком сближаешься с врагом. Но если проведёшь с ним некоторое время, такая эмпатия может обернуться против тебя же. Рука об руку с этим деятельным сочувствием должна была идти какая-то отстранённая, нечеловеческая агрессия, но Бальведа чувствовала, что от неё она как-то ускользала.

Возможно, я чувствовала себя слишком в безопасности, подумала она. Возможно, дело в том, что в настоящее мгновение не было никакой непосредственной угрозы. Борьба за Командную Систему позади, поиски утекали в песок, напряжение последних нескольких дней спадало.

Ксоксарл работал быстро. Тонкий и узкий луч лазера коротко жужжал над каждой проволокой, заставляя её раскалиться докрасна, потом пожелтеть и побелеть, и когда идиранин напрягал мускулы, она с треском рвалась. Старик, лежавший под ногами идиранина, зашевелился и застонал.

Бриз всё усиливался. Из-под поезда начало выдувать пыль, и она кружилась у ног Ксоксарла. Он приставил лазер к следующему пучку проволоки. Оставалось ещё несколько. Он посмотрел на нос поезда. Там по-прежнему не было заметно никаких признаков людей или машины. Он посмотрел через плечо в другую сторону, на последний вагон и просвет между ним и отверстием туннеля, откуда дул ветер. Не было видно никаких огней и не слышно никакого шума. Воздух холодил глаза.

Он продолжил свою работу. Ветер подхватывал искры и бросал их на пол станции и на спину скафандра Эвигера.

Типично: как обычно, вся работа достаётся мне, думал Юнаха-Клосп. Он вытащил из шахты очередную связку кабелей. Проход за ним постепенно заполнялся обрезанными кусками и блокировал путь назад из этой узкой трубы.

Оно подо мной. Я чувствую. Я могу слышать. Я не знаю, что это такое и что оно делает, но я могу чувствовать и слышать. И там ещё что-то… какой-то другой звук…

Поезд был длинным, расчленённым зарядом в гигантской пушке, металлическим криком из чудовищного горла. Он мчался по туннелю подобно поршню величайшей из когда-либо построенных машин, обходил повороты и прямые отрезки, прожектора на мгновение затопляли светом путь перед ним, и он двигал перед собой километровую колонну воздуха, как будто это и был его воющий и рычащий голос.

* * *

С перрона поднялась пыль и облаком повисла в воздухе. С поддона, где сидел Эвигер, упала пустая банка из-под напитка и со стуком покатилась по перрону к носу поезда, натыкаясь на стены. Ксоксарл видел это. Ветер тянул его, проволока рвалась. Он освободил одну ногу, потом вторую. Вот на свободе вторая рука; с неё упали последние витки проволоки.

С поддона большой, плоской и чёрной птицей поднялся кусок пластиковой плёнки и запорхал вслед за банкой, которая уже прокатилась через половину станции. Ксоксарл быстро нагнулся, схватил Эвигера поперёк туловища и, без труда держа его одной рукой, а лазер другой, помчался вниз по перрону к стене рядом с заблокированным отверстием туннеля, где ветер стонал и свистел мимо скошенной хвостовой части поезда.

— ….а этих двоих запереть здесь внизу. Знаешь, мы могли бы… — сказала Йелсон.

Мы близки к цели, думал Хорза. Он отсутствующе кивал и совсем не слушал, как Йелсон доказывала, почему при поисках мозга ему нужна именно она. Мы у цели, я уверен в этом. Я чувствую, что мы рядом. И мы… я… держались все вместе. Но она ещё не достигнута, и достаточно крошечного заблуждения, недосмотра, единственной ошибки — и крах, неудача, смерть. До сих пор все получалось, несмотря на ошибки, но ведь так легко сделать что-то не так, не заметить какой-нибудь мелочи в массе данных, которая потом — если забыть о ней, повернуться спиной — выползет наверх и расправится с тобой. Загвоздка в том, что приходится думать обо всём сразу — и Культура, по-видимому, была права, что это в буквальном смысле под силу только машине — и быть настроенным на происходящее так, чтобы автоматически думать обо всех важных и потенциально важных вещах и игнорировать остальное.

Через сознание Хорзы шоком пронеслась мысль, что его собственное стремление никогда не делать ошибок и думать обо всём сразу не так уж сильно отличалось от того фетишистского стремления, которое отталкивало его в Культуре. Культура хотела сделать все равным и справедливым и исключить из жизни случайность. Он не удержался от улыбки над скрытой в этой мысли иронией, потом бросил взгляд на Бальведу, которая смотрела, как Вабслин экспериментировал с регуляторами.

Стараться быть похожим на своих врагов, думал Хорза. Может, в этом что-то есть.

— …Хорза, да ты меня слушаешь? — спросила Йелсон.

— Хм-м? Ну конечно, — сказал он с улыбкой.

Пока Хорза и Йелсон продолжали разговаривать, а Вабслин ковырялся в регуляторах поезда, Бальведа хмурилась. Ей почему-то было очень неуютно.

Снаружи, у переднего вагона, вне поля зрения Бальведы, вдоль перрона прокатилась маленькая банка и ударилась в стену возле отверстия туннеля.

Ксоксарл мчался к задней части станции. Рядом с входом в пешеходный туннель, ведущий под прямым углом в скалу за перроном, находился тот самый туннель, из которого недавно вышли Оборотень и женщины после осмотра станции. Идеальная площадка для наблюдения. Там можно избежать последствий столкновения поездов и держать под обстрелом голову поезда, подумал Ксоксарл. Он может оставаться в своём укрытии, пока не наедет второй поезд, а если люди попытаются выскочить — они в его руках. Он проверил ружьё и поставил регулятор на максимальную энергию.

Бальведа спрыгнула с сиденья, скрестила руки и медленно направилась к боковому окну, неотрывно глядя в пол и ломая голову, почему ей так неуютно.

В зазоре между краем туннеля и поездом завывал ветер; он уже превратился в шторм. Ксоксарл встал на колено, поставив вторую ногу на спину лежащего без сознания Эвигера. В двадцати метрах дальше последний вагон начал шататься и раскачиваться.

Робот оборвал резку на полпути. Ему пришли две мысли: во-первых, чёрт возьми, действительно слышался какой-то забавный звук, а во-вторых, он предположил, что на палубе управления выла сирена, и не только люди неспособны слышать её, но и шлемофон Йелсон не воспринимал этот высокий визг.

Но разве не должно быть и визуального предупреждения?

Бальведа повернулась спиной к окну, так и не выглянув в него, и привалилась к стоящей там консоли.

— …от того, насколько серьёзно ты намерен найти эту проклятую штуку, — говорила Йелсон Хорзе.

— Не беспокойся, — ответил тот и кивнул в ответ. — Я её найду.

Бальведа посмотрела в окно на станцию.

Как раз в это мгновение шлемы Йелсон и Вабслина ожили возбуждённым голосом робота. Бальведу отвлёк кусок чёрного материала, быстро порхавшего по полу. Она распахнула глаза. Рот её приоткрылся.

Шторм превратился в ураган. Из туннеля доносился шум, как от далёкой лавины.

Потом над длинными прямыми рельсами, ведущими от станции «шесть» к станции «семь» появился свет.

Ксоксарл не мог видеть света, но он слышал шум. Он поднял ружьё и прицелился вдоль стоящего поезда. Скоро эти глупые люди должны кое-что заметить.

Стальные рельсы запели.

Робот задом наперёд быстро выбирался из шахты, отшвыривая к стенам обрезанные куски кабелей.

— Йелсон! Хорза! — кричал он в коммуникатор.

Он пробрался вниз по низкому проходу и когда огибал угол, от которого недавно отколол кусок, услышал слабый, высокий, пронзительный вой тревоги.

— Это тревога! Я слышу! Что случилось? В низеньком проходе он уже мог чувствовать и слышать и воздух, который шумел вокруг поезда.

— Снаружи шторм! — быстро сообщила Бальведа, как только стих голос робота. Вабслин взял с пульта свой шлем.

Там, где он лежал, мигал маленький оранжевый огонёк. Хорза уставился на него. Бальведа снова выглянула на перрон. По полу неслись облака пыли. С поддона сдувало лёгкие предметы.

— Хорза, — спокойно сказала она, — я не вижу ни Ксоксарла, ни Эвигера.

Йелсон вскочила. Хорза посмотрел в боковое окно, потом снова на мигающий на пульте огонёк.

— Это же тревога! — заорал голос робота из обоих шлемов. — Дураки, вы что, отсидели уши, чёрт бы вас побрал?

Хорза схватил ружьё, взял шлем Йелсон за край и сказал в него:

— Там приближается поезд, робот; угроза столкновения. Немедленно покинуть поезд!

Он отпустил шлем, и Йелсон быстро надвинула его на голову и застегнула. Хорза показал на дверь.

— Быстро отсюда! — сказал он громко и оглядел по очереди Йелсон, Бальведу и Вабслина. Инженер сидел и держал в руках шлем, взятый с пульта.

Бальведа бросилась к двери, Йелсон следом за ней. Хорза сделал несколько шагов, обернулся, посмотрел на Вабслина. Тот уже положил шлем на пол и снова повернулся к регуляторам.

— Вабслин! — заорал он. — Быстро!

Бальведа с Йелсон уже бежали через вагон. Йелсон оглянулась и приостановилась.

— Я трону его с места, — с нажимом заявил Вабслин, не глядя на Хорзу, и нажал несколько кнопок.

— Вабслин! — опять заорал Хорза. — Уходи! Немедленно!

— Всё будет нормально, Хорза. — Вабслин продолжал возиться с кнопками и переключателями, смотрел на экраны и измерительные приборы, морщился, когда приходилось двигать раненой рукой, и совсем не собирался поворачиваться к Хорзе. — Я знаю, что делаю. Уходите. Я поведу его, вот увидишь.

Хорза бросил взгляд назад. Йелсон стояла в центре первого вагона, все ещё видимая через две открытые двери, и вертела головой из стороны в сторону, стараясь не выпускать из виду и Бальведу, которая мчалась через второй вагон к посадочным рампам, и Хорзу, всё ещё стоявшего на палубе управления. Хорза махнул ей, чтобы она уходила, вернулся и взял Вабслина за локоть.

— Ты с ума сошёл! — закричал он. — Он пробегает метров пятьдесят в секунду! Представляешь, сколько нужно времени, чтобы сдвинуть с места такую махину?

Он потянул инженера за руку. Вабслин вскочил и свободной рукой ударил Хорзу в лицо. Хорза отлетел назад и упал на пол. Он был скорее удивлён, чем оскорблён. Вабслин снова занялся регуляторами.

— Мне жаль, Хорза, но я смогу увести его с дороги по этой кривой ветке. А теперь уходи! Оставь меня в покое!

Хорза поднял лазерное ружьё, встал, посмотрел на инженера, повернулся и побежал. Поезд дёрнулся, как будто выгнулся и потянулся.

Йелсон бежала за женщиной Культуры. Хорза махнул ей, чтобы она не ждала его, и она так и сделала.

— Бальведа! — крикнула она. — Аварийные выходы на самой нижней палубе!

Агент Культуры её не слышала. Она держала курс на второй вагон к рампам. Йелсон с проклятиями побежала за ней.

Робот пулей вылетел из пола и через вагон бросился к ближайшему аварийному люку.

Вибрация! Это поезд! Приближается другой поезд, и быстро! Что там эти идиоты натворили? Придётся выходить!

Бальведа быстро повернула за угол, ухватившись за край переборки. Согнувшись, она прыгнула в открытую дверь, ведущую к средней посадочной рампе. За ней гремели шаги Йелсон.

Она выскочила на рампу, в воющий шторм, тугой, непрекращающийся ураган. Воздух вокруг неё немедленно сдетонировал треском и искрами; свет вспыхнул со всех сторон, и по опорам потёк расплавленный металл. Она бросилась плашмя на пол и прокатилась по рампе. Опора перед ней, там где рампа делала изгиб и уходила вбок и вниз, снова брызнула искрами под ударами лазера. Бальведа опять привстала и метнулась к поезду, ища опору руками и ногами — в те доли секунды, прежде чем движущаяся линия лазерного огня ударила в бок рампы, в опоры и по ограждению. Йелсон чуть не столкнулась с ней. Бальведа схватила её за руку.

— Там кто-то стреляет!

Йелсон подошла к краю и ответила на огонь.

Поезд дёрнулся.

Прямой отрезок пути перед станцией «семь» был более трёх километров. И время между точкой, когда с задней части стоявшего на станции «семь» поезда стали видны прожектора мчащейся машины, и тем мгновением, когда поезд вылетел из тёмного туннеля на станцию, составляло меньше минуты.

Мёртвое тело Квейанорла дрожало и покачивалось, но было заклинено слишком крепко, чтобы его отбросило от пульта. Его холодный, закрытый глаз был направлен на скошенное бронестекло. За стеклом в чёрной ночи почти вещественным светом сияли огни-близнецы, а прямо впереди с ужасной быстротой увеличивалось размытое яркое пятно, ослепительное кольцо с серой, металлической сердцевиной.

Ксоксарл выругался. Цель двигалась слишком быстро, и он промахнулся. Но они сидели в поезде, в ловушке. Им не уйти от него. Старик под коленом застонал и попытался пошевелиться. Ксоксарл надавил посильнее и снова приготовился к стрельбе. Из туннеля с рёвом и визгом, обтекая задний конец поезда, вырывался ураганный поток воздуха.

Ответные выстрелы наугад попали в стену станции далеко от него. Он улыбнулся. В это мгновение поезд тронулся.

— Выходите!

Хорза добрался до двери, у которой были женщины, одна из них стреляла, а другая сидела на корточках и время от времени выглядывала наружу. Ветер с рёвом и рычанием врывался в вагон.

— Это, наверное, Ксоксарл! — перекричала шум ветра Йелсон. Она высунулась наружу и выстрелила. Ответные выстрелы плеснули по посадочной рампе и ударили в обшивку вагона вокруг двери. Бальведа отпрянула назад, когда внутрь влетели горячие обломки.

Поезд качнулся и очень медленно двинулся вперёд.

Хорза что-то сказал.

— Что?.. — закричала Йелсон. Он пожал плечами, высунулся в дверь и выстрелил по перрону.

— Вабслин! — крикнул он и послал град выстрелов через всю станцию. Поезд полз вперёд; рампа за открытой дверью сдвинулась уже на метр. В темноте туннеля, откуда визжал ветер, клубами несло пыль и приближался похожий на далёкий, нестихающий гром шум, что-то засверкало.

Хорза тряхнул головой и рукой подал знак Бальведе выйти на рампу, которая теперь была доступна лишь на половину ширины дверного проёма. Он снова выстрелил; Йелсон высунулась и выстрелила тоже. Бальведа шагнула вперёд.

В это мгновение в центре поезда распахнулся люк и в том же вагоне проломила обшивку какая-то большая круглая штука — плоская пробка из толстого материала стенки опрокинулась вниз. Из открывшегося люка вылетела маленькая тёмная фигурка, и пока кусок обшивки вагона падал на перрон, а Бальведа бежала по рампе, в большой дыре рядом показалась серебристая точка, быстро распухавшая в толстый, блестящий, зеркальный овоид.

— Это он! — закричала Йелсон.

Мозг покинул поезд. Он хотел повернуть и умчаться прочь, но мигающий лазерный огонь у заднего конца станции переместился. Он уже больше не колотил в рампу и в опоры, а начал осыпать световыми взрывами всю поверхность серебристого эллипсоида. Мозг остановился в воздухе, сотрясаемый очередью лазерных выстрелов, и завалился набок. Его гладкая поверхность вдруг сморщилась и замутилась, а сам он покатился через ревущий воздух, искалеченным воздушным кораблём падая на боковую стену станции. Бальведа оставила позади себя рампу и сбежала вниз по откосу почти до нижнего уровня.

— Давай! — крикнул Хорза и толкнул Йелсон вперёд. Поезд удалялся от рампы, его моторы ревели, но их не было слышно в бушующем урагане. Йелсон ударила себя по запястью, включая антиграв, и прыгнула, стреляя на ходу, в этот ураган.

Хорза наклонился вперёд. Ему приходилось стрелять меж опор рампы. Одной рукой он держался за край дверного проёма и чувствовал, как вагон дрожал, словно испуганный зверь. Несколько выстрелов ударили по опорам, подняв фонтаны осколков, и заставили его отпрянуть.

Мозг с треском ударился о стену станции, скатился и остался лежать в углу между полом и сотрясавшейся стеной. Его серебристая кожа дрожала и все больше мутнела.

Юнаха-Клосп вертелся в воздухе, уходя от выстрелов. Бальведа спустилась вниз и побежала по перрону. Веер лазерного огня из далёкого пешеходного туннеля на мгновение остановился между ней и летящей фигуркой Йелсон, потом метнулся вверх и окутал женщину в скафандре. Йелсон отлетела назад, но лазерный огонь находил её, заставляя скафандр искриться.

Хорза бросился из поезда, вывалился из медленно движущегося вагона. От удара о пол перехватило дыхание. Его перевернуло воздушным потоком, но он поднялся и побежал, стреляя сквозь ураган по другой стороне станции. Йелсон все ещё летела сквозь шторм и трескучий лазерный огонь.

Задний конец поезда, удаляющегося от станции уже со скоростью пешехода, залил свет. Грохот приближающегося поезда становился всё сильнее. Он перекрывал все остальные звуки, даже взрывы и выстрелы, и внутри этого чудовищного рёва всё происходило будто в шокирующей тишине. Йелсон упала. Её скафандр был повреждён. Её ноги побежали, ещё не коснувшись пола, а потом она бросилась к ближайшему укрытию. Она мчалась к мозгу, матово-серебристому эллипсоиду у стены. И вдруг изменила решение.

Она повернула как раз в тот момент, когда уже могла нырнуть за мозг, и помчалась мимо него к дверям и альковам в стене.

Огонь Ксоксарла нашёл её в то мгновение, когда она повернулась, и на этот раз броня её скафандра не смогла адсорбировать энергию выстрелов. Она не выдержала, лазерный огонь пробил её, будто окутав все тело женщины молнией. Она подлетела в воздух, раскинув руки и ноги; её тряхнуло, словно куклу в руках рассерженного ребёнка. Из груди и нижней части туловища вырвалось светящееся красное облако.

Поезд приближался.

Он ворвался на станцию на приливной волне грохота, с рёвом вылетев из туннеля, подобно громовому металлическому клину, и в одно мгновение преодолел пространство между отверстием туннеля и медленно ползущим перед ним поездом. Ксоксарл, который был к нему ближе остальных, успел бросить беглый взгляд на обтекаемый блестящий нос, прежде чем он врезался в хвост другого поезда.

Он никогда бы не поверил, что может быть ещё более громкий шум, чем тот, который производил поезд в туннеле. Но грохот столкновения превзошёл даже эту какофонию. Там, где раньше было тусклое свечение, возникла сверкающая звезда шума, ослепительная сверхновая.

Этот поезд двигался со скоростью около двухсот километров в час, а поезд Вабслина успел сдвинуться только на длину вагона и двигался чуть быстрее пешехода.

Мчащийся поезд врезался в последний вагон, в доли секунды поднял его и раздавил, вмял в крышу туннеля и сбил слои металла и пластика в тугой пакет. Его нос и первый вагон вонзались под передний поезд, ломая колеса и скручивая рельсы. Металлическая оболочка поезда осколками гигантской гранаты разлетелась во все стороны.

Второй поезд продолжал врезаться под первый, буксуя и сползая в сторону, пока разбитые отсеки обоих поездов сдвигали рельсы, сдавливая все в путаницу рвущегося металла и ломающегося камня в главной части станции, дробя, сминая и скручивая вагоны.

Вся длина мчавшегося поезда продолжала изливаться из туннеля, вагоны мчались мимо, спеша в хаос кружащихся обломков, вздымали его и рушились вместе с ним. В детонирующем мусоре вспыхнуло пламя, взлетели фонтаны искр, из ломающихся окон брызнуло стекло, ленты металла хлестнули по стенам.

Ксоксарл отступил подальше в туннель, прочь от брызжущего грохота.

Вабслин почувствовал наехавший поезд. Его швырнуло назад, в кресло. Он уже понял, что ничего не получилось; поезд, его поезд двигался слишком медленно. Большая ладонь из ничто толкнула его в спину. В ушах затрещало. Палуба управления, вагон, весь поезд вокруг него затряслись, и вдруг среди всего этого хаоса на него помчался задний конец следующего поезда, поезда в ремонтной пещере. Его поезд на повороте, который, возможно, мог бы увести его на безопасную ветку, слетел с рельсов. Ускорение нарастало. Он был пригвождён к креслу и ничего не мог сделать. Последний вагон другого поезда летел ему навстречу. Он ещё успел закрыть глаза за полсекунды до того, как был раздавлен, словно насекомое.

Хорза лежал, свернувшись, в нише в стене станции, не представляя, как здесь оказался. Он не смотрел туда, он не мог этого видеть. Он скулил в углу, а хаос гремел в его ушах, швыряя ему на спину обломки и сотрясая стены и пол.

И Бальведа нашла место у стены — в алькове, где она вжалась в стену, повернувшись к хаосу спиной и спрятав лицо.

Юнаха-Клосп прилепился к потолку за куполом камеры. Он наблюдал за разыгрывающимся внизу столкновением, видел покидающий туннель последний вагон, другой поезд, врезающийся в тот, в котором они сидели ещё несколько секунд назад, как они двигались вперёд одной спутанной и сдавленной массой. Вагоны слетали с рельсов и, лёжа, сползали в сторону по каменному полу. Потом обломки замедлились, вырвали из скалы посадочную рампу и сорвали с потолка лампы. Обломки ещё летали, и роботу приходилось уклоняться от них. Он видел, как на перроне под ним вагоны ударили тело Йелсон и в облаке искр покатились по каменному полу. Они едва не попали в мозг, смели изуродованное тело женщины с пола и вместе с рампой погребли в стене, вбили все в чёрный камень рядом с туннелем, из которого выдавило веер обломков, когда последняя энергия столкновения истощилась в прессовании металла и камня.

Вспыхнул огонь, от рельсов полетели искры, замигали лампы, обломки упали на пол, и дрожащее эхо катастрофы заметалось взад и вперёд. Вверх поднялся дым, станцию сотрясли взрывы, и вдруг неожиданно для робота из дыр в потолке, расположенных рядом с рядами ламп, хлынула вода. Она превращалась в пену и падала вниз тёплым снегом.

Обломки поезда зашипели, застонали и затрещали, опадая. Над ними полыхали языки пламени, борясь с падающей пеной и ища горючие материалы.

Потом гулко прозвучал крик, и робот сквозь пелену дыма и пены посмотрел вниз. Из двери в стене вылетел Хорза.

Мужчина бежал вверх по усеянному обломками перрону, кричал и стрелял из ружья. Вокруг входа в туннель, из которого стрелял Ксоксарл, лопались и взрывались камни. Робот ждал, что сейчас ударит ответный огонь и мужчина упадёт, но ничего не произошло. Мужчина бежал и стрелял и всё время что-то нечленораздельно кричал. Агента Культуры нигде не было видно.

Едва грохот стих, Ксоксарл выставил лазер за угол. В это мгновение появился мужчина и начал стрелять. У идиранина было время прицелиться, но нажать курок он не успел. Выстрелы Хорзы попали в стену возле ружья, и что-то ударило Ксоксарла по руке. Ружьё щёлкнуло и отказало. В корпусе ружья торчал осколок камня. Ксоксарл выругался и отшвырнул ружьё. Выстрелы Оборотня попали в отверстие туннеля. Ксоксарл посмотрел на Эвигера. Тот слабо шевелился на полу, лёжа лицом вниз и перебирая конечностями, будто пытаясь плыть.

Ксоксарл оставил старика в живых, чтобы использовать в качестве заложника, но теперь Эвигер не представлял для него ценности. Женщина Йелсон мертва, это он убил её, и Хорза будет мстить.

Ксоксарл раздавил ногой череп Эвигера, повернулся и побежал прочь.

До первого поворота было метров двадцать. Ксоксарл бежал изо всех сил, не обращая внимания на боль в ногах и теле. Со станции донёсся звук взрыва. Над головой Ксоксарла зашипело, и из разбрызгивающей системы в потолке ударили струи воды.

Воздух раскалился от лазерного выстрела, когда идиранин уже собрался одним прыжком исчезнуть в ближайшем боковом туннеле. Навстречу ему бросилась стена, и что-то ударило в ногу и спину. Он захромал дальше.

С левой стороны было множество дверей. Ксоксарл попытался вспомнить расположение станции. Двери должны были вести в диспетчерскую и спальни. Тут можно сократить путь, пересечь по подвесному мосту пещеру ремонта и обслуживания и боковым туннелем добраться к системе транзитных труб. Может быть, так ему удастся уйти. Он быстро хромал, толкая двери плечом. Где-то позади громко звучали шаги Оборотня.

Робот видел Хорзу, как тот, непрерывно стреляя, бежал, как безумный, по перрону, кричал и выл, и прыгал через обломки. Там лежало тело Йелсон, пока его не смело сошедшими с рельсов вагонами. Впереди Хорзы бежал раскалённый конус света его ружья. Промчавшись мимо места, где стоял поддон, Оборотень у заднего конца станции нырнул в боковой туннель, из которого стрелял Ксоксарл, и исчез в нём.

Юнаха-Клосп спустился. Руины поезда трещали и дымились; густым снегом падала пена. В воздухе распространялся ужасный запах. Сенсоры робота обнаружили повышенное излучение. В разрушенных вагонах гремели взрывы и вызывали свежие пожары на месте тех, что погасила пена. Пена лежала на горе искорёженного металла, подобно снегу.

Юнаха-Клосп приблизился к мозгу. Тот лежал у стены, его поверхность, матовая и тёмная, стала разноцветной, как масляная плёнка на воде.

— Ты, конечно, считал себя ужасно хитрым, да? — тихо спросил Юнаха-Клосп. Может, мозг слышит его, а может, уже мёртв; у робота не было возможности выяснить это. — Ты спрятался в вагоне-реакторе; спорим, что я знаю, что ты сделал с реактором. Ты сбросил его в одну из глубоких шахт, возле вентиляторных двигателей, возможно, даже возле того, который мы видели на экране сенсора массы в первый день. Ты, должно быть, очень доволен собой. Но посмотри, к чему это привело. — Робот смотрел на немой мозг. На его верхней стороне собиралась падающая пена. Собственный корпус робот очищал силовым полем.

Мозг зашевелился, резко поднялся примерно на полметра, сначала одним концом, потом другим, и воздух вокруг него целую секунду шипел и трещал. Поверхность его ненадолго заблестела. Юнаха-Клосп, не зная, что происходит, отпрянул назад. Потом мозг упал на пол и успокоился. Цвета его оболочки медленно менялись. Робот почувствовал запах озона.

— Подбитый, но не совсем, да? — спросил он. На станции темнело, потому что неповреждённые лампы окутывал поднимающийся дым.

Послышался чей-то кашель. Юнаха-Клосп обернулся. Из алькова, пошатываясь, выходила Бальведа. Она скорчилась, держась за спину, и кашляла. На голове у неё — резаная рана, а кожа пепельного цвета. Робот подлетел к ней.

— Ещё один выживший, — сказал он больше самому себе, чем агенту Культуры, остановился рядом и поддержал её силовым полем. Пар и газ в воздухе душили её. Со лба текла кровь, а на спине куртки было видно влажное красное и блестящее пятно.

— Что?.. — Она закашлялась. — Кто ещё? — Её походка была неуверенной, и роботу приходилось поддерживать её, когда она запиналась о разбросанные куски вагонов и обрывки рельсов. Пол усеивали выбитые катастрофой из стен камни.

— Йелсон погибла, — деловито сообщил Юнаха-Клосп. — Вабслин, вероятно, тоже. Хорза отправился за Ксоксарлом. Что с Эвигером, не знаю. Я его не видел. Мозг, по-моему, ещё жив. Во всяком случае, шевелится.

Они направились к мозгу. Тот постоянно подпрыгивал одним концом вверх, будто пытался взлететь. Бальведа хотела приблизиться, но робот её удержал.

— Не надо, Бальведа! — посоветовал он и потянул её дальше по перрону. Её подошвы заскользили по мусору. Она продолжала кашлять с искажённым от боли лицом. — Ты задохнёшься, если останешься тут, — дружелюбно сказал робот. — Мозг позаботится о себе сам, а если нет, ты всё равно ничего не сможешь сделать.

— Я в порядке, — заявила Бальведа, остановилась и выпрямилась. Её лицо стало спокойным, и она перестала кашлять. Робот тоже остановился и посмотрел на неё. Она повернулась к нему и задышала нормально. Цвет её лица по-прежнему был пепельно-серым, но выражение спокойное. Она убрала со спины залитую кровью руку, а другой вытерла кровь со лба и глаз. — Вот видишь, — улыбнулась она.

Вдруг её глаза закрылись, тело переломилось в поясе, ноги подогнулись, и она повалилась головой на каменный пол станции.

Юнаха-Клосп подхватил её в воздухе, прежде чем она ударилась, и понёс с перрона через первую попавшуюся боковую дверь. Она вела к диспетчерской и жилищам.

На свежем воздухе Бальведа быстро пришла в себя, они не прошли и десяти метров. Сзади прогремели взрывы, и по галерее толчками, как неровные удары большого сердца, пронёсся воздух. Замигали лампы, с крыши туннеля сначала закапала, а потом хлынула вода.

Хорошо, что я не ржавею, сказал себе Юнаха-Клосп и полетел через туннель к диспетчерской. Женщина в захвате его силового поля зашевелилась. Он опять услышал выстрелы. Это был лазерный огонь, но робот не понял, где стреляли, потому что звук доносился через вентиляционные щели впереди, сзади и сверху.

— Видишь… со мной всё в порядке… — пробормотала Бальведа. Робот ослабил поле, давая ей возможность двигаться. Они почти добрались до диспетчерской; воздух стал чистым, а излучение слабело. Станцию встряхнули новые взрывы. Волосы Бальведы и мех куртки зашевелились в потоке воздуха, сбрасывая клочья пены. Сверху продолжала течь вода.

Робот влетел через дверь в диспетчерскую. Лампы горели ровно, и воздух был прозрачным. С потолка не лилась вода, и только тело женщины и его собственный корпус истекали водой на покрытый пластиком пол.

— Так-то лучше, — сказал Юнаха-Клосп и положил женщину в кресло. Сквозь камни и воздух вибрацией донеслись новые взрывы.

По всей комнате, на всех пультах и панелях замигали огоньки.

Робот посадил женщину прямо, осторожно опустил её голову меж колен и обмахнул лицо. Взрывы продолжали греметь, сотрясая атмосферу в диспетчерской как… как… топот громадных ног!

Бум-бум-бум. Бум-бум-бум.

Юнаха-Клосп приподнял голову женщины и хотел уже поднять её из кресла, когда шаги за дверью, которые уже не мог замаскировать даже звук взрывов на станции, вдруг стали громче. Дверь распахнулась от пинка и внутрь ворвался Ксоксарл — раненый, хромой, насквозь промокший. Он увидел Бальведу и робота и пошёл прямо на них.

Юнаха-Клосп метнулся вперёд, целясь в голову идиранина, но Ксоксарл отбил машину одной рукой и швырнул её в пульт управления. Экраны и светящиеся панели разразились суматохой искр и едкого дыма. Юнаха-Клосп застрял, полупогребенный в закороченных и брызжущих искрами схемах. Вокруг него все дымилось.

Бальведа открыла глаза и уставилась перед собой окровавленным, диким и испуганным лицом. Она увидела Ксоксарла и открыла рот, но только закашлялась. Ксоксарл схватил её, прижав её руки к бокам, посмотрел на дверь, через которую ворвался, и на секунду остановился перевести дыхание. Он понимал, что силы его покидают. Выстрелы Оборотня почти насквозь прожгли роговые пластины на спине, здорово досталось и ноге, которая теперь мешала бежать. Человек скоро догонит его… Он посмотрел в лицо женщины и решил не убивать её сразу.

— Может быть, ты удержишь указательный палец малыша от нажатия на курок, — прохрипел Ксоксарл, забросил Бальведу одной рукой на спину и быстро захромал к двери, ведущей к спальням, комнатам отдыха, а потом в ремонтную зону. Он толкнул дверь коленом, и она захлопнулась за ними. — Хотя я в этом сомневаюсь, — добавил идиранин по дороге через короткий туннель. Потом он прошёл через первую спальню, под качающимися сетками. Опять включились разбрызгиватели, свет замигал и потускнел.

Юнахе-Клоспу в диспетчерской удалось выбраться. Корпус был покрыт горящими кусками пластиковых проводов.

— Мерзавец, — сказал он одурманенно и неуверенно полетел от дымящегося пульта, — бродячий зверинец…

Робот добрался до двери, через которую пришёл Ксоксарл, замешкался там ненадолго, потом движением, похожим на пожатие плечами, влетел в туннель и начал набирать скорость.

Хорза потерял идиранина. Он бежал за ним по туннелю, потом через несколько выбитых дверей. Наконец, ему пришлось решать — вправо, влево или прямо. Три коротких коридора, мигающие огни, потоки воды сверху и дым, ленивыми волнами ползущий у потолка.

Хорза пошёл направо. Идиранин должен был выбрать этот путь, если хотел добраться до транзитных труб. Если знал направление и не имел других планов.

Но Хорза ошибся.

Он крепко держал ружьё обеими руками. По лицу, словно слезы, бежала вода из разбрызгивателей. Ружьё жужжало, он чувствовал это через перчатки. Из живота поднимался распухающий шар боли, сдавливал горло, делал руки тяжёлыми и заставлял стискивать зубы. У нового перекрёстка возле спален он остановился в мучительной нерешительности, оглядываясь по сторонам, а вокруг текла вода, полз дым и мигали лампы. Потом он услышал крик и побежал.

Женщина отбивалась. Она была сильной, но против идиранина все равно беспомощной, пусть даже его захват слабел. Ксоксарл хромал по коридору к большой пещере.

Бальведа кричала, пытаясь извернуться и пиная идиранина ногами в бедра и колени. Но он держал её слишком крепко и слишком высоко на спине. Её руки были прижаты к бокам, а ноги колотили лишь по выпирающим роговым пластинам. Позади них в воздушных потоках, которые доносило сюда каждым новым взрывом на перроне в обломках поездов, плавно покачивались спальные сетки, которыми когда-то пользовались строители Командной Системы.

Она услышала где-то сзади выстрелы, в другом конце длинного помещения с петель слетела дверь. Идиранин тоже услышал шум. Почти добежав до выхода из спальни, он оглянулся. Потом они оказались в коротком коридоре и на террасе, огибающей глубокую пещеру ремонтного ареала.

На одной стороне большой пещеры горела беспорядочная куча разбитых вагонов и обломков механизмов. Поезд с Вабслином врезался в тот поезд, который уже находился в длинных подвесных лесах над полом пещеры, и куски обоих поездов лежали разбросанными игрушками на полу, были навалены у стен, вмяты в потолок. Через пещеру падали хлопья пены и шипели на горячих обломках, где плясали языки пламени и во все стороны летели искры.

На террасе Ксоксарл поскользнулся, и Бальведе на секунду показалось, что они перелетят через ограждение и упадут в путаницу машин и оборудования на холодном, жёстком полу. Но идиранин удержался, повернулся и затопал по террасе к металлическому пешеходному мостику, который пересекал пещеру и у дальнего конца выходил в другой туннель — тот самый, через который можно было попасть к транзитным трубам.

Бальведа слышала дыхание идиранина. Сквозь звон в ушах она улавливала треск огня, шипение пены и напряжённый свист дыхания Ксоксарла. Он держал её без усилий, как будто она ничего не весила. Она закричала от отчаяния, изо всех сил приподняла своё тело и задёргалась, пытаясь ослабить его захват или хотя бы высвободить руку.

Они подошли к висячему переходу, и опять идиранин чуть было не поскользнулся, но вовремя успел восстановить равновесие. Он пошёл по узкому мостику. Хромающая, неуверенная походка сотрясала мостик, заставляя его греметь, как жестяной барабан. Спина Бальведы заболела — так она была изогнута. Захват Ксоксарла не ослабевал.

Он остановился и перетащил её со спины вперёд, к своему седловидному лицу. Мгновение подержал перед собой за оба плеча, потом одной рукой схватил её за правую руку у локтя, а другой — за плечо.

Он согнул ногу в колене, подняв бедро параллельно полу пещеры в тридцати метрах под ними. Подвешенная за плечо и локоть, всем весом на одной руке, с болевшей спиной и едва ясной головой, женщина внезапно поняла, что собрался делать идиранин.

И закричала.

Ксоксарл положил её руку поперёк ноги и переломил, как соломинку. Крик Бальведы треском льда наполнил пещеру.

Потом идиранин схватил женщину за запястье здоровой руки, сдёрнул к своим ногам, положил её ладонь на тонкую металлическую перекладину и отпустил. Всё это произошло в одну или две секунды, и Бальведа маятником повисла под металлическим мостом. Ксоксарл, хромая, помчался прочь. Каждый шаг, сотрясавший мостик, вибрацией отдавался в руке Бальведы, ослабляя хватку.

И так она висела, с беспомощно болтающейся сломанной рукой. Пальцы второй руки охватывали холодную, гладкую, испачканную пеной поверхность тонкой перекладины. Перед глазами все кружилось; прибоем накатывали волны боли, которую она безуспешно пыталась отключить. Огни пещеры погасли, потом загорелись снова. Новый взрыв разметал обломки вагонов. Ксоксарл оставил позади мостик и, хромая, побежал по террасе к туннелю на другой стороне пещеры. Ладонь Бальведы начала соскальзывать, теряла чувствительность; вся рука похолодела.

Перостек Бальведа извернулась в воздухе, откинула голову назад и завыла.

Робот остановился. Теперь звуки доносились сзади. Он выбрал неверное направление. В мыслях всё ещё была путаница. Значит, Ксоксарл не повернул назад. Я идиот! Меня нельзя оставлять на свободе одного!

Он на лету повернулся к туннелю, который уводил от диспетчерской и длинных спален, затормозил и остановился. А потом заспешил в том направлении, откуда пришёл. Донёсся звук лазерных выстрелов.

Хорза вбежал в диспетчерскую. Там не было ни воды, ни пены, но из большой дыры в пульте поднимался дым. Он помешкал, потом снова услышал крик — человеческий голос, голос женщины — и бросился в дверь, ведущую к спальням.

Бальведа попыталась раскачать тело, как маятник, и уцепиться за мостик ногой. Но с повреждёнными мышцами поясницы ей это не удалось. Мышечные волокна рвались, и её окатило болью. Она снова повисла.

Пальцы немели. Пена падала на обращённое вверх лицо и разъедала глаза. Кучу изуродованных вагонов взметнул ряд новых взрывов, сотрясая воздух вокруг и встряхнув её тело. Бальведа чувствовала, что соскальзывает, её рука сдвинулась на миллиметр или два дальше вниз. Она силилась ухватиться покрепче, но уже не чувствовала пальцев.

С террасы донёсся шум. Она попыталась обернуться и узнала Хорзу, с ружьём в руке бежавшего по террасе к мостику. Он поскользнулся на пене и ухватился свободной рукой.

— Хорза… — Она хотела закричать, но из горла вырвался только хрип. Хорза бежал над ней вдоль мостика, направив неподвижный взгляд прямо. Её ладонь затряслась под его шагами и соскользнула ещё чуть-чуть. — Хорза! — сказала она ещё раз — громко, как могла.

Оборотень с решительным лицом и ружьём наперевес промчался мимо, грохоча сапогами по металлу над ней. Бальведа опустила голову и посмотрела вниз. И закрыла глаза.

Хорза… Крайклин… гериатрический инопланетный министр на Сорпене… ни один образ или воплощение этого Оборотня, ничто и никто, чем когда-либо был этот мужчина, не могло иметь ни малейшего желания спасти её. Кажется, Ксоксарл надеялся, что нечто вроде пангуманоидного сочувствия заставит Хорзу остановиться, вытащить её и тем самым подарить идиранину несколько бесценных секунд. Но идиранин в отношении Хорзы сделал ту же ошибку, что и весь его вид в отношении Культуры. В конце концов, они вовсе не были такими мягкими; люди умели быть не менее жестокими, решительными и безжалостными, чем любой идиранин, если только имели верные инструкции…

Я умру, подумала она и скорее удивилась, чем испугалась. Вот здесь и вот сейчас. После всего, что произошло, после всего, что сделала. Умру. Просто так!

Немеющие пальцы медленно отпускали перекладину.

Шаги над ней замедлились, вернулись. Она посмотрела вверх.

Прямо над нею было лицо Хорзы, смотрело на неё сверху вниз.

Она застыла на мгновение, изогнув тело в воздухе, а мужчина смотрел ей в глаза, держа ружьё возле своего лица. Взгляд Хорзы пробежал вдоль мостика, по которому ушёл Ксоксарл.

— Помоги… — прохрипела Бальведа. Он встал на колени и взял её за руку.

— Сломана, — снова прохрипела она, и тогда он ухватил её за воротник куртки и потянул на мостик. Пена падала сквозь смену света и тьмы, и когда лампы гасли, огни пожара отбрасывали длинные, мечущиеся по пещере тени.

— Спасибо, — сказала она и закашлялась.

— Туда? — Хорза кивнул в том направлении, куда ушёл Ксоксарл. Бальведа кивнула — все, на что ей хватило сил.

— Хорза, — попросила она, — пусть бежит! Хорза уже удалялся от неё.

— Нет, — сказал он, мотнул головой, повернулся и побежал.

Бальведа скорчилась, её онемевшая рука приблизилась к сломанной, но не коснулась её. Она закашлялась и поднесла ладонь ко рту. Потом сунула пальцы в рот и выплюнула зуб.

Хорза пересёк мостик. Сейчас он чувствовал себя совершенно спокойным. Пусть Ксоксарл задержал его, если ему так хотелось. Он всё равно доберётся до идиранина и в транзитной трубе. Он просто войдёт в трубу и выстрелит в уходящий конец капсулы или отключит энергию, чтобы идиранин оказался в ловушке. Это не важно.

Он бежал по террасе в туннель.

Более километра тот тянулся прямо. Путь к транзитным трубам где-то сворачивал направо, но были другие двери и входы, где мог спрятаться Ксоксарл.

В туннеле было светло и сухо. Лампы лишь чуть мигали, а разбрызгивающая система пока не включалась.

В последнее мгновение Хорза подумал о том, что нужно смотреть на пол.

Он видел след из капель воды и пены, ведущий к нескольким дверям, располагавшимся по обеим сторонам туннеля друг напротив друга. Там след исчезал.

Хорза бежал слишком быстро, чтобы успеть остановиться и только пригнулся.

Кулак Ксоксарла вылетел из левой двери и хлестнул над головой Оборотня. Хорза повернулся и вскинул ружьё; Ксоксарл отпрянул от двери в сторону и ударил ногой. Удар попал в ружьё. Ствол его ударил Хорзу по губам и носу, а лазерный выстрел прошёл мимо головы в потолок и вырвал облако каменной пыли и обломков, осыпавших обоих. Человек оцепенело отшатнулся назад. Ксоксарл вырвал ружьё и направил на Хорзу, как раз когда Оборотень с текущей изо рта и носа кровью опёрся одной рукой о стену. Ксоксарл оторвал скобку у спускового крючка.

Юнаха-Клосп пролетел через диспетчерскую, промчался по кривой сквозь чад и разбитые двери, а потом вниз по короткому коридору. Мимо качающихся сеток длинной спальни он влетел в ещё один короткий коридор, а оттуда на террасу.

Повсюду валялись обломки. Юнаха-Клосп увидел сидящую на мостике Бальведу. Она держалась за плечо, а потом положила ладонь на пол мостика. Юнаха-Клосп метнулся к ней. Он уже почти до неё добрался, и она подняла голову и смотрела ему навстречу, когда из туннеля на другой стороне пещеры послышался звук лазерного выстрела. Робот снова повернул и набрал скорость.

Ксоксарл нажимал на курок, и в этот момент Юнаха-Клосп ударил его сзади. Ружьё даже не начало стрелять. Идиранина швырнуло вперёд на пол туннеля. Он перевернулся в падении, но ствол ружья зацепился за скалу, на мгновение принял на себя весь его вес и переломился пополам. Робот остановился прямо перед Хорзой. Тот как раз собрался броситься на идиранина, который уже восстановил равновесие и снова возвышался перед ними. Юнаха-Клосп опять бросился с намерением провести апперкот, как уже проделал однажды, но Ксоксарл рукой отшвырнул машину в сторону. Робот, как резиновый мяч, отскочил от стены, и идиранин ударил его снова, швырнув измятую и искорёженную машину через коридор в сторону пещеры.

Хорза прыгнул вперёд. Ксоксарл со свистом опустил кулак на голову человека. Оборотень увернулся, но недостаточно быстро. Удар вскользь задел голову. Хорза в падении процарапал вдоль стены, ударился об пол и остался лежать прямо у входа в другой туннель.

С потолка, где в него попал выстрел Хорзы, из разбрызгивателей ударили струи воды. Ксоксарл подошёл к лежащему на полу человеку, который пытался снова подняться на ноги. Ноги Хорзы были мягкими, неуверенными, а руки, ища опору, скользили по гладкой каменной стене. Идиранин поднял ногу, чтобы наступить Хорзе на лицо, потом вздохнул, опустил ногу; на него через туннель — неуверенно и медленно — летел робот Юнаха-Клосп.

— Ты… животное!.. — взвизгнул Юнаха-Клосп ломким жёстким голоском.

Ксоксарл схватил машину за переднюю часть, без труда поднял двумя руками над головой Хорзы — и прицелился роботом ему в череп. Человек мутным взглядом смотрел вверх.

Хорза будто устало покатился в сторону, и Ксоксарл почувствовал, что верещавшая машина ударила Оборотня в плечо и голову. Человек распластался на полу, раскинув руки и ноги.

Но он был ещё жив; одна рука слабо двигалась, пытаясь защитить обнажённую и окровавленную голову. Ксоксарл повернулся и снова поднял беспомощного робота над головой человека.

— Ну вот… — сказал он тихо и напряг мускулы для удара.

— Ксоксарл!

Он посмотрел между поднятыми руками. Робот слабо дёргался в ладонях, а мужчина у ног медленно провёл ладонью по слипшимся от крови волосам. Ксоксарл улыбнулся.

У входа в туннель с террасы над пещерой стояла женщина Перостек Бальведа. Она сгорбилась, лицо её казалось вялым и усталым. Правая рука беспомощно висела у бедра с неестественно вывернутой наружу ладонью. Пальцы другой сжимали что-то маленькое, и она направляла это на идиранина. Ксоксарлу пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть, что это было. Оно напоминало ружьё: ружьё, сделанное главным образом из воздуха, ружьё из линий, тонких проволочек, ружьё, которое едва ли можно было назвать вещественным; скорее рамочная конструкция, нарисованный карандашом контур, который был поднят с бумаги и заполнен ровно настолько, чтобы его можно было держать. Ксоксарл засмеялся и направил робота вниз.

Бальведа выстрелила. У конца тоненького ствола что-то коротко сверкнуло, словно маленький бриллиант в солнечном свете, и раздался совсем тихий кашель.

Юнаха-Клосп в руках гиганта не продвинулся ещё и на полметра к голове Хорзы, когда середина туловища Ксоксарла вспыхнула, словно солнце. Нижнюю часть корпуса идиранина разорвало надвое и смело с бёдер сотней мелких взрывов. Грудь, руки и голова косо взлетели вверх, ударились в потолок и дождём опали вниз. Руки обмякли, пальцы разжались. Роговые пластины живота разорвались, и по мокрому полу туннеля зазмеились внутренности; верхняя часть туловища запрыгала по мокрым лужам от искусственного дождя. То, что осталось — тяжёлые бедра и три ноги толщиной в туловище человека, — несколько секунд продолжало стоять само по себе. Юнаха-Клосп за это время поднялся к потолку, а Хорза тихо лежал под падающей водой, лужи которой окрашивались его кровью и кровью Ксоксарла в красный и пурпурный цвет.

Торс Ксоксарла неподвижно лежал там, где упал, в двух метрах за ещё стоящими ногами. Потом колени медленно подогнулись, будто против собственной воли уступая тяготению, и тяжёлые бедра опустились на разошедшиеся ноги. В кровавое блюдо открытого таза идиранина с плеском падала вода.

— Бала бала бала, — забормотал у потолка Юнаха-Клосп, роняя капли воды. — Бала лабалабалабла… хаха.

Бальведа медленно поднималась по коридору, расплёскивая ногами тёмно-красную воду и продолжая направлять ружьё на разорванное тело Ксоксарла.

У ног Хорзы она остановилась и без всякого сочувствия осмотрела голову и верхнюю часть туловища Ксоксарла. Из груди павшего гиганта текла кровь и вываливались внутренние органы. Она прицелилась и выстрелила в массивную голову воина, снесла её с плеч и швырнула роговые .куски на двадцать метров вверх по туннелю. Её толкнуло отдачей, в ушах зазвенело эхо. Наконец она расслабилась, плечи её обвисли. Она посмотрела на робота вверху.

— Здесь я, парю снизу вверх, падаю на потолок бала бала ха ха… — сказал Юнаха-Клосп и неуверенно зашевелился. — Ну вот! Смотрите! Я готов, я только… Как меня зовут? Сколько времени? Бала бала, хехе хо! Масса воды. Внизу вверху. Хаха и так далее.

Бальведа опустилась на колени подле лежащего человека, сунула ружьё в карман и ощупала шею Хорзы. Он был ещё жив. Его лицо было в воде. Она попыталась поднять его и перевернуть. С головы текла кровь.

— Робот, — сказала она, стараясь не дать мужчине снова упасть в воду, — помоги мне! — Она схватила здоровой рукой руку Хорзы и, морщась от боли, другим плечом попыталась перевернуть его. — Юнаха-Клосп, черти бы тебя побрали, помоги мне!

— Бла бала бал. Хохо хе. Здесь я, я здесь. Как твои дела? Потолок крыша, внутри снаружи. Ха ха бала бала, — выводил трели робот, по-прежнему вися у потолка. Бальведе наконец удалось перевернуть Хорзу на спину. На разбитое лицо падал фальшивый дождь, смывая кровь с носа и рта. Открылся один, а потом и другой глаз.

— Хорза, — позвала Бальведа и наклонилась, чтобы заслонить собой от воды и света с потолка. Лицо Оборотня было бледным, лишь тоненькие красные струйки сочились изо рта и носа. Красный поток шёл от его спины и сбоку головы. — Хорза? — снова спросила Бальведа.

— Ты победила, — тихо сказал Хорза, растягивая слова, и закрыл глаза. Бальведа не знала, что сказать. Она тоже закрыла глаза и затрясла головой.

— Бала бала… поезд прибывает на первый путь…

— …робот, — прошептал Хорза и посмотрел вверх, мимо головы Бальведы. Она кивнула. Его глаза закатились вверх, будто он пытался посмотреть на что-то сквозь лоб. — Ксоксарл… Что с ним?

— Я его застрелила, — ответила Бальведа.

— …Бала бала брось руку выходи входи одним больше тот же самый… Здесь кто-нибудь есть?

— Чем? — Голос Хорзы был почти не слышен; ей пришлось наклониться к нему вплотную, чтобы разобрать слова. Она вынула из кармана маленькое ружьё.

— Вот этим. — Она открыла рот и показала дыру, где был коренной зуб. — Запоминающая форма. Ружьё было частью меня и выглядело как настоящий зуб. — Она попыталась улыбнуться. Сомнительно, что мужчина вообще может видеть ружьё.

Он снова закрыл глаза.

— Хитро, — сказал он тихо.

Кровь текла с его головы, смешиваясь с пурпурной кровью от изуродованного тела Ксоксарла.

— Я доставлю тебя назад, Хорза, — сказала Бальведа. — Обещаю. Я доставлю тебя на корабль. Ты снова будешь здоровым. Об этом я позабочусь.

— Ты хочешь сделать это? — тихо спросил Хорза с закрытыми глазами. — Спасибо, Перостек.

— Спасибо бала бала бала. Стекопер, Зах-хор, Аха-Юн-Клосп… Хохо хе, хехе хо, хо за все, подумайте-ка. Извиняемся за возможные неприятности… Что есть который где есть который как есть который где когда почему как и так…

— Не беспокойся. — Бальведа прикоснулась к его мокрому лицу, и с её шеи на лицо Оборотня потекла вода. Глаза Хорзы снова открылись, поискали вокруг, посмотрели на Бальведу, потом на изуродованное тело идиранина и робота у потолка и, наконец, на стену и воду. Он что-то прошептал.

— Что? — переспросила Бальведа и склонилась ниже. Хорза снова закрыл глаза.

— Бала, — сказала машина у потолка. — Бала бала бала. Бала бала бала.

— Какой дурак, — сказал Хорза очень отчётливо, хотя голос его замирал, а глаза оставались закрытыми. — Какой проклятый… сумасшедший… дурак! — Он чуть шевельнул головой, будто кивнул; кажется, это не причиняло ему боли. Падающие капли воды выплёскивали ему на лицо красную и пурпурную кровь из лужи под головой и опять все смывали. — Джинмоти с… — пробормотал он.

— Что? — снова переспросила Бальведа и наклонилась ещё ниже.

— Данатре скехеллис, — оповестил с потолка Юнаха-Клосп, — ро влех граампт на жире; ско тре генебеллис ро бинитшир, наско воросс амптфенир-ан хар. Бала.

Вдруг глаза Оборотня широко раскрылись и застыли, а на лице появилось выражение крайнего ужаса, такого беспомощного страха, что Бальведа сама задрожала и волосы у неё на затылке встали дыбом, преодолев силу склеивающей воды. Руки мужчины поднялись, и пальцы страшным когтистым захватом вцепились в её куртку. — Моё имя! — простонал он, и мука в его голосе была ещё ужаснее, чем в чертах лица. — Как моё имя?

— Бала бала бала, — лепетал с потолка робот.

Бальведа сглотнула слюну и почувствовала жжение под веками. Она коснулась одной из этих белых цепляющихся рук. — Хорза, — сказала она ласково. — Бора Хорза Гобучул.

— Бала бала бала бала, — тихо и сонно бормотал робот. — Бала бала бала.

Руки мужчины упали вниз, ужас с лица исчез. Он обмяк и снова закрыл глаза. Рот его почти улыбался.

— Бала бала.

— Ах да… — прошептал Хорза.

— Бала.

— …конечно.

— Ла.

ЧАСТЬ XIV

ВСПОМНИ О ФЛЕБЕ

Перед Бальведой простиралось снежное поле. С чёрного звёздного неба ярко светила луна Мира Шара. Воздух был тихим, холодным и резким, и частично занесённый снегом «Вихрь чистого воздуха» сидел на белой, освещённой луной равнине.

Женщина стояла у выхода из тёмного туннеля, смотрела в ночь и дрожала.

Оборотень лежал без сознания на носилках. Она сделала их из пластиковой плёнки, которую откопала из обломков поезда, и тащила с помощью непрерывно болтающего робота. Она забинтовала голову Хорзы — это было всё, что она могла сделать. Сумка первой помощи вместе со всем остальным была сметена с поддона при столкновении поездов и лежала теперь под холодными, покрытыми пеной обломками, заполнявшими станцию «семь». Мозг был в состоянии подняться в воздух; она нашла его парящим в воздухе над перроном. Он реагировал на желания, но не мог ни говорить, ни подавать знаков, ни двигаться вперёд. Бальведа приказала ему оставаться невесомым и вместе с роботом дотащила на носилках, на которых лежал Хорза, до ближайшей транзитной трубы.

Когда они наконец оказались в маленькой грузовой капсуле, обратное путешествие заняло только полчаса. Бальведа не чувствовала себя обязанной прерывать его из-за мёртвых.

Она наложила шины на сломанную руку, во время поездки ввела себя на короткое время в транс, а потом своими силами перетаскала подопечных через разрушенные квартиры к неосвещённому выходу из туннеля. Там все ещё лежали застывшие мёртвые Оборотни. Прежде чем отправиться к кораблю, Бальведа несколько мгновений передохнула в тёмном туннеле, сев на заснеженный пол.

Спина тупо болела, в голове молотом колотилась боль, рука онемела. Она несла с собой кольцо, которое стянула с руки Хорзы, и надеялась, что его скафандр и, возможно, электрические схемы робота будут положительно идентифицированы ожидающим кораблём.

Если нет, то это смерть для всех.

Она опять посмотрела на Хорзу.

Лицо человека на носилках было белым как снег и таким же пустым. Все черты на месте: глаза, нос, лоб, рот. Но они казались почему-то несвязанными друг с другом и придавали лицу, характеру, оживлённости и глубине совершенно отсутствующий, анонимный вид. Словно все люди, все характеры, все роли, которые играл в своей жизни этот человек, вытекали из него в коме и забирали с собой маленькую частичку его действительного «я», оставляя это лицо чистым, как вытертая доска.

Робот, который нёс носилки, что-то коротко пролепетал на языке, которого Бальведа не знала. Его голос эхом вернулся из туннеля и смолк. Мозг висел в воздухе. Он всё ещё был матово-серебристым, пятнистая радужная поверхность его эллипсоидного тела отражала Бальведу, сумрачный свет снаружи и мужчину с роботом.

Она встала на ноги и одной рукой начала двигать носилки по залитой лунным светом равнине к кораблю. Ноги тонули в снегу до бёдер. Голубовато-стальная тень неутомимо трудившейся женщины падала прочь от луны в направлении далёких тёмных гор, где чёрной ночью висела завеса штормовых облаков. Следы Бальведы, глубокие и смазанные, тянулись назад, к зеву туннеля. Она тихо плакала от усталости и парализующей боли в ранах.

Дважды на своём пути она поднимала голову к тёмному контуру корабля и со смесью надежды и страха на лице ждала предупредительной лазерной вспышки, потому что автоматика безопасности корабля не признала её, что робот и скафандр Хорзы повреждены слишком сильно, чтобы быть опознанными кораблём, что всему конец и ей придётся умереть тут, в ста метрах от безопасности и укрытия — но удерживаемой приказом в верных, не имеющих сознания, автоматических схемах… …Лифт опустился вниз, как только она ввела кольцо Хорзы в замок. Она затащила робота и человека в грузовой трюм. Робот бормотал, мужчина тихо и неподвижно лежал, словно упавшая статуя.

Бальведа собралась отключить защитную автоматику корабля и сразу же втащить мозг, но тут её испугала ледяная неподвижность человека. Она притащила аварийное медицинское снаряжение и усилила обогрев грузового трюма, но когда вернулась к носилкам, Оборотень с пустым лицом был уже мёртв.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ВОЙНА МЕЖДУ ИДИРАНАМИ И КУЛЬТУРОЙ

(Следующие три главы — это выдержки из «Краткой истории идиранской войны»[2], изданной Параренгийзой Листах Джа'андизи Петрайн дам Котоскло.

Это произведение представляет собой часть независимого, не финансируемого Контактом, но удешевлённого информпака «Земля-Экстра».)

Причины: Культура

Это была — и Культура знала об этом с самого начала — в полном смысле слова религиозная война. Культура ввязалась в неё, чтобы спасти свой душевный покой, не больше. Но этот покой был самым ценным владением Культуры и, возможно даже, единственным владением.

Как на практике, так и в теории Культура была выше мысли о богатстве или завоеваниях.

Простая концепция денег — рассматриваемых Культурой как примитивное, слишком сложное и малоэффективное средство распределения — была несущественной внутри общества, средства производства которого имели такую мощность, которая везде и в любом отношении была больше, чем могли разумно или в некоторых случаях неразумно желать её отнюдь не лишённые воображения граждане.

Все желания — за единственным исключением — удовлетворялись внутри самой Культуры. Жизненного пространства у неё тоже было в избытке, главным образом на материально дешёвых орбиталях.

Сырьё было буквально в неистощимых количествах — как меж звёзд, так и внутри звёздных систем. И энергия тоже была, так сказать, доступна повсюду: с помощью ядерных реакций, аннигиляции, с помощью сети или от звёзд (опосредованно, путём адсорбции космического излучения, или непосредственно, путём отбора звёздных ядер).

Поэтому Культуре не было нужды колонизировать, грабить или порабощать.

Единственное желание, которое Культура не могла удовлетворить внутри себя самой и которое было общим как у потомков древнего человеческого населения, так и у машин, которых они вызвали к жизни (пусть даже первый такой акт творения свершился очень давно): стремление не чувствовать себя бесполезной. Единственным оправданием Культуры для своей относительно беззаботной, гедонистической жизни, которой жили её члены, были её хорошие труды, секулярное миссионерство Секции Контактов.

Её деятельность состояла не просто в отыскании, каталогизации, исследовании и анализе менее развитых цивилизаций, но — как считал себя уполномоченным на это обстоятельствами Контакт — прежде всего в открытом или тайном вмешательстве в исторические процессы других культур.

Со своего рода простительным самодовольством Контакт — а за ним и Культура — статистически доказывал, что такое осторожное и доброжелательное применение «технологии сочувствия» (если воспользоваться популярным тогда выражением) функционирует якобы в таком смысле, что техника, которую развил Контакт для недоразвитых цивилизаций, существенно улучшает качество жизни, не вредя обществу в целом тесным соприкосновением с более высокоразвитой культурой.

Конфронтируя с религиозно вдохновлённым обществом, решительно настроенным распространять своё влияние на любую попадающуюся ему на пути технически недоразвитую цивилизацию, без оглядки на затраты, которых требовало такое покорение, и истощение, как следствие захвата, Контакт мог или отступить и объявить себя побеждённым — что не только отняло бы у Секции основу существования, но и сделало бы невозможным единственную оправданную деятельность, которая позволяла избалованным, уверенным в себе и счастливым людям Культуры с чистой совестью радоваться жизни, — или бороться. После десятилетий отступления, в течение которых Культура готовилась и закаляла как себя, так и общественное мнение, было неизбежно, что она, как и любой организм, существованию которого угрожают, решила бороться.

При насквозь материалистическом и утилитарном мировоззрении для Культуры совершенно не имел значения тот факт, что у Идира не было никаких видов на какую-либо физическую часть самой Культуры.

Культуре действительно угрожала смерть, если и не путём порабощения или потерей жизней, машин, сырья или территорий. Куда более опасной для неё была бы потеря цели существования и её хорошей совести, разрушение её духа, капитуляция души.

Хотя внешние признаки, казалось, не раз указывали на противоположное, но именно члены Культуры, а не идиране, вынуждены были бороться, и в этой рождённой от отчаяния необходимости они приобрели наконец силу, которая — пусть даже имелись бы какие-нибудь сомнения в конечном результате — не могла пойти на компромисс.

Причины: идиране

Идиране уже находились в состоянии войны. Они побеждали виды, которые считали недоразвитыми, и присоединяли их к религиозной в первую очередь цивилизации, которая лишь случайным образом была отчасти и коммерческой.

Им с самого начала было ясно, что их джихад — умиротворение, интеграция и инструктирование других видов, приведение их пред лицо Бога — будет вынужден растягиваться и расширяться, если не хочет стать бессмысленным. Возможно, пауза или соглашение о перемирии могли быть в военном, торговом и административном отношении не менее осмысленными, чем продолжающаяся экспансия, но это свело бы на нет воинствующее господство как религиозную концепцию.

Рвение имело больший вес и блеск, чем практический смысл; как и в Культуре, здесь это тоже было делом принципа.

Идиранское верховное командование считало войну — ещё задолго до того, как она была официально объявлена — продолжением постоянной враждебности, являющейся следствием теологической и дисциплинарной колонизации и несущей с собой количественную и качественную эскалацию вооружённых конфликтов, которую нужно было только довести до известной точки, чтобы расправиться со стоящей примерно на той же технологической ступени Культурой.

Пока идиране в общем предполагали, что им достаточно только разъяснить свою точку зрения и люди в Культуре уступят, немногие идиранские политики предвидели, что если Культура окажется такой решительной, как предсказывали самые плохие прогнозы, можно будет сохранить лицо путём политически умного, предпочтительного для обеих сторон объединения. Они могли бы заключить пакт или мирный договор, в котором идиране обязались бы замедлить или ограничить на какое-то время свою экспансию. Культура позволила бы приписать себе некоторый — не слишком большой — успех. А идиранам это дало бы:

а) религиозно оправданный предлог для консолидации, которая дала бы передышку как идиранской военной машине, так и выбила бы почву из-под ног у тех идиран, которые имели возражения против высоких ставок и жестокости идиранской экспансии и…

б) ещё одну причину для повышения расходов на вооружение, чтобы при последующей конфронтации с Культурой или любым другим противником нанести решительный удар и уничтожить.

Только самые горящие фанатизмом секции идиранского общества тянули войну до последнего конца, впрочем, не говоря об этом открыто. Они только советовали продолжать войну против Культуры и после её отступления и мирного предложения, которое, как они считали, будет обязательно сделано.

После того как идиране определили таким образом вероятное развитие событий, к которому поражение не относилось, они без сомнений и проволочек бросились в войну с Культурой.

Самое страшное, что они предполагали, — это возможность того, что война будет начата в атмосфере обоюдного непонимания.

Они были не способны понять, что враг-то их понимал почти в совершенстве, а вот им самим были совершенно непонятны силы веры, необходимости, страха и морали, действующие внутри Культуры.

Война (краткий очерк)

Первый конфликт между идиранами и Культурой произошёл в 1267 г. после Р.Х., второй — в 1288-м. В 1289-м Культура построила первый настоящий военный корабль после пятиве-кового перерыва, только в качестве прототипа (официальным поводом было то, что поколения моделей военных кораблей, которые производились электронными мозгами, так далеко ушли в своём развитии от последнего действительно построенного военного корабля, что возникла необходимость проверки соответствия теории и практики).

Третий конфликт в 1307-м имел последствиями выход из строя машин.

Впервые в Культуре заговорили о войне как вполне вероятном событии. В 1310-м Секция Мира отделилась от главной части населения, в то время как на конференции на Анхрамин-Пит было решено отступить (мероприятие, которое проклинали близорукие идиране и, соответственно, приветствовали граждане Культуры).

Четвёртый конфликт начался в 1323-м и длился (с участием представителей со стороны Культуры) до 1327-го — года официального начала войны. Теперь в дело вступили корабли и персонал Культуры. Военный Собор Культуры в 1326-м имел следствием то, что отделились другие части Культуры, уклонявшиеся от применения силы в любых обстоятельствах.

Соглашение о военных правах между идиранами и Культурой было ратифицировано в 1327 году, а в 1332-м на стороне идиран в войну вступили гомомдане.

Гомомдане — ещё один трёхногий вид, который обладал большей галактической зрелостью, чем Культура или идиране — предоставили убежище тем идиранам, которые после Второго Великого Изгнания (1345 — 991 гг. до Р.Х.), происшедшего после войны между сканкатрианами и идиранами, стали Святыми Пережившими. Пережившие и их потомки стали лучшими и самыми верными десантными отрядами гомомдан.

После неожиданного нападения на Идир и его вторичного покорения в 990 году до Р.Х. сотрудничество обоих трёхногих видов продолжалось, и чем сильнее становились идиране, тем больше это сотрудничество приближалось к равноправному партнёрству.

Гомомдане вступили в войну на стороне идиран, так как не доверяли растущему могуществу Культуры (это чувство вообще-то было не у них одних, хотя они оказались единственными, кто открыто что-то предпринял против этого). В то время как между ними и людьми было относительно мало недоразумений и вообще не было сильных разногласий, всё же в течение десятков тысячелетий основой гомомданской политики было то, чтобы каждой группе в Галактике, достигшей технологического уровня, помешать по возможности стать слишком сильной, а в их глазах Культура приближалась к этой точке. И никогда гомомдане не бросали все вспомогательные силы в идиранское дело; они использовали часть своего могучего и мощного космического флота, чтобы только заполнить пробелы качества идиранского.

Культуре объявили, что война только тогда превратится в тотальную, когда люди нападут на родную планету гомомдан (фактически в течение всей войны между гомомданами и Культурой поддерживались ограниченные дипломатические и культурные отношения и даже велась кое-какая торговля).

Ошибки в расчётах: идиране считали, что могут выиграть войну и в одиночку, а уж с гомомданской поддержкой они непобедимы вообще. Гомомдане считали, что их влияние изменит равновесие в пользу идиран (хотя для победы над Культурой никогда не были готовы поставить на карту собственное будущее). Мозги Культуры считали, что гомомдане не придут идиранам на помощь, и с учётом этого предположения произвели расчёты длительности, стоимости и выгод войны.

В течение первой фазы войны Культура большую часть времени провела в отступлении перед быстро расширяющейся иди-ранской сферой, перепрофилировала своё производство на военное снаряжение и строительство флота боевых кораблей. В эти первые несколько лет война в космосе эффективно велась Культурой с помощью контактных единиц. Они строились не как военные

корабли, но были достаточно вооружены и быстроходны, чтобы тягаться с обычными идиранскими кораблями. Кроме того, Культура всегда опережала идиран в технологии силовых полей, что давало контактным единицам преимущество в обороне и защите от повреждений. Эти различия в известном смысле отражали разницу в общем мировоззрении обеих сторон. Для идиран корабль был средством для перелёта с одной планеты на другую и для защиты планет. Для Культуры корабль был тренировкой способностей, почти произведением искусства. Контактные единицы (и военные корабли, которыми они постепенно заменялись) строились с комбинацией гениального энтузиазма и ориентированного на машины практического смысла. На это у идиран ответа не было, хотя контактные единицы в первые годы весьма проигрывали численно. С лучшими же гомомданскими кораблями их вообще невозможно было сравнивать.

В начальной фазе войны были самые тяжёлые потери жизней, когда идиране проводили внезапные атаки на многие не важные для войны орбитали Культуры и иногда одним ударом уничтожали миллиарды. В качестве шоковой терапии это оказалось ошибкой. В качестве военной стратегии это только уменьшало вспомогательные средства и так уже скудных запасами идиранских военных соединений, которым с большим трудом удавалось отыскивать далёкие орбитали, астероиды, корабли-фабрики и системные корабли, где производилось снабжение.

Одновременно идиране пытались контролировать большие пространства и множество обычно сопротивляющихся и часто бунтующих мелких цивилизаций, которые отступление Культуры оставило на их милость.

В 1333-м соглашение о военных правах было дополнено в том смысле, что было запрещено разрушение заселённых невоенных объектов, и конфликт почти до своего окончания продолжался немного более сдержанным образом.

В 1335-м война вступила во вторую фазу. Идиране по-прежнему испытывали трудности в консолидации своих завоеваний; а Культура наконец справилась со своим перевооружением.

Последовал период растянутых в пространстве битв, когда Культура глубоко внедрялась в идиранскую сферу.

Идиранская политика колебалась между попыткой защищаться, что идиране и делали, одновременно собирая новые силы, и высылкой сильных, но ослабляющих оборону экспедиций в остальную Галактику в надежде нанести удары по врагу, который, к их разочарованию, обращался в бегство.

Культура была способна использовать почти всю Галактику, чтобы спрятаться в ней. Все её существование по сути было мобильным; даже орбитали могли перемещаться в другое место или просто сдавались врагу, а жителей эвакуировали. Идиране же своей религией были обязаны брать и сохранять всё, что они могли, защищать границы, планеты и луны и прежде всего любой ценой сохранить Идир.

Несмотря на гомомданские рекомендации, идиране отказывались не только отступить в легче защищаемые районы космоса, но и дискутировать о заключении мира.

В течение более чем тридцати лет война колебалась туда-сюда между битвами, паузами, попытками гомомдан заключить мир, большими походами, успехами, неудачами, славными победами, трагическими ошибками, героическими деяниями, завоеваниями и перезавоеваниями больших космических пространств и многочисленных звёздных систем.

Но через три десятилетия гомомданам все надоело. Идиране оказались такими же бескомпромиссными союзниками, какими они были послушными наёмниками, а корабли Культуры требовали слишком большой пошлины от дорогого гомомдан-ского флота. Гомомдане потребовали и получили определённые гарантии от Культуры и вышли из войны.

С этого момента одни только идиране сомневались в окончательном исходе.

Культура за время войны выросла в чудовищную силу и набрала за эти годы достаточно опыта (дополнительно ко всему опыту из вторых рук, который она наследовала за несколько тысяч лет до этого), чтобы лишить идиран всякого фактического или воображаемого превосходства в хитрости, коварстве и решительности.

Война в космосе закончилась в основном в 1367 году, война на тысячах планет, которые были сданы идиранам — со стороны Культуры она велась главным образом машинами, — официально в 1375-м, хотя отряды идиран и меджелей, которые ничего не знали о заключении мира или игнорировали его, ещё чуть не три столетия вели мелкие, спорадические бои.

Идир никогда не подвергался нападению и никогда не капитулировал в собственном смысле этого слова. Его компьютерная сеть была взята эффекторным оружием и, однажды освобождённая от встроенных ограничений, выросла до сознания. И стала мозгом Культуры.

Некоторые идиране покончили самоубийством, другие ушли в изгнание к гомомданам (которые изъявили готовность принять их, но отказались помогать в подготовке новых, нападений на Культуру), или основали независимые, судя по именам, невоенные поселения внутри других сфер влияния (под присмотром Культуры), или в автономных кораблях отправились в менее исследованные части Облаков, или приняли победителей. Некоторые вступили в Культуру, а кое-кто даже стал её наёмником.

Статистические данные

Продолжительность войны: сорок восемь лет и один месяц. Общее число павших, включая машины (оцениваемые по логарифмической шкале сознаний), меджелей и некомбатан-тов: 851, 4 миллиарда (плюс-минус 0, 3%). Потери: корабли (всех классов, выше межпланетного) — 91 215 660 (плюс-минус 200), орбитали — 14 334, планеты и большие луны — 53, кольца — 1, сферы — 3, звезды (при сигнификантно индуцированной потере массы или изменении позиции в ряду) — 6.

Исторические перспективы

Маленькая, короткая война, которая лишь очень редко распространялась более чем на 0, 2% Галактики по объёму и 0, 1% по звёздным популяциям.

Предания упорно воспевают куда более впечатляющие конфликты и занимавшие во времени и пространстве куда больше места… Тем не менее хронисты древних галактических цивилизаций оценивают войну между идиранами и Культурой как самый значительный конфликт последних пятидесяти тысяч лет и как одно из тех уникально интересных событий, которые так редки сейчас.

DRAMATIS PERSONAE

Сразу же после окончания войны Джубоал-Рабаронза Перостек Алсейн дам Т'сайф заставила поместить себя в долговременный накопитель. Во время войны она потеряла большинство своих друзей и решила, что ей не по вкусу ни слава, ни воспоминания. Кроме того, после наступления мира её постоянно преследовал Мир Шара, заполняя её ночи сновидениями о тёмных извивающихся туннелях, гудевших эхом безымянного ужаса.

Это состояние можно было излечить, но вместо этого Бальведа выбрала сон без сновидений в накопителе. Она оставила указание, чтобы её оживили снова только тогда, когда Культура сможет статистически «доказать», что война была морально оправдана, другими словами, через столько времени — мирного, — когда она сможет убедительно доказать, что при предполагаемом и вероятном развитии идиранской экспансии погибло бы определённо больше людей, чем действительно погибло во время войны. Она была в надлежащем порядке разбужена в 1813 году вместе со многими миллионами других людей в сфере Культуры, которые отправились в накопители и оставили такое же условие оживления; большинство с тем же чувством злого юмора, как и она.

Через несколько месяцев Бальведа умерла вследствие автоэвтаназии и была погребена на Джубоале, её родной планете. Фел'Нгистре так и не представилось возможности с ней познакомиться.

Кверл Ксоралундра, отец разведки и воин-жрец племенной секты Четырёх Душ с Фарн-Идира, был среди оставшихся в живых после частичного разрушения и захвата идиранского лёгкого крейсера «Рука Бога 137». Ему с двумя офицерами удалось бежать из повреждённого крейсера, пока системный корабль класса «гора» «Нервная энергия» пытался захватить его неповреждённым, прибор-деформатор доставил кверла назад, на Сорпен. Там, ненадолго интернированный Геронтократией, он при появлении 93-го идиранского флота был освобождён за номинальный выкуп.

Он снова служил в тайной разведке и избежал схизматической Второй Добровольной Чистки, которая последовала за прекращением гомомданской поддержки. Вскоре после этого он вернулся к своей прежней службе в качестве офицера военной логистики и пал во время битвы у Близнецов-Новых за контроль над рукавом Один-Шесть в самом конце войны.

Присоединившись во время остановки на Ваваче к Отряду Ближнего Боя Госсела, Джандралигели вскоре стал заслуживающим доверия членом шайки наёмников лейтенанта и в конце концов получил командование над третьим кораблём отряда «Контрольная поверхность».

Как и для всех членов Отряда Ближнего Боя, которые пережили эту войну, для Джандралигели это была добычливая война. Вскоре после смерти Госсела — во время ряда битв у Семи Слоёв на Ороарче — он ушёл из отряда, чтобы остаток жизни руководить Независимым Колледжем Житейских Советов на луне Декадент в системе Семи Грехов и вступил в секту Зажиточных Кавалеров Бесконечно Радостных Актов (реформированную). Он почил — приятно, если не мирно — в постели кого-то другого.

Робот Юнаха-Клосп был полностью отремонтирован. Он ходатайствовал о приёме в Культуру и был принят, до конца войны он прослужил на системном корабле «Иррегулярный Апокалипсис» и лёгком системном корабле «Разница в прибылях». Потом его перевели на орбиталь по имени Эрбил на какой-то пост на заводе транспортных систем.

Теперь он на пенсии и в качестве хобби строит маленькие автоматы на паровом ходу.

Стафл-Преонса Фел Шильда 'Нгистра дам Крое пережила ещё один несчастный случай при подъёме в гору и продолжала давать советы лучше, чем машины, которые были в миллионы раз умнее её.

Она много раз меняла пол, родила двоих детей, после войны вступила в Контакт, на одной из неконтактных планет второго уровня без разрешения присоединилась к племени диких наездниц, вкалывала на управляемого гипермудреца в воздушной сфере Блокстаара, из-за переноса робота Джеза в групповой мозг вернулась в Культуру, была засыпана лавиной при подъёме в гору, но осталась в живых, чтобы рассказать об этом, родила ещё одного ребёнка, потом приняла приглашение присоединиться к Секции Особых Обстоятельств Контакта и почти сто лет провела тайным агентом (мужчиной) в только что вошедшей в контакт с Культурой Анархии Миллиона Звёзд Совелея. После этого была учительницей на орбитали в маленьком звёздном скоплении близ Малого Облака, опубликовала популярную и расхваленную критиками автобиографию и несколько лет спустя исчезла в возрасте 407 лет, когда во время каникул предприняла круиз на одно из старых колец Дра'Азона.

Что касается Мира Шара, то люди ещё раз вернулись на него, но уже после войны. После того, как «Вихрь чистого воздуха» покинул планету — скорее нацеленный, чем направляемый Перостек Бальведой на заключительное рандеву с кораблём Культуры за пределами военной зоны, — прошло более сорока лет, прежде чем одному из кораблей было разрешено пересечь Тихий Барьер.

Когда этот корабль — системный корабль «Протез совести» — прошёл барьер и отправил вниз группу высадки, контактный персонал обнаружил Командную Систему превосходно отремонтированной. Восемь безупречно сохранившихся поездов стояли на восьми из девяти совершенно невредимых станций. За четыре дня, в течение которых было позволено оставаться системному кораблю и разведгруппе, не было обнаружено никаких следов обломков, повреждений, трупов, то есть никаких отходов и вообще каких-либо признаков базы Оборотней. К концу этого срока от «Протеза совести» потребовали покинуть планету, а затем Тихий Барьер закрылся навсегда.

Но отходы были. Целый воз трупов и материалов с базы Оборотней, плюс дополнительное снаряжение, которое доставили с собой идиране и Отряд Вольных Наёмников, да ещё оболочка деформатора-«зверя» чай-хиртси — все лежало вблизи одного из полюсов планеты под километровыми льдами глетчера, сжатое в плотный шар из разорванных частей поездов и застывших изуродованных трупов.

Среди имущества, которое было вычищено из той части бывшей базы Оборотней, что когда-то была каютой женщины Кирачелл, находилась маленькая пластиковая книжка с настоящими страницами, покрытыми крошечными письменами. Это была сказочная повесть, любимая книжка этой женщины, и первая страница истории начиналась словами:

Джинмоти с Бозлена Два…

Спасённый из туннелей Командной Системы мозг ничего не мог вспомнить о событиях между его подпространственным переходом в туннели и окончательным ремонтом и реабилитацией на борту системного корабля «Довольно, мистер Элегантное Пугало» после его спасения Перостек Бальведой. Позднее он был установлен в корабле класса «океан» и пережил войну, хотя принимал участие во многих важнейших космических битвах. Перестроенный потом в корабль класса «горная цепь», он принял своё — немного необычное — самостоятельно выбранное имя.

Оборотни во время последней фазы войны в космосе исчезли как вид.

Эпилог

Гаймишин Фо, запыхавшаяся и, как обычно, опаздывающая и в далеко зашедшей стадии беременности, случайным образом прапрапрапрапраправнучатая племянница Перостек Бальведы (а также восходящая поэтесса), вступила на борт системного корабля через час после своей семьи.

Паром забрал их всех с далёкой планеты в Большом Облаке, на которой они проводили отпуск, и вместе с несколькими сотнями других людей доставил на большой новый системный корабль «Детерминист», который скоро должен был отправиться в путешествие от Облаков к Главной Галактике.

Фо не так интересовало само путешествие, как корабль, на котором она его совершит. Ей ещё не приходилось видеть корабли системного класса, и она втайне надеялась, что размеры корабля с его множеством отдельных компонент, паривших внутри воздушного пузыря длиной двести километров, и его штатный состав в шесть миллиардов душ наполнят её новым вдохновением.

Фо немного переволновалась при этой мысли и была совершенно переполнена своим новым значением и ответственностью, но всё-таки вспомнила об этом, пусть даже немного поздно, когда взошла на борт много меньшего корабля класса «горная цепь».

— Мне очень жаль, что мы не представлены, — сказала она, выходя из модуля в нежно освещённую Малую Грузовую Бухту и обращаясь к дистанционно управляемому роботу, который помогал ей выгружать багаж. — Я Фо. А как зовут тебя?

— Я Бора Хорза Гобучул, — ответил ей корабль через робота.

— Странное имя. Как получилось, что ты так себя назвал?

— Это длинная история… Гаймишин Фо просияла.

— Я люблю длинные истории.

Примечания

1

Вертебрат — позвоночное

n_1

2

версия на английском языке и по христианскому календарю, оригинальный текст 2110 года после Р.Х., неизмененный

n_2