Гарри Тертлдав

Ответный удар

(Мировая война — 2)

Действующие лица

(Имена, напечатанные крупным шрифтом, принадлежат историческим личностям, остальные придуманы автором)

Люди

Ален Якоб, ван — береговая служба США, лейтенант, Осуиго, Нью-Йорк

АНЕЛЕВИЧ, МОРДЕХАЙ — еврей, партизан, восточная Польша

Ассишкин, Джуда — врач в Лешно, Польша

Ассишкина, Сара — жена Джуды Ассишкина, акушерка в Лешно, Польша

Ауэрбах, Ране — капитан, кавалерия США, Сиракузы, Канзас

Бариша — владелец таверны в Сплите, Независимое государство Хорватия

Берковитц, Бенджамин — капитан армии США, психиатр, Хот-Спрингс, Арканзас

БЛЭР, ЭРИК — журналист, комментатор службы новостей Би-би-си, Лондон

Борк, Мартин — капитан Вермахта, переводчик в Пскове

Бэгнолл, Джордж — бортинженер, ВВС Великобритании

ВАСИЛЬЕВ, НИКОЛАЙ — командир партизанского отряда, Псков, СССР

Верной, Хэнк — корабельный инженер «Дулут Квин»

Виктор — раненый американский солдат в Чикаго

ГЕЙЗЕНБЕРГ, ВЕРНЕР — физик-ядерщик в Гехингене, Германия

Генри — раненый американский солдат в Чикаго

ГЕРМАН, АЛЕКСАНДР — командир партизанского отряда, Псков, СССР

Гольдфарб, Дэвид — специалист по радарным установкам ВВС Великобритании

Горбунова, Людмила — пилот ВВС Красной армии

ГРОУВС, ЛЕСЛИ — бригадный генерал, армия США, Денвер, Колорадо

Джакоби, Натан — диктор Би-би-си, Лондон

Джонс, Джером — оператор радарной установки ВВС Великобритании

ДИБНЕР, КУРТ — физик-ядерщик, Тюбинген, Германия

Донлан, Кевин — американский солдат в Иллинойсе

Дэниелс, Пит («Остолоп») — лейтенант, армия США, Чикаго

Егер, Гейнрих — полковник танкист, Руфах, Эльзас

ЖУКОВ, ГЕОРГИЙ — Маршал Советского Союза

Иджер, Барбара — жена Сэма Иджера

Иджер, Сэм — сержант армии США, Денвер, Колорадо

Исаак — еврей, Лешно, Польша

Карпов, Феофан — полковник ВВС Красной армии

Кеннан, Морис — капитан ВВС Великобритании, Брантингторп

Клайн, Сид — капитан армии США, Чикаго

Клопотовский, Роман — житель Лешно, Польша

Клопотовская, Зофья — дочь Романа Клопотовского

КОНЕВ, ИВАН — генерал Красной армии

КУРЧАТОВ, ИГОРЬ — советский физик-ядерщик

Лаплас, Фредди — рядовой армии США, Иллинойс

Ларсен, Барбара — бывшая студентка-медиевистка; см. Иджер Барбара

Ларсен, Йенс — физик-ядерщик, сотрудник Металлургической лаборатории

Леон — борец еврейского сопротивления в Лодзи

Лидов, Борис — полковник НКВД

Ло — китайский партизан, коммунист

Лю Хань — крестьянка в лагере беженцев к югу от Шанхая

Майнеке, Клаус — стрелок танкист, Руфах, Эльзас

МАРРОУ, ЭДВАРД Р. — диктор радио

Мачек — капитан армии США, Иллинойс

МОЛОТОВ, ВЯЧЕСЛАВ — народный комиссар иностранных дел СССР

Морозкин, Сергей — переводчик Красной армии, Псков

НАЙ ХО-ТИНГ — офицер Народной армии освобождения, Китай

Накайяма — японский ученый

НИШИНА, ЙОШИО — японский физик-ядерщик

Окамото — майор, армия Японии

Ольсон, Луиза — жительница Нью-Сэлем, северная Дакота

Оскар — армия США, телохранитель, Денвер

Петрович, Марко — капитан, Независимое государство Хорватия

Пиэри, Джулиан — командир звена ВВС Великобритании, Брантингторп

Поттер, Люсиль — медсестра в Иллинойсе

Раундбуш, Бэзил — капитан ВВС Великобритании, Брантингторп

РАМКОВСКИЙ, МОРДЕХАЙ ХАЙМ — старейшина гетто, Лодзь

РИББЕНТРОП, ИОАХИМ ФОН — министр иностранных дел Германии

РУЗВЕЛЬТ, ФРАНКЛИН Д. — Президент Соединенных Штатов

Русси, Мойше — еврей-беженец, диктор, Лондон

Русси, Ревен — сын Мойше и Ривки Русси

Русси, Ривка — жена Мойше Русси

Сабо, Бела («Дракула») — рядовой армии США, Чикаго

Саватский, Владислав — польский фермер

Саватский, Джозеф — сын Владислава и Эмилии Саватских

Саватская, Мария — дочь Владислава и Эмилии Саватских

Саватская, Эва — дочь Владислава и Эмилии Саватских

Саватская, Эмилия — жена Владислава Саватского

Самнер, Джошуа («Гудок») — мировой судья в Чагуотере, Вайоминг

СИЛАРД, ЛЕО — физик-ядерщик, Денвер, Колорадо

СКОРЦЕНИ, ОТТО — штандартенфюрер СС

Собески, Тадеуш — владелец бакалейной лавки в Лешно

СТАЛИН, ИОСИФ — Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза

Татьяна — снайпер и подруга Джерома Джонса в Пскове

ТОГО, ШИГЕНОРИ — министр иностранных дел Японии

Толя — член наземной службы ВВС Красной армии

Уайт, Альф — штурман ВВС

Уиттман, Рольф — водитель танка Гейнриха Егера

ФЕРМИ, ЭНРИКО — физик-ядерщик, Денвер, Колорадо

ФЕРМИ, ЛАУРА — жена Энрико Ферми

ФЛЕРОВ, ГЕОРГИЙ — советский физик-ядерщик

Фритци — ковбой в Чагуотере, Вайоминг

Фукуока, Йоши — японский солдат в Китае

Фьоре, Бобби — объект экспериментов ящеров; бывший бейсболист

ХАЛЛ, КОРДЕЛЛ — Государственный секретарь США

Харви — гражданское лицо, охранник в Айдахо-Спрингс, Колорадо

Хигучи — японский ученый

Хикс, Честер — лейтенант армии США, Чикаго

Хиппл, Фред — полковник ВВС Великобритании, Брантингторп

Хортон, Лео — оператор радарной установки, Брантингторп, Англия

Хэксем — полковник армии США, Денвер, Колорадо

Цуи — японский ученый

ЧИЛЛ, КУРТ — генерал-лейтенант Вермахта, Псков, СССР

Шарп, Хайрам — врач в Огдене, Юта

Шмуэль — борец еврейского сопротивления, Лодзь

Шолуденко, Никифор — офицер НКВД

Шульц, Георг — бывший немецкий танкист, механик ВВС Красной армии

Шура — проститутка в Шанхае

Эмбри, Кен — пилот ВВС Великобритании, застрявший в Пскове, СССР

Раса

Атвар — адмирал атакующего флота Расы

Баним — официальный представитель в Лодзи

Дрефсаб — агент разведки и имбирный наркоман

Ианкс — офицер в Шанхае

Касснас — командир танковой дивизии в Безансоне, Франция

Кирел — капитан корабля «127-ой Император Хетто»

Неджас — командир танка, Эльзас Носсат — психолог

Ристин — военнопленный, Денвер, Колорадо

Самрафф — следователь в Китае

Скуб — стрелок танкист, Эльзас

Старраф — исследователь в Китае

Страха — капитан корабля «26-ой Император Йовер»

Твенкель — стрелок танкист в Безансоне, Франция

Тессрек — исследователь психологии людей

Теэрц — пилот, военнопленный, Токио

Томалсс — исследователь психологии людей

Ульхасс — военнопленный, Денвер, Колорадо

Уссмак — водитель танка, Эльзас

Форссис — стрелок танкист в Безансоне, Франция

Хессеф — командир танка в Безансоне, Франция

Шерран — первый самец, совершивший кругосветное путешествие вокруг Дома

Глава I

Ностальгия заставила адмирала Атвара вызвать голограмму тосевитского воина, которую он часто изучал перед тем, как его флот подлетел к Тосеву-3. Представители Расы часто страдали от ностальгии: народу с историей более ста тысяч лет, жившему в Империи, которая управляла тремя солнечными системами, а теперь добралась и до четвертой, прошлое представлялось безопасным и приятным, в том числе и потому, что походило на настоящее.

В воздухе перед адмиралом замерцала голограмма: рослый дикарь, на розовом лице бледно-желтая растительность. Плечи и грудь варвара прикрывала железная кольчуга, надетая поверх выделанной шкуры какого-то животного; вооружение состояло из копья и ржавого меча. Воин сидел верхом на четвероногом местном животном, которое казалось слишком хрупким для своего массивного наездника.

Атвар вздохнул и повернулся к капитану Кирелу, командиру корабля «127-ой Император Хетто», флагмана боевого флота.

— Хотел бы я, чтобы все оказалось так просто, как мы предполагали в начале нашей экспедиции, — проговорил Атвар.

— Да, благородный адмирал. — Кирел тоже вздохнул и повернул оба глазных бугорка к голограмме. — Информация, доставленная нашими зондами, не оставляла никаких сомнений в быстром успехе.

— Вы правы, — с горечью ответил Атвар.

Раса готовилась к новым завоеваниям со свойственной ей методичностью: 1600 лет назад (речь, естественно, шла о летоисчислении Расы — год на Тосеве-3 тянулся вдвое дольше) в систему Тосева был отправлен зонд, который тщательно обследовал планету и доставил домой пробы и фотографии. Раса подготовила флот вторжения и послала его на Тосев-3, рассчитывая на быструю и легкую победу: разве может мир заметно измениться за каких-то 1600 лет?

Атвар прикоснулся к кнопке в основании голографического проектора. Тосевитский воин исчез, а его место заняли новые изображения: русский танк с красной звездой на башне — слишком слабая броня по стандартам Расы, но весьма удачная конструкция. Широкие гусеницы позволяли машине без проблем передвигаться по бездорожью. Тяжелый американский пулемет с лентой, заполненной крупными пулями, легко пробивающими бронекостюмы, словно они сделаны из картона. Дойче истребитель с турбореактивными двигателями под изогнутыми крыльями, ощетинившийся пушкой, установленной в носовой части.

Кирел показал на истребитель.

— Больше всего меня беспокоит эта машина, благородный адмирал. Клянусь Императором… — Кирел и Атвар опустили глаза при упоминании своего правителя, — еще два года назад, когда кампания только начиналась, дойче не имели ничего, даже отдаленно ее напоминающего.

— Я знаю, — кивнул Атвар. — Тогда все летательные аппараты тосевитов имели другие, гораздо менее мощные двигатели с вращающимися деталями. Однако сейчас и у британцев появились реактивные машины.

Адмирал вызвал изображение британского истребителя. По сравнению с самолетом дойче он совсем не казался устрашающе опасным: у крыльев не такой широкий размах, а очертания не напоминают устремившуюся за добычей хищную птицу. В донесениях говорилось, что параметрам британского истребителя далеко до машины дойче, но до сих пор британцы такого хорошего самолета не имели.

Адмирал и капитан хмуро разглядывали голограмму. Тосевиты оказались безумно изобретательными. Ученые Расы, изучавшие социальное поведение тосевитов, до сих пор не могли понять, как Большие Уроды сумели в мгновение ока перейти от варварского состояния к индустриальному обществу. Их объяснения — точнее, предположения — не устраивали Литра.

Однако он подозревал, что одна из причин столь быстрого развития тосевитов заключается в том, что Тосев-3 разделен на множество небольших империй. Некоторые из них даже не являлись империями в буквальном смысле слова: режим в СССР, к примеру, похвалялся тем, что сверг свою правящую династию. Одна только мысль об убийстве Императора причиняла Атвару невыносимые страдания.

Империи и не-империи отчаянно конкурировали друг с другом. Когда прилетел флот Расы, оказалось, что на всей планете бушует война. Опыт прошлых завоеваний научил представителей Расы использовать раздробленность врага себе на пользу, натравливая одну сторону на другую. Периодически подобная тактика приносила успех, но совсем не так часто, как утверждали учебники.

Атвар вздохнул и сказал Кирелу:

— До того, как я попал на Тосев-3, я вел себя, как всякий разумный самец: ни на мгновение не сомневался, что в учебнике можно найти ответы на все вопросы. Достаточно следовать инструкциям — и получишь результат, к которому стремишься. Самцам, написавшим учебники, следовало бы сначала повидать этот мир; такой опыт существенно расширил бы их горизонты.

— Вы правы, благородный адмирал, — ответил капитан флагмана. — Тосев-3 продемонстрировал нам разницу между инструкциями и опытом.

— Да. Хорошо сказано, — заметил Атвар.

Раса закончила покорение предыдущего мира несколько тысяч лет назад. Адмирал провел долгие часы над учебниками, в которых описывалась стратегия, приносившая тогда хорошие результаты и обеспечившая Расе победу много тысячелетий назад. Однако ни один ныне живущий самец до сих пор не применил свои знания теории на практике.

А вот тосевиты вели беспрерывные войны и постоянно покоряли друг друга. Они превратили обман и предательство в искусство, и были готовы посвятить Расу во все его тонкости. Атвар на собственном горьком опыте узнал, чего стоят обещания Больших Уродов.

— Другая наша проблема заключается в том, что они воюют с нами, постоянно прибегая к обману, — проворчал он.

— И тут вы совершенно правы, благородный адмирал, — сказал Кире л.

Адмирал знал, что прав. В схватке машин у Больших Уродов не было ни единого шанса против Расы: один танк Атвара мог уничтожить от десяти до тридцати танков тосевитов. Однако неприятель сражался с завоевателями всеми доступными ему средствами. Например, животные с минами на спинах бросались под колеса грузовиков, или тосевиты концентрировали огромное количество солдат и техники против растянутых коммуникаций Расы. В результате, несмотря на более низкую технологию, им удавалось одерживать локальные победы.

Казалось, Кирел угадал мысли адмирала.

— Может быть, следует возобновить осаду города на берегу озера в северной части меньшего континента? Местные жители называют его Чикаго.

— Не сейчас, — ответил Атвар, стараясь не показать, как сильно он огорчен неудачей Расы.

Воспользовавшись ужасной зимней погодой, американцы нанесли удар по флангам экспедиционного корпуса, отсекли от основных сил передовой отряд и почти полностью его уничтожили. Здесь Раса потерпела самое серьезное — и самое дорогое — поражение на Тосеве-3.

— Мы не располагаем необходимыми ресурсами, — заметил Кирел.

Атвару пришлось согласиться.

— Это правда.

Раса отличалась предусмотрительностью: оружия, которое самцы привезли с собой из Дома, хватило бы, чтобы, не потеряв ни одного самца, покорить сотню таких планет как Тосев-3 (если бы они, как предполагалось, находились на варварской стадии развития). Однако флот нес серьезные потери. Конечно, Большие Уроды пострадали значительно сильнее, но их заводы продолжали производить новое оружие.

— Мы должны, не теряя времени, завладеть их производством, — сказал Кирел. — Ну, а тех, кто продолжает оказывать сопротивление и производит новое оружие, следует уничтожить.

— К несчастью, эти цели часто входят в противоречие друг с другом, — возразил Атвар. — К тому же, нам так и не удалось обнаружить все главные источники их топлива. Я не верю Большим Уродам, которые делают вид, будто у них его почти не осталось.

Трое самцов, разбомбивших нефтеперегонный завод в Плоешти, являвшийся основным поставщиком горючего для дойче, не сомневались, что полностью его уничтожили. С тех пор над городом постоянно клубился черный дым, не позволявший Расе предпринять необходимые разведывательные мероприятия.

Довольно долго — слишком долго! — Атвар и его пилоты считали — дым над заводом означает, что немцы не в состоянии остановить пожар. Однако теперь стало ясно, что он ошибся. Большие Уроды бесперебойно доставляли из Плоешти переработанную нефть всеми доступными им средствами — водой, по разрушенным железнодорожным путям, грузовиками и даже фургонами, в которые запрягали животных.

То же самое происходило и на других нефтеперегонных заводах, разбросанных по всему Тосеву-3. Представители Расы могли нанести им некоторый урон, но не уничтожить. Поскольку Большие Уроды постоянно опасались возникновения пожара на таких предприятиях, они строили их так, чтобы свести разрушения к минимуму. Они отчаянно защищали свои заводы и восстанавливали их быстрее, чем эксперты Расы считали возможным.

Заскрежетал телефон. Атвар с удовольствием взял трубку, надеясь отвлечься от неприятных размышлений.

— Да? — произнес он в микрофон.

— Благородный адмирал, самец Дрефсаб просит разрешения с вами встретиться.

— Я еще не закончил совещание с капитаном Кирелом, — ответил Атвар. — Скажите Дрефсабу, что я его приму сразу после беседы с капитаном.

— Слушаюсь, благородный адмирал, — адъютант отключил связь.

Упоминание о Дрефсабе ничуть не улучшило настроение Атвара.

— У нас возникла еще одна серьезная проблема, — пожаловался он.

— Что вы имеете в виду, благородный адмирал? — поинтересовался Кирел.

— Отвратительное тосевитское зелье… имбирь, — ответил Атвар. — Дрефсабу недавно удалось выследить и уничтожить Большого Урода, который являлся крупным поставщиком этого ужасного наркотика, и я надеялся, что теперь мы сможем взять под контроль самцов, попавших в постоянную от него зависимость. К несчастью, его сменило множество мелких торговцев.

— Очень жаль, — сказал Кирел, — Тосевитское зелье чрезвычайно вредит нашему делу.

Атвар с подозрением повернул один из глазных бугорков в сторону Кирела. Командир флагманского корабля занимал второе по старшинству место после самого Атвара, и его раскраска была лишь немногим менее изощренной, чем у адмирала. Если политика Атвара приведет к катастрофе, Кирел станет самым естественным кандидатом на пост командующего флотом. Кирел, спокойный и консервативный самец, всегда поддерживал Атвара, но кто знает, какие амбиции гложут капитана? Любое замечание, в котором содержался даже небольшой намек на критику, настораживало Атвара.

Впрочем, Атвар прекрасно понимал, к каким серьезным последствиям может привести наркомания.

«Вот еще одна проблема, решения которой не найдешь в учебниках», — подумал Атвар.

Проклятое растение вызывает у самцов ощущение силы и повышает уверенность в собственных способностях — но самое главное, они постоянно стремятся вновь испытать эти чувства и готовы практически на все, чтобы заполучить новую порцию имбиря. Даже выменивают его у Больших Уродов на оружие и информацию.

— Если подумать о том, какую угрозу представляет наркотик для нашей безопасности, будем считать, что нам повезло, когда Большие Уроды умудрились взорвать один из наших кораблей, в котором находилось атомное оружие, — заметил адмирал. — В противном случае, какой-нибудь самец, ищущий удовольствий для своего языка, передал бы его кому-нибудь из тосевитов — в обмен на драгоценный имбирь.

— Какая потрясающая мысль! — воскликнул Кирел. — Тосевиты настоящие варвары. Они не задумываются о завтрашнем дне и без колебаний уничтожат всю планету, если будут думать, что сумеют победить нас таким способом.

— Верно, — мрачно проговорил Атвар.

После единственного атомного взрыва в атмосфере Тосева-3, направленного на уничтожение при помощи электромагнитного импульса местных систем связи (к сожалению, потерпевшего неудачу — электронные приборы Больших Уродов оказались слишком примитивными), Раса взорвала еще два ядерных заряда: над Берлином и Вашингтоном — центрами местного сопротивления. Однако тосевиты почему-то продолжали сражаться против представителей Расы.

— Какая ирония — мы стремимся сохранить Тосев-3 и не нарушить экологию, в то время как живущие здесь Большие Уроды совсем не думают о том, к каким последствиям может привести их деятельность, — заметил Кирел. — Конечно, тосевитам неизвестно, что за нами следует колонизационный флот.

— Действительно, — согласился Атвар. — Если к моменту прибытия флота Тосев-3 окажется непригодным для обитания, это будет равносильно поражению, даже если мы к тому времени одержим полную победу над Большими Уродами.

— Кроме того, следует иметь в виду, что Большие Уроды занимаются собственными исследованиями в области ядерного оружия — несомненно, часть из них использует радиоактивные вещества, которые им удалось захватить на территории СССР, — напомнил Кирел. — Если один из проектов будет доведен до конца, наше положение существенно усложнится.

— По-видимому, вы хотели сказать, колоссально усложнится, — уточнил Атвар. «Большим Уродам наплевать на то, что произойдет с Тосевым-3. Их главная задача — избавиться от Расы», — подумал он, а вслух сказал: — Дойчланд, СССР и Соединенные Штаты, а также, возможно, островные империи — Ниппон и Британия — представляют серьезную опасность. Мы должны следить в оба глазных бугорка за каждой из них. Наша беда в том, что Тосев-3 огромная планета. Найти места, где они занимаются своими исследованиями, совсем не просто. Однако мы обязаны их отыскать. — Он говорил, обращаясь не столько к Кирелу, сколько к самому себе.

— Да, обязаны, — эхом отозвался капитан флагмана.

«И мы не имеем права на ошибку», — подумал адмирал.

* * *

Запряженный лошадьми фургон сделал остановку с Нью-Сэлеме, Северная Дакота, и Сэм Иджер осмотрелся по сторонам. Ветеран бейсбола, семнадцать лет игравший за команды низших лиг, много путешествовал по Америке и считал себя знатоком маленьких городков. Нью-Сэлем населяло около тысячи человек — а, может быть, даже меньше.

Сэм вылез из фургона, и Барбара Ларсен протянула ему «Спрингфилд». Он взял винтовку, забросил ее за плечо, а потом помог Барбаре спуститься на землю. На мгновение они обнялись, и Сэм поцеловал ее в макушку. Концы темно-русых волос Барбары все еще сохраняли следы завивки, однако она почти исчезла — разве теперь до парикмахерских?

Сэм не хотел ее отпускать, но особого выбора у него не было. Иджер сбросил с плеча винтовку и навел ее на фургон.

«Военная рутина», — подумал он, а потом, — «военная чепуха».

Но капральские нашивки требовали соблюдать правила игры.

— Пошли, ребята, — позвал Иджер.

Ристин и Ульхасс, два пленных ящера, ехавших в обозе Металлургической лаборатории от Чикаго до Денвера, высунули головы из фургона.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — хором ответили они на своем свистящем английском.

После чего оба проворно вылезли из фургона и вытянулись перед Сэмом и Барбарой.

— Невозможно себе представить, — пробормотала Барбара, — чтобы такие маленькие существа могли быть опасными. Ни один из ящеров не доставал ей до плеча.

— С оружием в руках, внутри танков, самолетов и космических кораблей они перестают быть маленькими, — ответил Иджер. — Не забывай, я сражался против них, когда наш отряд захватил Ристина и Ульхасса в плен.

— Мы думали, вы нас убьете, — сказал Ульхасс.

— Мы думали, вы нас убьете и съедите, — добавил Ристин.

— Вижу, вы начитались научной фантастики, ребята, — весело рассмеялся Иджер.

Впрочем, если бы он сам не пристрастился к чтению фантастики во время бесконечных переездов из одного городка в другой, то никогда не вызвался бы — да ему бы и не разрешили — быть главным охранником, переводчиком и наставником пленных ящеров.

Он провел с ними больше шести месяцев — достаточно, чтобы видеть в каждом отдельную личность, а не просто существ с чужой планеты. Они оказались совсем не похожими на большеглазых монстров, о которых ему приходилось читать. Маленькие и худые, ящеры все время жаловались на холод, несмотря на то, что постоянно кутались в несколько слоев одежды, висевшей на них, точно на вешалках. Лишь в самые жаркие дни лета в Чикаго они не говорили, что мерзнут.

Иджер давно перестал обращать внимание на диковинные глаза ящеров, одновременно смотревшие в разные стороны, совсем как у хамелеона, зелено-коричневую чешую, заменявшую кожу, когтистые руки и ноги и широкие челюсти, полные маленьких заостренных зубов. Даже раздвоенные языки, которыми они иногда облизывали жесткие почти неподвижные губы, больше не вызывали у него отвращения — хотя к ним Сэм привыкал дольше всего.

— Сегодня нам будет тепло? — спросил Ристин.

Хотя ящер задал свой вопрос по-английски, в конце он добавил короткое вопросительное покашливание, характерное для языка инопланетян.

— Да, сегодня ночью нам будет тепло, — ответил Сэм на языке ящеров, снабдив свои слова другим видом покашливания, подчеркивающим смысл сказанного.

У него имелись все основания для подобной уверенности. Ящеры не слишком усердно бомбили Северную Дакоту: стратегически важных объектов здесь не было. Ровные бесконечные поля напомнили Сэму Небраску, где прошло его детство. Нью-Сэлем вполне мог быть одним из маленьких городков, расположившихся где-нибудь между Линкольном и Омахой.

Фургон остановился возле засыпанного снегом валуна с неестественно плоской верхушкой. Барбара рукавом стряхнула снег.

— Ой, смотрите, табличка, — сказала она, продолжая счищать снег, чтобы прочитать написанные на бронзе слова, и вдруг весело рассмеялась.

— Что там смешного? — поинтересовался Иджер. По рассеянности он добавил к своим словам вопросительное покашливание.

— Это Стоящий Вверх Дном Памятник, — ответила Барбара. — Во всяком случае, так написано на табличке. Похоже, один из первых в здешних краях фермеров начал пахать землю, но тут появились индейцы, посмотрели на куски дерна, разровняли землю и сказали: «Нужно положить на место». Фермер подумал немного, решил, что они правы, и принялся разводить молочный скот. Теперь Нью-Сэлем славится своими коровами.

— Значит, сегодня мы хорошо поедим.

При мысли о молоке, сыре и — кто знает, может быть, местные жители забьют ради гостей теленка — больших бифштексах, рот Иджера наполнился слюной. Ведь из-за войны сена и зерна не хватает, чтобы прокормить все поголовье.

В город въезжали остальные фургоны, часть из них с пассажирами, но в большинстве находилось оборудование из Чикагского университета. Далеко не все фургоны останутся в городе на ночь; обоз растянулся на несколько миль, а кое-кто выбрал другие дороги, чтобы не привлекать внимания ящеров и сократить возможные потери в случае нападения с воздуха.

Энрико Ферми помог своей жене Лауре выбраться из фургона и помахал Иджеру рукой. Сэм улыбнулся ему в ответ. Он гордился тем, что оказался среди знаменитых ученых и играл роль переводчика на допросах пленных ящеров. Всего лишь несколько месяцев назад он встречал настоящих ученых лишь на страницах «Эстаундинга».

Настоящие ученые оказались очень умными, однако, в остальном, не очень походили на литературных героев. Во-первых, многие из самых лучших — Ферми, Лео Силард, Эдвард Теллер, Юджин Вигнер — оказались скучными иностранцами, произносившими английские слова с забавным акцентом. Ферми разговаривал, как отец Бобби Фьоре (Иджер часто размышлял о том, что произошло с его старым соседом по комнате и товарищем по «Декатур коммодоре») Во-вторых, почти все они, иностранцы и американцы, вели себя, как обычные люди, а не персонажи из книг: были не прочь пропустить стаканчик (а многие и не один), любили рассказывать истории и даже ругались со своими женами. Иджеру они нравились гораздо больше, чем ученые из «Эстаундинга».

Их и в самом деле угостили бифштексами, зажаренными прямо на костре и съеденными под открытым небом — в Нью-Сэлеме не было ни газа, ни электричества. Иджер разрезал свою порцию на очень маленькие кусочки — хотя ему еще не исполнилось тридцати шести лет, он носил вставные челюсти. В 1918 году Сэм едва не умер во время эпидемии гриппа — тогда и потерял почти все зубы, сохранились лишь зубы мудрости, которые доставляли столько неприятностей всем остальным. Они выросли через семь или восемь лет после эпидемии.

Ульхасс и Ристин держали мясо в руках и ели, отрывая зубами большие куски. Ящеры вообще почти не разжевывали пищу — отгрызали кусок и чуть ли не сразу же его проглатывали. Местные жители разглядывали пленных с едва скрываемым любопытством — им еще ни разу не приходилось видеть инопланетян. Впрочем, во время каждой остановки — от Миннесоты до Северной Дакоты — вокруг них собирались зеваки, чтобы поглазеть на столь диковинное зрелище.

— И куда вы намерены поместить на ночь этих мерзких тварей? — спросил у Иджера один из мужчин. — Черт возьми, нам бы не хотелось, чтобы они разгуливали по городу.

— Они не твари, а люди — не похожие на нас, необычные, но люди, — возразил Иджер. С вежливостью, характерной для жителей маленьких городков, мужчина не стал с ним спорить, но явно не поверил. Сэм пожал плечами: ему приходилось вести подобные разговоры множество раз. — У вас тюрьма здесь есть?

Мужчина просунул большой палец за ремень своего хлопчатобумажного комбинезона.

— Ага, есть, — ответил он. Иджер с трудом сдержал улыбку — он слышал «ага» вместо «да» во время каждого привала в Северной Дакоте. Усмехнувшись, мужчина продолжал: — Периодически мы сажаем туда пьяного индейца или пьяного скандинава. Черт возьми, я и сам на одну восьмую сиу, хотя меня зовут Торкил Ольсон.

— Подойдет, — заявил Иджер, — в особенности, если у вас найдется лишнее одеяло — ящеры очень плохо переносят холод. Вы сможете меня туда отвести, я хочу осмотреть помещение?

Оставив Ристина и Ульхасса за решеткой, Иджер сообразил, что у него освободился вечер. Обычно ему приходилось сохранять бдительность, потому что ящеры ночевали в соседней комнате какого-нибудь частного дома, в котором они останавливались. Сэм считал, что пленные не отважатся на побег: в чужом мире ящерам грозила гибель от холода, к тому же их мог подстрелить любой американец. Однако он не имел права рисковать.

Они с Барбарой решили провести ночь в доме Ольсона и его жены Луизы, симпатичной краснощекой женщины лет пятидесяти.

— Можете занять свободную спальню, — предложила Луиза. — В доме стало пусто с тех пор, как наш сын Джордж и его жена перебрались в Канзас-Сити, он поступил на работу на военный завод. — Она помрачнела. — Ящеры заняли Канзас-Сити. Надеюсь, у нашего мальчика все хорошо.

— И я тоже, — ответил Иджер.

Барбара стиснула пальцы Сэма. Ее муж Йенс, физик из Металлургической лаборатории, так и не вернулся из командировки, которая привела его на территорию, захваченную ящерами.

— На постели найдете кучу одеял, а под ними грелку, — провозгласил Торкил Ольсон, показывая гостям свободную комнату. — Утром мы накормим вас завтраком. Спокойной ночи.

Они нашли несколько теплых шерстяных одеял и толстую пуховую шаль.

— Мы даже сможем раздеться, — радостно заявил Иджер. — Мне осточертело спать в одежде. Барбара искоса взглянула на него.

— Ты хочешь сказать, сможем остаться раздетыми, — заметила она, задувая свечу, которую оставил им Ольсон на тумбочке возле кровати.

Комната погрузилась в темноту.

Через некоторое время Сэм снял презерватив и принялся ощупью искать под кроватью ночной горшок.

— Теперь им будет о чем поговорить, когда мы уедем, — сказал он, поспешно забираясь под одеяло: в спальне было страшно холодно

Барбара прижалась к нему не только для того, чтобы согреться. Он провел ладонью по гладкой коже ее спины.

— Я люблю тебя, — тихо проговорил он.

— Я тоже тебя люблю, — голос Барбары дрогнул, и она придвинулась к Сэму еще ближе. — Не знаю, что бы я без тебя делала. Я была такая потерянная. Я… — Она спрятала лицо на груди Сэма, и он почувствовал, как из глаз у нее брызнули горячие слезы. Через несколько секунд Барбара подняла голошу, — Я иногда тик но нему скучаю. Ничего не могу с собой поделить,

— Я знаю. Просто ты так устроена, — в голосе Иджера прозвучали мудрость человека, всю жизнь выступавшего за команду ни пней лиги, без малейших надежд на выход в высшую. — Ты делаешь все, что возможно, с теми картами, которые тебе сдали, даже если они совсем паршивые. Мне, к примеру, ни разу не пришел туз.

Барбара покачала головой; ее волосы мягко скользнули по его груди.

— Это нечестно по отношению к тебе, Сэм. Йенс мертв; он не мог спастись. И если я собираюсь жить дальше — если мы собираемся жить дальше — я должна смотреть вперед, а не назад. Ты прав, я постараюсь сделать все, что в моих силах.

— О большем нельзя и просить, — согласился Иджер и продолжал, тщательно подбирая слова: — Мне кажется, милая, если бы ты так сильно не любила Йенса, а он — тебя, то я тоже не смог бы в тебя влюбиться. Но даже если бы это произошло — ведь ты такая красивая женщина, — тут он ткнул ее под ребра, зная, что она взвизгнет, — ты бы не полюбила меня, потому что просто не сумела бы.

— Какой ты милый. И так разумно рассуждаешь. И всегда знаешь, что сказать женщине.

Барбара больше не прижималась к нему, а уютно устраивалась рядом; Сэм почувствовал, как ее тело расслабляется. Ее грудь коснулась его предплечья над локтем.

«Интересно», — подумал он, — «не хочет ли она еще раз заняться любовью»?

Но прежде чем он получил ответ на свой вопрос, Барбара широко зевнула и сонно пробормотала:

— Если я сейчас не засну, то завтра не смогу продрать глаза. — В темноте ее губы на мгновение коснулись губ Сэма. — Спокойной ночи, Сэм. Я люблю тебя. — Барбара отодвинулась на свою половину постели.

— Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи. — Сэм и сам не удержался от зевка.

Даже если бы Барбара и захотела заняться с ним любовью, он не был уверен в том, что ему удалось бы успешно провести второй раунд. Он ведь больше не мальчик.

Сэм повернулся на левый бок. Его ягодицы коснулись Барбары. Оба засмеялись и немного отодвинулись друг от друга. Сэм вынул вставные челюсти и положил их на тумбочку. Не прошло и двух минут, как он уже тихонько похрапывал.

* * *

Йенс Ларсен яростно проклинал армию Соединенных Штатов сначала на английском, потом на ломаном норвежском, которому научился от своего дедушки. Но даже в эти мгновения он понимал, что несправедлив: если бы военные не захватили его, когда он пробирался через Индиану, то он, скорее всего, погиб бы, пытаясь попасть в Чикаго в самый разгар осады.

И даже сейчас, после того, как генерал Паттон и генерал Брэдли сумели отбить все атаки ящеров, ему не разрешили вылететь в Денвер, чтобы он мог вернуться в Металлургическую лабораторию. И снова военные представили ему весьма веские причины отказа — в Соединенных Штатах гражданская авиация прекратила свое существование. В небе доминировали ящеры.

— Адский огонь, — пробормотал он, цепляясь за поручни парохода «Дулут Квин», — проклятые солдафоны даже не пожелали сообщить мне, куда они съехали. Пришлось отправиться в Чикаго, чтобы самому все узнать.

Ларсен с трудом сдерживал раздражение; ему казалось, будто служба безопасности совершенно свихнулась. Ему запретили послать короткую записку персоналу лаборатории и сообщить жене, что он остался в живых. И снова кретины военные привели ему абсолютно железный довод: Металлургическая лаборатория является последней надеждой Америки на производство атомной бомбы, аналогичной той, что ящеры сбросили на Вашингтон. Без нее война с инопланетянами будет проиграна. Поэтому никто не имеет права привлекать внимание к Металлургической лаборатории, или входить в контакт с ее работниками — вдруг ящеры перехватят сообщение и сделают соответствующие выводы.

Йенс Ларсен получил вполне осмысленные приказы и не мог их нарушить. Но как же он ненавидел военных!

— А теперь нельзя даже прогуляться по Дулуту, — проворчал он.

Он смотрел на город, раскинувшийся на западном побережье озера Верхнего, в том месте, где оно заметно сужалось. Ларсен отлично видел серые гранитные утесы, над которыми теснились маленькие дома и более высокие здания в центре, и вдруг ему показалось, что стоит протянуть руку, и он их коснется. Иллюзия, конечно; широкая полоса серо-голубого льда отделяла «Дулут Квин» от города, давшего кораблю имя.

Йенс повернулся к проходившему мимо матросу:

— Сколько отсюда до берега?

Матрос остановился и задумался. Когда он заговорил, дыхание облаком пара вырывалось у него изо рта.

— Около четырех или пяти миль. Меньше месяца назад можно было доплыть по открытой воде. — Он усмехнулся, услышав стон Ларсена. — Иногда порт открыт всю зиму. Впрочем, гораздо чаще вода замерзает в радиусе двадцати миль. Так что это еще не худший вариант. — И он зашагал по своим делам, насвистывая веселый мотивчик.

Он неправильно понял причину, по которой застонал Ларсен. Холод его не пугал, он вырос в Миннесоте и в детстве часто катался на замерзших озерах. Его нисколько не удивляло, что такие огромные водные пространства, как озеро Верхнее, покрываются зимой льдом. Но мысль, что всего месяц назад он мог бы попасть в город, приводила в ярость. Вероятно, та самая вьюга, что позволила Паттону провести удачное наступление против ящеров, и заморозила озеро.

В любой другой год «Дулут Квин» встал бы на зиму на прикол. Однако ящеры уделяли самое пристальное внимание автомобильным и железнодорожным перевозкам, так что отказываться от кораблей было неразумно.

«Возможно», — подумал Ларсен, — «на родной планете ящеров нет больших водных пространств, поэтому они и не рассматривают корабли как серьезную угрозу».

Если дело обстоит именно так, то инопланетяне совершают серьезную ошибку. «Дулут Квин» доставлял снаряды, патроны, бензин, машинное масло, оказывая поддержку сопротивлению в Миннесоте. Из Дулута пароход повезет сталь для производства нового оружия и муку из Миннесоты для людей, продолжающих борьбу с ящерами.

Множество лодок — достаточно маленьких, чтобы протащить их по льду, некоторые весельные — теснились возле парохода. Палубные лебедки опускали на них одни контейнеры и поднимали другие. Разгрузка сопровождалась громкими криками матросов. На кромке льда вырос импровизированный порт: ящики и коробки с корабля отправлялись в город на санях, которые тащили на себе люди, лодки доставляли грузы на пароход.

Йенс сомневался, что подобная система по эффективности может хотя бы частично заменить настоящий порт. Но настоящий порт забит льдом, а то, что придумали местные жители, гораздо лучше, чем ничего. Единственная проблема заключалась в том, что груз считался важнее пассажира — вот почему Ларсен не мог покинуть пароход.

Матрос, продолжая насвистывать, вернулся на палубу, и Ларсену вдруг ужасно захотелось его задушить.

— Когда вы, наконец, начнете переправлять на берег людей? — спросил он.

— Ну, скорее всего, через пару дней, сэр, — ответил матрос.

— Через два дня! — взорвался Ларсен.

Он с удовольствием нырнул бы в воды озера Верхнего и проплыл милю, отделявшую пароход от кромки льда, но знал, что в этом случае его ждет неизбежная смерть от переохлаждения.

— Мы делаем все, что в наших силах, — продолжал матрос. — Просто все пошло наперекосяк с тех пор, как появились ящеры. Люди, которые вас ждут, все поймут.

Матрос сказал правду, но Ларсену не стало легче. Он считал, что раз ящеры разбиты на подступах к Чикаго, и ему разрешили отправиться в путь, весь мир снова окажется в его распоряжении. Однако выяснилось, что это далеко не так.

— Раз уж вы застряли на борту парохода, — не унимался матрос, — наслаждайтесь возможностью отдохнуть. Здесь прилично кормят — да и где на берегу вы найдете отопление, электричество и работающий водопровод?

— Да, такова печальная правда, — отозвался Йенс.

Вторжение ящеров нарушило налаженную жизнь Соединенных Штатов — неожиданно выяснилось, что отдельные районы страны тесно взаимосвязаны, зависят друг от друга и не готовы к автономному существованию. Теперь приходилось жечь дрова, чтобы обогревать жилища, и полагаться на физическую силу животных или людей для перевозки грузов с места на место. Казалось, что прилет инопланетян отбросил Америку на целое столетие назад.

Посели Йенс доберется до Денвера, он сможет вернуться к рабою над проектом, который представлялся ему настоящим прыжком в будущее, которое наступит посреди бесцеремонно вернувшегося прошлого. А куда исчезло настоящее?

«Настоящего», — подумал Йенс, имевший слабость к игре слов, — «больше нет».

Он спустился вниз, чтобы согреться и напомнить себе, что настоящее, все-таки, существует. Камбуз «Дулут Квин» мог похвастаться не только электрическим освещением, но и большим кофейником с горячим кофе (роскошь, которая становилась практически недоступной по мере того, как истощались запасы) и радио. Йенс вспомнил, как его родители откладывали деньги, чтобы в конце двадцатых годов купить приемник. Тогда казалось, будто они пригласили в свою гостиную весь мир. Сейчас в большинстве мест люди такой возможности лишились.

Однако «Дулут Квин» ни от кого не зависел, поскольку на корабле хватало топлива для производства собственной электроэнергии. Здесь каждый мог насладиться знакомым пощелкиванием помех, когда Хэнк Верной вращал рукоять настройки, и красный индикатор перемещался по шкале. Неожиданно зазвучала музыка. Корабельный инженер повернулся к Ларсену, который наливал себе чашку кофе.

— Сестры Эндрюс вас устроят?

— Вполне, но я бы с удовольствием послушал новости. — Йенс налил себе сливок.

На «Дулут Квин» не хватало сахара, но сливок имелось сколько угодно.

— Давайте посмотрим, что у меня получится. Жаль, что у нас нет коротких волн. — Верной вновь начал вращать рукоять настройки, только теперь медленнее, периодически останавливаясь, чтобы прослушать даже самые слабые станции. После третьей или четвертой попытки он удовлетворенно крякнул.

— Вот то, что вы хотели. — И увеличил громкость. Ларсен наклонился к приемнику, сквозь шум помех пробивался знакомый низкий голос диктора:

— …три дня продолжаются волнения в Италии, люди вышли на улицы в знак протеста против сотрудничества правительства с ящерами. Папа Пий XII выступил по радио, призывая всех сохранять спокойствие, но его слова не возымели действия, сообщают нам из Лондона. Итальянцы требуют возвращения Бенито Муссолини, которого удалось спасти из тюрьмы, куда его посадили ящеры, и переправить в Германию…

Хэнк Верной ошеломленно покачал головой.

— Поразительно, не правда ли? Еще год назад мы считали Муссолини едва ли не главным нашим врагом, потому что он дружил с Гитлером. Теперь он герой, ведь фрицы вызволили его из лап ящеров. Да и Гитлер больше не плохой парень, поскольку немцы продолжают отчаянно сражаться с ящерами. Но я не думаю, что стоит тебе начать воевать с инопланетянами, как ты сразу же становишься хорошим человеком. Возьмем, к примеру, Джо Сталина, ярого врага нацистов. Я никогда не соглашусь с тем, что это правильная постановка вопроса. А что думаете вы?

— Вероятно, вы правы, — ответил Ларсен.

Он был согласен почти со всеми утверждениями инженера, но ему не нравилось, что гнусавый голос Вернона заглушает слова Эдварда Р. Марроу, которого Ларсен пытался слушать.

Однако Верной продолжал говорить, поэтому Йенсу удавалось уловить новости лишь отрывочно уменьшение пайков в Англии, сражения где-то между Смоленском и Москвой, военные действия в Сибири, ящеры наступают на Владивосток, кампания пассивного сопротивления в Индии.

— Они выступают против англичан, или против ящеров? — спросил он.

— Какое это имеет значение, ведь Индия чертовски далеко от нас, — ответил инженер.

С глобальной точки зрения инженер был прав, но Ларсену, пытавшемуся понять, что происходит в мире, хотелось знать побольше.

— …тем, кто считает, что у ящеров отсутствует чувство юмора, — продолжал Марроу, — советуем обратить внимание на следующее сообщение: неподалеку от Лос-Анджелеса наши Военно-воздушные силы построили фальшивый аэропорт с фальшивыми самолетами. Говорят, что два летательных аппарата инопланетян атаковали аэродром — они сбросили фальшивые бомбы. Вы слушаете Эдварда Марроу, где-то в Соединенных Штатах.

— Вы заметили, что теперь по радио никто не сообщает, откуда конкретно ведется передача? — спросил Верной. — От ФДР до последнего репортера это звучит так: «где-то в Соединенных Штатах» Словно если кто-нибудь узнает, где ты находишься, ты мгновенно перестанешь быть важной персоной — потому что если ты действительно большая шишка, ящеры попытаются тебя схватить. Я прав, или нет?

— Скорее всего, правы, — снова согласился Йенс. — У вас случайно нет сигареты?

Теперь, когда кофе стал большой редкостью, одна чашка производила на него действие трех или четырех, выпитых в старое доброе время. С табаком сложилась очень похожая ситуация.

— Черт возьми, к сожалению, нет, — ответил Верной. — Сам я курил сигары, но теперь не отказался бы и от сигареты. Раньше я работал на реках Виргинии, Северная Каролина, и мы часто проходили мимо табачных ферм, не обращая на них ни малейшего внимания. Но когда больше не можешь ничего оттуда привозить…

— Да, — кивнул Ларсен.

К сожалению, это относилось не только к табаку. Вот почему, чтобы парализовать жизнь в Соединенных Штатах, ящерам совсем не требовалось покорять всю страну. Вот почему «Дулут Квин» застрял у кромки льда и разгрузка производилась практически вручную: любые средства хороши, чтобы заставить колеса крутиться дальше.

Ларсен, кусая ногти от нетерпения, провел на борту корабля три дня. Когда же ему, наконец, разрешили занять место в одной из маленьких лодок, которые разгружали «Дулут Квин», он пожалел, что не потерпел еще немного. Ползти вниз по веревочной лестнице с рюкзаком и винтовкой оказалось удовольствием не из приятных.

Один из матросов спустил на веревке его велосипед, который несколько раз стукнулся о борт «Дулут Квин». Ларсен поймал его и развязал узел. Веревка скользнула обратно на палубу.

Команда маленькой лодочки состояла из четырех человек. Они с сомнением посмотрели на велосипед.

— И далеко вы собираетесь ехать в одиночестве на этой штуке, мистер? — спросил один из них.

— А что? — Ларсен проехал на велосипеде почти через весь штат Огайо и Индиану. Он находился в отличной физической форме и, хотя всегда выглядел худым, был сильнее многих обладателей могучих бицепсов.

— О, я вовсе не хотел сказать, что вы не сможете, поймите меня правильно, — продолжал матрос. — Просто теперь вы в Миннесоте. — Он похлопал по своей одежде — ботинки на меху, пальто, надетое на свитер и куртку, и наушники поверх вязанной шерстяной шапочки. — Вам следует опасаться метелей — вот что я имел в виду. Если вас где-нибудь застанет снежная буря, ваше тело не найдут до весны, а весна приходит в Дулут поздно.

— Я знаю, что такое Миннесота. Я здесь вырос, — ответил Йенс.

— Тем более, где ваш здравый смысл? — не унимался матрос.

Ларсен собрался ответить какой-нибудь колкостью, но смолчал, потому что вспомнил, как часто ему приходилось пропускать школу зимой, когда выпавший снег не давал выйти из дома. Начальная школа находилась всего в двух милях от фермы, где он вырос, а средняя — менее чем в пяти. Если начнется вьюга, а он окажется вдалеке от жилья, ему будет грозить серьезная опасность — тут сомневаться не приходилось.

— Кто-то же должен двигать дело вперед — иначе и вы не стали бы выходить из дома в самый разгар зимы Вы ведь справляетесь.

— Мы путешествуем группами, — серьезно ответил матрос. — Нужно дождаться, пока наберется побольше народа, который едет в нужном направлении, вот и все. А вам куда нужно, мистер?

— В конечном счете, мне необходимо добраться до Денвера, — ответил Йенс. — Но сейчас, полагаю, меня устроит любое место западнее Дулута.

В кармане крутки у него лежало письмо от генерала Паттона, в котором содержался приказ для всего цивилизованного мира оказывать содействие Йенсу Ларсену. Именно оно помогло ему получить каюту на борту «Дулут Квин»… однако пароход курсировал только между Чикаго и Дулутом. Никакое письмо никакого генерала не могло по мановению волшебной палочки создать для него конвой. Но тут у Йенса возникла идея:

— А какие-нибудь поезда еще ходят?

— Да, мы стараемся. Но это все равно что русская рулетка. Может, удастся проскочить — а может, ящеры разбомбят поезд. Честно говоря, я бы на вашем месте держался подальше от железных дорог. Ящеры уделяют им самое пристальное внимание — в отличие от кораблей.

— Возможно, я все-таки рискну, — сказал Ларсен.

Если поезда ходят в нужном направлении, он доберется до Денвера через пару дней, а не через пару недель, или месяцев. Если нет — придумает что-нибудь другое.

Лодка остановилась у кромки льда, и Ларсен перешел по джутовым мешкам на предательски скользкую поверхность. Команда лодки передала ему вещи, пожелала удачи и направилась обратно к «Дулут Квин».

А он зашагал в сторону запряженных собаками саней, на которых рядом с ящиками еще оставалось свободное место.

— Подвезете? — спросил он, и возница кивнул.

Устраиваясь за спиной возницы, Йенс почувствовал себя персонажем Джека Лондона. Пока они добирались до берега, он обдумал ситуацию и решил, что раз уж живет в двадцатом веке, то должен пользоваться его достижениями. Даже если ящеры разбомбят поезд посреди дороги к Денверу, это все равно лучше, чем проделать весь путь на велосипеде. Оказавшись в Дулуте, он сразу отправился на поиски железнодорожной станции.

* * *

Транспортный самолет остановился, и Уссмак посмотрел в окно на тосевитский ландшафт. Он отличался от бесконечных равнин СССР, где раньше служил водитель танка, но лучше от этого вид не стал — так, во всяком случае, считал Уссмак. Слишком темная и влажная зелень растений под резкими, белыми лучами солнца.

Да и, вообще, звезда Тосев недостаточно обогревает свою третью планету. Уссмак замерз сразу, как только вышел из самолета на бетонную посадочную дорожку. Ну, здесь хотя бы с неба на голову не падает замершая вода. Уже неплохо!

— Замена экипажей танков! — прокричал самец.

Уссмак и несколько его товарищей, только что вышедших из самолета, направились прямо к нему. Самец записал их имена и личные номера, после чего жестом предложил сесть в бронетранспортер.

— Где мы находимся? — спросил Уссмак, когда заработал двигатель — С кем нам предстоит сражаться?

Имена, которые Большие Уроды давали местностям на Тосеве-3, не имели для него почти никакого значения и потому правильнее было спросить, кто их противник..

— Это место называется Франция, — ответил стрелок по имени Форссис. — Я служил здесь сразу после того, как сел наш корабль, а также перед тем, как командующий решил, что тут наведен порядок, и перевел мой отряд в СССР.

Все самцы разразились ироническим хохотом. В самом начале кампании захват планеты казался делом пустяковым. Уссмак вспомнил, как его танк с легкостью уничтожал советские машины, словно их броня была сделана из картона.

Но даже и тогда ему следовало сообразить, что победа дается только в жесткой борьбе. Снайпер застрелил его командира, когда Вотал, как и положено настоящему офицеру, высунул голову из башни, чтобы разглядеть поле боя. А вот Крентел, командир, которого прислали ему на смену, не стоил краски, указывавшей на его звание.

Крентел тоже мертв. И стрелок Телереп. Партизан — Уссмак так и не узнал, дойче или русский — снес башню танка, когда Большие Уроды прикрывали самцов, собиравших радиоактивные материалы после взрыва космического корабля, на борту которого находилась большая часть ядерного оружия Расы.

Уссмак успел выскочить из взорванного танка — прямо в радиоактивную грязь. И находился в госпитале… до недавних пор.

— Так с кем мы будем сражаться? — повторил он свой вопрос. — С Франсами?

— Нет, в основном, с дойче, — ответил Форссис. — Когда мы прилетели, этими землями владели они. Я слышал, оружие у них существенно улучшилось по сравнению с тем, которым они воевали в самом начале.

В кабине наступила тишина.

«Сражаться с Большими Уродами», — подумал Уссмак, — «все равно что травить вредных насекомых: оставшиеся в живых приобретают иммунитет. И как любые другие насекомые, Большие Уроды адаптируются к новой ситуации гораздо быстрее, чем совершенствуются методы борьбы с ними».

Тепло кабины, гладкая дорога, негромкое гудение мощных двигателей довольно быстро усыпили большинство самцов: настоящие ветераны знают, как важно урвать несколько лишних минут сна. Уссмак тоже попытался вздремнуть, но у него ничего не вышло. Он отчаянно страдал без имбиря.

Санитар продал ему немного драгоценного порошка в госпитале на корабле. И Уссмак его попробовал — больше от скуки. Однако после приема наркотика он становился мудрым, бесстрашным и неуязвимым. И только когда действие имбиря заканчивалось, он понимал, в какую ловушку попал. Без него он казался себе глупым, трусливым и тонкокожим, точно Большой Урод — контраст тем более разительный, что Уссмак еще помнил, как замечательно себя чувствовал, находясь под мощным воздействием тосевитского зелья.

Уссмака не беспокоила сумма, которую ему пришлось платить санитару за наркотик, у него накопились солидные сбережения, а тратить их было не на что. Санитар очень ловко проворачивал свои делишки — деньги Ульхасса не шли непосредственно на его счет.

Но, в конечном счете, он все равно попался. Однажды в палату пришел новый санитар. Осторожные расспросы (Уссмак мог позволить себе сдержанность, поскольку сумел собрать некоторое количество имбиря впрок) показали, что новичок знает о наркотике только одно — адмирал флота запретил его употребление. Уссмак изо всех сил растягивал свои запасы, но наступило время, когда они иссякли. И с тех пор он жил без имбиря — и без радости.

Дорога поднималась все выше и выше в горы. Сквозь узкие бойницы Уссмаку практически ничего не удавалось разглядеть. После монотонных равнин СССР и однообразия больничной палаты, зазубренный горизонт производил приятное впечатление, однако, ничем не походил на горные хребты Дома.

Во-первых, эти горы покрывала замерзшая вода, что лишь напоминало о том, как холодно на Тосеве-3. Во-вторых, темные деревья конической формы казались ему еще более чуждыми, чем сами Большие Уроды.

Кроме того, Уссмак очень скоро обнаружил, что за деревьями скрываются тосевиты. Где-то в лесу заработал пулемет, и по броне транспортера застучали пули. Их собственная пушка начала стрелять в ответ, наполнив пассажирскую кабину грохотом, который самым бесцеремонным образом вырвал спящих самцов из объятий сна. Они, как и Уссмак, поспешно прильнули к бойницам, чтобы выяснить, что происходит, однако, видели только вспышки выстрелов.

— Жутко, — заметил Форссис. — Я привык сидеть в танке, где броня защищает тебя практически от любых неожиданностей. Меня постоянно преследует мысль, что, если у тосевитов есть настоящая пушка, нам конец.

Уссмак прекрасно знал, что даже танковая броня далеко не всегда в состоянии защитить самцов от Больших Уродов. Но прежде чем он успел поделиться своими соображениями, включился интерком, и они услышали голос водителя:

— Прошу простить за шум, самцы, но мы не успели покончить с партизанами. Они не причинят нам серьезных неприятностей, если только мы не напоремся на мину.

Голос водителя показался Уссмаку слишком веселым; уж не принял ли он имбиря, подумалось ему.

— Интересно, часто транспортеры попадают на мины? — мрачно поинтересовался Форссис.

— Этот самец — едва ли. В противном случае, он бы нас не вез, — отозвался Уссмак.

Остальные самцы уставились на него, разинув рот.

Вскоре горы сменились просторными долинами. Форссис показал на южные склоны, где шли аккуратные ряды искривленных растений, прижимавшихся к столбикам.

— Я видел такие растения, когда прошлый раз был в этой Франции. Тосевиты делают из них алкогольные напитки. — Он провел языком по губам. — У некоторых из них очень необычный вкус.

Пассажиры транспортера не видели дорогу впереди, и потому водителю пришлось объявить:

— Мы приближаемся к городу Больших Уродов, который называется Безансон, здесь находится наша передовая база. Тут вас распределят по экипажам.

До сих пор Уссмаку доводилось видеть лишь деревянные дома фермеров в СССР. Теперь он не знал, что и подумать. По сравнению с высокими зданиями из стали и стекла Дома, эти строения казались игрушечными. Однако выглядели они удивительно нарядно, с колоннами, изысканными украшениями и крутыми крышами, очевидно, для того, чтобы замерзшая вода соскальзывала вниз.

Штаб Расы в Безансоне размещался на утесе в юго-восточной части города. Это место не только занимало господствующее положение — Уссмак обнаружил еще спуск на берег реки.

— Организовать здесь оборону ничего не стоит, — заметил Уссмак,

— Интересно, что вы обратили на это внимание, — ответил водитель, — Здесь стояла крепость Больших Уродов — Он показал на длинное, низкое, мрачное здание. — Отправляйтесь туда. Вас распределят по экипажам.

— Слушаюсь. — Уссмак торопливо зашагал к входу; холод уже начал пощипывать его за пальцы и глазные бугорки.

Внутри оказалось достаточно тепло для цивилизованного существа, и Уссмак удовлетворенно зашипел. В остальном самцы использовали ту мебель, что осталась от прежних хозяев. Планета Тосев-3 была огромной, и Раса не смогла привезти с собой достаточное количество оборудования для обеспечения всех гарнизонов. В результате офицер, занимавшийся вопросами размещения, казалось, утонул в экстравагантном красном кресле, предназначенном для Большого Урода. Ему даже приходилось тянуться, чтобы достать до компьютера, стоявшего на столе из какого-то темного дерева; Раса никогда не сделала бы такой высокий стол.

Офицер повернул один глазной бугорок в сторону Уссмака.

— Имя, специальность и номер, — скучающим голосом произнес он.

— Недосягаемый господин, я Уссмак, водитель танка, — ответил Уссмак и назвал свой номер, по которому ему платили; если он погибнет, номер просто сотрут из памяти компьютера.

Офицер занес в компьютер необходимую информацию, используя свободный глаз для того, чтобы прочитать досье Уссмака.

— Ты служил в СССР и воевал против русских до тех пор, пока не погиб твой танк. Ты получил дозу радиоактивного облучения, верно?

— Да, недосягаемый господин, все верно.

— Значит, против дойче ты не воевал?

— Недосягаемый господин, мне сказали, что отряд партизан, уничтоживших мой танк, состоял из русских и дойче. Если же вы спрашиваете, видел ли я их танки, то ответ — нет.

— Именно это я и имел в виду, — заявил офицер. — Здесь нужно всегда быть начеку, водитель танка, не то что в СССР. С точки зрение тактики дойче едва ли не самые опасные солдаты среди всех тосевитов. Их новейшие танки имеют такие тяжелые пушки, каких тебе видеть не доводилось. Учитывая, что дойче лучше нас знают местность, они становятся очень опасными противниками.

— Я понимаю, недосягаемый господин, — сказал Уссмак. — Я буду служить под началом опытного командира танка?

«Надеюсь», — добавил он про себя.

Офицер по кадрам еще несколько раз нажал на клавиши компьютера и подождал, когда на экране появится ответ на его вопрос.

— Ты будешь назначен в экипаж командира Хессефа. Его водитель ранен несколько дней назад во время бандитского нападения и Безансоне. Хессеф хорошо проявил себя в Испании, на юго-западе отсюда, когда после высадки мы быстро продвигались вперед. В северном секторе он сравнительно недавно.

До нынешнего момента Уссмак понятия не имел о существовании Испании. И что бы ему не говорили о тактических талантах дойче, он считал, что одна банда Больших Уродов ничем не отличается от другой.

— Я рад слышать, что у командира Хессефа имеется боевой опыт, недосягаемый господин. Где я его найду?

— Казармы размещены в большом помещении, которое находится слева от моего кабинета. Если не найдешь там Хессефа и его стрелка — его зовут Твенкель — попробуй отыскать их в ангаре, который расположен за противовоздушной батареей.

Сначала Уссмак направился в ангар — в соответствии с теорией, гласящей, что всякий командир, достойный своей раскраски, в первую очередь заботится о своей машине и лишь потом о себе. Как только Уссмак увидел мощные танки, стоящие вдоль земляных валов, его охватило нетерпение, и ему захотелось побыстрее сесть за рычаги управления. Да и братства, связывающего воедино хороший экипаж, ему в последнее время очень не хватало.

Техники, работавшие на своих машинах, направили его к танку, которым командовал Хессеф, но, подойдя к нему, Уссмак увидел, что все люки задраены. Из чего следовало, что Хессеф и Твенкель находятся в казарме.

«Плохой знак», — подумал Уссмак и зашагал обратно.

Ему хотелось побыстрее почувствовать себя частью нового коллектива. Именно это и делало Расу непобедимой: послушание и уважение к тем, кто занимает более высокое положение — и забота об общем благе. Так было, когда он служил под началом Вотала, своего первого командира, но после того, как Вотал погиб, Крентель — новый командир — оказался настолько некомпетентным, что Уссмак так и не смог заставить себя относиться к нему с должным унижением.

Затем Крентель тоже погиб, вместе со стрелком, с которым Уссмак начинал службу. Теперь ему казалось, что его связь с Расой значительно ослабилась. Длительное пребывание на госпитальном корабле и близкое знакомство с имбирем сделали ощущение одиночества еще более нестерпимым. Если он не сможет покупать имбирь, дружеские узы с командой хотя бы частично его заменят. Но как стать частью экипажа, плохо заботящегося о своем танке, от которого зависит жизнь солдата?

Когда Уссмак шел мимо противовоздушной установки, в Безансоне начали звонить колокола. Он повернулся к одному из самцов.

— Я новичок. Это сигнал тревоги? Что мне следует делать? Куда идти?

— Ничего — не обращай внимания, — ответил самец. — Просто у Больших Уродов полно механических часов, которые бьют, чтобы разделить день и ночь. Сначала я тоже пугался. Но довольно скоро их перестаешь замечать. Одни такие часы производят впечатление — в особенности, если учесть, что они сделаны без всякой электроники: семьдесят фигурок приводятся в движение при помощи сложных механизмов, шкивов и блоков — выходят наружу, танцуют, а потом снова исчезают. Когда у тебя будет свободное время, сходи на них посмотреть — очень интересно.

— Благодарю. Я так и сделаю. — У Уссмака отлегло от сердца, и он снова зашагал в сторону казармы.

Когда он распахнул дверь, приятный звон прекратился. Даже койки, на которых спали самцы, когда-то принадлежали Большим Уродам. Тонкие матрасы показались Уссмаку неудобными, а одеяла грубыми. Очевидно, они сотканы из шерсти каких-то местных животных — одна мысль об этом вызвала у Уссмака зуд. Несколько самцов праздно сидели в казарме.

— Я ищу командира танка Хессефа, — сказал Уссмак, обращаясь к самцу, повернувшему в его сторону глазной бугорок.

— Я Хессеф, — заявил, выходя вперед, один из самцов. — Судя по раскраске, ты мой новый водитель.

— Да, недосягаемый господин, — Уссмак вложил в свой голос гораздо больше уважения, чем испытывал.

Хессеф производил впечатление нервного самца, а краска на его теле была наложена на удивление небрежно. Уссмак тоже не мог похвастаться особой аккуратностью, однако, командиры танков всегда отличались исключительно серьезным отношением к своему внешнему виду.

К ним подошел самец.

— Уссмак, познакомься еще с одним членом нашего экипажа. Стрелок Твенкель, — сказал Хессеф.

— Рад, что у нас снова полный экипаж. Теперь мы опять сможем сражаться, — заявил Твенкель.

Как и командир, он ни секунды не стоял спокойно. Его раскраска — если такое, вообще, возможно, оказалась еще более небрежной, чем у Хессефа, словно стрелок наносил ее в спешке.

«Интересно», — подумал Уссмак, — «за какие провинности меня поместили в такой экипаж».

— Сидеть целый день в бараках, без дела, так же скучно, как бодрствовать во время холодного сна, — заявил Хессеф.

«Тогда почему же ты не ухаживаешь за своим танком?» — подумал Уссмак.

Однако подобные вопросы не следовало задавать вслух, во всяком случае, не новому командиру. Поэтому он ответил:

— О скуке я знаю все, недосягаемый господин. Я достаточно много времени провел на госпитальном корабле, когда лечился от лучевой болезни. Иногда мне казалось, что я там и вылупился.

— Да, хорошего мало взирать на металлические стены, — согласился Хессеф. — И все же, лучше уж находиться на госпитальном корабле, чем жить в кирпичном сарае, не предназначенном для самцов Расы. — И он обвел рукой казарму.

Уссмак не мог с ним не согласиться: их жилище действительно выглядело, мягко говоря, неуютно. Он подумал, что даже Большим Уродам здесь, наверное, было скучно.

— И как же ты проводил время в госпитале? — спросил Твенкель. — Когда выздоравливаешь, время тянется медленно.

— Ну, я выучил наизусть все видео из библиотеки госпиталя, — ответил Уссмак, вызвав смех его новых товарищей. — А во-вторых… — он замолчал.

Устав запрещал употреблять имбирь. Уссмак не хотел, чтобы командир и стрелок узнали о его вредной привычке.

— Можешь положить свои вещи на постель, возле нас, — предложил Хессеф. — Мы ее сохраняли до того момента, когда наш экипаж снова будет в полном составе.

Уссмак молча повиновался. Оба самца из его экипажа оставались рядом с ним, словно хотели поскорее почувствовать единство, столь необходимое для хорошего экипажа танка. Остальные самцы держались поодаль, давая возможность Уссмаку познакомиться со своим новыми товарищами. Сами они могли представиться и позже.

— Возможно, ты не знаешь, водитель, но у Больших Уродов есть растение, которое помогает забыть о том, какая скучная штука жизнь. Хочешь попробовать, чтобы понять, о чем я говорю?

Оба глаза Уссмака резко повернулись в сторону стрелка. Он понизил голос.

— У вас есть… имбирь? — Он сделал небольшую паузу, прежде чем произнести название волшебного растения.

Теперь пришла очередь Твенкеля и Хессефа с удивлением уставиться на него.

— Тебе известно про имбирь? — прошептал командир танка, и на его лице появилась широкая улыбка.

— Да, я знаю про имбирь. И мне нравится его вкус. — Уссмак чуть не запрыгал от радости, совсем как только что вылупившийся птенец. Трое самцов обменялись многозначительными взглядами. Наконец, Уссмак прервал затянувшееся молчание: — Недосягаемые господа, я полагаю, из нас получится выдающийся экипаж.

Ни командир, ни стрелок не стали с ним спорить.

* * *

Мощный двигатель Майбаха закашлялся, фыркнул и заглох. Полковник Гейнрих Егер выругался и распахнул люк «Пантеры Д».

— Более чем в два раза мощнее моего старого «T-III», а надежности никакой, — проворчал он, вылез из башни и спрыгнул на землю.

Остальные члены экипажа тоже выбрались из танка. Водитель по имени Рольф Уиттман, высокий молодой парень со светлыми волосами, нахально усмехнулся.

— Могло быть и хуже. Наш двигатель все же не загорелся, как это часто случается с подобными машинами.

— О, блаженный дух юности, — ядовито заметил Егер.

Сам он давно распрощался с молодостью — успел посидеть в окопах Первой мировой войны и остался в Рейхсвере Веймарской республики после того, как война закончилась. Егер перешел в бронетанковые войска, как только Гитлер начал перевооружение Германии. Гейнрих Егер командовал ротой «T-III» Шестнадцатого бронетанкового дивизиона, который находился к югу от Кракова, когда явились ящеры.

И вот теперь Рейх, наконец, создал машину, способную вызвать у ящеров определенные опасения. Егеру удалось уничтожить танк инопланетян при помощи своего «T-III», но он первым заявил, что ему просто повезло. Всякий, кому удавалось уцелеть, не говоря уже о том, чтобы одержать победу в стычке с машинами ящеров, мог считать себя счастливчиком.

«Пантера», рядом с которой он сейчас стоял, казалось, на десятилетия опережает прежние модели. Танк вобрал в себя лучшие качества советского «Т-34» — толстую покатую броню, широкие гусеницы, мощную 75-миллиметровую пушку — в сочетании с немецкой конструкцией, мягкой подвеской, превосходной трансмиссией, более удобным прицелом и системой управления пушкой.

Единственная проблема состояла в том, что танк был совсем новым. Встреча с «Т-34» и еще более тяжелым «КВ-1» в 1941 году оказалась для Вермахта неприятным сюрпризом. Советские танки имели очевидные преимущества перед немецкими «T-III» и «T-IV». Германии срочно требовались новые танки. Когда появились ящеры, стало ясно, что без новых машин победу одержать невозможно.

И строительство пошло ускоренными темпами. В результате двигателям «Пантер» хронически не хватало надежности, характеризовавшей прежние немецкие модели. Егер пнул перекрывающиеся колеса, которые несли гусеницы.

— Такой могли бы построить и англичане, — проворчал он. Он прекрасно знал, что худшего приговора танку не придумаешь.

Экипаж бросился на защиту нового танка.

— Он совсем не так плох, — сказал Уиттман.

— Клянусь Богом, у него классная пушка, — добавил сержант Клаус Майнеке, — не чета тем штукам для стрельбы горохом, которые придумали англичане. — Пушка находилась в ведении сержанта; в башне он сидел справа от Егера на стуле с двумя перекладинами вместо спинки, похожем на покрытую черной кожей хоккейную шайбу.

— Хорошая пушка ним не поможет, если мы не сумеем доставить ее туда, где в ней возникла нужда, — возразил Егер. — Давайте починим эту зверюгу, пока не прилетели ящеры и не покончили с нами.

Слова полковника заставили экипаж зашевелиться. Атака с воздуха — развлечение не из приятных, когда имеешь дело со Штурмовиками с красными звездами на фюзеляже. Но ракеты, выпускаемые ящерами, практически всегда попадали в цель.

— Скорее всего, дело в подаче топлива, — заявил Уиттман, — или в топливном насосе. — Он порылся в ящике с инструментами, нашел гаечный ключ и принялся отвинчивать гайки, которые держали жалюзи двигателя в задней части танка.

«Экипаж у меня отличный», — подумал Егер.

Только ветераны, да еще лучшие среди лучших получали право водить «Пантеры»: какой смысл доверять новое оружие людям, которые не в состоянии извлечь из него максимум пользы.

Клаус Майнике торжествующе фыркнул.

— Вот в чем тут дело. Полетела прокладка насоса. У нас есть запасная?

Вскоре они обнаружили то, что требовалось, среди запасных деталей. Стрелок заметил прокладку, привинтил обратно кожух топливного насоса и сказал:

— Ладно, начнем сначала.

Только после длительных усилий им удалось вновь завести двигатель.

— Неудачная конструкция, — сказал Егер и вытащил листок бумаги и карандаш из кармана черной форменной куртки.

«Зачем располагать стартер вертикально, когда его можно поставить горизонтально», — написал он.

Чтобы завести двигатель вручную, требовались усилия двух человек. Эта сомнительная честь досталась Уиттману и Майнеке. Двигатель рыгал, отфыркивался, кашлял, пока, наконец, не ожил. Экипаж забрался внутрь, и машина покатила дальше.

— Нужно найти подходящее местечко в лесу, чтобы спокойно переночевать, — сказал Егер.

Задача могла оказаться не из легких. Он посмотрел на карту — они застряли где-то между Тайном и Бельфором, в их задачу входило помочь удержать важный в стратегическом отношении Бельфор.

Егер выглянул из люка. Если они находятся там, где он предполагает… да, кивнул Егер, он все правильно рассчитал. Перед ними замок Ружма-ле-Шато, построенный в романском стиле, но сейчас представлявший собой живописные руины. Ориентироваться на пересеченной местности Эльзаса совсем не то же самое, что в украинской степи, где, как в море, направление выбираешь по компасу, а потом лишь ему следуешь. Но стоит заблудиться здесь, двигаться вперед по пересеченной местности становится практически невозможно и потому нередко приходится возвращаться назад по собственному следу, теряя драгоценное время.

Деревья еще не успели вновь покрыться листвой, но Егер нашел место, где ветки густо переплетались над головой. За разрозненными тучами бледное зимнее солнце клонилось к западу.

— Тут нам будет неплохо, — сказал Егер и приказал Уиттману съехать с дороги и спрятать «Пантеру» от любопытных глаз ящеров.

В течение следующего получаса еще четыре танка — вторая «Пантера», два новых «T-IV» со сравнительно легкой броней, но с 75-миллиметровой пушкой, почти не уступающей орудию «Пантеры», и огромный «Тигр» с 88-миллиметровой пушкой и недостаточно скошенной, но очень толстой броней, которая делала танк неповоротливым и слишком медленным — присоединились к ним. Экипажи обменивались продуктами, запасными деталями и слухами. У кого-то нашлась колода карт. Играли в скат и покер до тех пор, пока не стало слишком темно.

Егер вспомнил о прекрасной организации Шестнадцатого Бронетанкового дивизиона, когда они вошли в Советский Союз, Тогда такое раздробление сил считалось бы Верховным Командованием чистейшим бредом Но это было до того, как ящеры разрушили немецкую сеть железных и шоссейных дорог. Теперь любое продвижение в сторону линии фронта считалось удачей.

Он выдавил на черный хлеб масло и мясной паштет из тюбиков. За едой Егер размышлял о том, как много самых неожиданных событий произошло в его жизни с тех пор, как появились ящеры. Вот, например, сейчас он сражается против инопланетных захватчиков плечом к плечу с отрядом русских партизан, большая часть которых оказалась евреями.

До сих пор он редко сталкивался с евреями. Егер и теперь мало с ними общался, однако, понял, почему евреи Варшавы восстали против немцев, объединившись с ящерами Инопланетяне никогда не смогли бы сотворить с ними то, что сделал Рейх.

Однако те же польские евреи разрешили ему проехать по территории страны и даже конфисковали не весь взрывной металл, который ему удалось захватить во время успешного германо-советского рейда против ящеров. Да, они забрали половину, чтобы отослать в Соединенные Штаты, но остальное позволили доставить в Германию. Сейчас немецкие ученые напряженно работали, чтобы отомстить за Берлин.

Егер продолжал есть. Если бы 22 июня 1941 года кто-нибудь сказал ему, что он… влюбится? заведет интрижку? (Егер до сих пор так и не понял, что же с ним произошло) с советским пилотом, Егер, скорее всего, заехал бы ему в челюсть за то, что его назвали гомосексуалистом. Когда началась война с Советским Союзом, никто в Германии не подозревал, что русские женщины будут летать на боевых самолетах.

Он надеялся, что с Людмилой все в порядке. Первый раз они встретились на Украине, где она вытащила Егера и его стрелка (хорошо бы и с Георгом Шульцем тоже не произошло ничего плохого) из колхоза и перевезла в Москву, чтобы они рассказали командованию Красной армии, как им удалось уничтожить танк ящеров. Потом он писал Людмиле — она немного знала немецкий, а он — русский — но так и не получил ответа.

Затем они вместе полетели в Берктесгаден, где Гитлер пожаловал ему золотой крест (такой уродливый, что Егер носил только орденскую планку), а Людмила доставила Молотова для переговоров с фюрером. На его лице появилась задумчивая улыбка. Какая волшебная была неделя — ему еще не приходилось испытывать ничего подобного.

«А что теперь?» — размышлял он.

Людмила вернулась в Советский Союз, где НКВД вряд ли обрадуется тому, что она спала с нацистом… впрочем, не больше, чем Гестапо его связи с красной.

— Будь они все прокляты, — пробормотал он.

Рольф Уиттман с удивлением посмотрел на своего командира, однако, Егер не стал ничего объяснять.

К ним медленно приближался мотоцикл, фара которого почти не давала света, чтобы не привлекать внимания ящеров. Впрочем, у них имелись детекторы, распознававшие даже слабые лучики света, но ездить в кромешной тьме по извилистым французским дорогам чрезвычайно опасно.

Водитель мотоцикла заметил спрятанные под деревьями танки, остановился, заглушил двигатель и позвал:

— Кто-нибудь знает, где я могу найти полковника Егера?

— Я здесь, — отозвался Егер, поднимаясь на ноги. — В чем дело?

— У меня для вас приказ, полковник, — мотоциклист достал из кармана куртки пакет.

Егер вытащил сложенный листок, развернул и поднес к тусклому свету фары.

— Дерьмо! — воскликнул он. — Отзывают. Не успели вернуть на передовую, как снова приказывают явиться в штаб.

— Да, господин полковник, — кивнул мотоциклист. — Я должен забрать вас с собой.

— Зачем? — спросил Егер. — Не вижу в этом никакого смысла. Здесь мой опыт будет чрезвычайно полезен, а какой от меня толк в Гехингене? Я даже не знаю, где он.

Однако тут Егер сказал неправду, он что-то слышал об этом городке, причем совсем недавно. Где? Когда? Он вздрогнул, потому что вспомнил. Именно в Гехинген Гитлер отправил взрывной металл. Егер молча подошел к своей «Пантере», включил связь, передал командование отрядом подполковнику Затем закинул за спину рюкзак, вернулся к мотоциклу, сел позади водителя, и они направились обратно в Германию.

Глава II

Людмилу Горбунову не особенно беспокоила судьба Москвы. Она родилась в Киеве и считала советскую столицу скучным и некрасивым городом. Еще больше она утвердилась в своем мнении после бесконечных допросов в НКВД. Людмила никогда не поверила бы, если бы ей сказали, что один только вид зеленых петлиц на воротничках будет повергать ее в такой ужас, что она не сможет внятно произнести ни слова.

Людмила знала, что могло быть и хуже. Чекисты обращались с ней исключительно ласково, потому что она доставила второго после Сталина человека в стране, товарища Молотова, который ненавидел летать на самолетах, в Германию, а затем, в целости и сохранности — обратно в Москву. Кроме того, Родина нуждалась в боевых летчиках. Людмила успешно сражалась с нацистами почти целый год, а потом несколько месяцев с ящерами. Именно военные заслуги, а вовсе не то, что она перевозила Молотова с места на место, доказывали, какой она ценный кадр.

Впрочем, этот вопрос все еще оставался открытым. За последние годы исчезло множество очень способных, казалось бы, исключительно полезных для страны людей, которых объявили предателями или вредителями, а кое-кто пропал без всякого объяснения, словно их и вовсе не существовало на свете…

Дверь в тесную маленькую комнатушку (тесную, но все же лучше, чем камера в Лефортово), в которой сидела Людмила, открылась. На воротнике офицера НКВД она разглядела три алые нашивки. Людмила быстро вскочила на ноги и взяла под козырек:

— Товарищ подполковник!

Гость ответил на ее приветствие, впервые за все время, что ее делом занимались люди из НКВД.

— Товарищ старший лейтенант, — проговорил он. — Меня зовут Борис Лидов.

Людмила изумленно заморгала: до сих пор те, кто ее допрашивали, не считали нужным представляться. Лидов, скорее, напоминал школьного учителя, чем офицера НКВД, впрочем, это не имело никакого значения. Посетитель удивил ее еще больше, когда сказал:

— Хотите чаю?

— Да, большое спасибо, товарищ подполковник, — быстро ответила Людмила, чтобы он не передумал.

Атаки немцев сильно подорвали систему распределения продовольствия в Советском Союзе, а ящеры ее практически уничтожили. Чай стал драгоценной редкостью.

«Ну», — подумала Людмила, — «уж если где-то чай и есть, так это в НКВД».

Лидов высунулся в дверь и выкрикнул приказ. Через несколько минут ему принесли поднос с двумя дымящимися стаканами. Он взял поднос и поставил перед Людмилой.

— Угощайтесь, пожалуйста, — предложил он. — Выбирайте любой. Не бойтесь, в чай ничего не подмешано.

Ему не следовало этого говорить — Людмилу снова охватили сомнения. Однако она взяла стакан и сделала глоток. Ничего, кроме чая и сахара. Она отпила еще немного, наслаждаясь теплом и почти забытым ароматом.

— Спасибо, товарищ подполковник. Чудесный чай, — проговорила она.

Лидов отмахнулся от нее, словно хотел сказать, что благодарить за такой пустяк не следует. А потом, точно вел светскую беседу, заявил.

— Я видел вашего майора Егера… нет, вы, кажется, говорили, что он теперь полковник, верно? Я видел вашего полковника Егера — ведь я могу его так называть после того, как вы его доставили в Москву прошлым летом?

— Ну… — протянула Людмила, а потом решила, что недостаточно четко продемонстрировала свое отношение к предмету разговора, и потому добавила: — Товарищ, подполковник, я уже раньше говорила, что он никакой не мой.

— Я вас ни в коем случае не осуждаю, — заявил Лидов, переплетая пальцы рук. — Зло таится в идеологии фашизма, а не в немецком народе. И… — он сухо откашлялся, — …нашествие ящеров продемонстрировало, что прогрессивные экономические системы, как капиталистические, так и социалистические, должны объединить свои усилия, иначе мы все станем жертвами представителей отсталой цивилизации, в которой царят отношения раба и господина, а не рабочего и хозяина предприятия.

— Да, — с энтузиазмом согласилась с ним Людмила.

Меньше всего ей хотелось спорить по вопросам исторической диалектики с представителем НКВД, в особенности, когда положения, которые он высказывает, не звучат для нее враждебно.

— Далее, ваш полковник Егер оказал Советскому Союзу услугу, — продолжал он. — Наверное, он вам рассказал.

— Нет, боюсь, я ничего не знаю. Извините, товарищ подполковник, во время встречи в Германии мы почти не разговаривали о войне. Мы…

Людмила почувствовала, что краснеет. Она знала, о чем подумал Лидов. И, к сожалению (к ее сожалению), был совершенно прав.

Он посмотрел на нее и наморщил прямой длинный нос.

— Вам нравятся немцы, верно? — проворчал он. — Егер в Берктесгадене… а еще вы взяли его стрелка… — Лидов вытащил листок бумаги и сверил по нему имя, — да-да, Георга Шульца, в свою наземную команду.

— Он самый лучший механик из всех, кто там есть. Мне кажется, немцы разбираются в машинах лучше нас. Для меня он всего лишь механик — и не более того, — упрямо повторила Людмила.

— Он немец. Они оба немцы.

Слова Лидова о международной солидарности прогрессивных экономических систем оказались пустым звуком. Его спокойный равнодушный голос заставил Людмилу задуматься о том, что ее, возможно, ждет путешествие в Сибирь в холодном вагоне для скота или пуля в затылок.

— Вполне возможно, что товарищ Молотов откажется от услуг пилота, который завязывает антисоветские связи, — заявил Лидов.

— Мне жаль это слышать, товарищ подполковник, — сказала Людмила, хотя точно знала, что Молотов с удовольствием отказался бы от услуг всех пилотов на свете, поскольку ненавидел летать, и продолжала настаивать на своем: — Меня ничто не связывает с Георгом Шульцем, если не считать совместной борьбы с ящерами.

— А с полковником Егером? — поинтересовался Лидов с видом человека, объявляющего своему противнику мат. Людмила промолчала, она знала, что проиграла. — По причине вашего недостойного поведения вы вернетесь к своим прежним обязанностям и не получите никакого повышения по службе. Можете идти, старший лейтенант, — заявил подполковник так, словно объявлял суровый приговор.

Людмила не сомневалась, что получит десять лет лагеря с последующей ссылкой еще на пять. Ей потребовалось некоторое время, чтобы осознать то, что она услышала. Она вскочила на ноги.

— Служу Советскому Союзу, товарищ подполковник!

«Веришь ты этому или нет», — добавила она про себя.

— Будьте готовы немедленно отправиться в аэропорт, — заявил Лидов, словно само ее присутствие могло замарать Москву.

Возможно, кто-то из его прихвостней слушал под дверью, или в комнате имелся микрофон, потому что буквально через полминуты вошел какой-то тип с зелеными петлицами и принес полотняный рюкзак с вещами Людмилы,

А через несколько минут тройка доставила ее в аэропорт на окраине Москвы. Полозья саней и подковы лошадей разбрызгивали в стороны посеревший от городской грязи снег. Только когда покачался се любимый биплан У-2, стоящий на взлетной полосе, Людмила поняла, что ее, в качестве наказания, вернули на службу, о которой она мечтала больше всего на свете. Поднявшись в воздух, она продолжала думать о том, какая забавная получилась ситуация.

* * *

— Проклятье, я заблудился, — заявил Дэвид Гольдфарб, нажимая на педали велосипеда, принадлежавшего базе ВВС.

Он находился в Южном Лестере. Вскоре Гольдфарб приблизился к развилке и принялся оглядываться по сторонам в поисках какого-нибудь знака: ему очень хотелось понять, куда он попал. Он зря старался, поскольку все знаки сняли еще в сороковом году, когда опасались вторжения Германии — да так и не вернули на место.

Он пытался попасть на Опытный научно-исследовательский аэродром в Брантингторпе, куда ему было приказано явиться. «К югу от деревни Питлинг-Магна» — так говорилось в инструкции. Проблема заключалась в том, что никто ему не сказал (по-видимому, никто просто не знал), что к югу от вышеназванной деревни вело две дороги. Гольдфарб выбрал правую и уже об этом пожалел.

«Интересно, существует ли населенный пункт под названием Питлинг-Минима, и если существует, то можно ли его увидеть невооруженным глазом?» — подумал он.

Через десять минут упорного продвижения вперед, Дэвид въехал в очередную деревню. Он принялся тут же вертеть по сторонам головой в надежде разглядеть хоть что-нибудь, похожее на аэродром, но не увидел ничего такого, что отвечало бы необходимым характеристикам. По улице, еле передвигая ноги, шла пожилая женщина в тяжелом шерстяном пальто и шарфе.

— Прошу прощения, мадам, — крикнул Дэвид, — это Брантингторп?

Женщина резко оглянулась — лондонский акцент мгновенно делал его чужаком в здешних местах.

Однако, заметив, что он в темно-синей военной форме, а, следовательно, имеет право совать свой длинный нос туда, где ему быть не полагается, она немного успокоилась. Впрочем, несмотря на то, что она особым образом — как принято в здешних краях — растягивала гласные, ее голос прозвучал довольно резковато:

— Брантингторп? Боюсь, что нет, молодой человек. Это Питлинг-Парва[1]. В Брантингторп вы попадете вон по той дороге. — Женщина показала на восток.

— Спасибо, мадам, — серьезно проговорил Гольдфарб и, как можно ниже наклонившись к рулю, изо всех сил нажал на педали.

Он помчался вперед на бешеной скорости, чтобы женщина не заметила его ехидной ухмылки. Подумать только — не Питлинг-Минима, а Питлинг-Парва. Очень подходящее название. Впрочем, он, наконец, выехал на правильную дорогу и — Дэвид бросил взгляд на часы — опаздывает совсем чуть-чуть. Можно будет сказать, что всему виной поезд, который прибыл в Лестер позже, чем следовало. Так оно и было на самом деле.

Гольдфарб проехал по дороге совсем немного, когда услышал оглушительный рев двигателей и увидел, как по небу на безумной скорости промчался самолет. Его охватили тревога и ярость одновременно. Неужели он прибыл сюда только затем, чтобы стать свидетелем того, как ящеры превратят аэродром в руины?

А потом он еще раз представил себе машину, которую только что видел. После того, как ящеры уничтожили радарную станцию в Дувре, он научился следить за самолетами по старинке — при помощи бинокля и полевого телефона. Он без проблем узнавал истребители и бомбардировщики ящеров. Тот, что промчался у него над головой, им и в подметки не годился. Либо они придумали что-то новенькое, либо самолет — английский.

Надежда пришла на смену гневу. Где еще он найдет английские реактивные самолеты, как не на испытательном аэродроме? Только вот Гольдфарб никак не мог понять, с какой стати его туда послали. Ничего, скоро все выяснится.

Деревня Брантингторп оказалась не более впечатляющей, чем оба Питлинга. Впрочем, неподалеку от нее Гольдфарб заметил скопление каких-то явно временных сооружений, покрытые ржавчиной портативные металлические палатки типа «Ниссен» и асфальтированные взлетные дорожки, которые, словно бельмо на глазу, уродовали заросшие зеленой травой поля, окруженные маленькими симпатичными домиками. Солдат и каске и с автоматом системы Стена в руках потребовал у Гольдфарба документ, когда тот подъехал на велосипеде к воротам и сплошной колючей проволоке, огораживающей территорию аэродрома.

Он протянул бумаги, но не сдержался и заявил:

— По-моему, ты зря тратишь время, приятель. Вроде бы я не очень похож на переодетого лазутчика ящеров, верно?

— А кто тебя знает, парень, — ответил солдат. — Кроме того, ты можешь оказаться переодетым фрицем. Мы не очень их тут жалуем.

— Ну, тут я вас понимаю.

Родители Гольдфарба бежали из управляемой русскими Польши, спасаясь от еврейских погромов. Захватив Польшу, нацисты устроили там погромы в тысячу раз более жестокие, настолько страшные, что евреи заключили союз с ящерами. Сейчас по просачивающимся оттуда сведениям стало известно, что ящеры не слишком жалуют своих новых союзников. Гольдфарб вздохнул. Быть евреем нигде не просто.

Часовой открыл ворота и махнул рукой, показывая, что путь свободен. Он доехал до первого металлического домика, слез с велосипеда, поставил его на тормоз и вошел внутрь. Несколько человек в форме ВВС стояли вокруг большого стола, освещенного парафиновой лампой, свисающей с потолка.

— Да? — сказал один из них.

Гольдфарб встал по стойке «смирно». Несмотря на то, что офицер, задавший ему вопрос, был всего пяти футов ростом, он имел четыре тонкие нашивки полковника авиации. Отсалютовав, Гольдфарб назвал свое имя, специальность и служебный номер, а затем добавил:

— Прибыл в соответствии с приказом, сэр! Офицер ответил на его приветствие.

— Мы вам рады, Гольдфарб. У вас великолепные характеристики, и мы не сомневаемся, что вы станете ценным членом нашей команды. Я полковник Фред Хиппл. Вы будете подчиняться мне. Моя специальность — реактивное движение. Познакомьтесь, подполковник авиации Пиэри, капитан Кеннан и уоррант-офицер Раундбуш.

Все младшие офицеры возвышались над Хипплом, но сразу становилось ясно, что главный тут он. Франтоватый, невысокого роста с короткой бородкой, густыми бровями и гладко зачесанными вьющимися волосами, Хиппл держался прямо и четко выговаривал слова:

— Мне сказали, что вы летали на снабженном радаром патрульном бомбардировщике, в задачу которого входило обнаруживать самолеты ящеров, прежде чем они доберутся до наших берегов.

— Да, сэр, совершенно верно, сэр, — ответил Гольдфарб

— Прекрасно. Можете быть уверены, мы обязательно воспользуемся вашим опытом. Мы разрабатываем реактивный истребитель, который тоже будет снабжен радарной установкой, она облегчит задачу обнаружения и — будем надеяться — уничтожения целей.

— Это… замечательно, сэр.

Гольдфарб всегда считал радар оружием обороны, предназначенным для обнаружения противника. Только после того, как ясно местоположение цели, можно отправлять туда самолеты. Но устанавливать радары на тяжелые истребители… он улыбнулся. В работе над таким проектом он примет участие с превеликим удовольствием.

Уоррант-офицер Раундбуш покачал головой. В отличие от худого темноволосого Хиппла он был высоким крепким блондином.

— Хорошо бы чертова штука влезла в то крошечное пространство, что для нее отведено, — проговорил он.

— Которого в настоящий момент у нас вовсе нет, — печально кивнув, согласился с ним Хиппл. — Реактивный истребитель, стартовавший несколько минут назад — наверное, вы его видели, когда подъезжали к базе — крошечный «Пионер Глостера» не слишком просторен, если можно так выразиться. По правде говоря, он летал уже целый год, когда заявились ящеры. — Хиппл горько усмехнулся. — Поскольку мне удалось спроектировать работающий реактивный двигатель еще в 1937 году, меня чрезвычайно огорчает тот факт, что мы не можем поставить его на вооружение нашей армии. Но тут ничего не поделаешь. Когда прибыли ящеры, «Пионер», задуманный как экспериментальная модель, был запущен в производство — чтобы хоть как-то уравнять шансы.

— Может, лучше заняться танками? — пробормотал Раундбуш.

Вторжение Германии во Францию и военные действия в Северной Африке продемонстрировали серьезные недостатки британских бронемашин, однако военные заводы продолжали выпускать давно устаревшие модели, потому что они работали хоть как-то — а у Англии не было возможности их модифицировать.

— Все совсем не так плохо, Бэзил, — покачав головой, сказал полковник Фред Хиппл. — В конце концов, нам удалось поднять в воздух «Метеор». — Он повернулся к Гольдфарбу и пояснил: — «Метеор» боли, совершенный истребитель, чем «Пионер». У последнего имеется всего один реактивный двигатель, установленный за кабиной пилота, в то время как первый снабжен двумя, причем улучшенными, на крыльях. Благодаря этому новая модель стала намного эффективнее.

— Кроме того, мы разработали серьезную программу производства «Метеоров», — добавил капитан Кеннан. — Если повезет, через год наша армия получит изрядное количество истребителей с реактивными двигателями.

— Да, именно так, Морис, — подтвердил его слова Хиппл. — Из всех великих держав только нам и японцам повезло — ящеры не вторглись на наши острова. Из глубин космоса мы, по-видимому, кажемся слишком маленькими, и они решили не тратить на нас силы. Мы пережили гораздо более серьезные бомбардировки, чем те, которым нас подвергли немцы, но жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Вам это должно быть хорошо известно, верно, Гольдфарб?

— Да, сэр, — ответил Гольдфарб. — Пару раз в Дувре становились жарковато, но мы справились. — Несмотря на то, что Дэвид был англичанином в первом поколении, он уже имел склонность к преуменьшению.

— Вот-вот, — Хиппл закивал так энергично, словно Гольдфарб сказал нечто чрезвычайно важное. — Возможности нашей промышленности продолжают находиться на достаточно высоком уровне, — продолжал он, — и мы сможем выпустить приличное количество «Метеоров» за весьма короткое время. Однако проблема состоит в том, чтобы их не сбил неприятель после того, как они поднимутся в воздух.

— Вот задача для вас, Гольдфарб, — неожиданно глубоким басом проговорил подполковник Пиэри, стройный, средних лет человек с седеющими волосами песочного цвета.

— Именно, — повторил Хиппл. — Джулиан, то есть, подполковник Пиэри хотел сказать, что нам нужен человек, имеющий практический опыт использования радара в воздухе, для того, чтобы максимально эффективно разместить установки в «Метеоре», причем, чем быстрее, тем лучше. Наши пилоты должны получить возможность распознавать наличие врага на расстоянии, с которого ящеры «видят» нас. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Думаю, да, сэр, — ответил Гольдфарб. — Из ваших слов я сделал вывод, что в кабине «Метеора» смогут разместиться два человека — пилот и специалист по радарным установкам. С тем оборудованием, что у нас имеется, пилот будет не в состоянии одновременно управлять самолетом и следить за показаниями радара.

Четверо офицеров ВВС обменялись взглядами, а Гольдфарб подумал, что, вероятно, ему стоило промолчать. Просто замечательно: какой-то простой оператор радарной установки возражает старшим по званию офицерам через пять минут после прибытия к новому месту службы.

— Данная тема обсуждалась во время разработки проекта самолета, — пророкотал Пиэри. — Вам, наверное, будет интересно узнать, что мнение, которое вы только что высказали, превалировало.

— Я… рад это слышать, сэр, — сказал Гольдфарб с таким явным облегчением в голосе, что Бэзил Раундбуш, который, казалось, не слишком серьезно относился к армейской субординации, ухмыльнулся.

— Учитывая, что нам удалось за исключительно короткое время установить уровень вашей компетенции, — проговорил Хиппл, — я надеюсь, вы поможете нам существенно уменьшить размеры радарной установки, предназначенной для наших самолетов. Фюзеляж «Метеора» меньше бомбового отсека «Ланкастера», на котором вы летали. Посмотрите на чертежи, чтобы понять, о чем идет речь…

Гольдфарб подошел к столу. И почувствовал себя членом команды.

— Я не знаю, как решается одна проблема, с которой мы столкнулись в «Ланкастере», — сказал он.

— Какая? — поинтересовался Хиппл.

— Управляемые ракеты ящеров могут сбить самолет с расстояния, преодолеть которое не в силах ни один снаряд, выпущенный из наших пушек. Мы совершенно точно знаем, что один из видов таких ракет настроен на ту же частоту, что и наши радары — возможно, именно с их помощью ящеры разбомбили наземные станции. Если мы отключаем установку, ракета теряет управление — но тогда мы перестаем что-либо видеть. Очень неприятная ситуация во время сражения.

— Верно, — энергично закивал Хиппл. — Даже в идеальных условиях «Метеор» не уравнивает наши шансы в бою с ящерами — всего лишь снижает их преимущество. Нам не хватает скорости и, как вы верно заметили, у нас не такое совершенное оружие. Вступать в сражение с самолетом неприятеля, не имея возможности увидеть его раньше, чем он попадет в поле зрения пилота, непростительная ошибка Я не стану делать вид, что разбираюсь в принципах работы радара — моя специальность моторы. — Он окинул взглядом других офицеров. — Ваши предложения, джентльмены?

— А не может радар, установленный на борту самолета, работать, используя, скажем, две частоты? — спросил Бэзил Раунд-буш. — Если переключаться с одной на другую… возможно, неприятельская ракета собьется с курса, а радарная установка будет продолжать действовать?

— Может быть, сэр. Честное слово, я не знаю, — ответил Гольдфарб. — Мы не особенно экспериментировали. У нас были другие проблемы, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Ничего страшного, — заверил его Раундбуш. — Нам придется проверить все сначала на земле: если передатчик будет продолжать работать при смене частот, тогда перенесем эксперименты в воздух

Он что-то написал на листке бумаги.

«Как здорово, что, несмотря на войну, научные разработки продолжаются», — подумал Гольдфарб.

Он был счастлив, что вошел в команду ученых в Брантингторпе. Впрочем, он дал себе слово, что, когда снабженные радаром «Метеоры» поднимутся в воздух, он займет место в одном из них. Полетав на «Ланкастерах», Гольдфарб знал, что больше никогда не будет получать удовлетворения от работы на земле.

* * *

Мойше Русси больше не мог оставаться в подполье. Положение, в котором он оказался, причиняло ему такую нестерпимую боль, словно его пытали нацисты. Когда на Землю прилетели ящеры, он решил, что Бог послал их в ответ на его молитвы. Если бы не появление инопланетян, немцы уничтожили бы всех евреев в варшавском гетто, как, впрочем, и в остальных, разбросанных по территории Польши.

Евреи ждали чуда. Когда Мойше сообщил, что ему явилось видение, его престиж в гетто невероятно вырос. До тех пор он был всего лишь одним из студентов медиков, который вместе с остальными медленно умирал голодной смертью. Он убедил евреев подняться с колен, помочь завоевателям прогнать нацистов и приветствовать ящеров.

Так Мойше стал одним из фаворитов ящеров. Он участвовал в пропагандистских радиопередачах, рассказывая — правдиво — об ужасах и преступлениях, совершенных немцами в Польше. Ящеры решили, что он готов говорить все, что ему прикажут. Ящеры хотели, чтобы он выступил с хвалебной речью в их адрес, когда они разбомбили Вашингтон, и сказал, что это так же справедливо, как и уничтожение Берлина.

Мойше отказался… и вот он здесь, в бункере, построенном в гетто, чтобы прятаться от фашистов, а не от ящеров.

Именно в этот момент его жена Ривка спросила:

— Сколько мы уже тут?

— Очень долго, — ответил их сын Ревен.

Мойше знал, что малыш совершенно прав. Ревен и Ривка прятались в бункере дольше, чем он. Они ушли в подполье, чтобы ящеры не смогли угрожать их безопасности, стараясь подчинить себе Мойше. После его отказа ящеры приставили к голове Мойше пистолет, чтобы заставить его говорить то, что им было нужно. Русси не считал себя храбрым человеком, но все равно отказался. Ящеры его не застрелили. В определенном смысле они поступили с ним еще хуже — убили его слова. Они изменили запись таким образом, что получалось, будто он произносит речи в их защиту.

Русси им отомстил. В крошечной студии в гетто он сделал запись, в которой рассказал о том, как с ним поступили инопланетяне, а бойцы еврейского сопротивления сумели вывезти ее из страны и, таким образом, доставили захватчикам массу неприятных минут. После этого Мойше пришлось исчезнуть.

— А ты знаешь, что сейчас — день или ночь? — спросила Ривка.

— Не больше, чем ты, — признался он.

В бункере имелись часы, и они с Ривкой старательно их каждый день заводили. Но довольно скоро запутались и перестали отличать день от ночи. В пламени свечи Мойше отлично видел циферблат — пятнадцать минут четвертого. Дня или глубокой ночи? Он не имел ни малейшего представления. Знал только, что сейчас они все бодрствуют.

— Не знаю, сколько мы еще продержимся, — поговорила Ривка. — Человеку не пристало прятаться в темноте, словно крысе в норе.

— Но если нет иной возможности остаться в живых, мы должны терпеть, — резко ответил Мойше. — Во время войны всем трудно — ты же не в Америке! Даже здесь, под землей, мы живем лучше, чем в нацистском гетто.

— Ты так считаешь?

— Да, я так считаю. У нас полно еды… — Их дочь умерла от голода во время немецкой оккупации. Мойше знал, что нужно сделать, чтобы ее спасти, но без еды и лекарств был бессилен.

— И что с того? — спросила Ривка. — Раньше мы могли встречаться с друзьями, делиться с ними проблемами. Немцы избивали нас на улицах только потому, что мы попадались им на глаза. Если нас увидят ящеры, они сразу будут стрелять.

Поскольку она говорила правду, Мойше решил изменить тактику и сказал:

— И тем не менее, наш народ лучше живет при ящерах, чем при нацистах.

— Да, главным образом, благодаря тебе, — сердито заявила Ривка. — И что ты за это получил? Твоя семья погребена заживо! — В ее голосе прозвучали такой гнев и горечь, что Ревен расплакался.

Утешая сына, Мойше про себя поблагодарил его за то, что он положил конец их спору.

После того, как они с Ривкой успокоили малыша, Мойше осторожно проговорил:

— Если ты считаешь, что так будет лучше, полагаю, вы с Ревеном можете выйти наверх. Вас знает не так много людей. С Божьей помощью пройдет достаточно времени, прежде чем вас предадут. Любой, кто захочет выслужиться перед ящерами, сможет меня заложить. Или какой-нибудь поляк — просто потому, что ненавидит евреев.

— Тебе прекрасно известно, что мы так никогда не поступим, — вздохнув, ответила Ривка. — Мы тебя не оставим. Ты совершенно прав, тебе подниматься наверх нельзя. Но если ты думаешь, что нам здесь очень даже неплохо, ты самый настоящий болван.

— Я не говорил, что нам тут хорошо, — подумав немного и стараясь припомнить, не сказал ли он в действительности чего-нибудь такого, проговорил Мойше. — Я только имел в виду, что все сложилось не так уж плохо.

Нацисты могли отправить варшавское гетто, целиком, в Треблинку или в Аушвиц — другой лагерь смерти, строительство которого они как раз заканчивали, когда прилетели ящеры. Мойше не стал напоминать об этом жене. Есть вещи настолько страшные, что их нельзя использовать в качестве аргумента даже во время ссоры.

Они прекратили спор и уложили сонного Ревена спать. Значит, и самим нужно ложиться. Заснуть, когда малыш бодрствовал и резвился в тесном бункере, не представлялось возможным.

Шум сначала разбудил Ривку, а потом и Мойше. Ревен продолжал мирно посапывать, даже когда его родители сели в постели. Они всегда пугались, если в подвале квартиры, под которой находился их бункер, раздавались слишком громкие звуки. Время от времени приходили борцы еврейского сопротивления, возглавляемого Мордехаем Анелевичем, и приносили семейству Русси свежий запас продуктов, но Мойше всякий раз опасался, что вот сейчас за ними, наконец, явились ящеры.

Бум, бум, бум!

Грохот наполнил бункер. Русси вздрогнул, Ривка сидела рядом с ним, поджав губы и глядя широко раскрытыми глазами в пространство — лицо, превратившееся в маску ужаса.

Бум, бум, бум!

Русси поклялся, что так просто врагам не сдастся. Стараясь не шуметь, он выбрался из кровати, схватил длинный кухонный нож и загасил единственную лампу — бункер мгновенно погрузился во мрак, чернее ночи, царившей наверху.

Бум, бум, бум!

Скрежет, штукатурная плита, прикрывавшая дверь, снята и отброшена в сторону. Бункер запирался изнутри. Впрочем, Мойше знал, что задвижка не выдержит, если кто-то решит ее сломать. Он поднял над головой нож. Тот, кто войдет первым — предатель еврей или ящер — получит сполна. Это Мойше себе обещал.

Однако вместо того, чтобы услышать, как по двери колотят ноги в тяжелых сапогах, или ее пытаются открыть при помощи тарана, Русси различил взволнованный голос, обратившийся к нему на идише.

— Мы знаем, что вы внутри, ребе Мойше. Откройте эту вонючую дверь… пожалуйста! Нам нужно увести вас отсюда прежде, чем явятся ящеры.

Обман? Ловушка? Мойше инстинктивно оглянулся на Ривку, но он же сам погасил лампу.

— Что делать? — тихо спросил он.

— Открой дверь, — ответила она.

— Но…

— Открой, — повторила Ривка. — Никто из компании ящеров не смог бы так выругаться.

Утопающий всегда готов ухватиться за соломинку. Но какая же она тонкая и ненадежная! Сломавшись, поранит не только ладонь Мойше. Но разве он в состоянии долго сдерживать тех, кто находится за дверью? Неожиданно Мойше сообразил, что им совершенно ни к чему его арестовывать. Враг ведь может просто начать стрелять в дверь из пулемета… или поджечь дом — и они все сгорят заживо. Мойше разжал пальцы, кухонный нож со звоном упал на пол, и, спотыкаясь в темноте, подошел к двери, чтобы ее открыть. Один из евреев, стоявших на пороге, держал в руках масляную лампу и пистолет. Тусклый свет фонаря ослепил Мойше.

— Долго же вы возились, — проговорил один из парней. — Пошли. Нужно спешить. Один болтун распустил язык, где не следует, здесь скоро будут ящеры.

Русси ему поверил.

— Возьми Ревена, — крикнул он Ривке.

— Сейчас, — ответила она. — Он еще не совсем проснулся, но все будет хорошо, мы идем… правда, милый?

— Куда? — сонно спросил Ревен.

— Уходим отсюда, — ответила Ривка, больше она все равно ничего не знала. Однако этого хватило, чтобы малыш окончательно проснулся и выскочил из кровати с воплем восторга. — Подожди! — вдруг вскричала Ривка. — Ботинки надень. По правде говоря, нам тоже не мешало бы обуться. Мы спали.

— В половине девятого утра? — спросил парень с лампой. — Я бы тоже не отказался. — Впрочем, подумав немного, он добавил: — Только не здесь, пожалуй.

Мойше забыл, что он в одних носках. Натягивая башмаки и завязывая шнурки, он спросил:

— Мы успеем собрать вещи? — Книги на полках стали для него чем-то вроде родных братьев.

Другой еврей с немецкой винтовкой на плече, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу возле двери, покачал головой и ответил:

— Ребе Мойше, если вы еще немного помедлите, вам уже не нужно будет никуда спешить.

Подвал с низким потолком показался Мойше просторным. Когда они поднимались по лестнице он довольно быстро начал задыхаться — сидя в бункере, Русси не особенно занимался физическими упражнениями. От серого свинцового света начали слезиться глаза. Мойше принялся отчаянно моргать и щуриться. После того, как они столько времени провели в помещении, где горели лишь свечи и масляные лампы, даже слабый дневной свет причинял страдания.

И вот они вышли на улицу. Черные тучи скрывали солнце, грязный мокрый снег заполнял канавы, воздух казался почти таким же спертым и тухлым, как и в бункере, который они только что покинули. И все равно Мойше хотелось раскинуть руки в стороны и пуститься в пляс — так он был счастлив. Ревен, точно жеребенок, метался и скакал вокруг них. Ему, наверное, представлялось, что они провели под землей целую жизнь — ведь дети воспринимают время совсем не так, как взрослые. Ривка уверенно шагала рядом с ним, но ее бледное лицо светилось счастьем и легким недоумением…

Бледное лицо… Мойше посмотрел на собственные руки. Под слоем грязи просвечивала белая, словно сгущенное молоко, кожа. Его жена и сын были такими же бледными. Зимой в Польше никто не мог похвастаться здоровым цветом лица, но он и его семья стали совсем прозрачными — так и вовсе исчезнуть не долго.

— Какое сегодня число? — спросил он, пытаясь понять, сколько времени они провели в бункере.

— Двадцать второе февраля, — ответил паренек с лампой. — Еще месяц до весны. — Он фыркнул, казалось, до весны остался целый год, а не всего несколько недель.

Когда Мойше увидел на улице первого ящера, ему тут же захотелось бегом вернуться в свой бункер. Однако инопланетянин не обратил на него никакого внимания. Ящеры с трудом различали людей, как и люди их. Мойше быстро посмотрел на Ривку и Ревена. Проблема, с которой столкнулись захватчики, сыграла на руку беглецам — борцам сопротивления удалось увести Мойше и его семью прямо у них из-под носа.

— Заходите сюда, — сказал паренек с пистолетом.

Русси послушно поднялись по какой-то лестнице и вошли в дом. На лестнице пахло капустой, немытыми телами и мочой. В квартире на третьем этаже их ждали другие бойцы из отряда Анелевича Они быстро провели беглецов внутрь.

Один из них схватил Мойше за руку и подтолкнул к столу, на котором тот увидел желтое мыло, эмалированный тазик, большие ножницы и бритву.

— Бороду придется сбрить, ребе Мойше, — сказал он.

Мойше с негодованием отшатнулся от него, прикрыл рукой бороду. Нацисты в гетто отрезали бороды — а иногда уши и носы — просто так, чтобы развлечься.

— Мне очень жаль, — продолжал партизан, которому его собственная борода явно не мешала, — но нам придется перевозить вас с места на место, прятать. Посмотрите на себя. — Он взял осколок когда-то большого зеркала и поднес его к лицу Мойше.

Тому ничего не оставалось делать, как взглянуть на свое отражение. Он увидел… бледное, бледнее, чем обычно, лицо, борода длинная и какая-то растрепанная. Так не полагается, но он не следил за ней, пока находился в бункере. А вообще, ничего особенного — серьезное, немного похожее на лошадиное, еврейское лицо Мойше Русси.

— А теперь представьте себя гладко выбритым, — проговорил партизан. — И ящера с вашей фотографией в руках: он посмотрит на нее и пойдет дальше, не останавливаясь.

Представить себя без бороды Мойше мог, только вспомнив, каким он был, когда у него начали расти бакенбарды. Ему никак не удавалось преодолеть годы и приложить лицо юноши к своему сегодняшнему.

— Они правы, Мойше, — сказала Ривка. — Нам необходимо, чтобы ты выглядел совершенно по-другому. Давай, брейся.

Он тяжело вздохнул, сдаваясь. Затем взял зеркало и поставил его на полку так, чтобы лучше себя видеть. Взяв ножницы, Мойше как можно короче подстриг бороду, которую носил всю свою взрослую жизнь. Его знания относительно бритья были чисто теоретическими. Мойше смочил лицо водой, затем намылил щеки, подбородок и шею мылом с сильным запахом.

— Папа, ты такой смешной! — фыркнул Ревен.

— Я и чувствую себя смешным.

Мойше взял бритву, ее ручка удобно легла в ладонь, словно рукоять скальпеля. Через несколько минут сравнение показалось ему еще более уместным. Мойше подумал, что видел меньше крови во время удаления аппендицита. Он порезал ухо, щеку, подбородок, шею и сделал практически все, чтобы отрезать себе верхнюю губу. Когда он помыл лицо, вода в тазике стала розовой.

— Ты ужасно смешной, папа, — повторил Ревен.

Мойше принялся разглядывать себя в осколок зеркала — на него смотрел незнакомец. Он казался моложе, чем с бородой, но не имел ничего общего с прежним, юным Мойше Русси. С возрастом черты лица стали резче, определеннее. И еще он производил впечатление жесткого, сурового человека — что несказанно его удивило. Возможно, причиной были засохшие царапины, придававшие ему вид боксера, только что проигравшего трудный бой.

Партизан, что дал ему зеркало, похлопал его по плечу и сказал:

— Ничего страшного, ребе Мойше. Говорят, тут все дело в практике.

Он явно повторял чьи-то слова, поскольку его собственная борода с проседью достигала середины груди.

Русси собрался кивнуть, но потом удивленно уставился на своего собеседника. Ему не приходило в голову, что придется повторить отвратительную процедуру. Конечно же, они правы — если он хочет оставаться неузнанным, нужно будет бриться каждый день. Мойше подумал, что это занятие только зря отнимает у человека время, но все равно вымыл и высушил бритву, а затем убрал ее в карман своего длинного темного пальто.

Паренек с пистолетом — тот, что вытащил их из бункера — сказал:

— Ладно, теперь, думаю, вас никто не узнает, и мы можем спокойно отсюда уходить.

Мойше, скорее всего, не узнала бы собственная мать… но ведь она умерла, как и его дочь, от болезни желудка, осложненной голодом.

— Если я останусь в Варшаве, меня рано или поздно поймают, — сказал он.

— Разумеется, — ответил партизан. — Поэтому вы не останетесь в Варшаве.

Звучало вполне разумно. Но, тем не менее, Мойше стало не по себе. Он провел здесь всю свою жизнь. До прихода ящеров не сомневался, что и умрет тут.

— А куда я… куда мы поедем? — тихо спросил он.

— В Лодзь.

Имя города повисло в комнате, словно отзвук похоронного гула колоколов. Немцы особенно жестоко обошлись с евреями в гетто Лодзи, второго после Варшавы города Польши. Большая часть четверть миллионного еврейского населения отправилась в лагеря смерти, из которых никто не возвращался.

По-видимому, партизаны сумели прочитать его мысли, промелькнувшие на открытом, безбородом лице.

— Я понимаю ваши чувства, ребе Мойше, — сказал партизан, — но лучше места не придумаешь. Никому, даже ящерам, не придет в голову вас там искать, а если возникнет необходимость, мы сможем быстро доставить вас назад.

Мойше понимал, что его рассуждения разумны, но, взглянув на Ривку, увидел в ее глазах тот же ужас, что испытывал и сам. Евреи Лодзи ушли в темную долину смерти. Жить в городе, на который опустилась черная тень…

— Кое-кому из нас удалось выжить в Лодзи, — сказал боец сопротивления. — Иначе мы ни за что не отправили бы вас туда, уж можете не сомневаться.

— Ну, что же, пусть будет так, — вздохнув, проговорил Русси.

Паренек с пистолетом вывез их из Варшавы на телеге, запряженной лошадью. Русси сидел рядом с ним, чувствуя себя ужасно уязвимым — ведь он находился на самом виду. Ривка и Ревен устроились вместе с несколькими женщинами и детьми среди какого-то тряпья, кусков металлолома и картона — имущества старьевщика. При выезде из города, прямо на шоссе, ящеры установили контрольно-пропускной пункт. Один из самцов держал в руках фотографию Русси с бородой. Сердце бешено стучало в груди Мойше, но, бросив на него мимолетный взгляд, ящер повернулся к своему товарищу.

— Еще одна дурацкая компания Больших Уродов, — сказал он на своем языке и махнул рукой, чтобы они проезжали.

Через несколько километров возница остановился у обочины дороги. Женщины и дети, среди которых прятались Ривка и Ре-вен, сошли и отправились назад в Варшаву пешком. Телега покатила в Лодзь.

* * *

Лю Хань недоверчиво смотрела на очередной набор банок, принесенных маленьким чешуйчатым дьяволом в ее камеру. Интересно, что она сможет съесть сегодня. Скорее всего, соленый суп с макаронами и кусочками цыпленка, а еще консервированные фрукты в сиропе. Она знала, что не дотронется до тушеного мяса в густом соусе — ее уже дважды от него рвало.

Лю Хань вздохнула. Беременность — тяжелое состояние в любом случае. А уж оказаться здесь, в самолете, который никогда не садится на землю, совсем невыносимо. Она не только проводила все время в маленькой металлической комнате в полном одиночестве (если не считать моментов, когда к ней приводили Бобби Фьоре), но и вся еда, что ей приносили, была сделана иностранными дьяволами. Ее никто не спрашивал, чего ей хочется.

Она ела, как могла, и жалела, что не в силах вернуться в родную деревню, или хотя бы в лагерь, откуда ее забрали чешуйчатые дьяволы. Там она находилась бы среди своих, а не сидела бы в клетке, точно певчая птица, пойманная для забавы тюремщиков. Лю Хань пообещала себе, что если ей когда-нибудь доведется отсюда выбраться, она освободит всех птиц до единой.

Однако она понимала, что чешуйчатые дьяволы вряд ли оставят ее в покое. Лю Хань покачала головой — нет, никогда. Прямые черные волосы упали на лицо, обнаженные плечи и грудь — инопланетяне не нуждались в одежде и отняли у своих пленников все, что у них имелось; впрочем, в комнате и без того было слишком жарко. Когда маленькие дьяволы доставили Лю Хань сюда, волосы у нее были совсем короткими, теперь же прикрывали всю спину.

Она икнула и приготовилась броситься к раковине, но то, что она съела, решило остаться в желудке. Лю Хань не знала наверняка, когда должен родиться ребенок. Чешуйчатые дьяволы никогда не выключали свет, и довольно быстро она перестала различать день и ночь. Но теперь ее тошнило гораздо реже, чем в начале, хотя живот расти еще не начал. Скорее всего, она на четвертом месяце.

Часть пола вместо того, чтобы быть металлической, как и все остальное, представляло собой приподнятую платформу, покрытую гладким серым материалом, больше всего похожим на кожу — только без характерною запаха. Обнаженное, покрытое потом тело Лю Хань липло к ней, когда она ложилась, но другого места для отдыха в комнате не было. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. В последнее время Лю Хань много спала — из-за беременности и безделья.

Лю Хань дремала, когда открылась дверь в ее камеру. Она чуть приподняла тяжелые веки, уверенная в том, что явился один из дьяволов, который забирал банки после каждой еды. Она не ошиблась, однако, вслед за ним ввалилось еще несколько незваных гостей — причем тела нескольких украшали такие замысловатые рисунки, каких Лю Хань видеть еще не приходилось.

К ее великому изумлению один из них заговорил по-китайски — в некотором роде. Показав на нее рукой, он заявил:

— Пойдешь с нами.

Лю Хань быстро вскочила на ноги.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — произнесла она фразу на их языке, которую ей удалось запомнить.

Чешуйчатые дьяволы окружили ее, но не приближались больше, чем на расстояние вытянутой руки. Невысокая Лю Хань — чуть больше пяти футов — возвышалась над дьяволами, которые явно нервничали в ее присутствии. А она рассматривала любую возможность покинуть тесную камеру, как подарок. Вдруг они отведут ее к Бобби Фьоре?

Нет, повернули в противоположную от его камеры сторону. Лю Хань пыталась понять, что понадобилось от нее чешуйчатым дьяволам. Ее охватило беспокойство, потом надежда… и снова беспокойство. Ведь они могут сделать с ней все, что угодно. Отпустить на свободу. Забрать у Бобби Фьоре и отдать какому-нибудь другому мужчине, который станет ее бить и насиловать. Она здесь всего лишь пленница, и потому бессильна.

Ящеры не сделали ни того, ни другого. Они спустились по необычной кривой лестнице на другую палубу, и Лю Хань вдруг почувствовала, что стала меньше весить. Ее желудку это совсем не понравилось, но зато она перестала бояться. Она знала, что чешуйчатые дьяволы приводили сюда и Бобби Фьоре. И с ним не случилось ничего страшного.

Ее ввели в помещение, заполненное какими-то непонятными приборами. Дьявол, сидевший за столом, удивил ее, спросив по-китайски:

— Ты — человеческая самка Лю Хань?

— Да, — ответила она. — А вы кто?

Лю Хань испытала мимолетное счастье, что может снова говорить на родном языке. Даже с Бобби Фьоре она общалась на диковинной смеси китайского, английского, языка маленьких дьяволов, жестов и дурацкой мимики.

— Меня зовут Носсат, — ответил чешуйчатый дьявол. — Я… не знаю, есть ли в вашем языке такое слово… Я самец, который изучает то, как вы думаете. Тессрек, говоривший с твоим самцом, Бобби Фьоре, мой коллега.

— Я поняла, — сказала Лю Хань.

Это тот самый чешуйчатый дьявол, который вызывал к себе Бобби Фьоре. Как он назвал дьявола по имени Тессрек? В английском языке имелось слово, обозначающее то, чем занимается дьявол — психолог… Да, правильно. Лю Хань успокоилась. Разговоры еще никому не причиняли вреда.

— Ты собираешься через некоторое время снести яйцо? — спросил Носсат. — Нет, ваш вид не несет яиц. Ты должна родить? Вы ведь так говорите — «родить», правильно? У тебя будет ребенок?

— Да, у меня будет ребенок, — ответила Лю Хань.

Правая рука, словно сама по себе, прикрыла живот. Лю Хань уже давно перестала стесняться собственной наготы, когда находилась в присутствии чешуйчатых дьяволов, но инстинктивно старалась защитить свое дитя.

— Ребенок явился следствием спаривания с Бобби Фьоре? — поинтересовался Носсат.

Не дожидаясь ответа, он засунул один из своих когтистых пальцев в ящик стола, и у него за спиной тут же загорелся экран, на котором Лю Хань и Бобби Фьоре занимались любовью.

Лю Хань вздохнула. Она знала, что чешуйчатые дьяволы снимают ее, когда только пожелают. Сами они, словно домашние животные, спаривались только в определенный период, а в остальное время проблемы плоти их не занимали. То, что люди могут заниматься любовью и зачинать детей круглый год, казалось, завораживало их и одновременно вызывало отвращение.

— Да, — ответила она, глядя на изображение. — Мы с Бобби Фьоре занимались любовью, и в результате у нас будет ребенок.

Очень скоро он даст о себе знать. Лю Хань помнила восторг, который испытала, когда вынашивала сына для мужа незадолго до того, как на их деревню напали японцы и убили почти всех жителей.

Носсат засунул палец в другое углубление. Лю Хань обрадовалась, когда картинка, на которой они с Бобби, тяжело дыша, отдыхали после бурной любви, погасла. Ее место заняло другое изображение. Огромная чернокожая женщина рожала ребенка. Сама будущая мать заинтересовала Лю Хань гораздо больше, чем роды. Она и не представляла себе, что ладони и ступни ног у негров такие бледные.

— Так рождаются ваши детеныши? — спросил Носсат, когда между напряженных ног женщины появилась головка, а потом и плечи ребенка.

— А как же еще? — удивилась Лю Хань.

Маленькие чешуйчатые дьяволы являли собой поразительную смесь наводящего ужас могущества и почти детского невежества.

— Какой… ужас, — заявил Носсат. Одна картинка сменяла другую. Вот-вот все закончится… но у женщины началось кровотечение. Крови было почти не видно на фоне темной кожи, но она не останавливалась, впитываясь в землю, на которой лежала роженица. — Эта самка умерла после того, как маленький тосевит вышел из ее тела, — сообщил чешуйчатый дьявол. — Многие самки на удерживаемой нами территории умирают во время родов.

— Да, такое случается, — тихо проговорила Лю Хань.

Ей совсем не хотелось думать о страшном. Ни о кровотечении, ни о ребенке, который может пойти неправильно, ни о послеродовой лихорадке… ведь в жизни всякое случается. А сколько детей умирает, не дожив до своего второго дня рождения, или даже — первого.

— Но это несправедливо! — вскричал Носсат, словно обвиняя Лю Хань в том, что у людей дети рождаются так, а не иначе. — Никакие известные нам разумные существа не подвергают мать опасности только ради того, чтобы появилось потомство!

Лю Хань даже представить себе не могла, что, кроме людей, на свете есть другие разумные существа — по крайней мере, до того, как прилетели маленькие чешуйчатые дьяволы. Но и узнав о них, она не предполагала, что неизвестных ей народов много.

— А как у вас появляются дети? — раздраженно спросила она. Лю Хань не удивилась бы, если бы ей сказали, что маленьких дьяволов собирают на какой-нибудь фабрике.

— Наши самки откладывают яйца, разумеется, — ответил Носсат. — Работевляне и халессианцы, которыми мы правим, тоже. Только вы, тосевиты, от нас отличаетесь.

Его глазные бугорки повернулись так, что одним он наблюдал за экраном, а другой наставил на Лю Хань.

Она изо всех сил пыталась сдержать смех и не смогла. Мысль о том, что нужно сделать гнездо из соломы, а потом сидеть на нем до тех пор, пока не вылупятся птенцы, ее ужасно развеселила. Куры, кажется, не испытывают никаких проблем, когда собираются снести яйцо. Наверное, так проще. Только люди устроены иначе.

— Детеныш появится из твоего тела через год? — проговорил Носсат.

— Через год? — Лю Хань удивленно на него уставилась — неужели они совсем ничего не знают?

— Нет… я ошибся, — продолжал Носсат. — Два года Расы более или менее равняются одному вашему. Мне следовало сказать, что тебе осталось полгода, правильно?

— Да, полгода, — ответила Лю Хань. — Может быть, меньше.

— Мы должны решить, что с тобой делать, — сообщил ей Носсат. — Нам не известно, как помочь тебе, когда детеныш появится на свет. Ты всего лишь отсталая тосевитка, но мы не хотим, чтобы ты умерла из-за того, что нам не хватает знаний. Ты наш подданный, а не враг.

Холодный страх сжал сердце Лю Ханы Родить ребенка здесь, в металлических стенах, когда рядом будут только чешуйчатые дьяволы? Без повитухи, которая помогла бы ей справиться со всеми проблемами? Если хоть что-нибудь пойдет не так, она умрет, да и ребенок тоже.

— Мне потребуется помощь, — жалобно проговорила она. — Прошу вас, найдите мне ее, пожалуйста.

— Мы все еще обсуждаем этот вопрос, — ответил Носсат — ни «да», ни «нет». — Когда подойдет твое время, решение будет принято.

— А если ребенок родится раньше? — спросила Лю Хань. Маленький дьявол уставил на нее оба своих глаза.

— Такое может произойти?

— Конечно, — заявила Лю Хань.

Разумеется, для чешуйчатых дьяволов не существовало никакого «конечно». Ведь они так мало знали про то, как устроены люди — а в данном случае, женщины. Затем неожиданно Лю Хань посетила такая блестящая идея, что она радостно заулыбалась.

— Недосягаемый господин, позвольте мне вернуться к своему народу, повитуха поможет мне родить ребенка.

— Об этом нужно подумать, — Носсат огорченно зашипел. — Пожалуй, я тебя понимаю — в твоем предложении есть разумное начало. Ты не единственная самка на нашем корабле, которая готовится родить детеныша. Мы… как вы говорите? Разберемся. Да, мы разберемся в ситуации.

— Большое вам спасибо, недосягаемый господин, — Лю Хань опустила глаза в пол — так делали чешуйчатые дьяволы, когда хотели продемонстрировать уважение.

В душе у нее, подобно рисовым побегам весной, расцвела надежда.

— Или, может быть, — продолжал Носсат, — мы доставим сюда… какое слово ты употребила? Да, повитуху. Доставим на корабль повитуху. Мы подумаем. А теперь — иди.

Охранники вывели Лю Хань из кабинета психолога и вернули обратно в камеру. С каждым шагом, который она делала вверх по кривой лестнице, она чувствовала, как увеличивается ее вес — Лю Хань возвращалась на другую палубу.

Надежда, вспыхнувшая в ее сердце, постепенно увядала. Но не умерла окончательно. Ведь маленький чешуйчатый дьявол не сказал «нет».

* * *

Охранник ниппонец, чье лицо ничего не выражало, просунул миску с рисом межу прутьями камеры, в которой сидел Теэрц. Тот поклонился, чтобы выказать благодарность. Ниппонцы считали, что, давая пленнику еду, они поступают великодушно: настоящий воин никогда не сдается. Они тщательно соблюдали все свои законы и традиции, а того, кто им противился, жестоко мучили.

После того, как они сбили истребитель, Теэрцу пришлось пережить не одно избиение — и кое-что похуже — больше ему не хотелось (впрочем, это не означало, что его оставят в покое).

Теэрц ненавидел рис, потому что он символизировал плен. А кроме того, ни один самец Расы никогда не стал бы есть такое добровольно. Теэрцу хотелось мяса, он уже забыл, когда пробовал его в последний раз. Безвкусная, липкая каша позволяла не умереть с голода, хотя Теэрц не раз проклинал такую жизнь.

Нет, неправда. Если бы Теэрц хотел умереть, он просто заморил бы себя голодом. Он сомневался в том, что ниппонцы стали бы заставлять его есть; более того, он заслужил бы их уважение, если бы решил покончить с собой. То, что его волновало, как к нему относятся Большие Уроды, показывало, насколько низко он пал.

Теэрцу не хватало храбрости убить себя; среди представителей Расы самоубийство не является средством разрешения проблем. И потому, чувствуя себя совершенно несчастным, Теэрц жевал белую гадость и мечтал о том, чтобы больше никогда не видеть риса, и одновременно о том, чтобы в его миске помещалось больше клейкой массы.

Он закончил как раз перед тем, как пришел охранник, чтобы унести посуду. Теэрц снова благодарно ему поклонился, хотя совершенно точно знал, что тот забрал бы миску, даже если бы в ней оставалась еда.

После его ухода Теэрц приготовился к очередному пустому ожиданию. Насколько он знал, кроме него, у ниппонцев в Нагасаки других самцов Расы не было. Он даже не слышал, чтобы рядом находился какой-нибудь пленный Большой Урод — ниппонцы боялись, что Теэрц с ним сговорится каким-нибудь образом и сбежит. Он горько рассмеялся от невероятности такой мысли.

Шестиногие тосевитские паразиты резво бегали по бетонному полу. Теэрц проследил глазами за одним из них — он не имел ничего против насекомых. Самыми опасными паразитами на Тосеве-3 являются существа, которые ходят на двух ногах.

Теэрц погрузился в мечты о том, как турбовентилятор его истребителя выпускает в неприятеля пули, а не воздух. Тогда он спокойно вернулся бы назад, в теплый барак, смог бы поговорить со своими товарищами, посмотреть фильм или послушать музыку, нажав на кнопку проигрывателя, настроенного на его слуховую мембрану. С удовольствием поглощал бы куски сырого мяса. А потом снова взошел бы на борт истребителя, чтобы помочь Расе подчинить себе мерзких Больших Уродов.

Хотя Теэрц слышал приближающиеся по коридору шаги, он не стал поворачивать свои глазные бугорки, чтобы посмотреть, кто пришел. Не хотел слишком резко возвращаться в мрачную реальность.

Но незваный гость остановился возле его камеры, и Теэрцу пришлось оставить свои мечты — так самец сохраняет компьютерный документ, чтобы вернуться к нему позже. Он низко поклонился — ниже, чем охраннику, принесшему миску с рисом.

— Приветствую вас, майор Окамото, — сказал он по-японски, который начал постепенно постигать.

— И тебе доброго дня, — ответил Окамото на языке Расы.

Он усвоил чужой для себя язык лучше, чем Теэрц ниппонский. Самцам Расы новые языки давались с трудом: язык Империи не менялся уже несчетное количество лет. Однако Тосев-3 представлял собой мозаику, сложенную из дюжин и даже сотен наречий. Для Большого Урода выучить еще одно не проблема. Окамото выполнял роль переводчика для Теэрца с того самого момента, как его захватили в плен.

Тосевит окинул взглядом коридор. Теэрц услышал звон ключей — приближался охранник.

«Снова придется отвечать на вопросы», — подумал пилот.

Он приветствовал тюремщика поклоном, чтобы показать, как счастлив возможности покинуть камеру. По правде говоря, такая перспектива Теэрца совсем не радовала. До тех пор, пока он здесь оставался, никто не мог причинить ему боли. Однако формальности следовало соблюдать.

За спиной тюремщика маячил солдат с винтовкой в руках. Он наставил ее на Теэрца, пока ниппонец возился с замком. Окамото тоже вытащил свой пистолет и навел его на пленного. Пилот инопланетного истребителя рассмеялся бы, увидев эту сцену, только ему почему-то было совсем не до смеха. Он пожалел, что не так опасен, каким его считают Большие Уроды.

Комната для допросов находилась на верхнем этаже тюрьмы. Нагасаки Теэрц рассмотреть не успел. Знал только, что город расположился на берегу моря — его доставили сюда по воде, когда Раса захватила Харбин. Впрочем, по морю Теэрц не скучал. После того кошмарного путешествия, из которого ящер запомнил лишь жуткий шторм и постоянное недомогание, он надеялся, что больше никогда не увидит тосевитского океана.

Охранник открыл дверь. Теэрц вошел и поклонился, приветствуя Больших Уродов, находившихся внутри. Они были в белых халатах, а не в форме, как Окамото.

«Ученые, не солдаты», — подумал Теэрц.

Он уже понял, что тосевиты используют одежду — как Раса раскраску тела — чтобы продемонстрировать свою профессиональную принадлежность или статус. Однако Большие Уроды решали данный вопрос бессистемно, не последовательно — как, впрочем, и все, что они делали.

Тем не менее, Теэрц обрадовался, что ему не придется сегодня разговаривать с офицерами. Чтобы заставить пленного отвечать на вопросы, военные гораздо быстрее и чаще, чем ученые, прибегают к помощи инструментов, причиняющих боль.

Один из людей в белом обратился к Теэрцу на лающем японском языке, но говорил он слишком быстро, чтобы тот его понял. Он повернул оба глазных бугорка в сторону Окамото, который перевел:

— Доктор Накайяма спрашивает, правдивы ли донесения разведки, в которых сообщается, что все представители Расы, прибывшие на Тосев-3, являются самцами.

— Да, — ответил Теэрц. — Это правда.

Накайяма, худощавый самец, невысокого для тосевитов роста, задал еще один длинный вопрос на своем родном языке. Окамото снова перевел:

— Доктор спрашивает, каким образом вы надеетесь удержать Тосев-3, если среди бас нет самок.

— Разумеется, мы на это не рассчитываем, — ответил Теэрц. — Мы первопроходцы, боевой флот. В нашу задачу входит покорить ваш мир, а не колонизировать его. Вслед за нами, примерно через сорок лет, прибудут колонисты. Они готовились к отлету, когда мы стартовали.

Такой большой промежуток времени нужен был для того, чтобы самцы боевого флота смогли установить на Тосеве-3 надлежащий порядок. Так бы все и произошло, если бы Большие Уроды оставались дикарями, не знающими, что такое промышленность, каковыми их и считала Раса.

Теэрц продолжал относиться к тосевитам, как к дикарям, но, к сожалению, промышленность у них оказалась очень даже развитой.

Три ниппонца в белых халатах принялись что-то обсуждать между собой. В конце концов, один из них задал Теэрцу вопрос:

— Доктор Хигучи хочет знать, какое летоисчисление ты имел в виду — свое или наше.

— Наше, — ответил Теэрц, который считал ниже своего достоинства тратить время на изучение местных мер длины и всего прочего. — Если переводить в ваши единицы времени, получится меньше — только я не знаю, насколько.

— Итак, флот колонистов, как ты его называешь, прибудет сюда меньше, чем через сорок наших лет? — спросил Хигучи.

— Да, недосягаемый господин, — со вздохом проговорил Теэрц.

В теории все звучало так просто — разбить Больших Уродов, подготовить планету к полной колонизации, а затем устроиться поудобнее и ждать колонистов. Когда Теэрц, наконец, уловит аромат ферромонов, призывающий к спариванию, может быть, и он тоже станет отцом нескольких яиц. Разумеется, растить детенышей — дело самок, но ему нравилась мысль о том, что он передаст свои гены будущему поколению и, таким образом, сделает ценный взнос в копилку Расы.

Однако, судя по всему, этот мир будет доставлять неприятности представителям Расы и после того, как сюда прибудут колонисты. Но даже если и нет, его собственные шансы на потомство практически равны нулю.

Теэрц задумался, а ниппонцы тем временем организовали самую настоящую дискуссию. Наконец, самец, который еще не задал Теэрцу ни одного вопроса, обратился к нему через Окамото:

— Доктор Цуи интересуется размерами колонизационного флота по сравнению с боевым.

— Колонизационный флот нельзя сравнивать с боевым, — ответил Теэрц. — Он намного больше, недосягаемый господин. Так и должно быть. Он доставит сюда огромное количество самцов и самок, а также все необходимое для того, чтобы они могли здесь жить.

Выслушав его ответ, ниппонцы загомонили, перебивая друг друга. Затем ученый по имени Цуи спросил:

— Колонизационный флот вооружен так же, как и боевой?

— Нет, конечно. Никакой необходимости… — Теэрц помолчал немного, а потом сказал: — Вопрос о серьезном вооружении колонизационного флота обсуждался. Но мы пришли к выводу, что вы, тосевиты, будете полностью находиться у нас в подчинении, когда прибудут наши колонисты. Мы не думали, что вы окажете нам такое яростное сопротивление.

«Я не рассчитывал на то, что вы меня собьете», — добавил он про себя.

Ниппонцы оскалили свои плоские, квадратные зубы — так они демонстрировали свое удовольствие — и Теэрцу показалось, что его слова им понравились.

— Все тосевиты отличаются храбростью, а мы, ниппонцы, самые отважные из отважных, — заявил майор Окамото.

— Да, вы говорите истинную правду, — проговорил Теэрц.

Почти сразу после этого допрос прекратился, и Окамото вместе с охранником, который дожидался за дверью, отвели Теэрца в камеру. Вечером в миске с рисом Теэрц обнаружил небольшие кусочки мяса. До сих пор такое случалось всего несколько раз.

«Лесть приносит плоды», — подумал Теэрц и с удовольствием проглотил мясо.

* * *

Остолоп Дэниелс посмотрел на свои карты: четыре трефы и королева червей. Он отложил королеву.

— Дай одну, — попросил он.

— Одну, — повторил Кевин Донлан. — Пожалуйста, сержант.

Новая карта оказалась бубновой масти. Понять это по выражению лица Дэниелса не представлялось возможным. Он бесчисленное множество раз играл в покер в поездах и автобусах, когда играл в бейсбол в низшей лиге (и короткое время в высшей), а затем много лет работал менеджером одной из команд. Во время предыдущей войны ему приходилось подолгу сидеть в окопах Франции. Остолоп никогда не ставил больших денег, если блефовал, но гораздо чаще выигрывал, чем проигрывал. Порой ему удавалось сорвать хороший куш.

Впрочем, непохоже, что сегодня у него именно такой день. Рядовой из его расчета, громадный парень по имени Бела Сабо, которого все называли Дракула, взял три карты и сильно поднял ставку. Остолоп предположил, что у него, скорее всего, тройка, или что-нибудь получше. Когда пришла его очередь, он бросил карты на стол.

— Все деньги на свете выиграть невозможно, — философски заметил он.

Кевин Донлан, который выглядел гораздо моложе своих лет, еще не усвоил этого правила. Можно было торговаться с Сабо, имея на руках две мелкие пары, но поднимать ставку глупо. Разумеется, у Дракулы оказалось три короля, и он с удовольствием сгреб все деньги.

— Сынок, нужно лучше следить за тем, что делает твой партнер, — сказал Дэниелс. — Я же говорил, всех денег не выиграешь.

Этому Дэниелса научили годы, проведенные на посту менеджера команды низшей лиги, и теперь он относился к данному положению, как к непререкаемому закону. Остолоп фыркнул. Его жизнь до войны не шла ни в какое сравнение с той, что его ждала, если бы он не стал играть в бейсбол. Скорее всего, он до сих пор любовался бы задницами мулов на ферме в Миссисипи, где родился и вырос.

Словно поезд вдалеке, в небе прогрохотали взрывы. Все тут же задрали головы и посмотрели на крышу сарая, в котором прятались. Сабо прислушался повнимательнее.

— Наши, — сказал он. — На юге.

— Наверное, бомбят ящеров в Декатуре. — согласился с ним Кевин Донлан. А через минуту спросил: — Чего вы смеетесь, сержант?

— Кажется, я вам говорил, что работал в Декатуре менеджером бейсбольной команды Лиги 3–1, когда явились ящеры, — ответил Остолоп. — Я как раз ехал в поезде из Мэдисона в Декатур, они остановили нас возле Диксона. Мне почти удалось добраться до места своего назначения — не прошло и года.

Они сидели в сарае, расположенном на ферме к югу от Клинтона, штат Иллинойс, примерно на полпути между Блумингтоном и Декатуром. Американцы захватили Блумингтон, организовав стремительное танковое наступление. Теперь армии снова предстояла тяжелая утомительная работа — прогнать ящеров как можно дальше от Чикаго.

Новые разрывы снарядов — на сей раз с юга.

— Проклятые ящеры не теряют времени зря, — проговорил Донлан.

— Да уж, лупят изо всех сил и точно в цель, — заметил Остолоп. — Надеюсь, наши ребятишки успели перебросить свои орудия в другое место, прежде чем с неба на них начали падать подарочки.

Не обращая внимания на обстрел, они продолжили играть при свете лампы. Остолоп выиграл, имея на руках две пары, много потерял, когда вышел «стрит» против его трех девяток, пару раз не стал рисковать и делать ставки. Еще одна американская батарея — на этот раз значительно ближе — открыла огонь. Грохот орудий напомнил Остолопу раскаты грома дома, в Миссисипи, во время ураганов.

— Надеюсь, они отправят всех ящеров, что засели в Декатуре, прямо в ад, — проговорил Сабо.

— Надеюсь, один из снарядов попадет на вторую базу «Фэнс филда» и разворотит ее к чертовой матери, — проворчал Дэниелс.

В нескольких сотнях ярдов раздались выстрелы — винтовки «М-1», «спрингфилд» и автоматы ящеров. Прежде чем Остолоп успел раскрыть рот, все, кто играл, схватили свои деньги со стола, рассовали по карманам и потянулись за оружием. Кто-то загасил лампу. Кто-то другой распахнул дверь сарая.

— Будьте осторожны, — предупредил Остолоп. — У ящеров есть специальные приборы, которые позволяют им, словно кошкам, видеть в темноте.

— Вот почему я прихватил с собой автоматическую винтовку Браунинга, сержант, — тихонько рассмеявшись, заявил Сабо. — Из нее выпустишь очередь и обязательно кого-нибудь подстрелишь.

Сабо был не намного старше Донлана, иными словами, достаточно молод, чтобы не верить в то, что пуля может настигнуть и его тоже. Остолоп совершенно точно знал, что на войне случается всякое — помог опыт, приобретенный во Франции. Да и ящеры освежили память.

— Растянитесь, — шепотом приказал Дэниелс.

Ему показалось, что его парни топочут, точно стадо подвыпивших носорогов. Некоторые ребята еще совсем новички; пережив несколько столкновений с ящерами, Остолоп считал, что имеет право учить своих подчиненных тому, как следует себя вести, чтобы остаться в живых.

— Как вы думаете, сколько там ящеров, сержант? — спросил Кевин Донлан.

Он больше не рвался в бой, как в самом начале. Донлана довелось принять участие в нескольких жестоких сражениях на окраинах Чикаго, и он отлично знал, что смерть не особенно разборчива. Его вопрос был чисто профессиональным.

Дэниелс наклонил голову, прислушался к выстрелам.

— Не знаю, — сказал он, наконец. — Не слишком много. Их винтовки стреляют так быстро, что две штуки могут шуметь, как целый взвод.

С одной стороны шла бетонная лента 51-ого шоссе. Кое-кто из парней бросился прямо к нему, Дэниелс окрикнул их, но они не остановились.

«Тогда уж нарисовали бы на груди большие красно-белые мишени», — подумал он сердито.

Дэниелс устремился вперед, прячась за кустами невысокой живой изгороди, потом за перевернутым трактором, стараясь оставаться как можно менее заметным.

Впрочем, он чуть приотстал от своих парней не только по этой причине. Ему уже исполнилось пятьдесят, да и брюшко не облегчало жизнь, хотя сейчас он находился в лучшей форме, чем когда прилетели ящеры. Даже в те далекие времена, когда он играл в команде, Остолоп выбрал амплуа принимающего и никогда не двигался особенно резво.

Забравшись в воронку от снаряда на дальнем конце линии обороны американцев, он тяжело дышал, ему казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет у него из груди. Кто-то неподалеку звал врача и маму, его голос становился все тише.

Остолоп осторожно высунул голову и принялся вглядываться в ночь, стараясь разглядеть вспышки выстрелов винтовок ящеров. Вон там, бело-желтое мерцание… он приложил свой «спрингфилд» к плечу, выпустил очередь и прижался к земле.

Пули засвистели у него над головой — если он сумел увидеть вспышки выстрелов со стороны ящеров, они, вне всякого сомнения, тоже его засекли. Если он будет продолжать вести отсюда огонь, какой-нибудь остроглазый снайпер непременно отправит его к праотцам. Ящеры не люди, но в военном деле смыслят неплохо.

Дэниелс выбрался из воронки и пополз по холодной земле к какому-то сооружению из кирпичей — оказалось, что это колодец. Сабо палил из своей винтовки и поднял такой шум, что даже если ему и не удалось никого подстрелить, он так напугал ящеров, что они боялись высовываться. Соблюдая крайнюю осторожность, Дэниелс снова посмотрел в южном направлении.

Заметил вспышку, выстрелил. Ночью, когда ничего не видно, приходится целиться наугад. Больше никаких вспышек на том месте не возникало, но Дэниелс не знал, потому ли, что он попал, или просто ящер, как и он, перебрался на другую огневую позицию.

Минут через пятнадцать перестрелка закончилась. Американцы медленно двинулись вперед и вскоре обнаружили, что ящеры отступили.

— Патруль разведчиков, — проговорил другой сержант, который, как и Остолоп, безуспешно пытался собрать своих ребят.

— Не очень похоже на ящеров — ночью, да еще на своих двоих, — задумчиво проговорил Дэниелс. — Не их стиль.

— Может быть, они набираются опыта, — ответил сержант сердито. — Если хочешь узнать, что делает неприятель, подберись потихоньку и посмотри собственными глазами.

— Ну, конечно, только ящеры сражаются всегда одинаково, — сказал Остолоп. — Плохо, если они поумнели и научились лучше делать свою работу. В таком случае у них появляется шанс отстрелить мою любимую, единственную задницу.

Сержант рассмеялся.

— Точно, приятель. Но что мы можем сделать? Разве что надерем им уши, чтобы они придумали какой-нибудь новый трюк

— Верно, — согласился с ним Остолоп.

Он тихонько присвистнул. Ничего страшного, всего лишь небольшая заварушка. Судя по всему, никто из его парней не убит и даже не ранен. Но если ящеры разгуливают возле Клинтона, значит, не видать ему Декатура еще очень долго.

Глава III

Клип-клоп, клип-клоп.

Полковник Лесли Гроувс ненавидел медлительность и любые задержки со страстью инженера, который провел целую жизнь в борьбе с низкой эффективностью. И вот он прибыл в Осуиго, штат Нью-Йорк, в запряженном лошадьми фургоне, поскольку порученный ему груз был слишком важным, чтобы доверить его самолету, который могли сбить ящеры.

Клип-клоп, клип-клоп.

Гроувс прекрасно понимал, его медленное и относительно безопасное путешествие ни на что не влияет. Вся Металлургическая лаборатория передвигалась тем же доисторическим способом и находилась не ближе к Денверу, чем он. Работать с ураном, или что там англичане доставили в Соединенные Штаты из Восточной Европы, некому.

Клип-клоп, клип-клоп.

Рядом с фургоном скакал эскадрон кавалерии — Гроувс страстно мечтал, чтобы правительство издало закон о роспуске давно устаревшего рода войск Против ящеров, как и против любой земной механизированной части, проку от них немного. Однако они прекрасно справлялись с разбойниками и грабителями, которые во множестве появились в эти неспокойные времена.

— Капитан, мы успеем до заката добраться до поста береговой охраны? — спросил Гроувс у командира эскадрона.

Капитан Ране Ауэрбах посмотрел на запад — туда, где сквозь тучи проглядывало солнце.

— Да, сэр, надеюсь. До озера около двух миль. — Его техасская протяжная манера говорить вызывала здесь удивленные взгляды.

Гроувс вдруг подумал, что капитану следовало бы носить серые цвета армии Конфедерации с плюмажем на шляпе — его яркая внешность никак не подходила для тусклой формы кавалериста. А то, что Ауэрбах назвал своего скакуна Джеб Стюарт[2], лишь усиливало это впечатление.

Фургон проехал мимо деревянного стадиона, над входом в который красовалась надпись:

«ОТИС-ФИЛД, ДОМАШНИЙ СТАДИОН „ОСУИГО НЕЗЕРЛЕНД“, КАНАДСКО-АМЕРИКАНСКАЯ ЛИГА».

— Незерленд, — фыркнул Гроувс, — дурацкое название для бейсбольной команды.

Капитан Ауэрбах показал на доску для афиш и объявлений. Расплывшиеся буквы возвещали о достоинствах мороженного «Незерленд» и одноименной молочной компании.

— Готов поспорить, что именно они владели командой, сэр — заметил капитан.

— И не надейтесь, что я стану с вами спорить, капитан, — ответил Гроувс.

«Отис-филд» выглядел весьма запущенным. На внешнем заборе не хватало деревянных реек — очевидно, они помогли жителям города пережить долгую и холодную зиму. Сквозь образовавшиеся дыры виднелись шаткие трибуны и раздевалки, где в более счастливые — и теплые — времена переодевались команды. Трибуны и раздевалки тоже сильно пострадали — тут и там не хватало досок. Если «Незерленд» когда-нибудь снова начнет выступать, команде потребуется новый стадион.

По опыту Гроувс оценивал население Осуиго в двадцать — двадцать пять тысяч. Редкие прохожие на улицах казались несчастными, замерзшими и голодными. Впрочем, в последние годы так выглядели почти все. Похоже, город практически не пострадал от военных действий, хотя ящеры заняли Буффало и добрались до пригородов Рочестера.

«Наверное», — подумал Гроувс, — «Осуиго показался им слишком маленьким, и они решили не тратить на него время».

Он надеялся, что они заплатят за свою ошибку.

На западном берегу реки Осуиго располагалась американская военная база, обнесенная земляным валом. Форт-Онтарио был построен здесь еще до начала англо-французской колониальной войны. К несчастью, сейчас остановить противника значительно сложнее, чем пару столетий назад.

Береговая охрана размещалась в двухэтажном белом здании, в самом начале Ист-секонд стрит, возле холодных, неспокойных серых вод озера Онтарио. Катер «Форвард» стоял у причала. Заметив фургон и сопровождающий его эскадрон, вахтенный матрос скрылся в здании с громким криком:

— Сэр, в город только что въехала кавалерия Соединенных Штатов!

Почувствовав облегчение, Гроувс улыбнулся. Из здания тут же вышел офицер в форме военно-морского флота США: во время войны береговая охрана подчинялась флоту.

— Полковник Гроувс? — отсалютовав, спросил офицер.

— К вашим услугам. — Гроувс медленно выбрался из фургона. Несмотря на недостаток продуктов, он все еще весил более двухсот фунтов. — К сожалению, мне не сообщили вашего имени… — На обшлагах и погонах офицера красовалось две широкие нашивки. — Лейтенант…

— Якоб ван Ален, сэр, — ответил офицер береговой охраны.

— Ну, лейтенант ван Ален, вижу, вас поставили в известность о нашем приезде.

— Вы имеете в виду крики Смитти? Да, сэр, он доложил о вашем прибытии. — Высокому, худощавому офицеру со светлыми волосами и почти незаметными тонкими усиками, которого природа наградила чрезвычайно обаятельной улыбкой, по-видимому, недавно исполнилось тридцать. — Нам приказано оказывать вам всяческое содействие, не задавать лишних вопросов и ни при каких условиях не произносить ваше имя по радио. Конечно, я слегка перефразировал приказ, но смысл его именно таков.

— Все правильно, — кивнул Гроувс. — Вам лучше всего забыть о нашем существовании, как только мы уедем Постарайтесь довести это до сведения ваших матросов, если они начнут болтать, их арестуют как предателей государственных интересов Соединенных Штатов. За приказами стоит сам президент Рузвельт, а не просто полковник Гроувс.

— Да, сэр. — Глаза ван Алена заблестели. — Если бы я не получил приказ помалкивать, то задал бы вам множество вопросов — уж можете мне поверить.

— Лучше вы, лейтенант, поверьте мне — этого вы знать не хотите!

Гроувс видел, какие разрушения принесла единственная бомба, сброшенная ящерами на Вашингтон. Поскольку ящеры располагают столь мощным оружием, Соединенные Штаты обязаны иметь нечто похожее — если намерены выжить и сохранить самостоятельность. Однако от одной мысли о страшной бомбе внутри у него все холодело. Так недолго превратить весь мир в скотобойню.

— Похоже, вы правы, полковник, — заявил ван Ален. — А теперь скажите, чем я могу быть вам полезен.

— Если бы ящеры не захватили Буффало, я бы попросил вас переправить меня по воде прямо в Дулут, — ответил Гроувс. — В данной ситуации вам нужно доставить меня на канадскую сторону, оттуда я продолжу путь по суше…

— …К месту своего назначения. — Ван Ален поднял руку: — Я ничего не спрашиваю, просто рассуждаю сам с собой. Однако на один вопрос я должен получить ответ: в какой части канадской территории мне вас высадить? Вы же знаете, Канада большая страна.

— Да, я слышал, — сухо ответил Гроувс. — Доставьте нас в Ошаву. Там меня ждут; если приказ дошел до вас, то нет никаких причин полагать, что он не добрался до них.

— Тут вы правы. По Канаде ящеры не наносили серьезных ударов, в отличие от нашей территории.

— Насколько мне известно, ящеры не любят холодной погоды. — Теперь руку ладонью вверх поднял Гроувс. — Я знаю, знаю — если они не любят холода, то, что они делают в Буффало?

— Вы меня опередили, — улыбнулся ван Ален. — Конечно, они захватили город летом. Надеюсь, в ноябре их ждал неприятный сюрприз.

— Скорее всего, так и было, — сказал Гроувс. — Ну, а теперь, лейтенант, я очень люблю морской ветер. — На самом деле, Гроувс его ненавидел. — Не пора ли нам в путь?

— Да, — ответил ван Ален и бросил взгляд на фургон, в котором прибыл Гроувс. — Неужели вы собираетесь погрузить его на борт «Форварда»? И лошадей?

— Интересно, а как мы будем без них обходиться? — с негодованием осведомился капитан Ауэрбах.

— Капитан, я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели на катер, — попросил Якоб ван Ален. — Его команда состоит из меня и шестнадцати матросов. Ну, а вас сколько? Человек тридцать. Что ж, мы сможем с некоторым трудом разместить вас на «Форварде», в особенности, если речь идет о коротком путешествии по озеру, но куда, черт возьми, вы денете лошадей? При условии, конечно, что вам удастся завести их на борт катера.

Гроувс перевел взгляд с «Форварда» на эскадрон, а потом снова внимательно посмотрел на катер. Будучи инженером, он умел максимально использовать свободное пространство. Полковник повернулся к Ауэрбаху.

— Ране, мне очень жаль, но я думаю, лейтенант ван Ален знает, о чем говорит. Ведь речь идет о восьмидесятифутовом судне?

— У вас прекрасный глазомер, полковник. Длина катера семьдесят восемь футов, водоизмещение — сорок три тонны.

Гроувс только проворчал в ответ. Тридцать с лишним лошадей весят около двадцати тонн. Их придется оставить — другого выхода нет. Он молча наблюдал за тем, как Ауэрбах сделал необходимые вычисления и пришел к такому же выводу.

— Не печальтесь, капитан, — сказал Гроувс. — Я уверен, канадцы снабдят нас новыми скакунами. Они не знают, что именно мы везем, но им хорошо известно, насколько важен наш груз.

Ауэрбах протянул руку, чтобы погладить гладкую морду своего коня и ответил кавалерийской поговоркой:

— Полковник, если у вас заберут жену и предложат ее заменить, вы согласитесь?

— Возможно, если кандидаткой будет Рита Хэйуорт[3]. — Гроувс сложил обе руки на выступающем вперед животе. — Боюсь только, что я ее не устрою. — Ауэрбах пристально посмотрел на полковника, фыркнул почти как лошадь и развел руками, признавая свое поражение.

— Итак, договорились — без лошадей, — подвел итог лейтенант ван Ален. А как насчет фургона?

— Мы прекрасно обойдемся без него, лейтенант. — Гроувс подошел к фургону, заглянул внутрь и вытащил седельную сумку, которая, благодаря особым ремням, превращалась в рюкзак. Она была очень тяжелой — уран и то, что немцам удалось похитить вместе с ним у ящеров. Гроувс надеялся, что свинцовый корпус защитит его от радиации. — Все, что нужно, у меня в сумке.

— Как скажете, сэр.

Однако глаза выдали ван Алена — разве может уместиться в скромной седельной сумке что-нибудь по-настоящему важное? Тайны из-за какой-то ерунды!

Лицо Гроувса ничего не выражало. Внешний вид часто бывает обманчивым.

Возможно, ван Ален и сомневался в серьезности миссии полковника Гроувса, но свою работу он делал весьма эффективно. Не прошло и получаса, как заработали оба двигателя, и судно взяло курс на канадский берег.

Вскоре Осуиго остался далеко за кормой. Гроувс расхаживал по палубе «Форварда» — его, как всегда, обуревало любопытство. Первым делом он обратил внимание на необычный звук своих шагов, удивился и постучал костяшками пальцев по судовой надстройке. Это только подтвердило его подозрения.

— Катер сделан из дерева! — воскликнул Гроувс, словно приглашая кого-нибудь с ним поспорить.

Однако проходивший мимо матрос кивнул.

— Да, полковник, мы такие. Деревянные корабли и железные люди, прямо как в старой поговорке — Он дерзко усмехнулся. — Черт возьми, выставьте меня под дождь — и я заржавею.

— Топай отсюда, — проворчал полковник.

Поразмыслив немного, он пришел к выводу, что это разумно. Катер береговой охраны построен вовсе не для того, чтобы сражаться с другими кораблями, и ему не требуется бронированный корпус. Дерево достаточно прочный материал. Русские и англичане используют его для строительства судов и весьма эффективных самолетов (во всяком случае, так считалось до тех пор, пока не прилетели ящеры) Однако Гроувс никак не мог прийти в себя от удивления.

На поверхности озера Онтарио появилась легкая зыбь. Впрочем, даже Гроувс, человек сугубо сухопутный, быстро к ней приспособился. Однако один из кавалеристов, не выдержав качки, склонился над поручнями. Гроувс подозревал, что шутки матросов были бы гораздо более колкими, если бы кавалеристы не превосходили их числом почти вдвое.

На палубе красовалась 37-миллиметровая пушка.

— Интересно, а она нам поможет, если ящеры начнут бомбить нас на бреющем полете? — спросил Гроувс у стоявшего возле орудия стрелка.

— Примерно так же, как когти мышке, когда ее схватит коршун, — ответил стрелок. — На пару секунд мышка почувствует себя лучше, но вряд ли коршуну будет угрожать серьезная опасность. — Однако свой пост моряк покидать не собирался.

То, как работал экипаж катера, произвело на Гроувса впечатление. Матросы знали, что нужно делать, и выполняли свои обязанности без спешки, суеты и показухи, без единого лишнего движения. Лейтенант ван Ален почти не отдавал приказов.

Путь по озеру оказался долгим и скучным. Ван Ален предложил Гроувсу снять сумку и оставить ее в каюте.

— Нет, благодарю вас лейтенант, — ответил Гроувс. — Я получил приказ ни на минуту не упускать ее из виду, и собираюсь выполнять его буквально.

— Как пожелаете, сэр, — пожал плечами лейтенант. Он оценивающе посмотрел на Гроувса. — Должно быть, у вас очень важный груз.

— Верно. — Больше полковник ничего не добавил.

Он мечтал, чтобы тяжелая сумка стала невидимой и невесомой. Тогда никто не строил бы всяких идиотских догадок. Чем меньше внимания привлекает его груз, тем ниже вероятность того, что ящеры узнают о его миссии.

И вдруг, словно мысли об инопланетянах разбудили их, Гроувс услышал далекий шум реактивного двигателя вражеского истребителя. Он завертел головой, пытаясь отыскать самолет среди разрозненных облаков. И увидел тонкий, уходящий на запад инверсионный след.

— Из Рочестера или Буффало, — с удивительным хладнокровием заметил ван Ален.

— Как вы думаете, он нас видел? — нетерпеливо спросил Гроувс.

— Вполне возможно, — ответил лейтенант. — Над нами несколько раз пролетали самолеты ящеров, но в нас не стреляли. Чтобы не рисковать зря, хорошо бы отправить ваших людей в трюм. Тогда катер будет выглядеть как обычно. И если не хотите расставаться со своей сумкой, можете немного поспать рядом с ней в каюте.

Самый вежливый приказ из всех, какие приходилось слышать Гроувсу… Ван Ален был ниже его по званию, но лейтенант командовал «Форвардом», а значит, на катере отвечал за все. Гроувс спустился вниз и прижался лбом к иллюминатору. Если им повезет, пилот ящеров полетит по своим делам. А если нет…

Внизу грохот двигателей стал более отчетливым, поэтому Гроувс довольно долго не слышал шума самолета ящеров. Однако рев самолета ящеров стремительно нарастал. Полковник ждал выстрелов 37-миллиметровой пушки — последний, безнадежный жест сопротивления, но она молчала. Вражеский истребитель находился где-то у них над головами. Гроувс выглянул на палубу — ван Ален смотрел вверх и махал ящерам рукой. Может быть, лейтенант береговой охраны сошел с ума?

Однако реактивный самолет удалялся. Только теперь Гроувс понял, что все это время не дышал. Когда истребитель исчез из вида, полковник поднялся на палубу.

— Я уже подумал, что у нас большие проблемы, — сказал он ван Алену.

— Нет. — Лейтенант покачал головой. — Пока на палубе не было ваших людей, нам не грозила опасность. Ящеры множество раз видели «Форвард» на озере, но мы всегда ведем себя исключительно мирно. Я надеялся, они посчитают, что это наш обычный рейс — наверное, так и произошло.

— Я восхищаюсь вашим хладнокровием, лейтенант, и очень рад, что вам не пришлось демонстрировать его под огнем, — заявил Гроувс.

— А уж как я рад, вы себе и представить не можете, — улыбнулся ван Ален.

Катер береговой охраны плыл в сторону канадского берега.

* * *

Посреди скопления деревьев — берез с голыми ветками и густой зеленой хвоей сосен и елей — неожиданно, словно кролик из цилиндра фокусника, возникло покрытое льдом озеро.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул Джордж Бэгнолл, когда бомбардировщик «Ланкастер» нырнул вниз, чтобы на бреющем полете, почти касаясь верхушек деревьев, скрыться от радаров ящеров. — Молодец, Альф!

— Все комплименты принимаются с благодарностью, — ответил Альф Уайт. — Если, конечно, под нами и в самом деле Чудское озеро, мы скоро доберемся до Пскова.

Кен Эмбри, сидевший рядом с Бэгноллом, вмешался в разговор:

— А если нет, тогда, вообще, неизвестно, где, черт побери, мы находимся, и нам всем придет конец — в Пскове или где-нибудь еще.

В наушниках Бэгнолла послышались горькие стоны. Бортинженер изучал лежавшую перед ним карту.

— Пусть лучше будет Псков, — сказал он Эмбри, — иначе горючего не хватит.

— О, горючее, — беззаботно отозвался пилот. — В этой войне с нами случилось столько всего невероятного, что я не вижу ничего особенного в полетах без горючего.

— Тогда, пожалуй, я проверю свой парашют, если вы не возражаете, — ответил Бэгнолл.

В том, что говорил Эмбри, был определенный резон. Их экипаж находился над Кельном во время рейда тысячи бомбардировщиков, когда ящеры принялись десятками сбивать английские самолеты. Однако они сумели не только вернуться в Англию, но и во время очередного боевого вылета разбомбить позиции ящеров на юге Франции — где их и подбили. Эмбри умудрился ночью безупречно посадить самолет на пустынном отрезке шоссе. Если он способен на такое — кто знает, возможно, он и вправду сумеет летать без горючего.

После того, как они добрались до Парижа, немцы помогли им вернуться на родину (это до сих пор раздражало Бэгнолла), и их экипаж пересадили на экспериментальный «Ланкастер» для испытаний нового радара. Теперь, когда новый прибор доказал свою пригодность, они везли его в Россию, чтобы красные имели возможность заранее узнавать о приближении ящеров.

Лед, лед, почти сотня миль бело-голубого льда, присыпанного белым снегом. Из бомбового отсека Джером Джонс, оператор радиолокационной установки, сказал:

— Я почитал о Пскове перед тем, как сюда лететь. Считается, будто климат здесь мягкий; в справочнике говориться, что снег сходит к концу марта, а реки и озера освобождаются ото льда в апреле.

Послышались новые стоны экипажа.

— Если большевики называют это мягким климатом, то каков же тогда суровый?

— Мне дали понять, что в Сибири всего два времени года, — вмешался Эмбри, — последняя треть августа и зима.

— Хорошо еще, мы прихватили комбинезоны, — сказал Альф Уайт. — Не думаю, что в Англии найдется другая одежда для такой погоды. — Чудское озеро внизу сузилось, превратилось в реку, а потом снова широко разлилось.

— Южная часть называется Псковское озеро. Мы приближаемся к цели нашего полета, — заявил штурман.

— Если речь идет об одном озере, почему у него два названия? — спросил Бэгнолл.

— Если вы знаете ответ на этот вопрос, то выиграете банку тушенки стоимостью в десять шиллингов, — сообщил Эмбри голосом диктора английского радио. — Пришлите открытку с вашим адресом в Советское посольство в Лондоне. Победителей, если таковые окажутся, — что представляется мне маловероятным, — определит лотерея.

Минут через десять или пятнадцать озеро неожиданно кончилось. Впереди появился город с множеством башен. Некоторые из них украшали купола в форме луковицы, которые Бэгнолл связывал с традиционной русской архитектурой, а остальные члены экипажа считали похожими на шляпки ведьм. На более современные здания, попадавшиеся среди такой экзотики, никто не обратил внимания.

— А вот и Псков, — заявил Эмбри. — А где у них посадочная полоса, черт бы их побрал?

При виде «Ланкастера» люди на заснеженных улицах начинали разбегаться в разные стороны. Бэгнолл заметил внизу короткие вспышки.

— В нас стреляют! — закричал он.

— Безмозглые болваны, — прорычал Эмбри. — Неужели они не знают, что мы союзники! Так, где же проклятое летное поле?

На востоке появилась вспышка. Пилот развернул тяжелый самолет. Вскоре они заметили посадочную полосу, вырубленную прямо посреди леса.

— Не слишком длинная, — пробормотал Бэгнолл.

— Другой не будет, — невесело усмехнулся Эмбри.

«Ланкастер» начал снижаться. Эмбри был превосходным летчиком, ему удалось посадить самолет в самом начале полосы и полностью использовать ее для торможения. Толстые стволы деревьев угрожающе приближались, но «Ланкастер» остановился вовремя. Эмбри выглядел так, словно был уже не в силах выпустить из рук штурвал, но голос его прозвучал совершенно спокойно:

— Добро пожаловать в прекрасный спятивший Псков. Нужно окончательно лишиться рассудка, чтобы добровольно сюда прилететь.

Не успели пропеллеры «Ланкастера» остановиться, как из-за деревьев выскочили люди в серых шинелях и толстых стеганых куртках и принялись натягивать на самолет маскировочную сеть. В Англии поступали так же, но никто не действовал столь стремительно. Внешний мир мгновенно исчез; Бэгноллу оставалось лишь надеяться, что и бомбардировщик тоже стал невидимкой.

— Вы заметили? — негромко проговорил, Эмбри отстегивая ремень безопасности.

— Что заметили? — уточнил Бэгнолл.

— Часть из тех, кто накрывал наш самолет, немцы.

— Черт побери, — пробормотал Бэгнолл. — Неужели нам придется поделиться секретом радара и с ними? Мы таких приказов не получали.

Альф Уайт высунулся из своей маленькой каморки за черной шторой, где он работал с картой, линейкой, компасом и угломером.

— Пока не прилетели ящеры, в Пскове размещался штаб Северной группы войск. Ящеры вынудили фрицев отступить, но после наступления холодов им пришлось и самим покинуть город. Сейчас в Пскове русские, но я подозреваю, что здесь осталось некоторое количество немцев.

— Просто чудесно! — мрачно заявил Эмбри.

Как только англичане вышли из самолета, холод мгновенно обжег им лица. Их экипаж сократили: пилот, бортинженер (Бэгнолл также выполнял обязанности радиста), штурман и оператор радиолокационной установки. Они не взяли с собой бомбардира и стрелка. Если бы их атаковали ящеры, то пулеметы против пушек и ракет вряд ли бы им помогли.

— Здрайстье, — сказал Кен Эмбри, исчерпав тем самым весь свой запас русских слов. — Кто-нибудь здесь говорит по-английски?

— Я говорю, — сказали двое — один с русским акцентом, другой с немецким.

Они с подозрением посмотрели друг на друга. Несколько месяцев совместных боев против общего врага еще не успели стереть воспоминаний о прошлых сражениях.

Бэгнолл немного занимался немецким в колледже перед тем как вступил в Королевские Военно-воздушные силы. Но это было почти три года назад, и он успел почти все забыть. Как и полагается выпускнику колледжа, он прочитал «Ужасный немецкий язык» Марка Твена. Это он не забыл, в особенности ту часть, где говорилось о том, что легче отказаться от двух кружек пива, чем от одного немецкого прилагательного. А русский еще хуже — даже алфавит выглядит как-то странно.

К удивлению Бэгнолла, Джером Джонс заговорил по-русски — не слишком бегло, однако его понимали. Обменявшись несколькими фразами, он повернулся к своему экипажу и сказал:

— Человека, который говорит по-английски, зовут Сергей Леонидович Морозкин. Он предлагает нам следовать за ним в Кром, опорный пункт местной обороны.

— Что ж, нам остается лишь подчиниться, — сказал Эмбри. — Я не знал, что ты говоришь по-русски, Джонс. Вот уж никак не ожидал, что парни, которые готовили нашу операцию, кое-что соображают.

— Ничего они не соображают, — скривился Джонс. — Когда я учился в Кембридже, меня заинтересовали византийская культура и искусство, что, в свою очередь, вывело на Россию. Мне не хватило времени, чтобы как следует заняться русским языком, но кое-что я выучить успел. Однако об этом ничего нет в моих документах, так что никто не знал о моем увлечении русским.

— Ну, в любом случае, нам повезло, — заявил Бэгнолл. «Что, если Джонс большевик?» — подумал он. Впрочем, теперь уже все равно. — Мой немецкий оставляет желать лучшего, но я собирался им воспользоваться, когда ты с ними заговорил. Не очень разумно общаться с союзниками на языке общего врага.

— Против Eidechen — прощу прощения, я не знаю, как это по-английски; русские называют их ящерицами — в борьбе против общего врага, явившегося с неба, люди должны забыть о своих разногласиях.

— Против ящеров, вы хотели сказать, — уточнили Бэгнолл и Эмбри.

— Ящеры, — эхом отозвались немец и говорящий по-английски Морозкин, которые явно хотели получше запомнить новое слово; не вызывало сомнений, что использовать его придется часто.

— Я гауптман — капитан по-английски, да? — Мартин Борк. После того, как все члены экипажа представились, Морозкин сказал:

— Сейчас поедем в Кром. Самолет оставим здесь.

— Но радар… — жалобно начал Джонс.

— Возьмем с собой. Он в ящике, да?

— Ну, да, но…

— Поехали, — повторил Морозкин.

На дальнем конце посадочной полосы — долгий и тяжелый путь по холоду и снегу — их поджидали запряженные тройкой лошадей сани, которые должны были доставить экипаж в Псков. Как только сани тронулись, весело, словно распевая радостную зимнюю песню, зазвенел колокольчик. Бэгнолл посчитал бы путешествие гораздо более увлекательным, если бы не заметил за спиной у возчика винтовку, а за поясом полдюжины немецких гранат с длинными ручками.

Псков был построен в кольце двух сходящихся рек. Сани скользили мимо церквей и крупных домов в центре, на многих из которых виднелись следы боев с немцами и ящерами.

Ближе к слиянию двух рек располагался рынок и еще одна церковь. На рынке пожилые женщины в платках, продавали свеклу, репу и капусту. Над большими котлами с борщом поднимался пар. Люди стояли в очередях, чтобы купить то, в чем они нуждались — в отличие от англичан, которые в аналогичных ситуациях обожают пошутить, русские стояли молча, с мрачными лицами, словно не ждали от судьбы ничего хорошего.

По рынку расхаживали вооруженные патрули, чтобы никому не пришло в голову нарушать порядок — немцы в металлических касках и серых полевых шинелях и русские солдаты в диковинной смеси гражданской одежды и военной формы, с самым разным оружием в руках, от ружей и винтовок до автоматов. Однако все — немцы, русские и даже старые женщины с корзинками, полными овощей — ходили в одинаковых толстых войлочных сапогах.

На ногах возчика саней тоже была пара таких сапог. Бэгнолл похлопал его по плечу и показал на них.

— Как вы это называете? — спросил он, но в ответ тот лишь улыбнулся и развел руки в стороны. Тогда Бэгнолл попытался перейти на немецкий: — Was sind sie?

Возчик понял его вопрос и радостно улыбнулся.

— Валенки, — ответил он и добавил пару предложений по-русски, прежде чем сообразил, что Бэгнолл его не понимает. Немецкий у возчика оказался еще хуже, чем у бортинженера, поэтому тот сумел разобрать, что сказал русский. — Gut… gegen… Kalt.

— Хорошо помогает против холода. Спасибо… danke. Ich verstehe. — Они кивнули друг другу, довольные тем, что им удалось объясниться.

Валенки действительно выглядели теплыми и, похоже, неплохо защищали от холода — толстые и плотные, нечто вроде одеяла для ног.

Сани прокатили мимо памятника Ленину; напротив, по диагонали, стояла еще одна церковь с куполом, похожим на луковицу.

«Интересно», — подумал Бэгнолл, — «видит ли возница иронию в таком соседстве?»

Если да, то виду он не подавал. Вероятно, ирония в Советском Союзе так же небезопасна, как и в нацисткой Германии.

Бэгнолл покачал головой. Русские стали союзниками англичан из-за того, что были врагами Гитлера. Теперь русские и немцы объединились в борьбе против главного врага — ящеров, однако до сих пор относились друг к другу с подозрением.

Лошади с трудом тащили сани в сторону холмов, на которых располагался старый Псков. Сани замедлили свой бег, и Бэгнолл понял, почему для города выбрано именно это место: крепость перед ними — по-видимому, Кром — стояла на отвесном обрыве, который высился над слиянием двух рек. Они проехали мимо полуразвалившейся стены, окружавшей другую сторону крепости. Часть развалин показалась Бэгноллу свежими — интересно, кто тут постарался — немцы, или ящеры?

Сани остановились, и Бэгнолл вылез на снег. Возница показал в сторону одной из башен с поврежденной крышей. Возле входа стояла охрана — два солдата, немецкий и русский. Они распахнули перед Бэгноллом двери.

Переступив порог, он сразу почувствовал, что перемещается назад во времени. Коптящие факелы отбрасывали диковинные тени на неровную поверхность каменных стен, дальше все терялось в чернильном мраке. Его ждали трое мужчин в меховых шубах. Рядом лежало оружие. Они больше походили на вождей варваров, чем на солдат двадцатого века.

Вскоре в помещение вошли остальные англичане. Судя по лицам, они испытывали те же чувства, что и Бэгнолл. Мартин Борк показал на одного из сидевших за столом мужчин и сказал:

— Генерал-лейтенант Курт Чилл, командир 122-ой пехотной дивизии, сейчас он возглавляет силы Рейха в Пскове и его окрестностях. — Затем он назвал своему командиру имена англичан.

Внешность Чилла совсем не соответствовала представлениям Бэгнолла о нацистских генералах: никакого монокля и высокой фуражки с высокой тульей, да и лицо не имело ничего общего с худощавыми лицами прусских офицеров. К пухлым щекам генерала уже давно не прикасалась бритва. В карих (а вовсе не стального цвета) глазах Чилла явственно промелькнула ирония, когда он обратился к гостям на весьма приличном английском:

— Добро пожаловать в цветущие сады Пскова, джентльмены.

Сергей Морозкин кивком показал на двоих людей, сидевших слева от Чилла.

— Перед вами командиры Первой и Второй партизанских бригад, Николай Иванович Васильев и Александр Максимович Герман.

Кен Эмбри прошептал Бэгноллу:

— Не хотел бы я сейчас иметь такую фамилию в России.

— Видит Бог, ты прав. — Бэгнолл посмотрел на Германа.

Может быть, впечатление создавали очки в металлической оправе, но он ужасно напоминал школьного учителя — только с огненно рыжими усами.

Васильев же, наоборот, походил на бородатый валун: низенький, плотного телосложения, он казался очень сильным человеком. Розовый шрам — возможно, след от пули — рассекал левую щеку и густую, похожую на шкуру тюленя, щетину. Если бы пуля прошла на пару дюймов левее, то Васильев не сидел бы сейчас за этим столом.

Он прогромыхал что-то по-русски. Морозкин перевел:

— Николай приветствует вас от имени Лесной республики. Так мы называли земли вокруг Пскова, пока немцы контролировали город. Теперь, когда появились ящеры, — Морозкин старательно произнес недавно выученное слово, — мы создали советско-германский совет. — Бэгнолл подумал, что игра слов исходит от переводчика; Васильев, даже и без шрама, не производил впечатления человека, склонного к юмору.

— Рад с вами познакомиться, — заявил Эмбри.

Прежде чем Морозкин успел перевести, Джером Джонс повторил его слова по-русски. Командир партизан засиял, довольный тем, что хотя бы один англичанин сможет говорить с ним без посредников.

— Что вы привезли в Советский Союз от народа и рабочих Англии? — спросил Герман.

Он наклонился вперед, нетерпеливо дожидаясь ответа, и не заметив идеологической подоплеки своего вопроса.

— Радиолокационную станцию, которая, находясь на борту самолета, помогает обнаружить истребители противника, находящиеся на достаточно большом расстоянии, — ответил Джонс.

Морозкин и Борк далеко не сразу сумели подобрать подходящие слова на своих родных языках. Джонс объяснил, что такое радарная установка, и как она работает. Васильев молча слушал. Герман несколько раз кивнул, словно понимал, о чем рассказывает Джонс.

— Вы, aber natürlich[4], имеете аналогичную установку и для Рейха? — Чилл скорее утверждал, чем спрашивал.

— Нет, сэр, — ответил Эмбри, и Бэгнолл почувствовал, как у него по спине побежали струйки пота, хотя в старой башне средневековой крепости гуляли сквозняки. Пилот продолжал: — Мы получили приказ доставить радиолокационную установку и инструкцию к ней Советскому командованию в Пскове. Так мы и сделали.

Генерал Чилл покачал головой. Бэгнолл потел все сильнее. Никто не потрудился предупредить их, что русские контролируют Псков лишь частично. Очевидно, они не предполагали, что могут возникнуть проблемы с немецкими военными. И ошиблись.

— Если установка только одна, она будет направлена в Рейх, — заявил Чилл.

Как только Сергей Морозкин перевел слова немецкого генерала на русский, Васильев схватил со стола автомат и направил его прямо в грудь Чиллу.

— Нет, — решительно сказал он.

Бэгнолл и без знания русского сообразил, что тут происходит.

Чилл ответил на немецком, который Васильев, видимо, понимал. Нацист отличался незаурядным мужеством или сильно блефовал.

— Если вы меня застрелите, Николай Иванович, командование примет полковник Шиндлер — а вам прекрасно известно, что в районе Пскова у нас имеется значительное превосходство в силах.

Александр Герман даже не взглянул на пистолет, лежавший на столе. Он заговорил сухим, педантичным голосом, прекрасно подходившим к его очкам. Бэгноллу показалось, что это немецкий, только почему-то он понимал Германа еще хуже, чем Курта Чилла. Потом он сообразил, что, по-видимому, партизан перешел на идиш. Им следовало прихватить с собой Дэвида Гольдфарба.

Однако капитан Борк прекрасно его понял и перевел:

— Герман говорит, что Вермахт сильнее в районе Пскова, чем советские войска. Он также спрашивает, сильнее ли немцы, чем русские и ящеры вместе.

— Блеф, — только и ответил Чилл.

— Нет, — вновь вмешался Васильев.

Он положил свое оружие на стол и удовлетворенно улыбнулся Герману. Он не сомневался, что немцы не смогут проигнорировать такую угрозу.

Бэгнолл тоже не считал слова партизана блефом. До того, как прилетели ящеры, Германия нажила себе множество врагов среди жителей покоренных ею территорий. Евреи Польши — один из лидеров, которых был кузеном Гольдфарба — выступили против нацистов на стороне ящеров. Если Чилл будет продолжать в том же духе, вполне возможно, что русские последуют их примеру.

А с него станется. Угрюмо глядя на партизанских командиров, он заявил:

— Почему-то я нисколько не удивлен. Благодаря вашему предательству, ящеры могут одержать победу. Однако даю вам слово, ни один из вас не успеет вступить с ними в союз. Мы заберем радар.

— Нет, — отрезал Александр Герман.

Затем он перешел на идиш, и Бэгнолл уже не поспевал за его быстрый речью. Капитан Борк вновь перевел слова партизана на английский:

— Он говорит, что устройство прислали рабочим и крестьянам Советского Союза, чтобы помочь в борьбе с империалистическим агрессором, и если они отдадут его, то предадут свою Родину.

«Если отбросить коммунистическую риторику», — подумал Бэгнолл, — «партизан абсолютно прав».

Впрочем, мнение английского бортинженера не слишком интересовало генерала Чилла.

Бэгнолл не сомневался, что Чилл намерен занять крайне жесткую позицию. Как, впрочем, и все остальные в башне старой крепости. Капитан Борк отошел от экипажа «Ланкастера» в одну сторону, Сергей Морозкин в другую. Оба засунули руки за отвороты курток, очевидно, каждый нащупывал рукоять пистолета. Бэгнолл приготовился упасть на пол.

Однако вместо этого бортинженер прошипел Джерому Джонсу:

— У тебя есть полное описание и инструкции для работы с радаром, верно?

— Конечно, — прошептал Джонс. — Если русские захотят наладить промышленное производство, без них не обойтись. В том случае, конечно, если кто-нибудь выйдет отсюда живым.

— По-моему, шансов немного. Сколько у тебя экземпляров?

— Инструкций и рисунков? Только один, — ответил Джонс.

— Кошмар. — План, который Бэгнолл успел придумать, рушился. Однако он тут же приободрился и громко сказал: — Джентльмены, прошу вашего внимания!

Единственное, чего ему удалось добиться — немцы и русские на некоторое время приостановили подготовку к решительной схватке.

— Мне кажется, я могу предложить выход из создавшегося положения, — продолжал Бэгнолл.

Мрачные лица выжидательно повернулись в его сторону. Бэгнолл неожиданно сообразил, что немцы и русские только и искали повода, чтобы наброситься друг на друга.

— Что ж, просветите нас, — сказал, переходя на английский, Курт Чилл.

— Сделаю все, что в моих силах, — ответил Бэгнолл. — Мы привезли только один радар — и тут ничего не изменишь. Если вы его заберете силой, информация о ваших действиях попадет в Москву — и в Лондон. Сотрудничеству между Германией, ее прежними противниками и нынешними союзниками будет нанесен серьезный удар. Ящеры выиграют от этого гораздо больше, чем Люфтваффе от нового радара. Разве я ошибаюсь?

— Вполне возможно, что и нет, — не стал спорить Чилл. — Однако мне представляется, что и сейчас наше сотрудничество вызывает большие сомнения — раз вы намерены передать радар русским, а не нам.

Возразить генералу было нечего. Бэгноллу совсем не хотелось делиться военными секретами с нацистами. Политические лидеры Британии, включая и самого Черчилля, занимали аналогичную позицию. Однако никто из них не хотел, чтобы Вермахт и Красная армия снова вцепились друг другу в глотки.

— Ну, а как вам понравится такое предложение, — продолжал бортинженер. — Радар и инструкции отправятся, как и предполагалось, в Москву. Но прежде… — он вздохнул, — вы сможете сделать копии всех чертежей и инструкций и отослать их в Берлин.

— Копии? — уточнил Чилл. — Вы предлагаете нам переснять документацию?

— Если у вас есть необходимое оборудование, да. — Бэгнолл предполагал, что работу придется делать вручную; Псков показался ему маленьким провинциальным городком, но кто знает, какая аппаратура имеется у разведчиков 122-ой пехотной дивизии — или других отрядов, расположенных поблизости?

— Не думаю, что начальство одобрит наши действия, но они и представить себе не могли, что возникнет подобная ситуация, — пробормотал Кен Эмбри. — Однако я считаю, что ты придумал замечательное решение проблемы — распилить ребеночка пополам. Царь Соломон гордился бы тобой.

— Надеюсь, — усмехнулся Бэгнолл.

Сергей Морозкин, между тем, переводил предложение Бэгнолла партизанам. Когда он закончил, Васильев повернулся к Александру Герману и с усмешкой спросил:

— Ну, Саша?

«Наверное, это идиш», — подумал Бэгнолл — он уже слышал это словечко от Гольдфарба.

Александр Герман уставился на Чилла сквозь свои очки. После появления Гольдфарба на авиационной базе, Бэгнолл стал гораздо лучше понимать, какие зверства творили нацисты против евреев Восточной Европы. Интересно, что скрывается за застывшей маской, которую Герман надел на свое лицо, какая ненависть разъедает его мозг? Однако партизан не дал ей вырваться наружу. Через несколько секунд он выдохнул лишь одно слово:

— Да.

— Тогда так и сделаем.

Если план Бэгнолла и вызывал у Чилла энтузиазм, то он очень удачно скрывал свое ликование. Предложение англичанина позволяло ему получить большую часть того, что он хотел, и сохранить шаткий мир на территории Пскова.

Словно для того, чтобы подчеркнуть важность сотрудничества, послышался рев самолетов ящеров. Когда начали падать бомбы, Бэгнолла охватил панический ужас: удачное попадание в крепость, и все камни Крома обрушаться ему на голову.

Сквозь удаляющийся вой реактивных двигателей, и разрывы бомб доносилась бешеная стрельба из винтовок, автоматов и пулеметов. Защитники Пскова, нацисты и коммунисты, делали все, чтобы сбить самолеты ящеров.

Как обычно, их усилий оказалось недостаточно. Бэгнолл с надеждой ждал оглушительного взрыва, знаменующего падение вражеского самолета, но его так и не последовало. Как, впрочем, и новой сирены, предупреждающей о второй атаки неприятеля.

— А мы думали, что тысячемильный перелет позволит нам избавиться от бомбардировок, — пожаловался Альф Уайт.

— Война называлась Мировой еще до того, как появились ящеры, — ответил Эмбри.

Николай Васильев что-то сказал Морозкину. Вместо того чтобы перевести слова командира, тот вышел из комнаты и вскоре вернулся с подносом, уставленным бутылками и стаканами.

— Давайте выпьем за… как вы говорите?.. договор, — предложил Морозкин.

Он разливал водку по стаканам, когда в комнату вбежал какой-то человек и что-то крикнул по-русски.

— Я понял далеко не все, — сказал Джером Джонс, — но мне совсем не нравится то, что я услышал.

Морозкин повернулся к экипажу «Ланкастера».

— У меня плохие новости. Эти — как вы говорите? — ящеры, разбомбили ваш самолет. Он в развалинах… так вы говорите?

— Да, мы говорим примерно так, — с тоской ответил Эмбри.

— Ничего, товарищи, — по-русски утешил их Морозкин. Он даже не стал переводить свои слова, видимо, полагая, что они не имеют эквивалентов на других языках.

— Что он сказал? — спросил Бэгнолл у Джерома Джонса.

— «Тут ничем не поможешь, друзья» — что-то в таком роде, — ответил Джонс. — Или «Тут ничего не поделаешь» — может быть, так будет точнее.

Бэгнолла в настоящий момент мало интересовали вопросы адекватности перевода.

— Мы застряли в проклятой дыре под названием Псков, и с этим, черт побери, ничего нельзя поделать? — выпалил он, переходя на крик.

— Ничего, — по-русски ответил Джонс.

* * *

Научный центр представлял собой великолепное трехэтажное здание из красного кирпича в северо-западном углу университетского городка Денвера. Здесь находились химический и физический факультеты — прекрасное место для чикагской Металлургической лаборатории. Йенсу Ларсену ужасно тут понравилось.

Оставалась одна проблема: он не имел ни малейшего понятия о том, когда появится остальной персонал лаборатории.

— Все нарядились, а идти некуда, — пробормотал он себе под нос, шагая по коридору третьего этажа.

Из выходящего на север окна в конце коридора он видел реку Платт, змеей уходящую через город на юго-восток, а за ней — здание законодательного собрания штата и другие высотные строения в центре. Денвер оказался неожиданно красивым местечком, кое-где еще не сошел снег, а воздух был удивительно чистым. Однако Йенса все это не радовало.

Все шло просто превосходно. Он сел в поезд и спокойно добрался до места своего назначения, словно вернулись те замечательные, канувшие в прошлое дни до вторжения ящеров. Его не бомбили, не подвергали обстрелу, ему досталось прекрасное место в пульмановском вагоне — с такими удобствами он не спал уже много месяцев. В поезде работало электричество и отопление; о войне напоминала только штора затемнения с надписью:

«ИСПОЛЬЗУЙ МЕНЯ. ЭТО ТВОЯ ЖИЗНЬ».

Когда поезд остановился на Юнион-Стейшн, Ларсена встретил майор и отвез в Лоури-Филд к востоку от города, где его поселили в комнате для холостых офицеров. Он чуть не отказался — ведь он женат. Однако Барбары рядом не было, и ему пришлось согласиться.

— Глупо, — сказал он вслух.

Ларсен сразу погряз в сетях однообразной военной рутины. Он уже сталкивался с ней в Индиане, когда находился под началом генерала Джорджа Паттона. По части способностей и военного таланта, местные командиры в подметки генералу не годились, а вот в том, что касалось гибкости, мало чем от него отличались.

— Сожалею, доктор Ларсен, но это запрещено, — говорил «куриный полковник»[5] по имени Хэксем.

Под этим он имел в виду выход в город на поиски остальных работников Металлургической лаборатории.

— Почему? — восклицал Йенс, бегая по кабинету полковника, словно только что посаженный в клетку волк. — Без остальных, без оборудования, от меня здесь нет никакого толку.

— Доктор Ларсен, вы физик-ядерщик, работающий над секретным проектом, — отвечал полковник Хэксем. Его голос неизменно оставался негромким и спокойным, отчего Ларсен злился еще больше. — Мы не можем позволить вам болтаться по городу. Если с вашими коллегами произойдет несчастье, кто лучше вас сумеет продолжить работу над проектом?

Ларсен с колоссальным трудом удержался от того, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Восстановить труды нескольких нобелевских лауреатов — в одиночку? Для этого нужно быть суперменом. Однако в словах полковника содержалась и доля правды — он действительно являлся частью проекта — и смог бы продолжить работу над ним.

— Все идет хорошо, — заверил его Хэксем. — Нам совершенно точно известно, что ваши коллеги двигаются в направлении Денвера. Мы рады, что вам удалось добраться сюда раньше. Значит, мы успеем все подготовить, и они сразу же приступят к работе.

Йенс Ларсен был ученым, а не администратором. Вопросами организации всегда занимались другие. Теперь они свалились на его плечи. Он вернулся в свой кабинет, написал несколько писем, заполнил какие-то бланки, три или четыре раза попытался позвонить, но только однажды ему сопутствовал успех. Ящеры почти не бомбили Денвер — особенно, если сравнивать с Чикаго; Денвер вообще функционировал как обычный современный город. Когда Йенс нажал на кнопку настольной лампы, она зажглась.

Он поработал еще немного, решил, что на сегодня достаточно, и спустился вниз. Там его ждал велосипед. А также хмурый, редко улыбающийся человек в хаки с винтовкой за спиной. Тоже с велосипедом.

— Добрый вечер, Оскар, — сказал Йенс.

— Здравствуйте, доктор Ларсен, — телохранитель вежливо кивнул.

На самом деле его звали не Оскар, однако, он на это имя отзывался. Йенсу почему-то казалось, что оно его забавляет… впрочем, лицо телохранителя всегда оставалось бесстрастным. Оскар получил приказ охранять Ларсена в Девере… и не разрешать ученому покидать пределы города. К несчастью, он отлично знал свое дело.

Ларсен поехал на север, а затем повернул направо в сторону Лоури-Филд. Оскар пристал к нему, как репейник. Ларсен находился в приличной форме. А его телохранитель мог спокойно претендовать на место в олимпийской сборной. Всю обратную дорогу до офицерских казарм Ларсен пел «Я лишь птичка в золоченой клетке». Оскар с удовольствием к нему присоединился.

Однако на следующее утро, вместо того, чтобы отправиться на велосипеде в денверский университет, Ларсен (а вслед за ним и Оскар) зашел в кабинет полковника Хэксема. Полковник не слишком обрадовался, увидев физика.

— Почему вы не на работе, доктор Ларсен? — спросил он тоном, который, наверное, превращал капитанов в «Джелло»[6].

Однако Йенс был человеком гражданским, и, вдобавок, ему осточертела военная дисциплина.

— Сэр, чем больше я думаю об условиях, в которых здесь живу, тем более невыносимыми они мне представляются, — заявил он. — Я объявляю забастовку.

— Что? — Хэксем жевал зубочистку, может быть, из-за отсутствия сигарет. Она, словно живая, подпрыгнула у него во рту — так он изумился, услышав слова физика. — Вы не имеете права!

— Очень даже имею! И не прекращу забастовку до тех пор, пока вы не разрешите мне связаться с женой.

— Безопасность… — начал Хэксем. Зубочистка заходила вверх и вниз.

— Засуньте свою безопасность сами знаете, в какое место! — Йенс мечтал произнести эти слова — выкрикнуть их! — уже несколько месяцев. — Вы не разрешили мне отправиться на поиски сотрудников Металлургической лаборатории. Ладно, я понимаю ваши мотивы, хотя мне представляется, что тут вы несколько переборщили. Однако вы ведь сами мне недавно сказали, что знаете, где находится обоз, который везет оборудование и сотрудников Металлургической лаборатории, верно?

— А что если и так? — прогрохотал полковник. Он все еще пытался запугать Ларсена, но тот больше не желал бояться.

— А вот что: если вы не позволите мне послать письмо — самое обычное написанное от руки — Барбаре, вы не дождетесь от меня никакой работы. Я все сказал!

— Слишком рискованно, — возразил Хэксем. — Предположим, наш курьер попадет в руки врага…

— Ну даже если и попадет, — перебил его Йенс. — Видит Бог, я не собираюсь писать про уран. Просто я хочу сообщить ей, что жив, люблю ее и скучаю. И больше ничего. Я даже не собираюсь подписывать письмо своей фамилией.

— Нет, — сказал Хэксем.

— Нет, — повторил Ларсен.

Они продолжали сверлить друг друга взглядами. Зубочистка дрогнула.

Оскар проводил Ларсена до казармы. Там Йенс улегся на койку и приготовился ждать ровно столько, сколько потребуется.

* * *

Толстый человек в черном стетсоне сделал паузу во время церемонии, чтобы сплюнуть коричневую табачную струю в полированную латунную плевательницу, стоявшую возле его ног (на длинных, подкрученных вверх усах не осталось ни капли), и затем бросил взгляд на ящеров, забившихся в угол его заполненного людьми кабинета. Он пожал плечами и продолжал:

— Властью данной мне, мировому судье Чагуотера, штат Вайоминг, я объявляю вас мужем и женой. Поцелуй ее, приятель.

Сэм Иджер повернул лицо Барбары Ларсен — Барбары Иджер — к себе. Поцелуй получился совсем не таким пристойным, как положено при заключении брака. Барбара крепко прижалась к Сэму, который обнял ее.

Все радостно загомонили. Энрико Ферми, выступавший в роли шафера, похлопал Сэма по спине. Его жена Лаура приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать Сэма в щеку. Физик последовал примеру жены и тоже поцеловал Барбару в щеку. Все завопили еще громче.

На мгновение Иджер встретился глазами с Ристином и Ульхассом. Интересно, как они восприняли церемонию. Из того, что говорили ящеры, Сэм понял, что инопланетяне не заключают длительных брачных союзов — да, и вообще, человеческие существа представляются им варварами.

«Ну, и черт с ними», — подумал Иджер, — «плевать на то, что они о нас думают».

Тот факт, что Ферми согласился исполнять роль шафера на свадьбе, значило для Сэма почти столько же, сколько то, что он женился на Барбаре. После первого неудачного брака Сэм пару раз подумывал о том, чтобы повторить эксперимент. Но никогда за долгие часы чтения научной фантастики в поездах и автобусах во время бесконечных переездов из одного города в другой на очередной бейсбольный матч, он не думал, что будет находиться в приятельских отношениях с настоящими учеными. А уж представить себе, что шафером на его свадьбе станет Нобелевский лауреат в области физики, он и вовсе не мог.

Мировой судья — табличка на дверях гласила, что его зовут Джошуа Самнер — открыл ящик украшавшего кабинет бюро с выдвижной крышкой и вытащил два маленьких стаканчика, а также бутылку, наполовину заполненную темной янтарной жидкостью

— Совсем немного осталось. Гораздо меньше, чем бы хотелось, — сказал он, доверху наполняя каждый стаканчик. — Однако этого хватит, чтобы жених провозгласил тост, а невеста за него выпила.

Барбара с сомнением посмотрела на полный стаканчик.

— Если я все выпью, то сразу же засну.

— Сомневаюсь, — возразил мировой судья, что вызвало новые крики восторга собравшейся в его кабинете толпы, большую часть которой составляли мужчины.

Барбара покраснела и смущенно покачала головой, но стаканчик все-таки взяла.

Иджер поднял свой стакан, стараясь не расплескать ни капли. Он знал, что скажет. Еще до того, как мировой судья объявил, что от него ждут тоста, он кое-что придумал. Такое происходило с ним не часто; обычно остроумный ответ приходил ему на ум слишком поздно.

Сэм поднял стаканчик и подождал, пока все успокоятся. Когда наступила тишина, он заявил:

— Жизнь продолжается, — и залпом выпил виски.

Жидкость обожгла горло, а по животу разлилось приятное тепло.

— О, отличный тост, Сэм, — мягко сказала Барбара. — Ты совершенно прав. — И поднесла виски к губам.

Сначала она собиралась сделать маленький глоток. Но потом тряхнула головой и, следуя примеру Сэма, осушила стакан до дна. Глаза у нее тут же наполнились слезами, она закашлялась и покраснела еще сильнее, чем когда мировой судья заявил о том, что ночью она не уснет. Все засмеялись и захлопали в ладоши.

— Только не делайте этого каждый день, ладно? — абсолютно серьезно проговорил Джошуа Самнер.

На свадебной вечеринке, которую устроили в кабинете мирового судьи, Ристин сказал:

— Что сейчас произошло с тобой и Барбарой? Вы сделали, — тут он произнес несколько свистящих слов на своем языке, — спарились на все время?

— Контракт, так лучше сказать по-английски, — поправил его Иджер. Он сжал руку Барбары. — Да, мы поступили именно так, хотя я уже слишком стар, чтобы «все время» спариваться.

— Не пугай их, — сказала Барбара и, не удержавшись, фыркнула.

Они вышли на улицу. Чагуотер находился в пятидесяти милях к северу от Шайена. Над западе высились покрытые снегом горы. Сам городок состоял всего из нескольких домом, универмага и почты, в которой также находился офис шерифа и кабинет мирового судьи. Самнер, кроме всего прочего, являлся начальником почтового отделения и шерифом, но у него все равно оставалась масса свободного времени.

К счастью для Иджера, в офисе шерифа имелась камера, достаточно просторная, чтобы поместить в нее обоих пленных ящеров. Из чего следовало, что они с Барбарой проведут свою первую брачную ночь без Ристина и Ульхасса в соседней комнате. Конечно, у них не было ни малейших оснований предполагать, что ящеры выберут именно эту ночь для побега, или ожидать, что они поймут значение звуков, доносящихся из спальни молодоженов. Тем не менее…

— Тут дело в принципе, — заявил Сэм, когда он и новая миссис Иджер в сопровождении друзей из Металлургической лаборатории и обитателей Чагуотера шагали к дому, где им предстояло провести первую брачную ночь.

Он говорил громче и откровеннее, чем обычно: когда выяснилось, что в городке будет свадьба, оказалось, что у местных жителей припрятана целая куча спиртного.

— Ты прав, — ответила Барбара с не меньшим пылом.

Щеки у нее горели, и виной тому был не только холодный ветер.

Она громко взвизгнула, когда Сэм подхватил ее на руки, чтобы перенести через порог спальни, а потом еще раз, когда увидела, что на стуле перед постелью стоит ведерко с торчащей из него бутылкой. Ведерко оказалось самым обычным, каких полно в любом скобяном магазине, но бутылка…

— Шампанское! — воскликнула Барбара. Два винных бокала — не для шампанского, но очень похожих — стояли рядом с ведерком.

— Какие они милые, — сказал Иджер.

Сэм осторожно вытащил бутылку из снега, снял серебристую фольгу, освободил от проволоки пробку, слегка потянул ее — и она с оглушительным хлопком вылетела к потолку. Однако он уже держал бокал наготове, так что ни капли драгоценной жидкости не пропало зря. Затем он изящно наполнил оба бокала и протянул один из них Барбаре. Она посмотрела на него.

— Не знаю, стоит ли мне пить, — сказала она. — Если я прикончу этот бокал, то и в самом деле засну у тебя на плече. А так нельзя. Первая брачная ночь должна быть особенной.

— Каждая ночь с тобой особенная, — заявил Сэм, и Барбара улыбнулась. — Шампанское следует выпить, раз уж мы его открыли, — заявил он совершенно серьезно. — Сейчас, когда всего не хватает, оно не должно пропасть.

— Ты прав, — кивнула Барбара и сделала несколько глотков. Ее брови удивленно поползли вверх. — Хорошее шампанское! Интересно, как оно попало в огромной город Чагуотер, штат Вайоминг.

— Понятия не имею. — Иджер отпил чуть-чуть из своего бокала.

Он совсем не разбирался в шампанском — обычно пил пиво, изредка виски. Пузырьки щекотали рот. Сэм присел на постель, рядом со стулом, на котором стояло ведерко.

Барбара устроилась рядом с ним. Ее бокал был уже почти пуст. Она провела ладонью по руке Сэма, потом по сержантским нашивкам.

— Ты был в форме — очень подходящий наряд для жениха. — Она поморщилась. — Выходить замуж в льняной блузке и брюках из хлопчатобумажной саржи… я и представить себе такого не могла.

Он обнял ее за талию, затем осушил свой бокал и вытащил бутылку из ведерка со снегом. В ней осталось достаточно шампанского, чтобы вновь наполнить бокалы доверху.

— Не стоит беспокоиться из-за ерунды. Есть только один подходящий наряд для невесты в первую брачную ночь. — Он протянул руку и расстегнул верхнюю пуговицу блузки.

— Да, это самый подходящий наряд не только для невесты, но и для жениха, — ответила Барбара и попыталось расстегнуть одну из пуговиц на его куртке. Когда у нее ничего не получилось, она рассмеялась. — Видишь, мне не следовало пить шампанское. Теперь я не могу переодеть тебя из военной формы в форму жениха.

— Сегодня мы никуда не торопимся, — успокоил ее Сэм. — Уж как-нибудь справимся. — Он сделал несколько глотков и с уважением посмотрел на бокал. — Шампанское действует на меня как-то особенно. А может быть, дело в компании.

— Ты мне нравишься! — воскликнула Барбара. Почему-то — возможно, из-за шампанского — ей показалось, что так звучит лучше, чем «я люблю тебя».

— Хочешь, я задую свечу, — спросил Сэм немного позже.

Барбара задумалась.

— Нет, пусть горит, если только ты не хочешь, чтобы этой ночью царил настоящий мрак.

Он покачал головой.

— Мне нравится на тебя смотреть, милая. — Барбара не была голливудской звездой: чересчур худая и угловатая, и, если уж быть честным до конца, не слишком хорошенькая. Однако в намерения Сэма вовсе не входило быть честным до конца. Для него она всегда выглядела замечательно.

Он провел ладонями по ее груди, а потом одна рука скользнула вниз, к животу. Барбара потянулась и заурчала, совсем как довольная кошка. Сэм коснулся губами соска, и Барбара прижала его голову к груди.

После того, как губы Сэма повторили путь, который ранее проделала рука, Барбара потерла внутреннюю поверхность бедра.

— Жаль, что у нас нет лезвий, — насмешливо пожаловалась она. — Щетина царапается.

Сэм нежно коснулся ее тела, и Барбара прерывисто вздохнула.

— А мне казалось, тебе нравится, — с улыбкой заметил Сэм. — Мне надеть резинку сейчас?

— Подожди. — Она села, наклонилась над ним и опустила голову.

Первый раз Барбара делала это без его просьбы. Ее волосы щекотали бедра Сэма.

— Пожалуйста, не торопись, еще немного, и мне не понадобится резинка.

— А ты бы так хотел? — спросила она, глядя на него сквозь рассыпавшиеся волосы.

Она все еще держала его. Он ощущал ее легкое дыхание. Искушение было велико, однако, Сэм покачал головой.

— Только не в нашу первую брачную ночь. Как ты уже говорила, все должно быть в лучшем виде. А это мы оставим на потом.

— Ладно, давай сделаем что-нибудь другое, — не стала спорить она и улеглась в постель.

Сэм наклонился и достал презерватив из заднего кармана брюк. Но прежде чем он успел вскрыть пакетик, Барбара взяла его за руку и сказала:

— Подожди. — Он недоуменно посмотрел на нее. — Я знаю, тебе эта штука не нравится. Не надевай ее сегодня. Если мы хотим, чтобы все получилось в лучшем виде, она нам только помешает. Ничего страшного не случится.

Сэм бросил презерватив на пол. Ему действительно они не нравились. Он надевал их только потому, что так хотела Барбара; к тому же, он прекрасно понимал, почему она боится забеременеть. Но если она готова рискнуть, он не против.

— Да, без галош гораздо лучше, — сказал Сэм и вошел в нее. — О Боже, и правда! — Их губы встретились, но они даже не пытались ничего сказать друг другу — во всяком случае, при помощи слов.

— Я всегда говорила, что ты настоящий джентльмен, Сэм, — заметила Барбара, когда он откатился в сторону. — Всегда опираешься на локти. — Он фыркнул. — Только не уходи сейчас.

— Без тебя я никуда не собираюсь. — Он обнял ее и прижал к себе.

Барбара поерзала, устраиваясь у него на груди. Сэм любил, когда она так делала. В некотором смысле, это было чем-то более интимным, чем занятия любовью. Можно заниматься любовью и с незнакомкой; что он и делал не раз в маленьких публичных домах во время бесконечных турне по провинциальным городкам. Но вот так обниматься с кем-нибудь — совсем другое дело.

Казалось, Барбара подслушала его мысли.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я тоже тебя люблю, милая. — Сэм еще крепче прижал ее к себе. — Я рад, что мы поженились. — Ему вдруг показалось, что он произнес самые подходящие слова для сегодняшней ночи.

— И я тоже, — призналась Барбара и провела ладонью по его щеке. — Хотя ты и небрит, — добавила она. Он напрягся, готовясь перехватить ее руки: иногда она любила в шутку ткнуть его под ребра. Однако Барбара неожиданно стала серьезной. — Ты сегодня произнес замечательный тост. «Жизнь продолжается»… Иначе и быть не может, правда?

— Да, я уверен. — Иджер не знал, спрашивает Барбара его, или пытается убедить в этом себя.

Барбара все еще часто вспоминала своего пропавшего мужа. Скорее всего, он погиб, но все же…

— Ты правильно смотришь на вещи, — все так же серьезно продолжала Барбара. — Жизнь далеко не всегда бывает очевидной, да и порядка ей часто не хватает; все спланировать заранее просто невозможно, события иногда развиваются самым неожиданным образом. И случается такое…

— Да, конечно, — кивнул Иджер. — Война заставила весь мир сойти с ума, а потом еще появились ящеры…

— Это крупные события, — перебила его Барбара. — Ты прав, они действительно влияют на весь мир. Но маленькие, казалось бы, совсем незначительные, тоже могут направить твою жизнь совсем в другую сторону. Все читают Чосера в школе, но мне он показался поразительным писателем. Я заинтересовалась временем, в котором он жил, и людьми, писавшими одновременно с ним… и в результате поступила в Беркли, где изучала средневековую литературу. Если бы я туда не попала, то не встретила бы Йенса и никогда не перебралась бы в Чикаго… — Она наклонилась и поцеловала Сэма. — И мы с тобой не познакомились бы.

— Маленькие события, — повторил Иджер. — Десять, одиннадцать лет назад я выступал за команду Бирмингема в лиге А-1, второсортной даже среди мелких лиг. Я был тогда молод, играл очень неплохо и мог попасть в высшую лигу. Так бы и произошло, но в середине сезона я сломал ногу. Я потерял год, а когда нога зажила, все изменилось. Мне не удалось найти себе другого занятия, хотя я прекрасно понимал, что у меня больше нет никакой перспективы. Вот тебе и маленькие события.

— Да, конечно. — Барбара кивнула, коснувшись лбом его груди. — Маленькие события, которые, казалось бы, ничего не значат, а потом оказывают серьезное влияние на нашу жизнь.

— Подумать только, — заметил Сэм, — если бы я не читал научной фантастики, мне не поручили бы охрану ящеров, я не попал бы вместе с ними в Чикаго и не превратился бы в специалиста по инопланетянам — и мы с тобой не встретились бы.

К облегчению Иджера, Барбара не стала комментировать его литературные пристрастия; всякий, кто читает Чосера ради удовольствия, посчитал бы, что интересоваться научной фантастикой — все равно как ковырять в носу во время обеда. Вместо этого Барбара сказала:

— Йенс никогда не относился серьезно к маленьким событиям и не верил в то, что они могут все изменить. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Мм-мм, — пробормотал Сэм.

Он ничего не имел против Йенса Ларсена, но ему совсем не хотелось, чтобы его призрак вставал между ними сегодня.

— Йенс полагал, что события должны развиваться по определенным законам, — продолжала Барбара. — Не знаю, может быть, потому что он занимался точными науками, Йенс считал, будто мир устроен в соответствии с математическими формулами. Иногда бывает трудно жить с человеком, который всегда во всем уверен.

— Мм-мм, — снова пробормотал Сэм, на этот раз с облегчением.

Прежде Барбара никогда не критиковала Йенса.

И не успел он об этом подумать, как Барбара заявила:

— Наверное, я пытаюсь сказать тебе, Сэм: я рада, что живу с тобой. Принимать вещи такими, какие они есть, гораздо легче, чем пытаться уложить их в заранее придуманную схему.

— Я должен тебя поцеловать, — сказал он и наклонился к ней.

Она с энтузиазмом ответила на его поцелуй. Иджер вдруг понял, что его снова охватывает желание, и испытал самую настоящую гордость: если уж не можешь показать себя в первую брачную ночь, тебе не на что рассчитывать потом!

Барбара почувствовала его состояние.

— Что тут у нас такое? — осведомилась она, когда их поцелуй, наконец, закончился.

Барбара прикоснулась к нему, чтобы удостовериться в правильности своих подозрений, а губы Иджера вновь прижались к ее шее, а потом груди…

Через некоторое время Сэм перевернулся на спину: так легче сохранять эрекцию, в особенности, когда тебе уже не двадцать лет. Кроме того, он знал, что Барбара любит оказываться сверху.

— О, да, — тихо проговорил он, когда Барбара оседлала его.

Сэм был рад, что она позволила ему не надевать резинку сегодня ночью — без нее ощущения гораздо сильнее. Он провел пальцами по гладкой спине Барбары, и она слегка вздрогнула.

Потом она осталась лежать на нем. Сэм поцеловал ее в щеку и уголок рта.

— Замечательно, — сонно проговорила Барбара. — Я бы хотела остаться здесь навсегда. Он обнял ее покрепче.

— Я тоже, милая.

* * *

На пороге комнаты Ларсена появился Оскар.

— Полковник Хэксем хочет вас видеть, сэр. Прямо сейчас.

— В самом деле? — Ларсен лежал на койке и читал номер «Тайм» почти годичной давности — последний, который ему удалось найти. Он быстро встал. — Я сейчас приду. — Ларсен не стал добавлять «сэр», поскольку он все еще бастовал.

Возможно, это хороший знак.

Однако его охватили дурные предчувствия, когда охранник привел его в кабинет полковника. Зубочистка в уголке рта Хэксема ходила из стороны в сторону, словно метроном, а на бульдожьем лице застыло кислое выражение.

— Значит, вы отказываетесь работать до тех пор, пока вам не разрешат написать треклятое письмо жене? — прошипел Хэксем, практически не разжимая зубов, чтобы не уронить зубочистку.

— Совершенно верно, — ответил Ларсен, без всякого вызова в голосе, точно просто ссылался на всем известный закон природы.

— Тогда пишите. — Вид у Хэксема сделался еще более несчастным; он угрюмо подтолкнул к Ларсену листок бумаги и карандаш.

— Благодарю вас, сэр! — радостно воскликнул Йенс. Он написал несколько строк и только тогда спросил: — А почему вы изменили свое решение?

— Приказ. — Казалось, Хэксем выплюнул неприятное слово.

«Значит, с тобой не согласились», — злорадно думал Йенс, пока карандаш стремительно летал по бумаге.

— Я буду вынужден прочитать ваше письмо после того, как вы его закончите, — заявил полковник, чтобы хоть как-то скрасить горечь поражения. — Никаких фамилий, чтобы не нарушать секретность. Мы должны заботиться о безопасности.

— Очень хорошо, сэр. Я отправлюсь в Научный центр, как только закончу письмо.

Ларсен подписал письмо «С любовью, Йенс» и протянул листок полковнику Хэксему. Он не стал дожидаться, пока тот его прочитает, а сразу направился к выходу, чтобы выполнить свое обещание прекратить забастовку.

«Если немного постараться», — подумал он, — «всегда можно добиться своего».

Глава IV

Бобби Фьоре до некоторой степени жалел, что ему пришлось покинуть космический корабль. Во-первых, ему гораздо больше нравилась еда, которой его там кормили. Во-вторых, все собранные на борту люди представляли собой подопытных кроликов, и ящеры относились к ним, как к чужакам. Оказавшись в лагере среди китайцев, Бобби чувствовал себя инопланетянином среди людей. Он поморщился и громко сказал: — Я тут единственный кролик.

Он произнес эти слова по-английски, обращаясь к самому себе, но все равно получил колоссальное удовольствие. Теперь ему практически не удавалось поговорить на родном языке, в то время как кое-кто из ящеров, находившихся на борту космического корабля, его понимал. Здесь же никто. Исключение составляла только Лю Хань — если, конечно, можно так сказать.

Бобби нахмурился. Ему не нравилось, что приходится зависеть от женщины, возникало ощущение, будто он вернулся в Питсбург, к маме, и ему снова восемь лет. Впрочем, изменить он все равно ничего не мог. Если не считать Лю Хань, на многие мили вокруг не было ни одной живой души, знавшего его родной английский язык.

Он потер подбородок — нужно побриться. Когда ящеры привезли его в лагерь, он первым делом достал бритву и избавился от бороды. Во-первых, бритье помогло ему сделаться хотя бы чуть-чуть похожим на всех остальных, а во-вторых, бритва очень полезная вещь, если дело дойдет до драки — Бобби видел достаточное количество сражений в барах, да и сам пару раз участвовал в пьяных разборках.

Больше всего Бобби поразило, что на него никто не глазеет на улицах и не показывает пальцем. Как и китайцы, он носил широкие штаны и рубашки, похожие на пижаму (но даже и в них почти все время мерз — после пребывания на корабле он отвык от холода). Впрочем, большинству местных жителей было просто некогда обращать на него внимание: они целыми днями работали на ящеров — делали что-то для них из соломы, лозы, кожи, кусочков металла и одному только Богу известно из чего еще.

Но самым удивительным оказалось то, что внешне он не особенно отличался от окружающих. Да, конечно, у него длинный итальянский нос, слишком круглые глаза и вьющиеся волосы. Но они темные, а блондин, вроде Сэма Иджера торчал бы здесь, точно бельмо на глазу. Да и оливковая кожа у Бобби почти такого же оттенка, что и у местных жителей. Нужно только постоянно бриться — и тогда никто не будет бросать на тебя изумленных взглядов.

— Я даже стал высоким, — проговорил он, улыбаясь.

В Штатах пять футов восемь дюймов — считай ничего, а здесь… он, конечно, не казался великаном, но уж выше среднего роста был определенно.

Неожиданно Бобби услышал громкие возмущенные крики и повернулся, чтобы посмотреть, что происходит Поскольку он был выше многих, толпа ему не мешала, и он увидел, что в его сторону бежит мужчина с двумя цыплятами под мышками, а за ним с воплями, напоминающими визг кошки, которой прищемили дверью хвост, мчится тощая женщина. Вор явно уходил в отрыв.

Фьоре бросил взгляд на землю у себя под ногами и заметил всего в нескольких шагах хороший круглый камень. Он его поднял, отошел в сторонку, чтобы получше прицелиться, и метнул снаряд в вора.

Когда он играл на второй базе за «Декатур Коммодоре», ему приходилось бросать мяч на первую, причем как можно точнее, да еще не обращая внимания на пинчраннера. Здесь даже не нужно было делать поворот. С тех пор, как ящеры забрали его на свой космический корабль, Фьоре ни разу ничего не бросал, но играл в профессиональной команде достаточно долго, чтобы навыки сохранились. Его движения остались уверенными и точными, словно вдох и выдох.

Камень угодил вору прямо в живот, и Фьоре ухмыльнулся. Лучше и не придумаешь. Неудавшийся грабитель выронил добычу, и сложился пополам. На лице у него появилось весьма комичное выражение удивления — он так и не понял, что с ним произошло.

Цыплята, громко вереща, разбежались в разные стороны, а их хозяйка, продолжая визжать, налетела на парня и принялась пинать его ногами. Ей следовало броситься в погоню за своей собственностью, но она, по-видимому, решила сначала отомстить обидчику, который не мог даже дать ей сдачи. Он просто лежал на земле и пытался сделать вдох.

Один из цыплят промчался мимо Фьоре и исчез между двумя хижинами, прежде чем тот сообразил, что его можно поймать.

— Вот проклятье, — выругался Бобби и пнул ногой комок грязи на дороге. — Принес бы Лю Хань добычу.

Теперь кто-нибудь другой — вне всякого сомнения, не хозяйка — полакомится мясом беглеца.

— Плохо, — проворчал Бобби.

С тех пор, как его сюда привезли, ему пришлось попробовать несколько поразительных блюд. Бобби казалось, он знал, что представляет собой китайская кухня. В конце концов, он множество раз бывал в китайских ресторанах во время своих разъездов по стране. Порции «чоп-суи»[7] были огромными и всегда стоили дешево.

Единственным знакомым блюдом оказался простой рис. Никакого рагу с грибами, никакой хрустящей лапши, никаких маленьких мисочек с кетчупом и острой горчицей. И никаких жареных креветок, впрочем, это как раз неудивительно, поскольку лагерь, похоже, располагался далеко от океана.

Интересно, владельцы китайских ресторанов на самом деле китайцы, или, может быть, вовсе нет? — подумал Бобби.

Здешние овощи выглядели необычно и имели очень странный вкус, а Лю Хань упорно настаивала на том, что их следует подавать к столу пока они еще жесткие — сырыми с точки зрения Фьоре. Ему нравилось, когда фасоль — если бы здесь была фасоль — вела себя во рту тихо, а не норовила выскочить на свободу, стоит только на мгновение зазеваться. Мать Бобби готовила овощи до тех пор, пока они не становились мягкими, и он считал, что иначе и быть не должно.

Однако мать Лю Хань придерживалась совсем других взглядов на кулинарию. Впрочем, Бобби не собирался брать на себя бремя приготовления пищи и потому ел то, что ставила на стол Лю Хань.

Овощи были мало съедобными, но мясо оказалось еще хуже. Отцу Фьоре пришлось несладко, когда он жил в Италии; пару раз он забывался и называл кота чердачным кроликом. Кролик… это звучало гораздо соблазнительнее того, чем торговали на здешнем рынке: собачье мясо, тушки крыс, тухлые яйца. Бобби давно перестал спрашивать, что подает ему Лю Хань с полусырым гарниром — решил, что лучше ему этого не знать. Вот почему он пожалел, что не схватил цыпленка — по крайней мере, знал бы, что ест — для разнообразия.

Женщина перестала лягать несчастного вора и бросилась догонять другого цыпленка, который проявил здравый смысл и помчался в противоположную от Фьоре сторону. Женщина завыла. Она производила столько шума, что Фьоре пожалел бедных цыплят и решительно перешел на их сторону. Впрочем, он знал, что беднягам это вряд ли поможет. Если они останутся на территории лагеря, им суждено закончить свои дни в чьей-нибудь кастрюле.

Фьоре пробирался по заполненным людьми узким улочкам, радуясь тому, что природа наделила его способностью ориентироваться в пространстве. В противном случае он никогда не решился бы выйти из дома. Здесь вообще не существовало такого понятия, как указатели или названия улиц. Впрочем, даже если бы таковые и имелись, их написали бы на незнакомом ему языке — прочесть он все равно ничего не смог бы.

Войдя в хижину, Бобби обнаружил, что Лю Хань болтает с какими-то китаянками. Как только они его увидели, на их лицах появились любопытство и тревога одновременно. Бобби поклонился, что считалось здесь хорошими манерами, и сказал, с трудом выговаривая слова на чужом языке:

— Здравствуйте. Добрый день.

Женщины захихикали, наверное, их развеселил его акцент, а может быть, необычное лицо. С их точки зрения всякий, кто не был китайцем, мог спокойно считаться нефом или инопланетянином. Все дружно что-то залопотали на своем диковинном наречии, и Фьоре уловил слова «иностранный дьявол» — так они называли всех чужаков.

«Интересно, что они обо мне сказали?» — подумал Бобби.

Женщины почти сразу собрались уходить. Попрощавшись с Лю Хань, поклонились Бобби — он, конечно иностранный дьявол, но ведет себя вежливо — и разошлись по домам. Бобби обнял Лю Хань. Ее беременность еще не стала заметной — по крайней мере, в одежде — но, прижимая ее к себе, он почувствовал маленький округлый животик.

— Ты в порядке? — спросил он по-английски и прибавил в конце вопросительное покашливание, принятое у ящеров.

— В порядке, — ответила она и утвердительно кашлянула.

Некоторое время они могли общаться только на языке ящеров. Никто, кроме них двоих, не понимал диковинной смеси, на которой они разговаривали. Лю Хань указала на чайник и вопросительно кашлянула.

— Спасибо, — ответил Бобби по-китайски.

Чайник был старым и дешевым, а чашки и того хуже, одну из них даже украшала трещина. Хижину и все, что в ней имелось, им выделили ящеры. Бобби старался не думать о том, что случилось с ее прежними обитателями.

Он пил чай и мечтал о большой кружке кофе с сахаром и сливками, за которую мог бы многое отдать. Чай — тоже хорошо, время от времени. Но каждый день… Ладно, забудь о кофе. Он рассмеялся.

— Почему смешно? — спросила Лю Хань.

— Там наверху… — так они называли космический корабль. — …ты ела мою еду. — Большинство консервов, которыми их кормили ящеры, прибыли из Америки или Европы. Фьоре поморщился, чтобы напомнить Лю Хань, как ей не нравилось то, что им давали. — Теперь я ем твою еду. — Он снова состроил гримасу отвращения, но на сей раз показал на себя.

Неожиданно появилась мышь, пробежала по комнате и устроилась погреться возле очага. Лю Хань, в отличие от большинства американок, молча показала Бобби на незваную гостью.

Фьоре взял медную курильницу и метко швырнул ее в мышь. Снаряд угодил зверьку в бок, и тот лежал на полу, мелко подергиваясь. Лю Хань взяла мышь за хвост и вынесла на улицу.

— Ты… — Она сделала вид, будто бросает что-то. — Хорошо.

— Да, — согласился он, а потом на трех языках и при помощи жестов рассказал о том, как попал камнем в вора, укравшего цыплят. — Рука еще работает. — Он попытался объяснить Лю Хань, что такое бейсбол, но она ничего не поняла.

Она снова повторила свой жест и проговорила:

— Хорошо.

Бобби кивнул. Он не в первый раз поймал мышь. В лагере было полно паразитов. После стерильного космического корабля он никак не мог привыкнуть к царившей здесь грязи. Вот еще одна причина, по которой Бобби не хотел знать, что ест. Дома, в США, он никогда особенно не задумывался о том, чем занимаются службы санитарного контроля, но сейчас, убедившись воочию, что бывают, когда ее нет, смотрел на многие вещи иначе.

— Нужно деньги делать, рука такая хороший, — сказала Лю Хань. — Не здесь быть.

— Вот уж точно, — проговорил Фьоре, отвечая на последнюю часть ее заявления. Большинство китайцев бросали, как женщины, без хорошего замаха и не прицеливаясь. Рядом с ними он выглядел, точно Боб Феллер. Но тут Бобби обратил внимание на одно слово, сказанное Лю Хань. — Деньги?

В лагере Бобби практически ни в чем не нуждался. Они с Лю Хань по-прежнему оставались подопытными кроликами ящеров и потому не платили за хижину, а на рынке с ними предпочитали не торговаться. Но деньги никогда не бывают лишними. Он немного зарабатывал, выполняя разного рода тяжелую физическую работу — копал канавы, носил дрова — от которой сбежал дома, когда начал играть в бейсбол. Кроме того, ему часто везло в азартные игры. И тем не менее…

Среди людей, уставших от однообразия жизни, огромной популярностью пользовались клоуны, жонглеры, фокусники и паренек с дрессированной обезьянкой, которая казалась умнее некоторых знакомых Бобби. Его умения бейсболиста — все, чему он научился в профессиональных командах — здесь были в диковинку. Бобби никогда не приходило в голову, что бейсбол можно превратить в театральное действие.

Он наклонился, чтобы поцеловать Лю Хань. Ей нравилось, когда он это делал — не столько сам поцелуй, сколько свидетельство того, что он по-прежнему хорошо к ней относится.

— Ты гениальна, крошка, — сказал он.

Затем ему пришлось потратить некоторое время на то, чтобы объяснить ей, что значит слово «гениальный», но оно того стоило.

* * *

Уссмак без особого энтузиазма покидал уютные теплые бараки в Безансоне. От холода у него тут же защекотало в носу, и он поспешил к своему танку, в котором имелся обогреватель.

— Мы прикончим всех Больших Уродов, трепещите, дойче тосевиты, и не попадайтесь нам на глаза! А потом вернемся сюда и как следует отдохнем. Много времени у нас это не займет, — заявил Хессеф.

Командир танка с грохотом захлопнул крышку люка.

«В нем говорит имбирь», — подумал Уссмак.

Хессеф и Твенкель приняли небольшую дозу прежде чем отправиться выполнять новое задание: здесь во Франции имбирь стоил дешево и достать его не составляло никакого труда. Они оба долго потешались над Уссмаком, когда тот отказался к ним присоединиться. Он тоже употреблял имбирь, чтобы скрасить долгие часы ожидания, но считал, что перед сражением этого делать не следует.

Большие Уроды, конечно, самые настоящие дикари, но воевать они умеют. Уссмак множество раз видел, как гибнут танки Расы, а вместе с ними и отважные самцы — он уже потерял нескольких своих товарищей. А дойче тосевиты считались более опасными, чем русские, так что ему совсем не хотелось вступать с ними в бой, находясь под воздействием дурманящего мозг зелья.

— И чего ты волнуешься, — фыркнул Твенкель. — Танк отлично умеет сражаться сам по себе.

— Делайте что хотите, — ответил Уссмак. — Обещаю, что приму хорошую дозу, когда мы вернемся.

Ему не хватало уверенности и подъема, который давал имбирь, но он не считал, что наркотик делает его умнее — ему так только казалось. Совсем не одно и то же! Многие в отличие от Уссмака так и не сумели этого понять.

По приказу Хессефа он завел мотор. Влившись в длинную колонну, их машина с грохотом выехала из крепости и покатила по узким улицам Безансона. Большие Уроды в своих идиотских одеяниях стояли на обочинах и пялились им вслед, многие выкрикивали что-то совсем недружелюбное. Уссмак не знал ни одного слова по-французски, но тон не вызывал сомнений в том, что им тут не рады.

Самцы Расы с помощью тосевитов в касках остановили движение на дорогах, чтобы пропустить колонну. В основном оно представляло собой пеших Больших Уродов или двухколесные штуковины; тосевиты сидели на них и смешно дергали ногами. Другие восседали на телегах, которые тянули за собой животные — прямо картинка из видеоучебника по археологии.

Одно из животных наделало кучу прямо посреди дороги, однако ни один из Больших Уродов и не подумал убрать грязь. Более того, никто, казалось, даже не обратил на происшествие внимания.

— Какие мерзкие существа! — сказал Хессеф, включив интерком. — Они заслуживают того, чтобы мы подчинили их себе, верно? Мы так и поступим! — В его голосе звучала неестественная уверенность.

Если не считать танков, в Безансоне имелось всего два автомобиля. У обоих в задней части находились огромные металлические цилиндры.

— Какая необычная штуковина, — проговорил Уссмак. — Мотор, наверное?

— Нет, — ответил Твенкель. — Эта необычная штуковина предназначена для сжигания побочных продуктов бензина — так же, как в танках тосевитов. Но сейчас Большие Уроды не могут получать необходимые им побочные продукты. Приспособление, которое ты видишь, извлекает горючий газ из дерева. Отвратительное устройство, как и все, что делают Большие Уроды, но оно как-то работает.

— Понятно.

Находясь в крепости, расположенной рядом с Безансоном, Уссмак успел привыкнуть к чужим запахам. Теперь же, увидев, откуда они берутся, он начал опасаться за свои легкие.

В приказе сообщалось, что танки должны проследовать на северо-восток от Безансона. Однако проезжая через город, они повернули на северо-запад. Уссмак сомневался в том, что это правильно, но решил промолчать. Он старался всегда следовать за самцом, идущим впереди — лучший способ избежать неприятностей и проблем.

Самец, идущий впереди — и все самцы в колонне, включая водителя переднего танка, которому приходилось самостоятельно принимать решения — казалось, знали, что делают. Тяжелые машины уверенно проехали по мосту (к огромному облегчению Уссмака, сомневавшегося в том, что он выдержит их вес), миновали земляные заграждения очередного форта и выбрались на дорогу, уходящую в нужном направлении.

Уссмак открыл люк и, высунув голову наружу, огляделся по сторонам. Отлично все видно, а холодный ветер в лицо не такая уж невозможная плата за превосходный обзор.

«Вряд ли здесь опасно», — подумал он.

С тех пор, как они прибыли в Безансон, не произошло ничего необычного, и Уссмак уверовал в то, что здесь они находятся в полной безопасности.

Где-то впереди раздался знакомый грохот. Уссмак слышал такой в СССР: кто-то нарвался на мину. Танки начали съезжать на обочину, чтобы обогнуть поврежденную машину.

— Вы только посмотрите! — проговорил с командирского кресла Хессеф. — Гусеницу сорвало начисто!

Земля по обе стороны дороги оказалась мягкой и рыхлой.

«Не удивительно», — подумал Уссмак, — «ведь шоссе идет параллельно реке, которая протекает через Безансон».

Только когда один танк, а за ним и другой завязли в грязи, он забеспокоился.

Из леса к северу от дороги донесся еще один звук, который Уссмак так хорошо узнал в СССР: резкий, громкий треск пулеметных очередей. Он быстро захлопнул люк.

— Нас обстреливают! — крикнул он. — Из пулемета! По броне танка застучали пули.

— Клянусь Императором, я вижу вспышки, — восторженно завопил Хессеф. — Вон там, Твенкель, смотри! Поверни башню… так, правильно. Ну-ка, сначала угости его из пулемета, а потом пальни фугасной бомбочкой. Мы покажем Большим Уродам, как с нами связываться!

Уссмак удивленно зашипел. Невнятные приказы и диковинное поведение Хессефа не имели ничего общего с тем, чему учили экипажи танков во время бесконечных тренировок и учебных боев Дома. Уссмак сообразил, что командира их танка подчинил себе имбирь. Если бы кто-нибудь вел контрольную запись действий Хессефа, он лопнул бы от негодования.

Однако, несмотря на весьма нетрадиционную формулировку приказов, они оказались очень точными и привели к желаемому результату. Башня медленно, с шипением, повернулась, застрочил пулемет. Изнутри выстрелы казались совсем тихими.

— Будете еще с нами связываться, будете? — вопил Твенкель. — Я вам покажу, кому принадлежит весь мир! Расе — вот кому!

Твенкель выпустил длинную очередь. Со своего места Уссмак не видел Больших Уродов с пулеметом и не знал, насколько эффективно стреляет его товарищ. Но тут пули снова начали отскакивать от брони, точно камешки от металлической крыши: стрелки Больших Уродов по-прежнему продолжают вести огонь.

— Ну-ка, врежь им как следует, — крикнул Хессеф. И снова толстая броня смягчила грохот выстрела, хотя танк содрогнулся от отдачи.

— Вот так, им конец, — с удовлетворением заявил Твенкель. — Мы не пожалели снарядов на пулемет Больших Уродов, в следующий раз они подумают прежде чем беспокоить тех, до кого им как до звезд.

Словно в подтверждение его слов, пулемет Больших Уродов замолчал.

Уссмак выглянул в смотровую щель и увидел, что некоторые танки снова продолжили путь вперед. А через минуту Хессеф приказал:

— Вперед!

— Будет исполнено, недосягаемый господин.

Уссмак отпустил тормоз, включил первую передачу, и танк покатил по дороге. Он проехал совсем рядом с машиной, потерявшей гусеницу, прижимаясь к асфальтированной дороге и стараясь не завязнуть в мягкой грязи. Миновав изувеченный танк, он прибавил скорость, чтобы компенсировать хотя бы часть времени, которое они потеряли, стреляя в Больших Уродов.

— Совсем не плохо, — заявил Хессеф. — Командир колонны сообщает, что у нас две небольшие царапины. Зато мы уничтожили наглых тосевитов.

«И снова за него говорит имбирь», — подумал Уссмак.

Бронемашины Расы не должны нести потери от какого-то тосевитского пулемета. Кроме того, Хессеф, похоже, забыл о танке, оставшемся на дороге, и о времени, которое они потеряли, начав перестрелку с неприятелем. Затуманенному имбирем сознанию такие вещи кажутся несущественными мелочами. Если бы Уссмак тоже принял дозу тосевитского зелья перед тем, как сесть в танк, он бы считал, что все идет просто отлично. Но ясное сознание упорно твердило ему, что их дела идут далеко не так хорошо, как кажется его товарищам.

«Интересно, как меняются мои умственные способности после приема хорошей дозы наркотика?» — подумал он.

Неожиданно по обшивке танка снова застучали пули — на сей раз Большие Уроды поливали огнем башню и заднюю часть машины. Значит, им все-таки удалось пережить массированный обстрел.

— Стой! — выкрикнул Хессеф. Уссмак послушно нажал на тормоза. — Так, пять очередей! Фугасными снарядами! — приказал командир. — Ты меня слышишь, Твенкель? Я хочу превратить этих маньяков в кровавое месиво.

— Я тоже, — ответил стрелок.

Они с командиром прекрасно понимали друг друга — как того и требовали инструкции, касающиеся экипажей танка. Только вот их тактика представлялась Уссмаку абсолютно безумной.

Громыхнуло главное орудие танка, потом еще раз, и еще. Впрочем, приказ остановиться отдал своему экипажу не только Хессеф. Уссмак видел, как еще несколько танков принялось обстреливать тосевитов, которые имели наглость доставить им некоторые неудобства. Наверное, их командиры тоже приняли дозу имбиря, прежде чем сесть в свои машины.

Когда все было закончено, Хессеф проговорил с явным удовлетворением в голосе:

— Вперед!

Уссмак снова подчинился. Довольно скоро колонна подъехала к огромной яме, красовавшейся прямо посреди дороги.

— Большим Уродам не остановить нас такими примитивными средствами, — заявил Хессеф.

Бронемашины одна за другой начали съезжать с дороги. Танк, за которым двигался Уссмак, напоролся на мину и потерял гусеницу. Как только он остановился, прячущиеся неподалеку тосевиты открыли огонь из пулемета. Колонна снова начала отстреливаться.

В конце концов, они прибыли к месту назначения намного позже запланированного времени.

* * *

Гейнрих Егер бродил по улицам Гехингена. Вдалеке на склоне горы виднелась крепость Гогенцоллерна. Ее башни, окутанные туманом, напомнили ему средневековые легенды о милых красавицах с золотыми локонами и злобных драконах, которые на них охотятся, следуя своим собственным драконьим законам чести.

Впрочем, сейчас неприятности людям доставляли ящеры, а вовсе не драконы. Егер хотел бы снова оказаться на фронте, где он приносил очевидную пользу в борьбе с мерзкими тварями. Но он застрял здесь, оказавшись в одной команде с самыми способными учеными Рейха.

Егер ничего против них не имел — как раз наоборот. Он верил в то, что они сумеют спасти Германию — и все человечество. Но ученые считали, что нуждаются в его помощи… и жестоко ошибались.

Гейнрих множество раз видел, как точно такую же ошибку совершали солдаты на фронте. Если по приказу интенданта прибывала новая модель полевого телефона, считалось, будто тот, кто его доставил, является специалистом и знает, как им следует пользоваться. Даже если он всего лишь тягловая сила.

Вот так и сейчас. Он принимал участие в операции, целью которой было отобрать у ящеров хотя бы часть их запаса взрывного металла, затем сопровождал ценный груз через территорию Украины и Польши. И все решили, будто Егер знает, что представляет собой диковинное вещество. Как и множество других предположений, это оказалось неверным.

Егер увидел, что навстречу ему идет Вернер Гейзенберг. Несмотря на то, что он с удовольствием жевал кусок черного хлеба, принять Вернера за кого-нибудь, кроме ученого, было невозможно: высокий, чрезвычайно серьезный, пышные волосы зачесаны назад, лохматые брови, а на лице такое выражение, точно он находится где-то за сотни километров отсюда.

— Герр профессор, — окликнул его Егер и прикоснулся рукой к своей фуражке: правила хорошего тона соблюдать необходимо.

— А, здравствуйте, полковник Егер, я вас не заметил, — извинился Гейзенберг. Как правило, он совсем не походил на рассеянного профессора, витающего в облаках, и потому, естественно, смутился. До сих пор он производил на Егера впечатление человека острого ума, даже гениального. Гейзенберг продолжал: — Знаете, я рад, что мы с вами встретились. Мне хочется еще раз поблагодарить вас за вещество, которое вы нам доставили.

— Служить Рейху мой долг, и я делаю это с удовольствием, — вежливо ответил Егер.

Вряд ли Гейзенберг знает, что такое настоящее сражение. Ученый благодарил Егера за то, что тот добыл взрывчатый металл, но не имел ни малейшего представления о том, сколько пролито крови ради того, чтобы он получил ценное вещество для своих экспериментов. Это стало ясно, когда он сказал:

— Жаль, что вам удалось добыть так мало. Теоретические расчеты указывают на то, что имеющегося у нас количества едва хватит, чтобы сделать урановую бомбу. Еще три или четыре килограмма заметно изменили бы ситуацию.

И тут Егер не на шутку разозлился, куда только подевалась скука, от которой он еще минуту назад не знал как избавиться?

— Доктор Дибнер благодарен за то количество, что вы получили. Кроме того, ему хватило здравого смысла вспомнить, господин профессор, — Егер произнес последние слова с презрением, — сколько жизней мы потеряли, чтобы его получить.

Он надеялся заставить Гейзенберга устыдиться своих жалоб, однако, оказалось, что он всего лишь задел его тщеславие.

— Дибнер? Ха! Да у него даже степени настоящей нет. Если вас интересует мое мнение — он всего лишь ремесленник, а до физика ему далеко.

— Зато, в отличие от вас, он знает, что несет с собой война. Да и по всем показателям его группа добилась гораздо более значительных результатов, чем ваша. Они уже практически завершили создание прибора, при помощи которого мы сможем получать свой собственный взрывчатый металл после того, как израсходуем тот, что забрали у ящеров.

— Его работа абсолютно не обоснована с точки зрения теории, — заявил Гейзенберг так, словно обвинял Дибнера в подлоге.

— А мне на теорию наплевать, меня интересует результат, — по-солдатски отреагировал Егер. — Теория без результата никому не нужна.

— Без теории не может быт никаких результатов, — возразил Гейзенберг.

Они обменялись сердитыми взглядами, и Егер пожалел, что поздоровался с физиком. Судя по выражению лица Гейзенберга, его посетили точно такие же мысли.

— Металл для вас реальнее людей, которые отдали свои жизни, чтобы его достать, — выкрикнул Егер.

Ему хотелось стащить Гейзенберга с облака, на котором тот так удобно устроился, и заставить взглянуть, хотя бы издалека, на мир, существующий вне уравнений. А еще у него ужасно чесались руки — взять бы, да и врезать напыщенному наглецу по морде!

— Я просто с вайи вежливо поздоровался, полковник Егер, — ледяным тоном заявил Гейзенберг. — То, что вы стали на меня нападать, да еще с таким яростным ожесточением, говорит о вашей неуравновешенности. Даю вам слово, полковник, я больше не стану вас беспокоить.

Физик быстро развернулся и зашагал прочь. Кипя от негодования, Егер двинулся в противоположном направлении.

— Ну-ну, полковник, что такое? — удивленно спросил кто-то, когда Егер, вздрогнув от неожиданности, выхватил из кобуры пистолет.

— Доктор Дибнер! — проговорил Егер, убирая оружие. — Вы меня напугали.

— Постараюсь в дальнейшем соблюдать осторожность, — пообещал Курт Дибнер. — Не хочу подвергать свое здоровье опасности.

В то время как Гейзенберг во всем походил на книжного профессора, Дибнера можно было легко принять за самого обычного фермера, лет тридцати. Широкое лицо с пухлыми щеками, редеющие, смазанные жиром и зачесанные назад волосы, мешковатый костюм, словно предназначенный для прогулок по полям, и только толстые очки, говорящие о близорукости, указывали на его принадлежность к миру науки.

— Я немного… поспорил с вашим коллегой, — сказал Егер.

— Да, я заметил. — В глазах за толстыми стеклами появилась искорка веселья. — Я еще ни разу не видел доктора Гейзенберга в такой ярости; он гордится своим олимпийским спокойствием. Я завернул за угол как раз, когда вы заканчивали ваш… спор, так, кажется, вы сказали? Мне ужасно интересно, что явилось его причиной.

Полковник несколько мгновений колебался, поскольку именно его комплимент, высказанный в адрес Дибнера, так возмутил Гейзенберга, но потом все-таки проговорил:

— Мне не понравилось, что профессор Гейзенберг не до конца понимает, с какими трудностями нам пришлось столкнуться, когда мы добывали взрывчатый металл, чтобы ваши физики могли впоследствии его изучать.

— А, понятно. — Дибнер быстро огляделся по сторонам. В отличие от Егера и Гейзенберга, его беспокоило, кто услышит их разговор. Толстые стекла очков в темной оправе делали его похожим на любопытную сову. — Иногда, полковник Егер, — сказал он, когда удостоверился, что поблизости никого нет, — тот, кто находится в башне из слоновой кости, не в состоянии увидеть людей, копошащихся внизу, в грязи.

— Может быть, и так. — Егер внимательно посмотрел на Дибнера и продолжал: — Однако… прошу меня простить, герр профессор, но мне, полковнику, танкисту, ничего не понимающему в проблемах ядерной физики, кажется, что вы тоже живете в башне из слоновой кости.

— Вне всякого сомнения. Конечно, живу — Дибнер рассмеялся, и его пухлые щеки забавно заколыхались. — Только не на самом верхнем этаже. До войны, прежде чем уран и все, что с ним связано, стало играть такую важную роль, профессор Гейзенберг занимался, главным образом, вопросами математического анализа материи и ее поведения. Вы, наверное, слышали о «принципе неопределенности», который носит его имя?

— К сожалению, нет, — ответил Егер.

— Ну и ладно. — Дибнер пожал плечами. — Заставьте меня командовать танком, и через несколько минут мне конец. Мы все специалисты в своей, конкретной области. Я тоже занимаюсь физикой, но меня интересует экспериментальная сторона — я хочу знать, что нам дают возможности материи. А потом теоретики, среди которых доктор Гейзенберг самый лучший, используют полученные нами данные, чтобы развивать свои сложные идеи.

— Спасибо. Вы помогли мне понять, как обстоят дела на самом деле.

Егер говорил совершенно серьезно — теперь он знал, почему Гейзенберг назвал Дибнера ремесленником. Разница между ними примерно такая же, как между самим Егером и полковником генерального штаба. Егер не обладал стратегическим видением, которое сделало бы его человеком с лампасами — широкими красными полосами на форменных брюках, отличавших представителей генерального штаба. С другой стороны, офицер штаба вряд ли владел необходимыми знаниями и навыками для того, чтобы командовать танковым подразделением.

— Пожалуйста, попытайтесь смириться с нашими слабостями, полковник. Перед нами стоят невозможно трудные задачи, которые не становятся легче от того, что мы находимся под невероятным давлением времени и стратегии, — сказал Дибнер.

— Я понимаю, — ответил Егер. — Мне бы хотелось вернуться в свое подразделение, чтобы я мог употребить знания, полученные в сражениях с ящерами, на пользу Рейху и, тем самым, помочь вам быстрее закончить вашу работу. Я здесь не на месте.

— Если благодаря вам работа над созданием урановой бомбы продвинется вперед, вы окажете Рейху гораздо более неоценимую помощь, чем на поле боя. Поверьте, я говорю истинную правду. — Дибнер произнес свою речь так серьезно, что мгновенно напомнил Егеру фермера, расхваливающего урожай свеклы.

— Если.

Егер по-прежнему не верил в то, что может принести пользу здесь, в Гехингене: проку от него столько же, сколько от весел, когда едешь на велосипеде. Впрочем, ему в голову пришла идея, и он улыбнулся. Дибнер улыбнулся ему в ответ.

«Кажется, он приличный человек», — подумал Егер, которому даже стало немного неудобно от того, что он решил поступить наперекор совету физика.

Вернувшись к себе, он написал прошение о переводе на фронт. На вопрос о причинах, заставляющих его об этом просить, Егер ответил: «Я не приношу физикам никакой пользы. Если вам требуется подтверждение, пожалуйста, обратитесь к профессору Гейзенбергу».

Он отправил прошение с посыльным и стал ждать ответа, который прибыл достаточно быстро. Его прошение было удовлетворено даже скорее, чем он ожидал. Профессор Дибнер и еще несколько физиков выразили сожаление по поводу того, что он их покидает. Профессор Гейзенберг промолчал. Вне всякого сомнения, он сказал свое веское слово, когда ему позвонили, или телеграфировали с соответствующим вопросом.

Наверное, он думал, что отомстил Егеру. Сам Егер считал, что знаменитый профессор оказал ему неоценимую услугу.

* * *

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня».

Глядя на Лодзь, Мойше Русси постоянно вспоминал Двадцать третий псалом и долину смертной тени. Впрочем, Лодзь вошел в нее, да так там и остался. Тень смерти по-прежнему витала над городом.

Перед приходом ящеров тысячи евреев погибли в варшавском гетто от голода и болезней. Голод и болезни прошли и по улицам Лодзи. Нацисты помогали им изо всех сил. Именно отсюда они начали отправлять евреев на фабрики смерти. Наверное, воспоминания о бесконечных поездах, уходящих в концентрационные лагеря, и создавали ощущение, будто город погрузился в пучины кошмара, из которых нет пути назад.

Направляясь на рынок Балут, чтобы купить немного картошки для своей семьи, Русси шагал на юго-восток по улице Згиерской. Навстречу ему попался полицейский еврей из Службы охраны порядка. На красно-белой нарукавной повязке красовалась черная шестиконечная звезда с белым кругом посередине — низший офицерский чин. На поясе дубинка, на плече винтовка. С таким шутки плохи!

Но когда Русси прикоснулся к полям шляпы, приветствуя его, полицейский кивнул ему и пошел дальше. Осмелев немного, Мойше повернулся и крикнул ему вслед:

— Как там сегодня с картошкой? Полицейский остановился.

— Не так чтобы очень хорошо, но бывало и хуже, — ответил он, а потом, сплюнув на обочину, продолжал: — Например, в прошлом году.

— Да, такова печальная правда, — согласился с ним Мойше.

И представитель охраны порядка отправился дальше по своим делам.

На рыночной площади Русси заметил еще нескольких полицейских — в их задачу входило следить за порядком и предотвращать воровство. И, конечно же, поживиться чем-нибудь у торговцев. Как и офицер, которого встретил Мойше, они по-прежнему носили знаки отличия, введенные нацистами.

Возможно, еще и по этой причине ему казалось, что город наполнен привидениями. В Варшаве Judenrat — совет, который поддерживал порядок в гетто от имени нацистов, перестал существовать еще до того, как ящеры изгнали немцев. Полицейское управление пало вместе с советом. Сейчас порядок в Варшаве поддерживали борцы еврейского сопротивления, а не всеми презираемая и внушающая лютую ненависть полиция. Как и в большинстве польских городов.

Но не в Лодзи. Здесь стены домов, окружавших рыночную площадь, украшали плакаты, изображавшие лысеющего, седого Мордехая Хайяма Рамковского, который стал старейшиной евреев Лодзи при нацистах — и, естественно, послушной марионеткой в их руках. Как ни странно, Рамковский остался старейшиной и при ящерах.

Русси плохо понимал, как ему это удалось. Наверное, в самую последнюю минуту умудрился пересесть из одного поезда в другой. В Варшаве ходили слухи о том, что он сотрудничал с нацистами. Попав в Лодзь, Русси таких вопросов старался не задавать. Ему совсем не хотелось привлекать к себе и к своей семье внимание Рамковского. Он не сомневался, что старейшина без малейших колебаний сдаст его Золраагу и местному правительству ящеров.

Он встал в очередь, которая двигалась достаточно быстро, за этим следили представители Службы охраны порядка. Они держались злобно и одновременно суетливо — наверное, научились у немцев. Кое-кто из них все еще носил немецкие армейские сапоги — в сочетании с еврейскими звездами на рукавах они производили жуткое впечатление.

Когда Русси подошел к прилавку, все посторонние мысли отошли на второй план — сейчас еда была самым главным. Он протянул продавцу мешок и сказал:

— Десять килограммов картошки, пожалуйста.

Парень у прилавка взял мешок, наполнил картошкой и поставил на весы. Ровно десять — вот что значит практика! Однако прежде чем отдать Мойше его покупку, он спросил:

— Чем будете расплачиваться? Купоны ящеров, марки, злотые, рамковы?

— Рамковы.

Русси вытащил из кармана пачку купюр. Паренек, что привез их из Варшавы в Лодзь, снабдил его таким количеством денег, что, казалось, их хватит, чтобы набить матрас. Мойше считал себя богачом, пока не обнаружил, что местная валюта практически ничего не стоит.

Продавец картофеля поморщился.

— Если так, с вас четыреста пятьдесят.

В польских злотых — второй с конца по шкале значимости валюте — картошка стоила бы в три раза меньше.

Русси начал отсчитывать темно-синие двадцатки и сине-зеленые десятки, в верхнем левом углу которых красовалась Звезда Давида, а по всему полю шли водяные знаки с изображением маген-доида. На каждой банкноте имелась подпись Рамковского, отчего и пошло их насмешливое прозвище.

После того, как Мойше протянул продавцу деньги, тот принялся их снова пересчитывать. И хотя все сошлось, вид у него был явно недовольный.

— В следующий раз приходите с настоящими деньгами, — посоветовал он. — Не думаю, что мы еще долго будем брать рамковы.

— Но… — Русси показал на огромные портреты еврейского старейшины.

— Он может делать все, что пожелает, — ответил продавец. — Но рамковы годятся только для того, чтобы задницу подтирать, что бы он там ни говорил.

Парень выразительно пожал плечами, и Русси отправился домой. Они поселились на углу Згиерской и Лекарской, всего в нескольких кварталах от колючей проволоки, отгораживающей гетто Лодзи… или Лидсманштадта — так нацисты называли город, когда присоединили Польшу к владениям Рейха.

Большая часть проволоки оставалась на месте, хотя кое-где в ней зияли огромные дыры. В Варшаве бомбы ящеров разрушили стену, которую построили немцы. Она очень походила на военное укрепление — в отличие от простой колючей проволоки. Впрочем, здесь все совсем не так просто. Рамковский может хозяйничать и устанавливать свои порядки в гетто — так заявил продавец картошки. Он явно хотел продемонстрировать презрение, но, сам того не желая, сказал чистую правду. У Мойше сложилось впечатление, что Рамковскому нравится обладать властью — пусть и на совсем крошечной территории.

Ладно, по крайней мере, есть картошка, которой вполне достаточно, чтобы нормально существовать. В лодзинском гетто евреи голодали так же жестоко, как и в варшавском, может быть, даже сильнее. Они по-прежнему поражали своей худобой и болезненным видом, в особенности по сравнению с поляками и немцами, составлявшими остальное население города. И, тем не менее, они больше не страдали от недоедания. По сравнению с тем, что было год назад, их жизнь заметно изменилась. Казалось, произошло чудо.

Русси услышал, как у него за спиной застучала колесами по мостовой телега, и отошел в сторону, чтобы ее пропустить. Телега была нагружена диковинными предметами, сплетенными из соломы.

— Что это такое? — спросил Русси у возницы.

— Вы, наверное, недавно у нас в городе, — мужчина натянул вожжи и притормозил, чтобы перекинуться с прохожим несколькими словами. — Вот везу ботиночки, чтобы ящеры не морозили свои цыплячьи лапки каждый раз, когда им приходится выходить на снег.

— Цыплячьи лапки — здорово! — обрадовался Русси. Возница ухмыльнулся.

— Как только я вижу сразу нескольких ящеров, мне на ум приходит витрина мясной лавки. Так и хочется пройтись по улице с криком: «Суп! Покупайте все, что нужно, на суп! Заходите, не пожалеете!» — Неожиданно он сказал уже серьезнее. — Мы делали соломенную обувь для нацистов перед тем, как прилетели ящеры. Пришлось только изменить форму и размер.

— Намного лучше работать на себя, а не на какого-нибудь господина, — печально проговорил Мойше; его руки еще не забыли, как ему пришлось шить форменные брюки.

— Да, конечно, лучше. Разве может человек не дышать? Нет! — Возница закашлялся. «Туберкулез», — поставил диагноз Русси, который помнил все, чему его учили на медицинском факультете. А его собеседник тем временем продолжал: — Наверное, так и будет, когда явится Мессия. А сегодня, незнакомец, я учусь радоваться малому. Моя жена больше не вышивает маленьких орлов для типов из Люфтваффе, холера их забери, и я уже счастлив.

— Да, конечно, это замечательно, — согласился с ним Мойше. — Но недостаточно.

— Если бы Бог решил посоветоваться со мной, когда занялся сотворением мира, я уверен, что сумел бы лучше позаботиться о Его народе. К сожалению, складывается впечатление, что Он был занят чем-то другим.

Снова закашлявшись, возница дернул за поводья, и телега покатила дальше по улице. Теперь, по крайней мере, он имел право покидать гетто.

Дом, в котором жил Русси, украшали очередные плакаты с изображением Рамковского. Под его морщинистым лицом стояло всего одно слово — РАБОТАЙТЕ — на идише, польском и немецком языках. Старейшина надеялся, что трудолюбивые евреи Лодзи станут настолько незаменимы, что немцы перестанут отправлять их в лагеря смерти. У него ничего не получилось: нацисты вывозили евреев из Лодзи до того самого дня, пока их не прогнали ящеры.

«Интересно, знал ли об этом Рамковский?» — подумал Русси.

Кроме того, он не понимал, зачем Рамковский так активно виляет хвостом перед ящерами, если знает, что сотрудничество с нацистами не принесло его народу ничего, кроме несчастий. Может быть, он не хотел терять призрачную власть, которой обладал, будучи старейшиной. Или просто не мог вести себя иначе с могущества-ми господами. Ради него самого, Русси надеялся, что верно второе.

Годы недоедания и недели, проведенные взаперти, взяли свое — Мойше с трудом поднялся на четвертый этаж и, тяжело дыша, поставил мешок с картошкой возле своей двери. Подергал за ручку. Закрыто. Он постучал. Его впустила Ривка, а в следующее мгновение на него налетел маленький смерч в тряпочной кепке и обхватил за колени.

— Папа, папа! — вопил Ревен. — Ты вернулся!

С тех самых пор, как они покинули свой бункер — где все время проводили вместе, спали и бодрствовали — Ревен нервничал, когда Мойше уходил из дома по делам. Впрочем, похоже, он начал постепенно привыкать к новой жизни.

— Ты мне что-нибудь принес? — спросил он.

— Извини, сынок, сегодня ничего не принес. Я ходил за едой, — ответил Мойше.

Ревен огорченно заворчал, и его отец натянул ему кепку на самые глаза. Он решил, что шутка должна компенсировать отсутствие игрушек.

На рыночной площади продавалось много игрушек. Какие из них принадлежали детям, погибшим в гетто, или тем, что не вернулись из лагерей смерти? Когда радостное событие, вроде покупки игрушки для ребенка, омрачается печальными мыслями о том, почему она появилась на рынке, начинаешь нутром чувствовать, что сделали нацисты с евреями Польши.

Ривка взяла мешок с картошкой.

— Сколько ты заплатил? — спросила она.

— Четыреста пятьдесят рамковых, — ответил Мойше.

— За десять килограммов? — сердито заявила она. — На прошлой неделе я отдала всего триста двадцать. Ты что, не торговался? — Когда Мойше покачал головой, она подняла глаза к небесам. — Мужчины! Больше ты за покупками не пойдешь!

— Рамковы с каждым днем обесцениваются, — попытался оправдаться Мойше. — На самом деле, они уже почти ничего не стоят.

— Обращаясь к Ревену так, словно она хотела преподать ему полезный урок, Ривка сказала:

— На прошлой неделе торговец заявил, что я ему должна четыреста тридцать рамковых. Я рассмеялась ему в лицо. Тебе следовало сделать то же самое.

— Наверное, — согласился с женой Мойше. — Мне казалось, это не имеет значения, у нас ведь так много денег.

— На всю жизнь не хватит, — возмутилась Ривка. — Если так пойдет и дальше, придется работать на фабрике ящеров, чтобы не умереть с голода.

— Боже упаси! — вскричал Мойше, вспомнив телегу, заполненную соломенной обувью.

С него хватило работы на немцев. Делать обувь и одежду для инопланетян, которые собираются покорить весь мир, это уже слишком, Хотя, кажется, тот человек на телеге думал иначе.

— Ладно, — проговорила, рассмеявшись, Ривка. — Я почти за бесценок купила лук у Якубовичей, что живут ниже этажом. Это компенсирует твою глупость.

— А откуда у них лук?

— Я не стала спрашивать. В наше время такие вопросы задавать не принято. Впрочем, у нее его столько, что она назвала вполне приемлемую цену.

— Отлично. А сыр у нас еще есть? — спросил Мойше.

— Да… на сегодня хватит, и на завтра останется немного.

— Здорово.

Мойше обрадовался. Сейчас на первом месте стояла еда. Этому научила его жизнь в гетто. Иногда он думал, что если ему суждено разбогатеть (очень сомнительное предположение) и если война когда-нибудь закончится (совсем уж маловероятно), он купит огромный дом, займет только половину, а остальное пространство заполнит мясом и маслом (будет хранить их в разных комнатах, разумеется), гастрономическими деликатесами и сластями. Может быть, откроет лавку. Даже во время войны люди, торгующие продуктами, никогда не голодают. По крайней мере, не так, как те, кому приходится их покупать.

Его знаний по диетологии хватало на то, чтобы понимать: сыр, картофель и лук — это как раз то, что поможет им выжить. Протеин, жир, витамины, минералы (жаль, конечно, что нет никакой зелени, но в Польше даже и до войны зелень в конце зимы была редкостью). Простая пища, но все-таки пища.

Ривка отнесла мешок с картошкой на кухню, Мойше отправился вслед за ней. В квартире практически не было мебели — лишь то, что осталось от людей, которые здесь жили и, наверное, погибли перед тем, как тут поселилась семейство Русси. Однако одна ценная вещь все-таки имелась — небольшая электрическая плитка. В отличие от Варшавы, электричество в Лодзи подавалось без перебоев.

Ривка принялась чистить и резать лук, и Мойше тут же отошел подальше от стола. Но ему это не помогло — из глаз обильно потекли слезы. Лук отправился в кастрюлю, а вслед за ним и полдюжины картофелин. Ривка не стала снимать с них кожуру.

— Кожура содержит питательные вещества, — взглянув на мужа, заявила она.

— Содержит, — согласился он с ней.

Картофель в кожуре отличается от чищенного. Когда ничего другого у тебя нет, приходится экономить и думать о том, чтобы ни крошки не пропадало зря.

— Ужин будет готов через некоторое время, — сказала Ривка.

Плитка работала еле-еле, вода грелась долго. Да и картошка еще должна свариться. Когда хочется есть, ожидание становится мучительным.

Неожиданно раздался такой оглушительный грохот, что зазвенели стекла в окнах. Ревен мгновенно расплакался. Ривка бросилась его успокаивать, и тут завыли сирены.

Мойше вышел вслед за женой из кухни. — Я боюсь, — сказал Ревен.

— Я тоже боюсь, — ответил его отец.

Он все время пытался заставить себя забыть, какими пугающими могут быть взрывы и бомбы, падающие прямо с неба. Неожиданно он вернулся в прошлое лето, когда ящеры изгнали немцев из Варшавы, а потом и в 1939 год, когда немцы подвергли яростной бомбардировке город, который не мог ничем им ответить.

— А я надеялась, что немцы нам уже больше ничего не сделают, — сказала Ривка.

— Я тоже. Наверное, на сей раз им просто повезло, — сказал Мойше, чтобы успокоить жену, да и себя тоже.

Каждому еврею в Польше хотелось верить в то, что они, наконец, освободились от фашистской угрозы.

Бум!

На этот раз громче и ближе. Дом содрогнулся. Из выбитого окна на пол посыпались стекла. Издалека донеслись громкие крики, которые вскоре заглушил вой сирен.

— Повезло, — с горечью проговорила Ривка.

Мойше пожал плечами. Если удача тут не при чем… Что же, лучше не думать о страшном.

* * *

— Дойче повезло, — заявил Кирел. — Они запустили свои ракеты, когда мы отключили противоракетную установку для профилактического ремонта. Боеголовки причинили нам несущественный урон.

Атвар сердито посмотрел на капитана корабля, хотя знал, что в его обязанности входит вести себя так, словно ничего особенного не произошло.

— Наша техника серьезно не пострадала. А как насчет престижа? — резко спросил адмирал. — Большие Уроды будут думать, что могут швырять в нас свои идиотские снаряды, когда им заблагорассудится?

— Благородный Адмирал, все совсем не так плохо, — проговорил Кирел.

— Не так плохо? — Атвар не желал успокаиваться. — Это еще почему?

— В течение следующих нескольких дней Большие Уроды выпустили еще три ракеты, и мы их все сбили, — доложил Кирел.

— Ну и что тут хорошего? — не унимался Атвар. — Насколько я понимаю, нам пришлось истратить три противоракетных снаряда?

— По правде говоря, четыре, — признался Кирел. — Один потерял управление, и нам пришлось его уничтожить.

— И сколько у нас осталось таких снарядов? — поинтересовался Атвар.

— Мне придется проверить по компьютеру, чтобы дать вам точный ответ, благородный адмирал. Атвар уже проверил.

— Ровно 357 штук, капитан. С их помощью мы можем сбить около трехсот вражеских ракет. После чего мы станем так же уязвимы, как и они.

— Не совсем, — запротестовал Кирел. — Их система наведения просто смехотворна. Они попадают в цель, имеющую военное значение, только по чистой случайности. Сами ракеты…

— Куски железа, — закончил за него Атвар. — Я знаю. — Он коснулся когтем кнопки на компьютерной клавиатуре, и тут же сбоку над проектором появилось голографическое изображение сбитой тосевитской ракеты. — Железо, — повторил Атвар. — Корпус из листового металла, изоляция из стекловаты, никакой достойной упоминания электроники.

— И даже намека на точность попадания в цель, — добавил Кирел.

— Да, я понимаю, — согласился с ним Атвар. — Но чтобы сбить такую штуку, нам пришлось использовать оружие, напичканное сложной электроникой, заменить которую здесь мы не в состоянии. Даже один снаряд за железку Больших Уродов — по-моему, это слишком!

— Мы не можем научить тосевитов делать интегрированные цепи, — сказал Кирел. — Они находятся на таком примитивном уровне технологического развития, что просто не в состоянии производить для нас сложные детали. Но даже и в противном случае, я бы не рискнул знакомить их с этим искусством — если только через год мы не захватим контроль над планетой в свои руки.

— Да, придется решать вопросы импорта на Тосев-3, — проговорил Атвар. — Я восхищен предусмотрительностью прежних Императоров. — Он опустил глаза к полу, и Кирел последовал его примеру. — Именно благодаря им мы взяли с собой противоракетные снаряды. Мы же не предполагали встретить здесь технологически продвинутых врагов.

— То же самое можно сказать о наземном и любом другом оружии, — согласился с ним Кирел. — Не имей мы его, и нашим проблемам не было бы конца.

— Да, конечно, — сказал Атвар. — Но я не понимаю одного: почему, несмотря на превосходство, мы не смогли разрушить промышленность Больших Уродов? У них примитивное оружие, но они продолжают его производить.

Ему снова представился новый тосевитский танк, мчащийся среди руин после того, как в сражении погибла последняя бронемашина Расы. А может быть, им вскоре предстоит познакомиться с новой ракетой, летящей в клубах дыма и пламени в расположение армии Расы. И никакой надежды ее сбить, прежде чем она успеет причинить им вред!

— Наша стратегия, направленная на уничтожение предприятий, выпускающих топливо, еще не принесла желаемого результата, — проговорил Кирел.

— К сожалению, — ответил Атвар. — Просто поразительно, как быстро и ловко Большие Уроды умеют исправлять повреждения. В то время как их машины и самолеты заправляются бензином, в тяжелой промышленности дело обстоит иначе, что значительно усложняет наши задачи.

— Мы начали производить на тосевитских заводах, расположенных на территориях, которые мы контролируем, значительное количество боеприпасов для огнестрельного оружия, — сообщил Кирел хорошую новость. — Уровень саботажа настолько незначителен, что о нем и говорить не стоит.

— Ну, вот, наконец, хоть что-то положительное. До сих пор тосевитские заводы доставляли нам одни неприятности, — сказал Атвар. — Боеприпасы, которые на них выпускаются, эффективны и могут причинить нам серьезный урон, но их качество и точность оставляют желать лучшего — мы не можем их использовать. Кроме того, Большие Уроды производят гораздо больше боеприпасов, чем мы. Следовательно, наши должны быть намного лучше.

— Совершенно верно, благородный адмирал, — согласился Кирел. — С этой целью мы недавно превратили военный завод, который нам удалось захватить, в производство боеприпасов нужного нам калибра. Тосевиты делают корпуса и пирозаряды. Наше участие заключается в том, что на конечном этапе мы снабжаем снаряды электронным устройством для наведения.

— Уже неплохо, — повторил Атвар. — А что будет, когда иссякнет запас электронных устройств… — Уродливый, окутанный клубами дыма танк тосевитов, выползающий из руин, снова появился перед мысленным взором Атвара.

— Ну, до этого еще далеко, — успокоил его Кирел. — Кроме того, у нас имеются заводы в Италии, Франции и на захваченных территориях СССР и США, где начато производство тормозных колодок и других деталей для машин.

— Отлично. Вы продвигаетесь вперед, — похвалил Кирела Атвар. — Насколько быстро, станет ясно в скором времени. К сожалению, Большие Уроды тоже не стоят на месте. Более того, их прогресс носит качественный характер, а нам приходится радоваться тому, что удается удерживаться на своих позициях. Меня по-прежнему беспокоит, как будет выглядеть Тосев-3, когда прилетит колонизационный флот.

— Вне всякого сомнения, к тому времени мы закончим покорение планеты, — вскричал Кирел.

— Вы уверены? — Чем больше Атвар заглядывал в будущее, тем меньше ему нравилось то, что он видел. — Как бы мы не старались, капитан, боюсь, мы не сможем помешать Большим Уродам изобрести ядерное оружие. Я опасаюсь за судьбу Тосева-3.

* * *

Вячеслав Молотов терпеть не мог летать. Вот одна из причин, по которой он люто возненавидел ящеров, если не считать, конечно, патриотизма и идеологии. Разумеется, на первом месте стояла идеология. Он презирал империализм и возмущался тем фактом, что ящеры намеревались сбросить все человечество — ив особенности Советский Союз — в яму древних экономических отношений, когда инопланетяне будут играть роль господ, а остальные станут рабами.

Но если на время забыть о законах марксистско-ленинской диалектики, Молотова переполняла жгучая ярость из-за того, что именно ящеры вынудили его отправиться в Лондон. Путешествие оказалось не таким ужасным, как предыдущее, когда ему пришлось лететь в открытой кабине биплана из Москвы в Берктесгаден, чтобы встретиться с Гитлером в его берлоге. Сейчас он проделал весь путь в закрытой кабине — но нервничал не меньше.

Конечно, бомбардировщик, на котором он перелетел через Северное море, гораздо удобнее маленького У-2. Но и уязвимее. Казалось, ящеры просто не замечают крошечный У-2, в отличие от машины, доставившей его в Лондон. Молотов знал, что если бы они свалились в серые холодные воды Северного моря, ему тут же пришел бы конец.

Но он все-таки благополучно прибыл к месту своего назначения и сейчас находился в самом сердце Британской империи. Для пяти держав, продолжавших оказывать сопротивление ящерам — и воевавших друг с другом до появления инопланетян — Лондон оставался единственным местом, где могли спокойно собираться их главы. Огромные территории Советского Союза, Соединенных Штатов, Германии и некоторых европейских стран находились в руках ящеров, в то время как Япония, остававшаяся свободной, была практически недосягаема для представителей Британии, Германии и СССР.

Уинстон Черчилль вошел в конференц-зал министерства иностранных дел, кивнул сначала Корделлу Халлу, американскому госсекретарю, затем Молотову, а потом Иоахиму фон Риббентропу и Шигенори Того. Поскольку до вторжения ящеров они были врагами, Черчилль ставил их на более низкую ступень, чем руководителей стран, объединившихся в борьбе против фашизма.

Однако вслух он обратился ко всем без исключения:

— Я приветствую вас, джентльмены, во имя свободы и по поручению Его величества короля Великобритании

Переводчик повторил Молотову слова Черчилля. Заседания Большой Пятерки проходили на трех языках: Америка и Британия говорили по-английски, Риббентроп, занимавший пост посла Германии при королевском дворе, тоже свободно им владел. Получалось, что Того и Молотов оказались в лингвистической изоляции. Впрочем, к такой расстановке сил Молотов привык — будучи министром иностранных дел единственной марксистко-ленинской страны в мире, где правит капитализм, он прошел хорошую школу.

Послы ответили на приветствие. Когда подошел черед Молотова, он сказал:

— Рабочие и крестьяне Советского Союза просили меня передать вам, что они солидарны с рабочими и крестьянами всего мира в борьбе с общим врагом.

Риббентроп одарил его злобным взглядом. Однако Молотов никак на него не отреагировал, он считал Риббентропа простым торговцем шампанским, которому удалось занять положение, не соответствующее его способностям и возможностям. Зато круглое розовое лицо Черчилля оставалось непроницаемым. Молотов неохотно признавал, что министр иностранных дел Великобритании заслуживает некоторого уважения. Конечно, он классовый враг, но это не мешает ему быть талантливым и очень решительным человеком. Если бы не Черчилль, Англия сдалась бы фашистам еще в 1940 году. Кроме того, он без колебаний выступил в поддержку Советского Союза, когда, годом позже, Германия вероломно нарушила границы первого в мире государства рабочих и крестьян. Встань он на сторону Гитлера в крестовом походе против большевизма, СССР ни за что не смог бы выстоять.

— В настоящий момент избавление от ящеров не является единственной нашей задачей, — заявил Шигенори Того.

— Что может быть важнее? — сердито поинтересовался Риббентроп.

Он, конечно, пучеглазый, напыщенный дурак, но для разнообразия Молотов с ним согласился.

— Нам следует подумать о будущем, — проговорил Того. — Вне всякого сомнения, у вас есть пленные ящеры. Вы не заметили, что они все самцы?

— А какого еще пола должны быть воины? — удивленно спросил Черчилль.

Молотов не разделял викторианских взглядов англичанина на данный вопрос: женщины пилоты и снайперы участвовали в сражениях с немцами и ящерами — и показали себя с самой лучшей стороны. Но даже Молотов считал, что это делается, скорее, от отчаяния.

— Что вы имеете в виду? — спросил он премьер-министра Японии.

— Во время допроса попавший к нам в плен пилот-ящер сообщил, что огромный флот, вторгшийся на Землю, является всего лишь передовым отрядом другого флота — гораздо более значительных размеров — который направляется к нашей планете, — ответил Того. — Второй флот называется, если мы правильно поняли, колонизационным. В планы ящеров входит не только покорение, но и оккупация.

Наверное, он произвел бы меньшее впечатление, если бы бросил на блестящую поверхность стола из красного дерева настоящую гранату. Риббентроп что-то крикнул по-немецки; Корделл Халл треснул ладонью по столу и так сильно затряс головой, что старательно скрывавшие лысину волосы разлетелись в разные стороны; Черчилль подавился сигарным дымом и принялся отчаянно кашлять.

Только Молотов сидел совершенно неподвижно, словно новость его нисколько не удивила. Он подождал, пока стихнет шум, а потом спросил:

— А чему вы так удивляетесь, товарищи?

Он совершенно сознательно употребил последнее слово, с одной стороны, чтобы напомнить руководителям государств, что они участвуют в борьбе против общего врага, а с другой, насмехаясь над их капиталистической идеологией.

Разговор через переводчика имеет свои преимущества. Например, пока тот пересказывает его слова остальным, можно подумать над следующим заявлением. Риббентроп снова что-то крикнул по-немецки (с точки зрения Молотова это говорило об отсутствии самодисциплины), а затем перешел на английский:

— Но разве можно победить тех, кто только и делает, что нападает?

— Интересно, вы думали о том же, прежде чем напасть на Советский Союз? — поинтересовался Молотов.

Халл поднял руку.

— Хватит, — резко проговорил он. — За нашим столом нет места взаимным упрекам, иначе я не сидел бы рядом с министром Того.

Молотов едва заметно наклонил голову, признавая правоту госсекретаря. Ему нравилось дразнить нациста, но удовольствия и дипломатия — разные вещи.

— Глубины космоса обширнее, чем может представить себе человек, а путешествие от одной звезды к другой, даже на скорости света, требует времени. По крайней мере, так утверждают астрономы, — сказал Черчилль и повернулся к Того: — Сколько осталось до прибытия второй волны?

— Пленный заявил, что колонизационный флот доберется до Земли примерно через сорок лет — по их исчислению, — ответил премьер-министр Японии. — Иными словами, меньше, чем через сорок наших, но точнее он не знает.

Переводчик наклонился к Молотову и прошептал по-русски:

— Насколько мне известно, два года ящеров примерно равняются одному нашему.

— Скажи им, — немного поколебавшись, приказал Молотов. Ему совсем не нравилось делиться информацией, но совместная борьба с общим врагом требовала откровенности.

Когда переводчик закончил говорить, Риббентроп заулыбался.

— Значит, у нас еще примерно лет двадцать, — сказал он. — Совсем неплохо.

Молотов с отвращением заметил, что Халл, соглашаясь с ним, кивнул. Похоже, они считают, что двадцать лет это огромный срок, и загадывать так далеко нет никакого смысла. Пятилетние планы Советского Союза имели своей целью будущее, как, впрочем, и постоянное изучение динамического развития диалектики истории. По мнению Молотова государство, не думающее о том, что его ждет через двадцать лет, не заслуживает будущего.

И тут он заметил, что Черчилль погрузился в сосредоточенные размышления. Англичанин не следовал законам диалектики — да и как он мог, ведь он представлял класс, чье место на помойке истории — но занимался изучением прошлого реакционного мира, а потому привык рассматривать многие вопросы в широком масштабе времени. Ему не составляло никакого труда заглянуть на много лет вперед и не почувствовать легкого головокружения от столь значительного расстояния.

— Я вам скажу, что это значит, джентльмены, — проговорил Черчилль. — После того, как мы одержим верх над ящерами, ползающими по зеленым полям нашей родной планеты, нам придется остаться соратниками, товарищами по оружию — пусть и не совсем в том смысле, в каком понимает товарищество комиссар Молотов — и начать подготовку к новому великому сражению.

— Согласен, — сказал Молотов

Он был готов позволить Черчиллю язвительные замечания в свой адрес, если это способствовало укреплению коалиции против ящеров. Рядом с ними даже ископаемый консерватор Черчилль казался яркой прогрессивной личностью.

— Я тоже согласен с вашими словами, — заявил Риббентроп. — Однако должен заметить, что некоторым государствам, активно выступающим за сотрудничество, стоило бы что-нибудь сделать для его развития. Германии стало известно о нескольких случаях, когда сообщения о новых достижениях доходили до нас в неполном виде, причем часто после бесконечных переговоров, в то время как другие страны, представители которых собрались за нашим столом, делятся друг с другом своими открытиями добровольно и без ограничений.

Лицо Черчилля оставалось непроницаемым. Молотов тоже никак не отреагировал на слова Риббентропа — впрочем, он редко открыто демонстрировал свои чувства. Он прекрасно знал, что Риббентроп имеет в виду Советский Союз, но не испытывал никакой вины. Молотов не мог смириться с тем, что Германии удалось добыть взрывной металл — пусть и в два раза меньше, чем СССР — и доставить его на свою территорию. В планы Советского Союза это не входило. Да и Черчилль не испытывал желания делиться секретами с державой, которая практически поставила Британию на колени.

— Господин Риббентроп, я хочу вам напомнить, что когда речь идет об обмене новыми идеями и достижениями, в виду имеются обе стороны, — вмешался Корделл Халл. — Насколько мне известно, вы не поделились с нами секретом производства ракет дальнего радиуса действия, а также усовершенствованной системы наблюдения, которой вы оборудовали свои танки.

— Я займусь этим вопросом, — пообещал Риббентроп. — Наше сотрудничество с соседями должно быть полным и безоговорочным.

— А заодно вам следует обратить внимание на то, что происходит в ваших лагерях смерти, расположенных на территории Польши, — посоветовал ему Молотов. — Разумеется, ящеры весьма подробно осветили данную сторону вашей военной кампании, так что, мы все знаем.

— Рейх заявляет, что это грязная и злобная ложь, сфабрикованная инопланетянами и евреями, — сердито сказал Риббентроп и наградил Молотова взглядом, исполненным негодования. Министр иностранных дел СССР с трудом сдержал улыбку — ему удалось нанести удар в самое больное место. Германия может сколько угодно отрицать свое участие в зверских расправах над ни в чем не повинными людьми, им все равно никто не верит. Риббентроп продолжал: — Кроме того, герр Молотов, я сомневаюсь, что Сталину требуется совет по поводу эффективного уничтожения мирных граждан.

Молотов оскалился, он не ожидал, что слабоумный немец сумеет так быстро отреагировать. Впрочем, Сталин убивал людей за то, что они выступали против него или могли представлять для него опасность (с течением времени обе категории практически слились воедино), а вовсе не за их национальную принадлежность. Однако различие было таким тонким, что он решил не обсуждать его за этим столом.

— Нам не следует забывать о том, что, несмотря на прежнюю вражду, мы находимся по одну сторону баррикад, — напомнил Шигенори Того. — Все остальное необходимо забыть. Возможно, наступит день, когда мы снова рассмотрим свои прежние разногласия, но сейчас необходимо заняться решением более насущных проблем.

Министр иностранных дел Японии оказался единственным человеком, который мог разговаривать с Молотовым и Риббентропом, поскольку перед тем, как прилетели ящеры, его страна заключила союз с Германией и соблюдала нейтралитет по отношению к Советскому Союзу.

— Разумное предложение, — проговорил Халл.

То, что он согласился с Того, имело огромное значение, поскольку США и Япония ненавидели друг друга не меньше, чем русские и немцы.

— Насколько возможно, мы постараемся сохранять нашу прогрессивную коалицию и продолжим бороться против империалистических захватчиков, одновременно изыскивая пути сообщать союзникам о своих достижениях и открытиях, — проговорил Молотов.

— Насколько возможно, — подтвердил Черчилль.

Все собравшиеся дружно закивали. Молотов знал, что такая постановка вопроса ослабит их совместные усилия. Но он прекрасно понимал, что в противном случае Большая Пятерка, вообще, не станет делиться друг с другом своими секретами. Соглашение с известными недостатками все-таки лучше, чем договор, который может лопнуть в любой момент.

Борьба продолжается. А остальное не имеет значения.

Глава V

Завыла сирена, предупреждающая о воздушном налете, и Дэвид Гольдфарб помчался к ближайшему окопу. Через несколько минут голос сирены перекрыл рев истребителей ящеров, который нарастал с невероятной быстротой. В тот момент, когда Гольдфарб нырнул в окоп, на землю начали падать бомбы. Земля содрогалась, словно от не-выносимой боли, вовсю палили орудия противовоздушной обороны. Самолеты ящеров, не прекращая стрелять, носились совсем низко, чудом не задевая кроны деревьев. Сирена продолжала выть.

Через некоторое время вражеские истребители улетели, люди сделали им вслед несколько совершенно бесполезных выстрелов. Осколки снарядов сыпались с неба, точно острые металлические градины. Перепуганный, оглохший, грязный Гольдфарб поднялся на ноги и посмотрел на часы.

— Ну и дела! — пробормотал он: с того момента, как начали выть сирены прошло чуть меньше минуты.

Но за эту минуту в Брантингторпе все перевернуто вверх дном. На взлетной полосе валяются какие-то ящики. Одна из бомб угодила прямо в самолет, несмотря на то, что он, казалось, надежно закамуфлирован и спрятан в специальном ангаре. В затянутое тучами небо поднимался столб жирного черного дыма. Гольдфарб огляделся по сторонам.

— Вот проклятье! — выдохнул он, увидев, что металлический барак, в котором он пытался решить проблему установки радара на истребитель типа «Метеор», превратился в кучу мусора.

Часть закругленной крыши, сделанной из оцинкованного железа, отлетела на пятьдесят футов.

Гольдфарб выбрался их окопа и поспешил к бараку, который начал гореть.

— Полковник Хиппл! — крикнул он на ходу, а потом принялся звать остальных офицеров, с которыми работал, и похолодел от ужаса, представив себе, что не получит никакого ответа.

Но тут из окопа, расположенного поблизости от их импровизированной лаборатории, начали появляться головы офицеров военно-воздушных сил. Гольдфарб заметил фуражку Хиппла, который был маленького роста.

— Это вы, Гольдфарб? — спросил полковник. — Вы в порядке?

— Да, сэр, — ответил Гольдфарб. — А вы?

— Благодарю вас, вполне, — заявил Хиппл, ловко выбираясь из окопа. Посмотрев на то, что осталось от барака, где они все вместе ставили эксперименты, он только покачал головой. — Столько работы псу под хвост. Хорошо еще удалось кое-что спасти.

Пока из окопа выбирались остальные офицеры, он показал Гольдфарбу, что имел в виду.

Дно узкого окопа было выложено папками и вылетевшими из них бумагами. Гольдфарб изумленно посмотрел на Хиппла, а потом снова на документы.

— Когда прозвучал сигнал тревоги, вы… вы все задержались, чтобы прихватить бумаги?

— Ну, работа, которую мы тут делаем, имеет некоторое значение, не так ли? Разве вы считаете по-другому? — пробормотал Хиппл с таким видом, будто просто не мог поступить иначе.

Скорее всего, так оно и было. Если бы в тот момент, когда завыли сирены, Гольдфарб оказался вместе с остальными в лаборатории, он думал бы только об одном — поскорее добраться до укрытия.

Тут и там начали появляться рабочие наземных команд и, не теряя времени, складывать то, что осталось от бетонированной площадки, и мусор по обе стороны взлетных полос, по которым неприятель нанес удар, и в новые воронки от бомб. Другие отряды закрывали ямы перфорированными стальными листами, чтобы потом привести все в порядок как полагается.

Капитан авиации Кеннан показал на горящий самолет.

— Надеюсь, это не один из «Пионеров».

— Нет, сэр, в том ангаре стоял всего лишь «Харрикейн», — покачав головой, сказал уоррант-офицер Раундбуш.

— Всего лишь «Харрикейн»? — возмущенно повторил Кеннан, который летал на этих самолетах во время знаменитой «Битвы за Англию»[8]. — Бэзил, если бы не «Харрикейны», тебе пришлось бы подстричь усы так, чтобы они стали похожи на зубную щетку, и начать учить немецкий. Вся слава досталась «Спитфайрам» — они выглядят такими надежными — но основную работу сделали «Харрикейны».

Раундбуш невольно прикрыл рукой свои роскошные светлые усы.

— Прошу прощения, сэр, если бы я знал, что благодаря «Харрикейну» мои усы не пали жертвой военных действий, я бы с большим уважением отозвался о вашем любимом самолете, даже несмотря на то, что он безнадежно устарел.

У Кеннана сделался еще более негодующий вид. Главным образом потому, что Раундбуш по сути был совершенно прав. Но прежде чем он успел сделать ответный выпад, в их перепалку вмешался полковник Хиппл:

— Морис, Бэзил, хватит.

Оба вытянулись по струнке, точно пара нашкодивших школьников.

Подполковник авиации Пиэри снова спрыгнул в окоп и принялся перебирать папки.

— Здорово! — вскричал он минуту спустя. — Мы не потеряли чертежи установки многочастотного радара на фюзеляж «Метеора». Гольдфарб вздохнул с облегчением, а Раундбуш проговорил:

— Мне пришлось их прихватить. Иначе Дэвид мне бы все кости переломал.

— Хе-хе, — проворчал Гольдфарб.

— Давайте соберем наше имущество и посмотрим, кто сможет нас временно приютить, — предложил Хиппл. — Теперь у нас некоторое время не будет собственного дома.

Самолеты поднимались в воздух и садились на поврежденные взлетные полосы весь остаток дня. К вечеру Гольдфарб и офицеры, работавшие над решением общей задачи, снова занялись делом. Они разместились в углу сборного металлического барака, принадлежавшего метеорологам. Впрочем, внутри все временные сооружения выглядели одинаково, и уже через несколько минут Гольдфарб забыл, что находится не там, где начал работать утром. Зазвонил телефон, трубку взял один из метеорологов и тут же протянул ее Хипплу.

— Вас, полковник.

— Спасибо. — Специалист по реактивным двигателям взял трубку и сказал: — Хиппл. — Он несколько минут слушал, а затем проговорил: — О, первый класс! Мы будем ждать с нетерпением. Говорите, завтра утром? Да, конечно, нас устроит. Большое спасибо, что позвонили. До свидания.

— Что случилось? — поинтересовался Пиэри.

— Все-таки в мире есть справедливость, Джулиан, — ответил Хиппл. — Один из истребителей, атаковавших нашу базу, сбит противовоздушными орудиями к северу от Лестера. Самолет не сгорел, упав на землю. Кроме того, он поврежден заметно меньше, чем в остальных случаях, когда удавалось нанести противнику ответный удар. Нам пришлют мотор и радар.

— Отлично! — вскричал Гольдфарб, голос которого потонул в радостных воплях его коллег и метеорологов.

— А что пилот? — спросил Бэзил Раундбуш и добавил: — Надеюсь, ничего хорошего.

— Мне сказали, что он воспользовался устройством, позволяющим креслу пилота покинуть самолет, но его захватили ребята из местной обороны, — ответил Хиппл. — Возможно, стоит сделать запрос, чтобы его отдали в наше распоряжение. Он мог бы рассказать нам много полезного про устройство их самолетов. Только сначала ему придется выучить английский.

— Я слышал, что ящеры с радостью выкладывают все свои тайны, их даже особенно заставлять не нужно, — заявил Раундбуш. — Тут они даже хуже, чем итальянцы. По-моему, это очень странно.

— Почему? — попался на наживку Морис Кеннан.

— Потому что сначала они притворяются крутыми парнями, естественно, — ухмыльнулся Раундбуш.

— Ты самый умный в Британии? — со стоном проворчал Кеннан. — Храни нас, Господи!

Гольдфарб улыбнулся и тоже застонал — Бэзил Раундбуш расстроился бы, если бы он никак не отреагировал. Дэвид был свидетелем подобных перепалок на радиолокационной станции в Дувре в самый разгар «Битвы за Англию», а потом, когда команда «Ланкастера» следила за показаниями экспериментально установленного на борту радара. В такой обстановке легче работается, меньше возникает трений и конфликтных ситуаций. Конечно, люди, вроде полковника Хиппла, в подобных успокоительных средствах не нуждаются, но большинство смертных не могут без них обходиться.

Они работали почти до девяти, стараясь наверстать упущенное во время налета. Им это не удалось; Гольдфарб главным образом занимался тем, что искал необходимые бумаги и не всегда их находил. Остальных больше интересовали двигатели, и потому, выбегая из лаборатории во время воздушного налета, они первым делом прихватили свою документацию, а папки Гольдфарба только в самый последний момент.

Когда Хиппл зевнул и встал со своей табуретки, это послужило для всех сигналом заканчивать работу. Уж если устал полковник, тогда и они могут не стыдиться того, что едва держатся на ногах. У Гольдфарба отчаянно болели спина и поясница.

Хиппл, человек незыблемых привычек, направился в столовую, а потом, скорее всего, спать — по крайней мере, так он обычно делал. Однако Гольдфарб уже был по уши сыт — в прямом и фигуральном смысле — едой, которую готовили на кухне военно-воздушной базы. Через некоторое время тушеное мясо (когда оно имелось), соевые колбаски, тушеные картофель и капуста, клецки, формой, размером и консистенцией напоминающие биллиардные шары, и тушеный чернослив перестают лезть в глотку.

Дэвид уселся на свой велосипед и поспешил в расположенный неподалеку Брантингторп. Его нисколько не удивило, когда он услышал у себя за спиной скрип плохо смазанной велосипедной цепи. Он отлично знал, что оглядываться в темноте не стоит — мгновенно перелетишь через руль. И потому только весело крикнул:

— Друг познается… — Бэзил Раундбуш радостно фыркнул и закончил:

— …в беде!

Уже через несколько минут они остановились перед «Другом в беде» — единственной пивной, имевшейся в Брантингторпе. Если бы на окраине деревушки не разместился аэродром военно-воздушных сил, пивная давно закрылась бы из-за отсутствия посетителей. А сейчас заведение процветало, равно как и соседняя лавка, торговавшая рыбой и чипсами. Впрочем, Гольдфарб там ничего не покупал, большие банки из-под жира в помойке вызывали у него серьезные сомнения. Он совсем не так ревностно, как его родители, придерживался законов своей веры, но знал, что не сможет есть чипсы, жареные в свином жире.

— Две пинты горького, — крикнул Раундбуш.

Официант налил пиво и поставил перед ними на стойку в обмен на серебряные монеты.

Раундбуш поднял кружку и провозгласил тост:

— За победу над ящерами!

Оба осушили кружки. Пиво, конечно, было не тем, что перед войной. Однако после второй или третьей пинты становилось все равно. Следуя древнему обычаю, Гольдфарб заказал две следующие порции.

— За то, чтобы завтра мы разобрались с тем, что нам привезут! — объявил он; прозвучало это не очень понятно, но выражаться яснее он не мог — они находились за территорией базы.

— Клянусь Господом, за это я выпью с огромным удовольствием! — сказал Раундбуш и выполнил свое обещание. — Чем больше мы узнаем про то, как они делают то, что они делают, тем больше у нас шансов им помешать.

Владелец пивной наклонился над полированной дубовой стойкой и прошептал:

— Ребята, у меня в задней комнате осталась половинка жареного каплуна. Если вас, конечно, это интересует…

Звон монет явился достойным ответом на его незаконченное предложение.

— Белое мясо или темное? — спросил Гольдфарб, когда принесли блюдо: будучи офицером, Раундбуш имел право выбирать первым.

— Грудки мне нравятся больше, чем ножки, — ответил Раундбуш, а потом после короткой паузы добавил: — И белое мясо.

Гольдфарб тоже больше любил белое мясо, но съел темное без возражений. В любом случае, это лучше, чем то, чем их кормят на аэродроме. После еды они еще раз по очереди заказали пива, а потом с сожалением уселись на свои велосипеды и вернулись на базу. После четырех пинт пива — пусть и не слишком хорошего — ехать прямо оказалось совсем не просто.

Головная боль, с которой Гольдфарб проснулся на следующее утро, дала ему знать, что последняя кружка, скорее всего, была лишней. Бэзил Раундбуш выглядел до отвращения свежим и отдохнувшим. Гольдфарб изо всех сил старался не попадаться полковнику Хипплу на глаза, чтобы тот не понял, как сильно он страдает от похмелья. У него сложилось впечатление, что ему это удалось — сегодня никто не мог как следует работать, частично из-за вчерашней бомбежки, а частично потому, что все с нетерпением ждали прибытия обломков вражеского самолета.

Их привезли только около одиннадцати. К этому времени все, даже вечно спокойный и уравновешенный Хиппл были вне себя от беспокойства. Обломки прибыли на двух грузовиках «Джи-эм-си». Огромные грохочущие машины, сделанные в Америке, представлялись Гольдфарбу таким же чудом, как и груз, который они доставили. Рядом с ними британские грузовики, к которым он привык, казались неуклюжими самоделками, жалкими и бесполезными. Если бы не явились ящеры, тысячи могучих великанов развозили бы оборудование и людей по всей Англии. Сейчас здесь работало всего несколько штук. Янки за океаном и сами нуждались в современной технике.

То, что два столь ценных американских грузовика привезли в Брантингторп обломки вражеского самолета, говорило само за себя — командование военно-воздушных сил считало исследования группы, в которую входил Гольдфарб, исключительно важными. Грузовики также были снабжены лебедками, что значительно облегчило разгрузку: радар и мотор оказались для людей слишком тяжелыми.

— Давайте как можно скорее все спрячем, — сказал Хиппл. — Нам не нужно, чтобы разведывательные самолеты ящеров увидели, что мы пытаемся узнать их секреты.

Пока он говорил, рабочие из наземной команды начали закрывать камуфляжными сетями обломки вражеского самолета. Прошло совсем немного времени, и они слились с зеленым пейзажем, окружавшим аэродром — если посмотреть сверху.

— Наверняка ящеры думают, что мы станем восстанавливать барак, который они разбомбили вчера, — проговорил Гольдфарб. — Можно будет сложить обломки внутри. И тогда ящеры не поймут, что они у нас вообще есть.

— Отличная идея, Дэвид, — улыбнувшись, похвалил его Хиппл. — Думаю, восстановительные работы начнутся, как только представится возможность. Но мы не станем ждать, пока они будут завершены. Я хочу заняться нашим новым приобретением как можно быстрее. Не сомневаюсь, что и вы тоже.

Хиппл не ошибся. Несмотря на то, что под камуфляжной сетью было темно, Гольдфарб сразу принялся за работу. Самолет ящеров, по-видимому, упал на брюхо, а не ткнулся в землю носом, благодаря чему и не пострадал так сильно. Часть обтекаемой носовой конструкции осталась на своем месте перед параболической антенной радара.

И сама антенна была в целости и сохранности. Гольдфарб не ожидал, что она будет такой маленькой. По правде говоря, все устройство оказалось меньше, чем он предполагал. Не вызывало сомнений, что в самолете ящеров антенна установлена перед пилотом. Хорошее решение задачи, Гольдфарб пожалел, что радар, имеющийся у людей, слишком велик для того, чтобы расположить его в «Метеоре» так, как это сделали инопланетяне.

Часть металлической обшивки радара была разворочена. Заглянув внутрь, Гольдфарб увидел сложное переплетение проводов и страшно расстроился, что не знает значений цветов.

Даже несмотря на то, что Дэвид смотрел на обломки, он не мог не восхититься тем, как построен вражеский корабль. Гладкие ровные следы сварки, заклепки утоплены так, что находятся на одном уровне с обшивкой… Ему казалось, что когда он пытается отогнуть плоскогубцами рваные края отверстия, чтобы засунуть внутрь руку, он совершает преступление против совершенства.

За антенной радара располагался магнетрон; Гольдфарб узнал его по слегка изогнутым очертаниям коробки. Все остальное было абсолютно чужим и непонятным. Магнетрон крепился при помощи штук, похожих на винты, только с нестандартными головками Вместо шлицев для отвертки у них имелись круглые углубления, расположенные точно по центру.

Гольдфарб перебрал инструменты, висевшие у него на поясе, отыскал плоскую отвертку и приложил ее по диагонали к одному из винтов. Попытался повернуть. У него ничего не вышло, и он наградил винт суровым взглядом, который через мгновение превратился в задумчивый. Гольдфарб немного поизучал упрямца, а потом повернул отвертку в другую сторону. Винт сдвинулся с места.

Со всех сторон слышались не слишком пристойные ругательства — летчики изучали мотор.

— Винты у них устроены не так, как у нас, — крикнул Гольдфарб. — Против часовой стрелки — закручиваются, по часовой — откручиваются.

На несколько секунд воцарилась тишина, а потом послышались удовлетворенные возгласы.

— Спасибо, Дэвид, — сказал Фред Хиппл. — Одному Господу известно, сколько времени мы потратили бы зря, если бы не ваша подсказка. Иногда человек становится рабом очевидного.

Гольдфарба чуть не разорвало от гордости. Ведь его похвалил человек, который за десять лет до начала войны изобрел и запатентовал реактивный двигатель для истребителя!

Специалисты по двигателям перестали ругаться, когда им удалось снять кожух, и они смогли заглянуть внутрь.

— Они закрепляют лопасти турбины при помощи елочного замка, сэр, — с возмущением заявил Джулиан Пиэри. — Жаль, что вам так и не удалось убедить высшее начальство, какая это отличная идея.

— Ящеры используют данную технологию гораздо дольше, чем мы, подполковник, — ответил Хиппл.

Несмотря на то, что командование военно-воздушными силами демонстрировало стойкое равнодушие, а иногда и открытую враждебность, в его словах не было горечи.

— Посмотрите, — вмешался Бэзил Раундбуш, — лопасти слегка искривлены. Сколько лет назад вы предложили сделать то же самое, сэр? Два года? Три?

Ответа Хиппла Гольдфарб не слышал. Он уже успел раскрутить достаточное количество винтов и снял обшивку с радара. Он не предполагал, что увидит там что-нибудь уж совсем непонятное — поскольку законы физики должны быть одинаковыми во всей Вселенной, радар ящеров наверняка очень похож на то, что есть у людей. Да, конечно, он меньше и легче, и с инженерной точки зрения построен лучше моделей, имеющихся на вооружении у военно-воздушного флота Британии, но по сути… что тут может быть особенного? В конце концов, электронные лампы это электронные лампы — если только ты не собираешься отправиться в Соединенные Штаты, где они превращаются в трубки.

Но как только он внимательно посмотрел на радар, чувство гордости, испытанное им несколько минут назад, мгновенно улетучилось. Хиппл и его команда, разумеется, разберутся в том, что находится внутри двигателя. Детали радара представляли для Гольдфарба головоломку, не имевшую решения. Дэвид не сомневался только в одном — он не видел здесь ни электронных ламп… ни даже трубок.

Их заменяли листы серо-коричневого материала, разрисованного серебристыми линиями. На некоторых Дэвид заметил небольшие наросты разной формы, размера и цвета. Форма ничего не говорила об их назначении — по крайней мере, Гольдфарбу.

Бэзил Раундбуш выбрал именно этот момент, чтобы поинтересоваться:

— Ну, как идут дела, Дэвид?

— Боюсь, они никак не идут, — сказал Дэвид и подумал про себя, что его слова прозвучали, как плохой каламбур.

На самом деле, ему было все равно — потому что он сказал чистую правду.

— Жаль, — проговорил Раундбуш. — Ну, не думаю, что нам необходимо получить ответы на все вопросы сегодня утром. Парочку из них можно отложить до вечера.

Гольдфарб грустно усмехнулся.

* * *

Остолоп Дэниелс засунул тряпку в дуло винтовки.

— Оружие следует всегда содержать в чистоте, — сказал он парням из своего отряда.

Говорить — или даже приказывать — можно сколько угодно. Если хочешь добиться желаемого результата, покажи сам, что нужно делать.

Кевин Донлан послушно принялся чистить винтовку. Он подчинялся Дэниелсу, точно родному отцу («Вернее, — печально подумал Остолоп, — будто я ему дедушка». Дэниелс вполне мог быть дедом мальчишке, если бы он сам и его гипотетический ребенок рано женились и обзавелись детьми). Впрочем, Кевин, как и любой рядовой солдат, с подозрением относился к каждому, у кого чин был выше, чем у него — что в данном случае означало всю армию.

— Сержант, а что мы вообще делаем в Маунт-Пуласки?

Дэниелс перестал чистить винтовку, чтобы обдумать вопрос. Потому что, по правде говоря, внятного ответа у него не имелось. В прежние времена в подобных ситуациях он принимался жевать табак, и это очень помогало. Однако он успел забыть, когда видел его в последний раз.

— Насколько я понимаю, кто-то посмотрел на карту, увидел надпись «Маунт» и решил, что тут имеется серьезная возвышенность. Классная гора, верно?

Парни рассмеялись. Деревушка Маунт-Пуласки располагалась выше своих соседей, где на тридцать, где на пятьдесят или даже шестьдесят футов. Она не производила впечатления места, за которое следует платить людскими жизнями, даже несмотря на то, что находилась на пересечении 121-ого и 54-ого шоссе.

— Начальство, наконец, сообразило, что нам не взять Дека-тур, — вмешался Бела Сабо. — И решило перебросить нас в другое место, чтобы посмотреть, какие мы там понесем потери.

Сабо был не намного старше Кевина Донлана, но, похоже, жизнь, которую он вел до войны, сделала его настоящим циником.

— Не-е-е, Дракула, — протянул, покачав головой, Дэниелс. — На самом деле, командование хочет выяснить, сколько старинных зданий они смогут превратить в руины. Они здорово в этом насобачились.

В данном случае он имел в виду здание суда в Маунт-Пуласки. Построенное почти сто лет назад, двухэтажное, в стиле Возрождения, из красно-коричневого кирпича, с простым классическим фронтоном. Точнее, таким оно было раньше: после того, как в него угодило несколько артиллерийских снарядов, большая его часть превратилась в груду обломков и мусора. Впрочем, осталось достаточно, чтобы понять, что его стоило сохранить.

— Ребята, есть хотите? — услышали они женский голос. — У меня тут пара жареных уток и форель, на случай, если вы проголодались. — Женщина показала на большую плетеную корзину для пикников.

— Да, мэм, — с энтузиазмом вскричал Остолоп. — Будет просто здорово после того дерь… пакости, которой нас кормят в армии — когда нас вообще кормят.

Доставка провианта работала с перебоями, поскольку ящеры постоянно наносили удары по путям подвоза продовольствия. Если бы не помощь местных жителей, Дэниелсу и его парням пришлось бы по-настоящему голодать.

Женщина подошла к крыльцу разрушенного дома, на котором разместился отряд. Никто из молодых солдат не обратил на нее особого внимания — чуть за сорок, усталое лицо, мышиного цвета седеющие волосы… Они не сводили глаз с корзинки в руках незнакомки.

Винтовки, имевшиеся на вооружении у отряда Дэниелса, были снабжены штыками, хотя какая от них польза в бою — теперь? Зато получились отличные ножи для дичи. Остолоп выбрал утку — он по-прежнему предпочитал форели зубатку.

— Очень вкусно, мэм, — заявил Кевин Донлан и облизал пальцы. — Как вам удалось добыть столько вкуснятины?

— Примерно в шести или семи милях отсюда Озера Линкольна, — ответила женщина. — На самом деле, никакие они не озера, просто гравийные карьеры, заполненные водой, но в них полно рыбы, а я, к тому же, неплохо управляюсь с ружьем.

— Да, я уже понял, — пробормотал Остолоп, который пару раз отвлекся и, забыв об осторожности, чуть не сломал зуб о дробь, застрявшую в мясе. Отбросив в сторону обглоданную добела косточку, он сказал: — Очень любезно с вашей стороны, столько хлопот из-за нас, мисс э-э-э…

— Меня зовут Люсиль Поттер, — ответила женщина. — А вас?

— Очень приятно познакомиться с вами, мисс Люсиль, — проговорил Остолоп. — Я Ост… хм-м-м, Пит Дэниелс.

Он привык к прозвищу «Остолоп», полученному много лет назад, и считал его своим настоящим именем. Но он решил, что представиться так женщине, да еще при первом знакомстве, будет неправильно. Ребята, конечно, не обращают на нее внимания — они моложе большинства игроков в бейсбол, с которыми работал Дэниелс — но ему Люсиль Поттер показалась чрезвычайно привлекательной женщиной.

Проблема заключалась в том, что «Пита» парни ему не спустят. Кое-кто из них уже согнулся в приступе с трудом сдерживаемого хохота; даже Кевин Донлан фыркнул. Люсиль обвела их взглядом и спросила:

— А что тут смешного?

— По-настоящему меня зовут Пит, но все называют Остолоп, — смирившись с обстоятельствами, объяснил Дэниелс.

— Вы предпочитаете это имя? — спросила Люсиль Поттер. Когда Дэниелс кивнул, она продолжала: — Почему же вы сразу не сказали? Что тут такого страшного?

Ее резкий тон привел в чувство кое-кого из ребят, но большинство плевало на слова мисс Люсиль Поттер, даже несмотря на то, что она их накормила по высшему разряду. Уверенный тон и логика ответа заставили Остолопа внимательно посмотреть на новую знакомую.

— Вы учительница, мэм?

Люсиль улыбнулась, усталость мгновенно куда-то подевалась, и Дэниелс увидел ее такой, какой она была в двадцать пять лет. Совсем неплохо!

— Вы почти угадали, только вот не обратили внимания на мои туфли.

Они оказались белыми — ужасно грязными — на толстой резиновой подошве.

— Медсестра, — сказал Остолоп.

— Именно, — кивнув, подтвердила Люсиль Поттер. — Впрочем, с того самого момента, как прилетели ящеры, мне пришлось заменить доктора. В Маунт-Пуласки имелся всего один врач, а чья-то бомба — понятия не имею, чья — упала к нему во двор как раз в тот момент, когда он выходил из дома. Он так и не узнал, что его убило.

— Господи, какая жалость, что мы не можем взять вас с собой, мэм, — сказал Кевин Донлан. — Потому что с медициной у нас проблемы, как-то все неправильно… Черт, ну и времечко!

— Это точно, — согласился с ним Дэниелс.

Армия старалась изо всех сил обеспечивать своих солдат медикаментами. Но здесь дела обстояли не лучше, чем с продовольствием, и частенько раненые не получали самого необходимого. Дэниелс подозревал, что их деды, участвовавшие в войне Севера и Юга, находились примерно в таком же положении. Да, конечно, врачи сегодня знают больше, но что с того? Никакие умения и опыт не помогут, если ты не в состоянии достать лекарства и инструменты, которые тебе необходимы.

— А почему, черт подери, не можете? — спросила Люсиль Поттер.

Остолоп от изумления вытаращил глаза. Его поразило то, как хладнокровно Люсиль выругалась, а потом, не дрогнув, согласилась на предложение Донлана, которое и предложением-то не было — так, всего лишь грустное размышление вслух.

— Но вы женщина, мэм, — сказал он, полагая, что дал вполне исчерпывающее объяснение.

— Ну и что? — спросила Люсиль, которая явно не поняла серьезности его довода. — Вам не все равно, кто вынет пулю у вас из ноги? Или вы думаете, что ваши парни всем скопом бросятся меня насиловать, как только вы отвернетесь?

— Но… но… — Остолоп булькал и икал, точно не умеющий плавать человек, который имел несчастье свалиться в реку и теперь пытается из нее выбраться.

Неожиданно он почувствовал, что краснеет. Его ребята, лишившись дара речи, пялились на Люсиль Поттер. Слово «изнасилование» не произносят вслух в присутствии женщины. А уж услышать его от нее…

— Может быть, мне прихватить с собой ружье? — продолжала Люсиль. — Как вы думаете, тогда они будут прилично себя вести?

— Вы это всерьез? — удивленно протянул Дэниелс, на сей раз с сильным южным акцентом, который появлялся у него только в минуты крайнего волнения.

— Конечно, всерьез, — заявила Люсиль. — Вот познакомитесь со мной получше и поймете, что я ничего не говорю просто так. Жители городка тоже сначала вели себя, как идиоты, пока не начали болеть, ломать руки и ноги и рожать детей. Тогда они узнали, на что я способна — им не оставалось ничего другого. Но вы же не можете ждать подходящего случая, чтобы я показала вам, что умею, верно? Дайте мне пять минут, я схожу домой и возьму свой черный чемоданчик. Или обходитесь без медицинской помощи. — Люсиль Поттер пожала плечами.

Остолоп задумался. Конечно, с ней возникнет куча проблем, но совсем без доктора плохо. Так что пользы будет явно больше, чем неприятностей. Однако он хотел знать, с какой стати она вызвалась отправиться с ними.

— А почему вы хотите уехать из города? — спросил он. — Ведь вас некому заменить.

— Когда ящеры захватили эту часть штата, мне пришлось тут остаться — кроме меня никто не мог оказывать медицинскую помощь жителям города, — ответила Люсиль. — А теперь сюда снова пришли люди и прислать настоящего врача не составит никакого труда. Кроме того, здесь я главным образом занималась тем, что штопала солдат. Мне неприятно говорить это вслух, Остолоп, но, подозреваю, вам я нужна больше, чем Маунт-Пуласки.

— Звучит разумно, — сказал Остолоп. Взглянув на Люсиль Поттер, он подумал, что ее предложение звучит очень даже разумно. — Вот что, мисс Люсиль, давайте-ка я отведу вас к капитану Мачеку, посмотрим, как он отнесется к вашей идее. Если он не станет возражать, я тоже буду всей душой «за». — Он оглядел своих парней, они кивали. Неожиданно Остолоп ухмыльнулся и добавил: — И прихватите с собой кусок утки. Она приведет его в нужное расположение духа.

Мачек обедал с другим взводом, расположившимся неподалеку. Он был раза в два моложе Дэниелса, но отличался превосходным здравым смыслом. Остолоп еще радостнее заулыбался, увидев, как капитан запустил ложку в банку с тушеными бобами. Он поднял повыше утиную ножку и объявил:

— Мы вам принесли кое-что получше, сэр… А вот леди, которая пристрелила птичку.

Капитан с восхищением посмотрел на утку, затем повернулся к Люсиль.

— Мадам, я снимаю перед вами шляпу, — вскричал он и тут же претворил в жизнь свои слова, быстро стащив с головы покрытую маскировочной сеткой каску; его грязные светлые волосы в диком беспорядке торчали в разные стороны.

— Рада познакомиться с вами, капитан.

Люсиль Поттер назвала свое имя и уверенно пожала Мачеку руку. Затем капитан забрал у Дэниелса кусок утки и впился в нее зубами. На лице у него мгновенно расцвела блаженная улыбка.

— Знаете, у нас к вам дело, капитан, — проговорил Остолоп и рассказал Мачеку, зачем они пришли.

— Он правду говорит? — поинтересовался Мачек.

— Да, сэр, правду, — ответила Люсиль. — Я, конечно, не настоящий врач и ничего такого не утверждаю. Но за последние несколько месяцев многому научилась. Кроме того, по-моему, лучше такой доктор, чем никакой.

Мачек рассеянно откусил еще кусочек утки. Как и Остолоп несколько минут назад, он огляделся по сторонам, все с любопытством прислушивались к разговору. В армии невозможно поддерживать порядок, если постоянно спрашивать мнение солдат, но и совсем его игнорировать нельзя — это знает любой разумный командир. Мачек глупостью не отличался.

— Чуть позже я поговорю с полковником, но не думаю, что он будет против, — заявил он. — Так, разумеется, не по правилам, но и вся эта дурацкая война ведется не по правилам.

— Пойду возьму свои инструменты, — сказала Люсиль и зашагала прочь.

Капитан Мачек несколько секунд смотрел ей вслед, а потом снова повернулся к Дэниелсу.

— Знаете, сержант, если бы вы пришли ко мне с какой-нибудь смазливой малышкой, я бы на вас очень рассердился. Но мисс Люсиль Поттер, мне кажется, нам подойдет. Эта женщина в состоянии за себя постоять, или я ничего не понимаю в жизни.

— Могу поспорить, что вы совершенно правы, сэр. — Остолоп показал на косточки, которые капитан продолжал держать в руке. — Кроме того, нам доподлинно известно, что она умеет обращаться с оружием.

— Чистая правда, клянусь Богом, — рассмеявшись, согласился с ним Мачек. — Да и, вообще, она многим нашим ребятам в матери годится. В вашем взводе кто-нибудь страдает эдиповым комплексом?

— Чем, прошу прощения? — Остолоп нахмурился. Мачек, конечно, учился в колледже, но это еще не повод выставляться. — Лично я считаю, что она очень даже симпатичная.

Капитан открыл было рот, чтобы что-то сказать — судя по блеску, появившемуся в глазах, непристойное или грубое, или и то, и другое одновременно — но промолчал. Ему хватило ума не потешаться над своим подчиненным в присутствии такого количества свидетелей.

— Ну, как хотите, Остолоп, — наконец, проговорил он. — Только не забывайте, что она будет врачом для всей роты, а, может быть, и батальона.

— Ясное дело, капитан. Я понимаю, — сказал Дэниелс, а про себя добавил: «Но я увидел ее первым».

* * *

У-2 летел сквозь ночь совсем низко, на уровне деревьев. В лицо Людмиле Горбуновой дул холодный ветер, но зубы у нее стучали вовсе не поэтому. Она находилась в самом сердце района, захваченного ящерами. Если что-нибудь пойдет не так, она не вернется на свой аэродром и никогда больше не увидит подруг, с которыми жила в крошечном домике неподалеку от посадочной полосы.

Людмила прогнала неприятные мысли и заставила себя сосредоточиться на задании. Она уже давно поняла, что только так можно выжить и выполнить свой долг. Нужно думать о том, что ты должна сделать сейчас, затем о том, что будет после этого, и так далее. Стоит попытаться заглянуть вперед или посмотреть по сторонам — жди неприятностей. Железное правило, которое срабатывало, когда она воевала против нацистов, и оказалось вдвойне полезным сейчас, в войне против ящеров.

— Сейчас я должна найти партизанский батальон, — заявила она вслух, обращаясь к ветру, который подхватил и унес ее слова.

Легко сказать! А как его найти в огромных лесах и на безбрежных равнинах? Людмила считала, что отлично справляется с навигационными задачами, но когда имеешь дело с компасом и обычными часами, неминуемо возникают непредвиденные ошибки. Она обдумывала, не подняться ли ей повыше, но тут же отказалась от этой идеи. Так ящерам будет легче ее заметить.

Людмила тронула штурвал, У-2 полетел по широкой спирали, и она принялась внимательно вглядываться в местность внизу. Маленький биплан отлично ее слушался, возможно, даже лучше, чем когда был новым. Георг Шульц, немец-механик, конечно, нацист, но все равно он гений во всем, что касается поддержания самолета в порядке — У-2 не просто летает, он летает почти безупречно. И это при том, что у них практически нет запасных деталей.

Вон там внизу… кажется, свет? Да, правильно. Через несколько секунд Людмила разглядела еще два огонька — ей сказали, что она должна искать равносторонний треугольник, составленный из огненных точек. Вот они! Людмила медленно кружила над поляной, надеясь, что партизаны правильно выполнят все инструкции.

Так и случилось. Как только они услышали тихий шелест мотора У-2, напоминающий стрекотание швейной машинки, они разожгли еще два костра, совсем крошечных, которые показывали, где начинается относительно удобная для приземления поляна. Внутри у Людмилы все похолодело — так происходило всякий раз, когда ей приходилось садиться ночью в незнакомом месте. «Кукурузник» — достаточно надежная машина, но малейшая ошибка может оказаться роковой.

Людмила подлетела к поляне со стороны огней, начала снижаться, сбросила скорость — впрочем, нельзя сказать, что У-2 мчался вперед, точно ветер. В последний момент огни исчезли: их, наверное, специально маскировали, чтобы они были не заметны с земли. Сердце отчаянно забилось у Людмилы в груди, а в следующее мгновение ее самолетик сел и покатил по полю. Людмила нажала на тормоза, чем дольше биплан не останавливается, тем больше опасность, что колесо застрянет в какой-нибудь ямке, и У-2 перевернется. К счастью, через несколько метров он остановился.

Какие-то люди — черные тени на фоне еще более черной ночи — подбежали к «кукурузнику» и окружили его еще до того, как перестал вращаться пропеллер.

— Вы привезли нам подарки, товарищ? — крикнул кто-то.

— Привезла, — ответила Людмила и услышала перешептывание: «Женщина!» Впрочем, она к этому уже привыкла; с презрительным отношением ей приходилось сталкиваться с того самого момента, как она записалась в Красную армию. Однако партизаны гораздо реже, чем военные на базах, позволяли себе насмешливые высказывания в ее адрес. Среди них было много женщин, и мужчины давно поняли, что они умеют отлично сражаться.

Людмила выбралась из кабины и поставила ногу на ступеньку слева от фюзеляжа, чтобы забраться на заднее сидение самолета. Не теряя времени, она начала передавать партизанам коробки.

— Вот, товарищи, ваши подарки, — проговорила она. — Винтовки с боеприпасами… автоматы с боеприпасами.

— Оружие это, конечно, хорошо, только его у нас сколько хочешь, — сказал кто-то. — В следующий раз, когда прилетите, товарищ пилот, привезите побольше патронов. Вот их нам не хватает, расходуются просто страсть!

Людмила услышала сдержанный хохот партизан.

— А боеприпасы для немецких винтовок и пулеметов имеется? — крикнул кто-то из-за спин окруживших У-2 партизан. — Мы не можем их использовать по-настоящему, патронов мало.

Людмила вытащила холщовый мешок, в котором что-то звякнуло. Партизаны удовлетворенно загомонили, кое-кто от радости даже пару раз хлопнул в ладоши.

— Меня просили предать вам, — заявила Людмила, — чтобы вы не ждали, что мы будем каждый раз доставлять боеприпасы для немецкого оружия. Мы ведь их не делаем, приходится организовать специальные рейды, чтобы пополнить запасы. Да и производство боеприпасов для наших собственных винтовок и автоматов тоже дело не простое.

— Плохо, — сказал тот, кто спросил про немецкое оружие. — «Маузер» не слишком хорошая винтовка — бьет, конечно, точно, но уж больно он не скорострельный и неудобный — а вот пулеметы у них отличные.

— Может быть, мы сможем обменяться, — сказал партизан, который первым поздоровался с Людмилой. — Около Конотопа воюет отряд немецких партизан, у них, в основном, наше оружие.

Эти несколько слов очень точно характеризовали сложную ситуацию, в которой оказался Советский Союз. Конотоп, расположенный примерно в ста километрах к востоку от Киева, родного города Людмилы, захватили немцы. Теперь там хозяйничали ящеры. Когда же советские рабочие и крестьяне смогут вернуть себе свою родную землю?

Людмила начала передавать партизанам картонные тубы и банки с клеем.

— Вот, берите, товарищи. Войны выигрываются не только оружием, я привезла вам плакаты Ефимова и Кукрыниксов.

Со всех сторон послышались радостные возгласы партизан. Газеты здесь, в основном, расхваливали идеологию нацистов, а когда пришли ящеры, в них появилась пропаганда их идей. Радиоприемники, в особенности, те, что ловили сигналы, передаваемые с территорий, удерживаемых людьми, были редкостью и не всегда являлись источником правдивой информации. Поэтому плакаты играли роль своеобразного оружия, наносящего удары по врагам. Оказавшись в считанные доли секунды на стене, они рассказывали о том, как обстоят дела в действительности.

— Ну, что теперь нарисовали Кукрыниксы? — спросила какая-то женщина.

— По-моему, это их лучшие плакаты, — ответила Людмила.

Ее слова не были простой похвалой, поскольку художники Куприянов, Крылов и Соколов считались лучшими в искусстве политического плаката.

— Вот здесь изображен ящер в костюме фараона, который порет советского крестьянина, а подпись гласит: «Возвращение к рабству».

— Хороший, — согласился с ней командир партизан. — Он заставит людей задуматься о том, стоит ли им сотрудничать с ящерами. Мы расклеим плакаты в городах, деревнях и колхозах.

— А что, многие сотрудничают с ящерами? — спросила Людмила. — Руководству необходима информация.

— Ситуация не так плоха, как при немцах, — ответил партизан.

Людмила кивнула, вспомнив самое начало войны. Когда фашисты вторглись на советскую землю, многие приветствовали их как освободителей. Если бы враг воспользовался этим, а не старался доказать, что он еще более опасен и жесток, чем НКВД, Гитлеру удалось бы уничтожить советскую власть.

— Хотя, конечно, тех, кто сотрудничает с ящерами, немало, — продолжал командир отряда. — Многие люди пассивно принимают любой новый режим, а некоторые считают меньшим злом уродов, которые никого не угнетают В особенности, по сравнению с теми ужасами, что им довелось пережить.

— Разумеется, вы имеете в виду фашистов, — сказала Людмила.

— Разумеется, товарищ пилот, — ответил он с самым невинным видом.

Никто не осмеливался говорить вслух о карательных акциях советского правительства против собственного народа, но страшная тень все равно нависла над страной.

— Вы говорите, что ящеры никого не угнетают, — напомнила Людмила. — Расскажите, пожалуйста, поподробнее об их методах правления. Разведанные иногда оказываются полезнее оружия.

— Ящеры забирают себе скот и часть урожая; в городах пытаются использовать промышленность, которая может оказаться им полезной: химические и сталелитейные заводы, и тому подобное. Но на то, что мы делаем — как люди — им наплевать, — проговорил партизан. — Они не выступают против церковных обрядов, но и не поощряют их. Даже не запретили Партию, что весьма неблагоразумно с их стороны. Получается, будто они считают ниже своего достоинства нас замечать — если мы не оказываем им вооруженного сопротивления. Но ответные удары они наносят жестоко и беспощадно.

Это Людмила знала на собственном опыте, но все остальное ее удивило. Судя по тону командира партизанского отряда, он тоже не понимал, почему враг ведет себя так странно. Они привыкли к режиму, который управляет всеми аспектами жизни своих граждан — и безжалостно уничтожает их, если они не выполняют его требований… а иногда и без всякой на то причины. Равнодушие правителей в такой ситуации казалось диким и необъяснимым. Людмила надеялась, что руководство сумеет разобраться в том, что происходит.

— У кого-нибудь есть письма? — спросила она. — Я с удовольствием их заберу, хотя, учитывая, как теперь работает почта, они могут идти несколько месяцев.

Партизаны выстроились в очередь, чтобы отдать ей свои записки, адресованные родным. Все они были без конвертов, которые закончились еще до того, как прилетели ящеры. Бумагу складывали треугольником, и тогда все знали, что им пришла весточка из армии. Советская почта доставляла их, пусть и долго, но зато бесплатно.

Взяв последнее письмо, Людмила забралась обратно в кабину и сказала:

— Не могли бы вы развернуть мой самолет на сто восемьдесят градусов? Раз мне удалось приземлиться на этой поляне без неприятностей, хотелось бы и взлететь отсюда же.

Маленький У-2 развернуть вручную ничего не стоило; он весил меньше тонны. Людмиле пришлось объяснить одному из партизан, что нужно делать, чтобы раскрутить пропеллер. Как и всегда во время выполнения подобных заданий, она подумала о том, что будет, если мотор не заведется. Вряд ли здесь найдется опытный механик. Но двигатель еще не успел остыть и потому практически сразу весело заурчал.

Людмила отпустила тормоз, и «кукурузник» покатил по неровному полю; несколько партизан бежали рядом и махали руками, но довольно скоро отстали. Для взлета Людмиле требовался более длинный участок земли, чем для приземления. Впрочем, через несколько минут и пару неуклюжих прыжков, У-2 не слишком грациозно поднялся в воздух.

Людмила развернула свой самолетик на северо-восток и взяла курс на базу, с которой стартовала. Чтобы вернуться домой, ей придется потратить сил не меньше, чем когда она высматривала поляну, где ее ждали партизаны. Базу нельзя «засветить», иначе ящеры непременно обратят на нее внимание. А дальше можно считать ее судьбу решенной. Она просто перестанет существовать.

Впрочем, Людмила знала, гарантий, что ей удастся добраться до дома в целости и сохранности, нет никаких. Ящерам гораздо реже удавалось обнаружить и уничтожить маленькие У-2, чем другие советские самолеты, но «кукурузники» тоже далеко не всегда возвращались на свои базы.

Вдалеке Людмила заметила вспышки, похожие на зарницы в жаркий летний день: артиллерия, скорее всего, ящеры. Она посмотрела на часы и компас, стараясь определить местоположение неприятеля. Вернувшись домой, она доложит полковнику Карпову о том, что видела. Может быть, наступит счастливый день, когда партизаны получат «Катюши» и смогут сделать мощный ракетный залп по вражеской батарее.

Среди туч, затянувших небо, тут и там проглядывали звезды, весело подмигивая Людмиле. Пару раз ей удавалось разглядеть короткие вспышки на земле — винтовочные выстрелы. Почему-то звезды тут же перестали казаться ей дружелюбными и мирными.

Наблюдая за показаниями компаса и время от времени поглядывая на часы, Людмила искала базу. Посчитав, что подлетела совсем близко, она посмотрела вниз, ничего не увидела… и нисколько не удивилась. Заметить аэродром с первой попытки — все равно что искать иголку в стоге сена.

Она зашла на новый круг. Теперь ей приходилось следить за показаниями уровня горючего в баке. Если она заблудится, и ей придется совершить вынужденную посадку прямо на поле, это нельзя откладывать на самый последний момент.

Когда Людмила уже практически не сомневалась в том, что другого выхода у нее нет, она разглядела спасительные огни и поспешила к ним. Если знаешь, где находишься, настроение сразу улучшается.

Теоретически посадочная полоса считалась ровной, но на самом деле она мало отличалась от той, что подготовили для Людмилы партизаны. Маленький У-2 отчаянно трясло и подбрасывало на кочках, пока он, наконец, не замер на месте. «Зато такую взлетную полосу труднее заметить», — утешала себя Людмила. Впрочем, можно ли считать это достаточной компенсацией за синяки и ссадины, которые она получает всякий раз, когда садится или взлетает? Наверное, можно.

Она расстегнула ремни безопасности и выбралась из самолета. Навстречу уже бежали рабочие из наземной команды. Они откатили «кукурузник» в укрытие, где он стоял между заданиями, и набросили на него камуфляжные сети.

— Где полковник Карпов? — спросила Людмила.

— Ушел спать примерно час назад, — ответил кто-то. — Сейчас около трех часов ночи. Твое сообщение не может подождать до утра?

— Думаю, не может, — сказала Людмила.

Она считала, что полковник должен узнать про артиллерию ящеров без промедления.

Людмила медленно шагала вслед за «кукурузником» в сторону укрытия, не сомневаясь, что там обязательно окажется Георг Шульц. И, разумеется, не ошиблась.

— Alles корошо? — спросил он на своей обычной смеси немецкого и русского языков.

— Gut, да, — ответила Людмила на той же смеси.

Шульц забрался в кабину. Даже под камуфляжной сетью фонари не зажигали; у ящеров имелись приборы, которые умели распознавать самые крошечные искры света. Впрочем, Шульц и на ощупь исключительно ловко справлялся со своими обязанностями. Он проверил педали и приборы, а потом, высунувшись наружу, сообщил:

— Провод левого элерона плохой — немного болтается. Подправлю, как только станет посветлее.

— Спасибо, Георгий Михайлович, — поблагодарила его Людмила.

Ей казалось, что с проводом все в порядке, но если Шульц говорит, что его следует подтянуть, значит, так оно и есть. Людмила считала, что он обладает практически сверхъестественным талантом механика. Она на самолете летала, Шульц же отдавался машине целиком, словно становился ее частью.

— Больше ничего плохого, — сказал он. — Но… вот, держите. Вы уронили на пол. — Шульц протянул Людмиле свернутый треугольником листок бумаги.

— Спасибо, — повторила она. — Наша почта и так работает из рук вон плохо. Если еще терять письма, прежде чем они успеют отправиться в путь…

Людмила сомневалась, что Шульц ее понял, но ей вдруг стало все равно — она жутко устала, и не хотела напрягаться и переводить свои слова на немецкий. Если полковник Карпов спит, почему бы и ей тоже не отдохнуть немного.

Она сбросила парашют, проку от которого, на самом деле, было бы немного, если бы в У-2 угодил вражеский снаряд, ведь она всегда старалась летать как можно ниже, убрала его в кабину и направилась из укрытия в комнату, где жила вместе с другими женщинами-пилотами. Когда она проходила мимо Георга Шульца, он похлопал ее чуть пониже спины.

Людмила на мгновение замерла на месте, а потом в ярости развернулась к механику. С тех пор, как она вступила в ряды Красной армии, подобные происшествия случались, но ей казалось, что Шульц — человек воспитанный и должен вести себя пристойно.

— Никогда больше так не делай! — крикнула она по-русски, а затем перешла на немецкий, чтобы до него полностью дошел смысл сказанного: — Nie wieder, verstehst du? — «Ты» в ее словах прозвучало как оскорбление. — Что подумает о вас полковник Егер, если узнает? — добавила она.

Шульц служил стрелком в экипаже танка, которым командовал Егер, и очень его уважал. Людмила надеялась, что упоминание имени бывшего командира, приведет Шульца в чувство. Но он только негромко рассмеялся и ответил:

— Он подумает, что я не делаю ничего такого, чего не делал бы он сам.

Наступило короткое, гнетущее молчание, которое нарушила Людмила, заявив ледяным тоном:

— А это вас не касается. Если вам мало авторитета вашего командира, чтобы вести себя прилично, хочу напомнить, что вы немец и находитесь на базе вооруженных сил Красной армии — один против большого отряда советских мужчин. Вас не трогают, потому что вы хорошо работаете. Но не скажу, что особенно любят. Понятно?

Шульц вытянулся по стойке «смирно», изо всех сил постарался щелкнуть каблуками валенок и выбросил вперед руку в гитлеровском военном приветствии.

— Я все помню и понимаю, — объявил он и, громко топая, удалился.

Людмила с трудом сдержалась, чтобы не врезать ему как следует под зад. Ну, почему он не мог просто извиниться и заняться делами, вместо того, чтобы злиться, словно она его обидела, а не он ее? И что теперь делать? Если Шульц по-настоящему рассердился, может быть, он больше не захочет иметь дело с ее самолетом? В таком случае, кто будет его чинить?

Ответ пришел сразу вслед за вопросом: какой-нибудь русский недоучка крестьянин, который с трудом отличает отвертку от плоскогубцев. Она, конечно, кое-что умеет и сама, но далеко не все, а кроме того, Людмила прекрасно понимала, что не обладает талантом Шульца чувствовать мотор. Вспыльчивый характер может стоить ей жизни.

А что еще оставалось делать? Позволить Шульцу обращаться с собой, как со шлюхой? Людмила сердито покачала головой. Наверное, следовало ответить какой-нибудь шуткой, а не устраивать ему сцену.

Ну, теперь уже поздно жалеть о том, чего изменить нельзя. Она устало побрела к дому, в котором расположились женщины-летчицы. Не слишком надежное укрытие: стенами служили мешки, наполненные землей, и охапки сена, а крышей — неструганные доски, засыпанные сеном и прикрытые камуфляжной сетью. Крыша протекала, да и не особенно сохраняла тепло, но здесь все так жили, включая полковника Карпова.

Дверь в импровизированный барак не имела петлей и сдвигалась в сторону, сразу за ней висел занавес затемнения. Людмила сначала закрыла дверь, и лишь потом отодвинула занавес. «Не дать ящерам увидеть ни искорки света» — правило, которому Людмила следовала так же неукоснительно, как и «Взлетай по ветру».

Впрочем, в бараке царил полумрак: горело несколько свечей и масляная лампа, однако, Людмиле хватило их света, чтобы не спотыкаться о женщин, которые, завернувшись в тонкие одеяла, спали на соломенных тюфяках. Зевая, Людмила медленно пробиралась к своему месту и вдруг заметила белый прямоугольник поверх сложенного одеяла. Когда она отправлялась на задание несколько часов назад, его там не было.

— Письмо! — радостно прошептала она.

Да еще от кого-то гражданского, иначе его сложили бы по-другому. Людмилу охватило возбуждение, ведь она не слышала о своей семье с тех самых пор, как прилетели ящеры. Она уже потеряла надежду, а, может быть, у них все в порядке?

В тусклом свете Людмила не сразу сообразила, что письмо в конверте. Она перевернула его и поднесла поближе к глазам, чтобы посмотреть на обратный адрес. Ей потребовалось всего несколько мгновений, чтобы понять, что часть его написана латинскими буквами, а часть старательно выведенными печатными русскими.

И тут она посмотрела на марку. Если бы год назад кто-нибудь сказал ей, что она обрадуется, увидев портрет Адольфа Гитлера, Людмила посчитала бы, что этот человек окончательно выжил из ума или сознательно хочет нанести ей смертельное оскорбление — скорее всего, и то, и другое.

— Хайнрих, — тихонько выдохнула она, постаравшись правильно произнести чужой для русского языка звук в начале имени.

Людмила быстро вскрыла конверт и достала листок бумаги. К своему огромному облегчению она увидела, что Егер почти все написал печатными буквами: Людмила практически не понимала его почерк. Она прочитала:

«Моя дорогая Людмила, надеюсь, ты в полном порядке, жива и здорова, и мое письмо тебя отыщет. Буду просить всех святых, чтобы отыскало».

Людмила представила себе, как дрогнул уголок его рта, когда он написал эти слова. Она так ясно его видела, что только сейчас поняла, как сильно по нему соскучилась.

«Я выполнял задание в городе, имя которого не имею права называть вслух, иначе цензору придется вооружиться бритвой и вырезать кусок из моего послания к тебе. Через несколько дней я отправляюсь в танковый полк, о нем я тоже не могу ничего сообщить. Лучше бы я вернулся к тебе, или ты ко мне. Ведь на самолете намного легче путешествовать, чем на лошади или даже в танке».

Людмила вспомнила рассказы Егера о том, как он путешествовал верхом на лошади по Польше, занятой ящерами. По сравнению с этим все, что она делала на своем У-2, казалось детскими игрушками.

«Мне жаль, что мы не вместе. Даже когда все хорошо, нам так мало отпущено времени на этой земле, а ведь сейчас идет война, и о многом прекрасном приходится забыть. Но без нее мы с тобой никогда бы не встретились. Так что, оказывается, и в войне есть что-то хорошее».

— Да, есть, — прошептала Людмила.

Завести роман с врагом не слишком умный поступок (наверное, Егер тоже так думал), но она никак не могла заставить себя относиться к происшедшему, как к чему-то плохому или постыдному. Дальше в письме говорилось:

«Я благодарю тебя за то, что ты присматриваешь за моим товарищем Георгом Шульцем; твоя страна так велика, что только благодаря счастливой случайности он оказался на одной с тобой базе. Передай ему от меня привет. Надеюсь, у него все в порядке».

Людмила не знала, смеяться или плакать. У Шульца все в полном порядке, и она действительно за ним присматривает, а он мечтает только об одном — затащить ее к себе в постель. Может быть, ему станет стыдно, если она покажет ему письмо Егера. Впрочем, никто не заставляет ее принимать решение сейчас. Ей очень хотелось поскорее дочитать письмо и хоть немного поспать. Все остальное подождет.

«Если судьба будет благосклонна, мы снова встретимся, когда наступит мир. Если война не закончится, мы встретимся, несмотря на нее. Она не может быть столь жестокой, чтобы разлучить нас навсегда. С любовью и надеждой на то, что с тобой не случится ничего плохого. Гейнрих».

Людмила сложила письмо и засунула в карман летной куртки. Затем сняла кожаный шлем и очки. Дальше она раздеваться не стала, оставила даже валенки, потому что в бараке было холодно. Она быстро улеглась на свой тюфяк, накрылась с головой одеялом и мгновенно заснула.

Когда на следующее утро Людмила проснулась, она обнаружила, что спала, засунув руку в карман, в котором лежало письмо. Она улыбнулась и решила немедленно на него ответить. А покажет ли она его Шульцу… что же, потом будет видно. Скорее всего, покажет, но не сейчас, а когда они оба немного успокоятся и перестанут сердиться друг на друга. И тут Людмила вспомнила, что так и не доложила полковнику Карпову об артиллерийской батарее ящеров.

* * *

Охранник-ниппонец вручил Теэрцу обед. Тот вежливо поклонился в знак благодарности, одновременно наставив один глазной бугорок на содержимое миски, чтобы посмотреть, что ему принесли. И чуть не зашипел от удовольствия: рядом с рисом лежали большие куски какого-то мяса. Большие Уроды в последнее время стали лучше его кормить; опустошив миску, он практически насытился.

Теэрц пытался понять, чего от него хотят Большие Уроды. Плен научил его, что они никому не делают ничего хорошего просто так. До настоящего момента они вообще ничего хорошего ему не делали. Перемена в их поведении вызывала у него серьезные опасения.

Его размышления прервало появление майора Окамото и охранника с каменным лицом и винтовкой в руках. Окамото говорил на языке Расы.

— Пойдешь со мной, — приказал он.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответил Теэрц, который всегда покидал свою камеру с огромным облегчением.

Теперь он держался на ногах гораздо более уверенно, чем раньше; поднимаясь вверх по лестнице в комнату для допросов в тюрьме Нагасаки, Теэрц размышлял о том, что это приятное физическое упражнение, а не тяжелый физический труд.

«Просто поразительно, что делает с самцом приличное питание», — подумал он.

Поджидавшие их ниппонцы были одеты в белые халаты ученых. Большой Урод, занимавший центральное кресло, что-то сказал, и Окамото перевел:

— Сегодня доктор Нишина хочет обсудить природу бомб, при помощи которых Раса уничтожила Берлин и Вашингтон.

— Пожалуйста, — добродушно согласился Теэрц. — Бомбы сделаны из урана. Если вы не знаете, что такое уран, я вам скажу — девяносто второй элемент периодической таблицы.

Он позволил себе немного раскрыть пасть от удовольствия. Большие Уроды такие варвары! Конечно же, они не имеют ни малейшего представления, о чем он говорит.

Окамото перевел его ответ ниппонским ученым, они некоторое время что-то между собой обсуждали, а потом майор сказал, обращаясь к Теэрцу:

— Я не знаю необходимой терминологии, чтобы правильно поставить необходимые вопросы и прошу тебя помочь мне, а, кроме того, по возможности, попытаться понять нас и без терминов.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — по-прежнему дружелюбно ответил Теэрц.

— Хорошо.

Окамото задумался; лицо Большого Урода, точно сделанное из резины, отражало его мысли и сомнения. Наконец, он проговорил:

— Доктор Нишина хочет знать, при помощи какого процесса Раса отделяет легкий, взрывной уран от обычного, тяжелого.

У Теэрца возникло ощущение, будто в мягком кусочке мяса ему неожиданно попалась острая кость. Даже в самых диких кошмарах — несколько раз после пленения его посещали невыносимо ужасные видения — он не мог предположить, что Большим Уродам известно хоть что-нибудь про атомную энергию и уж, тем более, про уран. Если это правда… Вдруг Теэрц понял, что тосевиты представляют для Расы реальную опасность. Раньше он думал, что они всего лишь отсталые дикари, от которых следует ждать мелких неприятностей, но не более того. Обращаясь к Окамото, он проговорил:

— Скажите ученому доктору Нишине, что я не имею ни малейшего представления о том, какие процессы он имеет в виду.

Ему стило огромного труда заставить себя не смотреть на инструменты, при помощи которых ниппонцы пытали своих пленников.

Окамото одарил его злобным взглядом — Теэрцу уже довелось видеть такой — но передал его слова Нишине. Тот что-то долго говорил в ответ, время от времени загибая пальцы, совсем как самец Расы

Когда он закончил, Окамото перевел его слова:

— Доктор Нишина говорит, что теоретически имеется несколько возможностей решения поставленной задачи. Среди них следующие — последовательное распределение барьеров для прохождения газа, содержащего уран; нагревание газа до тех пор, пока часть, в которой содержится более легкий уран, не начнет подниматься над другой; применение электромагнита… — Последнее слово оказалось довольно трудным, и Окамото пришлось пуститься в сложные объяснения. — И быстрое центрифугирование с целью выделения более легкого урана. Какой из них применяет Раса?

Теэрц не мог оторвать от него глаз. Он был потрясен даже больше, чем когда Большие Уроды сбили его истребитель. Тогда речь шла только о его собственной судьбе. Сейчас ему приходилось беспокоиться о том, знает ли Раса о планах тосевитов. Конечно, они самые настоящие варвары, но им слишком много известно. Следовательно, Теэрцу необходимо соблюдать крайнюю осторожность, когда он будет отвечать на их вопросы. И постараться сделать все возможное, чтобы не выдать никакой важной информации.

Он так надолго задумался, что Окамото потерял терпение и рявкнул:

— Не пытайся нас обмануть. Отвечай доктору Нишине.

— Извините, недосягаемый господин, — сказал Теэрц и добавил: — Gomen nasai… я искренне сожалею, что заставил вас ждать. Часть проблемы заключается в том, что мне не хватает словарного запаса, чтобы дать вам исчерпывающий ответ, но главная причина — мое невежество, за которое я прошу меня простить. Вы не должны забывать, что я… был всего лишь пилотом. И не имел никакого отношения к урану.

— Ты довольно многословно распространялся на эту тему некоторое время назад, — заявил Окамото. — Ты же ведь не хочешь, чтобы я заподозрил тебя во лжи. Кое-какие из инструментов, которые ты видишь перед собой, очень острые, другие можно нагреть… у нас много разных приспособлений. Может быть, желаешь с ними познакомиться?

— Нет, недосягаемый господин, — задыхаясь, честно ответил Теэрц. — Но я и в самом деле не владею необходимой вам информацией. Я же ведь не физик-ядерщик. Все, что мне известно про самолеты, я вам добровольно рассказал. Но я не специалист в области ядерного оружия. Я учился в школе, когда был маленьким, и обладаю знаниями обычного среднего самца Расы.

— Мне трудно поверить в то, что ты говоришь правду, — заметил Окамото. — Совсем недавно ты нам кое-что сообщил об уране.

«Я даже представить себе не мог, что вам про него известно», — подумал Теэрц.

Его мучили сомнения, поскольку он не понимал, что ему следует сделать, чтобы сохранить свою шкуру в целости и сохранности. Лгать ниппонцам он не мог — кто знает, как далеко они продвинулись в своих исследованиях? Если ученые сообразят, что он водит их за нос, его тут же накажут — причем исключительно болезненно.

— Мне известно, что в ядерном оружии используется не только уран, — сказал он — В некоторых видах необходим еще и водород — но деталей я не знаю.

«Пусть ниппонцы помучаются над решением этого парадокса», — подумал он. — «Как в оружии могут сочетаться самый легкий и самый тяжелый элементы одновременно?»

После того, как Окамото передал его слова ученым, Большие Уроды принялись что-то оживленно обсуждать. Затем Нишина, который явно занимал главенствующее положение, задал Окамото вопрос:

— Получается, что в результате взрыва урана температура повышается до такой степени, что водород ведет себя так же, как на солнце и превращает огромное количество массы в энергию? — спросил майор.

Теэрца охватил самый настоящий ужас. Каждый раз, когда он пытался выбраться из кошмарного положения, в котором оказался, его падение в пропасть становилось все стремительнее. Значит, Большим Уродам известно про реакцию синтеза. С точки зрения Теэрца, продукта цивилизации, шагающей вперед с черепашьей скоростью, знание всегда связано со способностью претворить его в жизнь. А если тосевиты в состоянии сделать водородную бомбу…

— Отвечай ученому доктору Нишине! — резкий голос майора Окамото вывел Теэрца из тоскливой задумчивости.

— Прошу меня простить, недосягаемый господин, — поспешно проговорил Теэрц. — Да, ученый доктор совершенно прав.

Вот и все. Он сделал то, чего делать было нельзя ни в коем случае. Теперь следует ждать, что ниппонцы в любой момент применят ядерное оружие против представителей Расы, захвативших континент — Теэрц рассматривал его как большой остров; он привык к тому, что воду окружает земля. А не наоборот.

Он услышал, как Окамото подтвердил догадку ученых, передав им его ответ. Холод сковал все существо Теэрца, погрузившегося в печальные раздумья. Ниппонцы больше в нем не нуждаются. Судя по их вопросам, они выяснили все, что хотели, и собираются применить свои новые знания на практике.

— Вернемся к вопросу про более легкий уран, который является взрывчатым веществом, в отличие от других, стандартных типов, — сказал Нишина. — Нам не удалось его получить; по правде говоря, мы приступили к экспериментам совсем недавно. Вот почему мы намерены узнать у тебя, каким образом вы решаете данную проблему.

Теэрц не сразу понял, что он имеет в виду. Представители Расы испытали настоящее потрясение, когда они прилетели на Тосев-3 и обнаружили, насколько далеко Большие Уроды продвинулись в своем развитии. Перед тем, как Теэрц попал в плен, среди пилотов ходило много разговоров на эту тему. Раса не предполагала встретить здесь никакого сопротивления, но против ожиданий тосевиты не пожелали сдаться на милость победителя. Конечно, их действия не слишком эффективны, да и технике далеко до совершенства, но это их не останавливает, и они яростно рвутся в бой. Как им удалось построить боевые самолеты всего за восемьсот местных лет, прошедших со времени разведывательной экспедиции, оставалось загадкой.

Впервые Теэрцу показалось, что он начал понимать тосевитов. Раса сознательно вносила изменения в свою жизнь очень медленно. Когда делалось какое-то открытие, специалисты по экстраполяции производили сложнейшие вычисления, целью которых являлось выяснить заранее, как оно повлияет на жизнь общества, где давно царят стабильность и порядок. Главная задача ученых состояла в том, чтобы минимизировать отрицательные аспекты, не теряя при этом преимуществ изучаемого метода или устройства.

У Больших Уродов все устроено иначе. Узнав что-то новое, они хватаются за свое открытие обеими руками и мусолят его до тех пор, пока оно не потеряет аромата. Им плевать на то, к каким последствиям приведет их деятельность через пять поколений — или пять лет. Они хотят получить все преимущества немедленно, а будущие проблемы откладывают на потом.

При таком отношении к жизни они рано или поздно сами себя уничтожат. Но сейчас они представляют для Расы чрезвычайно серьезную опасность.

— Я уже тебя предупреждал, чтобы ты не отнимал у нас время, пытаясь похитрее обмануть, — сказал майор Окамото. — Немедленно выкладывай доктору Нишине всю правду.

— Насколько мне известно, недосягаемый господин, правда заключается в том, что мы не прибегаем ни к одному из перечисленных вами методов, — ответил Теэрц, и Окамото поднял руку, собираясь его ударить. Опасаясь, что его подвергнут таким страшным пыткам, каких ему еще не довелось испытать, Теэрц быстро проговорил: — Мы используем более тяжелый вид урана — он называется изотоп.

— Как вы это делаете? — спросил Окамото после короткого диалога с ниппонскими учеными. — Доктор Нишина утверждает, что более тяжелый изотоп не может взорваться.

— Есть другой элемент, номер девяносто четыре. Его не существует в природе. Мы получаем его из более тяжелого невзрывчатого изотопа урана — доктор Нишина совершенно прав. Мы используем в наших бомбах его.

— Мне кажется, ты лжешь. Даю слово, тебя ждет суровое наказание, — заявил Окамото, однако, слова Теэрца Большим Уродам в белых халатах перевел.

Они тут же заговорили все одновременно, но Мишина собрал их мнения воедино и передал ответ майору Окамото

— По-видимому, я ошибся, — сказал тот Теэрцу. — Доктор Нишина сообщил мне, что американцы открыли элемент, о котором ты говоришь, и дали ему имя — плутоний. Ты поможешь нам его получить.

— Кроме того, что я уже сказал, мне больше почти ничего не известно, — прошептал Теэрц.

Ему казалось, что он уже никогда не выберется из пучин отчаяния, в которые погрузился Каждый раз, когда он говорил ниппонцам что-то новое, его охватывала надежда, что технические трудности заставят их отступить, уйти с дороги, ведущей к изобретению ядерного оружия.

Он мечтал о том, чтобы на Нагасаки упала плутониевая бомба Нет, это, конечно же, невозможно!

Глава VI

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЧАГУОТЕР, НАСЕЛЕНИЕ 286 ЧЕЛОВЕК» —

гласила надпись на щите.

Увидев ее, полковник Лесли Гроувс покачал головой.

— Чагуотер, — проворчал он. — Интересно, с какой стати он так называется?[9]

Капитан Ране Ауэрбах прочитал другую часть вывески:

— Население 286 человек. Лучше бы назвали его «Дыра».

Однако Гроувс смотрел в будущее. Офицер-кавалерист, конечно, прав. Городок не сильно соответствует своему статусу, но зато вокруг него бродят стада скота, который щиплет травку на полях. Сейчас в конце зимы животные, разумеется, не слишком в теле, но им все-таки удается находить себе пропитание. Значит, здесь нет проблем с продовольствием.

Из домов высыпали горожане, чтобы поглазеть на необычное зрелище — целый кавалерийский эскадрон, заполнивший узкие улицы. Однако, казалось, особого впечатления появление военных на них не произвело — в отличие от Монтаны и Вайоминга. Какой-то мальчишка в потертых джинсах сказал мужчине в рабочем комбинезоне:

— Парад на прошлой неделе мне понравился больше.

— У вас неделю назад состоялся парад? — спросил Гроувс приземистого мужчину в черном пиджаке, белой рубашке и галстуке — явно представителя местных властей.

— Ясное дело. — Мужчина выплюнул на мостовую табачный сок. Гроувс позавидовал тому, что у него есть табак, хотя бы в таком виде. А тот тем временем продолжал: — Тогда не хватало только духового оркестра. Куча телег, солдаты, какие-то иностранцы, которые ужасно смешно разговаривали по-нашему… и даже парочка ящеров — ну и дурацкий у них видок! Ни за что не сказал бы, что от них может быть столько неприятностей.

— Да, вы правы.

Гроувса охватило волнение. Похоже, тут проехала Металлургическая лаборатория в полном составе. Если он отстает от них всего на пару недель, они уже, наверное, в Колорадо и скоро будут в Денвере. Может быть, даже удастся догнать их прежде, чем они туда доберутся. Чтобы подтвердить свою догадку, Гроувс спросил:

— А они не говорили, куда направляются?

— Не-е-е, — протянул приземистый мужчина. — По правде говоря, те ребята все больше помалкивали. Но вели себя дружелюбно. — Он выпятил грудь, однако, живот все равно выступал больше, и заявил: — Я поженил одну парочку.

Тощий жилистый парень, похожий на ковбоя, фыркнул:

— Давай, расскажи им, Гудок, как ты порезвился с невестой.

— Вали к черту, Фритци, — ответил толстяк по имени Гудок.

«Ковбой по имени Фритци?» — подумал Гроувс.

Но прежде чем он успел как следует удивиться, Гудок повернулся к нему и заявил: — Я бы, конечно, не против. Уж очень она была хорошенькая. Кажется, вдова. Но капрал, за которого она вышла, выбил бы мне все зубы, посмотри я на нее хотя бы краешком глаза.

— И поделом тебе, — Фритци совсем не по-ковбойски захихикал.

— Да заткнись ты! — разозлился Гудок, а потом, повернувшись к Гроувсу, сказал: — Итак, я не знаю, кто они такие, полковник. Мне известно только, что они направились на юг. Думаю, в сторону Денвера, а не Шайенна.

— Большое спасибо. Вы нам очень помогли, — поблагодарил его Гроувс.

Если речь идет не о компании Чикагского университета, он съест свою шляпу. Он в рекордно короткий срок проехал по Канаде, затем миновал Монтану и Вайоминг — гораздо быстрее, чем физики двигались на запад по Великой равнине. Конечно, у него всего один фургон, да и тот практически пустой, в то время как они вынуждены ехать очень медленно. К тому же им, в отличие от его маленького отряда, приходится постоянно решать проблему фуража. Если ты не в состоянии разобраться с многочисленными задачами, которые ставит перед тобой дальняя дорога, какой же ты армейский инженер?

— Вы тут заночуете? — спросил Гудок. — Тогда мы заколем для вас упитанного тельца, как советует Писание. Кроме того, между нами и Шайенном нет ничего — только мили, мили, мили и мили равнин.

Гроувс посмотрел на Ауэрбаха. Тот ответил ему выразительным взглядом, словно хотел сказать: «Вы тут начальник».

— Я знаю, жизнь сейчас нелегкая, мистер э-э-э…

— Джошуа Самнер, но вы можете называть меня Гудок, как все тут. У нас достаточно еды, по крайней мере, пока. Накормим вас отличным бифштексом со свеклой. Клянусь Богом, вы будете есть свеклу до тех пор, пока у вас глаза не покраснеют — в прошлом году мы собрали потрясающий урожай. В нескольких милях отсюда, прямо по дороге, живет семья с Украины. Они научили нас готовить блюдо, которое они называют «борщ» — свекла, сметана и что-то еще… не знаю, что. Получается гораздо вкуснее того, что мы делали из свеклы раньше. Можете поверить мне на слово.

Гроувс без особого энтузиазма относился к свекле — со сметаной, или без. Но он знал, что дальше на юг по Восемьдесят седьмому шоссе он вряд ли получит что-нибудь лучше.

— Спасибо, э-э-э… Гудок. Тогда мы остаемся, если вы, ребята, не против.

Никто в пределах слышимости не произнес ни единого звука против. Капитан Ауэрбах поднял руку. Кавалерийский эскадрон натянул поводья. Гроувс подумал, что старики, стоящие на улице, наверное, видели в своем городе кавалерию только в начале века. Ему совсем не понравилась ассоциация. Получалось, что ящеры вынудили Соединенные Штаты — и весь мир — вернуться назад в прошлое.

Впрочем, мрачные мысли куда-то подевались после хорошего куска жирного, в меру прожаренного на огне бифштекса. Он съел миску борща, главным образом потому, что его принесла хорошенькая блондинка лет восемнадцати. Борщ оказался совсем не так плох, как ожидал полковник, хотя сам он вряд ли выбрал бы такое блюдо. Кто-то в Чагуотере делал домашнее пиво, причем гораздо более высокого качества, чем продукция пивоваренного завода в Милуоки.

Гудок Самнер совмещал обязанности шерифа, мирового судьи и начальника почты в одном лице. Он не отходил от Гроувса, потому ли, что оба они возглавляли свои отряды, или потому, что были одинаковой комплекции.

— Ну, и что привело вас сюда? — спросил Гудок.

— Боюсь, я не могу ответить на ваш вопрос, дружище, — сказал Гроувс. — Чем меньше я болтаю языком, тем меньше у ящеров шансов пронюхать о том, что им знать не полагается.

— Будто я стану им рассказывать! — возмутился Самнер.

— Мистер Самнер, я же не знаю, с кем вы поделитесь тем, что услышите от меня, кому сообщит об услышанном ваш собеседник, и так далее, — объяснил Гроувс. — Я знаю только одно — Президент Рузвельт лично приказал мне хранить мою миссию в тайне. И я намерен выполнить его распоряжение.

— Сам Президент, говорите? — Глаза Самнера округлились. — Значит, дело важное. — Он чуть склонил голову набок и внимательно посмотрел на Гроувса из-под широких полей своей ковбойской шляпы. Лицо Гроувса ничего не выражало. Примерно через минуту Самнер сердито проворчал: — Черт подери, полковник, хорошо, что я не играю с вами в покер. Отправили бы меня домой в одних подштанниках.

— Гудок, если я говорю, что не могу ничего сказать, значит, я и в самом деле не могу, — попытался успокоить его Гроувс.

— Дело в том, что маленькие городки, вроде нашего, живут за счет сплетен Если нам не удается узнать ничего интересного, мы медленно скукоживаемся и умираем, — пояснил Самнер. — Парни, что побывали тут пару недель назад, тоже держали рот на замке, совсем как вы. Нам не удалось вытянуть из них ни слова. Столько народа проехало через наш город, а мы даже представления не имеем о том, что тут происходит. Невыносимо!

— Мистер Самнер, очень даже может быть, что ни вам, ни вашему Чагуотеру и не стоит ничего знать, — заявил Гроувс и поморщился, рассердившись на самого себя.

Ему не следовало и этого говорить. Интересно, сколько кружек домашнего пива он выпил? Он тут же успокоил себя тем, что ему удалось кое-что узнать у Самнера. Если компания, проехавшая через Чагуотер, вела себя так же сдержанно, как и его отряд, можно не сомневаться, что они из Металлургической лаборатории.

— Проклятье, приятель, — сказал мировой судья, — среди тех парней даже был итальяшка. А разве они не считаются самыми главными болтунами в мире? Но только не этот, поверь мне, братишка! Такой симпатяга, уж можешь не сомневаться, но спроси у него который час — ни за что не ответит. Ничего себе итальяшка!

«Умница», — подумал Гроувс.

Похоже, речь идет об Энрико Ферми… получается, он не ошибся.

— Один раз только и повел себя как человек, — продолжал Самнер. — Он был шафером на свадьбе, помните, я говорил… и так крепко поцеловал невесту, у меня аж дух захватило! А его собственная жена — настоящая куколка — стояла рядом и на него смотрела. Вот это по-итальянски!

— Может быть.

Гроувсу стало интересно, где Самнер набрался своих идей по поводу итальянцев и того, как они должны себя вести. Уж, наверное, не в огромном городе под названием Чагуотер, штат Вайоминг. По крайней мере, Гроувс не видел здесь ни одного итальянца.

Как бы там не обстояло дело с представителями южных национальностей, Самнер дураком не был и прекрасно видел все, что попадало в поле его зрения. Кивнув Гроувсу, он сказал:

— Складывается впечатление, что ваше дело, уж не знаю, в чем оно заключается — и не собираюсь больше спрашивать — каким-то образом связано с той компанией, что побывала тут перед вами. Мы не видели здесь людей из внешнего мира с тех самых пор, как год назад все перевернулось с ног на голову. И вдруг два больших отряда… оба направляются в одну сторону, практически друг за другом!.. совпадение?

— Мистер Самнер, я не говорю «да» и не говорю «нет». Я только утверждаю, что всем — вам, мне и вашей округе — будет лучше, если вы перестанете задавать мне подобные вопросы.

Гроувс был настоящим военным, и для него вопросы безопасности стали такими же естественными, как и необходимость дышать. Однако гражданские люди не понимали таких простых вещей, они мыслили иначе. Самнер потер пальцем переносицу и подмигнул Гроувсу, словно тот, наконец, сказал ему все, что он хотел знать.

Гроувс мрачно потягивал домашнее пиво и думал о том, что, скорее всего, так и произошло.

* * *

— Ах, весеннее равноденствие, — вскричал Кен Эмбри. — Начало теплой погоды, птички, цветы…

— Да, заткнись ты, — возмутился Джордж Бэгнолл.

Вокруг губ обоих англичан собирались маленькие облачка пара. Конечно, по календарю весеннее равноденствие уже наступило, но зима все еще держала Псков своей железной хваткой. Приближался рассвет, и небо, обрамленное высокими кронами сосен, которые, казалось, тянутся в бесконечность, начало сереть. На востоке сверкала Венера, а чуть над ней тускло-желтым светом горел Сатурн. На западе полная луна медленно клонилась к земле. Глядя в ту сторону, Бэгнолл вдруг с тоской вспомнил Британию и подумал, что, возможно, больше никогда ее не увидит.

Эмбри вздохнул, и его лицо тут же окутали клубы ледяного тумана.

— Тот факт, что меня сослали в пехоту, не очень радует, — заявил он.

— И меня тоже, — согласился с ним Бэгнолл. — Вот что значит быть внештатным сотрудником. Джонсу не дали в руки оружие, чтобы он мог с честью отдать свою жизнь за страну и короля. Нет, они хотят, чтобы он рассказал им все, что ему известно про его любимые радарные установки. А мы, без «Ланкастеров», всего лишь люди.

— Только не за страну и короля, а за Родину и комиссара — не забывай, где мы находимся, — напомнил ему Эмбри. — Лично я считаю, что лучше бы мы прошли соответствующую переподготовку и могли участвовать в боевых операциях на самолетах Красной армии. В конце концов, мы ведь ветераны военно-воздушных сил.

— Я и сам на это надеялся, — сказал Бэгнолл. — Проблема в том, что на всей территории вокруг Пскова в Красной армии не осталось ни одного самолета. А если их нет, о какой переподготовке может идти речь?

— Уж, конечно. — Эмбри натянул поглубже вязаный шлем, который не прикрывал нос и рот, но зато грел шею. — Да и железная шляпка, что нам выдали, мне тоже совсем не нравится.

— Ну так не носи ее. Я тоже от своей каски не в восторге.

Вместе с винтовками типа «Маузер» оба англичанина получили немецкие каски. Как только Бэгнолл надевал на голову железный котелок со свастикой, ему сразу становилось нехорошо: среди прочего, он боялся, что какой-нибудь русский солдат, ненавидящий немцев больше, чем ящеров, примет его за врага и, не долго думая, пристрелит.

— А бросить жалко, — задумчиво проговорил Эмбри. — Сразу вспоминается предыдущая война, когда солдаты воевали вообще без касок.

— Да, трудная дилемма, — согласился с ним Бэгнолл.

Ему совсем не хотелось вспоминать о жертвах Первой мировой войны, а мысли о том, что тогда еще не изобрели каски, казалась чудовищной.

К ним подошел Альф Уайт в немецкой каске на голове, и от этого вид у него сделался неприятно немецкий.

— Ну что, ребята, хотите узнать, как воевали наши отцы? — спросил он.

— Да провались они пропадом, — проворчал Бэгнолл и принялся притаптывать ногами.

Русские валенки отлично грели, и Бэгнолл с радостью поменял на них свои форменные сапоги.

Небольшие группы людей начали собираться на рыночной площади Пскова, тихонько переговариваясь между собой по-русски или по-немецки. Очень необычное сборище, а звучащие тут и там женские голоса делали его еще более странным.

Спасаясь от холода, женщины оделись так же тепло, как и мужчины. Указав на одну из них, Эмбри проговорил:

— Не очень-то они похожи на Джейн, верно?

— Ах, Джейн, — протянул Бэгнолл.

Они с Альфом Уайтом дружно вздохнули, вспомнив роскошную блондинку из стрип-комиксов «Дейли миррор», которая всегда была, скорее, раздета, чем одета.

— Наверное, даже Джейн постаралась бы здесь одеться потеплее, — продолжал Бэгнолл. — Впрочем, сомневаюсь, что русские в наряде Джейн меня бы возбудили. Большинство из тех, что мне довелось видеть, либо сидели за рулем грузовика, либо работали грузчиками.

— Точно, — согласился с ним Уайт — Кошмарное место. Трое англичан мрачно закивали головами.

Несколько минут спустя офицеры — или, по крайней мере, командиры — повели отряд за собой. Тяжелая винтовка Бэгнолла с каждым новым шагом колотила его по плечу, и у него мгновенно возникло ощущение, будто он стал каким-то кособоким. Потом он понял, что это не так уж и страшно. А примерно через милю вообще перестал обращать на такие мелочи внимание.

Бэгнолл предполагал, что непременно увидит разницу между тем, как сражаются русские и немцы. Немцы славились точностью и исполнительностью, в то время как Красная армия гордилась своей храбростью, отвагой и равнодушием к внешнему виду. Довольно скоро он понял, чего стоят привычные клише. Порой ему даже не удавалось отличить одних от других. Многие русские партизаны воевали захваченным у немцев оружием, а те, в свою очередь, не гнушались пополнять свои запасы тем, что производилось на советских заводах.

Они даже передвигались по местности одинаково, длинной цепью, которая становилась все более растянутой по мере того, как поднималось солнце.

— Пожалуй, стоит последовать их примеру, — сказал Бэгнолл. — У них больше опыта, чем у нас.

— Это, наверное, для того, чтобы минимизировать потери, если отряд попадет под обстрел с воздуха, — заметил Кен Эмбри.

— Если мы попадем под обстрел с воздуха, ты хотел сказать, — поправил его Альф Уайт.

Не сговариваясь, летчики быстро разошлись в разные стороны.

Довольно скоро они вошли в лес южнее Пскова. У Бэгнолла, привыкшего к аккуратным ухоженным лесам Англии, возникло ощущение, будто он попал в другой мир. За деревьями никто никогда не ухаживал. Более того, он был готов побиться об заклад, что здесь вообще не ступала нога человека. Сосны и елки не подпускали к себе незваных гостей, хлестали их своими темными ветками с острыми иголками, будто хотели только одного на свете — чтобы они поскорее убрались восвояси. Каждый раз, когда Бэгнолл видел среди сердитых хвойных деревьев белый березовый ствол, он смотрел на него с изумлением и жалостью. Березы напоминали ему обнаженных женщин (он снова подумал о Джейн), окруженных мрачными матронами, укутанными в теплые одежды.

Где-то вдалеке раздался вой.

— Волк? — спросил Бэгнолл и покрепче сжал в руках винтовку, только через несколько секунд сообразив, что в настоящий момент им ничто не угрожает. В Англии волков вывели около четырехсот лет назад, но он отреагировал на звук инстинктивно — заговорила кровь предков.

— Далеко мы забрались от родных берегов, правда? — нервно хихикнув, сказал Уайт; он тоже вздрогнул, когда услышал волчий вой.

— Да уж, чертовски далеко, — согласился с ним Бэгнолл.

Мысли о доме причиняли ему нестерпимую боль, и потому он старался вспоминать об Англии как можно реже. Пострадавшая от обстрелов, голодная родина казалась ему бесконечно ближе, чем разрушенный Псков, поделенный между большевиками и нацистами, или этот мрачный первобытный лес.

Когда они оказались среди деревьев, колючий, непрестанный ветер слегка успокоился, и Бэгнолл немного согрелся. После того, как «Ланкастер» приземлился неподалеку от Пскова, такие счастливые моменты выпадали совсем не часто. А Джером Джонс говорил, что город славится своим мягким климатом. Тяжело шагая по снегу и ни на минуту не забывая, что уже началась весна, Бэгнолл, проклинал его за вранье — по крайней мере, с точки зрения настоящего лондонца.

«Интересно, здесь, вообще, весна бывает?» — подумал он.

— А какое у нас задание? — спросил Уайт.

— Вчера вечером я разговаривал с одним немцем.

Бэгнолл немного помолчал, и не только затем, чтобы отдышаться. Он плохо знал немецкий и совсем не понимал по-русски, так что, предпочитал общаться с представителями Вермахта, а не законными хозяевами Пскова. Его это немного беспокоило. Он привык думать, что немцы — враги, и любые контакты с ними считал предательством, даже учитывая тот факт, что они любили ящеров не больше, чем он сам.

— И что сказал твой немец? — спросил Уайт, когда Бэгнолл замолчал.

— Примерно в двадцати пяти километрах к югу от Пскова имеется… я не знаю, как он правильно называется… что-то, вроде наблюдательного поста ящеров, — сказал Бэгнолл. — Мы собираемся его навестить.

— Двадцать пять километров? — Будучи авиационным штурманом, Уайт легко переходил от одной системы мер к другой. — Мы должны пройти пятнадцать миль по снегу, а потом принять участие в сражении? К тому времени, как мы доберемся до места, наступит ночь.

— Насколько я понимаю, командование как раз на это и рассчитывает, — сказал Бэгнолл.

Возмущенный тон Уайта в очередной раз показал, насколько легкой была война для Англии. Немцы и, насколько понял Бэгнолл, русские отнеслись к необходимости дальнего перехода совершенно спокойно — так надо, и все! Им приходилось принимать участие в гораздо более трудных марш-бросках, когда они воевали друг с другом прошлой зимой.

Шагая вперед, Бэгнолл грустно жевал замерзший черный хлеб. Когда он остановился возле березы, чтобы облегчиться, вдалеке раздался вой самолета ящеров. Он замер на месте, отчаянно пытаясь понять, удалось ли ящерам их заметить. Деревья служили отличным укрытием, а большинство членов отряда надели поверх одежды белые маскхалаты. У него даже каска была покрашена белой краской.

Руководители боевой группы (по крайней мере, так назвал их отряд немец, с которым Бэгнолл разговаривал вчера) решили не рисковать Они быстро приказали бойцам рассредоточиться еще больше, чем раньше. Бэгнолл подчинился, но никак не мог отделаться от неприятного чувства. Ему казалось, что нет ничего страшнее, чем сражаться в этом неприветливом лесу. А вдруг он заблудится? Ему стало нехорошо.

Они шагали все вперед и вперед. Бэгноллу казалось, что позади осталось не меньше сотни миль. Разве сможет он принять полноценное участие в сражении после такого перехода? Немцы и русские держались так, будто ничего особенного не происходило. Британский пехотинец, наверное, вел бы себя точно так же, но служащие ВВС попадали на поле боя в самолетах. Находясь в «Ланкастере», Бэгнолл мог делать вещи, которые пехоте и не снились. Но теперь он понял, что у медали есть и оборотная сторона.

Солнце медленно путешествовало по небу, тени начали удлиняться, стали темнее. Каким-то непонятным самому Бэгноллу образом ему удавалось не отставать Когда наступили сумерки, он увидел, что солдаты, шагавшие впереди, легли на животы и поползли. Он последовал их примеру. Сквозь ветки он разглядел несколько домиков — нет, скорее, сараев — стоявших прямо посреди поляны.

— Это? — шепотом спросил он.

— А я откуда знаю, черт подери? — так же шепотом ответил Кен Эмбри. — Только мне почему-то кажется, что нас здесь чаем не угостят.

Бэгнолл сомневался, что тут слышали о хорошем чае. Судя по тому, как выглядела деревенька, ее жители, скорее всего, не знали о том, что царя свергли, и наступила новая эра. Деревянные домики, крытые соломой, казалось, сошли прямо со страниц романов Толстого. Единственным указанием на то, что на дворе двадцатый век, являлась колючая проволока, окружавшая несколько домов. Ни людей, ни ящеров видно не было.

— Что-то тут не так. Слишком уж просто… — сказал Бэгнолл.

— А я бы не возражал, — ответил Эмбри. — Кто сказал, что обязательно должно быть трудно? Мы…

Его перебил негромкий звук невдалеке — БАХ!

Бэгнолл уже давно потерял счет своим боевым вылетам, не раз побывал под противовоздушным огнем, но сейчас впервые в жизни принимал участие в наземном сражении.

Миномет выстрелил еще раз, и еще — Бэгнолл не знал, кто его заряжает, немцы или русские, но работали они быстро.

В воздух поднялся фонтан снега и земли, когда снаряд угодил в цель. Один из деревянных домов загорелся, а в следующее мгновение веселое пламя поглотило крошечное строение. Люди в белом начали спрыгивать с деревьев, выскочили на поляну. Бэгнолл подумал, что лично у него нет никакой уверенности в том, что в деревне действительно располагается передовой пост ящеров.

Бэгнолл выстрелил из «Маузера», передернул затвор, выстрелил еще раз. Он учился стрелять из «Ли Энфилда» и предпочитал это оружие всякому другому, в том числе и тому, что держал сейчас в руках. Затвор «Маузера» выступал и до него было трудно достать пальцем, что заметно замедляло стрельбу. Кроме того, в магазине немецкой винтовки имелось не десять, а пять пуль.

Через несколько секунд огонь открыли остальные винтовки и несколько автоматов. Однако в деревне по-прежнему царила тишина. Бэгнолл уже больше не сомневался, что врага здесь нет. Его переполняли облегчение и злость одновременно — облегчение от того, что ему больше не угрожает опасность, а ярость из-за того, что он, выбиваясь из сил, тащился сюда по снегу целый день.

И тут один из бойцов в белом маскхалате взлетел в воздух — он наступил на мину, и его буквально разорвало на части. А в следующее мгновение ящеры повели ответный огонь сразу из нескольких домов. Наступающие с победными криками солдаты, стали падать, словно подкошенные.

Пули врезались в снег между Бэгноллом и Эмбри, в стволы деревьев, за которыми они прятались. Бэгнолл прижался к замерзшей земле, словно нежный любовник к возлюбленной. Открывать ответный огонь не входило в его намерения. Он пришел к выводу, что сражение на земле не имеет ничего общего с воздушным боем — здесь намного страшнее. Находясь на борту самолета, ты сбрасываешь бомбы на головы людей, копошащихся где-то там, внизу, в тысячах миль от тебя. Они, конечно же, отстреливаются, но стараются попасть в твой самолет, а не в чудесного, незаменимого тебя. Даже истребители гонятся не лично за тобой — их цель уничтожить машину, а твои стрелки в свою очередь делают все, чтобы попасть в них. Если же твой самолет падает, ты можешь выпрыгнуть с парашютом и спастись.

Тут бой идет не между машинами. Ящеры старались проделать огромные дыры в твоем теле, заставить тебя кричать от боли, истечь кровью, а потом умереть. Нужно заметить, что действовали они чрезвычайно умело и эффективно. У каждого ящера, засевшего в деревне, имелось автоматическое оружие, которое выплевывало столько же пуль, сколько автоматы атакующих, и намного больше, чем винтовки, вроде той, что держал в руках Бэгнолл. Он почувствовал себя африканцем из книги Киплинга, выступившим против британской регулярной армии.

Только здесь, если ты хочешь остаться в живых, ни в коем случае нельзя открыто идти в наступление. Русские и немцы, предпринявшие несколько попыток, лежали на снегу — растерзанные минами или застреленные ящерами из автоматов. Те немногие, что по-прежнему оставались в строю, ничего не могли сделать и поспешили укрыться за деревьями.

Бэгнолл повернулся к Эмбри и крикнул:

— Мне кажется, мы засунули голову прямо в мясорубку.

— С чего ты это взял, дорогой? — Даже в самый разгар сражения пилоту удалось изобразить высокий пронзительный фальцет.

В сгущающихся сумерках один из домов вдруг сдвинулся с места. Сначала Бэгнолл от удивления принялся тереть глаза, решив, что они сыграли с ним злую шутку. Затем, вспомнил Мусоргского и подумал про бабу Ягу и ее избушку на курьих ножках. Но как только деревянные стены отвалились, он увидел, что дом передвигается на гусеницах.

— Танк! — крикнул он. — Черт подери, тут танк!

По-видимому, русские вопили то же самое, только слово произносили немного иначе. Вскоре к ним присоединились и немцы. Бэгнолл понял и их тоже. А еще он знал, что танк — нет, уже два танка — грозят им серьезными проблемами.

Башни повернулись, и начался жестокий обстрел. Автоматчики тоже открыли огонь, свинцовый дождь пролился на броню танков, высекая из нее искры. Но стрелки могли с таким же успехом палить птичьими перьями — машины ящеров выдерживали удары более тяжелой артиллерии, чем та, что имелась у людей.

А в следующее мгновение экипажи ящеров открыли автоматный огонь, и вспышки выстрелов напомнили Бэгноллу ярких светлячков, порхающих в темной ночи. Замолчал один из пулеметов — немецкий, нового образца, стрелявший с такой скоростью, что возникал непривычно резкий звук, будто могучий великан рвет огромный парус. Через минуту он застучал снова, и Бэгнолл восхитился отвагой того, кто заменил павшего стрелка.

И тут в бой вступило главное орудие одного из танков. Грохот был оглушительным. Бэгноллу, находившемуся примерно в полумиле от него, показалось, будто наступил конец света, а языки пламени, вырвавшиеся из жерла, напомнили о геенне огненной. Пулемет снова смолк, и уже больше не оживал.

Выстрелила пушка другого танка, затем машина чуть замедлила ход… теперь орудие указывало примерно туда, где находился Бэгнолл. Он помчался дальше в лес: сейчас он был готов на что угодно, только бы оставить позади страшный грохот и вой снарядов.

Рядом бежал Кен Эмбри.

— Слушай, а как сказать по-русски «беги, как будто за тобой черти гонятся»? — спросил он.

— Я еще не успел выучить. Только, думаю, партизаны и сами знают, что им делать, — ответил Бэгнолл.

Русские и немцы дружно отступали, их преследовали танки, которые, не переставая, стреляли — складывалось впечатление, что их становится все больше. В воздухе носились осколки снарядов и щепки от деревьев, в которые угодили пули — и те, и другие представляли серьезную опасность.

— Да, разведчики опростоволосились, — заметил Эмбри. — предполагалось, что у них тут пехота и небольшой сторожевой пост. О танках речи не шло.

Бэгнолл только фыркнул. Эмбри говорил об очевидных вещах. Из-за ошибки разведчиков погибли многие. Сейчас он надеялся только на одно — не попасть в их число. На фоне пушечной стрельбы возник другой звук — незнакомый: громкое, ровное гудение, доносившееся откуда-то сверху.

— Что это? — спросил он.

Стоявший рядом Эмбри, пожал плечами. Русские с криками «вертолет!» и «автожир!» бросились врассыпную. К несчастью, ни то, ни другое слово для него ничего не значили.

Где-то на уровне крон деревьев начался обстрел: огненные потоки лились на землю, словно «Катюши» покинули свои привычные места на грузовиках и поднялись в воздух. Начали взрываться ракеты, заполыхал лес. Бэгнолл вопил, точно заблудшая душа, но не слышал даже собственного голоса.

Машина, обстрелявшая их ракетами, не имела ничего общего с обычным самолетом. Она висела в воздухе, словно комар, размером с молодого кита, и косила пулеметным огнем людей, имевших наглость атаковать позиции ящеров. Повсюду носилась шрапнель. Перепуганный до полусмерти, оглушенный Бэгнолл лежал на земле — точно так же он стал бы вести себя во время землетрясения — и молил всех святых, чтобы страшный грохот поскорее закончился.

Но на юге появился еще один вертолет и выпустил две ракеты по партизанам. Обе машины болтались в небе и безжалостно обстреливали лес. А танки тем временем приближались, давя все, что оказывалось у них на пути.

Кто-то пнул Бэгнолла ногой под зад и крикнул:

— Вставай и беги, кретин!

Слова были произнесены по-английски, и, повернув голову, Бэгнолл увидел Эмбри, занесшего ногу для нового удара.

— Я в порядке, — крикнул Бэгнолл и вскочил на ноги.

Адреналин бушевал у него в крови, заставил устремиться вперед, в лес — в эту минуту он напоминал самому себе испуганного оленя. Бэгнолл мчался на север — точнее, в противоположную от танков и вертолетов сторону. Эмбри не отставал. Бэгнолл на бегу спросил:

— А где Альф?

— Боюсь, остался лежать там, — ответил Эмбри.

Это известие потрясло Бэгнолла так, будто в него ударила целая очередь из вражеской машины, висящей в воздухе. Глядя на русских и немцев, сраженных пулями или разорванных на куски минами, он испытывал к ним сострадание. Но потерять члена своей команды оказалось в десять раз тяжелее — словно зенитный снаряд угодил в бок «Ланкастера» и убил бомбардира. А поскольку Уайт был в Пскове одним из трех людей, с которыми Бэгнолл мог поговорить по-английски, он особенно остро ощутил потерю.

Пули продолжали метаться между деревьями, впрочем, теперь, главным образом, позади спасающихся бегством англичан. Танки ящеров преследовали партизан не так упорно, как они ожидали.

— Может быть, не хотят попробовать «коктейль Молотова», который им сбросит на головы устроившийся на дереве партизан, прежде чем они успеют его заметить, — предположил Эмбри, когда Бэгнолл поделился с ним своими наблюдениями.

— Может быть, — согласился с ним борт инженер. — Знаю только, что я боюсь их до смерти.

Пушечный огонь, ракеты и пулеметная стрельба оглушили Бэгнолла, смутно, будто издалека, он слышал крики ужаса и стоны раненых. Один из вертолетов улетел, а за ним и другой, предварительно полив лес последней порцией огня. Бэгнолл посмотрел на запястье, светящиеся стрелки часов показывали, что с момента первых выстрелов прошло всего двадцать минут. Двадцать минут, которые растянулись, превратившись в пылающий ад. Не будучи религиозным человеком, Бэгнолл вдруг подумал, что не знает, сколько же продолжаются настоящие адские муки.

Но в следующее мгновение он вернулся в настоящее, споткнувшись о тело раненого русского, который лежал в луже крови, черной на фоне ночного снега.

— Боже мой! — стонал русский. — Боже мой!..

— Господи! — выдохнул Бэгнолл, сам того не зная, переведя слова раненого. — Кен, иди сюда. Помоги мне. Это женщина.

— Я слышу.

Пилот и Бэгнолл остановились около раненой партизанки. Она прижала руку к боку, пытаясь остановить кровотечение.

Как можно осторожнее. Бэгнолл расстегнул стеганую куртку и кофту, чтобы осмотреть рану. Ему пришлось заставить женщину убрать руку, прежде чем он перевязал рану, взяв бинт из своей аптечки. Она стонала, металась на земле, слабо сопротивлялась попыткам ей помочь.

— Немцы, — стонала несчастная.

— Она думает, что мы немцы, — сказал Эмбри. — Вот, введи ей это. — Он протянул ампулу с морфием.

Делая укол, Бэгнолл подумал, что они только зря тратят драгоценный препарат: женщина все равно не выживет. Повязка уже насквозь промокла. В больнице ее, возможно, спасли бы, но здесь, в ледяной глуши…

— Artzt! — крикнул он по-немецки. — Gibt es Artzt hier?[10]

Никто ему не ответил, словно раненая женщина и они с Эмбри остались одни в лесу. Партизанка вздохнула, когда морфий притупил боль, и через несколько секунд умерла.

— По крайней мере, она ушла спокойно, — сказал Эмбри, и Бэгнолл понял: пилот тоже знал, что женщина не выживет. Он оказал ей последнюю услугу — она умерла без боли.

— Теперь нужно позаботиться о том, чтобы самим остаться в живых, — проговорил Бэгнолл.

Посреди зимнего леса, после разгромного поражения, наглядно продемонстрировавшего, каким образом ящерам удается захватить и удерживать огромные территории, сражаясь с самыми мощными военными державами мира, стоило подумать, как претворить, казалось бы, такой простой план в жизнь.

* * *

— Подходите и посмотрите, какие поразительные вещи выделывает иностранный дьявол, и всего лишь при помощи папки, мяча и перчатки, — зазывала Лю Хань. — Подходите и посмотрите! Подходите!

Циркачи и представители шоу-бизнеса пользовались огромным успехом в лагере беженцев. Бобби Фьоре подбросил кожаный мяч, который сам смастерил, и легко ударил его своей особенной палкой — он называл ее бита. Мяч взмыл в воздух на несколько футов и вертикально упал на землю. Насвистывая какой-то веселый мотивчик, он ударил его снова и снова, и снова.

— Видите? — показала на него Лю Хань. — Иностранный дьявол жонглирует без помощи рук!

Толпа разразилась аплодисментами. Несколько человек бросили монетки в миску, стоявшую у ног Лю Хань. Другие зрители складывали на подстилку рядом с миской рисовые лепешки и овощи. Все отлично понимали, что тот, кто их развлекает, должен есть, иначе он не сможет больше выступать.

Когда поток подношений иссяк, Бобби Фьоре подбросил мяч в последний раз, поймал его свободной рукой и посмотрел на Лю Хань. Она окинула толпу взглядом и спросила:

— Кто хочет посоревноваться с иностранным дьяволом и выставить его на посмешище? Кто готов попробовать победить его в простой игре?

Вперед выступило сразу несколько мужчин. Ничто не доставляло китайцам большего удовольствия, чем возможность посмеяться над европейцем или американцем. Лю Хань указала на миску и подстилку: хотите развлечься, платите. Почти все желающие принять участие в состязании сделали свои взносы без возражений, и только один сердито спросил:

— А что за игра такая?

Бобби Фьоре протянул Лю Хань мяч. Держа его одной рукой, она наклонилась и подняла плоский холщовый мешок, набитый тряпками. Показала его зрителям. Затем она снова положила мешок на землю, передала мяч сердитому мужчине и сказала:

— Очень простая игра. Ничего сложного. Иностранный дьявол отойдет на достаточное расстояние, а потом побежит к мешку. Тебе нужно встать около него и коснуться мячом иностранного дьявола прежде, чем тот доберется до мешка. Если ты победишь, мы вернем тебе твои деньги и еще столько же в придачу.

— Ну, это и в самом деле просто, — мужчина, державший мяч в руках, выпятил грудь и бросил серебряный доллар в миску. Тот весело зазвенел. — Я попаду в него мячом, что бы он ни делал.

Лю Хань повернулась к толпе.

— Расступитесь, пожалуйста, дайте иностранному дьяволу место!

Весело обсуждая сделку, зрители расступились, образовав узкий проход. Бобби Фьоре отошел примерно на сто футов, повернулся и кивнул своему противнику. Тот не посчитал необходимым ответить на приветствие. Несколько человек укоризненно покачали головой, осуждая его высокомерие. Впрочем, многие считали, что соблюдать правила приличия с иностранным дьяволом не обязательно.

Бобби Фьоре еще раз поклонился, а затем помчался прямо на мужчину с мячом. Китаец вцепился в него обеими руками, словно держал в руках камень. Фьоре приближался, и он приготовился к столкновению.

Но столкновения не произошло. В последнее мгновение Фьоре упал на землю, перекатился на бок, избежал неуклюжего броска, сделанного его противником, и коснулся ногой мешка.

— Игра! — крикнул он на своем родном языке Лю Хань не очень понимала, что значит слово «игра» в данном случае, но твердо знала, что он победил.

— Кто следующий? — выкрикнула она, забирая мяч у побежденного.

— Подождите! — завопил тот сердито, а потом заявил, обращаясь к толпе: — Вы все видели! Иностранный дьявол меня обманул!

Лю Хань охватил страх. Она и сама называла Бобби Фьоре «янг квей-дзе» — иностранный дьявол — но только затем, чтобы зрители понимали, о ком идет речь. В устах разозленного китайца эти слова Прозвучали, как клич, который мог в любую минуту превратить веселую толпу в скопление разъяренных безумцев.

Однако прежде чем она успела что-то ответить, Бобби заговорил на своем не слишком хорошем китайском:

— Нет обмана. Не говорить пусть. Кто быстрый, тот выиграть. А он медленны-ы-ый. — Бобби протянул последнее слово так, как не произнес бы его ни один китаец, и потому оно прозвучало особенно обидно.

— Он прав, By… ты не достал на целый ли, — крикнул кто-то из толпы.

Конечно, ли — треть мили — многовато. Но мяч даже рядом не пролетел.

— Ладно, дай-ка мне мяч, — сказал очередной желающий сразиться с чужаком. — Уж я-то точно попаду в иностранного дьявола. — Он произнес эти слова без презрения, также, как Лю Хань — чтобы обозначить, о ком идет речь.

Лю Хань молча показала на миску. By, сердито топая, удалился, а следующий игрок сделал свой взнос бумажными деньгами. Лю Хань не любила их из-за того, что марионеточное японское правительство сделало с Китаем — и ее собственной семьей — перед приходом ящеров. Но японцы продолжали сражаться с инопланетянами, что поднимало их престиж и вызывало уважение, которого к ним никто не испытывал раньше. Она протянула мужчине мяч.

Фьоре стряхнул грязь со штанов и попросил зрителей расступиться, чтобы иметь возможность стартовать. Китаец встал перед мешком, держа мяч в левой руке и, наклонившись чуть влево, словно стараясь помешать Бобби использовать его излюбленный трюк.

Бобби снова пробежал между весело болтающими китайцами. Приблизившись на несколько шагов к поджидавшему его противнику, он сделал одно короткое движение в том направлении, куда наклонился китаец. Тот радостно крикнул «Ха!» и швырнул мяч.

Однако ничего у него не вышло. Бобби Фьоре быстро переместил весь свой вес на другую ногу, и ловко, словно акробат, изменил направление движения. Мяч полетел влево, Бобби отскочил вправо.

— Игра! — снова крикнул он.

Его противник печально улыбнулся и бросил мяч Лю Хань, он понял, что его перехитрили.

— Посмотрим, удастся ли кому-нибудь попасть мячом в иностранного дьявола, — сказал он с восхищением в голосе. — Если мне не удалось, бьюсь об заклад, что не сможет никто.

Еще один мужчина выложил хороший кусок свинины за возможность попытаться обыграть Бобби Фьоре. Предыдущий соперник Бобби начал заключать групповые пари. Он решил, что теперь, когда Бобби использовал свои два трюка, в запасе у него ничего не осталось.

Однако иностранный дьявол тут же продемонстрировал, что это не так. Вместо того чтобы метнуться вправо или влево, он плюхнулся на живот и, просунув руку между ног своего изумленного противника, дотронулся до мешка, прежде чем мяч коснулся его спины.

— Игра!

Теперь к его ликующему голосу присоединились и зеваки из толпы.

Бобби выступал, пока оставались желающие платить за то, чтобы попытаться попасть в него мячом. Он прибегал к самым разным хитростям — отклонялся то в одну сторону, то в другую, иногда мчался прямо по центру. Пару раз его противникам удавалось угадать направление движения, но Лю Хань внимательно следила за тем, чтобы в миске оставались деньги, а на подстилке продукты. Дела у них шли прекрасно.

Когда зрителям начало надоедать развлечение, Лю Хань крикнула:

— Хотите взять реванш? — Она подбросила мяч в воздух. — Давайте, швыряйте мяч в иностранного дьявола. Он не станет уклоняться, и если вам удастся попасть куда-нибудь, кроме его рук, вы получите в три раза больше того, что поставили. Кто первый?

Пока она раззадоривала толпу, Бобби Фьоре надел кожаную перчатку, которую сделал вместе с мячом. Он встал у стены хижины, затем сжал другую руку в кулак и ударил им в перчатку, словно не сомневаясь в том, что никто не сможет сделать меткого броска.

— А с какого расстояния? — спросил мужчина, который заключал групповые пари.

Лю Хань отошла примерно на сорок футов. Бобби Фьоре ей улыбнулся.

— Хочешь попытаться? — спросила она у мужчины.

— Да, сейчас ка-а-к швырну, — ответил тот, бросая деньги в миску. — Вот увидишь, я попаду ему прямо между уродливых глаз. Уж можешь не сомневаться.

Он несколько раз подбросил мяч в воздух, точно хотел почувствовать его вес в руке, а потом, как и обещал, метнул прямо в голову Фьоре.

Бум!

Звук, с которым мяч ударил в необычную кожаную перчатку, напоминал пистолетный выстрел. Лю Хань вздрогнула, а в толпе раздались испуганные крики. Бобби Фьоре откатил мяч Лю Хань.

Она наклонилась, подобрала его и спросила:

— Кто следующий?

— Я готов поспорить, что следующий тоже не попадет, — крикнул мужчина, которому понравилось заключать пари со зрителями. — Плачу пять к одному.

Он не сомневался, что раз ему не удалось попасть в Бобби Фьоре, то это, вообще, невозможно.

Еще один смельчак заплатил Лю Хань и бросил мяч.

Бум!

Однако он попал не в перчатку, а в стену хижины — не рассчитал силу броска, и Бобби даже не пошевелился. Фьоре подобрал мяч и предложил ему предпринять новую попытку.

— Давай, попробуй еще раз. — Лю Хань научила его этой фразе. Но прежде чем китаец снова прицелился, из хижины вышла пожилая женщина и принялась кричать на Лю Хань:

— Что вы тут вытворяете? Собрались напугать меня до полусмерти? Ну-ка, перестаньте колотить по моему дому своими палками! Я решила, что мне на голову свалилась бомба.

— Никакая не бомба, бабушка, — вежливо проговорила Лю Хань. — Мы просто играем. Заключаем пари.

Старуха продолжала сердито вопить, и Лю Хань дала ей три доллара. Та сразу же ушла в свою хижину — очевидно, ее больше не беспокоила судьба дома.

На сей раз паренек швырнул мяч удачнее, но Бобби все равно его поймал. Китаец разразился визгливыми ругательствами, словно кот, которому прищемили хвост.

Если пожилая женщина в самом начале решила, что в ее хижину угодила бомба, к концу следующего часа она наверняка уже не сомневалась, что ящеры выбрали ее жилище в качестве боевого полигона для тренировки точности бомбометания. Наблюдая за происходящим, Лю Хань пришла к выводу, что ее соплеменники бросают из рук вон плохо. Двое даже в стену дома умудрились не попасть.

Когда желающих посоревноваться с ловким иностранным дьяволом не осталось, Лю Хань спросила:

— У кого есть бутылка или глиняный горшок, с которым вам не жалко расстаться?

Высокий мужчина сделал последний глоток сливового бренди и протянул ей пустую бутылку.

— У меня, — заявил он, обдав ее густым сливовым перегаром.

Лю Хань отдала бутылку Бобби, который поставил ее на перевернутое ведро перед стеной дома, а затем отошел и встал дальше того места, с которого его обстреливали желающие быстро заработать.

— А сейчас иностранный дьявол покажет вам, как следует правильно бросать мяч, — проговорила Лю Хань.

Она вдруг занервничала, ведь бутылка казалась такой маленькой. Бобби Фьоре может легко промахнуться и «потерять лицо».

По тому, как он напрягся, она поняла, что он тоже боится промахнуться. Бобби отвел руку назад, затем выбросил ее вперед, одним уверенным скользящим движением — ни один китаец так не делал. Набирая скорость, мяч помчался к цели и угодил прямо в бутылку. Во все стороны полетели зеленые осколки. Толпа возбужденно зашумела. Кто-то принялся аплодировать. Бобби Фьоре поклонился.

— На сегодня все, — объявила Лю Хань. — Через пару дней мы повторим наше представление. Надеюсь, вы получили удовольствие.

Она собрала продукты, которые они с Бобби заработали. Бобби взял деньги, мяч, перчатку и биту. И этим тоже он отличался от китайцев, которых знала Лю Хань: они заставили бы ее нести все. Она уже успела заметить в самолете, который никогда не садился на землю, что Бобби обладал удивительными качествами, характерными только для иностранных дьяволов. Кое-какие из них, например, его пристрастия в еде, ее раздражали. Но некоторые доставляли настоящее удовольствие.

— Шоу хорошо? — спросил он и вопросительно кашлянул на манер ящеров.

— Шоу прошло просто замечательно, — ответила Лю Хань и выразительно кашлянула в ответ. — Ты очень здорово все проделал, особенно, в конце — ты рискнул с бутылкой. Но у тебя получилось. Очень хорошо.

В основном, она говорила по-китайски, а, значит, ей приходилось по несколько раз повторять свои слова или использовать совсем простые обороты. Когда Фьоре понял, что она сказала, он улыбнулся и обнял ее за пополневшую талию. Лю Хань специально уронила луковицу, чтобы высвободиться из его рук, делая вид, что ей необходимо наклониться. Она мечтала о том, чтобы иностранный дьявол побыстрее излечился от своей привычки демонстрировать чувства на людях. Такое поведение не только ее смущало, но и унижало в глазах тех, кто на них смотрел.

Когда они подошли к хижине, в которой жили, она перестала волноваться по поводу таких мелочей. Возле их двери стояло сразу несколько чешуйчатых дьяволов — тела двоих украшала необычная раскраска, другие держали в руках оружие.

Один из чешуйчатых дьяволов с ярко раскрашенным телом заговорил по-китайски с сильным шипящим акцентом:

— Вы те человеческие существа, что живут в этой хижине, вас доставили сюда с корабля «29-й Император Фессодж»? — Последние три слова он произнес на своем родном языке.

— Да, недосягаемый господин, — ответила Лю Хань.

Судя по удивлению, появившемуся на лице Бобби, он не понял вопроса. Несмотря на то, что чешуйчатый дьявол употребил знакомые ей слова, Лю Хань тоже с трудом разобрала, что он спросил. Назвать самолет, который никогда не садится на землю, кораблем!

— Кто из вас носит в своем животе зародыш, который в дальнейшем станет человеческим существом? — спросил раскрашенный дьявол.

— Я, недосягаемый господин.

Наверное, уже в сотый раз Лю Хань почувствовала презрение к маленьким чешуйчатым дьяволам. Они не только не научились различать мужчин и женщин, им все люди казались на одно лицо. А таких, как Бобби Фьоре с его длинным носом и круглыми глазами, в лагере вообще не было, однако чешуйчатые дьяволы не понимали, что он здесь чужой.

Один из маленьких дьяволов с пистолетом показал на Лю Хань и что-то прошипел своему спутнику. Тот раскрыл мерзкую пасть — так они смеялись. Им люди тоже казались отвратительными.

Дьявол, говоривший по-китайски, заявил:

— Зайдите в маленький дом, оба. Нам нужно вам кое-что сказать и спросить.

Лю Хань и Бобби Фьоре повиновались. Два ящера, занимавших высокое положение, быстро вбежали в хижину, чтобы занять места у очага на камнях, которые одновременно поддерживали и постель. С удовлетворенными вздохами они опустились на теплые глиняные плиты — Лю Хань заметила, что маленьким дьяволам очень не нравится холодная погода. Охраннику, который тоже явно замерз, пришлось остаться возле двери, чтобы следить за опасными и свирепыми человеческими существами.

— Я Томалсс, — представился дьявол, говоривший по-китайски, он слегка заикнулся на первом звуке и с шипением произнес последний. — Сначала я хочу знать, что вы делали с этими странными вещами. — Он повернул глазные бугорки в сторону мяча, перчатки и биты, которые Бобби держал в руках.

— Вы говорите по-английски? — спросил Фьоре, когда Лю Хань перевела вопрос на язык, понятный только им двоим. Когда ни тот, ни другой дьявол ничего не ответили, он пробормотал: — Вот дерьмо! — А потом, повернувшись к ней, сказал: — Ты отвечай. Они моего языка не знают.

— Недосягаемый господин, — начала Лю Хань и поклонилась Томалссу, словно он являлся старейшиной ее родной деревни в те дни (неужели меньше года назад?), когда у нее была родная деревня… а в ней — старейшина. — Мы устроили представление, чтобы немного развлечь людей, живущих в лагере, а также заработать денег и продуктов для себя.

Томалсс зашипел, переводя ее слова своему спутнику, который, скорее всего, не знал никакого человеческого языка. Тот что-то прошипел в ответ.

— А зачем вам это? — спросил Томалсс по-китайски. — Мы дали вам дом и достаточно денег, чтобы вы могли покупать для себя еду. Зачем нужно еще? Разве вам не хватает того, что вы получаете?

Лю Хань задумалась. Вопрос чешуйчатого дьявола проникал в самую суть Тао — иными словами, того, как должен жить человек. Иметь слишком много — или стремиться получить как можно больше материальных благ — считалось недостойным (хотя Лю Хань заметила, что почти никто из тех, кто был богат, не отказывался от своего имущества).

— Недосягаемый господин, — осторожно проговорила она, — мы стараемся запастись продуктами, чтобы не нуждаться в самом необходимом, если в лагере начнется голод. Деньги нам требуются по той же причине. А еще затем, чтобы сделать нашу жизнь более удобной. Разве мы плохо поступаем?

Чешуйчатый дьявол не ответил прямо на ее вопрос. Он только спросил:

— А в чем суть вашего представления? Оно не должно представлять опасность для детеныша, который развивается внутри тебя.

— Оно не представляет никакой опасности, недосягаемый господин, — заверила его Лю Хань.

Она обрадовалась бы такой заботе, если бы Томалсс по-настоящему волновался за нее и малыша. Но на самом деле, на ее чувства ему было наплевать. Лю Хань, Бобби Фьоре и их будущий ребенок интересовали чешуйчатых дьяволов только как объекты экспериментов.

Это тоже ее беспокоило. Что они сделают, когда Лю Хань родит ребенка? Заберут его так же, как отняли у нее родную деревню и все, что она любила? Захотят выяснить, как быстро она сможет забеременеть снова? Ужасных возможностей больше, чем достаточно.

— И как же вы развлекаете других? — с подозрением спросил Томалсс.

— Главным образом, я говорю за Бобби Фьоре, который не очень хорошо знает китайский, — ответила Лю Хань. — Рассказываю зрителям, как он будет бросать, ловить и ударять по мячу. Этому искусству, с которым мы, китайцы не знакомы, он научился у себя на родине. Все, что для нас ново и необычно, веселит и помогает скоротать время.

— Какая глупость! — возмутился маленький дьявол. — Развлекать должно то, что хорошо известно и привычно. Неужели новое и непонятное может быть интересным? Вы же… как сказать… не знаете… Неужели вы не боитесь неизведанного?

Лю Хань поняла, что он еще более консервативен, чем китайцы. Это открытие ее потрясло. Чешуйчатые дьяволы разрушили ее жизнь, не говоря уже о безобразиях, которые они устроили в Китае, да и во всем мире. Более того, маленькие дьяволы имели в своем распоряжении удивительные машины, начиная от камер, которые снимают картинки в трех измерениях, и кончая похожими на стрекоз самолетами, никогда не опускающимися на землю. Она относилась к ним, как к полоумным изобретателям — американцы или еще какие-нибудь иностранные дьяволы, только с чешуйчатыми раскрашенными телами.

А на самом деле все обстояло иначе. Бобби Фьоре пришел в восторг от возможности внести в их тоскливую жизнь в лагере что-то новое, да еще и заработать немного денег. Ей тоже понравилась его идея. Чешуйчатым дьяволам их поведение казалось пугающим и необъяснимым. Впрочем, ведь Лю Хань тоже не понимала их нравов.

Ее задумчивость вывела Томалсса из себя.

— Отвечай! — рявкнул он.

— Прошу меня простить, недосягаемый господин, — быстро проговорила Лю Хань.

Ей совсем не хотелось раздражать маленьких дьяволов. Ведь они могут выгнать их с Бобби из дома, отправить ее назад в самолет, который никогда не садится на землю, и снова превратить в шлюху. Они могут отобрать у нее ребенка, как только он родится… Они могут сделать столько всяких ужасных вещей, что ей даже не хватит воображения, чтобы их себе представить.

— Просто я думала о том, что человеческие существа любят все новое.

— Я знаю. — Томалсс явно не одобрял такого отношения к жизни; короткий обрубок его хвоста метался из стороны в сторону, как у разозлившейся кошки. — Ужасный недостаток, это ваше проклятье, Большие Уроды. — Последние два слова он произнес на своем родном языке, но маленькие чешуйчатые дьяволы употребляли их достаточно часто, и Лю Хань знала, что они обозначают. Томалсс продолжал: — Если бы не безумное любопытство обитателей Тосева-3, Раса давно покорила бы ваш мир.

— Прошу меня простить, недосягаемый господин, но я вас не понимаю, — сказала Лю Хань. — При чем тут новые или старые развлечения? Когда мы смотрим на одно и то же много раз, нам становится скучно.

Лю Хань не могла взять в толк, как покорение мира связано с надоевшими представлениями.

— Раса тоже знакома с понятием, которое ты выразила словом «скучно», — признал Томалсс. — Но у нас такое состояние возникает гораздо медленнее и после очень длительного времени. Мы всегда довольны тем, что у нас есть — в отличие от вас. Два других народа, с которыми мы знакомы, относятся к жизни точно так же. Вы, Большие Уроды, не укладываетесь ни в одну из знакомых нам схем.

Лю Хань не особенно беспокоилась по этому поводу, хотя у нее и появились сомнения в том, что она правильно поняла чешуйчатого дьявола. Неужели, кроме них, на свете живут еще какие-то необычные существа? Не может быть. Однако год назад она ни за что не поверила бы в чешуйчатых дьяволов.

Томалсс шагнул вперед и сжал ее левую грудь своей когтистой лапой.

— Эй! — крикнул Бобби Фьоре и вскочил на ноги. Чешуйчатый дьявол возле двери тут же наставил на него оружие.

— Все в порядке, — успокоила его Лю Хань. — Мне не больно.

Она не обманула Бобби. Прикосновение было мягким. И хотя когти проникли сквозь тонкую одежду Лю Хань, Томалсс ее даже не оцарапал.

— Ты дашь детенышу жидкость из своего тела, она будет вытекать из этих штук, чтобы он ел? — Когда Томалсс заговорил о вещах, не знакомых представителям его вида, его китайский сразу стал не слишком внятным.

— Молоко. Да, — ответила Лю Хань, специально назвав нужное слово.

— Молоко.. — Томалсс повторил слово, стараясь его запомнить. Лю Хань поступала точно так же, когда Бобби произносил что-нибудь по-английски. Чешуйчатый дьявол продолжил допрос: — Когда твоя пара, самец… — Он показал на Бобби Фьоре… — их жует, он тоже получает молоко?

— Нет, нет. — Лю Хань с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Зачем тогда он так поступает? — поинтересовался Томалсс. — Какова… функция? Я употребил правильное слово?

— Да, правильное, недосягаемый господин, — со вздохом произнесла Лю Хань. Маленькие дьяволы так открыто рассуждали о спаривании, что она уже давно рассталась с чувством стыда и перестала смущаться. — Он не получает из них молоко. Он доставляет мне удовольствие и возбуждается сам.

— Отвратительно, — вынес окончательный приговор Томалсс.

Затем он заговорил на своем родном языке с дьяволом, у которого была особым образом раскрашена шкура. Охранник у двери все время переводил свои глазные бугорки с Лю Хань на Бобби Фьоре.

— Что происходит? — потребовал ответа Бобби. — Милая, они опять задают неприличные вопросы?

Хотя он любил публично демонстрировать свои чувства, чего не стал бы делать ни один китаец, Бобби по-прежнему вел себя гораздо сдержаннее, чем Лю Хань, когда речь заходила об интимных вопросах.

— Да, — грустно ответила она.

Чешуйчатый дьявол с ярким рисунком на теле, который не говорил по-китайски, что-то возбужденно сказал Томалссу, и тот повернулся к Лю Хань.

— Вы сказали kee-kreek! Это же наш язык, а не ваш.

— Прошу меня простить, недосягаемый господин, но я не знаю, что такое kee-kreek. — ответила Лю Хань.

— Ну… — Томалсс вопросительно кашлянул. — Теперь понимаешь?

— Да, недосягаемый господин, — сказала Лю Хань. — Теперь понимаю. Бобби Фьоре иностранный дьявол, который приехал из далекой страны. У него и у меня разные слова. Когда мы находились на самолете, никогда не опускающемся на землю…

— Где? — переспросил Томалсс, а когда Лю Хань объяснила, проговорил: — А, на корабле.

Лю Хань продолжала не понимать, как может называться кораблем то, что никогда не касалось воды, но маленький дьявол весьма уверенно настаивал на своем, поэтому она сказала:

— Когда мы были на корабле, недосягаемый господин, нам пришлось научиться некоторым словам из языков друг друга. А поскольку мы оба знали кое-что из вашего, мы употребляли и их. И продолжаем так делать.

Томалсс перевел ее слова другому чешуйчатому дьяволу, который что-то долго говорил в ответ.

— Старраф, — назвал наконец Томалсс своего спутника по имени, — сказал, что вам не пришлось бы переключаться с одного языка на другой, если бы вы все говорили на одном и том же наречии, как мы, например. Когда мы покорим ваш мир, все Большие Уроды, оставшиеся в живых, будут пользоваться нашим языком, так же, как работевляне, халессианцы и другие народы Империи.

Лю Хань прекрасно понимала, что если люди будут разговаривать на одном языке, жизнь станет намного проще. Даже другие диалекты китайского она понимала не достаточно хорошо. Но от уверенности, прозвучавшей в словах Томалсса, ей стало не по себе. Казалось, маленький дьявол не сомневается в том, что они покорят ее мир. Более того, смогут сделать с его обитателями (точнее, с теми, кто останется в живых) все, что пожелают.

Старраф снова заговорил, и Томалсс перевел:

— Вы показали нам, что Большие Уроды не безнадежно глупы и могут научиться языку Расы. Мы видели подтверждение своим предположениям и в других местах. Может быть, нам стоит заняться с теми, кто находится в лагерях. Так начнется ваш путь в Империю.

— Ну, что теперь? — спросил Бобби Фьоре.

— Они хотят научить всех говорить так, как разговариваем мы с тобой, — ответила Лю Хань.

Она знала, что чешуйчатые дьяволы могущественны, с того самого момента, как они свалились с неба прямо на ее родную деревню. Однако Лю Хань не особенно задумывалась над тем, как они ведут себя в других местах. В конце концов, она всего лишь крестьянка, которую не беспокоят судьбы мира, если только они напрямую не влияют на ее собственную жизнь. Неожиданно она поняла, что маленькие дьяволы не только намереваются покорить человечество, они собираются сделать людей похожими на себя.

Ее возмутило это даже больше, чем все остальное, но как помешать чешуйчаты дьяволам, Лю Хань не знала.

* * *

Мордехай Анелевич стоял по стойке «смирно» в кабинете Золраага, а правитель Польши его отчитывал:

— Ситуация в Варшаве с каждым днем становится все менее удовлетворительной, — заявил Золрааг на очень неплохом немецком. — Сотрудничество между вами, евреями, и Расой, процветавшее раньше, перестало приносить плоды.

Анелевич нахмурился. После того, что нацисты творили в варшавском гетто, слово «евреи», произнесенное на немецком языке, вызывало очень неприятные ассоциации. К тому же, Золрааг употребил его с презрением, практически ничем не отличающимся от немецкого. Единственная разница заключалась в том, что ящеры относились как к существам второго сорта ко всему человечеству, а не только к евреям.

— И кто же виноват? — поинтересовался он, стараясь не выдать Золраагу своего беспокойства. — Мы приветствовали вас, как освободителей. Надеюсь, вы не забыли, что мы проливали свою кровь, чтобы помочь вам занять город, недосягаемый господин. И что мы получили в качестве благодарности? С нами обращаются почти так же возмутительно, как при нацистах.

— Неправда, — проговорил Золрааг. — Мы дали вам оружие. Вы теперь можете воевать не хуже Армии Крайовой, польской национальной армии. Вы даже превосходите их по количеству вооружения. Почему же вы утверждаете, что мы с вами плохо обращаемся?

— Вам наплевать на нашу свободу, — ответил глава еврейского сопротивления. — Вы используете нас для достижения собственных целей, а еще для того, чтобы поработить другие народы. Мы и сами были рабами. Нам это не нравится. И у нас нет никаких оснований считать, что другим такие порядки доставят удовольствие.

— Раса будет править вашим миром и всеми его народами, — заявил Золрааг с такой же уверенностью, как если бы он сказал: «Завтра взойдет солнце». — Тот, кто сотрудничает с нами, займет более высокое положение.

До войны Анелевич был самым обычным евреем, учился в польской гимназии и университете. И знал, как звучит по латыни словосочетание «сотрудничать». Он еще не забыл, как относился к эстонским, латвийским и украинским шакалам, помогавшим нацистским волкам патрулировать варшавское гетто — а еще Анелевич отлично помнил, с каким презрением смотрел на еврейскую полицию, предававшую свой народ ради куска хлеба.

— Недосягаемый господин, — серьезно проговорил он, — очень хорошо, что ваше оружие помогает нам защищаться от поляков. Но большинство из нас скорее умрет, чем согласится помогать вам так, как вы того требуете.

— Да, я видел и не могу понять причин такого необычного поведения, — сказал Золрааг. — Зачем добровольно отказываться от преимуществ, которые дает сотрудничество с нами?

— Из-за того, что нам придется сделать, чтобы получить эти самые преимущества, — ответил Анелевич. — Бедняга Мойше Русси не захотел выступать с вашими лживыми заявлениями, и вам пришлось переделывать его речи, чтобы они звучали так, как вам нужно. Не удивительно, что он исчез. И не удивительно, что, как только у него появилась возможность, он сообщил всему миру, что вы лжецы.

Золрааг повернул к нему свои глазные бугорки. Медленное, намеренное движение было пугающим, словно на Анелевича уставились два орудийных дула, а не органы зрения.

— Мы и сами хотели бы побольше узнать о том, что тогда произошло, — сказал он. — Герр Русси был вашим коллегой, нет, больше — другом. Нас интересует, помогали вы ему или нет? И каким образом ему удалось бежать?

— Вы допросили меня, когда я находился под воздействием какого-то особого препарата, — напомнил ему Анелевич.

— Нам удалось выяснить гораздо меньше, чем хотелось бы… учитывая результаты испытаний, — признался Золрааг. — По-видимому, те, над кем мы ставили первые эксперименты, нас обманули, и мы неверно трактовали их реакции. Вы, тосевиты, обладаете талантом создавать самые необычные и неожиданные проблемы.

— Благодарю вас, — сказал Анелевич и ухмыльнулся.

— Мои слова не комплимент, — рявкнул Золрааг.

Анелевич это прекрасно знал. Поскольку он принимал самое непосредственное участие в эвакуации Русси и в создании знаменитой изобличительной речи и записи, он был рад услышать, что препарат, на который ящеры возлагали такие надежды, оказался совершенно бесполезным.

— Я позвал вас сюда, герр Анелевич, — заявил Золрааг, — вовсе не затем, чтобы выслушивать ваши тосевитские глупости. Вы должны положить конец безобразному поведению евреев, не желающих нам помогать. В противном случае, нам придется вас разоружить и вернуть туда, где вы находились перед нашим прилетом на Тосев-3.

Анелевич наградил ящера серьезным, оценивающим взглядом.

— Значит, вот до чего дошло, так? — сказал он, наконец.

— Именно.

— Вам не удастся разоружить нас без потерь. Мы будем сопротивляться, — спокойно проговорил Анелевич.

— Мы победили немцев. Неужели вы думаете, что мы не справимся с вами?

— Не сомневаюсь, справитесь, — ответил Анелевич. — Но мы все равно будем сражаться, недосягаемый господин. Теперь, когда у нас есть винтовки, мы их добровольно не отдадим. Разумеется, вы одержите верх, но мы тоже сумеем причинить вам урон — так или иначе. Скорее всего, вы попытаетесь напустить на нас поляков. Но если вы заберете у нас оружие, они будут опасаться, что с ними произойдет то же самое.

Золрааг ответил не сразу. Анелевич надеялся, что ему удалось вывести ящера из равновесия. Представители Расы были отличными солдатами, и у них имелась практически непобедимая техника. Но когда дело доходило до дипломатии, они превращались в наивных детей и не понимали, к чему могут привести их действия.

— Мне кажется, вы не понимаете, герр Анелевич, — проговорил, наконец, правитель. — Мы возьмем заложников, чтобы заставить вас сложить оружие.

— Недосягаемый господин, по-моему, не понимаете вы, — сказал Анелевич. — Все, что вы собираетесь с нами сделать, уже было до того, как вы прилетели. Только в тысячу раз хуже. Мы станем бороться до последней капли крови, чтобы это не повторилось. Вы намерены возродить Аушвиц и Треблинку и другие лагеря смерти?

— Нечего говорить о подобных ужасах.

Немецкие концентрационные лагеря привели ящеров, в том числе и Золраага, в ужас. Их возмущение сыграло им на руку. Тогда Русси, Анелевич и многие другие евреи не считали, что поступают плохо, помогая ящерам донести до всего мира рассказы о зверствах нацистов.

— Ну, в таком случае, выступив против вас, мы ничего не теряем, — заявил Анелевич. — Мы собирались вести боевые действия против немцев, несмотря на то, что у нас практически не было оружия. Теперь оно у нас появилось. Нацистского режима больше не будет. Мы вам не позволим его установить. Нам нечего терять!

— А жизни? — спросил Золрааг.

Анелевич сплюнул на пол кабинета правителя. Он не знал, понял ли Золрааг, сколько презрения содержится в его жесте. Но надеялся, что понял.

— А зачем нужна жизнь, когда тебя загоняют в гетто и заставляют голодать? Больше этого с нами никто не сделает, недосягаемый господин. Можете поступать со мной так, как сочтете нужным. Другой еврей, который станет вашей марионеткой, скажет то же самое — или с ним разберутся свои же.

— Я вижу, вы не шутите, — удивленно проговорил Золрааг.

— Конечно, нет, — ответил Анелевич. — вы говорили с генералом Бор-Комаровским о разоружении польской армии?

— Ему это не понравилось, но он повел себя совсем не так резко, как вы, — сказал Золрааг.

— Он лучше воспитан, — пояснил Анелевич и про себя добавил парочку ругательств. Вслух же он заявил: — Не надейтесь, что он станет с вами по-настоящему сотрудничать.

— Никто из тосевитов не хочет с нами по-настоящему сотрудничать, — грустно пожаловался Золрааг. — Мы думали, что вы, евреи, являетесь исключением, но я вижу, мы ошиблись.

— Мы многим вам обязаны за то, что вы вышвырнули нацистов и спасли нас от лагерей смерти, — ответил Анелевич. — Если бы вы относились к нам, как к свободному народу, заслуживающему уважения, мы бы с радостью вам помогали. Но вы хотите стать новыми господами и обращаться со всеми на Земле так, как нацисты обращались с евреями.

— В отличие от немцев, мы не станем вас убивать, — возразил Золрааг.

— Не станете, но сделаете своими рабами. А потом все люди на Земле забудут, что такое свобода.

— Ну и что тут такого? — спросил Золрааг.

— Я знаю, что вам этого не понять, — проговорил Анелевич — печально, поскольку Золрааг, если сделать, конечно, скидку на его положение, был вполне приличным существом.

Среди немцев тоже попадались нормальные люди. Далеко не всем нравилось уничтожать евреев просто потому, что они евреи. Но, тем не менее, они выполняли приказы своих командиров. Вот и Золрааг с презрением относился к разговорам о свободе.

Тысяча девятьсот лет назад Тацит с гордостью заметил, что хорошие люди — тот, кого он имел в виду, приходился ему тестем — могут служить плохому Римскому императору. Но когда плохой правитель требует, чтобы хорошие люди совершали чудовищные поступки, разве могут они, подчинившись его воле, остаться хорошими людьми? Анелевич задавал себе этот вопрос бесконечное число раз, но так и не получил на него ответа.

— Вы утверждаете, будто мы не сможем силой заставить вас подчиниться, — сказал Золрааг. — Я не верю, но вы так говорите. Давайте, подумаем… есть ли в вашем языке слово, обозначающее перебор вариантов с целью оценить то, что не совсем понятно?

— Вам нужно слово «предположим», — ответил Анелевич.

— Предположим. Спасибо. В таком случае, давайте предположим, что ваше заявление истинно. Как же тогда мы должны управлять вами, евреями, и одновременно добиваться того, чтобы вы выполняли наши требования?

— Жаль, что вы не спросили до того, как мы оказались по разные стороны баррикады, — ответил Анелевич. — Я думаю, разумнее всего не заставлять нас делать то, что причинит вред остальному человечеству.

— Даже немцам? — удивился Золрааг.

Глава еврейского сопротивления поджал губы. Да, в уме Золраагу не откажешь. То, что нацисты сделали с евреями в Польше — да и по всей Европе — требовало отмщения. Но если евреи станут сотрудничать с ящерами и выступят против немцев, они никогда не смогут сказать им «нет», когда речь зайдет о других народах. Именно эта дилемма заставила Мойше Русси сначала прятаться, а потом спасаться бегством.

— Вам не следует использовать нас в пропагандистских целях. — Анелевич знал, что не ответил на прямо поставленный вопрос, но он не мог заставить себя сказать «да» или «нет». — Не важно, каким будет исход вашей войны — принесет он вам победу или поражение — весь мир нас возненавидит.

— А почем нас должна волновать реакция тосевитов? — спросил Золрааг.

Проблема заключалась в том, что в его вопросе звучало, скорее, любопытство, чем желание отомстить.

— Потому что только так вы получите возможность править здесь спокойно, — вздохнув, ответил Анелевич. — Если из-за вас евреев будут ненавидеть, мы станем ненавидеть вас.

— Вы получили определенные привилегии, потому что помогли нам в войне против немцев, — напомнил ему Золрааг. — По нашим представлениям вы продемонстрировали неблагодарность. Угрозы не заставят нас облегчить вашу жизнь в дальнейшем Вы можете идти, герр Анелевич.

— Как прикажете, недосягаемый господин, — холодно ответил Анелевич.

«Вот теперь жди неприятностей», — подумал он, выходя из кабинета правителя.

Анелевич сумел убедить Золраага в том, что ему следует повременить с разоружением евреев Точнее, он так думал

Ему удалось найти надежное убежище для Русси Теперь, пожалуй, придется искать для себя.

Глава VII

— Как бы я хотела оказаться в Денвере, — сказала Барбара.

— И я тоже, — проговорил Сэм Иджер, помогая ей выбраться из фургона. — От погоды все равно никуда не денешься. — Поздние метели и снегопады задержали их на въезде в Колорадо. — А Форт-Коллинз симпатичное местечко.

Линкольн-Парк, в котором остановилось несколько фургонов Металлургической лаборатории, поражал своими контрастами. В центре площади стояла маленькая бревенчатая хижина — первое строение, возведенное на берегу реки Пудр. Огромное серое здание из песчаника, в котором размещалась Публичная библиотека Карнеги являлось демонстрацией того, как далеко по дороге прогресса ушел городок всего за восемьдесят лет.

— Нет, я не это имела в виду, — сказала Барбара и, взяв Сэма за руку, отвела его от фургона.

Он оглянулся на Ристина и Ульхасса, убедился в том, что военнопленные никуда не денутся, и зашагал вслед за ней.

Барбара подвела Сэма к пню, где их никто не мог слышать.

— Что случилось? — спросил он, снова оглядываясь на ящеров.

Они даже головы из фургона не высовывали, оставаясь на своих соломенных подстилках, где было немного теплее. Сэм не сомневался ни секунды, что они ни за что не решатся сейчас куда-нибудь сбежать, но чувство долга заставляло его за ними приглядывать.

— Ты помнишь ночь после нашей свадьбы? — задала Барбара неожиданный вопрос.

— Хм-м-м? Вряд ли я ее когда-нибудь забуду. — Счастливая улыбка расцвела на лице Сэма.

— Ты помнишь, чего мы не делали в ту ночь? — совершенно серьезно спросила Барбара.

— Ну, мы много чего не делали в ту ночь. Мы… — Иджер замолчал, заметив на лице Барбары беспокойство и смущенную улыбку. Он сразу все понял и медленно проговорил: — Мы не пользовались презервативом.

— Именно, — сказала Барбара. — Я думала, что это будет безопасно, но даже если и нет… Она снова улыбнулась, немного неуверенно. — У меня должно было начаться неделю назад. Ничего не началось, а мой организм, как правило, работает как часы. Так что, мне кажется, я жду ребенка, Сэм.

В нормальной ситуации он вскричал бы: «Как здорово!», но время сейчас было страшное, да и поженились они совсем недавно. Иджер знал, что она не хотела иметь детей — пока. Он прислонил винтовку к пню и крепко обнял Барбару. Они простояли так несколько минут, а потом он сказал:

— Ничего, мы о нем позаботимся, и все будет хорошо.

— Я боюсь, — призналась Барбара. — Сейчас трудно с докторами и медикаментами, да и, вообще, идет война…

— Говорят, Денвер очень приличное место, — попытался успокоить ее Сэм. — Все будет хорошо, милая, — повторил он.

«Господи, сделай так, чтобы все действительно было хорошо», — обратился он к Богу, который в последнее время, кажется, слегка оглох и ослеп.

— Надеюсь, родится девочка, — неожиданно сказал он.

— Правда? Почему?

— Потому что она, скорее всего, будет похожа на тебя. Барбара изумленно на него посмотрела, а затем, поднявшись на цыпочки, быстро поцеловала в щеку.

— Ты такой чудесный, Сэм. Я ожидала немного другого, но… — Она смущенно ковыряла ногой грязный снег. — Но что тут поделаешь.

Для игрока низшей лиги слова «Но что тут поделаешь?» всегда звучали, как заветы Моисея. Впрочем, Сэм знал, кое-что сделать всегда можно — если захотеть. Но найти врача, который сделает аборт, не просто, а операция почти наверняка окажется опаснее, чем роды. Если бы Барбара сама заговорила об этом, он бы подумал. А так, пожалуй, лучше помалкивать.

— Мы постараемся сделать все, что в наших силах, правда? — сказала она.

— Конечно, милая, — ответил Сэм. — Мы справимся. Знаешь, мне все больше и больше нравится, что так случилось.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — кивнув, проговорила Барбара. — Я не хотела забеременеть, но теперь… мне страшно, и я счастлива. Мы умрем, а в мире останется частичка нас с тобой… как чудесно, правда?

— Точно.

Иджер представил себе, как надевает маленькой девочке туфельки, или играет в мяч с мальчишкой и учит его правильно бросать, чтобы он мог стать великим бейсболистом Высшей лиги. Сын непременно покорит вершины, которые не дались отцу. По крайней мере, если им удастся прогнать ящеров, а бейсбол не умрет. Сейчас у Сэма начались бы весенние тренировки, он готовился бы к очередному сезону и переездам из одного городка в другой в надежде занять более высокое место (если в команде появятся новые хорошие игроки) и получить призрачный шанс попасть в Высшую лигу и обрести славу. Но…

— Возвращайтесь в фургоны! — крикнул кто-то. — Все! Быстро! Нас собираются разместить в колледже на южной окраине города.

Иджер не думал, что Форт-Коллинз настолько велик, что в нем имеется собственный колледж.

— Всякое случается, — пробормотал он. Эти слова могли бы стать лозунгом прошедшего года. Держась за руки, они с Барбарой вернулись к Ульхассу и Ристину. — Будь осторожна, — сказал Сэм, когда Барбара начала забираться в фургон.

Она состроила ему гримасу и заявила:

— Господи, Сэм, ты думаешь, я сделана из хрусталя? Если ты собираешься обращаться со мной так, точно я вот-вот рассыплюсь в прах, нас ждут серьезные неприятности.

— Извини, — пробурчал Сэм. — Ты первая в моей жизни женщина, ожидающая ребенка.

Возница, сидевший на козлах фургона, резко развернулся к ним и спросил:

— Вы ждете ребенка? Здорово! Поздравляю.

— Спасибо, — ответила Барбара.

Фургон покатил вперед, а Барбара лишь печально покачала головой. Иджер знал, что она рада случившемуся гораздо меньше, чем хотела бы. Он прекрасно ее понимал, потому что чувствовал то же самое. Худшего времени для того, чтобы обзавестись и растить ребенка, не придумаешь. Но иного выбора у них не было.

Государственный сельскохозяйственный колледж штата Колорадо действительно находился на южной окраине города. Красно-серые кирпичные здания в беспорядке столпились вокруг дороги, проходившей через университетский городок. Столовая располагалась неподалеку от ее южного конца. Женщины в удивительных белоснежных передниках ловко раздавали тарелки с жареными цыплятами и бисквиты. Все оказалось вполне приличным, если не считать пойла из пригоревших зерен, которое они называли кофе.

— А где мы будем ночевать? — спросил Сэм, выходя из столовой.

— В женском общежитии, — сообщил какой-то солдат и махнул рукой на север. Ухмыльнувшись, он добавил: — Господи, сколько раз я мечтал туда забраться, только сейчас не те времена.

Снаружи закрывались только двери комнат для отдыха. К счастью, их оказалось три, и Сэм не испытал никакого чувства вины, поселив в одной из них пленных ящеров. Им с Барбарой выделили комнату на двоих. Поглядев на узкие железные кровати, Сэм сказал:

— Жаль, что нас не разместили у каких-нибудь симпатичных людей в Форт-Коллинзе.

— Ну, всего на одну ночь, — успокоила его Барбара. — Им легче за нами присматривать, когда мы вместе, а не разбросаны по всему городу.

— Наверное, ты права, — невесело согласился Сэм. Поставив в угол свою винтовку, он вдруг вскричал: — Я буду отцом! Как тебе это нравится?

— Как тебе это нравится? — повторила за ним Барбара.

Комнату освещала одна свеча, и Сэм почти не видел ее лица. Электричество лишило ночь загадочности, превратив ее в яркий день, когда все ясно и понятно. Теперь же с возвращением полумрака, вернулась и тайна, иногда суровая, а порой мстительная.

— Мы сделаем все, что сможем, вот и все, — проговорил Сэм, обращаясь к теням.

— Конечно, — ответила Барбара. — Что нам еще остается? Я знаю, Сэм, ты в состоянии позаботиться обо мне и о ребенке. Я очень тебя люблю.

— Да, я тоже тебя люблю, милая.

Барбара села на одну из кроватей и улыбнулась.

— Как отметим знаменательное событие?

— Спиртного теперь не достанешь. Я уж не говорю о фейерверках… Придется нам устроить свой собственный праздник — для нас двоих. Как тебе идея, нравится?

— Звучит неплохо. — Барбара скинула туфли, затем встала, чтобы снять джинсы и трусики. Присев на мгновение на одеяло, она поморщилась и тут же вскочила. — Шерстяное, кусается. Подожди секунду, я его сниму.

— Хочешь, я надену презерватив, на случай, если ты ошиблась? — спросил Сэм через несколько минут.

— Не трать силы, — ответила Барбара. — Мой организм еще ни разу меня не подводил; даже когда я болею, цикл не сбивается. А я в последнее время не болела. Задержка у меня может быть только по одной причине. Так что, теперь нам больше не о чем беспокоиться.

— Отлично.

Сэм наклонился над ней, и она чуть приподняла бедра, чтобы ему помочь, а потом обхватила его руками и ногами. Потом, когда все было кончено, Сэм задумчиво потер рукой спину — Барбара довольно сильно его оцарапала.

— Может быть, нам следует чаще этим заниматься? — сказал он.

Барбара фыркнула и ткнула его под ребра так сильно, что он чуть не свалился с узкой кровати. Тогда она наклонилась и поцеловала его в кончик носа.

— Я тебя люблю. Ты спятил.

— Просто я счастлив.

Сэм снова ее обнял, да так крепко, что Барбара тихонько взвизгнула. Именно о такой женщине он мечтал всю жизнь: привлекательная, умная, рассудительная и, как он в очередной раз имел возможность убедиться, потрясающая любовница. А теперь еще и станет матерью его ребенка. Иджер ласково погладил ее по волосам.

— Не знаю, можно ли быть счастливее.

— Я рада, потому что мне тоже очень хорошо с тобой. — Барбара взяла его руку и положила себе на живот. — Там, внутри, частичка нас с тобой. Я этого не ожидала и совсем не была готова, но… — Она пожала плечами. — Так уж получилось. Я знаю, ты будешь прекрасным отцом.

— Отцом… Я совсем не чувствую себя отцом. — Рука Сэма медленно скользнула вниз, едва касаясь кончиками пальцев ее кожи, он ласково поглаживал внутреннюю поверхность бедер Барбары. И тут погасла свеча, но им уже было все равно.

— А как ты себя чувствуешь? — прошептала Барбара.

На следующее утро Иджер проснулся и понял, что совсем не отдохнул за ночь.

«У меня такое ощущение, будто вчера я сыграл два матча подряд». — Он ухмыльнулся. — «А ведь и в самом деле, сыграл».

Когда он сел, кровать скрипнула, и Барбара проснулась. Ее кровать тоже отчаянно скрипела.

«Да, вчера мы, похоже, немного пошумели», — подумал он. Тогда они ничего не замечали.

Барбара протерла глаза, зевнула, потянулась, посмотрела на Сэма и расхохоталась.

— Что ты увидела такого смешного? — спросил Сэм.

Теперь его голос звучал не так сердито, как несколько месяцев назад, он уже привык — или просто смирился — обходиться по утрам без кофе.

— У тебя лицо светится таким самодовольством… прямо большой кот, да и только. Ты ужасно забавный.

— Понятно. — Обдумав ее слова, Сэм согласился с тем, что, наверное, и в самом деле выглядит смешно. — Ладно.

Иджер принялся натягивать свою капральскую форму. В последний раз ее стирали в Шайенне. Но он уже привык — или смирился с тем, что приходится — носить грязную одежду. Сейчас практически все ходили в грязном; так что, капрал Сэм Иджер ничем не отличался от остальных. Прихватив свою винтовку, он сказал:

— Я иду вниз, выпущу Ристина и Ульхасса. Думаю, они с удовольствием немного разомнутся.

— Может быть. По-моему, жестоко держать их взаперти всю ночь. — Барбара снова засмеялась, на сей раз своим собственным словам. — Я с ними провела столько времени, что начала считать их людьми, а ведь они ящеры.

— Да, я тебя понимаю. У меня тоже часто возникает похожее чувство. — Иджер задумался, а потом сказал: — Давай, одевайся. Пойдем с ними вместе в столовую, позавтракаем.

На завтрак им подали яйца с беконом. Толстые, большие куски бекона были явно приготовлены в какой-то маленькой коптильне, и Сэм сразу вспомнил свое детство на ферме в Небраске. Бекон, который продавался в картонных коробочках и вощеной бумаге, не имел такого восхитительного аромата, как домашний.

Ящеры не притронулись к яйцам, скорее всего, потому, что сами вылуплялись из яиц. Но бекон им понравился. Ристин слизал жир своим длинным змеиным языком — так они вытирали рот.

— Как вкусно! — сказал он и кашлянул особым образом, подчеркивая свои слова. — Напоминает наш аассон.

— Для аассона мало соли, — заявил Ульхасс, потянулся к солонке, присыпал солью бекон, откусил кусок. — Так намного лучше.

Ристин тоже взял солонку и зашипел от удовольствия, когда попробовал, что у него получилось.

Сэм и Барбара обменялись взглядами: с точки зрения людей соли в беконе хватало. Будучи человеком любознательным, Сэм тут же попытался понять, почему он показался ящерам пресным. Они говорили, что их Дом намного теплее Земли, а моря значительно меньше. Значит, наверняка они более соленые — например, как озеро Солт-Лейк. Когда они приедут в Денвер, надо будет у кого-нибудь спросить.

И вот они уже снова заняли места в фургонах. Ульхасс и Ристин залезли в свой и быстро накрылись соломой и одеялами, под которыми прятались, чтобы хоть немного согреться. Иджер собрался помочь Барбаре (плевать на ее возмущение, он хотел знать наверняка, что у нее все в порядке!), когда увидел всадника, направлявшегося прямо к ним. Незнакомец в потрепанной зеленой форме и каске вместо кавалерийской шляпы почему-то вызвал у Сэма ассоциацию с Диким Западом.

Большая часть фургонов еще оставалась пустой, поскольку многие не успели закончить завтрак и начать погрузку. Заметив Сэма и Барбару, всадник натянул поводья.

— Мадам, — крикнул он, — вы случайно не знаете, где я могу найти Барбару Ларсен?

— Я… была… Я Барбара Ларсен, — ответила она. — А что вы хотите?

— Сразу нашел! — обрадовался всадник. — Вот уж повезло так повезло!

Он спрыгнул с лошади и подошел к Барбаре.

«Наверное, дело в его сапогах», — подумал Сэм Иджер.

Высокие, черные, блестящие, казалось, что пройти в них можно не более пары футов. Незнакомец засунул руку в карман куртки, вытащил конверт и протянул его Барбаре.

— Вам письмо, мэм.

Уже в следующее мгновение он вскочил на своего коня и, не оглядываясь, умчался прочь.

Иджер некоторое время смотрел ему вслед и только потом повернулся к Барбаре

— Что тут происходит? — спросил он.

Она не ответила, только смотрела на конверт и молчала. Тогда и Сэм на него взглянул. Ни марки, ни обратного адреса, только имя Барбары, и больше ничего. Барбара смертельно побледнела.

— Почерк Йенса, — прошептала она.

Иджер сообразил, что это значит, только через пару секунд.

— Господи Иисусе! — пробормотал он.

У него появилось такое чувство, точно рядом с ним разорвался снаряд ящеров.

— Открой, — посоветовал он Барбаре, и ему показалось, будто его голос доносится откуда-то издалека.

Барбара неуверенно кивнула. Потом чуть не разорвала письмо, пытаясь вскрыть конверт. Сэм заметил, что, когда она разворачивала листок бумаги, у нее дрожали руки. Записка внутри была написана тем же почерком, что и имя на конверте. Заглядывая через плечо Барбары, Иджер прочитал:

«Дорогая Барбара, мне пришлось долго топать ногами, прежде чем я получил разрешение отправить тебе письмо, но в конце концов я своего добился. Ты, наверное, уже поняла, что я нахожусь в городе, в который ты направляешься. На обратном пути мне пришлось пережить массу интересных (!!) приключений, но все закончилось благополучно. Надеюсь, ты тоже в полном порядке. Я так рад, что ты скоро приедешь… я по тебе ужасно соскучился. С любовью, Йенс».

И ряд букв «X» чуть ниже подписи.

Барбара посмотрела на письмо, потом на Сэма, и снова на письмо. Она держала его в правой руке. А левая, которая, судя по всему, не имела ни малейшего представления о том, что делает правая, словно по собственной воле легла на живот поверх старого шерстяного свитера.

— О, Господи, — проговорила Барбара, обращаясь то ли к себе, то ли к Сэму Иджеру, то ли к самому Богу. — И что же мне теперь делать?

— Что нам теперь делать? — поправил ее Иджер.

Она посмотрела на него так, словно на минуту забыла о его присутствии, потом заметила свою руку с растопыренными пальцами, прикрывавшую живот, и быстро ее отдернула.

Сэм отшатнулся, точно она его ударила.

— Сэм, прости меня, — воскликнула Барбара. — Я не имела в виду… — Она расплакалась. — Сама не знаю, что я имела в виду. Все вдруг перевернулось с ног на голову.

— Это точно, — согласился с ней Иджер и вдруг, удивляясь своей реакции, рассмеялся.

Барбара сердито на него посмотрела и поинтересовалась:

— Что смешного в таком, таком… — она не закончила фразы, и Сэм ее не винил — разве можно найти слова, которые описали бы то безумное положение, в котором они оказались.

— Вчера вечером я узнал, что стану отцом, — сказал он. — А сегодня уже не уверен, могу ли продолжать считать себя мужем. По-моему, очень забавно.

Хороший сюжет для Голливуда. Нет, пожалуй, слишком фривольный. Жаль. Сэм представил себе Кэтрин Хепберн и Кэри Гранта — или, например, Янга в роли парня, оставшегося с носом. Потрясающий фильм, убьешь несколько часов в кинотеатре и выйдешь, насмеявшись вдосталь.

Но если такое происходит с тобой, это совсем не то же самое, что на экране… в особенности, когда ты не знаешь наверняка, чья роль тебе отведена — Кэри Гранта или Роберта Янга… но практически уверен, каким будет ответ.

Барбара улыбнулась, и Сэму показалось, будто лучик солнца выглянул из-за туч.

— Действительно забавно. Похоже на дурацкий фильм…

— Знаешь, я тоже об этом подумал, — радостно сообщил ей Иджер; сейчас любое, даже крошечное подтверждение того, что их мысли совпадают, было даром Небес.

Тучи снова набежали и скрыли солнце.

— Кому-то будет очень больно, Сэм, — сказала Барбара. — Мне придется заставить страдать человека, которого я люблю. А я не хочу. Но я не знаю, что тут можно сделать.

— Я тоже, — проговорил Иджер.

Он изо всех сил старался не показать ей, как взволнован и обеспокоен. Пользы от этого никакой. Почему-то Сэму вспомнился отбор в профессиональную команду, который он проходил… полжизни назад — тогда он тоже не знал, возьмут его или нет.

Но как ни старался Сэм скрыть свои опасения, они никуда не девались, и его мучили жестокие сомнения. Разве может Барбара его выбрать? Они с Йенсом прожили вместе много лет, а с ним она знакома всего несколько месяцев, да и любовниками они стали совсем недавно. И, вообще, между физиком-ядерщиком и игроком низшей лиги с травмированным коленом, которое каждый раз предупреждает его о том, когда начнется дождь, огромная пропасть.

Но ведь Барбара беременна, она носит его ребенка. Это ведь не мелочь, верно? Господи, в обычных обстоятельствах на них, точно стая растревоженных тараканов, набросились бы возмущенные адвокаты. И полиция. Двоеженство, супружеская неверность… Получается, что вторжение ящеров, которое нарушило привычное течение жизни, не такое уж и зло.

— Милая? — вздохнув, сказал Сэм.

— Что? — устало спросила Барбара, которая снова перечитывала письмо.

Иджер не винил ее, он просто расстроился.

Сэм взял ее руки в свои, и она не стала возражать, но не сжала их, как делала всегда. Край сложенного листка бумаги больно впился Сэму в ладонь, но он заставил себя думать о другом и постарался сосредоточиться на том, что собирался ей сказать.

— Милая, — повторил он и замолчал, словно искал подходящие слова, хотя Барбара знала о словах столько, сколько ему не узнать, даже если бы он прожил сто лет. — Милая, для меня самое главное в мире, чтобы ты была счастлива. Поэтому делай то, что считаешь нужным… поступай, как тебе кажется правильным… я приму любое твое решение, потому что я тебя люблю и не хочу, чтобы ты страдала.

Барбара разрыдалась, спрятав лицо у него на груди.

— А как я должна поступить, Сэм? — всхлипывая, спросила она, голос ее звучал жалобно и совсем тихо; Сэм практически не разбирал слов. — Я тоже тебя люблю, и… и Йенса. А ребенок…

Иджер продолжал ее обнимать, сам с трудом сдерживая слезы. И тут появился Энрико Ферми, который направлялся к ним, держа за руку свою жену.

— Что-нибудь случилось? — спросил он с беспокойством.

— Можно сказать и так, сэр, — ответил Иджер. Неожиданно он понял: физик должен узнать о том, что Йенс Ларсен жив. Он погладил Барбару по спине и сказал: — Милая, покажи письмо доктору Ферми.

Барбара молча протянула письмо. Физик надел очки, прищурился и принялся изучать листок бумаги.

— Какая чудесная новость! — вскричал он, и на его лице расцвела радостная улыбка. Затем, повернувшись к жене, он что-то сказал ей по-итальянски. Она ответила ему с некоторым сомнением в голосе, и улыбка Ферми погасла. — Ой! Как все… сложно. — Он кивнул, довольный тем, что ему удалось найти нужное слово. — Да-да, сложно.

— Уж можете не сомневаться, — грустно согласился с ним Иджер.

— Не просто сложно, — вмешалась Барбара. — У меня будет ребенок.

— Ой! — выдохнули одновременно Ферми и его жена Лаура. — Боже!

Ферми чувствовал себя абсолютно уверенно и спокойно в туманном царстве мысли, куда Сэм Иджер даже и не мечтал проникнуть. Но когда дело доходило до самых обычных жизненных проблем, Нобелевский лауреат ничем не отличался от простых смертных. Когда Сэм это понял, ему почему-то стало легче.

— Мы хотим сказать вам поздравления, — с еще более чудовищным акцентом, чем у мужа, проговорила Лаура. — Но… — она беспомощно развела руки в стороны.

— Вот именно, — согласился с ней Иджер. — Но… Ферми вернул Барбаре письмо.

— Вы прекрасные люди, — сказал он. — И я не сомневаюсь, что вам удастся найти выход, который устроит всех. — Затем, чуть прикоснувшись пальцами к полям шляпы и взяв за руку жену, он развернулся и зашагал прочь.

Сначала Сэма тронул комплимент, который сделал им с Барбарой физик, но довольно быстро он сообразил, что именно хотел сказать Ферми. «Не мое это дело, ребята». Он чуть было не разозлился, но вскоре понял, что физик совершенно прав. Они — Барбара, Йенс и сам Иджер — разберутся со своими проблемами… так или иначе.

Только вот он не знал, каким будет исход.

В тот день они проехали около тринадцати миль, и почти все время молчали. Барбара, казалось, погрузилась в собственные мысли, и Сэм не хотел ей мешать. Ему и самому было необходимо подумать; может быть, Барбара нарочно давала ему возможность осознать случившееся. Ульхасс и Ристин, ничего не замечая, болтали между собой, но когда они пару раз перешли на английский и решились задать какой-то вопрос, в ответ они услышали невнятное мычание, и оставили все попытки привлечь к себе внимание Сэма и Барбары.

Отель «Сент-Луис» на авеню Сент-Луис в Ловленде видал лучшие времена. Еда здесь оказалась хуже, чем та, которой их кормили в столовой колледжа накануне, а комната, выделенная Сэму и Барбаре, совсем маленькой и не слишком чистой.

Зато здесь стояла двуспальная кровать. Увидев ее, Сэм сначала обрадовался; он очень любил спать рядом с Барбарой, такой теплой и желанной. А заниматься любовью в просторной постели было просто чудесно — по крайней мере, до сих пор.

Барбара посмотрела на кровать, потом на Сэма и снова перевела глаза на кровать. Он понимал, что в голове у нее проносятся те же мысли, что и у него, но молчал. Решение принимать не ему.

Барбара быстро окинула взглядом комнату, кроме кровати, здесь стоял маленький столик, несколько старых стульев и ночной горшок — значит, канализация не работает. Барбара покачала головой.

— Я не собираюсь отправлять тебя спать на пол, Сэм, — сказала она. — Так нельзя.

— Спасибо, милая.

Ему приходилось спать в самых тяжелых условиях, когда он участвовал в боевых действиях против ящеров; Сэм знал, что заснуть он сможет и на полу… но в одной комнате с собственной женой… это было бы невыносимо.

— Как все запутано, — задумчиво проговорила Барбара. — Сложнее, чем я думала. — Она смущенно улыбнулась. — А говорят, что так не бывает.

— Да уж.

Сэм уселся на один из стульев и сбросил ботинки на потертый ковер.

Барбара сняла с кровати покрывало. Под ним оказалась целая куча одеял, теплых и толстых — лучшее, что могла предложить им комната. Вскрикнув от удовольствия, Барбара открыла свой чемодан и достала длинную фланелевую ночную рубашку.

— Сегодня нам не придется спать в одежде, — сказала она и, подняв руки, собралась снять свитер, но замерла на месте и посмотрела на Сэма.

— Хочешь, чтобы я отвернулся? — спросил он, хотя каждое слово причиняло ему страшную боль.

Сэм Иджер сидел на своем стуле и наблюдал за тем, как Барбара пытается принять решение. Ее сомнения укололи его. Однако в конце концов она покачала головой и сказала:

— Да ну, что за глупости. Мы же все-таки с тобой женаты… в каком-то смысле.

«Вот уж точно, в каком-то смысле», — подумал Сэм, и в голове у него возникла очередная картина, изображавшая разъяренных адвокатов.

Он снял рубашку и хлопчатобумажные брюки, Барбара — свитер и джинсы. Ночная сорочка с тихим шорохом заскользила по гладкой коже. Ложась спать, Сэм старался снять столько одежды, сколько позволяла погода. Сегодня, когда у них много одеял, можно оставить носки, трусы и майку. Он быстро забрался в постель, в комнате было холодно.

Барбара последовала его примеру. Потом задула свечу на ночном столике, и их окутал мрак — при опущенных шторах и жалюзи, почти абсолютный.

— Спокойной ночи, милая, — сказал Сэм и по привычке потянулся к Барбаре, чтобы поцеловать ее перед сном.

Она не ответила на поцелуй, и он поспешно вернулся на свою половину кровати. Они лежали рядом, в одной постели, но между ними проходила Линия Мажино. Сэм вздохнул и подумал, что вряд ли сумеет сегодня уснуть. Он ворочался и пытался устроиться поудобнее, и снова ворочался. Он чувствовал, что Барбара тоже никак не может улечься, при этом они изо всех сил избегали прикасаться друг к другу. Через некоторое время, показавшееся Сэму вечностью — но, скорее всего, где-то около полуночи — он задремал.

Сэм проснулся на рассвете от того, что понял — нужно воспользоваться горшком. Несмотря на то, что вечером он и Барбара старались держаться подальше друг от друга, заснув, они снова оказались рядом — замерзли, или безо всякой на то причины. Рубашка Барбары задралась, одну ногу она положила на ноги Сэма.

Он лежал, наслаждаясь ощущением близости и гадая, доведется ли ему испытать его еще когда-нибудь. А потом Сэм задал себе очень трудный вопрос: зачем он над собой измывается, если знает почти наверняка, что Барбара выберет не его. Какого черта? Он провел столько сезонов на бейсбольном поле, упрямо пытаясь добиться успеха… По большому счету сейчас происходит то же самое.

Все, горшок зовет. Стараясь не разбудить Барбару, Сэм осторожно выскользнул из-под одеяла. Однако она проснулась и подняла голову.

— Извини, милая, — прошептал он. — Мне нужно встать на минутку.

— Все в порядке, — шепнула она в ответ. — Мне тоже нужно. Давай, ты первый.

Барбара откатилась на свою половину кровати, но на сей раз не так, словно боялась заразиться от него проказой. Сэм обошел столик, отыскал в темноте горшок, а потом протянул его Барбаре.

Зашуршала ночная рубашка, затем Барбара убрала горшок с дороги и вернулась в постель.

— Еще раз спокойной тебе ночи, — сказал Иджер.

— Спокойной ночи, Сэм.

К его удивлению и удовольствию, Барбара скользнула к нему под одеяло и крепко его обняла, он быстро прижал ее к себе. Какое удивительное, чудесное ощущение! Но прошло всего несколько секунд, и Барбара отодвинулась, вернулась на свое место, а Сэм не стал ее удерживать. Он знал, что если попытается, потеряет навсегда.

Он еще довольно долго не мог устроиться удобно и заснуть, но потом его все-таки сморил сон. Сэм пытался понять, какое значение для его будущего имеет это короткое объятие. Точно так же в ушедшее мирное время он старался разгадать слова менеджеров, которые несли в себе конец карьеры или, наоборот, ее расцвет.

Но, как и в большинстве случаев тогда, так и сейчас он не имел ни малейшего представления о том, что его ждет. Впрочем, Сэм Иджер знал наверняка одно: то, что Барбара его обняла, прежде чем снова уснуть, согрело ему сердце. И еще — что бы ни происходило, прежде чем будет принято окончательное решение, пройдет много времени. Эта мысль его успокоила и, в конце концов, он уснул.

* * *

Гейнрих Егер положил руку на грузовой отсек, расположенный поверх гусеничной цепи «Пантеры». Сталь согрела руку — весна возвращалась во Францию быстрее, чем в Германию, не говоря уже о Советском Союзе, где он провел прошлую зиму.

Экипажи танков стояли около своих машин, ждали, когда он заговорит. Сквозь ветви деревьев, надевших новый зеленый наряд, проглядывало солнце, и танкисты в комбинезонах походили на черные кляксы на ярком фоне. Специалисты по маскировке разрисовали танки в красно-коричневые и зеленые пятна, тут и там усеянные маленькими желтыми мазками — они называли свое художество «раскраска для засады». Вермахт не смог больше ничего придумать, чтобы сделать машины невидимыми с воздуха. Насколько защита окажется эффективной, покажет время.

— Если не считать топливного насоса, — сказал Егер и ласково похлопал «Пантеру» по теплому боку, — это лучший в мире танк, сделанный человеческими руками.

Экипажи «Тигров», входивших в его подразделение, начали бросать на него сердитые взгляды, но он и так знал, что они будут недовольны. Массивная 88-миллиметровая пушка «Тигров» нравилась им больше, чем 75-миллиметровая «Пантеры», даже несмотря на то, что новые танки, благодаря правильно изогнутой броне, оказались более маневренными.

— Однако, — продолжал он и замолчал на одно короткое мгновение, — если вы попытаетесь сразиться с ящерами, полагаясь только на свои машины, вас ждет неминуемая смерть. Вы должны помнить, что наша Родина не может себе этого позволить. Считайте, что вы идете в бой против «Т-34» на «Т-II».

Вот теперь его слушали все. Рядом с самой могучей советской машиной старый немецкий танк с 20-миллиметровой пушкой и тонкой броней казался безвредной детской игрушкой, а родственников экипажа ждало сообщение следующего содержания: «С прискорбием извещаем…», и так далее. Однако, несмотря на технические недостатки машин, солдатам Вермахта все-таки удалось проникнуть вглубь России.

— Иными словами, нам придется наносить удары из засады, — продолжал Егер. — Мы приманим неприятеля на пару наших танков, а потом атакуем его с флангов и тыла. Вы все знаете, как это делается, потому что большинство из вас побывало на Восточном фронте.

Егер уже в который раз порадовался тому, что ему дали возможность подобрать экипажи. Посылать против ящеров новичков нельзя — они погибнут в первом же бою. Даже и сейчас жертв будет много.

— Оборудование и всякие там приборы у них лучше, чем у нас, — напомнил он. — Тактика хуже. Судя по тому, что я видел на Украине в прошлом году, ящеры еще больше, чем большевики, склонны к стереотипам. Но благодаря своей превосходной технике, они сумеют нанести вам существенный урон, если вы будете делать ошибки. Как танкисты, они ничего особенного собой не представляют, но я бы многое отдал за то, чтобы заполучить одного из них в плен. Вопросы?

— У нас будет поддержка с воздуха? — спросил какой-то парень из экипажа «Тигра».

— Сомневаюсь, — сухо ответил Егер. — Все, что мы поднимаем в воздух, ящеры стараются немедленно сбить.

Он подумал о Людмиле Горбуновой и ее маленьком самолетике. Егер так и не получил ответа на свое последнее письмо, однако сейчас почта работает просто отвратительно… Но он все равно ужасно волновался. Подниматься в воздух, чтобы сразиться с ящерами, такое же самоубийство, как воевать против них в танках.

— А их вертолеты мы увидим, верно? — спросил тот же парень.

— Если вы уже знаете ответ, зачем задавать вопрос? — поинтересовался Егер. — Да, скорее всего, увидим. Если вы услышите шум двигателя, но вас не успеют заметить, со всех ног бросайтесь под прикрытие деревьев. Если взорвется танк из вашего отряда, а вы при этом не вошли в контакт с неприятелем, со всех ног бросайтесь под прикрытие деревьев. Что-нибудь еще? Нет? Хорошо, тогда в путь. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — хором ответили экипажи танков и начали забираться внутрь.

Егер пытался оценить их реакцию на свои слова Они больше не уверены в быстрой победе — да и в победе, вообще — как это было, когда Германия собиралась нанести удары по Польше, Франции и Советскому Союзу. Все знали, на что способны ящеры.

Но солдаты, не колеблясь, шли в бой, стараясь остановить врага как можно дальше от Германии. Без особой надежды на успех, бесстрашно, они попытаются сделать все, что в их силах, чтобы выполнить приказ Вермахта.

Егер забрался на свой танк, скользнул внутрь. У него за спиной заработал двигатель Майбаха. Егер пожалел, что он не дизельный, как у русских. Нефтеперерабатывающий завод не просто сгорел, когда в него угодил снаряд ящеров — он взорвался.

— Держи на юго-запад, — передал он по интеркому приказ водителю. — Помни, мы ищем хорошую позицию с точки зрения обороны. Нужно засесть в засаду, прежде чем мы наткнемся на ящеров, направляющихся на север из Безансона.

После прибытия на Землю, ящеры выработали свою особую стратегию наступления: они приближались к Бельфору медленно, но неуклонно. На самом деле, гораздо медленнее, чем планировали, поскольку им приходилось реагировать на огонь немецкой пехоты и французских партизан. Если повезет, танковый полк Егера — вернее, танковое боевое подразделение, поскольку в его состав входили разные машины — сумеет задержать неприятеля. А если очень повезет, им удастся остановить инопланетян.

У «Пантеры» ход был намного мягче, чем у старых танков, на которых Егер воевал в Советском Союзе. Причина заключалась в принципиально новой конструкции колес. Так что теперь, когда танк катил по дороге, у Егера не возникало ощущения, будто у него вот-вот оторвутся почки — исключительно неприятное чувство. Вот если бы еще проклятый топливный насос не ломался…

Несмотря на рокот двигателя и скрип гусениц, какое удовольствие ехать, высунув голову и плечи из башни в ясный весенний день, когда даже воздух пахнет как-то особенно — зеленью и близким летом! На полях и в трещинах асфальтового покрытия появилась зеленая трава, тут и там высунули яркие разноцветные головки цветы. Конечно, если бы не война, трава на дороге давно пала бы жертвой безжалостного транспорта, а так, скорее всего, здешние места не видели никаких машин вот уже несколько месяцев.

Расположившийся справа от Егера Клаус Майнеке громко чихнул, потом еще раз, и еще. Стрелок вытащил из нагрудного кармана платок и оглушительно, с удовольствием высморкался.

— Ненавижу весну, — проворчал он. Глаза у него покраснели и ©пухли. — Проклятая аллергия меня доконает.

«Не бывает, чтобы все были счастливы», — подумал Егер.

Они миновали Монбельяр, где находились заводы «Пежо», их пришлось закрыть из-за нехватки топлива и сырья, затем выбрались на дорогу, которая шла параллельно реке Ду, к юго-западу от Безансона, и приближала их к ящерам, направлявшимся в Бельфор.

Егер отчаянно вертел головой по сторонам, стараясь не пропустить появления самолета или вертолета противника, который без проблем превратит его танк в погребальный костер.

— А у вас настоящий взгляд немца, полковник, — фыркнул Майнеке.

— Взгляд немца? Никогда не слышал, — удивленно проговорил Егер.

— Меня призвали служить на «Пантерах» из Африканского корпуса, а не из России, — объяснил стрелок. — Это мы так шутили. Нам приходилось постоянно ходить, задрав голову — следить, не появится ли самолет англичан, а потом и ящеров. Заметишь в небе точку, ищи скорее ямку, в которой можно спрятаться.

Перед тем, как на Землю прилетели ящеры, Егер завидовал тем, кто служил в Северной Африке. Война с англичанами велась там чисто, по джентльменским правилам — «такой и должна быть война», считал Гейнрих Егер. В России обе армии сражались отчаянно, яростно и жестоко. Бабий Яр и массовое убийство евреев, да и многое другое… просто чудо, что польские евреи не прикончили его, когда он возвращался в Германию.

Впрочем, Егер не любил предаваться размышлениям на подобные темы, потому что у него мгновенно возникал очень неприятный вопрос: «Что делает его страна в покоренных странах?»

— Ну, и как изменилась жизнь в пустыне после прихода ящеров? — спросил он.

— К худшему, — ответил Майнеке. — Мы побеждали британцев, они очень храбрые, но их танки не идут ни в какое сравнение с нашими, я уж не говорю про тактику. Если бы мы вовремя получали боеприпасы и все необходимое, мы разбили бы их наголову, но Восточный фронт считался главным и снабжался в первую очередь.

— Нам тоже вечно чего-то не хватало, — заметил Егер.

— Наверное, полковник. Но многое из того, что отправлялось нам, попадало на дно Средиземного моря. Впрочем, вы же спросили меня про ящеров. Они разбили наголову и нас, и англичашек. Им в пустыне понравилось, а нам там негде было прятаться от их самолетов. Знаете, по правде говоря, «немецкому взгляду» научились и англичашки тоже.

— Беда не приходит одна, — глубокомысленно заметил Егер. Затем, продолжая оглядываться по сторонам, неожиданно скомандовал водителю: — Стой!

Большой боевой танк замедлил скорость, а потом замер на месте. Егер еще больше высунулся из башни и помахал рукой колонне, приказывая остановиться. Затем принялся внимательно изучать небольшую горную гряду, появившуюся сбоку от дороги. Она заросла низким кустарником и молодыми деревьями, а ее вершина находилось примерно в четырехстах метрах от дороги. Нужно разведать, что лежит за холмами, предусмотреть пути отступле-йия — они ни в коем случае не могли себе позволить встретиться лицом к лицу с ящерами: так можно и без головы остаться.

Егер велел водителю «Пантеры» въехать по склону на самую вершину гряды. Чем больше он изучал обстановку, тем больше ему нравилось выбранное место — лучшего для организации обороны не найти.

Следуя приказу, большинство танков расположилось вдоль склонов гряды. Затем Егер отправил четыре «T-IV» и одного «Тигра» навстречу ящерам, чтобы заманить ничего не подозревающих инопланетян в ловушку.

Теперь оставалось только ждать и не пропустить решительный момент. Позади гряды располагался маленький прудик, в который впадала речка. Из воды то и дело выпрыгивали большие рыбины, охотившиеся на мух, а потом с громким плеском возвращались на глубину. Егер вспомнил, что где-то в его хозяйстве имеется крючок и тонкая веревка. Жареная форель или щука — звучит очень соблазнительно. Намного приятнее, чем давно осточертевший концентрат из пайка.

Из кустов, росших на дальнем берегу пруда, вышел француз в гражданской одежде. Егер нисколько не удивился, увидев у него на плече винтовку. Он помахал ему рукой, тот ответил на приветствие, а потом снова скрылся в кустах. До появления ящеров французское Сопротивление сражалось с немцами, оккупировавшими их страну. Теперь они объединились против нового захватчика: с точки зрения местных жителей немцы представляли собой меньшее из двух зол.

«Уже неплохо», — подумал Егер.

В Польше меньшим из двух зол евреям показались ящеры. Судя по тому, что ему стало известно про деятельность его соплеменников, он их за это не винил.

Пару раз он пытался разговаривать с офицерами, которым доверял, о том, что делала Германия на востоке. Ничего у него не вышло — всякий раз его категорически отказывались слушать, словно хотели сказать: «Я не желаю ничего знать». Он уже и не помнил, когда обсуждал эти темы в последний раз.

Издалека донесся грохот пушечного выстрела, и тут же в наушниках раздался громкий крик:

— Вступили в бой с передовыми силами противника. Постараемся привести разработанный план в исполнение. Будем… — передача резко оборвалась; Егер знал, почему.

Прогремели новые выстрелы из 75-миллиметровых пушек «Т-IV»; глухо, мощно заговорила 88-миллиметровая пушка «Тигра»; в ответ раздались похожие на громыхание грома залпы орудий ящеров. Затем Егер услышал совершенно иной звук — не такой громкий, рассеянный, перемежающийся короткими взрывами и щелчками. Значит, горит танк.

— Пробили броню, — прошептал он.

Заряжающий отправил снаряд с черным носом в дуло пушки. Где-то на дороге взорвался танк. Егер прикусил губу; гибли люди, его товарищи по оружию, умирали страшной мучительной смертью.

«А если все танки сгорят, не успев привести за собой врага, какой смысл в моей засаде?» — спросил человек-Егер у Егера-офицера.

Он знал, что жертвы будут, но считал, что должен постараться сохранить как можно больше жизней.

Егер выпрямился и подал рукой сигнал приготовиться. Командиры танков молча повторяли его жест. Пользоваться передатчиком он сейчас не хотел. Ящеры обладали потрясающей способностью перехватывать радиосигналы своих врагов. Словно глядя на себя издалека, Егер почувствовал, как отчаянно бьется в груди сердце, и все замирает внутри. Вот что делает с человеком страх. Но ты не должен позволить ему взять верх!

По дороге мчался «T-IV», двигатель у него явно барахлил, а люди внутри превратились в кровавое месиво Танк грохотал, рычал и скрипел, словно был готов в любую минуту развалиться на части.

Его преследовал танк ящеров, который скользил по дороге практически бесшумно, а за ним еще один, и еще, и еще… Егер знал, что они играют с подбитым танком, точно кошка с мышкой, потому что на их орудиях имелись специальные стабилизаторы, позволявшие вести прицельный огонь на ходу. Но прежде чем уничтожить врага, ящеры решили сначала немного развлечься.

«Посмотрим, как вы сейчас развлечетесь», — подумал Егер и крикнул:

— Огонь!

Из-за того, что он так и остался снаружи, грохот выстрелов его оглушил. Из дула вырвалась вспышка пламени, танк окутал дым.

— Попал! — радостно завопил Егер.

И действительно снаряд угодил в самую середину вражеского танка, башня накренилась, ее практически сорвало с места. Егер подумал, что не хотел бы оказаться внутри машины, в которую попал почти семикилограммовый снаряд.

Но броню ящеры делали превосходную, очень прочную. Снаряд сорвал бы башню с британского танка или даже советского «Т-34» и в единую долю секунды превратил бы его в настоящий огненный ад. Однако машина противника не только не загорелась, водитель сумел развернуться и бросился наутек из западни, приготовленной Егером.

— Огонь! Еще раз в ту же цель! — крикнул Егер.

Новый залп поставил восклицательный знак в его приказе.

Остальные немецкие танки, расположившиеся на склонах горной гряды, тоже открыли огонь. Ящеры предоставили в их распоряжение мишень, о которой танкист может только мечтать — менее защищенные бока своих машин и отсеки, где располагались двигатели. Один из них уже вспыхнул веселым оранжевым пламенем — снаряд (интересно, чей — «Пантеры» или «Тигра»?) угодил в какой-то жизненно важный орган машины.

Егер знал, что ящеры не способны быстро реагировать на атаки с флангов — в этом смысле они даже хуже русских, которые не знают, что им делать в нестандартных ситуациях. Неприятель потерял несколько важных минут — кто-то попытался повернуть назад и спастись бегством, другие, оставаясь на месте, разворачивали орудия в сторону немецких машин. В результате немцы получили возможность обстрелять более уязвимые части их танков. Еще одна вражеская машина превратилась в огненный шар, еще…

Впрочем, через некоторое время ящеры пришли в себя и начали по очереди поворачиваться в ту сторону, откуда по ним вели огонь немецкие стрелки. Ни одно земное орудие не могло пробить передние прозрачные пластины, установленные на танках ящеров. Стрелок из экипажа Егера попытался, но его выстрел не причинил неприятелю никакого видимого урона.

И тут инопланетяне повели ответный огонь. Им приходилось целиться в небольшие мишени, но в других они и не нуждались: система наведения у них была лучше, чем на новых «Пантерах». А кроме того, ракеты ящеров срезали башни немецких танков, точно нож масло

Находившийся неподалеку от «Пантеры» Егера «T-IV» неожиданно лишился «головы», внутрь посыпались осколки, а сама башня покатилась вниз по склону и рухнула прямо в пруд. Корпус танка охватило пламя, от которого занялись близлежащие кусты.

Затем снаряд ящеров, будто играючи, снес башню «Тигра». Егер был потрясен. Он надеялся, что 100-миллиметровая броня послужит надежной защитой в сражении с ящерами. Оказалось, что он ошибся. Он взял в руки передатчик.

— Отступаем! — приказал он.

Двигаться, не останавливаться, создать неразбериху, чтобы ящеры запутались, не поняли, что происходит — вот наш единственный шанс спастись в сражении с таким неприятелем. В стационарном бою нам ничего не светит.

Словно оказавшись на противоположном склоне гряды, Егер понял, какие мысли проносятся в голове командира ящеров. Если они поднимутся вверх по склону и начнут преследовать отступающие немецкие машины, те не смогут причинить им особого вреда, потому что передняя броня у них практически неуязвима. Затем ящеры спокойно уничтожат отряд, заманивший их в ловушку, и продолжат путь в Бельфор.

Егер снова включил передатчик:

— Отступайте так, чтобы оказаться по обе стороны гряды. Нужно хорошенько обстрелять их с флангов, когда они бросятся нас догонять.

Его «Пантера» промчалась по маленькой речке, впадавшей в пруд; во все стороны полетели фонтаны брызг. Как Егер и предполагал, несколько машин противника покатило вверх по склону, наступая на немецкие танки. Они ни секунды не сомневались в собственной неуязвимости; будь он инструктором во время учений, он бы поставил им очень низкую оценку. Правильное тактическое решение заключалось в следующем — остаться на противоположном склоне в полузакрытой позиции и обстрелять неприятеля, подвергая при этом себя минимальной опасности.

Егер вспомнил свое первое большое сражение с ящерами. Тогда они совершили такую же ошибку, и ему удалось подстрелить вражескую машину из своего старенького танка — мало кто из немецких танкистов мог похвастаться таким достижением.

Однако на сей раз он не успел пробить снарядом брюхо вражеского танка в том месте, где броня была совсем тонкой. Один из ящеров выстрелил, и соседний «T-III» охватило пламя. Однако немцы продолжали отстреливаться, и их высокоскоростные снаряды причиняли ящерам серьезный ущерб, если попадали куда следует. Одна из машин неприятеля сбросила скорость и остановилась: снаряд угодил прямо в колеса. Впрочем, от этого танк не перестал представлять опасность; его орудие оставалось в исправности, а башня быстро развернулась в сторону «Пантеры». Ящеры расправились с ней при помощи всего одного выстрела, разворотив изогнутую переднюю пластину, которая считалась неуязвимой.

Еще несколько снарядов угодило в замерший на месте танк противника. В башне и со стороны водителя открылись люки, и ящеры начали выбираться наружу, но их тут же сразил пулеметный огонь. На одно короткое мгновение Егеру стало их жаль — они сражались храбро, хоть и не слишком умно. Впрочем, это не помешало ему издать воинственный клич, когда он увидел, как они повалились на землю.

Через минуту после того, как из танка вылез последний ящер, которого, разумеется, тоже пристрелили, машина загорелась. Круг дыма, ровный, точно его выпустил старик, который всю жизнь курит сигары, вырвался из открытого люка над местом командира. Затем, по-видимому, взорвались все боеприпасы, имевшиеся внутри, потому что танк превратился в пылающий шар, а во все стороны полетели охваченные пламенем обломки.

И тут над грядой появился вертолет ящеров, который тут же начал выпускать ракеты, похожие на раскаленные ножи. Пулеметчики открыли по нему огонь, но особого вреда причинить не могли. Однако как раз в этот момент «T-IV», начал разворачивать пушку в сторону второго танка ящеров и оказался прямо под вертолетом. Егер так и не узнал, командир отдал такой приказ, или стрелок действовал по собственной инициативе, только 75-миллиметровый снаряд разворотил вражеской машине брюхо, и она, мгновенно загоревшись, рухнула на землю. Егер ликующе завопил.

Командиру другого неприятельского танка, перебравшегося через горную гряду, следовало отдать приказ к отступлению. Но его башня отчаянно вращалась, словно сидевшие внутри инопланетяне не знали, что же им делать, куда стрелять. Немцы неуверенностью не страдали, и сомнения по поводу того, где находится мишень, их не мучили. А «Пантеры» и «Тигры», которые, конечно, уступали бронемашинам ящеров, могли нанести им серьезный урон, если оказывались в ситуации, требовавшей мгновенной реакции. Даже 75-миллиметровая пушка нового «T-IV», чрезвычайно уязвимого, когда он попадал под ответный огонь, практически не уступала орудиям «Пантер».

Ящер, наконец, все-таки принял решение отступить, но опоздал. Из отсека, где располагался двигатель поднимался дым и тонкие синие языки пламени. Команда бросилась наружу. Егер не знал, все ли они погибли; слишком густой дым окутал танк. Но если кому-нибудь из них и удалось остаться в живых, то просто потому, что им повезло.

— «Пантеры» вперед! — скомандовал Егер. — «Тигры» и «Т-IV», прикройте нас.

— Сколько «Пантер» на ходу? — спросил Клаус Майнеке.

Егер удивленно заморгал, вопрос стрелка застал его врасплох, но на него следовало получить ответ Вряд ли стоит сломя голову, в одиночку бросаться на другую сторону гряды, где их поджидают ящеры… Нет, по крайней мере, еще два танка промчались мимо горящих машин врагов и друзей, чтобы снова броситься в бой.

Самое разумное, что могли сделать в такой ситуации ящеры, это продолжать двигаться в сторону Бельфора и заставить немцев пуститься в погоню Учитывая, какие у «Пантер» топливные насосы, рано или поздно они застряли бы где-нибудь посреди дороги — в особенности, если бы водители постарались выжать из них максимальную скорость Да и в любом случае танки ящеров гораздо быстрее. Гудериан и Манштейн изобрели такую тактику — сначала навяжи неприятелю свой дебют, а потом будешь думать о последствиях.

Но у ящеров, очевидно, своего Гудериана не было. Егер высунулся из башни, чтобы посмотреть, что они собираются делать. Повернувшись к горной гряде, танки неприятеля замерли на дороге.

— Стоп! — крикнул он своим товарищам.

И остановился сам — какой смысл подставляться под огонь неприятеля, если в этом нет никакой необходимости?

На короткое мгновение все машины застыли на своих местах. Егер считал, что стрелять сейчас нельзя. Они только зря потратят боеприпасы и дадут ящерам знать, где расположились их танки.

Учитывая, что два танка, посланные вперед, не вернулись, ящеры больше на гряду не рвались. Они не были готовы к тому, что в танковом сражении неприятель сумеет причинить им достаточно серьезный ущерб. Егер не думал, что инопланетяне испугались; он научился по достоинству оценивать противника уже через пару недель, проведенных в России. Просто ящеры задумались, пытаясь понять, как же следует вести себя дальше.

Он уже собрался отдать приказ зайти неприятелю с фланга под прикрытием горной гряды и густых кустов, когда в бок вражеского танка, стоявшего немного севернее, ударил снаряд, а через несколько секунд второй залп превратил его в пылающий костер. Егер все еще пытался понять, кто же стрелял, когда из горящей машины начали выскакивать ящеры, которые тут же бросились к кустам. Их сразил пулеметный огонь.

Егер издал победный клич.

— Это «T-IV»! — крикнул он. — Им следовало его догнать и прикончить, а они занялись нами и про него забыли.

Егер тоже про него забыл, но признаваться в этом не собирался даже себе.

Ящеры действительно совершенно выпустили из вида еще один немецкий танк. Его неожиданное появление произвело на них ошеломляющее впечатление — точно так же русские реагировали на какой-нибудь нестандартный маневр. Инопланетяне запаниковали и отступили (в чем не было никакой необходимости). Егер сделал несколько выстрелов в их сторону, просто чтобы напомнить, что его танки на месте, но преследовать неприятеля не стал. Вступать с ними в сражение на открытой местности — все равно что совершить самоубийство.

Клаус Майнеке поднял голову от прицела, и на лице у него расцвела радостная улыбка.

— Клянусь всеми святыми, полковник, у них такие же нежные бока, как у девственниц, с которыми мне приходилось иметь дело, — вскричал он.

— Это точно, — рассмеялся Егер, в соленой шутке стрелка содержалось зерно истины.

Нечто похожее он видел, когда воевал против Красной армии. Если наступать в лоб, русские будут умирать тысячами, но не сдвинутся с места. Обойди их с флангов — или только покажи, что собираешься это сделать, — и они дрогнут. Обращаясь скорее к самому себе, Егер проговорил:

— Похоже, они плохо адаптируются к новым ситуациям. Им не хватает гибкости.

— Точно, господин полковник, — согласился с ним стрелок. — И они заплатили за свою медлительность.

— Верно, — в голосе Егера прозвучало удивление.

Его отряд уничтожил, по крайней мере, пять вражеских танков, не говоря уже о вертолете. Сами они понесли серьезные потери — «Тигры», «Пантеры», «Т-IV» — но зато сумели значительно потрепать неприятельские силы. Интересно, сколько времени требовалось танкам Вермахта, чтобы уничтожить пять бронемашин ящеров в прошлом году? «Т-II», «T-III», чешские машины, «T-IV» с их короткими 75-миллиметровыми пушками, которые использовались для поддержки пехоты — детские игрушки по сравнению с танками ящеров.

Наверное, он сказал это вслух, потому что Майнеке ответил:

— Ну, так то в прошлом году. Кто знает, что еще придумают наши ребятишки? Может быть, «Тигра» с покатой броней и длинной 88-миллиметровой пушкой. Вот тогда ящерам придется задуматься и почесать в затылке.

Слова стрелка заставили и Егера задуматься. Идея ему понравилась. Затем он снова огляделся по сторонам. Он больше не видел дыма и пламени, уничтожающего плоть и металл. Ящеры бежали с поля боя.

— Мы выстояли! — вскричал Егер.

— Да, выстояли! — в голосе стрелка прозвучало удивление — нет, скорее, изумление, которое испытал и Егер. — Я к такому не привык.

— И я тоже, — согласился с ним Егер. — Однажды я попал в партизанский отряд, который организовал налет и немного потрепал силы ящеров, но каждый раз, когда мне доводилось принимать участие в настоящем сражении, мы всегда, в конце концов, отступали… до сих пор. — Он задумался о том, что следует делать дальше. — Теперь можно вызвать пехоту, отправить их вперед по дороге, чтобы они нас прикрыли.

— Пехота! — Майнеке произнес это слово с презрением, присущим всем танкистам. — Какой от пехоты прок против танков ящеров?

— По крайней мере, они нас предупредят, когда те выступят, — ответил Егер. — Снайперы снимут пару командиров; ящеры тоже любят высовывать головы из башни, совсем как мы, когда думают, что им ничего не угрожает. Может быть, подстрелят водителя. А еще я слышал, что у них на вооружении появились какие-то противотанковые ракеты — американцы нам передали.

— Ну, это уже что-то, если, конечно, от них будет толк, — сказал стрелок. — Ящеры нас серьезно потрепали своими ракетами.

— Конечно, но ведь и их танки доставили нам немало неприятностей. Гораздо больше, чем сегодня. — Егер почесал в затылке. Волосы у него спутались и намокли от пота. — Мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы они вели себя так глупо… та парочка, что поперла прямо на нас. Похоже, они не понимали, что делают. Интересно, почему?

— Понятия не имею, господин полковник, — ответил Майнеке, — Но лично меня такое поведение вполне устраивает. А вас?

— Естественно, — сказал Егер.

* * *

Уссмак отчаянно страдал от отсутствия имбиря. Ему хотелось почувствовать себя сильным и умным, способным держать ситуацию под контролем, даже несмотря на то, что он отлично понимал, что на самом деле, это всего лишь иллюзия. Сидевшие у него за спиной в башне танка Хессеф и Твенкель, вне всякого сомнения, погрузили свои языки в порошок, который прихватили с собой. Уссмак знал, что они рассматривают вынужденное бегство с поля боя, как мелкую стычку, небольшую трещину на дороге, ведущей Расу к неизбежной победе.

Уссмак жалел, что не может разделить их оптимизма. Но он больше не доверял имбирю, который заставлял самцов совершать глупые поступки, грозившие им смертью. Два танка помчались в погоню за дойче и перевалили через горный хребет. Ни один из них не вернулся.

Когда он сражался на равнинах СССР, все казалось таким простым: даже легче, чем во время тренировочных боев, которые планировались с учетом того, что техническое обеспечение противника соответствует нормам развитой цивилизации. Советские машины не шли ни в какое сравнение с танками Расы, да и с точки зрения тактики ничего особенного тосевиты предложить не могли.

Когда Уссмак попал в Безансон, самцы предупреждали его, что дойче гораздо более опытные воины. Теперь он понял, что они имели в виду. Никто не обратил внимания на небольшую горную гряду, пока дойче не начали вести оттуда обстрел. Неожиданно Уссмак сообразил, что их самым настоящим образом заманили в западню. Но ведь Раса имеет дело всего лишь с Большими Уродами, которые не в состоянии обмануть ее представителей!

А кроме того, тосевитские танки перестали быть легкой добычей для самцов Расы. Они намного тяжелее и больше русских машин, с которыми Уссмаку довелось познакомиться в СССР, не говоря уже о старых моделях дойче. Их пушки тоже теперь представляют для Расы серьезную угрозу.

— Иди сюда, — услышал он голос Хессефа в микрофоне, прикрепленном к его слуховой перепонке. — У нас порошочка, сколько хочешь. Можем с тобой поделиться, если у тебя своего нет.

— Скоро приду, недосягаемый господин, — ответил Уссмак.

Им просто повезло, что Хессефу не пришло в голову атаковать Больших Уродов и превратить свой танк, а вместе с ним и его экипаж — включая Уссмака — в пылающий шар.

Ему хотелось открыть люк над своим сидением и глотнуть немного прохладного свежего воздуха, но он знал, что делать этого не стоит. Та часть дороги, что шла вдоль реки, не представляла никакой опасности — здесь Большим Уродам с винтовками спрятаться негде. А вот в лесу, протянувшемся до самых гор на западе, может сидеть целая куча тосевитских бандитов, которые только и ждут того, чтобы какой-нибудь неосторожный самец на минутку высунул голову из люка.

Огнестрельное оружие Больших Уродов тоже особой эффективностью не отличается: как правило оно в состоянии выпустить только одну пулю за раз, а пулеметы слишком массивны и неудобны для переноски. Но их не следует недооценивать, иначе вполне может так получиться, что такое вот примитивное орудие сразит тебя наповал, и не видать тебе больше родного Дома.

Уссмак прополз назад через огневой отсек и высунул голову сквозь отверстие внизу башни.

— Смотри, у нас появился новый снаряд! Сейчас ка-а-а-к выстрелим! — вскричал Твенкель. — Ну, раз уж ты здесь, имбиря хочешь?

Прежде чем Уссмак успел сказать «нет», его язык, словно обрел самостоятельность, вырвался изо рта и слизнул маленькую горку чудодейственного зелья с ладони стрелка. Он открыл пасть, медленно ее захлопнул, снова открыл… проглотил порошок.

— Как здорово! — вскричал он. Прошло всего несколько мгновений, а Уссмак чувствовал себя так, точно родился заново. Он тут же забыл о своих страхах, а неприятные мысли забылись. — Вот бы нам сейчас попался какой-нибудь Большой Урод! — Часть его существа твердила, что в нем говорит имбирь, но ему было на все наплевать.

— Это точно! — яростно крикнул Твенкель. — Если они думают, что я опять промахнусь, они очень даже ошибаются.

Итак, значит, Твенкель промахнулся, не попал в цель. Находившийся под воздействием имбиря Уссмак испытал к нему почти такое же презрение, как и к Большим Уродам.

«Он такой бесполезный, что и в целый город не попадет, даже если окажется в самом его центре!» — подумал он.

— Да, мы справились со своей задачей хуже, чем могли бы, — проговорил Хессеф. — В его голосе прозвучала печальная неуверенность; действие порошка заканчивалось, оставив в душе грусть и пустоту. — Может быть, Уссмак прав, — сказал он задумчиво, — и нам не следует принимать имбирь перед сражением.

— Я полагаю, так будет правильнее, недосягаемый господин, — сказал Уссмак. Сейчас любая идея, совпадавшая с его собственными мыслями, показалась бы ему превосходной. — Нам кажется, что у нас все хорошо, когда мы находимся под воздействием зелья, но ведь на самом деле это не так.

Противоречие между реальностью и представлениями о ней потрясло его так сильно, точно мудрую сентенцию произнес какой-нибудь великий Император прошлого.

— Может быть, — тоскливо согласился с ним Хессеф, который явно падал с головокружительных высот эйфории в черную бездну безнадежности.

— Чушь, недосягаемый господин. — Наверное, Твенкель принял новую дозу зелья, прежде чем предложил Уссмаку присоединиться к ним, потому что голос его звучал жизнерадостно и уверенно. — Нам просто не повезло, вот и все. Нельзя постоянно попадать в цель, правда? А у Больших Уродов имелось преимущество — более выгодная позиция.

— Точно, а как они получили преимущество? — поинтересовался Уссмак и ответил на свой собственный вопрос: — Они его получили, потому что мы бросились сломя голову вперед, не оценив местность, в которой оказались А причина в том, что слишком многие из нас приняли солидную дозу имбиря перед тем, как пуститься в путь, — сказал он и от удивления раскрыл рот

Ну вот, он жалуется на имбирь, а сам только что не смог удержаться и стал его жертвой. Какая восхитительная ирония!

— Мы их все равно раздавим, — объявил Твенкель.

— Думаю, когда мы приземлились, мы могли бы их победить, — сказал Хессеф. — Сейчас нам приходится сражаться с усовершенствованными танками… а наши остаются такими же, какими были в самом начале.

— Однако они намного лучше того, что есть у Больших Уродов, — с сердитым шипением заявил Твенкель; из-за наркотика его уверенность перешла в едва сдерживаемую воинственность. — Даже их новые машины медленнее и слабее по сравнению с нашими.

— Да, верно, — сказал Хессеф. — Но они уже не такие медленные и слабые, как те, с которыми мы столкнулись, когда прилетели на Тосев-3. Кто знает, что еще построят тосевиты? — Его передернуло.

В то время как Твенкель под воздействием имбиря становился высокомерным и полностью игнорировал реальность, Хессеф видел эту реальность, словно под увеличительным стеклом, когда впадал в состояние депрессии.

— Если мы их подчиним себе, они больше ничего не построят, — провозгласил Твенкель.

Уссмаку его мысль понравилась. Поскольку имбирь играл у него в крови, он разделял все чувства Твенкеля: Раса добьется всего, чего только пожелает, и ничто ей не помешает. Но он знал, что нельзя полагаться на ощущения, возникающие под воздействием имбиря. К сожалению, большинство самцов, пристрастившихся к тосевитскому зелью, этого так и не поняли. Он пытался взглянуть на себя со стороны, словно на совершенно чужого самца, чтобы посмотреть, что делает с ним наркотик.

— Нам нужно победить их как можно скорее, — заявил он. — Иначе они построят новые машины. А каждая новая машина значительно усложняет наш путь к победе.

— Бегство от их танков не поможет нам одержать над ними победу, — застонав, проговорил Хессеф. — Мы потеряли в сражении целых пять машин! Настоящий кошмар! Одному Императору известно, что про нас говорят в Безансоне.

Он опустил глазные бугорки к полу при упоминании суверена Расы и долго их не поднимал. Вне всякого сомнения, он бился к острых когтях послеимбирной депрессии.

— Вам нужно принять еще одну небольшую дозу порошочка, недосягаемый господин, — проговорил Твенкель и, вытащив маленький флакон, высыпал немного имбиря себе на ладонь.

Командир танка быстро высунул язык, и порошок исчез.

— Ну вот, уже лучше, — сказал Хессеф, когда имбирь снова принял его в свои объятия.

— А чем лучше? — вслух спросил Уссмак. — Мир ничуть не изменился, он такой же. Только вот вы приняли новую дозу зелья. Все остальное осталось по-прежнему.

— Изменилось все, потому что внутри меня играет чудесный порошок. И не важно, насколько отвратительны Большие Уроды, мне плевать! И я не намерен из-за них переживать. Вот буду тут сидеть, на своем тепленьком местечке, и не стану ни о чем думать.

«А если какой-нибудь тосевит выберет именно этот момент, чтобы нас атаковать, мы все погибнем, потому что ты не хочешь сейчас ни о чем думать».

Уссмак промолчал. Несмотря на все, что ему довелось пережить, несмотря на то, что чудесный порошок бурлил в крови, послушание, воспитанное в нем с самых первых дней жизни, не позволило ему высказать вслух свои мысли.

По правде говоря, он сомневался, что Большие Уроды решатся преследовать отступающие танки Расы. Зачем им это? Они собирались задержать продвижение Расы на север и выполнили поставленную перед собой задачу. Им побеждать не обязательно, им нужно оказывать сопротивление.

«Как долго?» — подумал Уссмак.

Ответ, который напрашивался сам собой, ему совсем не понравился: пока у нас не закончатся снаряды и все прочее.

Сегодня мы лишились пяти танков. Хессеф прав: в Безансоне, наверное, будут в ярости, когда узнают, что тут произошло.

«Интересно, сколько всего танков, рассредоточенных по всему Тосеву-3, осталось у Расы?» — подумал Уссмак.

Во время первых дней вторжения, когда они одерживали одну головокружительную победу за другой, казалось, что такие мелочи не имеют значения. Они продвигались вперед в соответствии с планом и крушили все на своем пути. Однако теперь им приходится сражаться по-настоящему и нести потери.

Да, конечно, тосевитам тоже достается. Уссмак отлично все понимал, несмотря на то, что радостное возбуждение, рожденное имбирем, пошло на убыль. Даже в сегодняшней стычке, в которой Раса проявила себя не лучшим образом, им удалось уничтожить больше неприятельских танков, чем потерять. Переписывая на диск свой отчет о сражении, командир подразделения наверняка представит его как победоносное.

Но разве это победа? Способность делать ясные и четкие выводы, дарованная чудесным порошком, позволила Уссмаку увидеть ситуацию в ее истинном свете. Да, тосевиты в огромных количествах теряют свои машины, но они производят новые, которые оказываются лучше старых. Уссмаку вдруг стало интересно, сколько еще танков осталось на борту грузовых кораблей, доставивших их на Тосев-3 из Дома. А больше всего его занимал вопрос — что станет делать Раса, когда их запас иссякнет.

Когда он заговорил о своих сомнениях вслух, Хессеф ответил:

— Вот почему нам следует как можно быстрее подчинить их себе. Иначе нам просто нечем будет с ними сражаться.

Даже несмотря на новую порцию имбиря, командир танка прекрасно понимал, как обстоят дела в действительности.

— Мы их раздавим, — повторил Твенкель, который по-прежнему находился под воздействием порошка, и ласково похлопал рукой автопогрузчик. — Таково наше предназначение. Мы — Раса.

— Кстати, нужно его почистить, — проговорил Уссмак. — Мы ведь сегодня много стреляли. Иначе мы останемся с совершенно бесполезной пушкой.

— Все будет в порядке, недосягаемый господин, — заявил Твенкель. — До сих пор же ничего плохого не случилось, значит, и дальше не случится.

Уссмак ожидал, что Хессеф строго отчитает стрелка: уход за техникой такая же необходимость, как и прием пищи. Однако Хессеф молчал — имбирь сделал его более уверенным в себе, чем следовало. Уссмаку это совсем не понравилось. Если автопогрузчик не будет подавать снаряды в пушку, зачем, вообще, нужен танк? Их ждет неминуемая смерть!

Несмотря на то, что стрелок имел более высокое звание, Уссмак сказал:

— Я считаю, что тебе следует заняться автопогрузчиком.

— Он отлично работает, уверяю тебя, — сердито ответил Твенкель. — Нужно только пополнить запас боеприпасов, и мы снова можем идти в бой.

Словно услышав его слова, на дороге остановилось два грузовых автомобиля с боеприпасами. Один из них — специализированный транспортер — был сделан руками представителей Расы, а другой так скрипел и дребезжал, что наверняка прежде принадлежал тосевитам. Уссмак вернулся на водительское место, откинул крышку люка и выглянул наружу. Точно, рядом стояла машина, которая передвигается благодаря тому, что сжигает бензин. Уссмак отчаянно закашлялся от вонючих выхлопных газов. Когда водитель — самец Расы — выбрался из грузовика, Уссмак заметил, что к ногам он прикрепил деревянные колодки, чтобы дотягиваться до педалей с сидения, приспособленного для более крупных существ.

Твенкель вылез из башни и подбежал к транспортерам. Как, впрочем, и стрелки остальных танков. После сказанных негромко слов одного из водителей, кто-то из них крикнул:

— В каком смысле только двадцать снарядов на машину? У меня половина места останется пустым.

— И у меня! — заявил Твенкель.

К нему присоединились негодующие голоса остальных стрелков.

— Извините, друзья, но мы ничем не можем вам помочь, — сказал самец, который управлял тосевитским грузовиком. Из-за своих деревянных колодок он возвышался над остальными самцами, однако, ему это не помогло — он стал основной мишенью их возмущения. Не обращая внимания на крики, он продолжал: — Сейчас везде не хватает боеприпасов. Нам придется распределять их поровну. Но не волнуйтесь, в конце концов все будет в порядке.

— Нет, не будет, — сердито рявкнул Твенкель. — Разве ты не видишь, что нам здесь, в отличие от остальных мест, приходится сражаться с настоящими танками, у них улучшенные орудия и более прочная броня. Нам нужно больше снарядов, чтобы их уничтожить.

— Я не могу дать вам то, чего у меня нет, — ответил водитель грузовика. — Нам приказано доставить боеприпасы из расчета двадцать снарядов на машину, так мы и сделали.

Уссмак подумал, что Раса столкнется с серьезными проблемами не потому, что у нее вышли из строя все танки. Просто закончатся боеприпасы. Для поражения этого будет достаточно.

Глава VIII

После тьмы — свет. После зимы — весна Глядя на север из окна третьего этажа здания Научного центра, Йенс Ларсен думал о том, что свет и весна пришли в Денвер одновременно. Еще неделю назад повсюду лежал снег, а сейчас на синем небе сияло солнце, люди разгуливали по университетскому городку без пиджаков и шляп, появились первые листочки и зеленая трава Зима еще может вернуться, но никто о ней сейчас не думал, и меньше всех — Ларсен.

Его сердце ликовало от счастья, но вовсе не потому, что стало тепло, и лужайки с деревьями начали одеваться в весенний наряд. И даже не потому, что вернулись птицы и принялись распевать свои веселые песенки. Причина его радости была более прозаической — длинная вереница запряженных лошадьми фургонов, въехавших на бульвар и направлявшихся в сторону университетского городка.

Он больше не мог утерпеть и сбежал вниз по лестнице, вслед за ним поспешил его телохранитель, Оскар. Когда Йенс добрался до первого этажа, сердце отчаянно колотилось у него в груди, он задыхался от предвкушения встречи и непривычной физической нагрузки Он помчался к своему велосипеду, и тогда Оскар спросил:

— Почему бы вам не подождать их здесь, сэр?

— Черт тебя подери, Оскар, в одном из фургонов моя жена, я не видел ее с прошлого лета, — сердито ответил Йенс, подумав, что Оскар, наверное, еще ни разу в жизни не запыхался — даже после постельных развлечений.

— Я все понимаю, сэр, — терпеливо проговорил Оскар, — но вы ведь не знаете точно, в каком она фургоне. Более того, может быть, она, вообще, сегодня не приедет. Вам же известно, что они разделились на несколько групп, чтобы не привлекать внимание ящеров.

«Правильно, неправильно, зато по-армейски», — подумал Йенс,

На сей раз получалось, что армия права.

— Ладно, — сказал он, останавливаясь. — Наверное, ты умнее меня.

— Нет, сэр, — покачал головой Оскар. — Просто в тех фургонах нет моей жены, и потому я могу размышлять спокойно.

— Хм-м-м.

Понимая, что проиграл, Ларсен посмотрел на фургоны, первый из которых свернул с Университетского бульвара и, направляясь к Научному центру, выехал на Ист-Эванс.

«Теперь у меня появится уважительная причина, чтобы выбраться из общежития для холостяков», — подумал он.

Ларсен не знал человека, сидевшего в первом фургоне: возница был одет в непримечательный поношенный костюм зеленого цвета. Пришлось ему признать, что Оскар оказался прав. В основном, фургоны нагружены оборудованием, которое сопровождают солдаты. Он выглядел бы, как самый настоящий дурак, если бы принялся разъезжать на своем велосипеде вдоль дороги, выискивая Барбару.

И тут рядом с другим возницей Йенс увидел Лео Силарда. Он тут же начал, как безумный, размахивать руками. Силард ответил ему более сдержанно, и Йенс немного удивился. Прежде венгерский физик вел себя исключительно открыто и доброжелательно.

Ларсен пожал плечами. Если бы его интересовали человеческие реакции, он бы выбрал психиатрию, а не физику.

Еще несколько фургонов остановилось около Научного центра прежде, чем Ларсену удалось увидеть знакомые лица — Энрико и Лауру Ферми, которые выглядели очень забавно на телеге с брезентовой крышей.

— Доктор Ферми! — крикнул Йенс. — Где Барбара? С ней все в порядке?

Ферми с женой обменялись взглядами, а потом доктор Ферми ответил:

— Барбара скоро будет здесь. И вы с ней встретитесь. Что, черт подери, все это значит?

— Она в порядке? — повторил свой вопрос Ларсен. — Барбара ранена? Больна?

Ферми снова переглянулись.

— Она не ранена и не больна, — сказал Ферми и замолчал.

Йенс почесал затылок. Что-то тут не так, только понять бы, что? Ну, если Барбара едет следом за Ферми, он скоро все выяснит. Ларсен прошел вдоль прибывающих фургонов и вдруг замер на месте. По спине пробежал холодок… Что здесь делают два ящера? Какое отношение они имеют к лаборатории?

Впрочем, он тут же расслабился, заметив в фургоне рядом с ящерами капрала с винтовкой в руках. Пленные могут оказаться полезными; ящеры, разумеется, знают, как получить атомную энергию. И тут все практические мысли вылетели у него из головы. Потому что рядом с капралом сидела…

— Барбара! — крикнул Ларсен и помчался к фургону, Оскар не отставал.

Барбара помахала ему рукой и улыбнулась, но не спрыгнула и не поспешила навстречу. Он это заметил, но не придал особого значения. Увидев ее, Ларсен почувствовал, как прекрасный весенний день стал на десять градусов теплее.

Когда он подбежал к фургону, Барбара соскочила на землю.

— Привет, милая, как же я тебя люблю! — прошептал Йенс и притянул Барбару к себе.

Сжимая ее в объятиях, целуя, он забыл обо всем на свете.

— Подожди минутку, — проговорила Барбара, когда недостаток кислорода заставил его оторваться от ее губ.

— Я не могу дождаться только одного — поскорее остаться с тобой наедине, — ответил он и снова ее поцеловал.

Она ответила не совсем так, как он ожидал, и Ларсен пришел в себя настолько, что, наконец, обратил внимание на капрала, который сказал, спрыгивая на землю:

— Ульхасс, Ристин, поезжайте вперед. Я вас догоню чуть позже. — Громко топая по асфальту своими армейскими сапогами, он подошел к Йенсу и Барбаре.

Йенс прервал свой второй поцелуй — сначала он рассердился, потом пришел в ярость. Оскару хватило ума отойти в сторонку, чтобы дать возможность человеку нормально поздороваться с женой. Почему этот болван не может сделать то же самое?

— Йенс, я хочу тебя кое с кем познакомить, — сказала Барбара. — Его зовут Сэм Иджер. Сэм, это Йенс Ларсен.

«Не „мой муж“, а просто Йенс Ларсен?» — удивленно подумал Йенс, но, будучи человеком вежливым, неохотно протянул руку.

— Рад с вами познакомиться, — сказал Иджер, хотя его рыжеватые брови сошлись на переносице, когда он произнес эти слова.

Казалось, он всего на несколько лет старше Йенса, но выглядел Иджер так, словно много времени проводил на свежем воздухе.

«Прямо настоящий Гарри Купер», — подумал Йенс.

Впрочем, неотразимым красавчиком капрала вряд ли можно было назвать.

— Я тоже рад знакомству, приятель, — ответил он. — А теперь, извини нас… — Он попытался увести Барбару.

— Подожди, — снова сказал она.

Йенс удивленно нахмурился, Барбара с интересом изучала землю у себя под ногами. Она подняла глаза и бросила взгляд не на него, своего мужа, а на типа по имени Сэм Иджер, что не столько поразило, сколько возмутило Ларсена. Капрал кивнул, и Барбара тихо сказала:

— Ты должен знать… Вас с Сэмом… кое-что объединяет.

— Правда? — Ларсен посмотрел на Иджера. Человек, мужчина, белый, наверное, родился на Среднем западе. Больше ничего общего между ним и собой Йенс не видел. — И что же? — спросил он у Барбары.

— Я.

Сначала он ничего не понял. Но через несколько мгновений сообразил: то, как Барбара произнесла это слово, не оставляло никаких сомнений. Йенс похолодел, а потом его охватила страшная злость.

В слепой ярости он бросился на Сэма Иджера. Ларсен всегда отличался миролюбивым нравом, но драк не боялся и не избегал. После того, как ему пришлось вступить в бой с танком ящеров, когда армия Паттона прогнала инопланетян из Чикаго, люди с оружием в руках его больше не пугали.

Но тут он еще раз взглянул на лицо Сэма Иджера — капрал явно умел обращаться со своей винтовкой. По-видимому, ему уже не раз приходилось пускать ее в дело. То, как сузились его глаза, когда он посмотрел на Йенса, говорило само за себя. Ларсен остановился.

— Все не так, как ты думаешь, — начала объяснять Барбара. — Я думала, ты погиб. Я не сомневалась… иначе я бы никогда…

— И я тоже, — перебил ее Сэм. — Для людей, которые так поступают, есть особое название. Я никогда их не любил.

— Но, тем не менее, вы это сделали, — сказал Йенс.

— Мы все сделали правильно, точнее, как считали правильным. — Иджер скривил губы, слова прозвучали не так, как хотелось Он продолжал: — В Вайоминге, совсем недавно, мы поженились.

— О, Господи!

Ларсен повернулся к Барбаре, словно умолял ее подтвердить, что происходящее всего лишь чья-то злая шутка. Но она прикусила губу и кивнула. Йенса охватило новое чувство — страх. Барбара не просто сказала ему, что совершила ошибку, да еще с каким-то жалким воякой. Она действительно его любит.

— Это еще не все, — продолжал Иджер.

— Не все? — изумился Йенс. Барбара подняла руку.

— Сэм… — начала она.

— Милая, он должен знать. Чем скорее мы раскроем ему все карты, тем быстрее разберемся с ситуацией. Ты ему скажешь, или я?

— Я сама, — ответила Барбара, нисколько не удивив Йенса. Она никогда не перекладывала ответственность на чужие плечи. Однако Барбаре ее решение далось не просто. Взяв себя в руки, она прошептала: — У нас будет ребенок, Йенс.

Он собрался снова сказать: «О, Господи!», но раздумал, поскольку восклицание показалось ему недостаточно сильным. А те, что подходили, он не хотел произносить в присутствии Барбары. Он думал, что испугался минуту назад… Теперь же… Разве Барбара захочет к нему вернуться, если она беременна от другого мужчины? Ничего лучше Барбары в его жизни не было. Только мысли о ней помогли ему пройти по занятым ящерами Огайо и Индиане… и вот как все обернулось!

Он пожалел, что они не обзавелись детьми до того, как прилетели ящеры. Они много об этом говорили, но он не забывал взять из ящика тумбочки презерватив — а когда все-таки забывал (такое тоже случалось), все происходило без последствий. А вдруг у него вовсе не может быть детей? В отличие от Иджера!

А еще Йенс отчаянно пожалел, что не переспал с рыжей официанткой по имени Сэл, когда ящеры держали их вместе с другими пленными в здании церкви в Фиате, штат Индиана. Она сделала все, чтобы продемонстрировать ему, что очень даже не против с ним развлечься. Но Йенс заставил себя сдержаться, ведь его ждала Барбара. Однако, вернувшись в Чикаго, он обнаружил, что она уже уехала. Теперь они, наконец, встретились… но Барбара беременна от другого. Да, какой удар! А он упустил свой шанс.

— Йенс… профессор Ларсен, послушайте, что же нам делать? — спросил Сэм Иджер.

Он изо всех сил старался вести себя сдержанно. Но почему-то ему стало только хуже, а не лучше. Впрочем, хуже или лучше, Йенс нашел самый подходящий ответ:

— Не знаю, — прошептал он с такой безнадежностью, с какой никогда не смотрел на самые трудные уравнения квантовой механики.

— Йенс, насколько я понимаю, ты уже провел здесь некоторое время, — сказала Барбара. Она подождала, пока он кивнет в ответ, а потом спросила: — Тут есть какое-нибудь место, где мы с тобой могли бы спокойно поговорить?

— Да. — Он показал на Научный центр. — У меня кабинет на третьем этаже.

— Хорошо, идем. — Йенсу отчаянно захотелось, чтобы она ушла с ним, не оглядываясь, но Барбара повернулась к Сэму Иджеру и сказала: — Увидимся позже.

Иджер обрадовался тому, что она ушла с Йенсом не меньше, чем тот взгляду, который она бросила на капрала. Однако Сэм пожал плечами — а что еще он мог сделать?

— Хорошо, милая, — ответил он. — Скорее всего, ты найдешь меня рядом с ящерами.

Сэм Иджер зашагал вслед за фургоном, в котором они приехали.

— Идем, — позвал Йенс Барбару

Она пошла рядом с ним, привычно поспевая за его широким шагом. Но теперь, глядя на ее ноги, он думал только об одном — как они переплетены в постели с ногами Сэма Иджера. Эта сцена бесконечно прокручивалась в его мозгу, яркая, словно на цветной пленке — и приносила мучительную боль.

По дороге в Научный центр и, поднимаясь вверх по лестнице, они почти не разговаривали. Йенс уселся за свой заваленный бумагами стол, указал Барбаре на стул. И тут же понял, что этого делать не следовало. Появилось ощущение, будто он участвует в деловой конференции с коллегами, а не обсуждает с женой, как они будут жить дальше. Но если он встанет из-за стола, обойдет его и устроится где-нибудь рядом, он будет выглядеть глупо, и потому Ларсен решил оставить все, как есть.

— Ну, и как все произошло? — спросил он.

Барбара изучала свои руки. Волосы упали на лицо, струились по плечам. Из-за новой прически — Йенс не привык к прямым длинным волосам — она казалась чужой. Да, многое изменилось.

— Я думала, ты погиб, — тихо ответила она. — Ты уехал на другой конец страны, не написал ни строчки, не прислал ни одной телеграммы, даже не позвонил. Правда, все не слишком хорошо работает… Я долго не верила, но, в конце концов… что я должна была думать, Йенс?

— Мне не позволили с тобой связаться. — Голос Ларсена дрожал от ярости, ему удавалось держать себя в руках только огромным усилием воли. — Сначала генерал Паттон не разрешил послать в Чикаго письмо, потому что он боялся за свое наступление на ящеров. Потом мне объяснили, что мы должны сделать все возможное, чтобы не привлекать внимание к Металлургической лаборатории, в которой я работал. Мне их доводы казались разумными. Если у нас не будет собственной атомной бомбы, нам конец. Но, Господи…

— Я понимаю, — проговорила Барбара, которая по-прежнему не поднимала на него глаз.

— А что Иджер? — потребовал он ответа.

В его голосе появилась злость. Еще одна ошибка: Барбара подняла голову и сердито на него посмотрела. Если он собирается поливать грязью «мерзавца», она будет его защищать.

«А почему она не должна его защищать?» — спросил самого себя Ларсен.

Если бы она его не любила, она бы никогда не вышла за него замуж (Господи!) и не позволила бы ему сделать себе ребенка (Господи, о Господи!).

— После того, как ты… уехал, я устроилась на работу — в университет, машинисткой у профессора психологии, — сказала Барбара. — Он занимался пленными ящерами, пытался понять, как они устроены. Сэм часто приводил их к профессору в кабинет. Он участвовал в их поимке и теперь выполняет обязанности… ну, что-то вроде надзирателя или охранника, так, наверное. Сэм очень хорошо с ними обращается и ладит.

— И вы подружились, — сказал Йенс.

— И мы подружились, — не стала спорить Барбара.

— А как получилось, что вы стали… больше, чем просто друзья? — Ларсену с огромным трудом удалось заставить себя говорить спокойно.

Барбара снова опустила глаза на свои руки.

— Самолет ящеров обстрелял корабль, на котором мы плыли из Чикаго. — Барбара вздохнула. — Погиб один моряк — ужасно погиб — прямо у нас на глазах. Я думаю, мы были так счастливы, что остались живы, и… одно повело к другому…

Йенс с трудом кивнул. Да, такое случается.

Только почему же со мной, Господи?

Словно приняв решение окончательно себя добить, он спросил:

— А когда вы поженились?

— Меньше трех недель назад, в Вайоминге, — ответила Барбара. — Я хотела убедиться в том, что действительно хочу стать его женой. Я поняла, что жду ребенка, когда мы приехали в Форт-Коллинз. — Барбара поморщилась. — Верховой привез твое письмо на следующий день утром.

— Боже праведный! — застонал Йенс.

— Что? — озабоченно спросила Барбара.

— Теперь уже ничего, — сказал он, хотя ему отчаянно захотелось вонзить нож в самое сердце полковника Хэксома.

Если бы пустоголовый, безмозглый вояка, помешанный на мерах безопасности, позволил ему написать письмо сразу как только он его попросил, все сложилось бы иначе.

Да, у Барбары с Иджером, конечно, был роман, но Йенс бы с этим справился. Она думала, что он умер. И Иджер тоже. Иначе Барбара ни за что не вышла бы за него замуж и не согласилась бы иметь ребенка. И им не пришлось бы решать неразрешимые проблемы.

Йенс задал себе новый и очень трудный вопрос: как сложатся их отношения, если Барбара откажется от Иджера и решит вернуться к нему навсегда? Как он отнесется к рождению чужого ребенка и как станет его воспитывать? Он отлично понимал, что в такой ситуации ему будет совсем не просто.

Йенс и Барбара почти одновременно вздохнули. Она улыбнулась. Лицо Йенса ничего не выражало.

— Вы спали друг с другом после того, как ты про меня узнала? — спросил Йенс.

— Ты имеешь в виду, в одной постели? — спросила она. — Конечно, мы проделали весь путь от Великих равнин вместе… а по ночам очень холодно.

Несмотря на то, что Йенс привык иметь дело с абстракциями, он прекрасно умел слушать людей и понимал, когда ему давали уклончивый ответ.

— Я не это имел в виду, — сказал он.

— Ты действительно хочешь знать? — Барбара с вызовом вздернула подбородок. Она всегда злилась, если на нее давили. Йенс боялся, что так случится, и не ошибся. Прежде чем он успел ответить на ее риторический вопрос, она продолжала: — Позавчера ночью. И что дальше?

Йенс не имел ни малейшего понятия, что дальше. Все, чего он с таким нетерпением ждал — все, кроме работы — рассыпалось в прах… за каких-то полчаса. Он не знал, хочет ли собрать осколки и попытаться их склеить. Но если он не станет этого делать, что ему останется? Ответ был мучительно очевиден — ничего.

Барбара ждала ответа.

— Жаль, что не я, — сказал он.

— Я знаю, — прошептала она. А Йенс надеялся услышать: «Мне тоже жаль». Но что-то, наверное, неприкрытая тоска, прозвучавшая в его голосе, заставила Барбару заговорить мягче: — Дело не в том, что я тебя не люблю, Йенс — не сомневайся. Но когда я думала, что ты… ушел навсегда, я сказала себе: «Жизнь продолжается, нужно идти дальше». Я не могу взять и забыть свои чувства к Сэму.

— Разумеется, — заявил Йенс и снова разозлил Барбару. — Мне очень жаль, — быстро добавил он, хотя и не вполне искренне.

После этого оба замолчали. Йенс хотел задать ей единственный вопрос, который еще не прозвучал: «Ты ко мне вернешься?»

Но не задал. Боялся, что она скажет «нет», впрочем, он боялся и того, что Барбара ответит «да».: Через некоторое время она спросила:

— И что будем делать?

— Я не знаю, — честно ответил он, и Барбара мрачно кивнула. — В конце концов, решать ведь тебе, не так ли? — продолжал он.

— Не совсем.

Ее левая рука невольно коснулась живота.

«Может быть, ребенок шевелится?» — подумал Йенс.

— Например, ты хочешь, чтобы я вернулась — учитывая все обстоятельства?

Поскольку он задавал себе точно такой же вопрос, Йенс не крикнул «Да!», как ему, наверное, следовало бы. Он молчал, и через несколько секунд Барбара отвернулась. Йенс испугался. Отказываться от нее он тоже не хотел.

— Извини, дорогая. Сразу столько всего свалилось.

— Какая печальная правда! — Барбара устало покачала головой и поднялась на ноги. — Пойду-ка я вниз и займусь делом, Йенс. Я ведь теперь что-то вроде помощника по связям с ящерами.

— Подожди.

Ларсену тоже нужно было работать, а теперь, когда Металлургическая лаборатория добралась до Центра, в четыре раза больше. Но дела подождут. Он тоже встал, обошел свой стол и обнял Барбару. Она прижалась к нему, и он вспомнил такое знакомое, уютное ощущение ее тела. Йенс пожалел, что ему не хватило ума запереть дверь кабинета на ключ: он мог бы попытаться повалить ее на пол прямо здесь и сейчас. Прошло так много времени… он вспомнил последний раз, когда они занимались любовью на полу, а ящеры бомбили Чикаго.

Барбара подняла голову и поцеловала его гораздо нежнее, чем там, на Ист-Эванс. Но прежде чем он успел предпринять какие-то решительные шаги для того, чтобы повалить ее на пол — даже при незапертой двери — она отодвинулась от него и сказала:

— Я, правда, должна идти.

— Где ты будешь ночевать? — спросил Йенс.

Ну вот. Он все-таки задал свой вопрос. Если она скажет, что придет к нему, Йенс не имел ни малейшего представления о том, что он станет делать — но знал наверняка, что больше не вернется в общежитие для холостяков!

Однако Барбара покачала головой и ответила:

— Не спрашивай меня, пожалуйста. Сейчас я даже не знаю, на каком свете нахожусь.

— Ладно, — неохотно проговорил Йенс, потому что, когда они обнимались, понял, на каком свете находится он.

Барбара закрыла за собой дверь кабинета. Он стоял и слушал, как затихают ее шаги в коридоре, а потом на лестнице. Ларсен вернулся за стол, выглянул в окно. Вот Барбара показалась на улице. Подошла к Сэму Иджеру. Не заметить его было невозможно, даже с третьего этажа. Внизу столпилось множество людей в военной форме, но только он один стоял рядом с пленными ящерами. Глядя на то, как его жена обняла и поцеловала высокого солдата, Йенс подумал, что ведет себя недостойно, подсматривая за ними, но просто не мог отвернуться. Когда он видел ее рядом с Сэмом, холодный, очевидный вывод напрашивался сам собой — он понял, где сегодня будет спать его жена.

Наконец, Барбара высвободилась из объятий Сэма, но еще несколько секунд не убирала руку с его пояса. Йенс неохотно отошел от окна и взглянул на свой стол.

«Что бы ни происходило с моей жизнью, идет война, и у меня куча работы», — сказал он себе.

Он мог заставить себя наклониться над столом. Мог взять отчет из деревянной, покрытой лаком корзины для документов. Но слова на бумаге казались лишенными смысла — и с этим он ничего сделать не мог. Горе и ярость не давали думать.

Очень плохо. Но вернуться назад, в общежитие для холостяков под надежной охраной молчаливого Оскара, было в тысячу раз хуже.

— Не потерплю, — шептал он снова и снова, стараясь, чтобы Оскар ничего не услышал. — Ни за что не потерплю.

* * *

Нормальная жизнь. Мойше Русси почти забыл, что такое возможно. Конечно, он не видел ничего хорошего вот уже три с половиной года, с тех самых пор, как немецкие пикирующие бомбардировщики «Хейнкели» и другие машины нацистов принесли смерть в Польшу.

Сначала бомбежки. Затем гетто: теснота, болезни, голод, бесконечная работа, смерть десятков тысяч евреев. И новый поворот войны — изгнание немцев из Варшавы. А потом короткий промежуток времени, когда он выступал по радио от имени ящеров. Тогда он думал, что жизнь становится нормальной. По крайней мере, ему и его семье больше не приходилось голодать.

Но оказалось, что ящеры хотят заковать в кандалы его дух не меньше, чем нацисты, которые стремились довести его до изнурения тяжелой работой и оставить умирать… или отправить в лагерь смерти и просто уничтожить, даже зная, что он еще в состоянии трудиться на благо Рейха.

А дальше он скрывался в темном железном подвале — как долго, известно одному только Богу. Бежал в Лодзь. Разве можно назвать это нормальной жизнью? А сейчас он живет вместе с Ривкой и Ревеном в квартире, где есть вода и электричество (по крайней мере, почти все время), причем ящеры не имеют ни малейшего понятия о том, где он находится.

Не рай, конечно, но что теперь рай? Мойше получил возможность жить, как человек, а не вечно голодная ломовая лошадь или кролик, за которым гонится охотник.

«Значит, на сегодня таково мое определение нормальной жизни?» — спросил сам себя Мойше, шагая по Згиерской улице в сторону рынка.

Он покачал головой.

— Нет, это не нормальная жизнь, — заявил он вслух, словно спорил с кем-то, кто с ним не соглашался.

В нормальной жизни он вернулся бы к занятиям медициной, где худшее, с чем ему приходилось сталкиваться, была враждебность студентов поляков. Мойше с нетерпением ждал возможности возобновить учебу и начать применять свои знания.

А вместо этого, стараясь вести себя, как человек, у которого нет никаких проблем, он, гладко выбритый, идет по улицам чужого города. Такая жизнь безопаснее, чем та, что он вел раньше, но… нормальная ли она? Нет.

Как и в любой другой день, на рыночной площади было полно народа. На грязных кирпичных стенах домов, окружающих площадь, появилось несколько новых плакатов. Огромный, выше человеческого роста, Мордехай Хайм Рамковский смотрел на оборванных мужчин и женщин, собравшихся на площади, и, протягивая к ним руки, увещевал на идише, польском и немецком языках:

РАБОТА — ЭТО СВОБОДА!

ARBEIT МАСНТ FREI.

Холодок пробежал по спине Русси, когда он прочитал надпись по-немецки. Именно она украшала ворота лагеря смерти под названием Аушвиц.

«Интересно, знает ли об этом Рамковский?» — подумал Мойше.

Он встал в очередь за капустой. За телегой продавца красовалось еще несколько плакатов с изображением Рамковского, а рядом с ними объявление поменьше, на трех языках:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО И ИЗНАСИЛОВАНИЕ МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКИ.

«Какое чудовище! Кто на такое способен?» — подумал Русси. Яркие красные буквы привлекли его внимание, и он взглянул на лицо человека, смотревшего на него с плаката. Такие снимки делали только ящеры — цветные, в трех измерениях. И тут Мойше с ужасом понял, что узнал преступника. Это был он сам.

Конечно, его настоящее имя не называлось — ящеры не хотели себя выдавать. Под фотографией стояла подпись — Израиль Готлиб. Ниже сообщалось, что он совершил свои страшные преступления в Варшаве, разыскивается по всей Польше, предлагалась солидная награда за его поимку.

Мойше принялся отчаянно оглядываться по сторонам. Может быть, люди смотрят на него, на плакат… вот сейчас кто-нибудь поднимет крик, его схватят и потащат по мостовой… Мойше и представить себе не мог, что ящеры в состоянии придумать такой дьявольский план, чтобы его схватить. У Русси возникло такое чувство, будто на лбу у него горит Каинова печать.

Но никто из мужчин в шляпах и кепках, никто из женщин в платках не замечал этой печати. Более того, практически никто не обращал внимания на злополучный плакат; а те, кто бросал на него мимолетный взгляд, не переводил глаз на Русси.

Он снова посмотрел на объявление, на сей раз внимательнее. И, наконец, понял, что произошло. Снимок сделан во время радио передачи, в которой он участвовал по просьбе Золраага. Иными словами, с бородой и в темной фетровой шляпе. Сейчас же он брился каждый день и носил серую тряпичную кепку. С его точки зрения разница незначительная — ведь само лицо не изменилось. Но, казалось, ни у кого не возникало ни малейшего подозрения, что он и есть то чудовище, которым наверняка пугают детей по всей Польше.

Мойше потер подбородок и понял, что пора побриться. С сегодняшнего дня, что бы не случилось, он будет делать это каждый день. Стоит отложить неприятную процедуру на завтра, и станешь похож на самого себя.

Подошла его очередь, он купил пару кочанов капусты и спросил, сколько стоит зеленый лук, который лежал у торговца в маленькой корзинке, стоявшей на телеге. Услышав цену, Мойше прижал руку ко лбу и вскричал:

— Ganef! Тебя следует засунуть в землю, точно луковицу — головой вниз!

— Лучше пусть лук растет из твоего pippuk, — сердито ответил продавец, отвечая на одно ругательство, произнесенное на идише, другим. — Было бы дешевле.

Они еще некоторое время препирались, но Русси не удалось убедить торговца продать ему лук по цене, которая не привела бы Ривку в ярость, он сдался и пошел прочь, унося в холщовой сумке капусту. Пару минут он раздумывал, не купить ли чашку чая у типа с помятым самоваром, но потом решил не искушать судьбу. Чем быстрее он уберется с площади, тем лучше.

Однако теперь он шел против течения. Пока он стоял в очереди, народу на рынке прибавилось. И тут неожиданно поток людей, направлявшихся к прилавкам, стал двигаться медленнее. Чудом не попав под колеса экипажа Хайяма Рамковского, Русси поднял голову.

Лошадь, запряженная в четырехколесную повозку, возмущенно фыркнула, когда мужчина с суровым лицом, одетый в серую шинель и военную фуражку, натянул поводья, чтобы ее остановить. У возницы тоже сделался сердитый вид. Русси прикоснулся рукой к полям своей шляпы и пробормотал:

— Прошу прошения, господин.

Нацисты научили его, как следует вести себя с теми, кто сильнее, но унижаться перед своими было в десять раз труднее. Довольный возница кивнул, но из-за его спины донесся раздраженный старческий голос:

— Эй, ты, иди-ка сюда.

У Русси все внутри сжалось, но он повиновался. Подходя к Рамковскому, он увидел на сидении возницы аккуратную надпись по-немецки, оставшуюся со времен нацистского правления: AEL-TESTEN DER JUDEN, а чуть ниже — перевод на идиш: Экипаж Старейшины евреев.

«Интересно, продолжает ли Старейшина носить желтую звезду на груди, как того требовали нацисты в гетто?» — подумал Мойше.

Нет, не носит, с облегчением увидел он. Но место, где она была пришита, по-прежнему выделялось на твидовом пальто Рамковского.

Впрочем, Мойше забыл о подобных мелочах, когда увидел, что рядом с Рамковским устроился ящер. Русси показалось, что он никогда не встречался именно с этим инопланетянином — но они все так похожи друг на друга! У него возникло ощущение, будто у всех плакатов, сообщающих о его «преступлениях», выросли руки и указывают прямо на него.

Рамковский ткнул в него толстым пальцем.

— Тебе следует быть поосторожнее. Ты мог сильно пострадать.

— Да, Старейшина. Прошу меня простить. — Русси опустил глаза к земле, чтобы продемонстрировать скромность и одновременно помешать Рамковскому и ящеру разглядеть его лицо.

Инопланетяне с трудом различали людей — как, впрочем, и люди ящеров, но Мойше не хотел оказаться исключением из правила.

Ящер выглянул из-за тучного Рамковского, чтобы получше его рассмотреть. Его глазные бугорки начали вращаться — Мойше прекрасно помнил это движение!

— Что у тебя в мешке? — спросил ящер на приличном немецком.

— Пара кочанов капусты. — Русси хватило ума не сказать «недосягаемый господин», как его учили в Варшаве.

Зачем ящеру знать, что он знаком с порядками Расы?

— Сколько ты заплатил за капусту? — поинтересовался Рамковский.

— Десять злотых, — ответил Мойше. Рамковский повернулся к ящеру и заявил:

— Вот видите, Баним, как мы стали прекрасно жить, когда вы пришли к власти. Несколько месяцев назад капуста стоила во много раз дороже. Мы вам благодарны за помощь и сделаем все, что в наших силах, чтобы заслужить вашу благосклонность.

— Да, разумеется, — согласился с ним Баним.

Будь он человеком, Русси сказал бы, что в его голосе появилось презрение: разве можно испытывать что-нибудь иное к жалкому существу, в которое превратился Рамковский? Впрочем, ящеры, даже в большей степени, чем нацисты, считали себя расой господ. Может быть, Баним принимал подхалимство Рамковского как должное.

Рамковский показал на свои изображения, развешанные по стенам вокруг рыночной площади.

— Мы знаем свой долг, Баним, и трудимся изо всех сил, чтобы отплатить вам за заботу.

Баним повернул один глазной бугорок в сторону плакатов, а другой не сводил с Русси. Мойше приготовился швырнуть в его чешуйчатую морду капусту и броситься бежать. Однако ящер только сказал:

— Продолжайте идти тем же путем, и вы не пожалеете.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответил Рамковский на шипящем языке Расы.

Мойше изо всех сил старался не выдать себя, попытался изобразить на лице тупость и непонимание. Если он всего лишь обычный прохожий, откуда ему знать язык ящеров? Неожиданно Старейшина вспомнил о его присутствии.

— Отнеси продукты домой, своей семье, — сказал он, снова переходя на идиш. — Сейчас мы не голодаем, как раньше, но забыть лишения не просто.

— Вы совершенно правы, Старейшина. — Русси прикоснулся к полям шляпы. — Благодарю вас, Старейшина.

И поспешил прочь от экипажа, стараясь не бежать, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Холодный пот струился у него по спине, собирался под мышками.

Вслед за страхом пришел гнев. Рамковский безнадежно глуп, если рассчитывает произвести на кого-то впечатление разговорами о том, как «мы» голодали. Нельзя сказать, чтобы он сильно похудел, когда немцы бесчинствовали в гетто, а пропитание себе он добывал потом и кровью своих соотечественников евреев.

Но сейчас это не имело существенного значения. Главное, Русси удалось пройти весьма серьезную проверку. Мойше не удивило, что ящер его не узнал. Даже если бы Русси не сбрил бороду, инопланетянин вряд ли сообразил бы, кто перед ним.

Но Хайм Рамковский… Рамковский стал марионеткой ящеров, точно так же, как в свое время сам Русси. Мойше не сомневался, что Старейшина видел один из снимков или пропагандистских фильмов, сделанных Золраагом и его подчиненными в то время, когда Мойше с ними сотрудничал. Но даже если и так, он не связал того Мойше Русси с евреем в жалкой, поношенной одежде, несущим домой капусту.

— Очень хорошо, — вслух сказал Мойше.

Подходя к своему дому, он помахал рукой Ревену, который гонял мяч с другими мальчишками, стараясь избегать столкновений с прохожими. Перед войной дети гибли под машинами каждый день — играть на дороге было чрезвычайно опасно.

Сегодня Старейшина гетто Лодзи разъезжал по городу в запряженном лошадью экипаже, словно врач из девятнадцатого века, навещающий своих больных. Мойше знал, что единственной машиной с мотором владела пожарная станция. Люди передвигались на велосипедах или телегах, а чаще всего — пешком. Так что игра в мяч стала практически безопасной.

«Даже в самой ужасной ситуации всегда есть что-то хорошее», — подумал Русси.

Он отнес капусту домой. Увидев его покупку, Ривка страшно обрадовалась и только слегка поморщилась, когда Мойше сообщил ей, сколько за нее заплатил, из чего он сделал вывод, что на сей раз вел себя разумно.

— Что еще продавали на рынке? — спросила Ривка.

— Tzibeles — зеленый лук… но я не смог сторговаться на приличную цену и решил не покупать, — сказал он. Судя по выражению лица, Ривка ожидала, что он истратит все их деньги на одну ссохшуюся луковицу. — Мойше продолжал: — Но это не все.

И он поведал ей о плакатах со своей фотографией.

— Какой ужас, — вскричала Ривка, прежде чем он успел сообщить ей, в чем его обвиняют. Когда же он договорил, Ривка сжала руки в кулаки и выпалила: — Отвратительно!

— Да уж, — не стал спорить с ней Мойше. — Но на снимках я изображен таким, каким был раньше, а ведь я изменил внешность. Теперь меня никто не узнает. Я убедился в этом после того, как купил капусту.

— Правда? Как?

— Со мной заговорили Старейшина и ящер, сидевший в его экипаже. Ни тот, ни другой не сообразили, кто я такой, хотя мои фотографии расклеены по всей рыночной площади.

Русси говорил о случившемся так, словно происшествие было самым рядовым: он не хотел лишний раз тревожить Ривку; зато вдруг сам испугался — ужас, который он пережил там, на рыночной площади, вернулся.

Его страх передался и жене.

— Ну, что же, — сказала она тоном, исключающим какие-либо возражения, — теперь ты выйдешь из дома только в случае крайней необходимости — всякий раз, покидая квартиру, ты рискуешь жизнью.

Мойше не стал спорить, он только сказал:

— Я собирался сходить в больницу и предложить свои услуги. Население Лодзи — в особенности, евреи — нуждается в квалифицированной медицинской помощи, а персонала не хватает.

— Одно дело, если бы речь шла только о твоей собственной жизни, — сказала Ривка. — Но если тебя поймают, Мойше, они схватят и нас с Ревеном. Сомневаюсь, что ящеры испытывают к нам нежные чувства. Ведь мы исчезли прямо у них из-под носа, когда они собрались нас арестовать.

— Я все помню, — мрачно ответил Мойше. — Но после того как мы прятались в Варшаве, меня тошнит от одной только мысли, что придется снова сидеть взаперти.

— Лучше пусть тебя тошнит, чем пристрелят ящеры, заявила Ривка, и Мойше не нашел, что ей ответить. — В любом случае, ты же знаешь, я лучше тебя разбираюсь в том, что нужно покупать и за какую цену. Если ты будешь сидеть дома, мы сэкономим кучу денег.

Мойше понимал, что она совершенно права. Некоторое время назад он прятался в тесном бункере в варшавском подвале, а теперь оказался в заключении в квартире в Лодзи. Пережить можно и это. Но он успел почувствовать вкус свободы, и необходимость от нее отказаться причиняла мучительную боль.

Ривка внимательно изучила капусту, сняла несколько пожелтевших листьев и выбросила их. Вот еще один показатель того, насколько лучше они стали жить. В те дни, когда нацисты согнали евреев в гетто, старые, увядшие листья капусты считались деликатесом. То, что Ривка может позволить себе выбросить их, означало — семья больше не голодает.

Ривка нарезала остальную капусту и отправила ее вместе с картошкой и большой белой луковицей из стоявшей на полу корзинки для овощей в кастрюлю, где варился суп. Мойше подумал, что с удовольствием съел бы жареного цыпленка, или ячменный суп с говядиной и мозговыми косточками. Но на капусте и картошке можно продержаться долго, даже без мяса.

— Да, давненько… — пробормотал он.

— Что?

— Так, ничего, — ответил он, заставив себя вспомнить о витаминах и питательных веществах, содержащихся в капусте, картошке и луке.

Но человек ведь живет не только благодаря питательным веществам, в полезности которых убеждало Мойше его медицинское образование. Суп, несмотря на все усилия Ривки, оставался однообразно невкусным.

Она накрыла кастрюлю крышкой. Поставила на плитку. Рано или поздно он закипит. Мойше давно отвык от пищи, которая готовится быстро — впрочем, суп всегда варился долго.

— Интересно, долго еще Ревен будет играть на улице, — проговорила Ривка.

— Хм-м-м — пробормотал Мойше и наградил ее задумчивым взглядом. Она улыбнулась ему в ответ, и показала язык. Мойше постарался ответить как можно строже: — Мне кажется, ты стараешься меня умаслить.

Прислушавшись к своему голосу, он понял, что строгости в нем нет ни капли, зато энтузиазма юного жениха сколько угодно.

По правде говоря, его действительно переполнял энтузиазм. Он быстро подошел к Ривке, и они обнялись. Через несколько секунд Ривка сказала:

— Ради таких мгновений я согласна на то, чтобы ты брился. Усы все время щекотали мне нос, когда мы целовались.

— Если тебе так нравится… — начал он, но решил не продолжать, а сжал рукой ее грудь сквозь тонкую шерстяную ткань платья; Ривка тихонько застонала и прижалась к нему сильнее.

Распахнулась дверь.

Мойше и Ривка отскочили в разные стороны, точно их оттолкнула мощная пружина. Ревен крикнул с порога:

— Дай мне что-нибудь поесть. Я голодный.

— Вон там лежит горбушка хлеба, можешь взять. А еще я варю суп, — ответила Ривка. — Папа принес чудесную капусту.

Бросив на Мойше короткий взгляд, она выразительно пожала плечами, показывая ему, что ее огорчило вмешательство сына. Он прекрасно все понял, потому что чувствовал то же самое. В безумно перенаселенном варшавском гетто понятия скромности и уединения рассыпались в прах, потому что людей лишили практически всего. Они жили, как могли. А все остальные, оказавшиеся рядом в переполненной квартире, даже самые юные, делали вид, что ничего не замечают. Но правила вернулись, как только семья выбралась из гетто и начала жить относительно по-человечески.

Ревен проглотил хлеб, который ему дала Мать, а затем уселся на кухне на полу и стал с нетерпением посматривать на кастрюлю с супом.

— Вечером, — сказала Ривка Мойше.

Он кивнул. А его сын возмущенно завопил:

— Суп будет готов только вечером?

— Нет, мы с папой говорили о другом, — успокоила его Ривка.

Частично удовлетворенный ее ответом, Ревен вернулся к созерцанию кастрюли.

Представления о скромности вернулись, когда они перестали жить в квартире, похожей на бочку с селедками. Но еда… они по-прежнему придавали ей огромное значение, несмотря на то, что больше не голодали. Если бы дело обстояло иначе, Мойше не обратил бы внимания на то, что Ривка выбросила пожелтевшие капустные листья в помойку, и не порадовался возросшему благополучию своей семьи.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — мне кажется, я понял Рамковского.

— Ну да? — удивилась Ривка. — Как он может сотрудничать с ящерами? А перед ними наш Старейшина водил нежную дружбу с нацистами… — Ее передернуло.

Мойше рассказал ей о том, что ему пришло в голову, когда он смотрел на увядшие капустные листья в мусорном ведре, а затем продолжил:

— Мне кажется, Рамковский точно так же относится к власти, как мы к еде. Он любил ее, когда нацисты бесчинствовали в гетто, не мог же он вдруг взять и перемениться после того, как прилетели ящеры. Для него власть — это навязчивая идея. Да, именно так.

Мойше поставил диагноз по-немецки, в идише нужного слова для определения психологического состояния не оказалось. Ривка кивнула, чтобы показать, что она понимает, о чем он говорит.

— Ты выбросила капустные листья, мама? — спросил Ревен. Он поднялся с пола и подошел к мусорному ведру. — Можно, я их съем?

— Нет, оставь их там, где они лежат, — ответила Ривка и повторила чуть громче: — Не трогай. Ты не умираешь от голода, подожди, когда сварится суп.

Неожиданно она замолчала и удивленно улыбнулась.

«Да, вот это прогресс!» — подумал Мойше и покачал головой. До какого же состояния их довели, если он считает прогрессом содержимое помойного ведра!

* * *

Распутица — грязь. Людмила Горбунова шла по летному полю, а ее сапоги с каждым новым шагом издавали отвратительные хлюпающие звуки. На них налипла грязь, ее становилось все больше и, в конце концов, у нее возникло ощущение, будто она тащит за собой тяжеленные гири.

В России и на Украине такая жуткая грязь бывала два раза в год. Осенью и весной. Весенняя распутица особенная. Когда солнышко растапливает лед и снег, лежащие с прошлой осени, миллионы квадратных километров земли превращаются в почти непроходимое болото. Включая дороги, которые покрыты асфальтом только в больших городах. В течение нескольких недель передвигаться по местности можно лишь в небольших, напоминающих лодки, телегах с огромными колесами, которые только и могут добраться до относительно твердой земли. Да еще на танках Т-34, снабженных широкими гусеницами.

Во время распутицы авиация бездействовала. Самолеты Красной армии поднимались в воздух с плотно утрамбованных земляных дорожек, которые в настоящий момент превратились в жидкую грязь. Взлетать и садиться в таких условиях неразумно — удержать тяжелую машину от погружения в болото совсем не просто.

Как обычно, исключением являлась одна модель — У-2. Используя лыжи, при помощи которых самолетик взлетал во время сильных снегопадов, он скользил по поверхности грязи, набирал необходимую скорость и поднимался в воздух. Приземлиться ему тоже не составляло никакого труда… если, конечно, пилот будет садиться осторожно, иначе самолет зароется носом в землю или перевернется — с весьма неприятными последствиями.

Рабочие наземной команды закидали соломой грязь в земляном укрытии, где стоял У-2 Людмилы, и летчица спокойно по ней прошла — на улице она утопала в мерзкой жиже по щиколотку.

Георг Шульц занимался распоркой, соединявшей верхнее и нижнее крыло самолета.

— Guten Tag, — осторожно поздоровался он.

— Добрый день, — ответила она тоже по-немецки, тоже осторожно.

После того, как Людмила отшила его в самый первый раз, Шульц больше не делал ей непристойных предложений, но продолжал заниматься ее «кукурузником» с характерной для него тщательностью и вниманием к мелочам. Они по-прежнему чувствовали себя неловко в присутствии друг друга. Людмила несколько раз видела, как он за ней наблюдает, думая, что она на него не смотрит. Впрочем, он мог опасаться, что она расскажет о его безобразном поведении своим соотечественникам. Фашиста здесь терпели только за то, что он был отличным механиком. Достаточно лишь намека, тени подозрения, и долго он не продержится.

Шульц засунул отвертку в карман комбинезона и встал по стойке «смирно», но держался так напряженно, что его поза, скорее, получилась насмешливой, а не почтительной.

— Машина готова к полету, товарищ пилот, — отрапортовал он.

— Спасибо, — ответила Людмила.

Она не назвала его «товарищ механик» не потому, что по-немецки это прозвучало бы нелепо, а потому что, как ей казалось, сам Шульц произносил слово «товарищ» с каким-то сарказмом.

«Интересно, как ему удалось выжить в гитлеровской Германии?» — подумала она.

В Советском Союзе такое поведение стоило бы ему дорого.

Людмила сама проверила наличие топлива и боезапас. Осторожность никогда не бывает лишней. Довольная результатами, она вышла из укрытия и помахала рукой наземной команде. Все вместе они выкатили «кукурузник» на взлетную полосу. Он держался на поверхности увереннее, чем люди.

Шульц ухватился за пропеллер, и маленький пятицилиндровый двигатель Швецова практически сразу весело застрекотал. Людмила закашлялась от выхлопных газов, но удовлетворенно кивнула — мотор работал прекрасно. Конечно, Георг Шульц нацист и развратник, но свое дело он знает.

Людмила отпустила тормоз, и У-2, разбрызгивая грязь, покатил по взлетной полосе. Она набрала нужную скорость (не слишком высокую), отпустила ручку управления, и биплан покинул грязную землю, устремившись в небо, к желанной свободе.

Оставив позади распутицу, Людмила наслаждалась ранней весной. Поток воздуха, омывавший ветровое стекло, больше не морозил щеки и нос. Солнце в окружении белых облаков весело сияло на голубом небе и не исчезало с приближением вечера. Пахло зеленой травой, а не грязью.

Людмила пожалела, что не может подняться выше — ей не хватало обзора. Сегодня она не просто выполняла свой долг, она получала удовольствие от полета. Но в тот момент, когда Людмила, казалось, забыла о своем задании, она увидела внизу два ржавых остова танков Т-34, башня одного из них лежала в пятнадцати метрах от корпуса.

«Интересно, кто подбил наши танки — немцы или ящеры?» — подумала она.

Так или иначе, печальное зрелище напомнило, что ее тоже могут убить, если она забудет о том, что сейчас идет война. С каждой секундой приближалась территория, которую удерживали ящеры.

Людмила вряд ли смогла бы точно сказать, сколько сделала боевых вылетов в районы, оккупированные захватчиками, и потому задания начали превращаться в привычное, обыденное дело. Она сбрасывала небольшие бомбы, обстреливала цели, доставляла оружие и листовки партизанам. Сегодня ей предстояла совсем другая миссия.

— Ты должна взять на борт человека, — сказал ей полковник Карпов. — Его зовут Никифор Шолуденко. У него имеется информация, важная для нашей страны. Какая, мне не известно. Знаю только, что она чрезвычайно важна.

— Я понимаю, товарищ полковник, — ответила Людмила; чем больше человек знает, тем больше его можно… заставить выдать в случае, если он попадет в плен.

Где-то посередине между городами Конотоп и Ромны находится яблоневый сад. Так, по крайней мере, сказал полковник. К сожалению, Людмила не могла пролететь прямо над Конотопом и направиться в сторону Ромны. Ящеры удерживали Конотоп в своих маленьких чешуйчатых лапах. Стоит ей появиться в небе над городом, ее ждет безвременная кончина.

И потому, как обычно, она летела примерно в пятидесяти метрах над землей по весьма замысловатому маршруту. Если все пойдет хорошо, она скоро будет над садом. Если же обстоятельства сложатся не в ее пользу… «Ну, как-нибудь справлюсь», — сказала она себе.

Слева танк ящеров пытался вытащить три или четыре грузовика, по недосмотру заехавших в болото. Людмила хищно улыбнулась. Если бы она не выполняла другой приказ, она непременно расстреляла бы конвой. Но отклонение от курса может грозить серьезными неприятностями.

Она сделала еще один резкий поворот — если все пойдет, как нужно, яблоневый сад окажется в нескольких километрах впереди. Она не увидела никакого сада. Тогда в поисках нужной точки Людмила принялась облетать указанный район по спирали — не слишком разумное поведение в светлое время дня. Слишком высока вероятность того, что ее заметят ящеры. Те, что вытаскивали грузовики, были слишком заняты, чтобы вертеть головами по сторонам.

Вот! Деревья с маленькими зелеными листочками и белыми цветами. Очень скоро весна вступит в свои права, и сад будет выглядеть так, будто его засыпало снегом. Под одним из деревьев Людмила заметила какого-то человека.

Она посмотрела вниз в поисках подходящего места для посадки. Кругом сплошная грязь. Людмила рассчитывала, что партизаны подготовят посадочную полосу, но ее надежды не сбылись. Через пару минут она сообразила: полковник не говорил, что Шолуденко связан с партизанами. Она предположила, что это так, но предположения подобного рода гроша ломаного не стоят.

— Нужно сесть как можно ближе к саду, — сказала она вслух.

Людмиле часто приходилось сажать самолет на обычных полях, и она перестала рассматривать такую посадку, как нечто сверхъестественное. Она начала снижаться и сбросила скорость, внимательно глядя перед собой, чтобы не угодить в какую-нибудь яму.

Она уже села и мчалась вперед, когда заметила кривой корень, торчащий из земли. Только сейчас она поняла, что сад намного больше, чем ей показалось вначале, но уже не могла снова подняться в воздух — не хватило бы скорости.

Чтобы приземлиться, «кукурузнику», как правило, много места не нужно. Даст Бог (эта мысль возникла сама собой, несмотря на маркисистско-ленинское воспитание Людмилы), посадка пройдет благополучно.

Так и произошло — почти. В тот момент, когда Людмила решила, что все в порядке, левая лыжа застряла под корнем толщиной с ее руку. У-2 дернулся назад, одно крыло зарылось в землю, и Людмила услышала, как лопнул лонжерон. Пропеллер воткнулся в землю и оторвался. Одна деревянная лопасть просвистела мимо, чудом не задев голову Людмилы. Затем кукурузник перевернулся на спину, а Людмила повисла вверх ногами в открытой кабине пилота.

— Боже мой, — пробормотала она.

Она чудом не погибла, и никаких мыслей, связанных с марксистской диалектикой, в голову не приходило.

Людмила услышала шаги. Наверное, человек, который ждал ее в яблоневом саду, направляется к обломкам самолета.

— Мне приходилось видеть более удачные посадки, — сухо проговорил он.

— Мне тоже, — согласилась с ним Людмила, — … товарищ Шолуденко.

— Кстати, — продолжал он. — Мне не сказали, что пилотом будет женщина. Вы в порядке? Вам помочь выбраться?

Людмила мысленно оценила ситуацию. Она прокусила губу, конечно, будет много синяков и ссадин, но, кажется, ничего не сломано. Если не считать разбитого самолета и уязвленной гордости.

— Я в порядке, — пробормотала она. — Что до другого вашего вопроса… — Она отстегнула ремни безопасности, спрыгнула на влажную землю, которая захлюпала у нее под ногами и выбралась из-под У-2. — Я и сама справлюсь.

— Да, вы справились, — согласился Шолуденко.

Он, как и Людмила, говорил по-русски с украинским акцентом. Шолуденко ничем не отличался от самого обычного крестьянина украинца — лицо с широкими скулами, голубые глаза, светлые волосы, подстриженные «под горшок». Впрочем, разговаривал он совсем не как крестьянин. Он производил впечатление человека образованного, умудренного жизненным опытом и циничного.

— И как вы собираетесь доставить меня к месту моего назначения? — поинтересовался он. — За нами может прилететь другой самолет?

Хороший вопрос, только у Людмилы не было на него подходящего ответа.

— Если и прилетит, то не скоро, — сказала она через несколько минут. — Меня ждут назад только через пару часов, радио на моем самолете нет.

Людмила знала, что ни один У-2 не оборудован радио передатчиком. Советские вооруженные силы — как наземные, так и воздушные — страдали от отсутствия хорошо налаженной связи.

— А когда вы не вернетесь на аэродром, там, скорее всего, подумают, что вас сбили ящеры. Никому не придет в голову, что самолет вышел из строя по вашей вине, — проговорил Шолуденко. — Должно быть, вы хороший пилот, иначе вы уже давно распростились бы с жизнью.

— Еще несколько минут назад я тоже так думала, — ответила Людмила. — Да, вы все верно поняли. Информация, которую вы должны доставить, очень ценная?

— Я полагаю, да, — ответил Шолуденко. — Люди, наделенные властью, наверное, со мной согласны, иначе вас не отправили бы сюда развлекать меня головокружительными воздушными трюками. Какое же значение имеют мои сведения в мировом масштабе… кто знает?

Людмила не особенно успешно принялась отряхивать грязь со своего комбинезона. Головокружительные трюки… за такие слова она с удовольствием врезала бы наглому типу по морде. Но он явно был человеком влиятельным, иначе за ним никогда не послали бы самолет. А потому она лишь сказала:

— Не думаю, что нам стоит здесь задерживаться. Разведка у ящеров поставлена очень неплохо — они способны в самое короткое время обнаружить место, где произошло крушение. Скоро они сюда заявятся, чтобы расстрелять тех, кто остался в живых.

— Разумно, — согласился с ней Шолуденко и, не оглядываясь на разбитый У-2, зашагал на север.

Людмила с мрачным видом последовала за ним.

— А у вас нет радиопередатчика? — спросила она. — Вы не можете сообщить о том, что произошло?

— В случае крайней необходимости… — Он похлопал рукой по своему рюкзаку. — В основном, здесь фотографии. — Он замолчал, Людмила впервые за все время увидела, как по его лицу скользнула тень неуверенности. «Не знает, стоит ли мне говорить», — подумала она. Наконец он сказал: — Имя Степан Бандера вам знакомо?

— Украинский националист и коллаборационист? Да, он самый настоящий подонок.

Во время становления Советской власти после революции Украина недолго была свободна и не зависела от Москвы и Ленинграда. Бандера хотел вернуть те времена. Он принадлежал к числу украинцев, с радостью встретивших приход нацистов, которые через несколько месяцев посадили его в тюрьму.

«Предателей не любит никто», — подумала Людмила. — «Их можно использовать в случае необходимости, но не более того».

— Тут вы совершенно правы, — согласился с ней Шолуденко. — Когда явились ящеры, нацисты выпустили его на свободу. Он отплатил им за то, что они с ним сделали, но совсем не так, как хотелось бы нам.

Людмиле понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что имеет в виду Шолуденко.

— Он сотрудничает с ящерами?

— Да, и все его люди. — Шолуденко сплюнул на землю у себя под ногами, показывая, что он думает про Бандеру. — Они организовали Комитет освобождения Украины, который в последнее время доставляет партизанам массу неприятностей.

— Бедная наша Родина, — грустно проговорила Людмила. — Сначала нам пришлось иметь дело с предателями, которые с радостью приняли нацистских поработителей, не желая признать Советское правительство. А теперь бандеровцы сотрудничают с империалистскими захватчиками и воюют против Советского Союза и Германии. Если люди так ненавидят правительство, значит, с ним что-то не в порядке.

Как только Людмила произнесла эти слова, она сразу же пожалела о том, что они сорвались у нее с языка. Она в первый раз в жизни видела человека по имени Никифор Шолуденко. Да, он одет, как крестьянин, но где гарантии, что он не из НКВД, ведь у него в рюкзаке лежат снимки бандеровцев. А она в его присутствии осмелилась критиковать советское правительство.

Если бы сейчас был 1937 год, за свою неосторожность она наверняка заплатила бы жизнью. Даже в самые благополучные времена ей грозил бы открытый судебный процесс (или, как говорится, без суда и следствия…) и многолетнее заключение в одном из лагерей. Людмила подозревала, что они продолжали существовать и действовали весьма эффективно. Большинство из них находились далеко на севере, в местах, куда ящерам ни за что не добраться.

— А вы любите риск, верно? — пробормотал Шолуденко.

С бесконечным облегчением Людмила поняла, что ее мир останется в целости и сохранности, по крайней мере, пока.

— Да, пожалуй, — прошептала она, приняв решение в будущем следить за своим языком.

— Если говорить абстрактно, я могу с вами согласиться, — заявил Шолуденко. — То, как складываются обстоятельства… — Он развел руки в стороны.

Шолуденко давал Людмиле понять, что в случае, если им придется отвечать на исключительно неприятные вопросы, он будет все отрицать — иными словами, этого разговора не было.

— А могу я сказать кое-что… тоже с абстрактной точки зрения? — спросила она.

— Разумеется, — ответил Шолуденко. — Любому школьнику известно, что конституция 1936 года гарантирует всем гражданам Советского Союза свободу слова.

В его тоне Людмила не уловила и намека на иронию, однако, гипотетическая школьница, шагающая радом с ним, должна была иметь в виду, что тот, кто посчитает необходимым воспользоваться своим правом на свободу слова (или любым другим правом, гарантированным конституцией), напрашивается на серьезные неприятности.

Но Людмила почему-то сомневалась, что Шолуденко, несмотря на весь его цинизм, предаст ее после того, как позволил говорить.

Возможно, Людмила стала жертвой собственной наивности, но она уже и так сказала достаточно, и Шолуденко мог без проблем разрушить ее жизнь, если бы это входило в его намерения.

— Ужасно, что наше правительство заслужило ненависть такого огромного количества людей, — проговорила она. — У любого правящего класса есть враги, готовые его предать, но так много…

— Да, ужасно — правильное слово, — сказал Шолуденко. — Но ничего удивительного тут нет. — Он начал загибать пальцы, совсем как ученый или политрук. — Вот смотрите, товарищ пилот: сто лет назад в России царили феодальные порядки. И соответствующие средства производства. Даже когда произошла Великая Октябрьская Социалистическая Революция, капиталистические отношения были у нас развиты гораздо слабее, чем в Германии или Англии. Вы со мной согласны?

— Согласна, — сказала Людмила.

— Отлично. Подумайте, какое огромное значение имеет данный факт. Неожиданно произошла революция — в мире, который ее ненавидел, в мире, готовом ее растоптать при первой возможности. Вы еще слишком молоды, чтобы помнить, как на нас напали японцы, американцы и британцы, но вы наверняка учили историю в школе.

— Да, но…

Шолуденко поднял вверх палец.

— Дайте мне закончить, пожалуйста. Товарищ Сталин понимал, что нас уничтожат, если мы не сможем выпускать столько же товаров, сколько наши враги. Мы должны были убрать с нашего пути все, что мешало достижению великой цели. Вот почему мы заключили с гитлеровцами пакт: Советский Союз получил два мирных года, а Финляндия, Прибалтика, Польша и Румыния послужили для нас щитом, когда гитлеровские захватчики все-таки развязали войну.

Шит пал в первые недели наступления фашистской Германии. Многие народы аннексированных Советским Союзом территорий перешли на сторону Германии и выступили против СССР, что яснее любых слов доказывало, насколько их радовала необходимость подчиниться коммунистическому режиму.

Шолуденко говорил вполне разумные вещи. Без серьезного, безжалостного сопротивления революция рабочих и крестьян потерпела бы поражение от сил реакции, как во время Гражданской войны, так и от рук Германии.

— Несомненно, Советское государство имеет право и обязано выжить, — сказала Людмила, и Шолуденко кивнул, соглашаясь. Однако летчица продолжала: — Но разве государство правильно поступает, используя методы, которые вынуждают людей предпочесть жестоких фашистских захватчиков своим собственным согражданам?

Людмила еще не оправилась после крушения своего самолета, иначе она никогда не стала бы вести себя так глупо в присутствии человека, который мог оказаться офицером НКВД, даже учитывая, что говорили они «абстрактно». Она оглядела поля вокруг, никого. Если Шолуденко попытается ее арестовать… ну, в кобуре на поясе у нее есть пистолет. С товарищем Шолуденко произойдет несчастный случай. На войне всякое бывает. А его драгоценные снимки она доставит кому следует.

Если Шолуденко и собирался ее арестовать, вида он не подал.

— Вас можно поздравить, товарищ пилот, — сказал он. — Большинству такой вопрос никогда не пришел бы в голову. — Такой вопрос мало кто решился бы задать, но это уже другое дело… Ответ — «да». Вы же наверняка изучали диалектику?

— Конечно, — сердито сказала Людмила. — Исторический прогресс является результатом единства и борьбы противоположностей, в результате которой возникает антитеза, а борьба возобновляется.

— И еще раз примите мои поздравления — вы прошли прекрасную подготовку. На дороге исторического прогресса мы находимся в одном шаге от коммунизма. Вы сомневаетесь в том, что идеи Маркса будут претворены в жизнь уже нашими детьми, или, в самом крайнем случае, внуками?

— Не сомневаюсь… если нам удастся выстоять, — ответила Людмила.

— Вот именно, — так же сдержанно согласился с ней Шолуденко. — Я уверен, что, в конце концов, мы бы победили гитлеровцев. Ящеры — совсем другое дело. Ученые, занимающиеся законами коммунистической диалектики, все еще не могут решить, к какому классу их отнести. Товарищ Сталин не высказал своего мнения по данному вопросу — пока. Но мы сейчас говорим о другом — вы могли бы задать свой вопрос, даже если бы ящеры не прилетели на Землю, верно?

— Да, — согласилась Людмила, отчаянно жалея, что ввязалась в опасную дискуссию.

— Если мы расстанемся с надеждой на то, что наши потомки будут жить при коммунизме, — сказал Шолуденко, — это будет означать, что силы реакции оказались сильнее сил прогресса и революции. Все, что мы делаем, чтобы избежать такого исхода, оправданно. А то, что кое-кому приходится страдать — что же, тут ничего не поделаешь.

Все, чему Людмилу учили в школе, говорило за то, что логика его рассуждений абсолютно верна, даже несмотря на то, что она противоречит здравому смыслу.

Людмила знала, что пора остановиться; Шолуденко продемонстрировал гораздо больше терпимости, чем она могла от него ждать. Однако она спросила:

— А что если, стараясь сделать так, чтобы чаша весов перевесила в нашу сторону, мы поведем себя настолько грубо, что она просто перевернется?

— Риск, который мы должны принять во внимание, — ответил Шолуденко. — Вы член партии, товарищ пилот? Вы приводите серьезные доводы.

— Нет, — проговорила Людмила. Понимая, что итак зашла уже слишком далеко, она осмелилась сделать еще один шаг. — А вы, товарищ… вы из Комиссариата внутренних дел?

— Да, вполне возможно, что я из НКВД, — спокойно сказал Шолуденко. — Я могу быть кем угодно, в том числе и офицером Службы безопасности. — Шолуденко внимательно посмотрел на Людмилу и заявил: — Нужно быть очень храбрым человеком, чтобы задать такой вопрос.

Он сказал даже больше, чем намеревался, и Людмила ответила, осторожно подбирая слова:

— Все, что произошло за последние полтора года, заставляет задуматься над тем, что истинно, а что — нет.

— Не буду с вами спорить, — согласился Шолуденко. — Но давайте вернемся к вопросам, более важным, чем моя скромная персона — диалектика заставляет меня верить в то, что наше дело, в конце концов, победит. Мы разобьем даже ящеров.

Вера в будущее заставила советский народ сражаться даже в самые страшные и черные дни, когда в конце 1941 года казалось, что вот-вот падет Москва. Но в войне против ящеров…

— Тут нам одна только диалектика не поможет, — сказала Людмила. — Нужно оружие, самолеты, танки, ракеты, причем самые современные.

— И снова я с вами согласен, — проговорил Шолуденко. — Но еще нам нужны люди, которые будут работать и сражаться за советское государство, а не на стороне империалистических захватчиков — не важно, откуда они явились, из Германии или из глубин космоса. Диалектика предсказывает, что рано или поздно победа будет за нами.

Не отвечая ему, Людмила остановилась на берегу небольшого пруда на краю поля, по которому они с Шолуденко шли. Она набрала воды в сложенные ладони и вымыла лицо. Затем сорвала пучок сухой травы и безрезультатно попыталась соскрести грязь со своего кожаного комбинезона. Довольно быстро она поняла, что скоро грязь засохнет и просто отвалиться, а сейчас сделать все равно ничего нельзя. Пехотинцам приходилось мириться и с худшим.

Она выпрямилась и показала на рюкзак Шолуденко:

— А для тех, кто решил проигнорировать учение диалектики…

— Да, товарищ пилот. Для борьбы с ними существуют люди вроде меня. — Шолуденко широко улыбнулся. Оказалось, что у него маленькие, ровные зубы, которые почему-то напомнили Людмиле волчьи клыки.

Глава IX

Остолоп Дэниелс скорчился в яме на окраине Рэндольфа, городка в штате Иллинойс, посылая всем святым молитвы о том, чтобы ящеры прекратили бомбежку прежде, чем его размажет по живописным окрестностям.

Прижимаясь к земле, Остолоп чувствовал себя голым и беззащитным. Когда он воевал во Франции в Первую мировую войну, ему всегда удавалось вовремя нырнуть в глубокий окоп, когда по его душу прилетали немецкие снаряды. Конечно, смерть могла забраться туда и вслед за ним, но, как правило, он чувствовал себя в относительной безопасности.

Здесь ни настоящих окопов, ни траншей не было. Эта война, в отличие от той, развивалась с такой скоростью, что люди просто не успевали строить защитные сооружения.

— Зато куча вот таких ям, — проворчал он.

Местный пейзаж напоминал картинки с изображением лунных кратеров. Ящеры захватили Рэндольф прошлым летом, во время наступления на Чикаго. Армия Паттона отбила городок, взяв его в клещи, и сумела войти в Блумингтон, расположенный в шести или восьми милях к северу. Ящеры снова пошли в атаку. Если Рэндольф падет, они смогут вернуть себе и Блумингтон.

Еще один снаряд врезался в землю настолько близко, что Дэниелса подбросило в воздух, а потом швырнуло назад, словно от удара кулачного бойца. Сверху его присыпало комьями грязи. Едва переводя дух, он проворчал:

— Прямо сражение между Вашингтоном и Ричмондом, нас также швыряет то туда, то сюда.

Оба его деда сражались на Гражданской войне на стороне южан, и в детстве он наслушался рассказов о боевых действиях двух армий. С годами истории становились красочнее и обрастали все новыми и новыми подробностями. Однако какими бы поразительными не казались ему их воспоминания, война во Франции и необходимость иметь дело с инопланетянами убеждали Дэниелса в том, что испытания, выпавшие на долю солдат тогда, не идут ни в какое сравнение с тем, что происходит в настоящее время.

Над головой у него пронеслось еще несколько снарядов — из Блумингтона. Остолоп подумал, что, возможно, они угодили прямо в орудия ящеров. А может быть, и нет. Артиллерия ящеров превосходила американскую по дальнобойности. Однако Дэниелсу ужасно хотелось, чтобы пехота неприятеля хотя бы чуть-чуть почувствовала на собственной шкуре, через какой ад приходится проходить людям. Над деревьями промчались боевые самолеты, и Остолоп отсалютовал им, дотронувшись рукой до каски: пилоты, вступавшие в бой с ящерами, как правило, были смертниками.

Самолеты улетели, и Дэниелс их больше не видел. Он надеялся, что вражеская артиллерия их не сбила, просто они возвращаются на базу другой дорогой.

— Все равно никогда не узнаю, — пробормотал он.

Впрочем, судьба самолетов его больше не интересовала, потому что ящеры возобновили обстрел. Остолоп обнимал землю, точно страстный любовник, прижимаясь лицом к ее холодной влажной щеке.

Некоторые снаряды разрывались совсем как те, что он видел во Франции, полет других сопровождал звук, с которым Остолоп познакомился во время отступления из Чикаго: не слишком громкий взрыв, а потом вой смертоносного града осколков.

— Поосторожнее, ребята! — крикнул он своим парням, рассредоточившимся по всему полю. — Они снова швыряют проклятые мины.

Дэниелс ненавидел синие снаряды размером с бейсбольный мяч. Обычный взорвался — и все, от него нечего больше ждать. А эти хитроумные штучки несли смерть и увечья на целый акр вокруг — они просто лежали на земле и ждали своего часа.

— Теперь все поле заминировано, — сердито проворчал Дэниелс.

Через некоторое время обстрел прекратился. Дэниелс схватил свой автомат и осторожно выглянул наружу. Если бы они воевали с фрицами, те после такой артиллерийской подготовки пустили бы в дело пехоту. Однако Остолоп уже знал, что ящеры далеко не всегда играют по правилам. Иногда им удавалось перехитрить людей.

«Но чаще», — подумал он, — «такая тактика доставляет неприятности им самим».

Вот вам пример: если они хотят выбить американцев из Рэндольфа, лучшей возможности, чем сейчас, не будет — люди дезорганизованы и еще не пришли в себя после такого жестокого обстрела. Однако ящеры продолжали оставаться на своей позиции к югу от города. Только высоко в небе пролетел самолет, оставив за собой длинный серебристый след.

Дэниелс погрозил ему кулаком.

— Хочешь посмотреть, как вы нас потрепали, прежде чем запускать сюда пехоту? — прорычал он. — Мерзкий ублюдок!

А для чего еще нужна пехота, если не для того, чтобы платить по всем счетам?

После грохота и визга снарядов наступившая тишина оглушила Остолопа. На короткий, резкий хлопок можно было бы и не обратить внимания, если бы вслед за ним не раздался пронзительный вопль.

— Вот дерьмо! — выругался Дэниелс. — Какой-то идиот вылез из своей норы. Ну почему они меня никогда не слушают?

Раньше ему казалось, что игроки низшей лиги не умеют слушать менеджера. Это, конечно, так, но по сравнению с солдатами они самые настоящие Эйнштейны.

Остолоп выбрался из своей ямки; за время войны он похудел и стал намного увереннее и легче двигаться, чем когда носил форму клуба «Декатур коммодоре», но с радостью вернул бы свой жирок, если бы ему представилась такая возможность.

Только она почему-то не представлялась. Остолоп пополз по земле, взрыхленной снарядами, через полуразрушенные строения в ту сторону, откуда донесся крик боли, а сейчас раздавались тихие стоны.

Кевин Донлан, вцепившись руками в левую щиколотку, лежал рядом с ямой от снаряда. То, что должно было находиться ниже, представляло собой кровавое месиво. Внутри у Дэниелса все сжалось.

— Господи Иисусе, сынок, что ты сделал? — спросил он, хотя ответа не требовалось.

— Сержант? — голос Донлана звучал спокойно и ясно, словно тело еще не сообщило ему, как сильно он пострадал. — Сержант, я только хотел помочиться. Не мог же я там, где сидел и…

«Вот и пострадал из-за своей аккуратности», — подумал Остолоп.

Впрочем, говорить мальчишке это не следует, по крайней мере, сейчас.

— Мисс Люсиль! — крикнул Остолоп.

Дожидаясь Люсиль Поттер, он достал бинт и пакетик с антибиотиком из мешка на поясе Донлана, высыпал порошок на рану, не зная, снять ли остатки сапога с ноги, прежде чем ее бинтовать. Но когда он ухватился за сапог, паренек так отчаянно завопил, что Дэниелс решил его не трогать и наложил повязку поверх.

Примерно через минуту прибежала Люсиль Поттер. В грязном комбинезоне и каске она почти ничем не отличалась от окружавших ее мужчин, если не считать, конечно, того, что ей не приходилось бриться. На каску она прикрепила красный крест в белом круге. Ящеры уже знали, что это за знак, и относились к нему не менее уважительно, чем люди.

Люсиль посмотрела на мгновенно промокшую повязку и тихонько прищелкнула языком.

— Придется наложить шину, сержант.

Остолоп посмотрел на Донлана, мальчишка лежал с закрытыми глазами.

— Тогда он лишится ноги, мисс Люсиль.

— Я знаю, — ответила она. — Но в противном случае ой умрет от потери крови. Кроме того, спасти ногу при таком ранении нет никаких шансов.

Люсиль наградила его сердитым взглядом, словно приглашая поспорить, но Дэниелс не стал ей возражать. Ему довелось видеть достаточно ранений во Франции и Иллинойсе, чтобы понимать, что она права.

Она отрезала штанину и вытащили из своего черного чемоданчика длинный бинт и дощечку.

— Проклятье, — выругался Дэниелс; еще один парень до конца жизни будет ходить на костылях.

— Знаю, очень плохо, — проговорила Люсиль Поттер. — Вы считаете, было бы лучше, если бы он умер? А через десять лет, если война, конечно, закончится, он пожалеет, что мы не позволили ему умереть?

— Думаю, нет, — ответил Дэниелс.

Когда он рос в Миссисипи, он видел множество взрослых мужчин, которые лишились во время Гражданской войны кто ноги, кто руки, а кто ступни. Разумеется, это не делало их счастливее, но они справлялись с жизненными проблемами легче, чем можно было предположить. Люди существа крепкие.

Дэниелс послал к капитану Мачеку гонца — он знал, что там наверняка должен быть полевой телефон. Теперь оставалось только ждать. У Донлана, казалось, наконец, наступила реакция, и он практически не понимал, что происходит вокруг. Когда Остолоп сказал об этом Люсиль, она ответила:

— И слава Богу… Он, по крайней мере, не так страдает от боли.

Ближайшая станция первой помощи находилась примерно в четверти мили от линии фронта, и четыре санитара с носилками прибыли за Донланом через пятнадцать минут. Возглавлявший их капрал, посмотрел на ногу паренька и покачал головой.

— Боюсь, мы ничем не сможем ему помочь, — сказал он. — Его придется везти в Блумингтон, но ногу все равно ампутируют.

— Вы почти наверняка правы, — согласилась с ним Люсиль.

Услышав ее голос, санитары, как по команде, повернули головы. Она наградила их вызывающим взглядом, который предлагал им сказать что-нибудь этакое. Никто не осмелился и рта раскрыть.

— Чем быстрее он туда попадет, тем скорее врачи смогут им заняться, — продолжала Люсиль.

Донлана положили на носилки и унесли.

— Ужасно, — проговорил Дэниелс. — Кевин хороший мальчик. Эта война… — Он замолчал, вспомнив, что рядом с ним стоит женщина. Тяжело вздохнув, он заявил: — Господи, чего бы я не отдал за сигарету или обычный табак.

— Отвратительная привычка — и то, и другое, — строго заявила Люсиль Поттер и сердито посмотрела на Остолопа. А потом, печально улыбнувшись, сказала: — Я бы тоже с удовольствием выкурила сигаретку. Мой запас иссяк месяц назад, и я ужасно страдаю.

— Может быть, в Блумингтоне удастся что-нибудь раздобыть, — предположил Остолоп. — Если у нас тут возникнет небольшая передышка, я отправлю Сабо в город, пусть там порыщет. Если хочешь освободить владельцев от их имущества, лучшего специалиста, чем старина Дракула, не сыщешь.

— Он действительно очень ловко добывает домашнее пиво и самогон, — сказала Люсиль. — Но их здесь делают. В Иллинойсе не выращивают табак, так что вряд ли мы можем на что-нибудь рассчитывать.

— Да, сейчас мы, вообще, мало на что можем рассчитывать, — заявил Остолоп. — Я и не упомню, когда был таким тощим.

— Вам полезно, — заметила Люсиль и получила в ответ возмущенный взгляд.

Стройная Люсиль Поттер, казалось, всю жизнь такой и была — ни единой лишней унции веса. Откуда ей знать, что человеку приятно и удобно, а что нет?

Впрочем, спорить Остолопу не хотелось, и потому он сказал:

— Надеюсь, у Донлана все будет хорошо. Обидно, когда инвалидом становится молоденький мальчик.

— Мне казалось, мы с вами уже выяснили, что лучше остаться инвалидом, чем умереть, — ответила Люсиль Поттер. — Я рада, что полевой телефон оказался в исправности, и санитары прибыли сразу. Я собиралась ампутировать ему ногу сама. — Она постучала рукой по своему черному чемоданчику. — У меня есть немного эфира. Он бы ничего не почувствовал.

— А вы умеете? — спросил Дэниелс.

Одно дело ранения на поле боя, но разрезать человека специально… Остолоп покачал головой. Потому что знал — лично он на такое не способен.

— Мне еще ни разу не приходилось ампутировать конечности, — ответила Люсиль Поттер, — но я читала в учебнике, и…

— Я знаю, — перебил ее Дэниелс. — Все свободное время вы проводите с медицинскими книгами в руках.

— У меня нет выбора. Медсестры не оперируют, а я даже не работала операционной сестрой и не видела хирургов за делом. Однако полевой врач должен уметь все, потому что нам не часто выпадает такое везение, как сегодня. А если не будет возможности доставить раненого в госпиталь? По-моему, разумно.

— Разумно, — согласился Дэниелс. — Вы обычно…

Слева от них началась стрельба. Остолоп не договорил и быстро забрался в импровизированный окоп, из которого выскочил Кевин Донлан. Люсиль Поттер поспешила присоединиться к нему. Ее боевому опыту было всего несколько недель от роду, но один урок она усвоила сразу: если хочешь остаться в живых, ищи укрытие.

Снова начался артиллерийский обстрел, ящеры палили без передышки, американцы выпускали по неприятелю отдельные залпы из разных точек вдоль линии фронта. Они уже знали, что если их орудия останутся на одном и том же месте, ящеры быстро вычислят, где они, и уничтожат.

Земля дрожала и волновалась, точно море в шторм, хотя Остолопу ни разу в жизни не приходилось видеть шторма, который сопровождался бы таким грохотом. Он подтолкнул Люсиль, чтобы она прижалась животом к земле, затем бросился сверху, стараясь прикрыть ее от осколков. Он не знал, почему так поступил — потому ли, что она женщина, или единственный врач, который у них есть. Так или иначе, он считал, что должен ее оберегать.

Обстрел прекратился так же неожиданно, как и начался. Остолоп высунул голову из окопа и увидел, что пехота неприятеля пошла в наступление. Он выпустил длинную очередь из своего автомата, и ящеры тут же прижались к земле. Он не знал, удалось ли ему попасть хотя бы в кого-нибудь; автомат бил не слишком точно с расстояния, превышающего пару сотен ярдов.

Остолоп пожалел, что у него нет такого же автомата, как у ящеров. Они попадают в цель с расстояния в два раза превышающего то, с которого мог эффективно стрелять Дэниелс. Кроме того, магазин у них вместительнее. Остолоп слышал о том, что кое-кому удалось захватить вражеские винтовки и автоматы, но добывать для них боеприпасы было так трудно, что оно того не стоило. Большая часть оружия ящеров, брошенного на поле боя, самолетом отправлялось разным там умникам для изучения. Если повезет, американцам скоро удастся снабдить своих солдат великолепными игрушками.

Остолоп застонал, потому что неожиданное появление танка прервало приятный ход его мыслей. Теперь он понял, что чувствовали бедные фрицы во Франции в 1918 году, когда с громким лязгом и грохотом на них надвигались металлические чудовища. А они ничего не могли сделать, чтобы остановить или, хотя бы, замедлить их наступление.

Танк и пехота, прикрывающая его, медленно приближались. Прошлая зима кое-чему научила инопланетян; тогда они потеряли много бронемашин, потому что не привлекали на помощь пехоту Теперь они знали, что следует делать.

Люсиль Поттер приподняла голову и выглянула из окопа.

— Кажется, у нас проблемы, — сказала она.

Дэниелс кивнул. Не просто проблемы, а очень серьезные неприятности. Если он побежит, стрелок из танка или солдаты пехотинцы начнут стрелять, и ему конец. Если останется на месте, враг пройдет линию обороны, и до него опять же доберутся солдаты ящеров.

Справа кто-то выстрелил в танк из базуки. Снаряд попал в башню, но не причинила машине неприятеля никакого вреда.

— Вот идиот! — выругался Остолоп.

В правилах говорилось, что из базуки следует стрелять только по задней части танка; броня спереди такая толстая, что ей просто ничего не сделается.

Парню, выстрелившему в танк, пришлось дорого заплатить за свою инициативу. Вражеская машина развернулась, пехота открыла огонь из автоматов, а затем к ним присоединилось и главное орудие. Солдаты целеустремленно шагали в сторону базуки, они намеревались сделать все, чтобы не позволить никому причинить вред их танку. Когда они покончили с американцем и его товарищами, скорее всего, там даже и хоронить уже было нечего.

А значит, они забыли про Остолопа. На мгновение он подумал, что ему от их невнимательности не будет никакого прока: если враг прошел линию фронта, надежды на спасение нет никакой. Медленно, осторожно Дэниелс снова высунулся из своей норы Танк, развернувшись к нему задом, замер примерно в ста футах г поливал огнем цель, которую считал более опасной, чем какой-то человек, прячущийся в крошечном окопе.

Остолоп быстро нырнул обратно и повернулся к Люсиль. Поттер.

— Дайте мне эфир, — рявкнул он.

— Что? Зачем? — Она прижала чемоданчик к груди.

— Это… он горит, верно? — Жесткая рука отца, с которой довольно близко познакомились щеки и задница Остолопа, научила его никогда не ругаться в присутствии женщин, но на сей раз он чуть не нарушил правила, усвоенного в детстве. — Быстро, давайте!

Наградив его удивленным взглядом, Люсиль раскрыла чемоданчик и протянула ему стеклянный флакон, наполовину заполненный прозрачной маслянистой жидкостью. Дэниелс задумчиво взвесил его в руке. Да, полетит просто классно. Владение битой не позволило ему сделать карьеру игрока Высшей лиги, но на броски Остолопа никто не жаловался. Да и во Франции он очень ловко метал гранаты.

Кроме того, сейчас он находится в более выгодном положении, чем на игровом поле — у него есть время на подготовку. Можно спокойно обдумать бросок, прокрутить в голове каждый этап, постараться предугадать, куда полетит «снаряд».

Обычно на это уходит гораздо больше времени, чем на сам бросок. Дэниелс выпрыгнул из ямки, изо всех сил швырнул флакончик и мгновенно нырнул обратно. Скорее всего, никто его даже не заметил.

— Попали? — спросила Люсиль.

— Мисс Люсиль, определенно могу сказать вам только одно: я не посмотрел — не хотелось торчать на виду. Я постарался бросить флакон так, чтобы он разбился о башню, а его содержимое вытекло прямо в их тепленький моторчик.

Плечо у Остолопа отчаянно болело; он уже много лет ничего не бросал с такой отчаянной силой. Похоже, он попал в цель, но в жизни всякое бывает. Чуть дальше, или, наоборот, ближе — и можно было не стараться.

И тут Остолоп услышал громкие вопли американцев, засевших в соседних окопах. Тогда он решил посмотреть, что вызвало восторг его соплеменников. Он осторожно высунул голову наружу и тоже взвыл от радости. Весь отсек, в котором помещался двигатель, охватило пламя, а его языки неуклонно подбирались к башне. На глазах у ликующего Дэниелса запасной люк открылся, и на землю спрыгнул ящер.

Остолоп нырнул в окоп за своим автоматом.

— Мисс Люсиль, мы прикончили танк ящеров, он нам теперь ничего не сделает.

Люсиль Поттер треснула его по спине, совсем как обычный солдат. Впрочем, в ответ Дэниелс не стал бы пытаться поцеловать другого солдата. Она не противилась, но и не особенно отреагировала. Остолопа это нисколько не обеспокоило; он высунулся из своего окопа и принялся палить по бегущей команде горящего танка и пехотинцам, которые теперь казались не такими страшными.

Ящеры отступили. Танк продолжал гореть. «Шерману» конец пришел бы гораздо быстрее, однако, через некоторое время огонь добрался до бака с горючим и боеприпасов, и раздался оглушительный взрыв, обласкавший сердца американских солдат.

У Остолопа возникло ощущение, будто ему по голове врезали кувалдой.

— Господи! — вскричал он. — Такого даже в кино не увидишь!

— Что верно, то верно, — согласилась Люсиль Поттер. — Теперь, похоже, нам удастся удержать Рэндольф. Потрясающий бросок. Я в жизни ничего подобного не видела. Вы, наверное, здорово играли в бейсбол.

— В Высшую лигу попадают только очень хорошие игроки, — сказал Остолоп, пожав плечами. — Остаются самые лучшие, я таким не стал. — Однако сейчас Дэниелсу вовсе не хотелось разговаривать про бейсбол. Он отряхнул куртку, несколько раз смущенно кашлянул и пробормотал: — Мисс Люсиль, надеюсь, вы на меня не обиделись?

— Когда вы меня поцеловали? Я не обиделась, — ответила она, всем своим видом давая понять, что предпринимать новые попытки не стоит. Остолоп ковырял носком сапога землю на дне окопа, в котором они сидели, а Люсиль продолжала: — Мне это не нужно, Остолоп, я не хочу. Дело не в вас… вы хороший человек. Дело во мне.

— Хорошо, — проговорил Дэниелс.

Он достаточно долго прожил на свете, чтобы пасть жертвой своих чувств, но это не означало, что у него их не могло быть. Он сдвинул немного каску и почесал в затылке.

— Вы же сами сказали, что я вам нравлюсь, тогда почему же… — Дэниелс замолчал; если она не желает говорить, ее право.

Впервые с тех пор, как они познакомились, он вдруг увидел, что Люсиль не знает, что сказать. Она нахмурилась, очевидно, смутилась. Затем очень медленно начала:

— Остолоп, мне трудно объяснить, да и не очень хочется… Я… Неожиданно раздался крик:

— Мисс Люсиль! — Появился солдат из другого взвода, который запрыгнул к ним в окоп и выпалил: — Мисс Люсиль, у нас двое раненых. Один в плечо, а другой — в грудь. Питере… тот, которого ранило в грудь, он очень плох, мисс.

— Иду, — сказала Люсиль и поспешила к раненым, оставив Остолопа смущенно почесывать голову.

* * *

Дэвид Гольдфарб считал, что несмотря на военное время, соблюдать правила этикета необходимо. В конце концов, не каждый день премьер-министр посещает Опытный научно-исследовательский аэродром в Брантингторпе.

Но Уинстона Черчилля не приветствовал строй подтянутых представителей ВВС в синей форме, и никому не пришло в голову устроить демонстрацию способностей «Пионеров» и «Метеоров», чтобы показать главе страны, чего удалось достичь Фреду Хипплу и его команде. По правде говоря, о приезде Черчилля стало известно всего за час до назначенного срока.

Полковник Хиппл сообщил потрясающую новость, вернувшись из барака, в котором расположилось командование аэродромом. На одно короткое мгновение его подчиненные, изо всех сил старавшиеся разгадать тайны бомбардировщика ящеров, сбитого неподалеку от аэродрома, от изумления потеряли дар речи.

Как и всегда, первым пришел в себя уоррант-офицер Бэзил Раундбуш.

— Очень благородно с его стороны явиться сюда собственной персоной для того, чтобы надрать нам уши.

— Надеюсь, ваши будут первыми, старина, — ответил Хиппл, и Раундбуш прикрыл лицо руками, сдаваясь. Полковник Хиппл, хоть и был значительно ниже ростом любого из своих подчиненных, в остроумии им не уступал. — Полагаю, о визите стало известно всего несколько минут назад, — продолжал он. — По вполне понятным причинам приняты серьезные меры безопасности.

— Нам сейчас совсем не нужны тут ящеры, верно? — сказал Гольдфарб.

— Да, пожалуй, это было бы… несколько неприятно, — согласился с ним Хиппл — высказывание в стиле Раундбуша.

Итак, премьер-министр, как и Дэвид Гольдфарб, прибыл из Лестера на стареньком велосипеде, точно чей-то дедушка, направляющийся на выборы в столицу округа. Он остановился около барака метеорологов, в котором продолжала работать команда Хиппла, после того, как ящеры разбомбили их импровизированную лабораторию. Когда Гольдфарб увидел в окно круглое розовое лицо и знакомую сигару, у него от удивления отвисла челюсть. Он и представить себе не мог, что ему доведется познакомиться с главой Британской империи.

Подполковник Джулиан Пиэри отреагировал более прозаично. Густым басом, который совсем не вязался с его хрупким телосложением, он заявил:

— Надеюсь, наша свекла не пострадала.

В Брантингторпе — как, впрочем, и везде в Британии — все, в том числе и команда Хиппла, имели свой собственный огород. На Британских островах жило больше людей, чем правительство могло прокормить, а поставки из Америки прекратились. Не потому, что ящеры бомбили корабли (они по-прежнему продолжали не обращать внимания на водный транспорт), просто американцам самим многого не хватало.

Отсюда и сады с огородами. Свекла, картофель, бобы, репа, пастернак, капуста, кукуруза… везде, где позволял климат, люди выращивали овощи и порой охраняли свою собственность при помощи крикетных бит или напускали злобных псов на тех, кто намеревался поживиться за чужой счет и не боялся огородных пугал.

Все встали по стойке «смирно», когда премьер-министр в сопровождении охранника, который, казалось, ни разу в жизни не улыбнулся, переступил порог барака.

— Вольно, джентльмены, — сказал Черчилль. — В конце концов, меня здесь нет — официально. Сейчас я произношу речь на Би-би-си и нахожусь в Лондоне. Поскольку всем известна моя привычка выступать в прямых трансляциях, иногда я прибегаю к помощи записи, чтобы одновременно находиться в двух местах. — Он с заговорщицким видом хихикнул и добавил: — Надеюсь, вы меня не выдадите.

Гольдфарб чисто инстинктивно потряс головой. Услышать голос Черчилля без помех, которыми сопровождаются теперь все радиопередачи, казалось ему даже большим чудом, чем увидеть живого премьер-министра: фотографии передавали его облик гораздо правдивее, чем приемники голос.

Черчилль подошел к Фреду Хипплу, стоявшему возле деревянного стола, на котором лежали детали двигателя сбитого реактивного истребителя ящеров. Указав на них рукой, премьер-министр спросил:

— Через сколько времени мы сможем скопировать двигатель, полковник?

— Скопировать, сэр? — переспросил Хиппл. — Не скоро. Ящеры ушли от нас далеко вперед в том, что касается тонкой доводки двигателей и техники механической обработки материалов. Используя титан и металлокерамику они делают такое, что нам и не снилось. Но, выясняя, почему и как они создают свою технику, мы учимся совершенствовать свою.

— Понятно, — задумчиво проговорил Черчилль. — Поэтому даже несмотря на то, что у вас лежит перед носом учебник, — он показал на детали двигателя, — вы не можете взять и прочитать его, а вынуждены разбирать текст, как будто он написан никому не известным шифром.

— Отличная аналогия, сэр, — согласился с ним Хиппл. — Двигатель достаточно прост, хотя такой же мы пока сделать не в силах. А вот что касается радара, который нам доставлен с того же сбитого самолета, боюсь, что расшифровка нам не очень дается.

— Да, мне сказали, — заметил Черчилль, — хотя я так и не понял, в чем состоит главная проблема.

— Позвольте я представлю вам Дэвида Гольдфарба, специалиста по радарным установкам, сэр, — проговорил Хиппл. — Он вошел в состав нашей группы для того, чтобы решить проблему размещения радара на «Метеорах», и потратил немало сил, пытаясь разгадать секрет радарной установки противника, попавшей нам в руки.

Когда полковник подвел премьер-министра к рабочему месту Гольдфарба, Дэвид подумал — не в первый раз — что работать с Хипплом просто здорово. Большинство офицеров сами пустились бы в объяснения, стараясь выслужиться перед начальством, и делая вид, что подчиненных у них просто нет. Однако Хиппл представил Гольдфарба Черчиллю, а сам отошел в сторону, чтобы не мешать беседе.

Сначала Дэвид ужасно смущался. Заметив, что он заикается и краснеет, премьер-министр перевел разговор на другие темы.

— Гольдфарб, — задумчиво проговорил он. — По-моему, мне говорили, что вы родственник мистера Русси, сотрудничавшего с ящерами в Польше.

— Да, совершенно верно, сэр, — ответил Гольдфарб. — Мы кузены. Когда мой отец приехал в Англию перед Первой мировой войной, он звал с собой сестру с мужем, а потом продолжал их уговаривать до тех пор, пока в 39-ом не началась Вторая мировая. Они не желали его слушать. Мойше Русси их сын.

— Получается, ваши семьи все время поддерживали друг с другом связь.

— Да, сэр, пока она не прервалась. Я узнал, что случилось с моими родственниками, только когда Мойше начал выступать по радио.

Он не сказал, что большинство его родственников погибло в варшавском гетто, премьер-министр, скорее всего, это и сам знал. Кроме того, Гольдфарб не мог думать об их судьбе и не испытывать всепоглощающего гнева, заставлявшего его жалеть о том, что Англия больше не воюет с Германией.

— Я не забуду о ваших родственных узах, — заявил Черчилль. — Они могут оказаться нам полезными. — Однако прежде чем Гольдфарб успел набраться храбрости, чтобы спросить, каким образом, Черчилль заговорил о радаре: — Попробуйте объяснить мне, чем этот прибор отличается от нашего и что мешает вам в нем разобраться.

— Хорошо, я попытаюсь, сэр, — ответил Гольдфарб. — Один из наших радаров, как и радиоприемник, работает с использованием электронных ламп — американцы называют их по-другому, но суть от этого не меняется. Ящеры обходятся без них. У них вместо ламп имеются вот такие штуки. — Он показал на доски с маленькими бугорками и серебристой металлической паутиной.

— И что? — спросил Черчилль. — Почему простая замена вас так озадачивает?

— Потому что мы не знаем, как работает проклятая тварь, — выпалил Гольдфарб. Отчаянно желая, чтобы земля разверзлась и поглотила его, он попытался извиниться: — Понимаете, у нас нет ни одной теории, которая объясняла бы, каким образом маленькие кусочки кремния — это мы выяснили наверняка — могут играть роль электронных ламп. А поскольку ничего подобного нам видеть не приходилось, приходится узнавать функцию каждого элемента методом проб и ошибок, если можно так сказать. Например, подключаем к источнику питания и смотрим, что будет. С другой стороны нам ведь даже не известно, какую мощность следует задать.

К счастью, Черчилль проигнорировал его брань в адрес непослушного прибора и спросил:

— И что вам удалось узнать?

— Ящерам про радар известно больше, чем нам, сэр, — ответил Гольдфарб. — Боюсь, ничего определеннее я вам не скажу. Мы не можем начать выпускать аналогичные детали: инженер-химик, с которым я разговаривал, утверждает, что самый лучший кремний, имеющийся в нашем распоряжении, недостаточно очищен. А некоторые бугорки, если взглянуть на них под микроскопом, прошли такую тонкую обработку, что мы даже не представляем, как такое возможно — я уже не говорю, зачем.

— Каким образом и зачем — вопросы для тех, у кого есть время, а у нас его, к сожалению, нет, — заявил Черчилль. — Нам необходимо узнать, как работает прибор и сможем ли мы построить такой же, и что нужно сделать, чтобы уменьшить эффективность его использования врагом.

— Да, сэр, — с восхищением ответил Гольдфарб.

Черчилль, конечно, не специалист в данной области, но он отлично знал, какие задачи необходимо решать в первую очередь. До сих пор еще никто до конца не разобрался в теории магнетрона и в том, каким образом и почему узкие каналы, соединяющие внешние отверстия с большим центральным, усиливают сигнал по экспоненте То, что прибор действует именно так, сомнений не вызывало и обеспечило английскому радару превосходство над немецким. Однако, к сожалению, понять принцип действия устройства, которым пользовались ящеры, это не помогло.

— Кое-что мы все-таки выяснили и можем применить в наших установках, правда Гольдфарб? — вмешался полковник Хиппл.

— Прошу прощения, сэр. Мне следовало сообразить, что господину премьер-министру будет интересно услышать о наших достижениях. Мы можем скопировать магнетрон ящеров; его мы, по крайней мере, узнали. Он испускает очень точно направленный сигнал на более коротких волнах, раньше мы такого не умели. А замечательное с инженерной точки зрения устройство, принимающее ответные импульсы, мы установим на новых моделях «Метеора».

— Очень хорошо, Гольдфарб, — заявил Черчилль. — Не буду больше отрывать вас от дела. С помощью таких людей, как вы и ваши товарищи, работающие в этой импровизированной лаборатории, я уверен, мы, как и всегда, победим зло, которое тщетно пытается подчинить нас своей воле. А вы, Гольдфарб, возможно, сыграете еще более значительную роль, чем участие в экспериментах по изучению вражеского радара.

Вид у премьер-министра был непривычно добродушный. Три года в ВВС научили Гольдфарба тому, что если высшее начальство напускает на себя такой вид, жди неприятностей Но он уже давно понял, что от него все равно ничего не зависит и потому сказал то, чего от него ждали-

— Я приложу все старания, сэр.

Черчилль ласково ему кивнул, затем вернулся к Хипплу и его коллегам, чтобы еще немного поговорить про двигатель. Через несколько минут, он надел шляпу, попрощался с Хипплом и покинул лабораторию.

— Слушай, старина, — ухмыльнувшись, сказал Раундбуш Гольдфарбу, — когда Уинни сделает тебя членом Парламента, вспоминай хотя бы иногда простых ребят, с которыми познакомился до того, как стал богат и знаменит.

— Членом Парламента? — Гольдфарб в притворном возмущении покачал головой. — Надеюсь, он придумал что-нибудь получше. Вы же все слышали, у него для меня есть поручение поважнее того, что я тут делаю.

Его шутливое заявление встретило всеобщее одобрение. Один из метеорологов сказал:

— Хорошо еще, тебе хватило ума не признаться ему в том, что ты поддерживаешь лейбористов.

— Теперь уже все равно.

Гольдфарб действительно поддерживал лейбористов, которые защищали интересы трудящегося человека (как большинство еврейских эмигрантов, он имел некоторый уклон влево). Но Гольдфарб знал, что никто, кроме Черчилля, не смог бы поднять Британию против Гитлера, и никому другому не удалось бы убедить британцев в необходимости сражаться с ящерами.

Мысли о нацистах и ящерах вернули Гольдфарба в 40-ой год, когда все так боялись вторжения Германии на Британские острова. Немцам это не удалось, в немалой степени благодаря радарным установкам, которые не позволили им одержать верх над ВВС. Если сюда заявятся ящеры, никто и ничто не гарантирует британцам успех в борьбе с ними. По иронии судьбы немцы, удерживающие свои позиции в северной Франции, прикрывают Англию от вторжения захватчиков. Впрочем, щит нельзя назвать идеальным, поскольку ящеры полностью контролируют воздушное пространство. Они могут без проблем перебросить свои силы через Северную Францию и Ла-Манш.

Гольдфарб фыркнул. Единственное, что он может сделать в данной ситуации — поднять эффективность британского радара. Тогда ящерам придется заплатить более высокую цену, если они вздумают вторгнуться на территорию Британии. Конечно, в идеале Дэвид хотел бы иметь возможность совершить что-нибудь выдающееся, Но ведь многие, вообще, ничем не в состоянии помочь своей родине, так что, пожалуй, все в порядке.

Более того, ему не только довелось встретиться с Уинстоном Черчиллем, они беседовали о деле! Мало кому выпала такая огромная честь! К сожалению, Дэвид не имел права написать домой, своим родным, о том, что премьер-министр приезжал к ним на базу — цензоры ни за что не пропустят такое письмо — но если он когда-нибудь снова окажется в Лондоне, он непременно им все расскажет. По правде говоря, об отпуске Дэвид даже и мечтать перестал.

— Черчилля переполняют великолепные идеи, — заявил Фред Хиппл. — Главная проблема состоит в том, что и дурацких у него сколько хочешь, а отличить одну от другой иногда удается только, когда уже слишком поздно.

— Насчет использования радара ящеров он сказал просто здорово, — заметил Гольдфарб. — Нам гораздо важнее «что», а не «как» и «почему». Мы в состоянии применить то, что узнали, не пытаясь понять, как оно работает. Любой дурачок может водить машину, не забивая себе голову ненужными знаниями про двигатель внутреннего сгорания.

— Ну, кто-то же должен разбираться в теории, иначе твоему дурачку не на чем будет ездить, — заявил Бэзил Раундбуш.

— Верно, но только до определенной степени, — вмешался Хиппл. — Даже сейчас теория дальше устройства самолета не идет; рано или поздно тебе непременно придется выйти на улицу и посмотреть, как летает то, что ты спроектировал. Примерно так же обстояло дело и во время первой мировой войны, когда практически все — так мне говорили старые инженеры — делалось методом проб и ошибок. Однако машины, которые они выпускали, поднимались в воздух и вполне сносно выполняли свои функции.

— Как правило, — мрачно заявил Раундбуш. — Я чертовски счастлив, что мне не пришлось на них летать.

Гольдфарб проигнорировал его слова. Раундбуш отпускал свои шуточки также часто, как другие крутят пуговицу на пиджаке, перебирают четки или теребят прядь волос — необходимость успокоить нервы, не более того.

Тихонько хихикая, он подключил источник питания к одной части инвертора ящеров и омметр — к другой. Затем нужно будет измерить напряжение и силу тока. Когда имеешь дело с такими необычными компонентами, предугадать, что произойдет с электрическим током можно только экспериментальным путем.

Гольдфарб включил источник питания, заработал омметр; значит, сопротивление есть. Дэвид удовлетворенно фыркнул — его догадка подтвердилась. Он записал показания приборов, а потом точно обозначил место, где находился инвертор. После этого он отключил питание и занялся вольтметром. Очень медленно, постепенно, кусочки головоломки вставали на свои места.

* * *

Когда Вячеслав Молотов, нажал на ручку двери, ведущей в приемную ночного кабинета Сталина, он почувствовал привычную нервозность, которую постарался прогнать. Во всех уголках Советского Союза его слово никто не осмеливался оспаривать. Во время переговоров с капиталистическими государствами, ненавидевшими Советскую власть, даже в беседах с ящерами он вел себя как несгибаемый представитель своего народа. Молотов знал, что его считают человеком жестким и изо всех сил старался поддерживать свою репутацию.

Только не здесь. Тот, кто ведет себя жестко и слишком уверенно в присутствии Сталина, расстается с жизнью. Впрочем, Молотову было некогда предаваться размышлениям на неприятные темы: адъютант Сталина — да, конечно, его чин назывался по-другому, но суть от этого не менялась — кивнул ему и сказал:

— Входите, он вас ждет, Вячеслав Михайлович.

Молотов вошел в святая святых — убежище Сталина. Генеральный секретарь Коммунистической партии фотографировался с военными и дипломатами в роскошном кабинете наверху. А тут он работал тогда, когда ему было удобно. Часы недавно пробили половину второго ночи, но Молотов знал, что Сталин пробудет здесь еще некоторое время. Его ближайшему окружению приходилось приспосабливаться к его привычкам.

Сталин поднял голову от стола, на котором стояла простая настольная лампа.

— Доброе утро, Вячеслав Михайлович, — поздоровался он с гортанным грузинским акцентом; в его голосе не прозвучало и намека на иронию — для него утро уже наступило.

— Доброе утро, Иосиф Виссарионович, — ответил Молотов.

Он уже давно научился ни при каких обстоятельствах не выдавать своих чувств. Очень полезное умение, которое часто оказывается кстати, в особенности, когда рядом первое лицо в государстве

Сталин жестом пригласил Молотова сесть, а сам поднялся из-за стола. Несмотря на то, что он был хорошо сложен, невысокий Сталин не любил, когда другие над ним возвышаются. А если он чего-то не любил, этого и не происходило. Достав табак из кожаного кисета, он зажег спичку и раскурил трубку.

Резкий запах дешевого табака — заставил Молотова невольно поморщиться. Губы Сталина под стального цвета усами скривились.

— Знаю, мерзко воняет, но сегодня найти хороший табак невозможно. На кораблях, которые доставляют нам все необходимое, нет места для предметов роскоши.

Вот еще доказательство того, в каком тяжелом положении оказалось человечество. Когда глава одного из трех крупнейших государств планеты не может достать приличный табак, это означает, что ящеры начинают одерживать верх. Скорее всего, Сталин вызвал его для разговора о том, что следует предпринять, чтобы изменить ситуацию в свою пользу.

Расхаживая по кабинету, Сталин сделал несколько затяжек. В конце концов, он сказал:

— Итак, американцы и немцы весьма успешно занимаются разработкой бомбы из взрывного металла?

— Насколько я понимаю, да, Иосиф Виссарионович, — ответил Молотов. — Наши разведслужбы сообщили мне также, что они занимались исследованиями в этой области еще до того, как появились ящеры.

— Мы тоже, — спокойно заявил Сталин.

Молотов испытал некоторое облегчение, поскольку ничего о такой программе не слышал. Однако он не знал, насколько далеко удалось продвинуться советским ученым по сравнению с разлагающимися капиталистическими странами. Вера в силу марксистско-ленинского учения заставляла его надеяться на то, что они ушли далеко вперед; но он не забыл, что Советскому Союзу пришлось пройти гораздо более длинный путь развития после революции, и потому он опасался, что его любимая родина может оказаться среди отстающих. В такой ситуации он боялся задать Сталину прямой вопрос относительно успехов советской науки.

— В настоящий момент у нас имеется преимущество перед Соединенными Штатами и гитлеровцами, — продолжал Сталин. — Тебе ведь известно, что во время рейда против ящеров, который мы предприняли прошлой осенью, нам удалось добыть солидное количество взрывного металла. Я надеялся, что гитлеровца, который вез долю Германии, остановят в Польше и все отберут, — печально проговорил Сталин.

— Да, я слышал, — так же грустно сказал Молотов. — А также про то, что ему пришлось отдать половину взрывного металла польским евреям, которые затем отправили его в Америку.

— Да, — заявил Сталин. — Ты знаешь, Гитлер дурак.

— Вы уже много раз это говорили, Иосиф Виссарионович, — ответил Молотов.

Действительно, Сталин не скрывал, что считает Гитлера человеком недалеким, однако, все-таки заключил с ним в 1939 году Пакт о ненападении и выполнял его условия в течение следующих двух лет, игнорируя предупреждения о том, что Гитлер собирается нарушить соглашение. В результате советское государство чуть не погибло из-за его недальновидности и упрямства. Поскольку Молотов тогда поддерживал Сталина, он промолчал (впрочем, если бы он не поддержал тогда главу государства, сейчас он уже ничего не мог бы сказать).

Сталин сделал еще одну затяжку, и его лицо, испещренное отметинами от оспы, перенесенной в детстве, скривилось от отвращения.

— Даже из Турции невозможно получить приличный табак, а они ведь наши соседи. Знаешь, почему я считаю Гитлера дураком?

— Потому что он беспричинно напал на миролюбивый народ Советского Союза, ничего плохого ему не сделавший. — Правильный ответ, который напрашивался сам собой, однако, Молотов расстроился, потому что Сталин явно рассчитывал услышать что-то другое.

Иосиф Виссарионович покачал головой. Но Молотов испытал некоторое облегчение, поскольку глава Коммунистической партии на него не рассердился, кажется, его просто развеселил такой ответ.

— Нет, я думал о другом, Вячеслав Михайлович. Когда немецкие ученые выяснили, что атом урана можно расщепить, Гитлер позволил им опубликовать результаты исследований, чтобы о них узнал весь мир. — Сталин по-стариковски хихикнул. — Если бы открытие сделали мы… ты можешь себе представить, чтобы такая статья появилась в журнале Академии Наук СССР?

— Не могу, — честно признался Молотов и тоже хихикнул.

В нормальной жизни Молотов отличался мрачным нравом и редко улыбался. Но когда смеется Сталин, все остальные тоже должны смеяться. Кроме того, предположение Сталина действительно показалось ему забавным… Служба безопасности Советского Союза ни за что не допустила бы, чтобы такая важная тайна просочилась за границу и стала всеобщим достоянием.

— Я тебе скажу кое-что еще, надеюсь, тебе понравится, — заявил Сталин. — Наши ученые сказали мне, что для того, чтобы взрывной металл взорвался, его должно быть много. Если его недостаточно, можно делать, что угодно — все равно ничего не получится. Ты понимаешь меня? Отличная шутка. — Сталин снова рассмеялся.

И Молотов вслед за ним, но несколько неуверенно, поскольку не очень понял, что такого смешного сказал вождь мирового пролетариата.

По-видимому, Сталин почувствовал его сомнения — поразительная способность распознавать слабости своих подчиненных являлась чуть ли не главным талантом, позволившим ему продержаться у власти почти двадцать лет. Все еще весело похохатывая, он продолжал:

— Не бойся, Вячеслав Михайлович, я тебе сейчас все объясню. Очень скоро у немцев и американцев не останется взрывного металла, потому что польские евреи поделили его между ними. Теперь ни те, ни другие не имеют необходимого количества. Ну, понял?

— Нет, — признался Молотов, но тут же поспешил исправиться: — Минутку, подождите. Кажется, понял. Вы хотите сказать, что у нас его достаточно для производства бомбы, поскольку мы ни с кем не делились?

— Именно, — заявил Сталин. — Вот видишь, ты прекрасно соображаешь. Немцам и американцам придется заняться исследованиями, а мы… мы скоро ответим ящерам как полагается.

От одной только мысли, что такое может произойти, у Молотова потеплело на душе. Как и Сталин, как и все в стране, он боялся, что наступит день, когда Москву постигнет судьба Берлина и Вашингтона, и столица великого государства просто перестанет существовать. Представляя себе, как они отплатят мерзким захватчикам той же монетой, Молотов даже раскраснелся от удовольствия.

Однако имелись кое-какие соображения, которые омрачили его радость.

— Иосиф Виссарионович, у нас будет всего одна бомба и никаких шансов быстро сделать вторую. Верно? Как только мы ее взорвем, что помешает ящерам сбросить на нас множество таких же?

Сталин нахмурился, потому что ненавидел, когда ему возражали. Однако прежде чем ответить, надолго задумался. Молотов задал очень важные вопросы. Наконец, он проговорил:

— Во-первых, ученые будут продолжать работать над поиском путей получения нашего собственного взрывного металла. А чтобы они добились успеха, мы будем оказывать им всемерную поддержку.

Сталин улыбнулся, и Молотов подумал, что он очень похож на льва, который недавно закончил завтракать зеброй. Он без труда понял, о какой поддержке идет речь: ученые получат дачи, машины, женщин — в случае успеха. Лагеря и пуля в затылок, если не справятся с заданием партии и правительства. Вполне возможно, что нескольких физиков-ядерщиков уничтожат в назидании остальным. Сталин нередко прибегал к неприятным методам воздействия, однако, они приносили желаемый результат.

— И сколько пройдет времени, прежде чем наши физики смогут решить поставленную перед ними задачу? — спросил Молотов.

— Они лепечут про три или четыре года, как будто не понимают, что дело срочное, — спокойно проговорил Сталин. — Я дал им восемнадцать месяцев. Ученые выполнят поручение партии, иначе им придется ответить по всей строгости закона.

Осторожно подбирая слова, Молотов сказал:

— Возможно, не стоит применять к ним высшую меру наказания. Людей такого класса трудно заменить.

— Да, да, — нетерпеливо проворчал Сталин. Плохой знак. Если лидер государства начинает сердиться, жди неприятностей. — Однако они служат советским рабочим и крестьянам, а не являются здесь господами. Мы не позволим им возомнить о себе черт знает что, мы ведь не хотим снова стать жертвами вируса буржуазной заразы.

— Нет, разумеется, этого нельзя допустить, — согласился с вождем Молотов. — Предположим, они выполнят все свои обещания. Каким образом мы защитим Советский Союз в промежуток времени между использованием бомбы и началом производства нашего собственного взрывного металла?

— Во-первых, мы не станем сбрасывать бомбу сейчас, — ответил Сталин. — Мы просто не сможем, потому что она не готова.

Но и в противном случае, я бы дождался подходящего момента, чтобы отдать приказ о ее применении. А, кроме того, Вячеслав Михайлович… — Сталин хитро улыбнулся, — …откуда ящеры узнают, что она у нас всего одна? Они будут думать, что мы в состоянии сделать еще много таких же, разве нет?

— Если только они не решат, что мы истратили весь их взрывной металл на одну единственную, — сказал Молотов.

И тут же отругал себя за глупость. Сталин не закричал, не принялся его поносить; яростное проявление гнева Молотов пережил бы без проблем. Вместо этого Генеральный секретарь наградил его холодным непроницаемым взглядом, заставившим Молотова вспомнить ужасные зимы в Мурманске. Так Сталин демонстрировал крайнюю степень своего неудовольствия. Именно с таким выражением лица он отдавал приказ расстрелять того или иного комиссара или генерала.

Впрочем, Молотов был совершенно прав, и Сталин не мог проигнорировать его доводы. Взгляд вождя несколько смягчился — даже в Мурманске рано или поздно наступает весна.

— Еще один веский довод в пользу того, где и когда мы применим нашу бомбу, — заявил он. — Но ты должен помнить одно — если без нее нам будет грозить поражение, мы сбросим ее на головы захватчиков вне зависимости от того, что они сделают в ответ. Они намного опаснее немцев, следовательно, в борьбе с ними все средства хороши.

— Совершенно верно, — согласился с ним Молотов.

Население Советского Союза составляло сто девяносто миллионов человек; можно спокойно принести в жертву двадцать или тридцать миллионов. Сначала пришлось избавиться от кулаков, затем вследствие голода, когда проводилась коллективизация, погибли миллионы крестьян. Если для строительства социализма в СССР требуются новые смерти, значит, кому-то придется расстаться с жизнью.

— Я рад, что ты со мной согласен, Вячеслав Михайлович, — ласковым голосом проговорил Сталин; сквозь шелковистое покрывало посверкивала сталь.

Если бы Молотов продолжал возражать, с ним случилось бы что-нибудь очень неприятное.

Министр иностранных дел Советского Союза демонстрировал бесстрашие перед лицом глав загнивающих капиталистических государств; он даже встретился с Атваром, главнокомандующим ящеров. Сталина Молотов боялся. Более того, Генеральный секретарь Коммунистической партии наводил на него ужас, как, впрочем, и на всех остальных граждан Советского Союза. В далекие революционные дни невысокий грузин с маленькими усиками ничего особенного собой не представлял, но с тех пор многое изменилось…

Тем не менее, Молотов служил не только Сталину, но и любимой стране, Советскому Союзу. И если он собирается как следует выполнять свой долг, необходимо получить кое-какую информацию. Как сделать это так, чтобы не разозлить хозяина, вот в чем вопрос.

— Ящеры уничтожили большое количество наших бомбардировщиков, — осторожно начал он. — Сможем ли мы доставить бомбу к месту назначения, когда посчитаем необходимым ее использовать?

— Мне сказали, что она будет слишком тяжелой и громоздкой, чтобы поместиться в каком-нибудь из наших бомбардировщиков, — ответил Сталин.

Молотов с восхищением подумал о человеке, который осмелился сказать это вождю. Впрочем, у него, скорее всего, не было другого выхода. Однако Сталин совсем не рассердился, услышав вопрос своего министра. Наоборот, у него сделался такой хитрый вид. что Молотову захотелось проверить, на месте ли его часы и бумажник.

— Если мы сумели разобраться с Троцким, убежавшим от нас в Мексику, — заявил Сталин, — надеюсь, нам удастся найти способ сбросить бомбу в нужное место.

— Вне всякого сомнения, вы правы, Иосиф Виссарионович, — сказал Молотов.

Троцкий считал, что находится в безопасности, и попытался строить против Советского Союза подлые козни. Несколько дюймов отличной стали, проникшие ему в мозг, доказали, как сильно он ошибся. \

— Конечно, прав, — миролюбиво согласился Сплин.

Единственный властелин Советского Союза постепенно приобретал манеры властелинов других стран. Пару раз Молотову очень хотелось сказать это вслух, но дальше желания дело так и не пошло.

— Как скоро немцы и американцы начнут производить свой взрывной металл? — все-таки осмелился спросить он.

Американцы его не особенно беспокоили; они далеко, и им хватает своих проблем и неприятностей. А вот немцы… Гитлер уже говорил что-то об использовании новой бомбы против ящеров, захвативших Польшу. Германия и Советский Союз старые враги и находятся совсем близко друг от друга.

— Мы пытаемся это выяснить. Надеюсь, мы получим необходимую нам информацию заранее, какой бы она ни была, — все так же миролюбиво ответил Сталин.

Советская шпионская сеть в капиталистических странах продолжала прекрасно функционировать; многие граждане загнивающих держав с радостью трудились на благо социалистической революции.

Молотов обдумывал, какие еще вопросы можно задать, не опасаясь навлечь на себя гнев Сталина. Но прежде чем он успел принять решение, вождь коммунистической партии снова склонился над своими бумагами, разложенными на столе — значит, пора уходить.

— Спасибо, что уделили мне время, Иосиф Виссарионович. — Молотов встал, собираясь покинуть кабинет.

Сталин что-то проворчал в ответ. Правила вежливости он практически не соблюдал, как, впрочем, и Молотов — с теми, кто занимал положение ниже его собственного. Закрыв за собой дверь, он позволил себе тихонько выдохнуть. Он пережил еще одну аудиенцию.

* * *

За благополучную доставку урана — или как он там еще называется — из Бостона в Денвер, Лесли Гроувс получил звание бригадного генерала. Но проблем у него хватало, и он еще не успел заменить орлов на погонах на новые звезды. Его жалованье тоже выросло, впрочем, сейчас это не имело особого значения, поскольку цены на все просто сбивали с ног.

Однако больше, чем инфляция, его возмущала черная неблагодарность ученых Металлургической лаборатории. Энрико Ферми смотрел на него своими печальными средиземноморскими глазами и говорил:

— Вы доставили нам очень ценный образец, но, к сожалению, до критической массы далеко.

— К сожалению, мне данный термин незнаком, — заявил Гроувс.

Он знал, что существует энергия атома, но с тех пор, как Ган и Штрасман открыли закон деления ядра урана, печатные труды по ядерной физике появлялись нечасто. К тому же, проблема заметно усложнялась тем, что ученые из Металлургической лаборатории придумали свой собственный жаргон, непонятный простым смертным.

— Это значит, что вещества недостаточно, и мы не сможем сделать бомбу, — без всяких церемоний заявил Лео Силард.

Все физики, сидевшие вокруг стола, сердито уставились на Гроувса, словно он сознательно утаил от них пятьдесят килограммов бесценного металла.

Поскольку дело обстояло совсем не так, Гроувс тоже нахмурился в ответ.

— Мой отряд и я рисковали жизнью, проехали несколько тысяч миль, чтобы доставить вам этот груз, — прорычал он. — А теперь вы с улыбочкой утверждаете, будто мы зря потратили время!

Даже несмотря на то, что он сильно похудел, Гроувс был самым крупным человеком в конференц-зале, а, кроме того, привык прибегать к физической силе, когда хотел добиться желаемого результата.

— Нет, нет, мы совсем другое имели в виду, — быстро проговорил Ферми. — Вы же не знали, что находится в вашем рюкзаке, как, впрочем, и мы, пока вы его нам не отдали.

— Мы даже не знали, что у вас вообще что-то есть, пока вы не передали в наши руки металл, — вмешался Силард. — Фу! Идиотские меры безопасности!

Он пробормотал что-то себе под нос, наверное, на своем родном венгерском языке. Судя по всему, выругался. В политике он придерживался радикальных взглядов, но был блестящим ученым, и ему все прощали.

— Вещество, которое вы доставили, окажет нам неоценимую помощь в исследованиях. И мы сможем использовать его в сочетании с тем, что нам удастся сделать самим. Просто его очень мало.

— Ладно, вам придется заняться здесь тем же самым, чем вы занимались в Чикаго, — сказал Гроувс. — Кстати, как наши дела? — Он повернулся к единственному специалисту из Металлургической лаборатории, с которым встречался раньше. — Доктор Ларсен, каковы наши перспективы? Вы сможете продолжить начатые эксперименты?

— В чикагском университете мы строили графитовый котел, — ответил Ларсен. — Сейчас мы собираем его под футбольным стадионом. Работа продвигается… достаточно хорошо. — Он пожал плечами.

Гроувс одарил Ларсена изучающим взглядом. Тот не производил впечатления энергичного, заинтересованного в исследованиях человека, каким показался ему прошлым летом в западной Виргинии. Тогда под его страстным напором правительство, находящееся на нелегальном положении, согласилось с необходимостью сделать все, чтобы удержать Чикаго во время наступления ящеров. Однако Металлургической лаборатории пришлось сняться с места, даже несмотря на то, что ящеров в Чикаго не пустили… Сейчас у Гроувса возникло ощущение, что Ларсену на все наплевать. Генерала такое отношение к делу не устраивало, поскольку то, чем они занимались, носило срочный характер.

Совещание с физиками продолжалось еще полчаса, они обсуждали не такие животрепещущие, но не менее важные проблемы, вроде обеспечения Денвера, точнее, денверского университета, электричеством, чтобы работы ни на минуту не прекращались. До появления ящеров все в Соединенных Штатах считали электричество делом самым обычным. Сейчас для огромных территорий оно превратилось в неслыханную роскошь. Однако если Денвер лишится электроснабжения, Металлургической лаборатории снова придется перебираться на новое место, а Гроувс считал, что страна — да и весь мир в придачу — не может позволить себе очередную задержку.

В отличие от ядерной физики, с электричеством, благодарение Богу, он был близко знаком.

— Электричество у вас будет, — пообещал он, надеясь, что сумеет сдержать слово.

Если ящеры заподозрят, чем здесь занимаются люди, они примут самые решительные меры, чтобы им помешать. Следовательно, для обеспечения лаборатории электричеством, необходимо не допустить, чтобы инопланетяне пронюхали о том, что тут происходит.

Когда совещание закончилось, Гроувс догнал Ларсена и, не обращая внимания на попытки физика отвертеться от неприятной беседы, сказал:

— Нам нужно поговорить, доктор Ларсен.

— Нет, не нужно, полковник — прошу прощения, генерал Гроувс, — презрительно бросил Ларсен. — Армия и так уже испоганила мою жизнь. Мне ваша помощь не требуется. — Он повернулся к Гроувсу спиной и собрался уйти.

Однако Гроувс выбросил вперед сильную мускулистую руку и схватил его за локоть. Ларсен так резко развернулся, словно собирался хорошенько врезать обидчику. Драки с физиками не входили в перечень служебных обязанностей Гроувса, но он считал, что если это необходимо для того, чтобы привести кого-то в чувство… что ж, иногда мордобой помогает.

Скорее всего, Ларсен увидел в глазах генерала решимость, потому что передумал вступать с ним в прямую конфронтацию

— Послушайте, личная жизнь ученых нас не касается. Но когда она мешает им как следует выполнять свою работу… понимаете, то, что вы делаете, слишком важно, чтобы мы могли позволить себе игнорировать ваши проблемы. Итак, что вас мучает, и почему вы во всем обвиняете армию?

— Вы желаете знать? Вам действительно интересно? — Ларсен не стал ждать, когда Гроувс ему ответит. — Да, черт подери, я вам скажу. Не я, так кто-нибудь другой обязательно вас просветит. Мне удалось добраться до Западной Индианы — самостоятельно, понимаете? Там я встретился с генералом Паттоном, который не пожелал позволить мне отправить жене письмо, чтобы она знала, что я жив, и у меня все в порядке.

— Меры безопасности… — начал Гроувс.

— Именно, меры безопасности. Так вот, я не смог ей написать, а к тому времени, когда я добрался до Чикаго… ну, в общем, я опоздал, Металлургическая лаборатория уже уехала. Мне снова не разрешили связаться с Барбарой — очередные меры безопасности. И она решила, что я погиб. А что еще она могла подумать?

— Господи! — проговорил Гроувс. — Мне очень жаль. Она, наверное, пережила страшное потрясение, когда приехала в Денвер. Не сомневаюсь, вы были счастливы снова оказаться вместе.

— Точно! Несказанно счастливы! — заявил Ларсен ледяным тоном. — Барбара думала, будто я умер, и влюбилась в капрала, который стережет военнопленных ящеров. В Вайоминге они поженились. Я к тому времени уже приехал в Денвер, но полковник Хэксем, благослови его Господь, упорно не позволял мне написать ей письмо. Снова речь шла о безопасности. А теперь она ждет ребенка от своего нового мужа. Надеюсь, вы понимаете, генерал Гроувс, почему я так люблю нашу родную армию? Можете мне хорошенько врезать, если вам от этого полегчает.

Гроувс раскрыл от изумления рот. Потом захлопнул его. Он проехал через Чагуотер сразу после того знаменательного бракосочетания в Вайоминге. Гроувс видел, что с Ларсеном что-то происходит, но не знал, в чем дело. Не удивительно, что у бедняги депрессия. Даже Махатма Ганди вряд ли сумел бы остаться спокойным, уравновешенным и собранным, если бы на него такое свалилось.

— Может быть, она к вам еще вернется, — сказал он, наконец, но собственные слова показались ему какими-то ненатуральными.

— Не похоже, — презрительно рассмеявшись, ответил Ларсен. — Она продолжает спать с вонючкой Сэмом Иджером! Я точно знаю. Женщины! — Ларсен хлопнул себя по лбу. — Без них жить невозможно, а они с тобой жить не желают.

Гроувс не виделся со своей женой вот уже несколько месяцев и тоже не посылал ей никаких писем или сообщений. Однако он совсем не боялся, что она от него сбежит. Его беспокоило только одно — все ли у нее в порядке. Возможно, дело в том, что они старше и спокойнее, чем Ларсен и его бывшая жена. Или брак у них надежнее. А может быть (такая мысль ему совсем не понравилась), он просто не знает, о чем ему следует волноваться.

Гроувс быстро взял себя в руки и проговорил:

— Доктор Ларсен, не позволяйте личным неприятностям влиять на вашу работу. Вы не имеете права. От ваших исследований зависит судьба всей страны и, возможно, всего человечества.

— Я знаю, — проговорил Ларсен. — Но беспокоиться обо всем человечестве трудно, когда один конкретный человек, который так много для тебя значит, вытворяет такое.

Тут Гроувсу возразить было нечего, да он и не стал пытаться.

— Вы не единственный пассажир нашей лодки, — сказал он. — Подобные вещи постоянно случаются — наверное, во время войны чаще, потому что сегодня все перепуталось и нарушен привычный порядок вещей. Вам необходимо собраться и продолжать жить и работать дальше.

— Вы думаете, я не понимаю? — спросил Ларсен. — Я повторяю это себе по сто раз в день. Но я же постоянно с ней сталкиваюсь, вижу с другим. Невыносимо!

Гроувс подумал, что, по-видимому, следует отослать Иджера — кажется, Ларсен сказал, что его так зовут — куда-нибудь в другое место. Сейчас гораздо важнее, чтобы физик, а не переводчик ящеров чувствовал себя счастливым и спокойно делал свою работу. Но уверенности в том, что Барбара вернется к первому мужу, у него не было. Ведь она беременна.

Они с Иджером никогда в жизни не поженились бы, если бы не думали, что Ларсен погиб. Они постарались сделать все как полагается, поступили правильно — с их точки зрения. И ошиблись, но в этом нет их вины. Ведь люди не машины, а живые существа.

Гроувс жалел, что не может приказать Барбаре вернуться в постель Йенса ради блага своей страны. Какое простое и отличное решение. Средневековому барону такой приказ сошел бы с рук, женщина из двадцатого века плюнет ему в лицо, как только он попытается открыть рот. Вот что такое свобода… хотя, порой, она доставляет серьезные неудобства.

— Профессор Ларсен, вы попали в очень неприятное положение, — мрачно заявил он.

— Сказали бы что-нибудь новенькое.

Ларсен зашагал прочь, и Гроувс не стал его удерживать. Он стоял и смотрел ему вслед, пока физик не скрылся за углом.

— Нас ждут серьезные проблемы, — покачав головой, пробормотал он и отправился по своим делам.

* * *

Атвар обвел одним глазным бугорком левую часть собравшихся, другим — правую. Сидевшие в конференц-зале капитаны кораблей не сводили с него глаз. Он изо всех сил старался погасить их гнев. Почти два года — один по летоисчислению медленного Тосева-3 — они сражаются за то, чтобы присоединить этот жалкий мир к владениям Империи. Покидая Дом, они считали, что завоевание планеты займет несколько дней — очередное доказательство того, как мало они знали.

— Мои соратники, самцы, давайте подведем итоги и посмотрим, как продвигается наша кампания, — сказал он.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — хором ответили капитаны, демонстрируя идеальное послушание, присущее представителям Расы.

Нет ничего важнее послушания и повиновения. Так учили Атвара с той самой минуты, как он вылупился из яйца; и он свято верил в этот постулат до того момента, пока они не попали на Тосев-3.

Атвар продолжал его уважать. Но совсем не так, как Дома. Планета под названием Тосев-3 поколебала все его представления о том, какой должна быть жизнь. Большие Уроды вообще не относились к послушанию, как к основополагающему закону, которому должно следовать разумное существо. Они даже прогнали и убили своего Императора: с точки зрения Атвара, жившего в Империи, где правящая династия стояла у власти несколько сотен тысячелетий, такое преступление являлось немыслимым святотатством.

— Мы продолжаем успешно продвигаться вперед, — сказал он. — Контратаки к югу от тосевитского города под названием Чикаго, расположенного на одном из меньших континентов, заставили неприятеля отступить и…

Страха, капитан «206-ого Императора Йовера», поднял руку. Атвар с сожалением подумал, что не может его проигнорировать. На служебной лестнице Страха занимал следующую ступеньку за Кирелом, командовавшим флагманским кораблем. Более того (и Атвару это очень не нравилось), Страха возглавлял весьма шумную и беспокойную фракцию самцов, которые получали удовольствие от громких криков по поводу того, что война против Больших Уродов ведется неправильно.

Заметив, что на него обратили внимание (хоть и неохотно), Страха продолжал:

— Со всем уважением к недосягаемому благородному адмиралу хочу заметить, что в нашей кампании продолжают выявляться очевидные недостатки. Надеюсь, я не слишком вас утомлю, если их перечислю?

— Продолжайте, — разрешил Атвар.

«Может быть», — с надеждой подумал он, — «Страха скажет что-нибудь по-настоящему непростительное и предоставит в мое распоряжение повод, который я так давно ищу, чтобы с ним, наконец, расквитаться…»

К сожалению, до сих пор он старался вести себя относительно прилично.

Страха выпрямился, чтобы собравшиеся смогли рассмотреть его изысканную раскраску. Атвар знал, что Страха преследует собственные цели: если ему удастся убедить достаточное количество самцов в том, что адмирал не справляется со своими обязанностями и неправильно организовал военную кампанию, он может рассчитывать занять его место. Так будет не по правилам, но ведь все, что касается завоевания — точнее, попытки завоевания — Тосева-3 происходит не по правилам. Если Страха добьется успеха в том, что не удалось Атвару, Император закроет свои глазные бугорки на нарушения.

— Первое и самое главное, — начал мятежный капитан, — заключается в том, что наши бронемашины постоянно гибнут от оружия Больших Уродов. По сравнению с прошлым годом потери катастрофически выросли.

Тут Атвар (весьма неохотно) был вынужден с ним согласиться. Однако он сознательно ответил Страха как можно резче:

— Я не умею производить танки из воздуха. Большие Уроды, находящиеся у нас в подчинении, не в состоянии делать такие машины, как нам нужно. Тем временем те из них, что населяют территории, которыми мы не управляем, постоянно усовершенствуют свое оружие и технику, а также начали выпускать противотанковые ракеты. Вот почему в последнее время мы несем серьезные потери.

— Тосевиты, живущие на землях, не принадлежащих Расе, почему-то способны на большее, чем те, что подчиняются нам, — ядовитым тоном заметил Страха.

Адмиралу флота стоило огромный усилий проигнорировать сарказм своего подчиненного. Он ответил на его слова совершенно спокойно:

— А что ж тут удивительного, капитан? Именно наиболее развитые в технологическом отношении регионы этой кошмарной планеты способны оказывать серьезное сопротивление и, следовательно, осуществлять нововведения.

Он произнес последнее слово с явным негодованием и даже отвращением. В Империи нововведения были редкостью, и их воздействие на жизнь представителей Расы жестко контролировалось. На Тосеве-3 они происходили повсеместно и постоянно благодаря бесконечным войнам, которые вели между собой крошечные империи. Атвар считал, что столь быстрые перемены вредят будущему здоровью цивилизации, однако тосевитов совершенно не беспокоило, что станется с их планетой через несколько сотен лет. Тем временем такая головокружительная скорость преобразований делала их исключительно опасными противниками.

— Хорошо, пусть будет так, как вы говорите, благородный адмирал, — ответил Страха. Атвар наградил его подозрительным взглядом — что-то уж слишком легко он сдался. И адмирал не ошибся, потому что Страха продолжал: — Однако некоторые наши потери объясняются не только успехами тосевитов в области технологического развития. Я имею в виду все увеличивающееся пристрастие самцов к тосевитскому зелью, которое называется имбирь.

— Согласен, очень серьезная проблема, капитан, — сказал Атвар.

Тут он был бессилен. Анализы некоторых боевых действий, в особенности — танковых сражений во Франции, говорили сами за себя. Если бы все шло по плану, сейчас Раса уже вошла бы в Дойчланд. Но танковые подразделения понесли такие серьезные потери, что их можно сравнить только с наступлением на Чикаго, когда самцов остановили зимние холода.

— Вне всякого сомнения, вы не станете винить меня за то, что наши самцы подвергаются воздействию неизвестного нам до сих пор тосевитского растения, — заметил Атвар. — Мы боремся с пристрастием к наркотику и делаем все возможное, чтобы оно не оказывало пагубного влияния на военную кампанию Расы. Если у вас имеются какие-либо конкретные предложения, которые могут оказаться нам полезными, я с удовольствием вас выслушаю.

Он надеялся, что Страха, наконец, замолчит, однако складывалось впечатление, что мятежник успокоится не скоро. Капитан сменил тему:

— Благородный адмирал, что нам удалось узнать о попытках Больших Уродов произвести собственное ядерное оружие? — спросил он.

Минуту назад Страха выступал от имени своей фракции, теперь он привлек внимание всех собравшихся капитанов. Если тосевитам удастся заполучить ядерное оружие, речь пойдет не о захвате планеты, а о выживании. И что ждет приближающийся колонизационный флот, если самцы Расы и тосевиты вступят друг с другом в войну, которая в результате приведет к тому, что планета станет непригодной для жизни?

С трудом сдерживая ненависть к Страха, Атвар ответил:

— Большим Уродам удалось украсть у нас необходимое для атомной бомбы вещество, однако, ничто не указывает на то, что они в состоянии произвести собственное ядерное оружие.

Адмирал предполагал, что вопрос будет задан, если не Страха, то кем-нибудь другим. Он прикоснулся к кнопке на подиуме, и глазным бугоркам собравшихся предстало голографическое изображение одного из энергетических заводов Расы. Увидев овальный купол над реактором, он неожиданно смертельно затосковал по Дому. С трудом справившись со своими чувствами, Атвар сказал:

— Мы не заметили ни одного сооружения, подобного этому. А как еще смогут Большие Уроды использовать радиоактивные вещества?

Его слова заметно успокоили большинство капитанов. Даже Страха заявил:

— Итак, в ближайшие несколько лет тосевиты не смогут применить против нас ядерное оружие. Хорошие новости.

Не похвала, конечно, но и не едкая критика. Атвар остался доволен.

Верный, правильный во всем Кирел поднял руку, и Атвар с радостью предоставил ему слово.

— Прошу меня простить, благородный адмирал, но Большие Уроды специалисты по камуфляжу. Кроме того, кое-какие из их примитивных строений совсем не похожи на наши, выполняющие те же функции. Мы и в самом деле можем наверняка сказать, что они не занимаются исследованиями и производством атомного оружия прямо у нас под носом? А вдруг оно появится так же неожиданно, как и другие их новшества?

Атвару на это сказать было нечего, он лишь отрицательно покачал головой. Совещание закончилось совсем не так, как ему хотелось.

Глава X

Теэрц с нетерпением ждал, когда ему принесут обед. Во-первых, в последнее время ниппонцы стали лучше его кормить, в миске с рисом, который так и остался главным блюдом рациона, все чаще попадались кусочки мяса. А во-вторых, они начали добавлять в еду специи, и она больше не была такой однообразной и безвкусной. Когда он ел, приятные ощущения щекотали язык. Специи отличались от тех, что пользовались популярностью в Доме, но они придавали пище удивительное своеобразие.

И, в-третьих, теперь еда вызывала в нем такой подъем, что Теэрц мгновенно забывал о депрессии, в которую погрузился с того самого момента, как его истребитель совершил вынужденную посадку неподалеку от Харбина. Некоторое время после приема пищи он чувствовал себя сильным, исключительно умным, у него исправлялось настроение. Приятные ощущения проходили всегда раньше, чем Теэрцу хотелось бы, но он радовался и этим коротким мгновениям.

Ниппонцы тоже заметили перемены в его настроении и теперь вызывали его на допросы сразу после еды. Теэрц не возражал. В такие минуты его вообще мало что волновало, и он легко отвечал на все вопросы, которые ему задавали.

Теэрц услышал дребезжание и скрип — по коридору катила тележка с обедом. В радостном предвкушении он вскочил на ноги и встал у самых прутьев решетки, дожидаясь, когда она подъедет.

Охранник открыл дверь, другой следил за Теэрцем, наставив на него винтовку с ножом на конце. Тосевит, что раздавал пищу, протянул пленному миску с рисом.

— Спасибо, недосягаемый господин, — низко кланяясь, сказал Теэрц по-ниппонски.

Охранник снова закрыл дверь на ключ, и тележка укатила прочь.

Нужда заставила Теэрца научиться обращаться с маленькими палочками, которыми ниппонцы пользовались вместо столовых приборов. Теэрц поднес ко рту кусок рыбы, попробовал его языком. Вкус не такой, как в последнее время. Но вполне прилично.

«Другие приправы», — подумал он и проглотил еду.

Миска опустела почти мгновенно. Несмотря на то, что ниппонцы кормили его теперь лучше, чем прежде, набрать лишний вес ему не грозило. Пробежав языком по жесткой внешней поверхности рта, чтобы ее очистить, он стал ждать, когда придет чудесное ощущение счастья, которое всегда возникало после обеда.

На сей раз ничего не произошло. Раньше вслед за восторгом и радостным возбуждением, возникавшими после еды, наступала реакция, и у него портилось настроение. Теперь же, когда Теэрц не испытал никакого подъема, его охватило отчаяние. Ему казалось, что его предали, а железные прутья камеры наступают, сжимают, не дают дышать. Он начал метаться от стены к стене, колотя толстым обрубком хвоста по полу.

Теэрц не представлял себе, насколько сильно зависит от ежедневной порции эйфории, пока его не лишили ее. Он оскалился, демонстрируя (кому?) свои острые короткие зубы. Если бы сейчас появился майор Окамото, Теэрц, не задумываясь, отгрыз бы ему… да что угодно! И пришел бы в восторг от содеянного!

Прошло совсем немного времени, и мечтам Теэрца суждено было сбыться — появился майор Окамото. Ниппонец остановился у камеры, и все мысли о мести улетучились из головы пленного ящера, уступив место страху. Впрочем, так происходило всегда, когда он видел Больших Уродов.

— Добрый день, — поздоровался Окамото на языке Расы, на котором научился изъясняться довольно прилично, намного лучше, чем Теэрц на ниппонском. — Как ты себя сегодня чувствуешь?

— Я чувствую себя не так хорошо, как хотел бы, недосягаемый господин, — ответил Теэрц; представители Расы понимали такие вопросы буквально.

Окамото скривилось — теперь Теэрц знал, что так Большие Уроды демонстрируют удовольствие или удивление. Теэрц забеспокоился. Когда Окамото бывал доволен, это всегда означало, что Теэрца ждут неприятности. Но тосевит мирно проговорил:

— Возможно, я знаю, в чем причина твоего плохого самочувствия. И, может быть, у меня найдется лекарство.

— Правда? — с опаской спросил Теэрц по-ниппонски. Лекарства Больших Уродов вызывали у него серьезные сомнения — лучше уж болеть, чем принимать их.

— Чистая правда, — ответил Окамото, тоже по-ниппонски и достал из кармана маленький пакетик из вощеной бумаги.

Затем он высыпал немного коричневого порошка на ладонь и сквозь прутья решетки протянул ее Теэрцу.

— Вот, попробуй.

Теэрц сначала понюхал порошок, у которого оказался резкий, ярко выраженный аромат, показавшийся ему знакомым, хотя он никак не мог понять, откуда его знает. Теэрц подумал, что тосевиты могут убить его в любой момент, стоит им только пожелать. Зачем устраивать представление и задавать ему сложные загадки, если они хотят видеть его мертвым? Он высунул язык и слизал порошок с ладони Большого Урода.

И сразу понял, что это специя, которую не положили в последнюю миску с едой. Довольно быстро Теэрц сообразил, что до сих пор ниппонцы давали ему свое зелье маленькими дозами. Ему стало не просто хорошо; он чувствовал себя так, словно неожиданно выяснил, что является родственником Императора, а тот, оказывается, значительно ниже его по происхождению. Править Расой — какая мелочь! Ему по силам взять под контроль все планеты в галактике!

Однако охватившее Теэрца ощущение собственной значимости не помешало ему заметить, как снова скривилось лицо майора Окамото.

— Тебе нравится, да? — спросил Большой Урод на языке Расы, только последнее слово он произнес по-ниппонски.

— Да, — ответил Теэрц так, будто находился где-то далеко от своей тюремной клетки.

Ему ужасно хотелось, чтобы Окамото убрался куда-нибудь подальше и не мешал ему наслаждаться восхитительными моментами бытия.

Впрочем, тот и не думал ему мешать. Он прислонился к решетке пустой камеры, расположенной напротив, и стал ждать. Теэрц игнорировал существо, не достойное не только его внимания, но и презрения. Однако восхитительное чувство, дарованное чудесным порошком, длилось не долго. А когда оно прошло…

Когда оно прошло, Теэрц погрузился в такие глубины отчаяния, которые не могли сравниться даже с высотами, открывшимися ему несколько минут назад. Все миры, что казались ему такими достижимыми и готовыми покориться, погребли его под собой и раздавили. Теперь он не обращал на Окамото внимания, потому что Большой Урод никак не был связан с невыносимой болью, обрушившейся на него. Причинить ему более ужасные страдания, чем те, что испытывали его тело и дух, ниппонец все равно не мог. Теэрц скорчился в углу своей камеры, мечтая только об одном — поскорее умереть.

Но тут до него донесся голос Окамото:

— Что, теперь не так хорошо? Еще хочешь? — Большой Урод протянул широкую мясистую ладонь, в самом центре которой лежала маленькая горстка порошка.

Не успев сообразить, что делает, Теэрц вскочил на ноги и бросился к решетке, между прутьями которой Большой Урод просунул руку. Но прежде чем его язык коснулся драгоценного зелья, Окамото быстро сделал шаг назад, и Теэрц чудом не врезался мордой в холодные железные прутья. Забыв об осторожности и не заботясь о собственной безопасности, он принялся ругать Окамото, выплевывая в него все слова, какие только знал.

Тосевит откинул голову назад и издал несколько громких лающих звуков, заменявших Большим Уродам смех.

— Значит, ты хочешь еще имбиря, я правильно понял? Так я и думал. Нам удалось узнать, что самцы вашей Расы… как бы получше сказать… очень любят это растение.

Имбирь. Теперь Теэрц знал имя таинственного порошка. И еще сильнее захотел получить ту дозу, что лежала на ладони Окамото. Он снова погрузился в пучины депрессии и вместо того, чтобы зашипеть на тосевита, жалобно попросил:

— Умоляю, дайте мне имбиря. Как вы можете отказывать, зная, насколько сильно я в нем нуждаюсь? Окамото снова рассмеялся.

— Тот, кто позволяет захватить себя в плен, не достоин, чтобы ему что-то давали. — К военнопленным ниппонцы относились с невероятным презрением. — Впрочем, может быть — имей в виду, это только может быть! — тебе удастся заработать для себя имбирь. Ты меня понял?

Теэрц слишком хорошо понял, в какую страшную ловушку он угодил. Каждый раз в его еду подмешивали немного имбиря, он привык к тосевитскому зелью, и тогда ниппонцы решили показать ему, как сильно он нуждается в очередной дозе. Они рассчитывали, что таким образом сумеют подчинить его своей воле. Теэрцу пришлось признать, что они не ошиблись в своих предположениях. Презирая и ненавидя себя за жалобные нотки, появившиеся в голосе, Теэрц спросил:

— Что я должен делать, недосягаемый господин?

— Более точные ответы на вопросы, которые мы тебе задаем касательно взрывных металлов, могут доставить нам удовольствие, — ответил Окамото.

Теэрц знал, что Окамото лжет. Что бы он ни делал, ниппонцы никогда не станут относиться к нему лучше, ведь он позволил им захватить себя в плен. А вдруг они решат, что он не представляет для них никакой ценности? Теэрц уже заметил, что отношение Больших Уродов к нему меняется в зависимости от того, каких результатов они хотят добиться, допрашивая его. Если они будут довольны, он может получить имбирь. Эта мысль металась у него в мозгу, точно эхо духового оркестра.

Но несмотря ни на что, он ответил:

— Я уже ответил — честно и подробно — на все ваши вопросы.

— Ты так сейчас говоришь, — заявил Окамото. — Посмотрим, что ты скажешь, когда желание получить имбирь станет нестерпимым. Надеюсь, оно освежит твою память.

Ловушка оказалась не просто жестокой, а такой, из которой невозможно выбраться. Ниппонцы не только взяли Теэрца в плен, они решили полностью его поработить. Раса забыла о рабстве задолго до объединения Дома, но работевляне (или халессианцы? — Теэрц всегда спал на уроках истории) на своих планетах пользовались трудом невольников до того как влились в Империю. И тогда Раса вспомнила, что это такое — разумеется, исключительно на понятийном уровне. Теэрц опасался, что здесь, на Тосеве-3, возмутительный институт играет в общественной структуре значительную роль.

А еще он вдруг понял, что без имбиря сойдет с ума. Желание было таким сильным, что оно разъедало все его существо, точно капли кислоты, падающие на чешуйчатую шкуру.

— Прошу вас, дайте мне имбиря, хотя бы чуть-чуть, — взмолился он.

Кое-кто из ниппонцев отличался особой жестокостью, казалось, они получали удовольствие от того, что обладали неограниченной властью над своими жертвами. Чем беспомощнее пленник, тем сильнее удовольствие. Они могут отказать, только для того, чтобы посмотреть, как он будет страдать. Однако следует отдать Окамото должное — он не стал этого делать. Показав Теэрцу, что тот действительно угодил в капкан, Большой Урод снова позволил ему проглотить наживку.

Теэрца наполнило ощущение силы и мудрости. Оказавшись на самом верху блаженства, он придумает, как убежать из тюрьмы, в которой его держат ниппонцы. Какой-нибудь потрясающий по своей простоте план!

Но в голову ничего не приходило. Может быть, имбирь и в самом деле немного обострял его аналитические способности, но Теэрц довольно быстро понял, что ощущение гениальности всего лишь иллюзия, и не более того. Если бы не доза наркотика, которую он принял несколько минут назад, он бы почувствовал разочарование. Сейчас же он просто отбросил неприятные мысли как несущественные.

Тосевиты отличались вспыльчивостью, высокомерием и постоянно что-то делали. Представители Расы уважали тех, кто обладал терпением, умел методично изучать новую проблему и тщательно планировать свои дальнейшие шаги. Так Теэрца учили с самого детства, а его личный опыт не позволял ему сомневаться в том, что говорил офицерам командир эскадрона истребителей. И вдруг к своему удивлению Теэрц увидел, что Окамото стоит и спокойно ждет, что будет дальше — совсем, как самец Расы.

А Теэрц? Когда радость, подаренная имбирем, пошла на убыль, оставив только воспоминания о приятных минутах, он превратился в настоящую пародию на какого-нибудь Большого Урода — вцепился в прутья решетки, выкрикивал проклятья, тянулся к Окамото в безнадежной попытке получить хотя бы чуть-чуть зелья. Иными словами, он совершенно забылся и не думал о последствиях. Ему следовало стыдиться. Он и стыдился — но не настолько, чтобы прекратить вести себя подобным образом.

Окамото дождался, когда пройдет действие имбиря, и пленник снова погрузится в пучины депрессии, которая всегда наступала после эйфории, а затем, безошибочно выбрав момент, сказал:

— Расскажи мне все, что тебе известно о процессе, который превращает элемент под номером 92 в элемент под номером 94.

— В нашем языке есть специальное слово, которое обозначает интересующий вас процесс — «преобразовывает», — ответил Теэрц. — Процесс имеет несколько этапов. Первый…

«Интересно, сколько мне придется рассказать, прежде чем я получу награду?» — подумал Теэрц.

* * *

Бобби Фьоре сделал несложную подачу в сторону китайца, который приготовился поймать мяч. Парню удалось это сделать, и мяч с легким шлепком влетел в кожаную перчатку, точно близнец похожую на перчатку Бобби.

— Молодец, очень хорошо! — похвалил Бобби, прибегая к помощи жестов, особому тону и выражению лица, чтобы выразить то, что не мог сказать по-китайски. — Теперь кидай назад. — Снова показал жестами.

Китаец, которого звали Ло, подбросил мяч высоко в воздух. Фьоре подпрыгнул, поймал его, легко приземлился и приготовился сделать очередной бросок: после стольких лет на игровом поле, он, наверное, смог бы проделать всю последовательность во сне. Бобби владел мячом с кошачьей ловкостью и уверенностью.

— Не бросай, точно баба, — сказал он Ло и на сей раз порадовался тому, что ученик не понимает по-английски.

Бобби продемонстрировал, несколько утрируя, бросок от локтя, а потом принялся мотать головой, показывая, что это не самый лучший способ добиться нужного результата. Затем он размахнулся, изображая движение, которое американские мальчишки учатся делать на фермах, в парках и на пустырях.

Л о явно не понимал, чем один бросок отличается от другого. Чтобы доказать свою правоту, Бобби наклонился и подобрал с земли камень размером с яйцо. Они с Ло тренировались неподалеку от колючей проволоки, ограждавшей лагерь. Он повернулся и забросил камень на зеленое поле за импровизированным забором.

Затем нашел еще один камень и передал его Ло.

— Давай, посмотрим, удастся ли тебе меня побить — твоим способом, — сказал он, снова отчаянно жестикулируя. Ло кивнул и, крякнув от усилия, метнул свой снаряд за ограду. Тот пролетел примерно половину расстояния до камня Фьоре. Китаец посмотрел на Бобби, кивнул и попробовал повторить движение, которое показал ему американец. Фьоре захлопал в ладоши. — Вот-вот, правильно!

На самом деле, ему приходилось так себя вести, чтобы не рассердить выгодного клиента. Они с Лю Хань по-прежнему продолжали устраивать свои представления, но теперь они приносили меньше денег, чем вначале. Нескольких китайцев удалось заинтересовать игрой в мяч, и они согласились платить за то, чтобы учиться у Бобби. Вот он и показывал им, что нужно делать, чтобы правильно бросать и ловить мяч, как действовать битой. Если бы в лагере имелось больше свободного места, можно было бы организовать настоящую игру.

Бобби не нравилось кланяться китайцам, но он уже привык к тому, что у них появились свободные деньги. Кроме того, Бобби ведь не продавал им то, без чего они не могли обходиться. Если клиент будет недоволен, он просто возьмет и уйдет. И потому Фьоре изо всех сил старался вести себя прилично.

— Давай, попробуем с мячом, — сказал он и бросил мяч Ло. Китаец швырнул его назад, не слишком удачно, но уже намного лучше. — Правильно, вот так и делай! — обрадовался Фьоре и захлопал в ладоши, чтобы подбодрить ученика.

После нескольких бросков, показавших, что Ло, наконец, уловил правильное движение, китаец снова поднял с земли камень и метнул его за колючую проволоку. Теперь он пролетел значительно большее расстояние, но все равно до Фьоре ему было далеко. Бобби гордо выпятил грудь уверенный в том, что никто из китайцев никогда его не победит.

Наверное, Ло подумал то же самое, потому что он поклонился Фьоре и произнес несколько коротких предложений. Неожиданно Бобби сообразил, что понимает практически все, что тот говорит. Китаец хвалил его ловкость и спрашивал, может ли он привести своих друзей, чтобы они тоже научились бросать мяч, как иностранец.

— Да, конечно, будет здорово, — ответил Фьоре по-английски, а затем попытался перевести свои слова на китайский.

Очевидно, Ло его понял, потому что снова поклонился и кивнул, а затем, передав Бобби перчатку, отправился восвояси.

Довольный тем, как прошел день, Фьоре поспешил домой. Он даже начал насвистывать веселый мотивчик, но вскоре замолчал — прохожий китаец наградил его весьма многозначительным взглядом. С точки зрения Фьоре китайская музыка напоминала визг кота, которому прищемили хвост — точнее, нескольких котов, вопящих вразнобой. Местные жители, похоже, точно так же относились к песенкам Бобби. Поскольку китайцев было много, а он — один, Бобби решил помолчать.

Когда Бобби открыл дверь в хижину, выделенную им с Лю Хань ящерами, он почувствовал приятный аромат. Лю Хань готовила что-то очень вкусное. А с гарниром из незнакомых полусырых овощей придется смириться.

— Пахнет хорошо, — сказал он и выразительно кашлянул.

Лю Хань подняла голову от кастрюли очень необычной формы, в которой что-то варилось. Фьоре диковинная посудина напоминала остроконечные шляпы китайцев.

Лю Хань наклонила кастрюлю, чтобы показать ему большие куски курицы.

— С пятью специями, — сообщила она.

Бобби кивнул и улыбнулся. Он не знал, о каких пяти специях идет речь, но уже успел выяснить, что с ними еда получается просто превосходной.

После ужина он отдал Лю Хань деньги, которые Ло заплатил ему за обучение.

— У него есть знакомые, которые, наверное, тоже захотят тренироваться, — сказал он Лю Хань. — Если все станут платить, как он, у нас не будет никаких проблем с едой.

Он сказал это сначала по-английски, а потом прибавил несколько китайских слов и выражений из языка ящеров, чтобы убедиться в том, что Лю Хань его поняла. Разговаривая друг с другом, они использовали все три языка и постепенно запоминали все больше и больше новых слов.

— Если они будут платить серебром, как Ло, я стану очень толстой, даже и без ребенка, — сказал Лю Хань.

Ее беременность стала заметной, тонкое хлопчатобумажное платье, которое совсем недавно казалось, слишком широким, плотно обтягивало живот.

— Для меня ты все равно красавица, дорогая, — сказал Бобби, и Лю Хань улыбнулась.

То, что он, несмотря на беременность, продолжал ее хотеть, удивило Лю Хань, как, впрочем, и самого Бобби. Довольно скоро выяснилось, что его совершенно не беспокоит ее большой живот. Просто теперь им приходилось заниматься любовью в других позах, что значительно расширяло горизонты и очень нравилось Бобби.

После таких мыслей ему тут же захотелось заняться делом. Лю Хань готовила так, что после еды не возникало ощущения, будто ты проглотил наковальню. Если ты переел, то теряешь интерес ко всему остальному.

Бобби уже собрался сходить за одеялами, когда кто-то постучал в дверь. Он поморщился. Лю фыркнула, кажется, она поняла, какие он вынашивал планы.

— Кто бы не явился, я от них быстро избавлюсь, — пообещал он и поднялся на ноги.

Но, открыв дверь, он увидел Ло, за спиной которого стояло еще несколько человек.

«Пришли по делу», — подумал Бобби и пригласил гостей войти.

Дела есть дела, а Лю Хань все равно никуда не денется. Посетители ведь уйдут когда-нибудь домой. А пока она побудет хозяйкой и переводчицей. Лю предложила всем чай. Фьоре по-прежнему скучал по кофе, крепкому, со сливками и сахаром, но признавал, что чай тоже весьма приятный напиток.

Тот, кто шел последним, закрыл за собой дверь. Ло и его друзья — всего шестеро — разместились в крошечной хижине. Они вели себя вежливо и сидели тихо, но чем внимательнее Фьоре на них смотрел, тем больше жалел, что впустил в дом всех одновременно. Молодые, крепкие парни, молчаливые и, очевидно, более дисциплинированные, чем остальные китайцы, жившие в лагере. Бобби изо всех сил старался не поглядывать в угол, где он оставил свою биту, но постоянно вставал так, чтобы в случае необходимости успеть до нее добраться.

Он знал про налеты и ограбления. Его дядя Джузеппе, булочник, некоторое время платил деньги за то, чтобы иметь возможность приходить на работу с целыми, а не переломанными руками. Бобби Фьоре твердо решил, что не позволит кучке китайцев себя запугать. Сегодня они могут сделать с ним все, что пожелают, завтра он напустит на них ящеров.

И тут он сообразил, что присутствующие ему не представились, если не считать Ло, причем почти наверняка тот сообщил ему лишь часть своего настоящего Имени. А остальные… сможет ли он их узнать, увидев снова? Вполне возможно. Или нет?

Тогда Бобби решил схватить быка за рога и спросил:

— Чем я могу быть вам полезен, ребята? Хотите научиться правильно бросать разные предметы, верно? — Он продемонстрировал, что имеет в виду.

— Да, мы хотим научиться бросать разные предметы, — ответил Ло с помощью Лю Хань. А затем задал свой вопрос: — Ты и твоя женщина являетесь слугами и сторожевыми псами маленьких чешуйчатых дьяволов, или вы их пленники?

Бобби и Лю Хань переглянулись. Бобби, конечно, собирался прибегнуть к помощи ящеров в случае, если его незваные гости окажутся бандитами, но на их вопрос имелся только один ответ.

— Мы пленники, — сказал он и показал, как заключенный цепляется руками за решетку своей камеры.

Ло, а вслед за ним и парочка его приятелей заулыбались. Остальные просто сидели и молча наблюдали за происходящим.

— В таком случае, вы наверняка готовы помочь угнетенным крестьянам и рабочим сразиться за свою свободу.

Перевод Лю Хань получился совсем не таким гладким. Фьоре чуть склонил голову набок. Разъезжая по маленьким американским городкам, умирающим во времена Депрессии, он нередко видел, как какой-нибудь парень забирался на груду коробок на углу крошечной улицы и принимался разглагольствовать примерно в таком же духе. Он ткнул пальцем в Ло.

— Ты красный, вот ты кто… Коммунист, большевик.

Лю Хань не узнала ни одного из английских (и русских) слов. Она смотрела на него, удивленно разведя руки в стороны, не в силах понять, как же ей перевести его речь. Однако Ло кивнул с серьезным видом, словно хотел сообщить Бобби Фьоре, что тот оказался умнее, чем китаец предполагал. Затем он обратился к Лю Хань, объясняя ей, что произошло.

Она не вскрикнула — как на ее месте поступило бы большинство американок — только кивнула и попыталась что-то сказать Бобби, но тут же замолчала, сообразив, что он и сам догадался.

— Они не плохие, — проговорила Лю Хань. — Сражаются с японцами больше, чем гоминдан.

— Хорошо, — сказал Бобби. — Конечно, красные воевали на одной с нами стороне до того, как прилетели ящеры. Все хотят вышвырнуть отсюда мерзких тварей, причем, чем скорее, тем лучше. Но что коммунистам нужно от меня?

Ло ничего не ответил, по крайней мере, не словами. Вместо этого он толкнул в бок одного из своих товарищей. Молодой человек засунул руку под рубашку и вытащил гранату. Тоже, молча. Просто держал ее на ладони.

Бобби понадобилась всего секунда, чтобы сообразить, зачем к нему явились китайские коммунисты. Он рассмеялся.

— Итак, вы хотите, чтобы я на вас поработал, бросал гранаты, так? — спросил он, не обращая внимания на то, что ни Ло, ни Лю Хань его не понимают. — Жаль, что тут нет Сэма Иджера. Вы думаете, я ловко швыряю мяч, видели бы вы его!

Ло вежливо дождался, когда он замолчит, а потом что-то сказал. Лю Хань неуверенно перевела:

— Они хотят, чтобы ты… — она забыла английское слово «бросать», но показала ему, о чем идет речь, а когда Фьоре кивнул, ткнула пальцем в гранату.

— Да, я и сам понял, — ответил Фьоре.

Впрочем, он понял и кое-что еще. Если он откажется, ничего хорошего им с Лю Хань не светит. Они, скорее всего, закончат свои дни на дне какой-нибудь ямы. Бандитский налет?! Ха-ха! Сказав «нет», он будет представлять для этих парней огромную опасность. А судя по тому, что он слышал про большевиков, с такими людьми они расправляются без лишних слов.

Но самое главное, Бобби не хотел им отказывать. Еще когда ящеры поймали его в Каире, штат Иллинойс, он отчаянно жалел, что не может швырнуть в них парочку гранат. По крайней мере, тогда ему не пришлось бы пройти через весь этот кошмар. Он, конечно, хорошо относился к Лю Хань, но отдал бы многое, чтобы вернуться в дорогие сердцу Соединенные Штаты.

Ну, а раз мечтам не суждено сбыться, что ж, устроим маленьким чешуйчатым ублюдкам веселую жизнь здесь, на другом конце света.

— И что я должен взорвать? — спросил он у Ло.

Похоже, тот не ожидал, что Бобби с радостью согласится на их предложение. Прежде чем повернуться к Лю Хань, он некоторое время что-то обсуждал со своими товарищами.

— Они хотят, чтобы ты пошел с ними. Не говорят, куда. — В ее голосе появилась тревога.

Бобби подумал, что, наверное, следует настоять на том, чтобы Ло сообщил Лю Хань, куда они идут. Поколебавшись минуту, он решил, что это глупо. Если Лю Хань не будет ничего знать, она и рассказать ничего не сможет. В особенности, ящерам… Кроме того, чем меньше ей известно, тем меньше у красных оснований явиться за ней, и заставить ее замолчать навсегда в случае, если что-нибудь пойдет не так.

Он поднялся на ноги.

— Пошли, займемся делом, — сказал он Ло.

Бобби охватило возбуждение, граничащее с нетерпением, словно Остолоп Дэниелс (интересно, где он сейчас?) показал ему, что во время следующей подачи он должен бежать на финиш. Ну, хорошо, почему бы и нет? Бобби Фьоре не просто устремился к финишу, ему посчастливилось принять участие в сражении.

Он не сомневался, что рано или поздно ушел бы добровольцем на войну. Но ему пришлось бы пройти многомесячную подготовку, прежде чем командование посчитало бы возможным допустить его до настоящего дела. А сейчас у него появилось ощущение, что ему дали в руки винтовку и сразу отправили на линию фронта. Не удивительно, что он волновался.

Бобби послал Лю Хань воздушный поцелуй. Ло и его друзья большевики захихикали и обменялись какими-то замечаниями, наверняка непристойными — китайские мужчины не имели привычки демонстрировать своим подругам, что они к ним хорошо относятся.

«Ну и пусть идут к черту!» — решил Бобби.

Лю Хань напряженно улыбнулась ему в ответ, но он видел, что она напугана происходящим.

Ночь в китайском лагере оказалась такой черной, какой Бобби никогда в жизни не видел дома, в Штатах, даже в те времена, когда после Пирл-Харбора всех охватила паника, и правительство приняло закон о затемнениях. В редких хижинах были окна, свет не горел почти нигде. Может быть, луна и заняла свое место на небе, но ее надежно скрывали тучи. Бобби спотыкался почти на каждом шагу, но не злился на темноту: непроницаемый мрак не позволит ящерам их заметить. И это хорошо.

Китайцы шагали уверенно, словно держали в руках фонарики. Пару раз Бобби слышал, как им уступают дорогу невидимые в темноте прохожие. С большой группой серьезно настроенных мужчин, которые твердо знают, чего хотят, мало кто станет связываться добровольно. Бобби Фьоре это тоже понравилось.

Довольно быстро он понял, что заблудился, и не понимает, куда ведет его Ло.

«Тут все так похоже», — подумал он и с трудом сдержал нервный смешок.

Вполне возможно, что большевики сознательно водили его кругами, чтобы он перестал ориентироваться в пространстве, или просто дорога была такой хитрой — но Бобби знал, что самостоятельно домой не вернется ни за что на свете.

Ло открыл дверь маленькой покосившейся хижины и махнул рукой, показывая, что его спутники и Фьоре должны туда войти. Внутри оказалось еще темнее, чем снаружи. Однако Ло чувствовал себя совершенно уверенно. Он отодвинул в сторону тяжелый деревянный комод — кажется, другой мебели в комнате не было — и поднял квадратный кусок деревянного пола. Затем Ло и двое его друзей спрыгнули в находившийся внизу тоннель.

Один из большевиков, стоявших позади Фьоре, подтолкнул его к отверстию в полу и показал, что тот должен последовать за Ло. Он выполнил приказ с энтузиазмом человека, увидевшего электрический стул. Выйдя из хижины, в которой Бобби жил с Лю Хань, он узнал, каким черным может быть мрак. Сейчас ему показалось, что он ослеп. Но впереди уверенно шагали китайцы, а те, что замыкали шествие, время от времени похлопывали его по спине, чтобы он не сомневался, в каком направлении следует двигаться.

Тоннель оказался тесным, с низкими потолками, и Бобби не мог выпрямиться в полный рост, ему пришлось ползти на четвереньках, но все равно он то и дело стукался головой о потолок, и ему за шиворот сыпалась сухая земля. Холодный воздух в тоннеле был пронизан запахами сырой земли, плесени и смерти, точно живые люди не имели права здесь находиться и дышать.

Бобби уже давно перестал понимать, сколько времени они ползут и в каком направлении. У него возникло ощущение, что он тут уже несколько часов. Пару раз Бобби показалось, будто тоннель уходит вниз, но на самом деле, это воображение играло с ним злые шутки. Какое может быть чувство равновесия в полной темноте?

Наконец, легкий ветерок ласково коснулся его лица, и Бобби поспешил вперед. Теперь тоннель поднимался вверх. Бобби выбрался наружу и, свалившись в небольшую яму посреди поля, с удовольствием и облегчением вдохнул свежий воздух. Китайцы тоже радовались тому, что выбрались из-под земли, и Бобби стало намного лучше.

Ло осторожно поднял голову, затем повернулся к Бобби Фьоре Доказал на сторожевой пост ящеров, установленный у ограждения лагеря. Фьоре изобразил, что бросает в ту сторону гранату. Ло улыбнулся, блеснув в темноте белыми зубами, а потом потянулся и хлопнул Бобби по плечу, словно хотел сказать: «А ты в порядке, приятель!»

Ло что-то шепнул одному из парней, и тот протянул Фьоре фанату. Он нащупал чеку, а Ло тем временем поднес к его лицу растопыренные пальцы — один, два, три… И тоже изобразил бросок.

Оказалось, что у паренька, давшему Бобби гранату, есть еще три штуки. Он передал их Фьоре, который с каждым новым «подарком» терял энтузиазм. Он понимал, что может бросить одну, ну, возможно, две, а потом скрыться в поднявшейся суматохе, но больше… зачем же напрашиваться на неприятности?

Но китайцы не собирались сидеть, сложа руки. Несколько человек вытащили из-за пояса пистолеты; в руках у Ло и еще одного парня Бобби заметил автоматы — не пистолет-пулемёт Томпсона, столь любимый гангстерами, а более легкое, короткоствольное оружие, какого Бобби видеть не приходилось. Может быть, его сделали на каком-нибудь русском военном заводе? В общем, Бобби поздравил себя с тем, что не воспользовался бейсбольной битой у себя в хижине.

Ло пополз по полю, засеянному бобами, в сторону поста ящеров. Остальные следовали за ним. Бобби окутала вонь, которая поднималась от земли ночью (более поэтического синонима слову «дерьмо» ему слышать не приходилось. Китайцы использовали его в качестве удобрения).

Ящеры, похоже, не ожидали неприятностей из внешнего мира. Люди без проблем подобрались к ним на пятьдесят ярдов, и Ло вопросительно взглянул на Фьоре. Достаточно? Бобби кивнул. Китаец тоже кивнул и еще раз треснул его по плечу.

«Если забыть, что он китаец и коммунист, Ло парень хоть куда», — подумал Фьоре.

Партизаны бесшумно растянулись в линию, но Ло остался рядом с Бобби. Он дал своим товарищам примерно полторы минуты на то, чтобы они выбрали себе удобные места, затем показал на Фьоре, а потом на сторожевой пост.

Значит, я должен выступить в шоу под первым номером?

Без такой чести Фьоре мог бы спокойно прожить, но его мнения никто тут не спрашивал. Он выдернул чеку из гранаты и швырнул ее так, словно снова оказался на игровом поле, и в его задачу входило сразиться с защитником противника. В следующее мгновение он прижался к сырой вонючей земле.

Ба-бах!

Взрыв разочаровал Бобби, который ожидал чего-то большего. Но свое дело он сделал: привлек внимание ящеров. Фьоре услышал шипение, какие-то приказы, вокруг сторожевого поста возникло движение — охранники сновали туда и обратно.

И тут китайцы открыли огонь по вражескому сторожевому посту. Бобби показалось, что Ло расстрелял весь свой магазин за одну короткую долю секунды; его автомат уверенно выплевывал ослепительные, словно солнце, вспышки, а затем китаец, не теряя ни мгновения, перезарядил свое оружие и снова вступил в бой с неприятелем.

Шипение превратилось в крики боли, или Бобби только послышалось? Ящеры, сраженные пулями, падают на землю? Фьоре не знал наверняка. Он вскочил на ноги и бросил следующую гранату. Ее грохот влился в оглушительную какофонию стрельбы.

Для человека, впервые участвующего в боевых действиях, Фьоре совсем неплохо справился со своей задачей. Однако как только он снова упал на землю, ящеры, наконец, очнулись, включили мощные прожекторы, и у Бобби возникло ощущение, будто он заглянул в лицо Господу Богу. А еще через мгновение ящеры открыли такой плотный огонь, что ему показалось, будто на головы несчастных партизан обрушился Гнев Всевышнего. Бобби даже пожалел, что не в тесном тоннеле, который проклинал совсем недавно.

Слева от него вдруг дико закричал один из китайцев, автоматная очередь справа прервалась на полуслове и больше не возобновилась. Пули свистели над головой Бобби, сбивали верхушки стеблей, точно явился посланец разгневанного ада, чтобы собрать причитающийся ему урожай.

Ло продолжал стрелять.

«Либо окончательно выжил из ума, либо он очень храбрый человек», — подумал Бобби.

Неожиданно на Ло сошлись лучи прожекторов, значит, сейчас ящеры не видят Бобби Фьоре. Он швырнул третью гранату, прижался к земле и откатился подальше от места, понимая, что больше здесь нельзя оставаться.

Автомат Ло замолчал. Фьоре не знал, почему. Может быть, его убили, или он тоже решил убраться подальше от точки, в которой его засекли ящеры. Бобби продолжал двигаться, пока не наткнулся на препятствие — мертвого китайца с пистолетом в руке. Фьоре забрал оружие и помчался прочь от орудий ящеров. На сегодня он закончил воевать.

Бобби бежал вперед, думая только об одном — убраться подальше от смертоносного огня неприятеля. Пули вгрызались в растения вокруг него, в воздух тут и там взвивались фонтаны земли, засыпали руки, ноги, шею Бобби. Однако ни одна из них по счастливой случайности в него не угодила. Если за ним начнет охотиться пехота ящеров, ему конец. Бобби это знал. Но инопланетяне посчитали, что хватит и мощного обстрела. Однако такой метод борьбы никогда не отличался безупречностью. Последний китаец перестал стрелять и дико закричал.

Перемежая хвалебные молитвы Деве Марии непристойной руганью в адрес проклятого тоннеля, который неизвестно куда запропастился, Фьоре скользнул назад, на то место, где, по его мнению, он должен был находиться. Довольно быстро он сообразил, что, по-видимому, прошел слишком далеко. С другой стороны, Бобби понимал, что, если он хочет остаться в живых, в лагерь возвращаться нельзя.

Если я не могу вернуться в лагерь, значит, нужно уносить отсюда мою драгоценную задницу, да поживее, — пробормотал он.

Бобби то полз, то делал короткие перебежки, стараясь двигаться максимально быстро. В результате, когда он мчался по полю, луч прожектора его не засек. Через некоторое время он свалился в грязную канаву или русло ручья рядом с заброшенным полем, расположенным по диагонали от сторожевого поста ящеров. Бобби надеялся, что китайским большевикам удалось причинить неприятелю хоть какой-нибудь вред. Впрочем, он считал, что шесть человеческих жизней слишком высокая цена за нападение на обычный сторожевой пост.

Кроме того, Бобби совершенно точно знал, что расставаться со своей он не намерен.

Прошла целая вечность, которая длилась, скорее всего, минут пятнадцать, бобы, растущие по обе стороны канавы, уступили место кустам и молодым деревцам. Примерно тогда же в небе появился вертолет и принялся поливать поле огнем — во все стороны полетели комья земли и вырванные с корнем растения. Грохот стоял такой, что Бобби показалось, будто наступил конец света. От ужаса у него стучали зубы, и он никак не мог унять дрожь. Точно такой же вертолет обстрелял поле вокруг железнодорожного полотна в Иллинойсе и поезд, в котором ехал Фьоре.

Через некоторое время вертолет улетел, смерть миновала то место, где спрятался Бобби. Но это еще не значило, что ему больше ничто не угрожает. Нужно поскорее убраться отсюда и чем дальше, тем лучше. Бобби заставил себя подняться на ноги и, невзирая на дрожь в коленях, идти вперед. Больше ему не казалось, что он участвует в трудном бейсбольном матче. Сражаться с ящерами — все равно, что мухе воевать с мухобойкой.

Бобби Фьоре остался совершенно один. После быстрой инвентаризации выяснилось, что у него в арсенале одна фаната, пистолет с неизвестным количеством патронов и слабое знание китайского языка. Маловато.

* * *

— Кто-то сказал, что здесь мягкий климат, — проворчал Джордж Бэгнолл, стряхивая снег с валенок и плеч. — Просто кошмар какой-то.

— А у нас тут совсем неплохо, — ответил Кен Эмбри. — Только дверь закрой. А то впустишь внутрь эту проклятую весну.

— Ладно.

Бэгнолл с удовольствием захлопнул дверь. И тут же понял, что в доме жарко. Он начал быстро раздеваться — сбросил меховую шапку и кожаный летный комбинезон на меху. У него сложилось впечатление, что в Советском Союзе и особенно в Пскове всегда либо слишком холодно, либо слишком жарко. И никаких промежуточных вариантов. Дровяная печь в углу выделенного им с Эмбри дома прекрасно поддерживала тепло, порой даже слишком. Но ни одно из окон в доме не открывалось (казалось, русские не понимают, зачем это нужно). Однако если позволить огню погаснуть, через час можно легко превратиться в ледышку.

— Чаю хочешь? — спросил Эмбри, показывая на помятый самовар, который вносил свою лепту в создание душной, тропической атмосферы в доме.

— Неужели настоящий чай? — удивился Бэгнолл.

— Вряд ли, — фыркнув, ответил пилот. — Листья, корни и еще какая-то дребедень, которые сейчас заваривают большевики. Молока и чашек тоже нет — так что ничего не изменилось.

Русские предпочитали пить чай — точнее, то, что они называли чаем — из стаканов. Кроме того, они добавляли в него сахар, а не молоко. Учитывая, что в настоящий момент найти в Пскове молоко возможным не представлялось, если не считать кормящих матерей и парочки тщательно охраняемых коров и коз, принадлежавших офицерам, англичанам приходилось следовать местным обычаям. Бэгнолл утешал себя тем, что, не употребляя молоко, он снижает свои шансы заболеть туберкулезом; русские не особенно обращали внимание на качество продуктов питания — иными словами, санитарного надзора здесь практически не существовало.

Он налил себе стакан мутной коричневой жидкости, размешал сахар (вокруг Пскова полно полей, засеянных свеклой) и попробовал то, что получилось.

— Бывало и хуже, — заявил он. — Где достал?

— У какой-то бабушки купил, — ответил Эмбри. — Одному Богу известно, где она его взяла — вполне возможно, сама вырастила на продажу. Что-то не очень похоже на коммунизм, но с другой стороны тут, вообще, не слишком цивилизовано.

— Да уж, спорить не стану, — согласился Бэгнолл. — Может быть, причина в том, что за год до прихода ящеров в здешних местах хозяйничали немцы.

— Сомневаюсь, — проговорил Эмбри. — Судя по тому, что я видел, русские отдают все силы своим колхозам и заводам, и только потом думают о себе.

— М-м-м… пожалуй.

Бэгнолл провел в Пскове несколько недель, но так и не сумел составить никакого определенного мнения о русских. Он восхищался их отвагой и стойкостью. Остальное вызывало сомнения. Если бы англичане так же покорно признали власть тех, кто стоит над ними, никто никогда не усомнился бы в божественном происхождении королей. Только мужество позволило русским выжить при некомпетентных правителях, которые руководили их страной.

— И какие у нас сегодня новости? — спросил Эмбри.

— Я думал о том, что никак не могу понять русских, — ответил Бэгнолл, — но одно не вызывает сомнений — они по-прежнему ненавидят немцев. И знаешь, те отвечают им взаимностью.

— Господи, что еще? — закатив глаза, спросил Эмбри.

— Подожди, я, пожалуй, выпью еще стаканчик. Не чай, конечно, но получилось вполне прилично. — Бэгнолл налил себе полный стакан, сделал несколько глотков и сказал: — Если все-таки произойдет чудо, и земля оттает, первым делом нам придется выкопать целые мили противотанковых рвов. Где их расположить, как найти людей на такую работу, а заодно и солдат, которые станут их защищать, когда они будут готовы — эти вопросы остаются открытыми.

— Расскажешь поподробнее? — спросил Эмбри с таким видом, что сразу становилось ясно — он не хочет знать никаких подробностей, но считает своим долгом их выслушать.

Бэгнолл его прекрасно понимал, поскольку и сам разделял его чувства.

— Генерал Чилл хочет, чтобы парни из Вермахта приняли участие в рытье окопов, но не более того. Остальное, как он утверждает, должно лечь на плечи «бесполезного во всех отношениях населения». Типично немецкий такт, верно?

— Я уверен, что его русские коллеги ответили ему достойно, — сказал Эмбри.

— Конечно, — сердито подтвердил Бэгнолл. — В особенности им понравилось предложение, чтобы русские солдаты и партизаны взяли на себя задачу остановить танки ящеров, если они минуют укрепления.

— И не удивительно. Как благородно со стороны храброго немецкого офицера предложить своим советским союзникам совершить самоубийство и покрыть себя славой.

— Если ты будешь так витиевато выражаться, можешь и без языка остаться, — заявил Бэгнолл.

За все время знакомства с Эмбри они постоянно состязались друг с другом в остроумии и искусстве делать едкие двусмысленные замечания. У Бэгнолла складывалось впечатление, что Эмбри удалось получить больше очков.

— А с чего вдруг генерал Чилл стал таким великодушным? — поинтересовался пилот.

— Он утверждает, что немцы с их тяжелым вооружением принесут гораздо больше пользы в резерве, если ящеры все-таки прорвут линию обороны.

— Понятно, — уже другим тоном сказал Эмбри.

— Я так и предполагал, — проговорил Бэгнолл. С точки зрения здравого смысла и военной науки предложение генерала Чилла звучало вполне разумно. Бортинженер добавил: — Немцы отлично умеют придумывать веские причины, по которым следует сделать так, как им выгодно.

— Да, но в данном случае выгода получается какая-то несерьезная, — заметил Эмбри. — Вряд ли русские станут любить Чилла сильнее после того, как он организует их массовое убийство.

— Я почему-то думаю, что бессонница ему по этому поводу не грозит, — улыбнувшись, заявил Бэгнолл. — Главная задача Чилла — сохранить своих людей.

— Однако он хочет удержать Псков, — напомнил ему Эмбри. — Но без помощи русских у него ничего не получится — а им не обойтись без него. Хорошенькая головоломка, правда?

— По-моему, она выглядела бы еще симпатичнее, если бы мы рассматривали ее издалека — скажем, из какой-нибудь пивной в Лондоне — а не находились в самом центре событий.

— Да, в твоих словах есть некоторая доля истины. — Эмбри вздохнул. — Настоящая весна… зеленые листья… цветы… птички… пинта самого лучшего пива… может быть, даже стаканчик виски…

Острая тоска пронзила сердце Бэгнолла. Он боялся, что больше никогда не увидит прекрасную Англию. А что касается виски… пойло, которое русские варят из картошки, может согреть, даже усыпить, если выпить достаточное количество, но вкуса у него нет никакого. Кроме того, он слышал, что если пить нейтральные напитки, утром не чувствуешь никаких неприятных последствий. Бэгнолл покачал головой. Эта теория столько раз рассыпалась в прах, что он давно перестал в нее верить.

— Кстати, о том, что мы застряли в самом центре событий, — нарушил его размышления Эмбри. — Нас больше не собираются переводить в пехоту?

Бэгнолл прекрасно понимал, почему его друг так обеспокоен: им довелось участвовать всего в одной боевой вылазке против сторожевого поста ящеров в лесу, к югу от Пскова, но обоим хватило впечатлений на всю оставшуюся жизнь. К сожалению, их никто не спрашивал.

— Ничего про это не слышал, — сказал он. — Может, они при мне не хотели говорить.

— Опасаются, что мы сбежим? — сказал Эмбри. Бэгнолл кивнул, а пилот продолжал: — Я бы с удовольствием. Только куда мы пойдем?

Хороший вопрос. Идти им обоим было абсолютно некуда — в лесах полно партизан, да и просто бандитов, повсюду немецкие патрули. В такой ситуации перспектива встретиться с ящерами не представлялась такой уж чудовищной — пристрелят, и все.

— А ты веришь в рассказы о каннибалах, живущих в лесах? — спросил он.

— Скажем, я бы предпочел не выяснять это на личном опыте.

— Согласен.

Бэгнолл собрался продолжить свой рассказ, но тут в дверь кто-то постучал. С улицы донесся жалобный голос, говоривший с лондонским акцентом:

— Впустите меня, пожалуйста. Я ужасно замерз.

— Джонс! Наш специалист по радарным установкам! — Бэгнолл распахнул дверь, и в комнату ввалился Джером Джонс. Бэгнолл быстро закрыл за ним дверь и махнул рукой в сторону самовара.

— Угощайся, чай вполне приличный.

— А где прекрасная Татьяна? — спросил Кен Эмбри, когда Джонс налил себе чая.

В его голосе появились ревнивые нотки. Бэгнолл отлично его понимал. Каким-то образом Джонсу удалось заполучить русскую красотку-снайпера, необыкновенно привлекательную и безжалостно жестокую к врагам.

— Думаю, отправилась немного пострелять, — ответил Джонс. Сделав глоток горячей жидкости, он поморщился. — Могло быть и лучше.

— Значит, оставшись в одиночестве, ты снизошел до того, чтобы нанести нам визит, так? — поинтересовался Бэгнолл.

— Черт вас подери, — проворчал Джонс, а потом поспешно прибавил: — сэр.

Джонс занимал здесь, мягко говоря, неопределенное положение. В то время как Бэгнолл и Эмбри были офицерами, Джонс высоким чином похвастаться не мог Но его специальность представляла огромный интерес как для русских, так и для немцев.

— Да, ладно, Джонс, — сказал Кен Эмбри. — Мы же знаем, что в городе с тобой обращаются так, будто ты, по меньшей мере, фельдмаршал. С твоей стороны очень мило, что ты вспомнил о военной субординации в присутствии простых вояк, вроде нас.

Специалист по радарным установкам поморщился. Даже Бэгнолл, привыкший к саркастическим шпилькам своего приятеля, не знал, что в его словах шутка, а что сказано для того, чтобы побольнее уколоть рядового Джонса. Участие в качестве пехотинца в сражении, которое закончилось сокрушительным поражением, могло изменить чей угодно взгляд на жизнь.

Посчитав, что улик против Джонса недостаточно, Бэгнолл проговорил:

— Не обращай на него внимания, Джером. Нам приказали доставить тебя сюда, и мы выполнили задание. Ну, а то, что произошло потом… Да, наш самолет сбили… Ничего. — Последнее слово он произнес по-русски.

— Полезное выражение, верно? — сказал Джонс, стараясь сменить тему разговора. — Невозможно ничего изменить… Что же тут сделаешь… а русские придумали всего одно слово, но как точно оно отражает суть их характера.

— Причем не всегда только в положительном смысле, — заметил Эмбри, демонстрируя, что не держит на Джонса зла. — Русских постоянно кто-нибудь топтал. Цари, комиссары, всякий, кто только хотел… это не могло не отразиться на языке.

— Может быть, нам стоит воспользоваться тем, что Джонс знает русский? — предложил Бэгнолл и, не дожидаясь ответа Эмбри, спросил: — Какие слухи ходят в городе? Узнал что-нибудь интересное?

— Вы правильно заметили, сэр, что меня зовут Джонс, а не Вестник, Приносящий Дурные Новости, — ухмыльнувшись, ответил Джонс. Впрочем, в следующую секунду он заговорил уже серьезно: — Горожане голодают и упали духом. Они без особой любви относятся к немцам, да и к большевикам тоже. Если бы они поверили в то, что ящеры их накормят, а потом оставят в покое, многие переметнулись бы на сторону врага.

— Если бы я находился в Англии, я бы в такое ни за что не поверил, — сказал Бэгнолл.

Конечно, бомбить немцев, а потом ящеров было делом небезопасным, но Бэгнолл и Эмбри кивнули, прекрасно понимая, что имеет в виду Джонс.

— После того, как евреи объединились с ящерами против нацистов, я считал их самыми гнусными предателями, которых когда-либо знала мировая история — но ровно до тех пор, пока они не начали рассказывать о зверствах фашистов. Если хотя бы десятая часть того, что говорят, правда, Германия покрыла себя таким позором, какой не смоют и тысячи лет правления Гитлера, — продолжал Бэгнолл.

— А мы с ними союзники, — тяжело вздохнув, напомнил Эмбри.

— Да, Германия наш союзник, — подтвердил Бэгнолл. — И они заключили союз с русскими, как и мы. Однако Сталин, судя по всему, такой же кровавый палач, как и Гитлер. Только ведет себя тише.

— В каком ужасном мире мы живем, — мрачно заметил Эмбри.

На улице, неподалеку, раздался винтовочный выстрел. Потом еще один. Явно из разного оружия — немецкого и русского. Через некоторое время возникла короткая перебранка, а потом все стихло. Бэгнолл напряженно ждал, не начнется ли стрельба снова. Не хватало только войны внутри Пскова — вражды между союзниками, объединившимися для борьбы с общим врагом.

Несколько минут царила тишина, а потом пальба возобновилась, на сей раз более яростная — стрекотал новый немецкий пулемет, который выплевывал пули с такой скоростью и треском, что оружие казалось более страшным, чем было в действительности. В ответ заговорили пулеметы русских. Сквозь грохот выстрелов слышались пронзительные вопли и стоны раненых. Бэгнолл не мог разобрать, на каком языке — русском или немецком.

— Вот проклятье! — вскричал Джером Джонс. Эмбри ухватился за угол комода и потащил его к двери со словами:

— По-моему, пришла пора строить баррикаду, вы со мной не согласны?

Бэгнолл молча пришел на помощь Эмбри, и вместе они придвинул тяжелый деревянный комод к двери. Затем он взял стул и, фыркнув, поставил его сверху. После этого они с Эмбри подтащили к окну, расположенному возле двери, обеденный стол.

— Джонс, у тебя пистолет с собой? — спросил Бэгнолл, а потом сам ответил на свой вопрос: — Да, вижу, с собой. Хорошо.

Он быстро сходил в спальню и принес оттуда маузеры — свой и Эмбри — и все боеприпасы, что у них остались после рейда на сторожевой пост ящеров. — Надеюсь, нам не придется воспользоваться оружием, но…

— Точно, — согласился с ним Эмбри и посмотрел на Джонса. — Не обижайся, старина, но я бы предпочел, чтобы вместо тебя здесь оказалась Татьяна. С ней у нас было бы больше шансов остаться в живых.

— А я и не обижаюсь, сэр, — ответил Джонс. — Я бы тоже хотел, чтобы она тут оказалась. А уж если бы мне предложили выбирать — я бы с удовольствием вернулся в Дувр, или лучше, в Лондон.

Поскольку Бэгноллу точно такая же мысль пришла в голову всего несколько минут назад, он только кивнул в ответ. Эмбри отправился в спальню и вскоре вернулся с похожими на ведерки для угля металлическими касками.

— Не знаю, возможно, стоит их надеть. Защитят нас от осколков и щепок, правда, русские могут принять нас за фрицев. В данных обстоятельствах вряд ли это принесет пользу нашему здоровью.

Шальная пуля влетела через деревянную стену и, чудом не задев Бэгнолла и Джонса, застряла в оштукатуренной стене рядом с самоваром.

— Я надену каску, — заявил Бэгнолл. — Русские могут поинтересоваться, кто мы такие и на чьей стороне воюем, а вот пули разговаривать не умеют.

В следующее мгновение он услышал выстрел из миномета, взорвался снаряд. Бэгнолл спрятался под стул и навел винтовку на дверь.

— Кажется, ящерам не придется тратить силы на то, чтобы захватить Псков, — сказал он. — Складывается впечатление, что русские и немцы решили добровольно его сдать.

* * *

Гусеничный транспортер для перевозки солдат прогрохотал по грязи, разбрызгивая черную жижу в разные стороны, окатил Мордехая Анелевича, который медленно шагал по мягкой земле вдоль дороги. Никто не обратил на него внимания — какой-то вооруженный винтовкой Большой Урод.

Анелевич невесело ухмыльнулся, и тут же лицо у него отвратительно зачесалось. Когда Мойше Русси бежал от ящеров, ему пришлось сбрить бороду — это заняло у него всего несколько минут. Анелевичу, наоборот, пришлось отращивать бороду, что требовало гораздо больше времени и совсем ему не нравилось.

На плече у него висела винтовка, которая тоже доставляла немало хлопот, но он ни за что не расстался бы с ней добровольно. Анелевич дал себе слово, что приспешникам Золраага не удастся взять его живым, а, следовательно, ему требовалось средство, чтобы сдержать свое обещание. Когда он уходил из Варшавы, ему хватило ума надеть немецкие сапоги на размер больше, чем нужно. Ноги у него все равно распухли, но, по крайней мере, он мог легко снять, а потом надеть сапоги.

Он отправил Русси на запад, в Лодзь. А теперь, когда пришла его очередь спасаться бегством, шел на юго-восток — в ту часть Польши, которую в 1939 году захватили русские. Впрочем, меньше чем через два года их выгнали оттуда нацисты. Анелевич снова невесело улыбнулся.

— Рано или поздно, люди, сотрудничавшие с ящерами, окажутся разбросанными по всей стране, — сказал он и махнул рукой, чтобы показать, что имеет в виду.

Резкое движение испугало сороку, которая взлетела с ветки и, сердито треща, умчалась прочь. Анелевич ей посочувствовал. Пока он вел себя тихо, птица считала его совершенно не опасным. Он точно так же относился к ящерам. Точнее, думал, что они лучше нацистов. Если бы они не явились на Землю, Польша сейчас уже была бы Judenfrei — свободна от евреев.

Но время шло, и Анелевич вдруг понял, что мир это не только Польша. Уничтожение всего человечества не входит в планы ящеров — в отличие от нацистов, которые намеревались покончить с евреями в Польше. Однако ящеры хотят сделать с людьми то, что немцы сделали с поляками — превратить их в существа для тяжелой работы. Анелевичу такая перспектива совсем не нравилась.

По дороге, в сторону Варшавы, направлялся поляк в телеге, нагруженной репой. Неожиданно одно из колес застряло в колее, оставшейся от гусеницы транспортера. Анелевич помог поляку вытащить его из грязи, но им пришлось изрядно попотеть, поскольку телега, по-видимому, решила переквалифицироваться в подводную лодку.

В конце концов, им все-таки удалось вывезти ее на дорогу.

— Пресвятая Дева Мария, ну и дела, — проворчал поляк и снял кепку, чтобы вытереть потрепанным рукавом пот со лба. — Спасибо, приятель.

— Пожалуйста, — ответил Анелевич. До войны он гораздо лучше говорил по-польски, чем на идише, и считал себя человеком широких взглядов, игнорируя свое еврейское происхождение, пока нацисты не объяснили ему, что такие вещи игнорировать не стоит. — Отличная репа.

— Возьми пару штук. Если бы не ты, я бы все тут потерял, — сказал поляк и ухмыльнулся. Анелевич заметил, что у него не хватает парочки передних зубов. — Кроме того, ты ведь с винтовкой. Разве я могу тебе помешать?

— Я не вор, — ответил Анелевич.

«По крайней мере, не сейчас. Мне не грозит голодная смерть. А вот в нацистском гетто…» — подумал он.

Поляк заулыбался еще шире.

— Ты из Армии Крайовой, правильно я угадал? — Разумное предположение. Анелевич больше походил на поляка, чем на еврея. Не дожидаясь ответа, крестьянин заявил: — Лучше уж пусть часть моего товара достанется тебе, чем вонючим жидам в Варшаве, точно?

Он так и не узнал, что чудом не закончил свои дни на грязной дороге. Анелевич с трудом взял себя в руки. Он давно знал, что многие поляки антисемиты, а убийство наверняка навело бы на его след преследователей.

— Они там по-прежнему голодают, — только и сказал он. — Ты получишь хорошие деньги.

— Голодают? С какой стати? Они лижут ящерам задницу и жрут их…

Не договорив, поляк сплюнул на землю. Впрочем, Анелевич прекрасно понял, что имел в виду крестьянин.

И снова Анелевич заставил себя успокоиться. Если поляк считает его своим соотечественником, а не евреем, находящимся в бегах, значит, он ни у кого не вызовет подозрений. Но как же сильно искушение…

— Подожди. — Крестьянин снял с пояса армейскую флягу и вытащил пробку. — На, глотни, чтобы было легче в дороге.

Водка, очевидно, самодельная и очень крепкая. Сделав небольшой глоток, он фыркнул и, поблагодарив, вернул флягу хозяину.

— Пожалуйста, приятель. — Поляк откинул голову и как следует приложился к фляге. — Фу! Клянусь Господом, отличная штука! Мы, католики, должны держаться друг друга. Нам никто не поможет, я прав? Ни проклятые евреи, ни безбожники русские, ни поганые немцы и уж, конечно, ни ящеры. Я прав?

Анелевич заставил себя кивнуть. Самое ужасное заключалось в том, что поляк совершенно прав, по крайней мере, с точки зрения конкретного будущего конкретного народа. Никто никому не будет помогать, люди должны сами решить свои проблемы. Но если они попытаются сделать это за счет соседей, разве смогут они справиться с ящерами?

Помахав рукой, Анелевич зашагал по дороге, а крестьянин покатил на своей телеге в сторону Варшавы. Руководитель еврейского сопротивления (еврей-беженец, поправил себя Анелевич) попытался представить, как бы повел себя поляк-крестьянин, если бы узнал, что он еврей. Скорее всего, никак, ведь Анелевич вооружен. Но уж можно не сомневаться, что ни водки, ни репы он не получил бы.

В небе пронесся самолет ящеров. Анелевич заметил его след раньше, чем услышал тонкий, пронзительный вой двигателей. Наверное, несет какой-нибудь смертоносный груз. Анелевич пожелал ему, чтобы его кто-нибудь сбил… после того, как он сбросит свой груз на головы нацистам.

Дорога шла через поля, засеянные ячменем, картофелем и свеклой. Крестьяне распахивали эти земли, как и тысячу лет назад, запрягая домашних животных в убогие орудия землепашцев. Лошади и мулы, и никаких тракторов или других машин — достать сейчас бензин практически невозможно. Так было при немцах, так осталось и при ящерах.

Впрочем, если быть честным до конца, инопланетяне управляли страной без излишней жестокости. После того транспортера, что обдал Анелевича грязью на дороге, он до конца дня не видел больше ни одной машины ящеров. Они оставили свои гарнизоны в Варшаве и других городах, вроде Люблина, (который Анелевич намеревался обойти стороной), но, скорее, угрожали своим могуществом, а не использовали его, чтобы держать Польшу в подчинении.

— Интересно, сколько всего ящеров прилетело на Землю? — задумчиво произнес Анелевич.

Похоже, совсем немного, потому что они рассредоточили небольшие армии по всему миру и далеко не всегда успешно пытаются удержать захваченные территории.

Люди должны воспользоваться их слабостью. Только вот неизвестно, как это сделать. Его размышления плавно перешли на более прозаические и насущные проблемы — где найти ужин и ночлег. В рюкзаке у Анелевича лежал кусок черствого хлеба и сыр, да еще он разжился репой, но перспектива такого ужина его не слишком вдохновляла. Конечно, можно завернуться в одеяло и улечься спать прямо на земле, но Анелевич решил, что так он поступит только в самом крайнем случае.

Вскоре проблема решилась сама собой: из-за забора дома, возле которого он оказался, ему махал рукой крестьянин, только что вернувшийся с поля.

— Есть хочешь, приятель? — крикнул он. — Мы всегда рады накормить ребят из Армии Крайовой, друг. Я вчера зарезал свинью, у нас столько мяса… нам в жизни не съесть. Давай, заходи.

Анелевич не притрагивался к свинине с того самого момента, как рухнули стены гетто, но отклонить такое великодушное предложение не мог — боялся вызвать у крестьянина подозрения.

— Большое спасибо, — ответил он. — А я действительно вам не помешаю?

— Нисколько. Заходи, помойся и присядь, отдохнешь немного.

Дом стоял между двумя хозяйственными постройками с соломенными крышами. Крестьянин согнал кур с кучи дров и закрыл их в одном из сараев. Затем пригласил Анелевича в дом. Тот устало поднялся по деревянным ступеням и вошел в прихожую.

Раковиной здесь служил большой медный таз. Хозяин вежливо подождал, когда он помоется первым, а потом последовал его примеру. Затем наступило время знакомиться. Крестьянина звали Владислав Саватский, его жену — Эмилия (она оказалась очень симпатичной женщиной), у них было трое детей — сын подросток примени Йозеф и две дочери, Мария и Эва — одна старше, другая младше Йозефа.

Анелевич сообщил, что его зовут Януш Борвич — хорошее польское имя, вполне подходящее для польской внешности. Хозяева принимали его, как самого дорогого гостя — посадили во главе стола в гостиной, налили такую громадную кружку яблочного сидра, что ее и троим не осилить, всячески за ним ухаживали и засыпали вопросами. Анелевич рассказал им все варшавские сплетни, какие только знал, в особенности те, что касались польского большинства.

— А вы сражались с немцами, когда прилетели ящеры? — спросил Йозеф Саватский; его отец и обе сестры подалась вперед, ожидая ответа.

Мордехай понял, что они хотят послушать про войну. Ну, что же, он может им кое-что рассказать.

— Да, сражался, — честно ответил он.

И снова ему пришлось подвергнуть цензуре свои истории, чтобы скрыть, что он еврей.

Владислав Саватский грохнул о стол кружкой с сидром, которая не уступала в размерах той, что поставили перед Анелевичем, и проревел:

— Отлично, ребята, молодцы! Если бы мы так же сражались в тридцать девятом, нам бы не пришлось заключать союз с инопланетянами, чтобы прогнать нацистов из нашей страны!

Анелевич в этом сомневался. Поскольку Польша находилась между Россией и Германией, она то и дело подвергалась набегам со стороны своих соседей. Но прежде чем он успел придумать, как бы повежливее возразить хозяину, Эмилия Саватская повернулась к дочерям и сказала:

— Накрывайте-ка на стол, девочки.

Она единственная в семье не интересовалась боевыми действиями и героическими историями.

Прошло всего несколько минут, а стол уже ломился от еды: вареная картошка, колбаса, огромные свиные отбивные, свежеиспеченный хлеб. В Варшаве голодали, но в деревнях, судя по всему, дела обстояли совсем не плохо.

Мария, старшая из сестер, положила Анелевичу на тарелку огромный кусок колбасы и, стрельнув в сторону героя глазками, сказала отцу самым сладчайшим из голосов:

— Папа, ты же не выгонишь Януша после ужина, правда? Он такой храбрый. Пусть переночует сегодня у нас.

«Она хочет со мной переспать», — с тревогой подумал Анелевич. Он не имел ничего против Марии, голубоглазой девушки лет восемнадцати или девятнадцати, круглолицей и очень симпатичной. Рассердить ее отца он тоже не боялся. Но стоит ему раздеться, и Мария сразу поймет, что он еврей.

Владислав Саватский посмотрел сначала на Мордехая, потом на дочь, еще раз взглянул на гостя. Он явно не был дураком, и все прекрасно понял.

— Я собирался отправить его спать в сарай, Мария, но ты права, Януш самый настоящий герой, и ему негоже ночевать на соломе. Мать постелет ему на диване в гостиной.

Он махнул рукой, показывая, где проведет ночь гость. Анелевич сразу понял, что диван находится около спальни родителей девушки. Нужно быть безумцем, чтобы попытаться заняться любовью прямо у них под боком.

— Спасибо, — сказал он. — Это будет просто замечательно.

Саватский наверняка решит, что он прикидывается, но Анелевич говорил совершенно искренне. Марии пришлось кивнуть в ответ — в конце концов, отец ведь выполнил ее просьбу. Анелевича удивило, что в такой непростой ситуации польский крестьянин повел себя так разумно — совсем как мудрый раввин.

Мясо у него в тарелке пахло восхитительно.

— Положи в картошку масла, — предложила Эва Саватская.

Анелевич удивленно на нее посмотрел. Есть вместе мясо и молочные продукты? Но тут он вспомнил, что его угощают свининой, и решил, что спокойно может нарушить еще один закон.

— Спасибо, — поблагодарил он и взял немного масла.

Как только кружка Анелевича опустела, Владислав снова ее наполнил. А заодно и свою. От выпитого у него раскраснелись щеки — но не более того. У Мордехая уже слегка кружилась голова, но он понимал, что отказываться нельзя. Поляки пьют до тех пор, пока не перестают соображать — так у них принято.

Женщины отправились на кухню, чтобы навести порядок. Владислав отправил Йозефа спать со словами:

— Завтра у нас полно работы.

Но сам остался за столом, готовый из вежливости поддерживать беседу, пока гость не соберется на покой.

Довольно скоро Анелевич начал зевать и никак не мог остановиться, и Саватский выдал ему подушку и одеяло и устроил на диване, который оказался жестким и неудобным, но Мордехаю приходилось спать и не в таких условиях — в гетто, да и потом, когда он возглавил сопротивление. Он заснул, как только снял сапоги и растянулся на диване. Возможно, Мария и приходила ночью, чтобы его соблазнить, но он спал так крепко, что просто не проснулся.

На завтрак ему дали огромную тарелку овсяной каши с маслом и солью. Эмилия Саватская отмахнулась от благодарных слов Мордехая и категорически отказалась от репы, которые он попытался ей отдать.

— У нас тут всего хватает, а тебе она может пригодиться в пути, — сказала она. — Храни тебя Господь.

Владислав проводил Анелевича до самой дороги.

— Храни тебя Господь, — тихо проговорил он. — Знаешь Януш, ты очень похож на поляка, но тебя выдают мелочи. Например, ты не совсем уверенно крестишься… — Одним быстрым движением крестьянин показал, как это следует делать. — И иногда не вовремя. В другом доме у тебя могли возникнуть неприятности.

Мордехай не сводил с него изумленного взгляда. Наконец, он с трудом прошептал:

— Вы знали, и все равно пустили меня к себе?

— Я понял, что тебе негде ночевать. — Саватский хлопнул Анелевича по спине и добавил: — А теперь иди. Надеюсь, ты благополучно доберешься туда, куда тебе нужно.

Анелевич заметил, что Саватский не спросил, куда он направляется. Немного смущенный (никто, а в особенности молодые люди, не любит, когда оказывается, что они не такие умные, какими себя считают), Мордехай Анелевич зашагал по дороге прочь от Варшавы. Он столько раз сталкивался с антисемитизмом со стороны поляков, что решил, будто они все ненавидят евреев. Мысль о том, что это, оказывается, не так, наполнила его теплым, радостным чувством.

Глава XI

Уссмак ненавидел казармы в Безансоне. Их строили для Больших Уродов, поэтому ему они представлялись сырыми и холодными. Но даже если бы каким-то чудом удалось доставить на Тосев-3 настоящие казармы, построенные в Доме, он вряд ли был бы счастлив. Во всяком случае, не сейчас. Все здесь напоминало о поражении.

В конце концов, цель танков — атаковать неприятеля. Вслед за ними обычно идет пехота, которой нужно лишь добить поверженного врага. Но после разгромного сражения с дойче, его экипаж вместе с теми, кому удалось уцелеть, отступил, чтобы офицеры могли разобраться в причинах неудачи.

Хессефа и Твенкеля волновало только одно: скрыть от следователей свое пристрастие к имбирю. Уссмак тоже об этом беспокоился, но гораздо меньше. Он лучше контролировал свою пагубную привычку, чем командир танка или стрелок.

Но если следователи не выяснят, какую роль сыграл имбирь в поражении, то зачем вообще нужно расследование?

«Пустая трата времени», — подумал Уссмак.

В казарму вошел новый самец с набитым рюкзаком. Его когти застучали по выложенному плиткой полу. Уссмак лениво повернул один из глазных бугорков в его сторону, но потом более внимательно присмотрелся к раскраске.

— Клянусь Императором, ты тоже водитель.

Новичок опустил глаза, и Уссмак последовал его примеру.

— Приятно встретить коллегу, — заявил новичок и бросил свои вещи на пустую койку. — Как тебя зовут, друг?

— Уссмак. А тебя?

— Дрефсаб. — Новый водитель выразительно повертел обоими глазными бугорками. — Какое отвратительное, мрачное место.

— Точно, — согласился Уссмак. — Даже с точки зрения Больших Уродов, которые тут раньше жили, здесь не слишком уютно. Ну, а цивилизованный самец… — Он немного помолчал. — Откуда тебя перевели?

— Я воевал на востоке континента, против китайцев и ниппонцев, — ответил Дрефсаб.

— Ты удачно вылупился из яйца, — с завистью сказал Уссмак. — Я слышал, служба там не слишком тяжелая.

— У китайцев совсем нет танков, — согласился Дрефсаб. — У ниппонцев есть немного, но у них слабая броня. Стоит один раз попасть в ниппонский танк, и ему конец. Мы их называем безотказными зажигалками.

Новый самец приоткрыл рот, показывая, что шутит.

Уссмак рассмеялся в ответ и сказал:

— Здесь нельзя терять бдительности, иначе приходится платить высокую цену. Я попал в СССР сразу после вторжения — и хотя танки у советских вполне приличные, они не умеют на них воевать. Вскоре меня ранили, а потом отправили сюда. Сначала я не поверил тому, что самцы рассказывали про дойче, однако вскоре увидел их в деле — оказалось, все правда.

— Я тоже кое-что слышал, — сказал Дрефсаб. — Но хотелось бы узнать про них побольше.

— Пушки новых танков дойче могут пробить нашу боковую броню, а лобовая броня их машин часто выдерживает попадание снарядов. Здесь тебе придется забыть о безотказных зажигалках. Кроме того, они знают, как использовать свою технику: холмы, засады, неожиданные вылазки — такое и в самом страшном кошмаре не увидишь.

Дрефсаб призадумался.

— Неужели так плохо? Я уже слышал то, о чем ты сейчас рассказал, но думал, что самцы просто пускают дым в глаза новичку.

— Друг мой, буквально на днях мы потерпели разгромное поражение, и нам пришлось отступить. — И Уссмак рассказал о сражении за Бельфор.

— Вас остановили и заставили обратиться в бегство Большие Уроды? — Казалось, новый водитель не может поверить в услышанное.

Обычно, когда Раса намеревалась занять какую-то территорию на Тосеве-3, результат всегда был один — разумеется, в пользу Расы.

— Так что же произошло? — продолжал расспрашивать Дрефсаб. — Неужели все экипажи сидят на имбире?

Хотя Дрефсаб говорил совсем тихо, Уссмак на всякий случай окинул казарму взглядом. Никто не обращал на них внимания. Хорошо.

— Честно говоря, — почти шепотом ответил Уссмак, — до определенной степени ты прав. Тебя уже направили в какой-нибудь экипаж?

— Нет, — ответил Дрефсаб.

— Я назову кое-какие имена — постарайся держаться от этих самцов подальше.

— Благодарю вас, недосягаемый господин. — Судя по раскраске, звания у них были одинаковые, но Дрефсаб продемонстрировал уважение, поскольку Уссмак уже давно здесь служил. Теперь Дрефсаб тоже перешел на шепот: — Я и сам не против имбиря — при случае — но только не во время сражения, клянусь Императором.

После того, как оба опустили глаза к полу, Уссмак осторожно проговорил:

— Да, ты совершенно прав. — Однако если бы Дрефсаб попросил угостить его имбирем, он бы не признался, что у него есть какой-то запас.

Между тем, Дрефсаб вытащил из рюкзака маленький стеклянный флакон.

— Хочешь немного? — прошептал он. — Сейчас ведь нам не предстоит идти в бой.

В первый момент Уссмака охватили подозрения, но потом быстро исчезли. Он взял флакон и быстро засунул в него язык. Новичок тоже не отказал себе в этом удовольствии. Они присели рядом, наслаждаясь приятными ощущениями.

— Как хорошо, — заметил Уссмак. — Сейчас мне хочется выйти из казармы и прикончить всех дойче, которых удастся найти — или самого Хессефа. — Тут ему пришлось кое-что объяснить: — Хессеф — командир моего танка. Если бы имбирь действительно делал тебя таким, как кажется, Хессеф стал бы величайшим военным гением Расы. Казармы, или бой с дойче — ему все равно. Да и наш стрелок Твенкель употребляет столько, что сначала стреляет, и только потом целится.

— Такое поведение не кажется мне очень умным — в особенности, если дойче действительно настолько хороши, как все говорят, — заметил Дрефсаб.

— Они чрезвычайно опасны, — ответил Уссмак. — Когда мы прибыли на эту жуткую ледяную планету, у нас было прекрасное оборудование. Перед началом кампании мы прошли подготовку на тренировочных симуляторах, а у дойче имелся настоящий боевой опыт. Они постоянно улучшают свою технику — у нас же она остается той, с которой мы прилетели. Если дать им возможность выбирать место и время, дойче могут доставить нам кучу неприятностей.

Дрефсаб спрятал флакон.

— А ты никогда не принимаешь имбирь перед боем?

— Стараюсь, — Уссмак повернул глазные бугорки, показывая, что стыдится собственной слабости. — Иногда самцом овладевает невыносимое желание… ну, да ты и сам, наверное, знаешь.

— Да, знаю, — печально кивнул Дрефсаб. — Я считаю так: самец может подчинить все свои помыслы имбирю и существовать только ради него, или принимать его только когда наступает подходящий момент, а все остальное время жить нормальной жизнью. Я выбрал для себя второй путь, и если на нем меня ждут препятствия — что ж, на Тосеве-3 гладких дорог нет.

Уссмак с восхищением взглянул на Дрефсаба. Вот философия для любителя имбиря… нет, он должен быть честным с самим собой: не просто любителя, а самца, который уже не в силах обходиться без проклятого зелья, но, тем не менее, старается помнить, что должен оставаться достойным самцом Расы, выполнять приказы и свой долг.

— Недосягаемый господин, я завидую вашей мудрости, — заявил Уссмак.

Дрефсаб сделал небрежный жест.

— Мудрость? Весьма возможно, что я лишь себя обманываю. В любом случае, я слишком дорого заплатил за свое знание и жалею, что познакомился с имбирем.

— Не знаю, — сказал Уссмак. — После того, как я его попробовал, у меня появилось ощущение, что имбирь — единственная хорошая вещь в этом ужасном мире.

— После того, как я его попробовал, у меня возникли такие же мысли, — согласился Дрефсаб. — Но до того, или когда его под рукой не оказывалось… в такие моменты, Уссмак, я уверен, что имбирь — худшее, что нашла здесь Раса.

Уссмака и самого посещали похожие мысли. Он слышал истории о самцах, которые доходили до отчаянного состояния и меняли оружие Расы на имбирь. Сам он никогда бы так не поступил, но прекрасно понимал, сколь велика сила искушения.

Прежде чем он нашел безопасный способ поделиться этой мыслью с Дрефсабом (некоторые вещи нельзя говорить прямо даже тому самцу, который угостил тебя имбирем, по крайней мере, до тех пор, пока ты не начнешь доверять ему свою жизнь), он услышал пронзительный свист, а вслед за ним громкий взрыв. Сразу в нескольких окнах вылетели стекла.

Уссмак вскочил на ноги. Одновременно раздался громкий голос из динамика:

— Обстрел ведется из леса, квадрат 27-красный. Начато преследование…

Уссмак не дослушал сообщение, имбирь пел в его крови.

— Пошли! — крикнул он Дрефсабу. — Скорее, к танкам.

Перед казармами разорвался еще один снаряд.

— Но меня еще не определили в экипаж, — возразил Дрефсаб.

— Ну и что? Командир какого-нибудь танка не захочет ждать своего водителя.

Уссмак ни на секунду не усомнился в собственной правоте. Имбирь стал очень популярен среди самцов в Безансоне; какой-нибудь командир определенно не дождется своего водителя.

Оба самца сбежали вниз по лестнице и помчались к ангарам. Уссмак едва не упал — ступеньки были сделаны для Больших Уродов, а не представителей Расы. В следующее мгновение он снова с трудом удержался на ногах — рядом разорвался снаряд. Мимо просвистели осколки, и Уссмак понял, что уцелел только чудом.

Стоявшая чуть в стороне от казарм батарея открыла ураганный огонь по тосевитам. Если повезет, артиллерия покончит с нападавшими прежде, чем танки вступят в сражение.

Когда обстрел прекратился, Уссмак решил, что именно так все и произошло. Однако через несколько минут орудия тосевитов заговорили снова. Большие Уроды не знали, что такое анти-артиллерийский радар, но собственный горький опыт научил их менять позиции, прежде чем неприятель успеет ответить на их залпы. Уссмак считал способность Больших Уродов быстро адаптироваться к новым условиям самым пугающим их качеством.

В ангаре он увидел Хессефа и Твенкеля.

— Пошли! — одновременно крикнули они.

Уссмак моментально забрался в свой танк — в настоящий момент самое безопасное место во всем Безансоне: опасаться следовало лишь прямого попадания в башню.

Знакомая вибрация мощного двигателя на водородном топливе напомнила Уссмаку о его обязанностях. С гордостью он отметил, что его танк выехал из ангара третьим. Иногда хорошая доза имбиря оказывается очень даже кстати.

Прицепив микрофон к слуховой диафрагме, он услышал, как Хессеф говорит Твенкелю:

— Быстрее, давай приложимся еще разок. Я хочу, чтобы все ощущения стали острыми, как бритва, когда мы начнем охоту за дойче и Франсами.

— Прошу вас, недосягаемый господин, — ответил стрелок. — Представляю себе, что сказали бы придурки следователи, которые суют свой нос, куда не полагается, если бы узнали, что мы сейчас делаем!

— Плевать на них! — заявил Хессеф. — Они наверняка попрятались под своими письменными столами и мечтают о том, чтобы поскорее отсюда убраться.

Они замолчали — значит, принялись весело смеяться.

Уссмак тоже немного повеселился. Хессеф и Твенкель сказали чистую правду. Однако он страшно расстроился из-за того, что они набрались имбиря по самые глазные бугорки — впрочем, он и сам сделал то же самое.

«Не моя вина», — подумал он. — «Я не знал, что Большие Уроды подберутся так близко».

Квадрат 27-красный оказался самым северным в крепости и находился к востоку от реки, которая протекала через Безансон. Следуя за двумя танками, сумевшими первыми выехать из ангара, Уссмак промчался по склону холма к ближайшему мосту. Большие Уроды стояли вдоль дороги и молча смотрели на проезжающие мимо бронемашины. Уссмак не сомневался, что они мечтают о том, чтобы один из снарядов попал хотя бы в одну из них и разнес ее на куски.

Иногда они разъезжали по городу с поднятыми смотровыми люками, и тогда Уссмак видел изящные металлические решетки, окружавшие здания в Безансоне. Однако сейчас ему приходилось смотреть на дорогу сквозь узкие прорези в броне и перископ. Даже самые широкие улицы оказались узкими для свободного движения танков. Требовалось соблюдать максимальную осторожность, чтобы не задавить пешехода — ведь франсы и так ненавидели самцов Расы.

Уссмак не только услышал, но и почувствовал взрыв впереди; на мгновение ему показалось, что началось землетрясение. Передовая машина вспыхнула, перевернулась на бок и сползла на обочину. Уссмак ударил по тормозам. В следующий миг в пылающем танке начали рваться снаряды и ракеты, превратив его в погребальный костер. Уссмак содрогнулся от ужаса.

«Будь мы немного быстрее, сейчас пылал бы наш танк», — подумал он.

Похоже, Большие Уроды знали, как самцы Расы отреагируют на обстрел, и устроили засаду.

— Разворачивайся! — приказал Хессеф. — Уходим!

Приказ звучал вполне разумно, и Уссмак повиновался. Однако командир танка, следовавшего за ними, оказался тупее Хессефа (возможно, не принимал имбирь). С громким скрежетом машина Уссмака врезалась в переднюю гусеницу заднего танка. А еще через несколько секунд ее зажало между двумя бронемашинами — командир второго танка также решил отступить.

Если бы террористы, подложившие взрывчатку на дороге, остались на поле боя, они могли бы одержать грандиозную победу, забросав застрявшие танки зажигательными бомбами и гранатами. Может быть, тосевиты не рассчитывали, что их план сработает, и сразу несколько машин сцепятся гусеницами. Впрочем, они имели большой запас прочности и пострадали совсем незначительно.

Чего не скажешь о Больших Уродах, находившихся неподалеку от того места, где взорвалась мина. Уссмак видел, как тосевиты уносят окровавленные тела своих соплеменников. Они были всего лишь чужаками, которые, к тому же, ненавидели самцов Расы, но Уссмаку захотелось отвести в сторону глазные бугорки. Ведь и с ним могло произойти то же самое.

Демонстрируя терпение, которым так славится Раса, экипажи постепенно ликвидировали затор, и танки начали выбираться из Безансона. На сей раз, первой следовала специальная машина для обнаружения мин. Перед мостом через реку Ду все остановились: оказалось, что Большие Уроды заложили здесь еще одну мину.

Хотя внутри танка было тепло, Уссмак дрожал. Большие Уроды знали, что предпримут самцы Расы, и прекрасно подготовились.

В конце концов, танки добрались до квадрата 27-красный. К этому времени, естественно, партизаны уже давно ушли и забрали с собой свои пушки.

Вечером, когда все вернулись в казармы, Уссмак сказал Дрефсабу:

— Сегодня они сделали из нас идиотов.

— Ну, не совсем, — возразил Дрефсаб. Уссмак вопросительно повернул один из глазных бугорков. Его новый приятель уточнил: — Мы сами сделали из себя идиотов.

Уссмак не мог с ним не согласиться. Однако подобное мнение разделяли лишь самцы низших чинов — так, во всяком случае, полагал Уссмак.

Но оказалось, что он ошибается. Через три дня в Безансоне появились новые инспектора. Почти все самцы, которых Уссмак знал, как заядлых любителей имбиря (в особенности те, что полностью подпали под его пагубное влияние) исчезли с базы, среди них и Хессеф с Твенкелем.

В Безансоне не видели больше и Дрефсаба. Уссмак много думал о нем, и постепенно его сомнения переросли в уверенность. Самому ему еще повезло, что его не забрали вместе с остальными.

«Если я когда-нибудь встречу Дрефсаба, мне следует его поблагодарить», — подумал Уссмак.

* * *

— Боже мой, Егер, ты еще жив? — прогремел на весь лагерь низкий голос.

Гейнрих Егер поднял глаза от отвратительного кофе, который он кипятил на маленьком костерке, и вскочил на ноги.

— Скорцени! — Он ошеломленно покачал головой. — Ты, любитель безумных эскапад, удивляешься тому, что я жив? — Он энергично пожал эсэсовцу руку.

— Ерунда, — улыбнулся Отто Скорцени. — Возможно, мои эскапады, если тебе нравится их так называть, и опаснее того, чем занимаешься ты, но я их очень тщательно планирую. А ты постоянно сражаешься — воевать с танками ящеров совсем не детские игрушки. — Он взглянул на петлицы Егера. — Ты уже полковник. Значит, от меня не отстал.

— Ты сам тому причиной. Сумасшедший рейд против ящеров на Украине… — Он содрогнулся: тогда броня танка не защищала его от пуль.

— Зато тебе удалось захватить приз… ну, по крайней мере, половину, — заметил Скорцени. — Так что, ты заслужил все свои награды.

— Тогда ты должен был давно получить чин генерал-полковника, — парировал Егер.

Скорцени ухмыльнулся; неровный шрам, идущий от уголка рта к левому уху, пришел в движение.

— У тебя есть кружка? — продолжал Егер. — Выпей со мной кофе. Он, конечно, ужасный, но зато горячий.

Скорцени вытащил жестяную кружку из своего рюкзака, слегка поклонился, щелкнул каблуками и сказал;

— Благодарю, господин полковник!

— Будешь благодарить после того как попробуешь, — заявил Егер.

Совет пришелся кстати: Скорцени скорчил гримасу, которая в сочетании со шрамом превратила его лицо в жуткую маску. Егер усмехнулся — где бы они ни встречались — в Москве, на Украине, да и здесь, Скорцени всегда плевал с высокого дерева на военную дисциплину.

— Так что же привело вас сюда, штандартенфюрер? — спросил Егер, пользуясь формальным эсэсовским чином с куда меньшей иронией, чем если бы он обращался к кому-нибудь другому.

— Я собираюсь пробраться в Безансон, — объявил Скорцени так, будто считал, что войти в занятый ящерами город дело обычное.

— Правда? — с сомнением переспросил Егер. Потом его лицо прояснилось. — Кстати, а ты имеешь какое-нибудь отношение к мине, разорвавшейся там на прошлой неделе? Я слышал, что уничтожен один, а, может быть, даже два танка ящеров.

— Мелкие диверсии идут своим чередом, но я тут не при чем. — Глаза Скорцени сверкнули. — Мои организованы совсем на другом уровне. Я собираюсь купить нечто очень ценное у одного из наших маленьких чешуйчатых друзей. А плату ношу с собой. — И он похлопал по рюкзаку.

— Тебе доверили золото? — с хитрой улыбкой спросил Егер.

— Вот, значит, как ты ко мне относишься. — Скорцени сделал пару глотков эрзац-кофе. — Какая мерзость! Нет, ящерам наплевать на золото. У меня здесь полтора килограмма имбиря, Егер. ~

— Имбиря? — Егер почесал в затылке.

— Для них это как морфий или кокаин, — пояснил Скорцени. — Стоит ящеру попробовать имбиря, и он готов на все, чтобы получить новую порцию. В данном случае под всем имеются в виду дальномеры, которые делают их танки такими безошибочно точными при стрельбе.

— Лучше, чем те, что на наших «Пантерах»? — Егер бросил ласковый взгляд на стоящий неподалеку танк. — Мы сделали большой шаг вперед по сравнению со старым T-III.

— Приготовься к колоссальному скачку, дружище, — заявил Скорцени. — Я не знаю подробностей, но речь идет о совершенно новых принципах.

— А мы сможем пользоваться приборами ящеров? — усомнился Егер. — Некоторые из них годятся только для того, чтобы сводить с ума наших ученых. — Он подумал о своем коротком пребывании среди физиков, пытавшихся превратить в бомбу взрывной металл, добытый им вместе со Скорцени.

Если у Скорцени и возникли аналогичные мысли, вида он не подал.

— Ну, по этому поводу я не беспокоюсь. Я добываю игрушки, которыми смогут воспользоваться другие люди. Каждый должен заниматься своим делом — я ведь не пытаюсь определять внешнюю политику Рейха.

— Вот взгляд на мир настоящего солдата. Очень разумно. — Егер тут же пожалел о своих словах.

Он и сам всем сердцем верил в этот постулат до тех пор, пока не узнал о массовом уничтожении евреев. Он решил сменить тему.

— Ладно, ты направляешься в Безансон, чтобы купить новый дальномер. Я могу тебе помочь? Мы находимся в восьмидесяти километрах к северу от города. Если я брошу вперед все свои танки, они превратятся в груды искореженного металла еще прежде, чем мы проделаем четверть пути. Или ты сумел убедить своего приятеля ящера продать тебе все дальномеры?

— Было бы неплохо, верно? — Скорцени проглотил остаток кофе, и на его лице вновь появилась гримаса отвращения. — В холодном виде это дерьмо становится совсем несъедобным. Проклятье, Егер, ты меня разочаровал. Я рассчитывал, что мы въедем в цитадель Безансона по Гран Рю под канонаду твоих пушек.

— Удачи тебе, — выпалил Егер, не успев сообразить, что собеседник шутит.

— Ну, и как же мы поступим? — продолжая улыбаться, спросил Скорцени. — Предположим, ты начнешь атаку на восточном участке фронта — несколько танков, артиллерия, пехота, чтобы создать впечатление, что у тебя самые серьезные намерения, но без лишнего риска. Я хочу, чтобы ящеры ослабили внимание к западному фронту, где я, как простой крестьянин, буду нажимать на педали своего велосипеда — у тебя найдется для меня велосипед? — и проникну на территорию, которую контролирует неприятель, а оттуда — в Безансон. Потом я пришлю тебе сообщение, чтобы ты провел аналогичную операцию, прикрывая мое возвращение.

Егер подумал о технике и людях, которых он потеряет во время двух отвлекающих операций.

— Ты уверен, что дальномер того стоит? — спросил он.

— Так мне сказали, — коротко ответил Скорцени. — Ты бы хотел получить письменный приказ, полковник? Пожалуйста, это займет совсем немного времени. Однако я надеялся, что мы сможем договориться.

— Нет, мне приказ не нужен, — со вздохом ответил Егер. — Я все сделаю. Надеюсь только, что дальномер стоит той крови, которую придется за него пролить.

— И я тоже. Однако чтобы получить ответ на этот вопрос, нужно сначала добыть прибор, не так ли?

— Верно, — Егер вновь вздохнул. — Когда я должен провести первую отвлекающую операцию, господин штандартенфюрер?

— Решать тебе, — ответил Скорцени. — Я не хочу, чтобы ты потерял людей из-за ненужной спешки Трех дней на подготовку достаточно?

— Да. Фронт довольно узкий, и я смогу быстро перебросить войска с одного участка на другой.

Егер прекрасно понимал, что чем больше людей и техники будет задействовано в операции, тем более серьезными будут потери. Во время войны они неизбежны. Хитрость заключалась в том, чтобы постараться их минимизировать.

Егер производил необходимые перемещения, в основном, по ночам, чтобы ящеры не поняли, что у него на уме Конечно, он не рассчитывал, что ему удастся полностью их обмануть. Ящеры уничтожили два грузовика, которые перевозили противотанковые 88-миллиметровые пушки, однако, большая часть войск не пострадала.

В пять часов утра того дня, на который была назначена операция, когда рассвет озарил небо на востоке, артиллерия Егера начала обстреливать позиции ящеров возле Шато де Бельвуа. Вперед пошла пехота в серых шинелях. Егер, стоявший на башне своего танка — как и положено хорошему командиру — ухватился за крышку люка, чтобы не упасть: его «Пантера» рванулась вперед.

Довольно быстро немцам удалось смять первую, самую слабую линию обороны ящеров, однако, противник успел поджечь T-IV справа от Егера. К счастью, Егер нигде не заметил танков ящеров. Разведка не ошиблась, когда сообщила, что после предыдущего наступления немцев они отвели свои бронемашины к Безансону.

Но даже и без танков ящеры оказывали упорное сопротивление. Егеру удалось продвинуться лишь на пару километров, когда в воздух поднялся вертолет и начал поливать немцев ракетным и пулеметным огнем. Загорелся еще один танк — на этот раз «Тигр». Егер помрачнел — уничтожена не только мощная новая машина, погиб отличный экипаж. Да и пехота несла существенные потери.

Когда Егеру открылась основная линия обороны ящеров возле Шато де Бельвуа, он выпустил несколько разрывных снарядов в сторону замка (испытав болезненный укол сожаления из-за того, что ему пришлось разрушить великолепный памятник архитектуры; в свое время он собирался стать археологом, и лишь Первая мировая война вынудила его сменить профессию), посчитал, что свою миссию выполнил, обеспечив для Скорцени безопасный проход с западной стороны, и отдал приказ к отступлению.

— Надеюсь, ящеры не станут нас преследовать, — заявил Клаус Майнеке, когда «Пантера» возвращалась на прежние позиции, — потому что в противном случае они поймают нас со спущенными штанами.

— Ты прав, — кивнул полковник; стрелок весьма образно высказал вслух собственные опасения Егера.

Возможно, ящеры предполагали, что немцы пытаются заманить их в ловушку. Они не стали преследовать отступающего противника. Егер с благодарностью воспользовался передышкой, чтобы восстановить свою оборонительную позицию. После чего оставалось ждать весточки от Скорцени, чтобы вновь бросить своих людей в бой.

Через неделю после отвлекающего нападения на позиции ящеров, к Егеру пришел француз в твидовом пиджаке, грязной белой рубашке и мешковатых шерстяных штанах, отдал честь и на плохом немецком сказал:

— Наш друг со… — И он пальцем нарисовал у себя на левой щеке шрам, — просить оказать ему обещанный помощь. Завтра утром будет самым подходящим время. Вы понять?

— Да, мсье, спасибо, — ответил Егер по-французски.

Тонкое интеллигентное лицо связного осталось серьезным, он лишь чуть приподнял одну бровь. Впрочем, он не отказался от ломтя хлеба, предложив в ответ несколько глотков красного вина из висевшей у него на боку фляжки. Затем, не сказав более ни слова, исчез в лесу.

Егер связался по полевому телефону с ближайшей базой Люфтваффе.

— Вы можете оказать мне поддержку с воздуха? — спросил он. — Когда появляются их проклятые вертолеты, я сразу же начинаю терять танки, чего никак не могу себе позволить.

— Когда я пытаюсь сбить летающие крепости ящеров, я всякий раз теряю свои самолеты, чего никак не могу себе позволить, — ответил командир летчиков. — А наши машины необходимы для обороны Рейха не меньше, чем ваши танки. До свидания. — И телефон умолк.

Егер понял, что поддержки с воздуха не будет.

И не ошибся. Тем не менее, он вновь повел своих людей в атаку. У него даже был момент триумфа, когда Майнеке сумел уничтожить вездеход ящеров с вражеской пехотой на борту. Снаряд 75-миллиметровой пушки «Пантеры» угодил прямо в кабину вездехода. В целом же, немцы понесли более серьезные потери, чем во время первой операции. На сей раз ящеры подготовились к наступлению немцев. Возможно, заранее подтянули часть своих войск с Западного фронта. Егер очень на это рассчитывал — значит, он сумел сделать то, о чем его просил Скорцени.

Когда потери немцев достигли такой отметки, что ящеры (если повезет) могли поверить, будто неприятель действительно пытался чего-то добиться своей атакой, Егер вновь отступил. Как только он вернулся на исходные позиции, к нему задыхаясь, подбежал вестовой.

— Господин полковник, к нашим передовым позициям приближается танк ящеров. Сейчас он находится в пяти километрах к западу.

— Танк ящеров? — переспросил Егер.

Вестовой кивнул. Егер нахмурился. Конечно, ничего особенно страшного в этом нет, но даже и один танк ящеров представляет достаточно серьезную опасность.

«Бедный Скорцени», — подумал Егер, — «должно быть, на сей раз, он попался».

Егера охватил бессильный гнев — он напрасно положил своих людей, участвуя в реализации безнадежного плана.

— Господин полковник, это еще не все, — продолжал вестовой.

— Ну, что еще? — нетерпеливо спросил Егер.

— Над танком развевается белый флаг, — ответил вестовой, причем он произнес последние слова так, словно сам в них не особенно верил. — Я видел его собственными глазами.

— Я тоже хочу посмотреть, — заявил Егер.

Он вскочил в «Фольксваген» — маленькую военную машину, жестом пригласил вестового сесть рядом в качестве проводника и поехал на запад. Егер надеялся, что ему хватит бензина. Автомобиль потреблял совсем немного топлива, но у Вермахта не было ни капли лишнего.

По мере того, как они приближались к передовым позициям, Егера начали одолевать сомнения. Он покачал головой. Нет, такого просто не может быть. Невозможно. Даже Скорцени не по силам…

Но оказалось, что Скорцени такое по силам. Когда Егер и вестовой остановились перед танком ящеров, передний люк распахнулся, и из него с огромным трудом вылез Скорцени, словно цирковой слон, протискивающийся сквозь узкий дверной проем.

Егер отдал ему честь. Однако этого показалось ему недостаточно, и он снял шлем — в ответ Скорцени только ухмыльнулся.

— Сдаюсь, — заявил Егер. — Как, черт возьми, тебе удалось это провернуть?

Даже стоять рядом с инопланетным танком было страшновато — ведь Егеру не раз приходилось сталкиваться с ними на поле боя. Гладкие очертания и могучая броня превращали все немецкие машины — за исключением, быть может, «Пантеры» — в архаичные уродливые игрушки. Егер заглянул внутрь главной пушки, и ему показалось, что он смотрит в бесконечный коридор смерти.

Прежде чем ответить, Скорцени с наслаждением потянулся; Егер услышал, как затрещали суставы.

— Вот так-то лучше, — проворчал Скорцени. — Клянусь Богом, я чувствовал себя, точно сардина в банке — разве что сардинам не приходится сгибаться в три погибели. Как я его добыл? Я тебе отвечу честно, Егер. Поначалу я думал, что мне не удастся получить ничего. Ящеры убрали из Безансона почти всех любителей имбиря.

— Похоже, не всех, — заявил Егер, показывая на танк.

— Ну, такое никому не под силу, — вновь ухмыльнулся Скорцени. — Я встретился с одним из тех, кого они не вычислили. Когда я показал ему весь мой имбирь, он сказал:

— Тебе нужен только дальномер? Ты получишь целый танк. Ну, я и поймал его на слове.

— А как тебе удалось выбраться из города? — грустно спросил Егер.

— Возникло всего два опасных момента, — ответил Скорцени, небрежно махнув рукой. — Первое — вывести машину из ангара. Мы провернули это глубокой ночью. Ну, а потом — забраться на место водителя. Уж не знаю, как мне удалось ничего себе не переломать. После чего оставалось доехать до своих. Должен сказать, что управлять танком ящеров гораздо легче, чем нашими: не требуется прикладывать практически никаких усилий, а передача переключается автоматически.

— И никто тебя не остановил?

— Нет конечно. Ящерам не пришло в голову, что человек способен забраться в один из их танков, не говоря уже о том, чтобы им управлять. Да ты и сам бы никогда не поверил.

— Видит Бог, ты прав, — честно отвел Егер. — Нужно окончательно потерять рассудок, чтобы решиться на подобную вещь.

— Я так и подумал, — согласился Скорцени. — По-видимому, ящеры тоже. Иначе мне ни за что не удалось бы увести танк прямо у них из-под носа. Впрочем, второй раз я на это не соглашусь ни за какие деньги. Теперь они будут охранять свои машины, и… — Он выразительно провел ребром ладони по горлу.

Егер не мог поверить, что Скорцени сумел так блестяще претворить в жизнь свой безумный план. Он с тревогой взглянул на небо. Если их заметит вражеский самолет, очень скоро здесь будет жарко, как в аду.

— Пожалуй, не стоит тут торчать, — сказал Скорцени. Очевидно, он подумал о том же самом. — Нужно побыстрее упрятать страшного зверя, а потом организовать его доставку в Германию, чтобы высоколобые умники в очках разобрались в том, как он устроен.

— Можно я загляну внутрь? — И не дожидаясь ответа, Егер вскарабкался на танк и откинул люк водителя.

Да, Скорцени пришлось сложиться чуть ли вдвое, сочувственно подумал Егер. Рычаги управления и приборы оказались поражающей воображение смесью знакомого и абсолютно чуждого. Штурвал, ножные педали (впрочем, педаль сцепления отсутствовала) и рычаг переключения скоростей могли бы стоять и на немецком танке. Однако панель управления с мониторами и циферблатами показалась Егеру настолько сложной, что больше подошла бы для «Фокке-Вульфа 190».

Однако внутреннее пространство танка не показалось Егеру перегруженным — скорее, наоборот. Ему в голову пришло слово усовершенствованный. В любой немецкой машине — как и в любой другой, сделанной людьми — далеко не все устроено максимально эффективно. Иногда, чтобы посмотреть на показания приборов, приходится поворачивать голову, а пытаясь добраться до пулемета, непременно задеваешь рукой за металлический выступ. Здесь же все продумано до мельчайших деталей.

«Интересно», — подумал Егер, — «сколько времени ящеры доводили свой танк до идеала? Наверное, очень долго».

Потом Егер выпрямился и, сгорая от нетерпения, устремился к башне. Не обращая внимания на недовольное ворчание Скорцени, нырнул в люк — именно здесь, на месте командира Егер мог увидеть, в чем состоят конструктивные различия двух танков.

И снова он заметил существенные отличия. Никаких острых выступов — можно свободно двигаться, не опасаясь разбить себе голову. И тут Егер увидел, что в башне нет сидения для заряжающего. Неужели стрелок или командир сами заряжают пушку? Невозможно. В таком случае скорость стрельбы заметно падает, а на собственном горьком опыте Егер убедился, что танки ящеров гораздо скорострельнее немецких.

В башне Егер натолкнулся на какие-то непонятные устройства и решил, что они, скорее всего, предназначены для автоматической перезарядки орудия. Интересно, как они работают. Сейчас, конечно, некогда в этом разбираться. Остается надеяться, что немецкие инженеры сумеют построить такие же. Место стрелка, как и панель управления водителя, было оснащено множеством незнакомых приборов. Интересно, как ящеры успевают следить за их показаниями. Впрочем, пилоты самолетов справляются, значит, и стрелку по силам. Егер по собственному опыту знал, что в бою ящеры времени зря не теряют.

— Тащи задницу наружу! — донесся не допускающий возражений голос Скорцени. — Пора доставить зверюгу в тыл.

С сожалением — не удалось посмотреть все, что хотелось — Егер вылез из башни и спрыгнул на землю. Скорцени с кряхтением забрался на место водителя. Он был массивнее Егера, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы пролезть сквозь узкий люк.

Когда Вермахт впервые столкнулся с русским Т-34, пошли разговоры о том, что необходимо создать его точную копию. Однако немцы поступили иначе, хотя «Пантера» вобрала в себя лучшие черты знаменитого русского танка.

«Если Рейх скопирует танк ящеров», — подумал Егер, — «управлять им будут десятилетние дети. Никто другой не сможет там долго находиться».

Скорцени завел мотор. Он работал на удивление тихо, к тому же двигатель не извергал едкий дым — еще одно существенное улучшение. Что они используют в качестве топлива? Скорцени включил первую передачу, и танк покатил по дороге. Егер смотрел ему вслед, качая головой. Наглый ублюдок, но ему удалось сделать то, о чем никто другой даже и мечтать не мог.

* * *

Атвар пристально смотрел на вытянувшегося перед ним самца.

— Тебе не удалось полностью покончить с любителями имбиря, — заявил Атвар.

— Благородный адмирал прав, — лишенным всякого выражения голосом ответил Дрефсаб. — Меня следует наказать.

Атвар немного успокоился. Дрефсаб и сам стал жертвой имбиря. Уже одно то, что он сумел поймать такое количество своих коррумпированных коллег, заслуживало поощрения. Тем не менее, адмирал довольно резко заявил:

— Исчез танк! Я и представить себе не мог, что такое возможно.

— Вот главная причина, по которой это произошло, благородный адмирал, — отвечал Дрефсаб. — Кому могло прийти в голову, что они посмеют организовать такую дерзкую вылазку? Мы не позаботились о том, чтобы ее предотвратить.

— Снова тот самый Большой Урод со шрамом, — сказал Атвар. — Они все так похожи, но этого ни с кем не спутаешь. Он доставил нам столько неприятностей — выкрал танк, похитил Муссолини… и у меня есть основания полагать, что он участвовал в рейде, в результате которого Большие Уроды завладели материалом для ядерного оружия.

— Скорцени. — Дрефсаб произнес имя немецкого офицера с особым присвистом.

— Да, именно это имя называли немецкие средства массовой информации после похищения Муссолини, — кивнул Атвар. — Несмотря на твою тягу к имбирю, ты остаешься самым лучшим нашим оперативником.

— Благородный адмирал слишком добр ко мне и переоценивает мои возможности, — пробормотал Дрефсаб.

— Для тебя будет лучше, если я не ошибся, — заявил Атвар. — Мой приказ предельно прост: я хочу, чтобы Скорцени больше не разгуливал по Тосеву-3. Мне все равно, во что обойдется Расе данная операция. Он для дойче дороже, чем для нас сотня танков. А дойче вместе с британцами и американцами самые опасные и изобретательные Большие Уроды. Скорцени необходимо уничтожить — и тебе по силам это сделать.

Дрефсаб отдал честь.

— Будет исполнено, благородный адмирал.

* * *

После нескольких месяцев жизни без электричества, Сэм Иджер успел забыть, какая это замечательная вещь. И причины оказались совсем не такими очевидными, как могло бы показаться. Да, важно сохранять продукты свежими. Да, иметь возможность ночью зажечь свет, даже с учетом приказа о полном затемнении, просто здорово… Однако только сейчас Сэм понял, как ему недоставало кинофильмов.

Конечно, для него очень важно было, кто находится с ним рядом. Когда бок о бок с ним сидела Барбара, и он сжимал ее теплую ладонь в своей руке, все приобретало особый смысл, даже поход к зубному врачу больше не казался страшным (впрочем, для Сэма этой проблемы уже давно не существовало). Потом его рука обычно соскальзывало на бедро Барбары. В сумрачной пещере кинотеатра никто ничего не замечал.

На целых два часа он покидал ужасный мир, находящийся за пределами рая на Шестнадцатой улице, и делал вид, что значение имеет лишь происходящее на экране.

— Забавно, — прошептал он Барбаре, пока они ждали начала сеанса, — я могу обо всем забыть, читая хороший рассказ в журнале или книге, но когда смотришь на экран — совсем другое дело.

— Чтение мне тоже помогает, — ответила она, — но многим людям не удается уйти в мир книги. Мне их жаль, но я знаю, что такое нередко случается. Кроме того, читая какое-то произведение, ты остаешься наедине с собой. А здесь рядом множество других людей, которые разделяют твои чувства. Большая разница.

— Ну, я нашел то, что искал, — сказал Сэм, сжимая руку Барбары.

Она повернулась и улыбнулась ему. Прежде чем он успел ей ответить, свет начал меркнуть, и огромный экран зажил своей жизнью.

Новости перестали быть профессионально сделанным товаром. Иджер так и не узнал, заняли ли ящеры Голливуд, но система доставки новых фильмов из Калифорнии была полностью нарушена.

Теперь любителям кино показывали то, что удавалось снять военным — скорее всего, часть съемок и монтаж производились в Денвере. Некоторые эпизоды были озвучены, в других шли титры, как в немом кино, которое, как казалось совсем недавно, навсегда исчезло.

«ВОСТОЧНАЯ ФРАНЦИЯ». Камера с любовью демонстрировала сожженные танки ящеров. Между ними расхаживал суровый немецкий офицер.

Зрители радостно загомонили и принялись хлопать в ладоши.

— Неужели все успели забыть, что год назад нацисты были нашими врагами? — прошептала Барбара.

— Да, — так же шепотом ответил Иджер.

Он не любил нацистов, но они громят ящеров — молодцы! Он не любил и Красную армию, но обрадовался, когда она начала воевать против Гитлера.

«МОСКВА». Они увидели Сталина, пожимающего руку заводскому рабочему. И бесконечные ряды почти достроенных самолетов.

«СОВЕТСКИЙ СОЮЗ ПРОДОЛЖАЕТ СРАЖАТЬСЯ». Стены кинотеатра вновь содрогнулись от ликующих воплей.

Следующий эпизод шел со звуком; человек со средне-западным акцентом сказал:

— Возле Блумингтона, пытаясь прорваться к Чикаго, ящеры напоролись на жесткое сопротивление американской армии. — Затем на экране появился подожженный танк ящеров, возле которого стояли усталые, но счастливые американские пехотинцы.

Иджер чуть не выпрыгнул из своего кресла.

— Клянусь Богом, смотри, Остолоп! — воскликнул он. — Мой прежний менеджер. Господи, я его так часто вспоминаю! У него сержантские нашивки — видела?

— Я бы его не узнала, Сэм. Он же не был моим менеджером, — ответил она, и Иджер почувствовал себя последним болваном. Однако Барбара тут же добавила: — Я рада, что с ним все в порядке.

— И я тоже! Мне приходилось сталкиваться с разными людьми, но таких, как он, немного. Остолоп… — на Сэма зашикали, и он замолчал.

Между тем, на экране появилась новая надпись: «ГДЕ-ТО В США».

— Леди и джентльмены, Президент США, — проговорил диктор.

На черно-белом экране появился сидящий за письменным столом Франклин Делано Рузвельт. Обстановка напоминала номер обычного отеля. Иджер обратил внимание на то, что окна плотно закрыты шторами, возможно, для того, чтобы создать необходимый фон, или не позволить ящерам определить место, где находится Президент.

Рузвельт был в рубашке с короткими рукавами, воротник расстегнут, узел галстука слегка распущен. Он выглядел уставшим, но в углу рта, как и прежде, лихо торчал мундштук.

«У него есть сигареты», — без всякого раздражения подумал Иджер. — «ФДР работает достаточно, и заслужил такую роскошь».

Президент вытащил изо рта мундштук, погасил сигарету и наклонился к стоявшему перед ним микрофону.

— Друзья мои, — сказал он (и Иджер почувствовал, что Рузвельт обращается к нему лично), — борьба продолжается.

Прозвучали аплодисменты, которые почти сразу же стихли, все хотели узнать, что скажет президент. ФДР обладал уникальной способностью дарить надежду. Он далеко не каждый раз мог изменить сложившееся положение, но всегда давал понять, что ситуация изменится к лучшему в будущем, а это равносильно половине победы — люди были снова готовы сражаться, вместо того, чтобы сетовать на судьбу.

— Враг на нашей земле, враг в воздухе над нашими домами, — сказал Рузвельт. — Существа из иного мира уверены, что сумеют запугать американцев, обрушив на наши головы огонь и разрушение. Но, как и наши доблестные британские союзники в войне с Германией в 1940 году, мы покажем им, что они ошибаются.

С каждым днем у нас становится больше оружия и возможностей сражаться с ящерами. И с каждым днем их запасы уменьшаются. Те из вас, кто еще сохранил силы и свободу, должны понимать: вы обязаны сделать все, чтобы выиграть эту войну и подарить свободу вашим детям и детям ваших детей. Тем же, кто сейчас находится на оккупированной территории — если им доведется увидеть эту запись — я скажу: ни под каким видом не вступайте в сотрудничество с врагом. Не соглашайтесь работать на заводах, не выращивайте для них зерно, не помогайте им. И тогда рано или поздно инопланетянам придет конец.

Мы нанесли и наносим им существенный урон — в Америке, Европе и Азии. Ящеры не сверхлюди — они всего лишь нелюди. Наши объединенные народы — нации планеты — обязательно одержат победу. Спасибо, и да благословит вас Бог.

Далее зрителям показали, как сохранять металлический лом. Запись сопровождалась комментариями, но Иджер перестал слушать. Он больше ни о чем не думал. Голос ФДР произвел на него огромное впечатление. Рузвельт заставил его поверить, что все будет хорошо.

Новости закончились патриотической музыкой. Сэм вздохнул — теперь в течение следующих дней у него в голове будет настойчиво звучать гимн его страны. Так происходило с ним каждый раз, когда он его слышал.

— А теперь будет настоящее кино, — сказал кто-то, когда на экране появились титры фильма «Сейчас ты в армии». С тех пор, как он вышел в 1941 году, Иджер видел его четыре или пять раз. В последний год новых картин не снимали, впрочем, их негде было показывать, поскольку электричество сохранилось далеко не во всех городах.

Когда раньше Сэм смотрел на ужимки Фила Силверса и Джимми Дюранте, и на ужас в глазах старших офицеров, он хохотал до упаду. Теперь, когда он сам стал военным, они уже не казались ему смешными. Такие солдаты подвергают опасности жизнь своих товарищей. Иджеру ужасно хотелось дать обоим комикам хорошего пинка под зад.

Однако Барбара от души смеялась над их выходками. Сэм попытался присоединиться к ней. Помогли музыкальные номера: они напомнили ему, что перед ним не настоящая жизнь. Глупо сердиться на актеров за то, что они исполняют предписанную сценарием роль. Немного успокоившись, Сэм досмотрел фильм до конца и даже получил от него удовольствие.

Наконец, в зале загорелся свет. Барбара вздохнула, словно загрустила, что ей приходится возвращаться в реальный мир. Кто же станет ее винить? Однако от жизни не убежишь, хочешь ты того, или нет.

— Пойдем, — сказал он. — Возьмем велосипеды, пора возвращаться в университет. Барбара зевнула.

— Да, пора. Когда вернемся, я немного полежу. В последнее время я стала ужасно уставать. — Она вымученно улыбнулась. — Я слышала, что так и должно быть, но мне это не нравится.

— Поедем назад медленно, не спеша, — ответил Иджер, который обращался с женой так, словно она была сделана из хрусталя и могла разбиться от малейшего толчка. — Ты отдохнешь, а я запру Ристина и Ульхасса.

— Ладно, Сэм.

Возле кинотеатра стояло множество велосипедов. За ними присматривал крупный мужчина с большим пистолетом на боку. Теперь, когда гражданское население из-за нехватки бензина не имело возможности ездить на автомобилях, велосипеды стали основным средством передвижения. Кража велосипеда считалась не меньшим преступлением, чем кража лошади в прежние времена. Поскольку оружие имелось почти у всех, безоружный охранник был бы бесполезен.

Большая часть Денвера располагалась внутри квадрата. Однако центр города находился между идущей под углом в сорок пять градусов рекой Платт и Черри-Крик. Иджер и Барбара ехали на велосипедах на юго-восток по Шестнадцатой улице к Бродвею, одной из главных магистралей, идущей с севера на восток. Внимание Сэма привлек памятник Первым поселенцам на углу Бродвея и Кол-факс. Фонтан украшали три бронзовые фигуры: старатель, охотник и женщина. Венчала памятник статуя конного разведчика.

Иджер бросил на него критический взгляд.

— Мне приходилось видеть и более удачные статуи, — заявил он.

— Правда, он больше похож на орнамент огромной каминной полки, чем на разведчика? — ответила Барбара.

Они рассмеялись и свернули на Колфакс. Велосипедисты, пешеходы, запряженные лошадьми или мулами фургоны, и даже всадники создавали друг другу определенные трудности. Перемещаться по городу стало ничуть не проще, чем когда по дорогам мчались легковые автомобили и грузовики. Тогда все двигались приблизительно с одной и той же скоростью. Теперь огромные фургоны часто мешали остальным транспортным средствам, а обгонять их было очень опасно.

Золоченый купол трехэтажного Капитолия выделялся на фоне остальных зданий. На западной лужайке перед зданием стоял бронзовый памятник Солдату Гражданской войны в окружении двух бронзовых пушек того времени.

Иджер показал на статую.

— Иногда мне кажется, что он, воюя против современных немцев и японцев при помощи этих пушек, чувствовал бы то же самое, что мы, сражаясь с ящерами.

— Да, малоприятное сравнение, — ответила Барбара. На западной лужайке Капитолия стоял бронзовый индеец. Она кивнула в сторону памятника. — Наверное, он переживал похожие чувства, когда ему приходилось воевать с копьем и луком против пушек белого человека.

— Да, наверное, — сказал Сэм, которому никогда не приходило в голову посмотреть на историю с точки зрения индейца. — Однако у них были ружья, и мы потерпели несколько серьезных поражений — во всяком случае, мне не хотелось бы оказаться на месте генерала Кастера.

— Ты прав. — Однако настроение у Барбары неожиданно испортилось. — Несмотря на то, что индейцы одержали несколько побед, в конце концов они проиграли. Посмотри на нынешние Соединенные Штаты и вспомни, какой была наша страна до вторжения ящеров. Получается, мы обречены на поражение, даже если нам и удастся нанести ящерам серьезный урон.

— Не знаю, — ответил Сэм и надолго замолчал. — Вовсе не обязательно, — наконец заявил он. — Индейцы так и не научились производить собственные ружья и пушки; им приходилось добывать оружие у белых людей. — Он огляделся, чтобы убедиться, что их никто не слышит. — А мы скоро будем делать бомбы не хуже, чем у ящеров.

В научно-фантастических журналах печаталось множество рассказов об уничтоженных планетах, но Сэм никогда всерьез не думал о том, что ему придется жить (или умереть) в таком мире.

— Если мы встанем перед выбором: уничтожить Землю, или покориться ящерам, я бы проголосовал за первый вариант. Ульхасс и Ристин говорят, что Раса вот уже тысячу лет держит в повиновении два других инопланетных народа. Никому бы такого не пожелал.

— И я тоже, — согласилась с мужем Барбара. — Но наш разговор напоминает спор маленький детей, ссорящихся из-за игрушки: Если она не достанется мне, то и ты ее не получишь! И раз! Кончится тем, что мы уничтожим целый мир… а что еще нам остается делать?

— Не знаю, — ответил Иджер.

Он попытался думать о чем-нибудь другом. Конец света не самая подходящая тема для разговора с женщиной, которую ты любишь.

Они свернули с Колфакс на Университетский бульвар. Здесь движение стало менее напряженным, чем в центре города, и они поехали побыстрее. Иджер смотрел по сторонам, любуясь пейзажем. Теперь, после того, как он побывал в горах Вайоминга и Колорадо, он легко крутил педали.

Когда они миновали Экспозишн авеню, Сэм заметил двух велосипедистов, мчавшихся на север в сторону университета: худощавый блондин в гражданском и дородный военный с винтовкой Спрингфилда за спиной. Худощавый блондин тоже увидел Сэма и Барбару и слегка притормозил.

— Боже мой! — воскликнула Барбара. — Это Йенс! — Она покачала головой, и ее велосипед завилял из стороны в сторону. — Теперь он меня, наверное, ненавидит, — со слезами в голосе сказала она.

— В таком случае, он дурак, — ответил Сэм. — Ты должна была кого-то выбрать, дорогая. Я бы тебя не возненавидел, если бы ты ушла к нему. А сейчас я каждый день благодарю Бога за то, что ты выбрала меня. — Ее решение продолжало удивлять и радовать Иджера.

— Я должна родить твоего ребенка, Сэм, — сказала Барбара. — И это все меняет. Если бы не ребенок… не знаю, что бы я сделала. А так, у меня просто не было выбора.

Некоторые время они ехали молча.

«Если бы Барбара не забеременела, она вернулась бы к Ларсену», — подумал Сэм.

Естественное решение — с точки зрения Иджера. Барбара знала Йенса намного дольше, и, строго говоря, он подходил ей гораздо больше. Хотя Сэм не считал себя дураком, он прекрасно понимал, что ему до интеллектуала далеко, а Барбара настоящая умница.

— Вы оба хорошо ко мне относились, — сказала Барбара, — пока не возникла эта неразбериха. Если бы я выбрала Йенса, мне кажется, ты не вел бы себя так, как он.

— Да, я только что сам это сказал, — напомнил Сэм. — Дело в том, что жизнь уже не раз наносила мне удары, но я научился их принимать. Я сумел бы подняться на ноги и шел бы дальше, словно ничего не произошло. — Он немного помолчал; не следовало плохо говорить о Ларсене: Барбара могла начать его защищать. Тщательно подбирая слова, он продолжал: — Я думаю, до сих пор судьба относилась к Йенсу благосклонно.

— Пожалуй, — не стала с ним спорить Барбара. — Ты все правильно понял. У него до сих пор живы дедушка и бабушка, во всяком случае, были живы до появления ящеров — а теперь, кто знает? Ему все легко давалось — колледж, университет, сразу по окончании учебы прекрасная работа в Беркли. А потом его пригласили в Металлургическую лабораторию…

— …мечта каждого физика, — закончил за жену Иджер. — Да. — Когда он окончил школу, у него выбора не было.

Тогда все подчинялось законам Великой Депрессии. Кроме того, кажется, Ларсен из богатой семьи? А еще ему досталась замечательная девушка. И он начал считать, что неуязвим.

— Никто не должен думать, что он неуязвим, — пробормотал Сэм с убежденностью человека, которому с тех самых пор, как ему исполнилось восемнадцать, каждую весну приходилось искать работу.

— Что ты сказал, дорогой? — спросила Барбара.

— Я просто подумал, что у каждого человека рано или поздно могут возникнуть проблемы.

— До самого конца нельзя считать человека удачливым, — сказала она. Иджеру показалось, что эти слова похожи на цитату, но он ее не узнал. Барбара продолжала: — Не думаю, что Йенсу приходилось сталкиваться с чем-нибудь похожим. Надо сказать, что он справляется со своими проблемами далеко не самым лучшим образом. — И снова в голосе Барбары появились слезы. — К сожалению.

— Я понимаю, дорогая. Нам всем было бы намного проще, если бы Йенс вел себя иначе. — Однако Сэм никогда не рассчитывал на то, что жизнь будет даваться ему легко.

В любых ситуациях Иджер всегда готовился к самому худшему. Если Йенс не способен переносить удары судьбы — что ж, его проблемы.

Иджер отнес свой велосипед в квартиру, которую они с Барбарой сняли напротив университетского городка. Потом вернулся за велосипедом Барбары.

— Пойду, освобожу Смитти от наших шипящих приятелей, — сказал он. — А заодно выясню, что он потребует за то, чтобы посторожить их в субботу. Я хочу сходить с тобой на концерт.

Барбара взглянула на будильник, стоявший на каминной полке. Без четверти четыре. Хронометр Сэма утверждал то же самое; он начал снова привыкать к хорошим часам.

— Ну, день еще не закончился, не так ли?

Когда Сэм обнял жену, у него промелькнула мысль о том, что после короткой, но неприятной встречи с Йенсом Ларсеном ей необходимо утешение. Если так, он готов. В противном случае, какой же ты муж — так считал Иджер.

* * *

Лю Хань чувствовала себя животным, оказавшимся в клетке, когда маленькие чешуйчатые дьяволы разглядывали ее со всех сторон.

— Нет, недосягаемые господа, я не знаю, куда отправился Бобби Фьоре той ночью, — сказала она не смеси языка маленьких дьяволов и китайского. — Люди, которые явились к нам в дом, хотели, чтобы он научил их бросать, он ушел с ними. И больше не вернулся.

Один из чешуйчатых дьяволов достал фотографию. Не обычную, черно-белую; и не цветную, вроде тех, что они печатали в своих роскошных журналах. Этот снимок показался Лю Хань объемным, совсем как в движущихся картинках, которые демонстрировали ей чешуйчатые дьяволы. Казалось, можно прикоснуться и почувствовать изображенного на нем человека.

— Ты видела его раньше? — спросил чешуйчатый дьявол, державший фотографию, на плохом, но вполне понятном китайском.

— Я… может быть, недосягаемый господин, — сглотнув, ответила Лю Хань.

На бобовом поле в луже крови лежал мертвец. Над левым глазом виднелась аккуратная дырочка.

— Что значит, может быть? — крикнул другой чешуйчатый дьявол. — Ты его видела, или нет? Мы полагаем, что видела. Отвечай!

— Прошу вас, недосягаемый господин, — в отчаянии воскликнула Лю Хань. — Мертвые люди не похожи на живых. Я не уверена. Мне очень жаль, недосягаемый господин.

Она сожалела, что Ло погиб — человеком на фотографии был именно он — и еще, что он попросил Бобби Фьоре научить его бросать мяч. А еще больше Лю Хань жалела, что Ло и его подручные увели с собой Бобби.

Однако Лю Хань не собиралась ничего говорить чешуйчатым дьяволам. Она отлично знала, что они очень опасны, а она находится в их власти. Но Лю Хань уважала — страх здесь недостаточно сильное слово — коммунистов. Если она все расскажет чешуйчатым дьяволам, ей придется заплатить за свою откровенность: может быть, не сейчас, но в ближайшем будущем наверняка.

Чешуйчатый дьявол с фотографией в руках широко раскрыл пасть: он над ней смеялся.

— Для тебя — может быть. Для нас все Большие Уроды, живые, или мертвые, выглядят одинаково. — Он перевел свою шутку, чтобы ее оценили его соплеменники. Они тоже рассмеялись.

Однако маленький дьявол, который кричал на Лю Хань, сказал:

— Дело очень серьезное. Бандиты ранили самцов Расы. Только благодаря прозорливости нашего Императора, — тут все чешуйчатые дьяволы опустили глаза к полу, — никто из них не убит.

«Никто не убит?» — подумала Лю Хань. — «А как насчет Ло и его друзей?»

Она вспомнила о табличках, которые, как говорят, установили европейские дьяволы в парках Шанхая: «СОБАКАМ И КИТАЙЦАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Для маленьких чешуйчатых дьяволов все человеческие существа не лучше собак.

— Следует ввести ей препарат, который заставляет больших Уродов говорить правду, — заявил чешуйчатый дьявол с фотографией. — Тогда мы выясним, что она знает на самом деле.

Лю Хань содрогнулась. Она не сомневалась, что у чешуйчатых дьяволов такой препарат есть. Они ведь и в самом деле дьяволы, а их могущество не знает границ. Если они поймут, что она их обманывает, тогда… Они сделают с ней что-нибудь ужасное. Лю Хань даже думать об этом не хотелось.

Но тут заговорил Томалсс — как его называл Бобби Фьоре? — психолог.

— Нет, Самрафф, по двум причинам. Во-первых, из-за того, что препарат оказался совсем не таким эффективным, как мы предполагали. Во-вторых, у женщины внутри растет детеныш Больших Уродов.

Большую часть своей речи он произнес на китайском, и Лю Хань его поняла. Самрафф ответил на том же языке:

— А кого заботит, что там в ней растет?

— Да, конечно, это отвратительно, но мы занимаемся исследованиями, — настаивал на своем Томалсс. — Плохо уже то, что исчез Большой Урод, его зачавший. Однако препарат может оказать на детеныша Больших Уродов отрицательное влияние. Мы не хотим, чтобы он появился на свет испорченным. Вот почему я против применения препарата.

— А я заявляю, что нам необходимо узнать, кто стоит за чудовищной попыткой убийства самцов Расы, — возразил Самрафф. — Все остальное не имеет никакого значения.

Однако особой уверенности в его голосе не прозвучало — его раскраска, не такая яркая и причудливая, как у Томалсса говорила за то, что на иерархической лестнице он находится ниже психолога.

Маленькие дьяволы ставили над ней эксперименты, заставляли отдавать свое тело чужим мужчинам. Они наблюдали за тем, как прогрессирует ее беременность, точно она безмозглое животное. Но теперь именно благодаря тому, что у нее будет ребенок, они не хотят давать ей препарат, который вынудит ее предать Ло и других коммунистов.

«Пришло время, когда я могу извлечь пользу из того, что они считают меня животным», — подумала Лю Хань.

— Если мы не можем ввести женщине препарат, — сказал Самрафф, — зачем ее допрашивать? — Он обратил глазные бугорки на Лю Хань. Она еще не научилась, как следует, различать выражения морд чешуйчатых дьяволов, но не сомневалась, что Самрафф рассвирепел. — Я уверен, она не говорит нам всего, что знает.

— Нет, недосягаемый господин, — запротестовала Лю Хань.

Она замолчала и смутилась — теперь на нее смотрели все чешуйчатые дьяволы. Лю Хань сообразила, что Самрафф говорил на своем языке.

— Ты знаешь гораздо больше слов, чем я предполагал, — заявил по-китайски Томалсс.

Лю Хань с благодарностью вернулась к родному языку.

— Извините, недосягаемый господин, я не знала, что мне не следует учиться.

— Я этого не сказал, — ответил психолог. — Но теперь нам придется быть более внимательными во время разговоров с тобой.

— А раз ей что-то известно, мы должны получить от нее необходимую нам информацию, — настаивал на своем Самрафф. — Самец, с которым она совокуплялась, имеет отношение к нападению на сторожевую вышку. Я думаю, она лжет, когда утверждает, что ей ничего не известно о самцах, убитых нами. Они мертвы, а тот, что жил с ней, исчез. Они все связаны между собой.

— Мы изучаем ситуацию, — ответил Томалсс. — Но препарат мы применять не будем.

Самрафф повернул один глазной бугорок в сторону Лю Хань, чтобы посмотреть, как она отреагирует, когда он заговорит На своем родном языке:

— А как насчет боли? Большие Уроды охотно прибегают к боли, когда хотят получить ответы на свои вопросы. Может быть, стоит попробовать?

Внутри у Лю Хань все похолодело. Коммунисты и гоминдановцы — не говоря уже о главарях местных бандитов — охотно использовали пытки. Она не сомневалась, что маленькие чешуйчатые дьяволы владеют этим искусством не хуже.

— Нет, — снова возразил Томалсс, — во всяком случае, до тех пор, пока у нее в животе растет детеныш. Я уже сказал, что не потерплю никакого вмешательства в наш эксперимент.

На сей раз тот чешуйчатый дьявол, что кричал на Лю Хань, поддержал Томалсса:

— Использование боли для получения нужной информации, даже когда мы имеем дело с Большими Уродами… — Лю Хань не поняла последнее слово, которое он произнес, но Самрафф презрительно зашипел в ответ.

Закончив шипеть, Самрафф сказал:

— Я доложу о том, что ваши эксперименты стоят на пути проведения военного расследования.

— Давайте, — ответил Томалсс. — А я заявлю протест, что вы пытаетесь вмешаться в важное научное исследование. Вы совершенно не думаете о будущем, Самрафф. Мы намерены управлять Большими Уродами в течение следующих ста тысяч лет. Нам необходимо знать, как они устроены. Неужели вы не понимаете, что создаете нам ненужные трудности?

— Если мы не станем наказывать тех, кто смеет в нас стрелять, — не сдавался Самрафф, — мы, возможно, никогда не будем ими управлять.

Лю Хань считала, что он совершенно прав, но остальные чешуйчатые дьяволы отшатнулись от него так, словно он сказал нечто ужасное, а не просто предложил пытать ее до тех пор, пока она не расскажет все, что ей известно о Ло и коммунистах.

— Вы внесете в свой рапорт и эти слова? Я очень надеюсь, что так оно и будет; и тогда станет ясно, что вам не дано видеть перспективу. Что до меня, я непременно включу ваше высказывание в мой отчет. Вы позволили себе сделать совершенно непростительное заявление при свидетелях. — И его глазные бугорки повернулись в сторону маленького дьявола, который кричал на Лю Хань.

Самрафф тоже взглянул на маленького дьявола. Должно быть, ему не слишком понравилось то, что он увидел, поскольку Самрафф сказал:

— Я не стану заявлять никаких протестов, клянусь Императором. — И опустил взгляд.

Все остальные чешуйчатые дьяволы последовали его примеру.

— Я знал, что вы разумный самец, Самрафф. Никто не желает, чтобы его обвинили в близорукости, если, конечно, он мечтает улучшить свою окраску.

— Вы совершенно правы, — признал Самрафф. — Но вот что я хочу вам сказать: взгляд на Тосев-3 с точки зрения дальней перспективы, тоже опасен. Большие Уроды меняются слишком быстро, чтобы делать долговременные прогнозы — в противном случае, мы бы уже давно их победили. — Он повернулся и вышел из хижины Лю Хань.

«Будь он человеком», — подумала Лю Хань, — «он обязательно хлопнул бы дверью».

Томалсс и дьявол, который на нее кричал, рассмеялись, словно произошло нечто забавное. Однако Лю Хань не поняла шутки.

Глава XII

Когда Мойше Русси жил в варшавском гетто, время от времени у него появлялось чувство, что произойдет нечто ужасное (еще более ужасное, чем необходимость постоянно находиться за высокими стенами, словно в загоне), если он будет сидеть, сложа руки, и не предпримет каких-то решительных шагов. Мойше научился слушаться этого ощущения. А, судя по тому, что ему удалось до сих пор остаться в живых, он поступал правильно. Здесь, в Лодзи, тревожное предчувствие вернулось.

Не обычные страхи, к которым он давно привык, и даже не то ощущение ужаса, которое он испытал, когда увидел собственное лицо на плакатах, развешанных по всей рыночной площади, и прочитал сообщение о своих преступлениях — изнасилование и убийство маленьких девочек.

«Нужно быть полным кретином», — сказал он самому себе, — «чтобы спокойно относиться к подобным обвинениям».

Чувство было новым, незнакомым, едва уловимым намеком на опасность — ускользающее напоминание о том, что вот-вот случится неладное. Когда неприятное ощущение только появилось, Мойше сделал вид, что ничего особенного не происходит. На второй день он уже не сомневался, но ничего не сказал Ривке.

«А вдруг я ошибся», — сказал он себе.

На третий день — точнее, вечером третьего дня, после того, как Ревен отправился спать — Мойше вдруг заявил:

— Я думаю, нам следует перебраться в другое место.

Ривка подняла голову от носка, который штопала.

— Зачем? — спросила она. — А чем тебе здесь не нравится?

— Не знаю, — признался Русси. — Может быть, все в порядке. Или нет, я не знаю, — повторил он.

— Будь ты женщиной, можно было бы предположить, что у тебя депрессия, — проговорила Ривка. Но вместо того, чтобы посмеяться над ним, она совершенно серьезно спросила: — Куда мы можем перебраться? Ты имеешь в виду квартиру в Лодзи? Другой город? Или страну?

— Я бы сказал, на другую планету, но, похоже, ящеры и там все захватили. — Он невесело усмехнулся.

— Ну, если ты считаешь, что нам нужно переехать, давай переедем, — согласилась Ривка. — Лучше проявить излишнюю осторожность, чем не проявить ее вовсе. Вот завтра и начни искать квартиру, если тебе кажется, что этого будет достаточно.

— По правде говоря, я не знаю, — ответил Мойше. — Жаль, что нельзя настроить свои ощущения, точно радиоприемник — было бы намного легче.

— Да, жаль, — мрачно проговорила Ривка. — А что ты намерен сделать? Можем, например, поехать в Згеж. Это недалеко, но, наверное, придется оставить тут большую часть вещей. Знаешь, мы столько раз бросали свои вещи, что теперь уже все равно. Главное, что мы трое вместе, а остальное не важно. Вот один из уроков войны, который мы неплохо усвоили.

— Ты права. — Русси встал со старого, неприглядного стула, подошел к лампочке, возле которой сидела Ривка, и положил ей руку на плечо. — Обидно только, что такие простые истины нам преподает война.

Ривка отложила носок в сторону и накрыла его руку своей.

— Ну, мы с тобой в таких уроках никогда не нуждались. Просто война показала, что для того, чтобы выжить, нам нужны не вещи, а люди, которых мы любим.

— Вот и хорошо, потому что вещей у нас с тобой почти и нет.

Мойше замолчал, опасаясь, что его шутка может обидеть жену. Они не только оставили в прошлом свои вещи, но и дорогих сердцу людей, погибших в гетто, дочь. Но в отличие от вещей, людей на рынке или в магазине не купишь.

Если Ривка и заметила замешательство мужа, вида она не подала.

— Ты мне так и не ответил, ты хочешь уехать из Лодзи, или мы останемся здесь? — спросила она деловым тоном.

— В большинстве городов, окружающих Лодзь, практически нет евреев, — ответил он. — Мы будем там, как бельмо на глазу. Мы совсем не похожи на поляков. И не думаю, что сможем сделаться на них похожими. — Он вздохнул. — В Лодзи тоже не было бы евреев, если бы не прилетели ящеры.

— Ладно, тогда останемся здесь, — проговорила Ривка, принимая его не совсем внятный ответ.

Мойше не знал, правильно ли поступает. Может быть, им следует бежать из Лодзи, даже если придется отправиться в восточные районы Польши, удерживаемые ящерами. Там, по крайней мере, нацисты не успели уничтожить всех евреев. Но он не мог заставить себя сняться с места только потому, что он стал — как сказала Ривка — жертвой депрессии.

Чтобы убедить себя в том, что он не намерен бездействовать, Мойше сказал:

— Завтра начну искать новую квартиру на Мостовской улице. Эта улица находилась в противоположном конце лодзинского гетто.

— Хорошо, — сказала Ривка, взяла носок и сделала несколько стежков. Однако через пару минут задумчиво проговорила: — Все равно за продуктами придется ходить на рынок Балут.

— Да, верно. — Мойше принялся расхаживать взад и вперед по комнате.

Уехать, или остаться? Он не мог принять никакого решения.

— Все будет хорошо, — попыталась успокоить его Ривка. — Бог нас до сих пор хранил, неужели он отвернется от нас сейчас?

«Этот довод мог бы звучать вполне убедительно до 1939 года», — подумал Мойше.

Почему Бог закрыл глаза на гибель такого количества евреев? Почему допустил планомерное уничтожение своего народа? Мойше ничего не сказал жене, ему и самому не хотелось об этом думать. События последних лет сильно поколебали его веру в Бога, зачем зря тревожить Ривку?

Он зевнул и сказал: — Давай спать.

Ривка убрала носок, поколебалась немного, а потом спросила:

— Хочешь, я поищу квартиру? Чем меньше народа тебя увидит, тем меньше ты рискуешь попасть в лапы к ящерам.

Мойше знал, что она права. Но гордость не позволяла ему прятаться за спиной жены — кроме того, у него не было никакой уверенности в том, что его опасения оправданы.

— Ну, какие тут проблемы, — заявил он. — Мне всего лишь придется пройти через рыночную площадь, а я теперь совсем не похож на человека, изображенного на тех плакатах. В особенности, когда я гладко выбрит.

Ривка с сомнением на него посмотрела, но ничего не сказала. Мойше решил, что одержал победу.

И в самом деле, никто не обратил на него внимания, когда она прошел через рыночную площадь и зашагал на восток, в самое сердце лодзинского гетто. Неприглядные кирпичные дома отбрасывали тень на узкие улочки и, несмотря на то, что ящеры изгнали нацистов отсюда год назад, ощущение тесноты и убожества по-прежнему пронизывало этот район, даже сильнее, чем в варшавском гетто.

«Возможно, дело в вони», — подумал Мойше.

Здесь пахло отчаянием и тухлой капустой, немытыми человеческими телами, старой канализацией и отходами, которые мусорщики не в состоянии убрать. Далеко не все люди, согнанные нацистами в гетто Лодзи, смогли вернуться домой. У иных просто не осталось домов — ведь шла война: немцы сражались с поляками и русскими, а ящеры с немцами. Многих привезли сюда в вагонах для скота из Австрии и Германии. Их дома остались за территорией, контролируемой ящерами. Даже сейчас люди вынуждены ютиться в гетто в крошечных комнатах и квартирках, потому что у них просто нет другого выхода.

Плакаты с изображением Хайяма Рамковского взирали на прохожих со стен всех домов. Впрочем, никто особенно не обращал на них внимания. Прохожие спешили по своим делам, словно Старейшина вовсе и не призывал их трудиться на благо освободителей. Только пару раз Мойше заметил, как кто-то бросил мимолетный взгляд на плакат, а одна пожилая женщина просто покачала головой и рассмеялась. У Мойше тут же поднялось настроение, он подумал, что, наверное, все совсем не так уж плохо, как может показаться.

Его портреты тоже были развешены тут и там, истрепанные и выцветшие от времени. К его огромному облегчению на них тоже никто не смотрел.

Добравшись до Мостовской улицы, Мойше начал заходить во все дома подряд, спрашивая, не сдается ли здесь комната или квартира. Сначала он решил, что ему придется оставить все, как есть, или уехать из города. Но владелец четвертого дома заявил:

— Вы, знаете, вам страшно повезло, приятель! Час назад у нас выехала одна семья.

— Почему? — с вызовом спросил Мойше. — Вы берете за жилье тысячу злотых в день, или крысы с тараканами заключили союз, чтобы их выжить? Там у вас, наверное, настоящий свинарник.

Когда такое говорит один еврей другому, реакция может быть самой разной. Владелец, или управляющий, или кто он там был, с деланным возмущением прижал руку ко лбу и вскричал тоном оскорбленной невинности:

— Свинарник?! Мне бы следовало вышвырнуть вас вон за такие слова. Вот подождите, увидите квартиру, будете на коленях меня умолять, чтобы я вам ее сдал.

— Я на колени не встаю даже для молитвы. С какой радости я должен падать вам в ноги? Да чтоб вы так жили! — сердито заявил Мойше. — Кроме того, вы так и не сказали, какую цену намерены заломить за ваш хлев.

— С таким поганым языком вам и смотреть на нее нечего, — заявил хозяин и направился к лестнице. Мойше не отставал. — И, вообще, оборванец вряд ли сможет платить четыреста злотых в месяц.

— Ну, задница, если бы царь Соломон жил в Лодзи, он тоже не смог бы платить четыреста злотых в месяц. — Мойше остановился. — Жаль, что я зря потратил время. До свидания. — Он продолжал стоять на месте. — Сто пятьдесят я бы дал, но не больше.

Владелец дома уже поставил одну ногу на ступеньку, вторая так и осталась на своем прежнем месте.

— Я давно умер бы с голода, если бы здравый смысл не оберегал меня от пустозвонов вроде тебя. Я готов отдать чудесную квартиру всего за 350 злотых!

— Вот и отдай кому-нибудь другому, а я пойду своей дорогой. Мне есть на что потратить свои денежки. Большое спасибо. Даже 175 и то слишком много, а уж 350… и говорить нечего!

— Самый настоящий пустозвон! Думаешь, я ничего не соображаю? — поинтересовался хозяин и начал подниматься по лестнице, которая воняла мочой; впрочем, в гетто все лестницы пахли одинаково.

К тому времени, когда они добрались до квартиры, их разделяло всего сто злотых. И тут они застряли. Прежде чем продолжать торги, Мойше требовал показать ему квартиру. Управляющий — или владелец? — нашел нужный ключ на связке, висевшей у него на поясе, и широким жестом распахнул дверь. Мойше заглянул внутрь. Квартира, как две капли воды, походила на ту, в которой они жили сейчас: гостиная, справа от нее кухня, слева — спальня. Она была немного меньше, но это не имело никакого значения.

— Электричество работает? — спросил он. Управляющий потянул за цепочку, прикрепленную к люстре. Зажегся свет.

— Электричество работает, — зачем-то сообщил он.

Мойше отправился на кухню и открыл кран — полилась вода.

— А как канализация?

— Паршиво, — ответил управляющий, и Мойше подумал, что кое-какие остатки порядочности ему все-таки удалось сохранить. — Но для Лодзи, да еще учитывая, в какое время мы живем, совсем неплохо. Знаешь, приятель, меньше чем на 275 злотых я не соглашусь, и не проси.

— Ну, совсем неплохо, — проворчал Мойше. — Моему сыночку, конечно, придется голодать, но я, пожалуй, готов платить 225.

— Тогда придется голодать моему сыночку. Давай неделим разницу? Двести пятьдесят?

— Двести сорок, — предложил Мойше.

— Двести сорок пять.

— Согласен.

— И это меня ты назвал задницей? — Управляющий покачал головой. — Я уже давно так не торговался. Упрямства тебе не занимать. Если я скажу, сколько мне платили предыдущие жильцы, ты будешь плакать от жалости ко мне. Итак, когда вы переедете?

— Мы можем начать перевозить вещи сегодня, — ответил Мойше. — Впрочем, у нас их не так, чтобы очень много.

— А что тут удивительного? — ответил управляющий. — Немцы отбирали, поляки воровали, люди тащили все, что плохо лежит — а остальным приходилось жечь мебель, чтобы приготовить еду или не замерзнуть прошлой зимой, или позапрошлой, или той, что была перед ней. Так что, валяй, тащи все, что у тебя осталось. Но прежде чем здесь появится хотя бы одна малюсенькая кастрюлька, положи-ка вот сюда плату за первый месяц, дружище. — Он протянул руку ладонью вверх.

— Вы все получите, — пообещал Мойше. — Господин, э-э-э…

— Стефан Беркович. А как вас зовут? Должен же я назвать жене имя человека, который меня так ловко обманул.

— Эммануэль Лайфюнер, — не колеблясь ни секунды, ответил Мойше.

Он специально выбрал имя попроще, чтобы не забыть его по дороге домой. В конце концов, они с Берковичем расстались довольные друг другом.

Когда он рассказал Ривке о том, как сбивал цену и сообщил, что управляющий похвалил его за упорство и ловкость, жена пожала плечами и заявила:

— Если он такой же, как все домовладельцы, он говорит это всем, кто снимет квартиру в его доме, просто, чтобы доставить им удовольствие. Впрочем, сегодня ты справился неплохо. Бывало хуже — много раз.

От такой похвалы у Мойше почему-то возникло ощущение, что его отругали. Ривка отправилась на улицу и взяла напрокат ручную тележку. Затем им осталось только вынести вещи, сложить их на тележку и отвезти на новую квартиру. Если не считать потрепанного старого дивана у них не было ничего, с чем не в состоянии справиться один мужчина. Правда, сначала Беркович получил свои деньги.

Два маленьких сервиза и кастрюли; пара скрипучих разваливающихся стульев; немного одежды (не слишком чистой и не слишком хорошей); игрушки, несколько книг, которые Мойше купил в разных местах; матрас, одеяла и деревянная рама.

«Совсем мало», — подумал Мойше.

Но пока он жив, есть надежда, что рано или поздно у них все будет.

— Подойдет, — сказала Ривка, остановившись на пороге новой квартиры. Мойше, ожидавший от жены едкой критики, рассмеялся от облегчения. Ривка заглянула в спальню, изучила крошечную кухню, а затем вышла к Мойше и кивнула. Она приняла его выбор — без особого энтузиазма, но все-таки приняла. — Да, все в порядке.

Они расставили мебель практически на те же места, на которых она стояла в предыдущей квартире. Мойше огляделся по сторонам, оценивая плоды своих трудов. Да, получилось неплохо, настоящий уютный дом.

— Почти все, — сказал он вечером.

Он вспотел и отчаянно мечтал помыться, но один из положительных моментов переезда (а ведь хорошего сейчас так мало) заключается в том, что ты видишь результат.

— А что еще осталось? — спросила Ривка. — Мне казалось, мы закончили.

— Не совсем. Осталась одна табуретка и пара старых одеял, которые мы сложили весной на верхнюю полку. Помнишь, мы спрятали под ними мешок с консервами, на случай если, не дай Бог, конечно, нам снова придется голодать.

Мойше отличался излишней неорганизованностью, но этот недостаток компенсировала прекрасная память. Он мог раскидать свои бумаги, но зато всегда помнил, где они лежат. Вот и теперь он точно знал, что они перевезли, а что осталось на старой квартире.

— Если бы не еда, можно было бы все бросить, — проговорила Ривка. — Но ты прав, мы слишком долго голодали. Я не хочу, чтобы это повторилось. Возвращайся поскорее.

— Конечно, — пообещал Мойше.

Поправив кепку, он медленно спустился вниз по лестнице. Когда он ухватился за ручки тележки, у него заныли плечи и руки, но Мойше, не обращая внимания на усталость, зашагал по людным улицам в сторону своего старого дома.

Он снимал мешок с продуктами с полки, когда в открытую дверь кто-то постучал. Мойше тихонько выругался и, стараясь не шуметь, убрал мешок на место. Ни к чему посторонним знать, что у тебя имеется запас (пусть и небольшой) продуктов. Нет никакой гарантии, что им не захочется прибрать его к рукам. Он подумал, что, скорее всего, пришел кто-нибудь из соседей попрощаться. Или владелец привел нового жильца посмотреть на квартиру.

Он решил, что будет вести себя вежливо и попытается побыстрее избавиться от непрошеных гостей, чтобы, не теряя времени, вернуться домой. Приветливо улыбаясь, Мойше вышел в гостиную.

В дверях он увидел двоих представителей Службы охраны порядка, с бело-красными нарукавными повязками и черными звездами Давида, оставшимися еще с тех пор, когда нацисты хозяйничали в Лодзи. В руках они держали внушительного вида дубинки. У них за спинами маячили два ящера с оружием.

— Вы Мойше Русси? — спросил устрашающего вида представитель Охраны порядка и, не дожидаясь ответа, поднял дубинку. — Вам лучше пройти с нами.

* * *

Летая в небе или путешествуя на поезде, Людмила, конечно, знала, как необъятна русская степь. Но она была не готова к тому, что ей придется шагать пешком по ее бескрайним просторам.

— Придется заказать себе новые сапоги, когда мы вернемся на базу, — сказала она Никифору Шолуденко.

На его подвижном лице появилось выражение, которое Людмила про себя называла «усмешка НКВД».

— Если мы доберемся до базы — обязательно, и все будет хорошо. Впрочем, все будет хорошо, даже если сапог на складе не окажется.

Людмила кивнула. Шолуденко, конечно, прав. И тут ее нога провалилась в какую-то жижу, которую она не заметила. Возникло ощущение, будто она попала в зыбучий песок. Ей даже не удалось сразу выбраться из вонючей западни, пришлось вытаскивать ногу осторожно, понемногу, чтобы не потерять сапог. Когда она, наконец, высвободилась, и они продолжили свой путь, Людмила проворчала:

— Жалко, новые ноги никто не выдает.

За яблоневым садом сверкала полоска воды.

— Похоже на пруд, — сказал Шолуденко. — Хотите помыться?

— Хочу.

После того, как она разбила свой У-2, срочность возвращения на базу перестала иметь такое принципиальное значение. Поскольку они с Шолуденко не знали, в какой день доберутся до места назначения, задержка в час или два уже ничего не меняла.

Они прошли через сад, который и в самом деле стоял на самом берегу пруда. Вода оказалась обжигающе холодной, но зато Людмиле удалось смыть грязь с ноги. Она намазала обе ступни гусиным жиром, который достала у одной старушки. Мокрые ноги во время распутицы дело самое обычное, а гусиный жир спасает от раздражения и нарывов.

Людмила вымыла сапог снаружи и изнутри, а потом нашла в своей сумке кусок какой-то тряпки и старательно его вытерла. Затем, прекрасно понимая, что ужасно перепачкалась, когда ее самолетик падал, плеснула водой в лицо.

— Вот бы сейчас в баньку, — мечтательно сказала она. — Сначала хорошенько разогреться, а потом — в ледяную воду.

— Нет, купаться сейчас нельзя, зачем вам воспаление легких? — сказал Шолуденко. — Не стоит рисковать.

Опытный солдат, который до прихода нацистов, а потом ящеров наверняка находился на действительной службе, а не сидел в каком-нибудь удобном городском кабинете. Да и вел он себя соответственно: уверенно шагал вперед, умело находил место для привала, не жаловался. Людмила относилась к офицерам безопасности, как кролик к удаву — они представлялись ей охотниками, завораживающими своей властью и исходящим от них ощущением опасности, людьми, чьего внимания следует избегать. Но шли дни, и Шолуденко постепенно начал представляться ей самым обычным мужчиной. Впрочем, Людмила не знала, до какой степени может ему доверять.

Он опустился на колени на берегу пруда и тоже принялся умываться. Людмила стояла рядом и внимательно смотрела по сторонам. Сейчас, когда на Украине хозяйничали ящеры и их пособники, а бандиты разгуливали на свободе, грабя всех, кто попадался у них на пути, нигде нельзя было чувствовать себя в безопасности.

Словно в подтверждение ее мыслям, по дороге, с которой они только что сошли, проехала колонна вражеских танков.

— Хорошо, что они не заметили у нас оружия, — сказала Людмила.

— Да, у нас могли быть неприятности, — согласился с ней Шолуденко. — Мне совсем не нравится их отвратительная привычка сначала стрелять из автомата, а потом задавать вопросы. Так никогда не узнаешь ничего полезного. Впрочем, моего мнения почему-то не спрашивают.

От того, что Шолуденко свободно и легко говорил о таких страшных вещах, как допросы, Людмиле становилось не по себе. Внутренне она ощетинивалась, словно дикое животное, которое пытается напугать врага своим свирепым видом. Только Людмила тщательно скрывала от Шолуденко свои чувства. Время от времени она задавала себе вопрос: — А какие допросы он вел? Пару раз даже чуть было не спросила его прямо, но в последнюю минуту одергивала себя. Несмотря на то, что Шолуденко служил в НКВД, он производил впечатление вполне приличного человека. Если бы Людмила знала наверняка, чем он занимался, вместо того, чтобы строить предположения, ей было бы легче с ним общаться.

— Жаль, что нельзя проследить за танками, — сказал он. — Да и радио у нас нет. А то сообщили бы кому следует полезную информацию. — Он вытер лицо рукавом и грустно ухмыльнулся. — Мечтать об этом, все равно что рассчитывать найти клад, точно?

— Уж конечно, — согласилась с ним Людмила, и Шолуденко расхохотался. — Вполне возможно, что они просто перемещаются с места на место. Если ящеры заберутся в настоящую грязь, то завязнут там надолго. Осенью я пару раз видела такие сцены.

— И я тоже, — сказал Шолуденко. — Только не стоит на это особенно рассчитывать. Никакие болота и грязь не помешали ящерам отгрызть приличный кусок нашей любимой Родины.

Людмила кивнула.

С первых дней вторжения фашистской Германии советское правительство начало всячески культивировать символы Святой Матери Родины. После революции большевики боролись с ними, объявив пережитками умирающего, националистического прошлого. Но как только они понадобились, чтобы поднять народ на борьбу с нацистами, про них вспомнили снова. И, несмотря на то, что правительство упорно следовало идеалам атеизма, Сталин даже помирился с московским патриархом.

— Думаю, можно снова в путь, — заметил Шолуденко. — танков больше не слышно.

— Да, я тоже не слышу, — наклонив голову и прислушиваясь, согласилась с ним Людмила. — Но все равно мы должны соблюдать осторожность. Их машины производят меньше шума, чем наши. Вполне возможно, что они затаились где-нибудь и ждут.

— Уверяю вас, старший лейтенант Горбунова, я знаю про эту особенность вражеских танков из личного опыта, — язвительно-официальным тоном сообщил Шолуденко. Людмила прикусила губу. Да, конечно, офицер НКВД выполняет задание правительства на территории неприятеля и наверняка знаком с вражеской техникой лучше, чем она себе представляет. А Шолуденко, тем временем, продолжал: — Однако не стану отрицать, что некоторые уроки следует повторять, причем как можно чаще.

Приняв его слова за подобие извинения (даже и это больше, чем она ждала от представителя НКВД) и немного успокоившись, Людмила натянула сапог. Через несколько минут они с Шолуденко уже шагали в сторону дороги. Впрочем, им хватило одного взгляда, чтобы остаться на обочине; танковая колонна превратила проезжую часть в непроходимое болото, которое тянулось на много километров и терялось где-то за горизонтом.

Идти вдоль дороги оказалось делом совсем не простым. Земля еще оставалось скользкой и сырой, а молодые растения и зеленеющие кусты, радуясь долгожданному теплу и яркому солнцу, цеплялись за путников ветками и корнями, всячески стараясь остановить их и привлечь к себе внимание.

По крайней мере, у Людмилы сложилось именно такое впечатление после того, как ей пришлось подниматься с земли в четвертый раз за последний час. Она так злобно выругалась, что Шолуденко весело захлопал в ладоши и заявил:

— Ни один кулак не поносил меня словами, которыми вы только что приветили несчастный корень. Ладно, не буду спорить, он сам напросился.

Людмила стала пунцовой. Шолуденко фыркнул, и она поняла, что он заметил ее смущение. Что бы сказала мать, если бы услышала, как ее дочь ругается, точно… ну… никакого подходящего сравнения на ум Людмиле не приходило. Два года в Красной армии сделали ее такой грубой, что она порой сомневалась, сможет ли нормально жить, когда наступит мир.

Когда она высказала свои мысли вслух, Шолуденко развел руки в стороны, как будто пытался охватить весь мир вокруг себя. Затем показал на глубокие, заполняющиеся водой колеи, оставленные танками ящеров.

— Пусть сначала наступит мир. А потом будете волноваться по поводу пустяков, — сказал он.

— Да, вы правы, — согласилась с ним Людмила. — Судя по тому, как развиваются события, война никогда не закончится.

— История это всегда борьба — такова природа диалектики, — напомнил ей одну из доктрин марксизма офицер НКВД. Но в следующее мгновение он снова стал самым обычным человеком. — Однако я бы не возражал, если бы борьба была не такой беспощадной.

— Вон там деревня, — показала Людмила. — Если повезет, удастся немного отдохнуть. А если очень повезет, то и поесть. Они подошли поближе и увидели, что деревня заброшена.

Часть домов была сожжена, другие своими дырявыми крышами напоминали лысых стариков; посреди улицы валялась дохлая собака, которая уже начала разлагаться.

Людмила не успела заметить больше ничего — прогремел выстрел, и в нескольких метрах от ее ног в воздух взметнулся фонтан грязи. У нее была отличная реакция — не успев по-настоящему осознать, что происходит, Людмила упала на землю и выхватила из кобуры пистолет.

Еще один выстрел — она по-прежнему не видела вспышки, хотя отчаянно вертела головой по сторонам. Где же спрятаться? И где Шолуденко? Он упал на землю одновременно с ней. Забыв про грязь, Людмила откатилась к деревянному забору — не слишком надежное укрытие, но все же лучше, чем ничего.

— Кто в нас стреляет? Почему? — крикнула она Шолуденко.

— А черт его разберет, лично я не знаю, — ответил офицер НКВД. Он скорчился за колодцем, который прикрывал его лучше, чем забор Людмилу. — Прекратите огонь! Мы свои! — крикнул он как можно громче.

— Врете! — Обвинение сопровождалось пулеметной очередью из соседнего дома, во все стороны полетели искры — часть пуль угодила в каменную кладку колодца. Стрелявший завопил: — Не обманете! Вы из отряда Толоконникова, собираетесь нас отсюда выкурить!

— Слушай, дубина, я не имею ни малейшего представления о том, кто такой Толоконников, — заявил Шолуденко. В ответ снова раздалось:

— Врешь!

Новая порция пуль засвистела в воздухе. Противники Толоконникова явно не испытывали недостатка в боеприпасах.

Наконец Людмила заметила вспышку выстрела. Она находилась в семидесяти или восьмидесяти метрах, слишком далеко для пистолета, но все равно несколько раз нажала на курок, чтобы отвлечь внимание неприятеля на себя и дать Шолуденко передохнуть. Затем быстро откатилась в сторону. А в следующее мгновение пулемет полил шквальным огнем то, место, где она только что находилась.

Офицер НКВД тоже выстрелил, раздался крик, и пулемет смолк. «Не вставай!» — мысленно приказала она Шолуденко. Вдруг это ловушка? Он остался лежать на месте. А через несколько минут огонь возобновился.

Людмиле удалось найти большой камень, за которым она и укрылась. Чувствуя себя в относительной безопасности, она крикнула:

— А кто такой Толоконников? Что вы не поделили?

Если у него такие свирепые противники, значит, и сам он совсем не прост.

Людмила не получила никакого вразумительного ответа на свой вопрос, если не считать новую пулеметную очередь и злобный вопль:

— А ты, сука, заткнись! Предательница!

Над головой Людмилы пронеслось несколько острых осколков камня, за которым она пряталась — их следовало опасаться не меньше, чем самих пуль.

«Ситуация явно тупиковая. И сколько же времени она может продолжаться?» — подумала Людмила.

Невеселый ответ пришел мгновенно — бесконечно. Ни та, ни другая сторона не может обойти друг друга и напасть с тыла, поскольку укрыться здесь негде. Они с Шолуденко отступать не имеют права. Оставалось сидеть на месте, периодически стрелять и надеяться на удачу.

Затем в уравнении появилась новая переменная. Словно из пустоты, возник какой-то человек и швырнул фанату в окно, из которого стрелял пулемет. Через минуту после того, как она взорвалась, он забрался внутрь. Людмила услышала выстрел, а потом наступила тишина, а мужчина, бросивший гранату, перелез через подоконник, спрыгнул на землю и скрылся.

— А этот на чьей стороне? — крикнула она Шолуденко.

— Я же сказал, у них тут сам черт не разберет, что происходит, — ответил тот. — Может, на стороне Толоконникова, или на своей собственной. Вполне возможно, что и на нашей, только я бы не стал особенно на это рассчитывать.

Враг Толоконникова — тот, кто выстрелил в Людмилу и Шолуденко первым — слишком поздно понял, что его приятеля прикончили. Людмила вряд ли смогла бы сказать наверняка, что произошло дальше, она не все видела, но разорвалась еще одна граната, потом прозвучали выстрелы — винтовка, пистолет, снова винтовка. И наступила звенящая тишина, особенно пугающая после шума и грохота.

— И что дальше? — спросила Людмила.

— Подождем немного, — ответил Шолуденко. — После того, как мы открыли огонь, тут такие странные вещи начали происходить… что-то мне не хочется рисковать, и не просите.

Некоторое время вокруг царила тишина, а потом со стороны деревни послышался неуверенный голос:

— Ludmila, bist du da?

Людмила удивленно потрясла головой.

— У вас здесь знакомые? — тихо спросил Шолуденко. — И они говорят по-немецки?

Признаваться в таком офицеру НКВД очень опасно, но Людмила понимала, что у нее нет выбора.

— Георг, ты? — спросила она тоже по-немецки.

Если Шолуденко знает язык, что ж, очень хорошо. Если нет, в его глазах она уже стала подозрительной личностью, и, значит, терять ей нечего.

— Да, — ответил Георг, по-прежнему не показываясь. — Назови имя генерала, командующего нашей базой, я хочу убедиться, что это действительно ты.

— Товарищ Феофан Карпов, полковник, — ответила Людмила. — Я уверена, он придет в ярость, узнав, что ты покинул расположение базы без его разрешения — я ведь не ошиблась, именно так и было — ты же самый лучший механик, что у нас есть.

— Кажется, я начинаю понимать, — проговорил Шолуденко. Значит, он все-таки знает немецкий. — Он ваш близкий друг?

— Нет, — сердито заявила Людмила. — Но очень хотел бы им стать и потому иногда ведет себя глупо. Порой он меня ужасно раздражает. — Затем, словно прочитав мысли офицера НКВД, Людмила поспешно добавила: — Не нужно принимать никаких мер. Георг отличный механик и прекрасно служит Красной армии, даже, несмотря на то, что он фашист.

— Уважительная причина, — проговорил Шолуденко. — Если бы речь шла о ваших чувствах… — Он не договорил, но Людмила прекрасно поняла, что он имел в виду.

Людмила заметила какое-то движение в окне дома, где находился второй противник Толоконникова, с которым разобрался Шульц. Через несколько секунд в дверях появился Георг. Он держал в руках палку с привязанной на конце старой тряпкой. Людмила, наконец, поняла, что произошло. Если бы кто-нибудь выстрелил, уловив движение внутри дома, Шульц остался бы внутри.

«Да, похоже, ему довелось принять участие не в одном сражении», — с невольным восхищением подумала Людмила.

Шульц и в самом деле походил на настоящего ветерана. Он был одет в диковинную смесь русской и немецкой военной формы, хотя каска на голове не оставляла сомнений в том, откуда он родом. За поясом рядом с несколькими гранатами торчал пистолет. На плече висела винтовка, а в руках Георг держал русский ППШ-41.

Механик радостно улыбнулся, блеснув белыми зубами, показавшимися ослепительными на фоне черной бороды, делавшей его похожим на свирепого пирата.

— И кто твой дружок? — спросил он Людмилу.

Шолуденко ответил сам, назвав свое имя и отчество, но не сообщил, что он из НКВД (Людмила удивилась бы, если бы он это открыл).

— Ну, и что произошло? Вы оставили службу, чтобы отправиться на поиски прекрасной дамы? — продолжал Шолуденко по-немецки. — Полковник вряд ли вас похвалит.

— Да пошел он, — пожав плечами, ответил Шульц. — Это не моя армия, и даже не мои военно-воздушные силы, если вы понимаете, о чем я. А когда я вернусь вместе с ней… — Он показал пальцем на Людмилу. — …старина Карпов будет так счастлив видеть нас обоих в целости и сохранности, что не станет особенно возникать по поводу моей самовольной отлучки. Вы бы его слышали. «Мой лучший пилот не вернулся с задания. Что же теперь делать?» — Он вдруг заговорил фальцетом, ни имевшим ничего общего с голосом полковника, но все равно получилось очень смешно.

— А как ты узнал, где меня искать? — спросила Людмила.

— Я разбираюсь в показаниях компаса и решил, что тебе хватит ума достать свой и посмотреть на стрелки — если ты будешь в состоянии, — обиженно заявил Шульц. Но в следующее мгновение его лицо прояснилось, и он спросил: — Ты хотела знать, как я догадался, по какой стрелке следует идти? — Он провел пальцем по носу. — Поверь мне, существуют разные способы.

Людмила бросила взгляд на Шолуденко, который, вне всякого сомнения, внимательно прислушивался к их разговору. Впрочем, он только спросил:

— Как далеко мы от базы?

— Около восьмидесяти километров. — Шульц посмотрел на Шолуденко, а потом на Людмилу и снова на офицера НКВД, и лишь после этого поинтересовался:

— А кто он все-таки такой?

— Тот человек, с которым я должна была встретиться. Вместо того чтобы доставить на базу важную информацию, имеющуюся у него, я приведу его самого.

Вместо ответа Шульц только фыркнул. Людмила чудом удержалась, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Он рассчитывал найти ее в степи, естественно, одну, и получить несколько дней на то, чтобы соблазнить. А если не получится, изнасиловать. Теперь же ему оставалось только гадать, переспала ли она с Шолуденко.

«Не твое собачье дело, нацист поганый», — подумала Людмила.

Весело улыбнувшись, впервые с той самой минуты, как «кукурузник» развалился на части, Людмила сказала:

— Ну что, в дорогу, товарищи?

Остаток пути до базы обещал быть исключительно интересным.

* * *

Йенс Ларсен вместе с остальными физиками внимательно наблюдал за тем, как Энрико Ферми убирал стержни автоматического регулирования кадмия из самой середины атомного котла, воссозданного под футбольным стадионом Денверского университета.

— Если наши расчеты верны, на сей раз k-фактор будет превышать единицу, — тихо проговорил Ферми. — И мы получим самоподдерживающуюся цепную реакцию.

Стоявший рядом с ним Лесли Гроувс, проворчал:

— Мы добились бы этого несколько месяцев назад. Непременно. Если бы не заявились проклятые ящеры.

— Вы совершенно правы, генерал, — обратился к нему Ферми, хотя Гроувс по-прежнему носил нашивки полковника. — Но теперь работа пойдет заметно быстрее. Во-первых, потому, что нам удалось украсть у ящеров радиоактивное вещество. А во-вторых, мы поняли, что движемся в правильном направлении — иными словами, создать атомное оружие можно.

Ларсен вспомнил миф о Прометее, укравшем огонь у богов и подарившем его людям. И о наказании за преступление: боги навечно приковали Прометея к скале, приказав свирепому орлу клевать его печень. Йенс не сомневался, что всем его коллегам в разное время вспоминался этот миф.

В отличие от большинства из них не только эксперименты в Металлургической лаборатории заставляли Ларсена думать о Прометее. Всякий раз, когда он видел Барбару, шагающую рука об руку с типом по имени Сэм Иджер, орел с удвоенной силой принимался терзать его печень.

Работа стала чем-то вроде обезболивающего средства, хотя до конца справиться с тоской Йенс не мог. Он наблюдал за показаниями приборов, слушал нарастающий гул, а потом ровное рычание счетчика Гейгера, сообщающего о том, что в самом сердце атомного котла постепенно увеличивается облако нейтронов.

— Теперь — в любой момент, — тихонько проговорил он, словно обращаясь к самому себе.

Ферми убрал стержни еще на несколько сантиметров, посмотрел на приборы, что-то быстро прикинул на листке бумаги.

— Джентльмены, у меня получается, что k-фактор равняется 1.0005. Котел производит больше нейтронов, чем поглощает.

Кто-то из физиков захлопал в ладоши, несколько человек просто кивнули. Случилось то, что предсказывали расчеты. И, тем не менее, все понимали, что произошло важное событие.

— Моряк из Италии открыл Новый свет, — заявил Артур Комптон.

— Значит, теперь мы можем производить взрывной металл, необходимый для бомб, ничем не отличающихся от тех, что имеются на вооружении у ящеров. Я правильно вас понял, джентльмены? — спросил Гроувс.

— Мы значительно приблизились к решению данной задачи, — ответил Ферми и опустил стержни назад в котел.

На инструментальной панели рядом с ним стрелки приборов отклонились влево; счетчик Гейгера застрекотал медленнее, и Ферми вздохнул с облегчением.

— Складывается впечатление, что мы научились контролировать интенсивность реакции. Огромное достижение.

Большинство ученых улыбались, Лео Силард рассмеялся, а у Ларсена возникло непреодолимое желание вытащить кадмиевые стержни из котла и оставить их лежать до тех пор, пока радиация не заразит все вокруг — стадион, университет, Денвер. Он подавил его в себе, как и другие опасные для жизни окружающих, но менее зрелищные поползновения, возникавшие у него в последнее время.

Лео Силард проявил практичность другого рода.

— У меня в кабинете есть бутылка хорошего виски, — заявил он. — Я считаю, нам нужно отметить успех.

Его предложение получило единогласную поддержку. Йенс потащился в здание Научного центра вслед за остальными. Виски и вправду оказалось отличным; оно наполнило его рот едва уловимым ароматом дыма и проложило приятный теплый след прямо в желудок. Только вот чувствовать себя лучше Ларсен не стал, а ведь именно с этой целью люди начали производить виски.

Силард поднял бутылку и посмотрел на свет — на донышке осталось чуть-чуть жидкости цвета сияющей меди. Йенс протянул свой стакан (точнее, стомиллилитровую лабораторную колбу, в которой, как он надеялся, никогда не держали ничего радиоактивного).

— Да, ты заработал добавку, — сказал Силард и вылил остатки виски Йенсу. — Ты проделал такую огромную работу с котлом…

Йенс быстро опорожнил стакан… и тут же вспомнил, что еще не завтракал. И что ему нечего праздновать. Да, он неплохо справился с решением своих задач, но зато его жизнь разрушена.

— Классная выпивка, — сказал один из инженеров, работавших под его началом. — Теперь нужно пойти и кого-нибудь трахнуть.

Ларсен поставил колбу на полку и выскользнул из переполненного людьми кабинета. Он прекрасно понимал, что слезы, навернувшиеся на глаза, вызваны виски, но все равно чувствовал себя униженным. Неделю назад он подцепил какую-то шлюху в Денвере. Тогда Ларсен пропустил не два стаканчика, как теперь, а напился почти до потери сознания. У него ничего не получилось с той девицей. Она повела себя благородно, и от этого ему стало еще хуже. Йенс сомневался, что решится на повторение эксперимента в ближайшем будущем. Одна неудача — очень плохо. Но две… Зачем жить на свете?

Вот с такими невеселыми мыслями он спускался вниз по лестнице, чтобы забрать свой велосипед. Оскар стоял на посту рядом. Увидев Йенса, он молча кивнул.

— Назад, в общежитие? — спросил он.

— Угу, — сквозь стиснутые зубы промычал Йенс.

Он ненавидел свою армейскую койку, ненавидел базу, ненавидел то, что ему приходится возвращаться туда, ненавидел полковника Хэксема непреодолимой и всепоглощающей ненавистью, которая зрела с каждым днем и становилась похожей на выдержанное бургундское вино — чем дольше оно хранится, тем ярче букет. Иногда Ларсену хотелось засунуть полковника Хэксема вместо контрольного стержня прямо в атомный котел. Если бы только он обладал теми же свойствами, что и кадмий…

И вот в довершение всех неприятностей Ларсен увидел Барбару, возвращавшуюся домой, в квартиру, которую выделили им с Сэмом Иджером. Иногда Барбара просто не замечала Йенса; ему ни разу не пришло в голову, что виной тому его собственное поведение. Впрочем, она всегда старалась соблюдать приличия и потому вежливо ему кивнула и даже немного замедлила шаг.

Ларсен двинулся в ее сторону. Оскар никогда от него не отставал — теперь у всех физиков имелся собственный телохранитель — но сейчас сообразил, что подходить слишком близко не стоит. Слабеющий голос разума предупредил Йенса, что ничего хорошего из разговора с Барбарой не выйдет, но виски оказалось сильнее и заставило голос разума замолчать.

— Привет, дорогая, — поздоровался Ларсен.

— Привет, — ответила Барбара. То, что она произнесла всего одно слово, страшно возмутило Ларсена. — Как дела?

— Как обычно, — ответил он. — Ничего хорошего. Я хочу, чтобы ты вернулась.

— Йенс, мы обсуждали это уже сотни раз, — устало проговорила Барбара. — У нас ничего не получится. Возможно, сразу, как только я приехала в Денвер, мы могли бы… Но сейчас, нет. Слишком поздно.

— Какого черта, я тебя не понимаю! — Йенс разозлился еще сильнее.

Глаза Барбары сузились, и она сделала шаг назад. Вместо того чтобы ответить на его вопрос, она сказала:

— Ты пьян.

Йенс не стал объяснять ей, что праздновал победу вместе с остальными учеными.

— Ну, предположим, я выпил, — заявил он. — А что, святой мистер Иджер и капли в рот не берет?

В тот самый момент, когда Ларсен произнес эти слова, он понял, что делать этого не следовало. Впрочем, легче ему не стало. На одно короткое мгновение Барбара замерла на месте.

— До свидания. Еще увидимся, — сказала она и пошла прочь.

— Барбара, ты должна меня выслушать! — схватив ее за руку, выкрикнул Ларсен.

— Отпусти меня! — сердито потребовала Барбара и попыталась вырваться, но Йенс держал ее крепко.

И тут, словно по мановению палочки злого волшебника, появился Оскар и встал между Йенсом и Барбарой.

— Сэр, леди попросила ее отпустить, — напомнил он и высвободил руку Барбары из цепких пальцев Ларсена.

Вид у него был достаточно суровый, и Йенс понял, что в случае необходимости Оскар без колебаний применит силу.

В трезвом состоянии он бы никогда не решился броситься на своего охранника, но виски лишило его способности здраво мыслить. Видит Бог, он и сам крепкий парень… а Барбара, черт подери, все-таки его жена, не так ли?

Оскар отбил его кулак и врезал ему в солнечное сплетение. Йенс сложился пополам и без особого успеха попытался сделать вдох. Его вырвало. Падая на колени, Йенс прекрасно понимал, что Оскар точно рассчитал силу удара. С такими ручищами он мог без проблем разорвать ему селезенку.

— Вы в порядке, мэм? — спросил Оскар у Барбары.

— Да, — ответила она и через минуту добавила: — Большое спасибо. Нам всем непросто, но Йенсу досталось больше других. Я все понимаю, и мне очень жаль, что так получилось. Но я сделала то, что считала нужным. — У нее чуть-чуть дрогнул голос, и она спросила: — Вы не сильно его ударили, правда?

— Нет, мэм, не беспокойтесь. Через пару минут он придет в себя. А вам, пожалуй, лучше пойти домой.

Йенс по-прежнему не сводил глаз с тротуара у себя под ногами. Но все равно слышал быстро удаляющиеся шаги Барбары. Оскар совершенно спокойно, словно ничего особенного не произошло, одним уверенным движением поставил его на ноги.

— Давайте, я стряхну с вас пыль, сэр, — сказал он и потянулся к Ларсену.

Тот сердито оттолкнул его руку и с трудом выдохнул:

— Да пошел ты… / Ларсен был готов умереть прямо здесь, на тротуаре возле здания Научного центра. Впрочем, он не сомневался, что минуты его сочтены — ведь он по-прежнему задыхался.

— Слушаюсь, сэр, — так же спокойно, ответил Оскар.

И тут, наконец, Ларсен немного пришел в себя и сумел сделать настоящий полноценный вдох. Оскар удовлетворенно кивнул.

— Ну вот, все снова в порядке, сэр. Хорошо. Садитесь на велосипед, нам пора ехать в общежитие. А завтра утром попросите себе нового телохранителя.

— С удовольствием, — сказал Йенс уже намного увереннее и громче — легкие снова заработали, как полагается.

— Прошу прощения, сэр, но я полностью разделяю ваши чувства, — ответил Оскар.

Йенс сердито что-то проворчал и направился к своему велосипеду; Оскар от него не отставал. Ларсен помчался прочь от университета, Оскар — за ним. Йенс уже давно понял, что отделаться от охранника не удастся. Впрочем, он и не пытался — просто хотел поскорее избавиться от ярости, которая его пожирала.

Из-под колес во все стороны брызнули мелкие камешки, когда он повернул направо, выехал на Аламеда, и помчался в сторону Лоури-Филд. Меньше всего на свете ему хотелось оказаться сейчас в армейской казарме в Лоури-Филд. Но больше идти некуда. Надо же где-то спать.

На какое-то короткое мгновение Йенса охватило такое удивительное равнодушие, что ему стало совершенно все равно, где он будет ночевать. Приближалась база военно-воздушных сил, а ему хотелось только одного — промчаться мимо, вперед, вперед, дальше, оставить за спиной казармы, бесконечные взлетные полосы… Все, хватит. Уехать отсюда, найти место, которое будет лучше отвратительного, мерзкого, вонючего Денвера, место, где его ждет другая, счастливая жизнь.

«Если ты поедешь дальше, то непременно попадешь на территорию, оккупированную ящерами», — напомнил ему внутренний голос.

И Ларсен тут же повернул свой велосипед в сторону казарм — прямо образцовый послушный мальчик, да и только.

Но когда они с Оскаром ставили рядышком свои велосипеды, Ларсен продолжал смотреть на восток.

* * *

— А ну-ка, жалкие лентяи… давайте, шевелите ногами, — прорычал Остолоп Дэниелс. Шел такой сильный дождь, что вода стекала с его каски прямо за шиворот

«Такого в жизни не случилось бы, если бы у нас были старые добрые английские каски», — возмущенно подумал он.

Злость прибавила резкости его голосу:

— Нас сегодня в новостях не покажут.

— Да уж, что верно, то верно, — заметил Дракула Сабо. — Юг Блумингтона давно остался позади.

— Вы абсолютно правы, рядовой Сабо, — проговорила Люсиль Поттер строгим учительским тоном. Она показала рукой куда-то вперед, на низкие приземистые здания, которые начали проступать сквозь пелену дождя. — Похоже на тюрьму города Понтиак.

Когда они подошли поближе, Сабо фыркнул.

— Кажется, кто-то тут хорошенько по… хм-м-м, порезвился.

— Вполне возможно, что в прошлом году наши сражались здесь с ящерами, — сказал Остолоп.

Тюремный комплекс выглядел, как и любое укрепленное место, за которое велись активные бои, причем не один раз. Следует заметить, что осталось от него не так чтобы очень много. Испещренная пулевыми отметинами стена, часть здания примерно в ста ярдах от нее, еще кусок стены — все остальное превратилось в руины.

Блумингтон остался в тридцати пяти проклятых милях за спиной Остолопа. Большая его часть тоже лежала в развалинах после того, как ящеры в очередной раз вынудили армию покинуть город. За последний год Блумингтон трижды переходил из рук в руки.

«Даже если ящеры уберутся восвояси, и завтра закончится война», — подумал Остолоп, — «Соединенным Штатам понадобится не один год, чтобы снова наладить жизнь».

Он не представлял себе, что в собственной стране ему доведется увидеть картины, представшие его глазам во Франции в 1918 году.

Остолоп изо всех сил гнал от себя печальные мысли. Сержант, как и менеджер, должен постоянно думать о том, что происходит сейчас — можно за деревьями не увидеть леса, если проявить излишнее легкомыслие.

Офицерам платят за то, чтобы они беспокоились о лесе.

— Здесь можно найти что-нибудь подходящее, чтобы разбить лагерь? — спросил он.

Кто-то у него за спиной ответил:

— Тут все неплохо защищено, сержант.

— Согласен, неплохо С земли, — сказал Дэниелс. — Но если ящеры начнут нас бомбить, мы будем у них, как на ладони.

— Здесь есть парк… кажется, он называется «Парк у озера», — проговорила Люсиль Поттер. — Мне там приходилось пару раз бывать. С трех сторон его ограничивает Красная река. Масса деревьев, скамейки и даже сцена со зрительным залом — если, конечно, что-нибудь от него осталось. Это недалеко.

— А вы знаете, как туда добраться? — спросил Остолоп. Когда Люсиль кивнула, он заявил: — Ладно, пусть будет «Парк у озера». — А затем громко крикнул: — Эй, Фредди, больше жизни. К тебе идет мисс Люсиль. Она знает приличное место, где мы сможем устроить наши бренные тела на ночлег.

«Надеюсь», — добавил он про себя.

Дэниелсу довелось видеть множество парков в Иллинойсе, и он примерно знал, чего ждать — мягкая трава, огромное количество деревьев, место, где можно развести костер и приготовить походный обед, может быть, взять напрокат рыбачью лодку, ведь парк стоит на берегу реки. Впрочем, с тех пор, как явились ящеры, вряд ли кому-нибудь пришло в голову стричь здесь газоны, которые наверняка превратились в роскошные лужайки.

Люсиль Поттер легко нашла «Парк у озера». Стоило ли тратить силы на то, чтобы его искать, уже другой вопрос. Как-то раз в одном из дурацких журналов, которые все время читал Сэм Иджер, Остолоп увидел изображение лунных кратеров. Прибавьте грязь и пару чудом уцелевших деревьев, и вы получите достаточно точное описание этого парка.

Дэниелс сомневался, что в парке осталось достаточно деревьев, под которыми мог бы укрыться его отряд в случае атаки с воздуха. Остолоп уже успел убедиться в том, что дождь чешуйчатым ублюдкам не помеха. Они одинаково точно стреляют и в плохую, и в хорошую погоду. Дэниелс не знал, как им это удается. Он только молил поливающие их дождем небеса, чтобы ящеры, вообще, разучились стрелять.

— Тут из земли кости торчат, — крикнул Фредди Лаплас.

— Правда? Ну, и что такого? — ответил Остолоп. — Здесь явно велись жестокие бои.

— Да знаю я, сержант, — обиженным голосом проговорил Лаплас. — Только мне кажется, часть из них принадлежит ящерам. — В его тоне прозвучало любопытство и отвращение одновременно.

— Что такое? — сердито поинтересовалась Люсиль Поттер. — Ну-ка, дай мне взглянуть, Фредерик.

Остолоп тоже отправился посмотреть на находку Фредди. По его мнению, кости ящеров являлись самым интересным аттракционом «Парка у озера». Можно, конечно, не ходить, но тогда придется достать лопатку и начать копать себе ямку в грязи, чтобы затем провести в ней ночь.

Шлеп, шлеп, шлеп.

Казалось, сапоги вот-вот слетят с ног, дождь лил, как из ведра, и отдыхать не собирался. Остолоп Дэниелс тяжело вздохнул. Жаль, что нельзя отменить войну по случаю дождя. Впрочем, может быть, и можно. На земле плохая погода, ветер и ливень наверняка доставляют ящерам больше неудобств, чем американцам. В воздухе, разумеется, дело обстоит иначе.

— Правда, не следует забывать, что мы отстали от них по части технического прогресса, — проворчал он себе под нос.

Фредди Лаплас, тощий, маленького роста паренек, который обладал сильно развитым чувством самосохранения, показал рукой на яму, быстро превращавшуюся в небольшой пруд. Да, из грязи действительно торчали белые кости.

— Они не человеческие, сержант, — заявил Фредди.

— Ты прав, — подтвердила Люсиль Поттер. — Эти кости не принадлежат никакому существу, живущему на Земле.

— По-моему, очень даже похоже на руки, — сказал Остолоп. — Ну да, у них когти вместо пальцев… и что с того? — Он поморщился. — На них, кажется, еще есть немного мяса.

Дождь смыл запах гниения, сохранившийся после сражения, но кое-что все-таки осталось.

Люсиль нетерпеливо фыркнула.

— У вас глаза есть, Остолоп? Вам должно быть известно, как устроены руки у людей — сначала идут две длинные кости, потом одна. Смотрите — у ящеров все наоборот.

— Ну, будь я… — воспоминание о мозолистой ладони отца заставило Остолопа оборвать себя на полуслове.

Теперь, когда Люсиль показала ему на различие, он тоже его увидел. Знания анатомии Дэниелс получил не благодаря прилежному обучению в школе, а из личного опыта — очень помогла работа на ферме, а потом общение со спортсменами, которые то и дело получали травмы, да и его самого не миновала сия чаша в те времена, когда он активно играл в бейсбол. Теперь же, присмотревшись повнимательнее, он добавил:

— Да и таких костей в запястье я никогда не видел.

— Они не могут не отличаться от наших, — пояснила Люсиль. — У нас кисть соединяется через запястье с двумя костями, а у ящеров с одной. Мышцы тоже должны быть совсем другими, только их тут их почти не осталось.

Чтобы получше разглядеть скелет ящера, Фредди Лаплас немного расчистил грязь саперной лопаткой. Несмотря на дождь, вонь стала такой невыносимой, что Остолоп закашлялся. Он уже знал, что у ящеров красная кровь. А теперь увидел, что в смерти инопланетяне выглядят так же отвратительно, как и люди.

— Господи, хотел бы я знать, как они встречают свой Судный день, — проговорил он так, словно спрашивал у Бога.

Он вырос в баптистской семье и, став взрослым, ни разу не имел повода усомниться в том, чему его учили в детстве. Но если Бог создал ящеров в один из дней Творения (интересно, в какой?), неужели он позволит им возродиться в том же теле, когда наступит Конец Света? Остолоп не сомневался, что проповедников тоже занимает этот вопрос, на который они непременно должны найти ответ.

Фредди раскопал часть грудной клетки инопланетянина.

— Ну и дела, — задумчиво проворчал он. — Больше похоже на замысловатую решетку, чем на настоящие ребра.

— А ты-то откуда столько про анатомию знаешь? — спросил его Остолоп.

— Мой старик держит мясную лавку в Бангоре, штат Мэн, — ответил Лаплас. — Вот уж где я навидался разных костей, до конца жизни хватит!

Остолоп кивнул, принимая его объяснения.

— Такие решетки отличаются особой прочностью, — заметила Люсиль Поттер. — Англичане использовали подобные конструкции в своих бомбардировщиках «Бленхейм» и «Веллингтон»…

— Правда? — удивился Остолоп.

Впрочем, он просто хотел поучаствовать в разговоре. Если мисс Люсиль что-то говорит, можно не сомневаться, что все именно так, как она сказала.

— А ты не мог бы выкопать для меня череп? — спросила она у Фредди.

— Я попытаюсь, мэм, — ответил Лаплас так, точно она вызвала его к доске и приказала решить трудную задачку на умножение.

Фредди принялся соскребать грязь своей маленькой лопаткой, а Люсиль Поттер его подбадривала так, будто он вот-вот выкопает новенький «Шевроле» (не то, чтобы они где-нибудь имелись), а в придачу к нему еще и запас бензина, которого хватит на год.

«Вот и пытайся понять женщин», — подумал Остолоп, наблюдая за тем, как Люсиль вытащила из сумки с инструментами маленький скальпель.

«Ее интересует дохлый ящер… а живой сержант — ни капельки».

Остолоп вздохнул. Он не сомневался, что Люсиль к нему неплохо относится. Он и сам к ней хорошо относился, даже больше. Кроме того, Дэниелс знал, что ей это известно. А как же иначе — после того поцелуя… Ну, когда он воспользовался ее бутылкой с эфиром, чтобы взорвать танк ящеров. Только вот искра, загоревшаяся в его душе, почему-то не зажгла огонь в ее сердце.

Наверное, где-то остался человек, которого она любит. Они расстались, когда Люсиль записалась в армию медсестрой, но она его помнит. Впрочем, Дэниелс в этом сомневался. Стоило только посмотреть на мисс Поттер, как сразу становилось ясно, что она старая дева.

«Просто мне не везет», — подумал он.

Дэниелс никогда не предавался печальным размышлениям по поводу того, что он изменить не в силах. Впрочем, годы, проведенные на игровом поле, а потом в роли менеджера все равно сделали бы его таким: слишком часто приходится принимать сложные решения, которые не всегда оказываются правильными. Если ты не чувствуешь этого нутром, то имеешь все шансы закончить жизнь, как Виллард Хершбергер, кетчер «Красных», который перерезал себе глотку в номере нью-йоркского отеля после того как проиграл решающую подачу в матче на своем поле.

И потому Остолоп отправился проверить, хорошо ли устроились его ребята, и нашел ли Дракула Сабо подходящее место, чтобы вести огонь из своей автоматической винтовки Браунинга. Дэниелс сомневался, что на них могут напасть, но возможности такой не исключал.

— Сержант, а у нас есть что-нибудь приличное пожевать? — поинтересовался Сабо.

— Наверное, только пайки. Радуйся, что хоть они есть, — ответил Остолоп. — Уж можешь мне поверить, во Франции мы и такого не видали.

На самом деле, Остолоп не имел ничего против консервов. Главная проблема заключалась в том, что парни из снабжения никогда не могли доставить их в достаточном количестве, чтобы он наелся досыта и забыл хотя бы на время об отвратительном чувстве голода. Впрочем, учитывая, что ящеры достаточно жестко контролировали воздушное пространство, перевозить продовольствие по земле стало делом очень не простым.

По мнению Остолопа у Сабо было лицо настоящего городского жулика: иногда непроницаемое, порой лукавое и одновременно все понимающее, словно он давал вам знать, что готов в любой момент над вами посмеяться и только ждет подходящего повода. Такая физиономия сама напрашивалась на хорошую оплеуху. И нужно заметить, Дракула научился отлично ее использовать в собственных интересах. Вот и сейчас он засунул руку под пончо и вытащил трех цыплят.

— Думаю, нам удастся отыскать что-нибудь получше скучного пайка, — заявил он, ухмыляясь, совсем как лис, только что побывавший в курятнике.

«Возможно, так оно и было», — подумал Остолоп.

— Предполагается, что мы не должны грабить своих, — сказал он, чтобы соблюсти порядок; жареный цыпленок действительно лучше, чем тушенка.

— Они просто гуляли по улице, и никого вокруг… ни одной живой души, — объяснил Сабо с таким невинным видом, точно говорил истинную правду. Возможно, он даже немного перестарался.

Но он знал, что командир не станет поднимать шум и наказывать его.

— Я рад, что так получилось, — заявил Дэниелс, — Но если ты будешь э-э-э… находить цыплят, когда неподалеку находятся их хозяева, мисс Люсиль придется выковыривать дробь из твоей задницы. Если повезет мелкую, а если нет — картечь.

— Ну, это если я случайно буду без своего автомата, — успокоил его Сабо. — Мне кажется, мисс Люсиль говорила, будто здесь есть сцена со зрительным залом. Под крышей приготовить моих птичек будет гораздо проще.

Остолоп огляделся по сторонам. Парк занимал большую территорию, а, учитывая, что шел проливной дождь, разглядеть что-нибудь, похожее на здание, не представлялось возможным.

— Я ее спрошу, — предложил он и пошлепал по лужам туда, где Люсиль, точно безумный ученый, колдовала над останками усопшего ящера.

— Вы только посмотрите, Остолоп, — вскричала она, когда он подошел. С энтузиазмом, размахивая скальпелем, Люсиль показала на челюсти ящера. — Куча маленьких зубов, и все одинаковые, не то что у нас.

— Да, я уже видел их зубы, когда захватил в плен парочку живых тварей почти сразу после того, как они на нас напали, — проговорил Остолоп и отвел глаза — на черепе оставалось еще достаточно плоти, чтобы лишить его аппетита навсегда.

— Вам удалось поймать ящеров, сержант? — с восхищением в голосе спросил Фредди Лаплас.

Люсиль, как всегда, просто приняла к сведению его слова. Остолопу отчаянно захотелось поменяться местами с Фредди.

Но тут ничего не поделаешь! Он спросил Люсиль, где находится концертный зал, и она показала на восток. Остолоп отправился на поиски, надеясь, что от него хотя бы что-нибудь осталось. Его труды увенчались успехом, и вскоре он обнаружил небольшое здание театра. В него угодил снаряд, превратив одну стену в подобие детского заборчика из кубиков — все остальное, вроде бы, уцелело.

Когда льет сильный дождь, найти что-нибудь, находящееся на расстоянии пятидесяти ярдов, практически невозможно. Жидкая грязь заливалась Остолопу в ботинки и уже давно промочила носки. Он практически не сомневался, что его ждет грипп или воспаление легких.

— Стой! Кто идет? — донесся из-за водяной стены голос Сабо, который звучал так, будто тот спрятался в водопаде.

Дэниелс Дракулу не видел. Сабо, конечно, ворует цыплят и все такое прочее, но солдат он очень даже неплохой.

— Это я, — крикнул Остолоп. — Нашел театр. Если дашь мне твоих птичек, я их приготовлю. Я вырос на ферме, могу побиться об заклад, что у меня все равно лучше получится, чем у тебя.

— Ладно. Я здесь. — Сабо встал, чтобы Остолоп смог его разглядеть. — Думаю, сегодня ящеры вряд ли наведаются к нам в гости. Сержант, вы не возражаете, если я тут пару часиков погуляю, а вы бы оставили мне немного курятинки?

— Валяй, — разрешил Остолоп. — Только прежде чем уходить, оставь кому-нибудь свою винтовку, ты меня слышишь? Если вдруг у нас возникнут проблемы, сам понимаешь, придется отстреливаться.

— Не волнуйтесь, сержант, — ответил Сабо. — Я не собираюсь подставлять свою задницу даже за кусок жареной курицы.

В его голосе прозвучала неколебимая уверенность. Любому другому парню из своего отряда Остолоп поверил бы, не колеблясь, но с Сабо всегда следовало держаться начеку.

Он отнес цыплят в маленький театрик. Тот, кто побывал здесь последним — американцы или ящеры — разрубил на куски стулья, стоявшие перед сценой. То, что надо. Воспользовавшись валяющимися без присмотра дровами, Остолоп нашел на бетонном полу старое кострище и соорудил на нем свой собственный костер.

Затем, несмотря на то, что в кармане у него лежало несколько кремней, Дэниелс вытащил свою верную зажигалку «Зиппо».

Интересно, сколько еще она тебе прослужит, дружище? — спросил он у самого себя.

Сейчас он заправлял зажигалку керосином, а кто знает, когда удастся пополнить запасы — в такое то время. Пламя вспыхнуло с первой попытки.

Остолоп довольно быстро понял, почему предыдущие посетители концертного зала использовали в качестве дров стулья: их покрывал блестящий лак, благодаря которому огонь разгорелся моментально. Остолоп снова вышел под дождь выбросить внутренности и отыскать подходящие палочки, чтобы нацепить на них куски цыплят.

Когда с дымом костра смешался запах жарящегося мяса, в животе у Остолопа кто-то сердито заурчал. Наверное, его деды точно так же готовили себе ужин во время Войны Севера и Юга, только огонь разжигали спичками, а не зажигалкой «Зиппо».

— Готово! — крикнул он, когда достаточное количество кусочков аппетитно подрумянилось.

Ребята подходили по одному или парами, быстро ели и возвращались под дождь. Когда появилась Люсиль Поттер, Остолоп весело спросил:

— А вы руки перед ужином мыли?

— Представьте, да… причем с мылом. — Будучи медсестрой, Люсиль очень серьезно относилась к вопросам гигиены. — А вы свои помыли, когда разделывали и резали птичек?

— Ну, можно и так сказать, — ответил Остолоп и подумал, что руки у него точно были мокрыми. — Только без мыла.

Люсиль наградила его таким возмущенным взглядом, что еще немного, и он превратился бы в горстку пепла. Но прежде чем он успел хоть что-нибудь ответить, появился Дракула Сабо.

— Сохранили для меня ножку, сержант?

— Вместе с бедрышком, дружок, — ответил Остолоп.

Сабо принялся с удовольствием уплетать свою долю, а Дэниелс снял с огня половинку грудки, помахал ею в воздухе, чтобы немного остудить, и тоже занялся ужином, время от времени выплевывая остатки перьев — почистил он куриц не слишком старательно.

Через некоторое время он замер на месте, так и не успев донести до рта кусок мяса. Сквозь ровное шелестение дождя послышалось низкое гудение моторов и скрежет гусениц по неровной земле. Мясо, которое Остолоп уже проглотил, превратилось у него в желудке в маленький кусочек свинца.

— Танки, — выдохнул он так тихо, словно не верил собственным ушам. — Танки! — заорал Остолоп Дэниелс в следующее мгновение, вложив в свой вопль всю силу и страх, что охватил его существо.

Дракула Сабо бросил на землю обглоданные косточки и помчался к своей автоматической винтовке Браунинга. Какая от нее польза против брони ящеров, Остолоп не представлял. А еще он сомневался, что отвратительная погода и дождь сыграют ему на руку и удастся еще раз поджечь вражеский танк при помощи бутылки с эфиром — даже если у Люсиль остался эфир, в чем он, честно говоря, уверен не был.

Остолоп отложил в сторону свой кусок мяса, схватил автомат и осторожно выглянул в маленькую дырку в стене. Танки грохотали где-то поблизости, но он их не видел. Огня они не открывали; может быть, не знали, что его отряд расположился в парке.

— Отлично, — проворчал Остолоп. — Не хватало только остаться за вражеской линией фронта.

— Вражеская линия фронта? — Остолоп так старательно прислушивался к происходящему, что не заметил, как подошла Люсиль Поттер. — Это наши танки, Остолоп, — сообщила она. — Едут с севера… либо ящеры не разрушили мосты через Красную реку, либо мы их восстановили. Кстати, они производят гораздо больше шума, чем машины ящеров.

Остолоп немного успокоился и снова прислушался. После короткой паузы, которой он заменил нецензурное слово, наверняка смутившее бы Люсиль, Дэниелс проговорил:

— Вы правы. Господи, я чуть не начал стрелять в своих.

— Кое-кто наверняка так и поступит, — напомнила ему Люсиль.

— Точно. — Остолоп вышел из укрытия и крикнул, обращаясь к дождю: — Не стрелять! В южном направлении двигаются американские танки. Не стрелять!

Одна из ворчащих, фыркающих машин проскрежетала совсем рядом, и ее командир услышал приказ Остолопа. Дэниелсу он показался всего лишь размытой тенью, торчащей над башенкой, но слова он произносил, как самый настоящий выходец из Новой Англии.

— Точно, ребята, мы свои. Надеемся, ящеры нас в такой дождь не заметят. Преподнесем чешуйчатым ублюдкам подарочек, если они решили отправиться за вами в погоню, парни.

— Звучит неплохо, приятель, — ответил Дэниелс и помахал рукой. Танк — «Шерман», для «Ли» слишком большая башня — покатил к южной границе парка. Неожиданно Остолоп позавидовал экипажам, которых от врага отделяло несколько дюймов прочной брони. А с другой стороны, ему нравилось воевать в пехоте. Ящеры не особенно обращали внимание на обычных солдат, их гораздо больше занимали танки, которые они обстреливали с особой жестокостью.

Наверное, танкист из Новой Англии знает об этом гораздо лучше Остолопа. И все равно направляется на юг.

«Интересно, сколько раз ему приходилось участвовать в боях?» — подумал Остолоп. — «А вдруг следующий будет последним?»

Помахав колонне рукой, Дэниелс вернулся в разрушенный концертный зал, чтобы доесть своего цыпленка.

Глава XIII

Вячеслав Молотов, как простой крестьянин, трясся в самой обычной телеге рядом с двумя мешками редиски, которые он никогда в жизни не смог бы продать. Парень из НКВД, управлявший повозкой, вел себе так, словно Молотов был еще одни мешком редиски. Впрочем, советский комиссар иностранных дел не возражал. Он не любил праздной болтовни, и сейчас не собирался делать исключений из своего правила.

Земля пробуждалась ото сна, в России началась весна. Солнце теперь вставало рано, а садилось поздно, и все растения радостно тянулись ввысь. Свежая зеленая трава сменила старую, порыжевшую. Ивы и березы, росшие по берегам реки Москва, оделись в новую яркую листву. В густых кронах щебетали птицы. Впрочем, Молотов с трудом отличил бы синицу от тукана, не говоря уже об их голосах — да и тукана вы вряд ли нашли бы в России, даже весной.

Утки ныряли в воду в поисках пищи. Возница взглянул на них и пробормотал:

— Жаль, нет ружья.

Молотов посчитал, что ответа от него не требуется.

Сам Молотов хотел бы не ружье, а машину. Да, бензина не хватало, почти все отправлялось на фронт. Но второй человек в Советском Союзе после Сталина вполне мог бы воспользоваться автомобилем. Однако ящеры гораздо охотнее стреляли в механические средства передвижения, чем в запряженные лошадьми повозки. Молотов не хотел рисковать.

Когда возница свернул на проселочную дорогу, Молотову показалось, что они заблудились. Они подъезжали к небольшой ферме — типичному колхозу. Вокруг суетились цыплята, в грязи барахтались свиньи. В полях одинокие фигуры крестьян медленно тащились за лошадьми. Настало время пахоты. Вдоль улицы теснились ряды низких домов колхозников и сараи для скотины.

Затем один из крестьян, в сапогах, мешковатых штанах и ватнике, открыл дверь сарая и вошел внутрь. Однако прежде чем он закрыл за собой дверь, Молотов успел заметить, что помещение ярко освещено электрическим светом. Даже до вторжения немцев и ящеров далеко не в каждом колхозе имелось электричество. А теперь в такое и вовсе верилось с трудом.

На лице комиссара неожиданно появилась широкая улыбка.

— Прекрасная маскировка, — с удовлетворением заметил он. — Тот, кто это придумал, заслуживает награды.

— Товарищ комиссар, мне сказали, что люди, отвечающие за реализацию проекта, получили повышение по службе, — заявил возница.

Он выглядел как крестьянин — точнее, самый настоящий пьяница — но говорил, как образованный человек.

«Опять маскировка», — подумал Молотов.

Он прекрасно понимал, что пьющему крестьянину никогда в жизни не поручили бы доставить его в одно из самых важных мест Советского Союза, но свою роль возница играл превосходно.

Молотов показал на сарай.

— Исследования проводятся здесь?

— Мне известно, что я должен вас сюда доставить. — Я не имею ни малейшего представления о том, что они тут делают — и не хочу ничего знать.

Он натянул вожжи, и лошадь послушно остановилась. Молотов, который не отличался могучим телосложением (хотя и превосходил ростом Сталина), неловко слез с повозки. Когда он зашагал по тропинке к сараю, водитель вытащил из кармана фляжку и сделал несколько больших глотков. Возможно, он и был пьяницей.

Дверь сарая выглядела, как самая обычная дверь. Впрочем, дальше внешнего вида маскировка не шла: из сарая пахло совсем не так, как должно пахнуть на крестьянском подворье. Молотов решил, что это не имеет значения: если ящеры окажутся настолько близко, что смогут что-нибудь унюхать, значит, Советскому Союзу пришел конец.

Он открыл дверь и постарался тут же ее захлопнуть, совсем как вошедший перед ним крестьянин. Внутри царила безупречная чистота. Даже одежда «крестьянина», при ближайшем рассмотрении, оказалось идеально чистой.

Он повернулся к Молотову.

— Товарищ комиссар, я рад вас приветствовать в нашей лаборатории, — сказал он, протягивая руку. Перед Молотовым стоял широкоплечий бородатый человек лет сорока с умными глазами на усталом лице. — Меня зовут Игорь Иванович Курчатов, я директор проекта по производству взрывного металла. — Он отвел рукой прядь упавших на лоб волос (как у Гитлера, — почему-то подумал Молотов).

— У меня два вопроса, Игорь Иванович, — заявил Молотов. — Во-первых, как скоро будет готова бомба из взрывного металла ящеров? Во-вторых, когда вы сможете начать производить свой собственный взрывной металл?

Глаза Курчатова слегка округлились.

— А вы сразу берете быка за рога.

— Зачем тратить время на формальности, которые являются буржуазным пережитком, — ответил Молотов. — Вы ответите на мои вопросы, а я сделаю доклад товарищу Сталину.

Сталин, конечно, регулярно получал отчеты о ходе работ. Сюда также приезжал Берия, чтобы лично проверить, как продвигаются исследования. Однако Молотов занимал пост заместителя Сталина в Государственном Комитете Обороны. Прежде чем ответить, Курчатов облизнул губы; он прекрасно знал, кто такой Вячеслав Молотов.

— Мы значительно продвинулись в создании бомбы. И собираемся в ближайшее время начать изготовление ее компонентов.

— Хорошая новость. — Кивнул Молотов.

— Да, товарищ комиссар, — продолжал Курчатов. — Поскольку мы располагали достаточным количеством взрывного металла, нам оставалось лишь решить инженерную задачу о сближении двух масс металла, каждая из которых, сама по себе, не может взорваться, а вместе они превышают, так называемую «критическую» массу, необходимую для взрыва.

— Ясно, — ответил Молотов, хотя, на самом деле, ничего не понял. Если что-то может взорваться — так ему представлялось — то какая разница, много вещества, или мало. Однако советские физики и другие ученые настаивали на том, что диковинный металл ведет себя особенным образом. И если Советский Союз получит обещанную бомбу — что ж, значит, они не ошиблись. — Каким образом вы решили сблизить две части?

— Мы полагаем, что проще всего придать одной части форму цилиндра, а внутри проделать отверстие, в которое будет идеально входить второй цилиндр меньшего диаметра. Специальное взрывное устройство заставит их совместиться. Мы постарались предпринять максимальные меры безопасности.

— Вы очень правильно поступили, товарищ Курчатов, — заявил Молотов.

И хотя его голос оставался ледяным, ему понравилось устройство, описанное физиком. Его отличала русская простота — забить один цилиндр в другой и — бум! Молотов прекрасно знал, что у его народа возникают серьезные проблемы, когда он сталкивается с необходимостью привести в исполнение какой-нибудь сложный план — в отличие, к примеру, от немцев. Русские всегда старались возместить отсутствие хитрости грубой силой. Именно таким способом им удалось удержать немцев под Москвой и Ленинградом. Теперь пришла пора нанести могучий удар по ящерам, еще более страшным захватчикам.

Могучий удар…

— После того, как вы используете запасы взрывного металла на создание бомбы, его больше не останется, верно? — спросил Молотов.

— Да, товарищ комиссар, — ответил Курчатов и вновь облизнул губы.

Молотов нахмурился. Он боялся, что так и будет. Ученые имели обыкновение обещать Сталину луну с неба — вне зависимости от того, могли они ее достать, или нет.

«Может быть, лошадь научится петь», — подумал он, вспомнив старую историю, которую прочитал еще в студенческие годы.

Он покачал головой, сейчас необходимо сосредоточиться на насущных проблемах.

Молотов понимал, что ученые стоят перед трудной дилеммой. Если они скажут Сталину, что не могут сделать то, что он просит, их отправят в лагерь… или пустят пулю в затылок. Впрочем, если они не исполнят своих обещаний, их тоже ждет бесславный конец.

Советский Союз отчаянно нуждался в бесперебойном производстве взрывного металла. В этом Молотов полностью соглашался со Сталиным. (Он попытался вспомнить, когда в последний раз разошелся с Генеральным секретарем Коммунистической партии во мнениях, и не смог — очень много лет назад!).

— С какими трудностями вы столкнулись, Игорь Иванович, и как намерены с ними справиться?

Словно по невидимому сигналу, к ним подошел еще один человек в крестьянской одежде.

— Товарищ комиссар, — сказал Курчатов, — разрешите представить вам Георгия Александровича Флерова, который недавно открыл самопроизвольное деление ядра. Сейчас он возглавляет группу, занимающуюся интересующей вас проблемой.

Флеров был моложе Курчатова; даже в крестьянской одежде он выглядел, как ученый. Флеров заметно нервничал. Поскольку он возглавлял группу исследователей, вся ответственность ложилась на него.

— Товарищ комиссар, ответ на ваш вопрос, вернее, на первую его часть, достаточно прост, — заговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. — Главная трудность состоит в том, что мы не знаем, как это делать. В вопросах технологии ядерных исследований мы на несколько лет отстали от капиталистических стран и фашистской Германии. Нам приходится изучать то, что им уже известно.

Молотов бросил на Флерова мрачный взгляд.

— Товарищу Сталину не понравится то, что вы сейчас сказали. Курчатов побледнел. Флеров тоже, однако, он набрался мужества и продолжал:

— Если товарищ Сталин решит ликвидировать нашу группу, то никто в Советском Союзе не сможет произвести взрывной металл. Все ученые, имеющие хоть какой-то опыт, собраны здесь. Других специалистов у нас просто нет.

Молотов не привык к подобным заявлениям — даже если они звучали из уст напуганного до смерти человека.

— Нам обещали наладить полномасштабное производство взрывного металла в течение восемнадцати месяцев. Если ваша группа не в состоянии… — гневно заявил Молотова.

— По истечении указанного вами срока немцы не сумеют наладить производство металла, товарищ комиссар, — сказал Флеров. — И американцы тоже, хотя мы не слишком хорошо информированы об их успехах.

«Ты хочешь сказать, что наши шпионы стали хуже работать», — подумал Молотов. — «Похоже, Флеров настоящий дипломат».

Впрочем, все это не имело сейчас особого значения.

— Если вы не сможете сделать того, что обещали, — заявил Молотов, — мы заменим вас на тех, кто сумеет послужить Родине лучше вас.

— Удачи вам, и прощай Родина, — сказал Флеров. — Возможно, вам удастся собрать шарлатанов, которые наврут вам с три короба. Вы не найдете квалифицированных физиков — и, если пустите нас в расход, никогда не наладите производство урана или плутония в Советском Союзе.

Он явно не блефовал. Молотов много раз видел, как лгут люди, пытаясь спасти свою жизнь. Флеров говорил правду. Тогда Молотов повернулся к Курчатову.

— Вы руководитель проекта. Почему вы не сообщили нам, что не можете уложиться в срок?

— Товарищ комиссар, мы опережаем рабочий график создания первой бомбы, — ответил Курчатов, — и это является существенным плюсом в нашей работе, поскольку вторая часть проекта продвигается медленнее, чем мы рассчитывали. Кроме того, мы считаем, что взрыв одной бомбы произведет на ящеров очень сильное впечатление.

— Игорь Иванович… — начал Флеров.

Молотов поднял руку, прерывая Флерова. Он продолжал смотреть на Курчатова.

— Возможно, вы и в самом деле превосходный физик, товарищ, но ваша политическая наивность вызывает удивление. Предположим, мы потрясем ящеров одним взрывом, разве они не смогут ответить нам тем же?

В резком свете электрических ламп лицо Курчатова стало серовато-желтым.

— Товарищ комиссар, мы рассуждали лишь теоретически, — вмешался Флеров.

— Вам стоит заняться диалектикой, — сказал Молотов.

Он не сомневался, что Сталин не ошибся, предполагая, что ящеры нанесут ответный удар по той стране, которая использует против них взрывной металл.

— Мы сделаем так, как вы скажете, — обещал Курчатов.

— Уж постарайтесь, — с угрозой заявил Молотов. — А пока Советский Союз — не говоря уже обо всем человечестве — нуждается в запасах взрывного металла. Вы не в силах начать его производство в течение восемнадцати месяцев — так вы утверждаете. Ну и сколько же вам потребуется времени? — Несмотря на невысокий рост, Молотов умел произвести на собеседника впечатление.

Ну, а когда он выступал от имени Советского Союза, то и вовсе превращался в великана.

Курчатов и Флеров переглянулись.

— Если все пойдет нормально, нам нужно четыре года, — сказал Флеров.

— Если нам будет сопутствовать удача — три с половиной, — уточнил Курчатов.

Флеров с сомнений посмотрел на своего коллегу, но потом все-таки кивнул.

Три с половиной года? Или даже четыре? Молотов чувствовал себя так, словно его только что лягнули в живот. В течение всего этого времени у Советского Союза будет всего одна бомба, которую он не сможет использовать из страха перед чудовищной местью ящеров? А немцы с американцами — может быть, и англичане с японцами — опередят нас в производстве своей бомбы?

— Ну и что, по вашему мнению, я должен сказать товарищу Сталину? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе. Гнев Сталина мог обрушиться не только на ученых за их не слишком оптимистический прогноз, но и на самого Молотов — гонца, принесшего плохие новости.

Если ученые и в самом деле незаменимы, Сталин, пожалуй, не решится их уничтожить. За долгие годы Молотов сделал все, что в его силах, чтобы стать для Сталина человеком необходимым — но он прекрасно понимал, что это совсем не то же самое, что быть незаменимым.

— Могу ли я передать Генеральному секретарю, что вы добьетесь успеха через два с половиной, три года? В таком случае у нас появляются хоть какие-то шансы смягчить гнев Сталина.

— Товарищ комиссар, вы, конечно, можете сказать Сталину все, что посчитаете нужным, — ответил Курчатов. — Но когда пройдет время, а нам не удастся завершить работу, вам придется давать объяснения.

— Если ящеры дадут нам время, необходимое для завершения исследований, — добавил Флеров; казалось, сомнения Молотова доставляют ему удовольствие.

— Если ящеры захватят вашу лабораторию, товарищи, уверяю вас, мало вам не покажется, — сумрачно пообещал Молотов.

Если бы немцы победили Советский Союз, Молотова поставили бы к стенке (с завязанными глазами, если бы повезло), но физики-ядерщики могли оказаться полезными и спасти свою шкуру, переметнувшись на службу к врагу. Впрочем, ящеры вряд ли захотят открыть людям секрет расщепления атома. Чтобы физики лучше его поняли, Молотов добавил:

— Если сюда заявятся ящеры, это произойдет, во многом, из-за того, что ваша команда не сумела решить поставленную задачу, а рабочие и крестьяне Советского Союза не получили необходимого оружия для борьбы с врагом.

— Мы делаем все, что в наших силах, — запротестовал Флеров. — Но мы слишком мало знаем.

Теперь сомнения и неуверенность охватили ученых. Именно этого Молотов и добивался.

— Значит, нужно быстрее учиться, — резко сказал он.

— Гораздо легче отдавать приказы генералам, товарищ комиссар, чем природе, — тихо ответил Курчатов. — Она открывает свои секреты лишь тогда, когда пожелает.

— Она открыла свои тайны ящерам, — заявил Молотов. — То, что под силу им, не должно представлять проблему для советских физиков. — Он повернулся к ним спиной, чтобы показать, что разговор закончен.

Пожалуй, Молотов достаточно быстро пришел в себя после того, как ученые сообщили ему ужасную новость. К сожалению, он не мог предвидеть, как отреагирует на нее Сталин.

* * *

Торговец довольно улыбнулся, увидев серебряную марку с изображением кайзера Вильгельма, которую протягивал ему Дэвид Гольдфарб.

— Хорошие деньги, друг, — заявил он. Вместе с запеченным яблоком на палочке, которое купил Гольдфарб, ему дали пригоршню меди и несколько металлических монет. Одновременно у продавца сделалось лукавое выражение лица. — У тебя такие хорошие деньги, что я не стану обращать внимание на твой необычный идиш.

— Там, откуда я приехал, — ответил Гольдфарб, чувствуя, как сильнее забилось сердце, — все так говорят.

— Какое, наверное, невежественное место, — проворчал торговец. — Сначала мне показалось, что у тебя варшавский акцент. Но чем больше я тебя слушаю, тем очевиднее становится — ты из Челма.

Гольдфарб фыркнул. На самом деле, у него был варшавский акцент, который сильно изменился за долгие годы жизни в Англии. Ему это и в голову не приходило, пока английская подводная лодка не высадила его на побережье Польши. Теперь, когда он обращался к местным жителям, разговаривавшим на идише каждый день, ему оставалось лишь радоваться, что его вообще понимают.

Чтобы не открывать, откуда он на самом деле приехал, Гольдфарб вгрызся в яблоко. Рот наполнил горячий, сладкий сок, и он застонал от удовольствия.

— С корицей было бы гораздо лучше, — сказал торговец. — Только корицы нет ни у кого — ни за любовь, ни за деньги.

— Все равно вкусно, — пробормотал с политым ртом Гольдфарб, больше не обращая внимания на полученный им в Англии акцент.

Кивнув на прощание торговцу, он зашагал по грязной дороге на юг, в сторону Лодзи. До города, по подсчетам Гольдфарба, оставалось часа два пути. Он надеялся, что не опоздал. Из того, что он слышал перед отплытием из Англии, его кузен Мойше находится в лодзинской тюрьме. Интересно, как он его освободит.

С сержантским фатализмом Гольдфарб выбросил сомнения из головы. Всему свое время. Сначала нужно добраться до Лодзи. Гольдфарб уже успел обнаружить, что несколько лет, проведенных в кабине самолета, отрицательно сказались на его физической форме. Сержант, отвечающий за физическую подготовку, остался бы им недоволен.

— Вот что бывает, когда перестаешь заниматься тяжелой работой, — задыхаясь, пробормотал он по-английски. — О, боже, во что я превратился бы, если бы у меня имелась возможность курить. И все же, сигарет ужасно не хватает.

Дэвид огляделся по сторонам. Бесконечные поля Польши рассказали ему печальную историю страны. Англию защищал не только пролив Ла-Манш, но и горы на западе и севере, которые в течение столетий служили убежищем для валлийцев и шотландцев.

Польша, поделенная между Германией и Советским Союзом, никакой защиты не имела, за исключением мужества своего народа. Однако когда приходится сражаться с врагом, который превосходит тебя численностью в три раза (как немцы), или в шесть или девять раз (как русские), даже безумной храбрости оказывается недостаточно.

Вот почему польским евреям пришлось так несладко, — неожиданно пришло в голову Гольдфарбу, — уж с евреями поляки сумели разобраться.

После поражения в войне с соседями так приятно расправиться с теми, кто живет в твоей стране. Гольдфарб не испытывал любви к людям, вынудившим его родителей покинуть Польшу, но эти рассуждения помогли ему их понять.

Он снова посмотрел по сторонам. В Англии на линии горизонта почти всюду высились горы или холмы. Здесь воображение поражали бесконечные равнины. Огромные открытые пространства заставляли человека осознать собственную незначительность — а, кроме того, ты тут торчал у всех на виду, точно муха на большой тарелке.

Зелень польских полей отличалась от зелени английских — она показалась Гольдфарбу немного тусклой. Может быть, все дело в свете или почве; так или иначе, но различие сразу бросалось в глаза.

На полях тут и там копошились крестьяне. Англичане, обрабатывающие свои поля, были фермерами. Поляки, вне всякого сомнения, — крестьянами. Гольдфарб вряд ли сумел бы объяснить, в чем состоит различие, но оно казалось ему очевидным. Возможно, дело было в том, как работали польские крестьяне. У Гольдфарба возникло ощущение, что они двигаются слишком медленно, словно уверены — ничего не изменится от того, будут они стараться или нет. Им все равно не придется насладиться плодами своего труда.

В небе что-то зашумело — казалось, жужжит майский жук… Гольдфарб множество раз слышал подобные звуки — гораздо больше, чем ему хотелось бы. Он инстинктивно упал на землю. У него над головой пронеслась эскадрилья немецких бомбардировщиков.

«Ю-88», — подумал Гольдфарб, автоматически определив марку самолета по звуку и форме — точно так же он отличил бы собственного дядю от отца. Он не раз молился, чтобы истребители и зенитки сбили побольше немецких бомбардировщиков. Но теперь желал им удачи. Что-то тут неправильно. Впрочем, после вторжения ящеров, многие понятия и представления перестали быть привычно однозначными.

Он поднялся на ноги и посмотрел на юг. На далеком горизонте появился дым.

«Наверное, там Лодзь», — подумал Гольдфарб.

Еще немного, и он попытается выполнить задание английского командования — почему-то они решили, что Гольдфарбу такая задача по силам.

Матерчатая фуражка, черная куртка и шерстяные брюки — все кричало: Я еврей! Интересно, зачем Гитлеру понадобилось заставлять евреев носить желтую звезду? Даже нижнее белье здесь не такое, как в Англии — периодически оно напоминало о себе исключительно неприятными ощущениями.

Но он должен выглядеть, как еврей. Дэвид говорил на идише, но польского языка толком не знал. В Англии, даже до того, как он стал военным, Дэвид практически ничем не отличался от окружавших его людей. Здесь, в Польше, он чувствовал, что какой-то барьер отгораживает его от большинства местного населения.

— Нужно привыкать, — пробормотал он себе под нос. — В большинстве мест евреи чужие.

На придорожном столбе он прочитал: «ЛОДЗЬ, 5 км». Рядом красовалась еще одна надпись: «Litzmannstadt, 5 км». Сердце у Гольдфарба сжалось, он стиснул зубы. Обычное немецкое высокомерие — придумать собственное имя для города, который они захватили.

Интересно, какое название дали городу ящеры.

Через час с небольшим он шагал по окраине Лодзи. Ему сказали, что немцы, захватив город, не причинили ему серьезных разрушений. Лодзь выглядел очень прилично. Пока Гольдфарб плыл на подводной лодке, он прочитал, что немцы успели полностью привести город в порядок, прежде чем ящеры заставили их его покинуть.

В предместьях Лодзи, в основном, жили поляки, которые провожали Дэвида мрачными взглядами и кривыми усмешками. Если в городе и остались немцы, то теперь они старались на улицах не показываться. Гольдфарб не представлял себе, что стал бы делать, если бы столкнулся с кем-нибудь из них. Он вдруг огорчился, что пожелал удачи бомбардировщикам. А потом рассердился на себя за глупые мысли. Конечно, нацистов трудно любить, но ведь сейчас немцы и англичане сражаются против ящеров вместе.

Гольдфарб шел по улице Лагевника в сторону гетто. Стена, построенная нацистами, частично сохранилась, хотя на проезжей части ее разобрали, чтобы восстановить движение. Оказавшись на территории гетто, Дэвид решил, что если Германия и Англия стали союзниками, это вовсе не означает, что он должен хорошо относиться к немцам.

Запахи и давка обрушились на него, словно удар молота. Гольдфарб всегда жил в домах с водопроводом и канализацией. И никогда не считал эти достижения цивилизации mitzvah, благословением, но теперь понял, как сильно заблуждался. Нечистоты, вонь, мусор, грязные, давно не мывшиеся люди… Дэвид пожалел, что природа наделила его обонянием.

От побывавших в Китае и Индии знакомых он слышал рассказы об огромных толпах людей, но только сейчас понял, что они имели в виду. Улицы были буквально забиты мужчинами, женщинами, детьми, тележками, повозками — население небольшого города собралось на территории нескольких кварталов. Обитатели гетто покупали, продавали, спорили, толкались, мешали друг другу — Гольдфарбу показалось, что он попал в шумную лондонскую пивную.

Люди — евреи — были грязными, худыми, многие больными. После высадки на польское побережье Гольдфарб отчаянно страдал от того, что не может как следует помыться, но всякий раз, когда он чувствовал на себе чужие взгляды, ему становилось не по себе — уж слишком он казался упитанным по сравнению с другими обитателями гетто.

Ему даже пришлось напомнить себе, что немцы ушли из Лодзи почти год назад. Теперь к евреям относились лучше и обращались с ними, как с человеческими существами. В какое же чудовищное положение попали евреи в гетто, когда у власти находились нацисты!

— Спасибо тебе, отец, за то, что ты вовремя отсюда уехал, — тихонько проговорил Гольдфарб.

Пару кварталов он просто плыл, точно рыба по течению. Наконец, решился и принялся пробиваться в нужном ему направлении.

Плакаты с изображением Мордехая Хайяма Рамковского украшали почти все стены гетто. Некоторые успели потускнеть, другие казались новенькими. Заснятый в разных позах Рамковский смотрел на Гольдфарба — и всякий раз вид у него был суровый, а взгляд строгий.

Гольдфарб покачал головой: он успел немало прочитать о режиме Рамковского в Лодзи. В целом он очень напоминал карманного еврейского Гитлера.

«Как раз то, что нам нужно», — подумал Гольдфарб.

Пару раз ему встретились люди с нарукавными повязками и дубинками в руках. Он обратил на них внимание еще и потому, что все они выглядели на удивление здоровыми и довольными жизнью.

Карманное еврейское «СС», просто замечательно.

Всякий раз Дэвид опускал голову и изо всех сил старался сделаться невидимым.

Однако время от времени ему все-таки приходилось поднимать глаза, чтобы определить, где он находится; даже после тщательного изучения карты Лодзи он не слишком уверенно ориентировался в незнакомом городе. К счастью, толпа служила ему хорошей маскировкой. После того, как он трижды свернул не в том месте — ничего другого он и не ждал — Гольдфарб нашел нужный дом на улице Мостовской и начал подниматься по лестнице.

Оставалось надеяться, что он выбрал правильную дверь. Гольдфарб постучал, и ему открыла женщина. Дэвид решил, что она на несколько лет его старше, красивое лицо портила излишняя худоба. Женщина испуганно смотрела на незнакомца.

— Кто вы такой? — резко спросила женщина. Гольдфарбу вдруг показалось, что с ним произойдет нечто крайне неприятное, если он скажет что-нибудь не то.

— Я должен вам сообщить, что Иов не страдал вечно. Женщина расслабилась.

— Заходите. Должно быть, вы английский кузен Мойше.

— Верно, — ответил Гольдфарб. Женщина закрыла за ним дверь, а он продолжал: — Меня зовут Дэвид Гольдфарб. А вы Ривка? Где ваш сын?

— Ушел погулять. В толпе ему ничто не грозит, к тому же, за ним всегда кто-нибудь присматривает.

— Хорошо. — Гольдфарб огляделся по сторонам. Крошечная квартира, такая пустая, что от этого она кажется больше. Он сочувственно покачал головой. — Вам, наверное, до смерти надоело переезжать с места на место.

Ривка Русси устало улыбнулась.

— Надоело. Мы с Ревеном трижды меняли квартиры после того, как Мойше не вернулся. — Ривка вздохнула. — Он подозревал, что кто-то его узнал. Мы слишком задержались на прежнем месте. Если бы не ребята из сопротивления, я не знаю, что бы мы делали. Думаю, нас давно поймали бы.

— Они сообщили о вас в Англию, — сказал Гольдфарб. — Там разыскали меня. — «Интересно», — подумал он, — «как повернулись бы события бы, если бы не визит Черчилля в Брантингторп». — Я должен помочь Мойше выбраться из тюрьмы и доставить его — вместе с вами и мальчиком — в Англию. Если у меня получится.

— А у вас получится? — нетерпеливо спросила Ривка.

— Это знает один только Бог, — ответил Гольдфарб. Ривка рассмеялась. Он продолжал: — Я не боевик и не герой. Буду работать вместе с вашими людьми и сделаю все, что в моих силах.

— Я и не рассчитывала на такой честный ответ, — рассудительно сказала Ривка.

— Мойше в Лодзи? — спросил Гольдфарб. — По нашей информации его никуда не успели перевезти, но ведь прошло время, и все могло измениться.

— Насколько нам известно, Мойше в Лодзи. Ящеры не особенно торопятся. Я их не понимаю — ведь он немало сделал, чтобы им насолить.

— Они очень методичны и неторопливы, — сказал Гольдфарб, вспомнив, что он прочитал про ящеров, когда находился в подводной лодке. — И медленно принимают решения. Какие обвинения ему предъявлены?

— Неповиновение, — ответила Ривка. — Больше ни в чем они его обвинить не могут.

Информация Гольдфарба совпадала с тем, что сказала ему Ривка. Ящеры почитают ранги, чины и обычаи, у них патологически развито чувство долга, по сравнению с ними даже японцы кажутся обезумевшими анархистами. В таком обществе неповиновение считается едва ли не самым страшным грехом — например, как богохульство в Средние века.

— Значит, он все еще в Лодзи, — задумчиво проговорил Гольдфарб. — Хорошо. Польский штаб ящеров находится в Варшаве. Вытащить Мойше оттуда было бы значительно труднее. — Он усмехнулся. — Да и, вообще, мне совсем не хотелось бы уходить так далеко на восток, особенно, после того, как пришлось от самого побережья идти пешком в Лодзь.

— Хотите чаю? — спросила Ривка. И тут же резко добавила: — Что вас так рассмешило?

— Ничего особенно, — все еще смеясь, ответил Гольдфарб. — Просто любая женщина из нашей семьи задала бы точно такой же вопрос.

— А я и есть женщина из вашей семьи — спокойно сказала Ривка.

— Вы правы. — И они посмотрели друг на друга через пропасть долгих лет жизни, проведенных в разных странах.

Родители Гольдфарба сумели избежать ужасов гетто; для него оно олицетворяло возврат в темное средневековье, а Ривка в длинном черном платье казалась частицей глубокого прошлого. Интересно, какое впечатление он на нее произвел: экзотический незнакомец из богатой и сравнительно мирной Англии — несмотря на все, что сделали со страной немцы и ящеры — человек, практически отказавшийся от иудаизма ради жизни в огромном мире? Он не знал, как спросить, и имеет ли право задавать подобные вопросы.

— Так вы хотите чашку чаю? — снова спросила Ривка. — Боюсь, у нас нет настоящего чая, мы делаем его из травы и листьев.

— Дома мы пьем то же самое, — улыбнулся Гольдфарб. — Да, я бы с удовольствием выпил чего-нибудь горячего, если вас не затруднит, конечно.

Ривка Русси приготовила «чай» на электрической плитке. Она даже предложила Дэвиду сахар, молока у нее не оказалось. Так пили чай его родители, но Гольдфарб успел привыкнуть к традиционному английскому напитку. Впрочем, здесь не стоило спрашивать о молоке. Он сделал осторожный глоток.

— Очень неплохо. Даже лучше, чем я пил в последнее время. — Чтобы доказать истинность своих слов, Гольдфарб быстро опустошил чашку. — Вы поддерживаете связь с подпольем?

— Да, — ответила Ривка. — Если бы не они, меня и Ревена захватили бы вместе с Мойше.

— Вы поможете мне с ними встретиться? Нужно найти жилье.

«Не могу же я жить в одной квартире с женой моего кузена, пока он сидит в тюрьме».

— Это совсем не так сложно, как вы думаете. — В глазах Ривки появился смех. — Пройдите по коридору до квартиры номер двадцать четыре. Постучите в дверь — дважды, а потом еще раз.

Представляясь Ривке, Дэвид назвал пароль. Теперь он должен воспользоваться специальным кодом, чтобы ему открыли дверь? Он всегда считал, что подобные вещи происходят только на страницах шпионских романов. Но теперь на личном опыте убедился, что ошибался. Если хочешь оставаться на свободе, когда все складывается против тебя, нужно найти способ не привлекать к себе внимания.

Он пересек коридор, нашел потрескавшуюся дверь с потускневшей медной табличкой, на которой красовались цифры 24. Тук-тук… тук. Гольдфарб немного подождал. Дверь открылась. На пороге стоял крупный мужчина.

— Ну?

— Ну… меня послала к вам женщина, живущая напротив, — ответил Гольдфарб.

Больше всего хозяин квартиры номер 24 походил на главаря разбойников: густая черная борода, военная фуражка и гражданская одежда. Кроме того, он производил впечатление человека, которого лучше не раздражать. Гольдфарб порадовался, что не забыл по дороге пароль для Ривки Русси; без него громила спустил бы Дэвида с лестницы. Он правильно сделал, что тщательно подготовился к операции.

Громила улыбнулся, продемонстрировав Дэвиду кучу гнилых зубов, и протянул руку.

— Значит, вы английский кузен Русси, не так ли? Можете называть меня Леон.

— Хорошо. — Пожатие Леона оказалось очень крепким.

Дэвид отметил, что, хотя польский еврей и назвал себя Леоном, на самом деле, он вполне мог носить какое-нибудь другое имя. Еще одна деталь из шпионских романов — и необходимая предосторожность.

— Не стойте в дверях, проходите, — предложил Леон. — Никогда не знаешь, кто шатается в коридоре. — Он закрыл за Гольдфарбом дверь. — Снимайте рюкзак, похоже, весит он немало.

— Благодарю, — сказал Гольдфарб. Квартира показалась ему еще более пустой, чем у Ривки. Лишь матрас на полу свидетельствовал о том, что здесь живут люди. — Мойше все еще в Лодзи? — Леон наверняка более информирован, чем Ривка.

— Да, в тюрьме номер один на Францисканской улице, — ответил Леон, — нацисты назвали ее Францштрассе. Точно так же они переименовали Лодзь в Лидсманштадт. Иногда мы и сами называем улицу Францштрассе, поскольку это название красуется на доме, стоящем напротив тюрьмы.

— Тюрьма номер один? — спросил Гольдфарб. — А сколько их здесь всего?

— Много, — ответил Леон. — Нацисты не только убивали, но и любили сажать людей за решетку.

— А вам известно, в какой части тюрьмы содержится Мойше? У вас есть план тюрьмы?

— Ну, а кто, по-вашему, превратил здание в тюрьму? Немцы не стали сами пачкать руки, — усмехнулся Леон. — Да, конечно, у нас есть планы. И мы знаем, где именно сидит ваш кузен. Ящеры не подпускают к нему евреев — успели кое-чему научиться — однако, они еще не знают, что часть поляков на нашей стороне.

— Иногда я чувствую себя полным идиотом, — заметил Гольдфарб. — Ящеры лучше относятся к евреям, чем немцы, но с точки зрения всех остальных инопланетяне самые настоящие чудовища, поэтому представителям других стран приходится работать заодно с немцами. Да и поляки не слишком любят евреев, но к ящерам относятся еще хуже.

— Да, ужасная путаница, — согласился Леон. — Остается только радоваться, что мне не нужно в ней разбираться. Вы хотите видеть планы — я вам их покажу. — Он вышел в соседнюю комнату и вернулся со связкой бумаг.

Гольдфарб развернул их и увидел, что перед ним аккуратные немецкие чертежи.

— На крыше стоят пулеметы, — показал Леон. — Вот здесь и здесь. Вам придется их нейтрализовать.

— Да, — тихо ответил Гольдфарб. — Пулемет может проделать здоровенную дыру в наших планах, не так ли?

Возможно, Леон в первый раз столкнулся с английским юмором. Он расхохотался.

— Проделать дырку в нас, вы хотите сказать, точнее, много дырок. Предположим, мы справимся с пулеметами

— В противном случае, нам там нечего делать, — перебил его Дэвид.

— Именно, — кивнул Леон. — Итак, предположим, что с пулеметами мы разобрались. Вы должны были принести с собой подарки. Вам это удалось?

Вместо ответа Гольдфарб развязал потертый польский военный рюкзак, который захватил с собой из Англии. Никто не обращал на него внимания. Почти половина людей на дорогах носила точно такие же — у других были очень похожие мешки немецкого или русского производства.

Леон заглянул внутрь и разочарованно вздохнул

— Выглядит довольно скромно, — с сомнением заметил он

— Их не слишком удобно заряжать, но на близком расстоянии они прекрасно делают свое дело. Я их испытывал. Поверьте мне отличное оружие, — заявил Гольдфарб.

— А это еще что такое? — Леон показал на какие-то трубки рычаги и пружину, больше похожую на рессору от грузовика

— Механизм, чтобы ими стрелять, — ответил Гольдфарб — Его специально сделали разборным, чтобы из рюкзака ничего не торчало. Все вместе называется пехотный противотанковый гранатомет — ППГ. — Последние слова он произнес по-английски

Леон узнал слово «противотанковый» и покачал головой.

— В тюрьме нет танков, — заявил он.

— Буду только рад, если вы не ошибаетесь, — сказал Гольдфарб. — Но снаряд, который сделает дыру в броне танка, пробьет здоровенную брешь в стене здания.

Гольдфарбу показалось, что впервые за весь разговор ему удалось произвести на Леона впечатление. Человек из подполья (Гольдфарбу вдруг представилось, как Леон выходит из лондонской подземки) задумчиво подергал бороду.

— Может быть, вы правы. Какова дальность его стрельбы?

— Две сотни ярдов… или метров.

Будь повнимательнее, — сказал себе Гольдфарб, — в противном случае ты можешь себя выдать — здесь все пользуются метрической системой.

— Ну… должно хватить. — Ироническая улыбка Леона показала, что он заметил оговорку Гольдфарба. — Вы хотите взглянуть на тюрьму, прежде чем ее атаковать?

— Пожалуй, не помешает. Я ведь должен знать, какую задачу мне предстоит решить, не так ли?

— Да, конечно. — Леон изучающе на него посмотрел. — Надеюсь, вам довелось участвовать в военных действиях?

— Только в воздухе. На земле — нет.

— Да, я знаю, — кивнул Леон. — Но даже и воздушного боя достаточно. Вы не запаникуете в критический момент. Почему бы вам не оставить ваше снаряжение здесь? Вы ведь не хотите гулять с ним по городу — до того, как придет время им воспользоваться?

— Разумное предложение, если, конечно, вы уверены, что никто его не украдет, пока нас не будет.

Улыбка Леона больше походила на волчий оскал.

— Всякий, кто у нас что-нибудь крадет… потом долго об этом жалеет, и никогда не повторяет своих ошибок. После одного или двух раз люди начинают понимать, что к чему.

Гольдфарбу совсем не хотелось знать, что именно происходит с похитителями чужой собственности. Он оставил свой рюкзак на полу и вышел из квартиры вслед за Леоном.

Улица Францисканцев находилась в десяти минутах ходьбы от дома Леона. И вновь им пришлось протискиваться сквозь толпу. А Гольдфарб в очередной раз напомнил себе, что нацисты давно оставили Лодзь.

Дэвид изо всех сил старался не отставать от Леона; хотя он и запомнил карту города, ему не хотелось блуждать по нему в одиночку.

— Мы просто пройдем мимо, не останавливаясь. Никто не обратит на нас внимания, если мы не станем задерживаться и пристально разглядывать здание тюрьмы. Первое правило — не привлекать к себе внимания.

Гольдфарб лишь повернул голову к Леону, словно слушал интересную историю, а сам быстро посмотрел на тюрьму. На первый взгляд задача показалась ему совсем непростой: два пулемета на крыше, толстые решетки на окнах, по всему-периметру здания натянута колючая проволока. Но с другой стороны…

— Тюрьма расположена почти вплотную к соседним зданиям, да и охраны немного, — заметил Гольдфарб.

— Нам прислали человека с зоркими глазами, — просиял Леон, на радостях, переходя на ты. — Ты оба раза прав. У нас есть шанс.

— И как мы провернем наше дельце? — спросил Гольдфарб, когда тюрьма номер один осталась позади.

— Сейчас тебе ничего не нужно делать, — ответил Леон. — Сиди и жди подходящего момента. А я переговорю со своими ребятами и выясню, что необходимо подготовить для операции.

* * *

Бобби Фьоре шагал по грязной дороге… где-то в Китае. Его товарищи сообщили ему, что они находятся недалеко от Шанхая. С точки зрения Бобби — абсолютно бесполезная информация, поскольку даже под угрозой электрического стула он не смог бы сказать, где расположен город Шанхай. Наверное, не очень далеко от океана: в воздухе чувствовал слабый соленый привкус, знакомый ему по выступлениям в штатах Вашингтон и Луизиана.

Тяжесть пистолета на бедре успокаивала, как присутствие старого друга. Мешковатая куртка скрывала миниатюрное оружие. Он обзавелся новой соломенной шляпой. Если не обращать внимания на нос и синеву на щеках, Бобби мало отличался от обычного китайского крестьянина.

Он по-прежнему не понимал, кем являются остальные члены группы, шагавшие по дороге рядом с ним. Кое-кто из них входил в отряд коммунистов, к которому принадлежал и Ло. Они тоже выглядели, как обычные крестьяне. Впрочем, так оно на самом деле и было.

А вот остальные… Он посмотрел на идущего рядом типа, одетого в рваную форму цвета хаки, с винтовкой в руках.

— Эй, Йош! — позвал Фьоре и сделал вид, что стоит на второй базе и приготовился стартовать.

Йоши Фукуока ухмыльнулся, обнажив пару золотых зубов, бросил винтовку и принял позу игрока, стоящего на первой базе, затем сделал вид, что поправляет воображаемую бейсбольную рукавицу, после чего прыгнул за воображаемым мячом.

— Аут! — выкрикнул он, и Бобби выбросил руку с поднятым большим пальцем вверх.

Красные начали с сомнением на них оглядываться. Они ничего не поняли. Для них Фукуока был восточным дьяволом, а Фьоре — иностранным дьяволом, и единственная причина, по которой они оказались вместе, состояла в том, что ящеров они ненавидели больше, чем друг друга.

Впрочем, Фьоре не особенно на это рассчитывал. Когда он забрел в японский лагерь — и далеко не сразу сообразил, что перед ним не китайцы — то пожалел, что рядом не нашлось священника, который мог бы его причастить. Поджаривание на медленном огне — вот лучшее из того, на что ему следовало рассчитывать при встрече с японцами. Они разбомбили Пирл-Харбор, прикончили мужа Лю Хань — чего еще от них ждать?

Японцы тоже не сразу поняли, что он американец. Их китайский — единственный язык, на котором они с ним объяснялись — оказался почти таким же убогим, как и у Фьоре, а здоровенный нос и круглые глаза в первый момент нисколько их не удивили. Кроме того, японцев ввела в заблуждение его одежда. Когда же они сообразили, что он американец, то не проявили особой враждебности, а лишь встревожились.

— Дулиттл? — спросил Фукуока, имитируя рукой летящий самолет.

Хотя Бобби не сомневался, что его через несколько минут убьют, он расхохотался. Теперь он понимал, что был тогда близок к истерике. Он много слышал о рейде Джимми Дулиттла на Токио, который закончился посадкой в Китае, но то, что японцы перепутали его со знаменитым асом, почему-то ужасно развеселило Бобби.

— Нет, я не пилот бомбардировщика, — ответил он по-английски. — Я игрок второй базы, причем далеко не самый лучший.

Он не особенно рассчитывал, что его слова что-то скажут японцу, но тот широко раскрыл глаза.

— Второй база? — повторил он, показывая на Фьоре. — Бейзо-бору?

Когда Фьоре его не понял, Фукуока встал в позицию подающего, спутать которую Фьоре не смог бы ни при каких обстоятельствах. И тут Фьоре озарило.

— Бейсбол! — закричал он. — Сукин сын, невозможно поверить! Ты играл в бейсбол?

Конечно, ему не удалось сразу же подружиться с Фукуокой, но любимая игра, по крайней мере, спасла его от пули или удара штыка, или еще чего-нибудь похуже. Его продолжали допрашивать, но до пыток дело не дошло. Когда, запинаясь, Бобби объяснил, что принимал участие в нападении на сторожевую вышку в лагере, он получил повышение — превратился из пленника в бойца японского отряда.

— Ты хочешь убивать?.. — Один из японцев добавил слово на своем языке. Увидев, что Фьоре не понимает, он добавил: — Маленькие чешуйчатые дьяволы?

— Да! — воскликнул Бобби.

Японцы не знали английского, но на сей раз, прекрасно его поняли.

И вот он шагает вместе с ними по дороге… где-то в Китае. Дикость положения, в котором он оказался, понемногу сводила его с ума. Японцы оставались врагами, они нанесли вероломный удар по США, когда напали на Пирл-Харбор, захватили Филиппины, Сингапур, Бирму и множество маленьких островов в Тихом океане, а он ел с ними рис из одной чашки. Очень похоже на измену. Ему даже представлялось, как его будут судить на родине — если, конечно, он когда-нибудь вернется в Соединенные Штаты. Но японцы ненавидели ящеров сильнее, чем американцев; к тому же, оказалось, что он сам хотел воевать с инопланетянами гораздо больше, чем с японцами. И Фьоре остался.

Красные присоединились к японскому отряду через несколько дней. Они легко договорились с японцами. Неожиданный союз удивил Фьоре: ведь они стреляли друг в друга перед тем, как появились ящеры. Да и перемирие между ними наступило далеко не сразу.

Отрядом красных командовал боевик одного с ним возраста по имени Най Хо-Цин. Фьоре, в основном, общался с китайцами, делая исключение только для игравшего в бейсбол Фукуоки — у них нашлись общие слова. Когда Фьоре спросил, почему они так легко договорились с бывшими врагами, Най посмотрел на Бобби так, словно он полнейший болван, и ответил:

— Враг моего врага мой друг.

Японцы относились к данной проблеме точно так же. Они искали бойцов и знали, что красные готовы сражаться, остальное значения не имело. И если их тревожило что-то еще, то виду они не подавали.

Шанхай находился в руках ящеров. Чем ближе подходил к нему отрад, тем сильнее волновался Фьоре.

— Что мы станем делать, если столкнемся с танком ящеров? — спросил он у Ная.

Китайский офицер пожал плечами, что привело Фьоре в ярость.

— Побежим, — спокойно сказал Най, — а если не сможем — будем сражаться. И умрем, если другого выхода не будет. Захватив с собой как можно больше врагов.

— Огромное спасибо, — пробормотал Фьоре по-английски.

Он не сомневался, что Най Хо-Цин сказал правду. Перед началом решающих матчей Фьоре не раз видел в глазах своих товарищей по команде такое же фанатичное выражение. Это не всегда приводило к победе, но свидетельствовало о том, что команда будет сражаться до конца.

И у японцев он не раз замечал такие же взгляды. На своем ужасном китайском Фукуока рассказывал ему истории о пилотах, направлявших свои бомбардировщики прямо на космические корабли ящеров — они умирали ради того, чтобы причинить врагу максимальный урон. Фьоре содрогнулся. Жертвоприношения хороши в церкви, но в реальной жизни… Он никак не мог прийти к окончательному выводу — они безумные храбрецы, или просто безумцы.

Отряд подошел к дорожному указателю с надписью: «ШАНХАЙ 50 км» и разбился на небольшие группы, чтобы привлекать поменьше внимания.

Бобби Фьоре почти ничего не знал о Шанхае. Город его мало интересовал. Он чувствовал себя, как человек недавно вышедший из тюрьмы. В сущности, так оно и было. После года, проведенного в Каире, штат Иллинойс, а потом на космическом корабле ящеров и в китайском лагере военнопленных, сама возможность свободно перемещаться из одного места в другое доставляла ему огромное удовольствие.

Он был кочевником в течение пятнадцати лет, ездил на поездах и автобусах по всей территории Соединенных Штатов от одного маленького стадиона в провинциальном городке к другому, с апреля по сентябрь. Ему приходилось выступать зимой. Он не мог подолгу оставаться в одном и том же месте.

Интересно, что сейчас делает Лю Хань? Бобби надеялся, что ящеры не причинят ей никаких неприятностей из-за его побега с красным Ло. Он покачал головой. Она очень милая… Интересно, как будет выглядеть их ребенок? Бобби потер нос и усмехнулся. Он не сомневался, что малыш непременно унаследует его нос.

Однако путь назад для него закрыт — если, конечно, он не собирается сунуть голову в петлю. Нет, он не из тех, кто возвращается. Фьоре всегда заглядывал в будущее: ждал новых матчей, следующей поездки, очередной девушки. Лю Хань подарила ему немало приятных минут, но она осталась в прошлом. А прошлое, как сказал кто-то умный — вздор.

Крестьяне, копошившиеся в своих огородах или на рисовых полях, поднимали головы, когда мимо проходили вооруженные люди, а потом снова принимались за работу. Они уже не раз видели разные отряды: китайцев, японцев и ящеров. И если в них не стреляли, они продолжали заниматься своим делом. В конечном счете, никто не сможет без них обойтись, ведь всем людям — и ящерам тоже — нужно что-то есть.

Им навстречу что-то быстро двигалось. Ящеры! Бобби Фьоре сглотнул. Он получил очередное напоминание о том, что он здесь не на прогулке — очень скоро ему предстоит сразиться с врагом. И — кто знает? — возможно, заплатить по счетам.

Шедшие впереди японцы стали спрыгивать с дороги в поисках подходящего укрытия. Эта мысль показалась Бобби очень удачной. Он вспомнил ручей, пересекавший поле напротив лагеря военнопленных. Тогда ему удалось укрыться от пулеметного огня ящеров. Фьоре спрятался за большим кустом, росшим на обочине дороги. Через мгновение он пожалел, что не выбрал канаву, но было уже слишком поздно.

Он изо всех сил пытался внушить японцам самую разумную в данный момент мысль: не начинайте стрельбу. Нападение на ящеров будет чистейшим самоубийством — ружья против брони не оставят им никаких шансов. Сквозь густую листву он не мог как следует разглядеть врага, но у маленького отряда не было подходящего оружия для борьбы с танками или броневиками.

Ящеры приближались. Их машины двигались почти бесшумно. Бобби вытащил пистолет — жалкое оружие против моторизованного врага. Однако вместо того, чтобы нажимать на крючок, он пробормотал несколько слов молитвы.

Кто-то выстрелил.

— О, проклятье! — пробормотал Бобби тем же тоном, которым только что просил Господа Бога его защитить.

Теперь он видел, с кем столкнулся их отряд: бронированные грузовики для перевозки пехоты. С пулеметами. Может быть, ящеры настолько глупы, что позволили японцам заманить их в ловушку.

Фьоре полагал, что японцам вряд ли что-нибудь светило. Неужели они рассчитывают взять ящеров практически голыми руками? Стрелять в упор в бронированный грузовик не является признаком большого ума. Машины ящеров остановились и начали поливать все вокруг пулеметным огнем. Длинная очередь в одно мгновение снесла две трети куста, за которым прятался Бобби. Однако он успел упасть на землю, и его не задело.

Фьоре положил перед собой оставшуюся гранату и пистолет, но не мог заставить себя воспользоваться оружием. Это привело бы к тому, что ящеры начали бы стрелять прямо в него — а он не хотел умирать. Бобби не понимал, как люди, вообще, могут стрелять друг в друга. Ведь так и убить недолго.

Впрочем, японских солдат это не слишком тревожило. Они продолжал палить по машинам ящеров — во всяком случае, те из них, кого не скосили пулеметные очереди. Бобби не знал, понесли ли ящеры хоть какой-то урон, но не сомневался, что он минимален.

Так и оказалось. Продолжая вести огонь из пулеметов, ящеры откинули задние борта грузовиков, и на землю начали соскакивать солдаты, вооруженные автоматами. Они не просто стреляли в японцев — ящеры собирались стереть их с лица земли.

— О, проклятье, — без особой уверенности в голосе снова пробормотал Фьоре.

Если его поймают с пистолетом и гранатой, он труп. Бобби по-прежнему не хотел умирать, это желание так и не посетило его — даже на короткое мгновение. Быстро засунув оружие под куст, он покатился вниз, и вскоре плюхнулся в лужу на рисовом поле.

Здесь он скорчился, изо всех сил делая вид, что ковыряется в земле. Вокруг, по колено в воде, стояли настоящие крестьяне. Двое или трое из них уже никогда не встанут на ноги; многие убегали подальше от дороги, пытаясь спастись от пуль ящеров.

Японцы не сдвинулись с места — Фьоре, во всяком случае, не заметил, чтобы кто-нибудь из них побежал. Они сражались до тех пор, пока не погибли все. Превосходство ящеров было подавляющим, и они прикончили японцев, как человек, наступивший на таракана.

Наконец, стрельба прекратилась. Фьоре отчаянно надеялся, что теперь ящеры вернутся к своим грузовикам и уедут. Однако они продолжали медленно продвигаться вперед, чтобы не оставить в живых ни одного врага.

Один из них ткнул пальцем в Бобби Фьоре.

— Кто ты? — спросил он на ломанном китайском. Ящер стоял всего в нескольких футах от куста, под который Бобби засунул свое оружие. Он вдруг понял, что спрятал пистолет и гранату недостаточно тщательно. — Кто ты? — повторил ящер.

— Меня зовут Най Хо-Цин, — ответил Фьоре, назвав имя китайского офицера. — Я простой крестьянин. Рис нравится? — спросил он, показывая на торчащие из воды ростки и надеясь, что ящер не обратит внимания на его ужасный китайский.

Человека Фьоре обмануть не удалось бы — акцент, темная щетина на щеках, нос и глаза — но ящеры не отличали одного Большего Урода от другого. Ящер что-то прошипел на своем языке, а потом снова перешел на китайский.

— Ты знаешь плохих стрелков?

— Нет, — с поклоном ответил Фьоре, чтобы ящер не видел его лица. — Это восточные дьяволы, так мне кажется. А я добрый китаец.

Ящер зашипел снова, после чего направился расспрашивать других крестьян. Бобби Фьоре стоял, не шевелясь, до тех пор, пока ящеры не забрались в свои грузовики и не уехали.

— Боже мой, — сказал он, когда они скрылись из виду, — я остался жив!

Он быстро выбрался из лужи и достал спрятанное оружие. Без пистолета он чувствовал себя голым — хотя против брони проку от него было мало. Да и граната придавала ему уверенности.

Не он один побросал оружие. Японцы отправились на встречу со своими предками, но большинство красных китайцев, как и Бобби, прикинулись мирными крестьянами. Теперь они бродили среди трупов японцев, подбирая винтовки, пистолеты и автоматы.

Кроме того, они обыскали трупы японских солдат, но им почти ничего не удалось найти. Подойдя к Фьоре, Най Хо-Цин скорчил кислую гримасу.

— Чешуйчатые дьяволы хорошие солдаты, — огорченно сказал он. — Они не оставляют оружие на поле боя. Очень жаль.

— Да, жаль, — эхом отозвался Фьоре.

Вода стекала с его штанов, и вскоре возле него образовалась небольшая лужица. Когда он сделал несколько шагов, в ботинках противно захлюпало.

— Ты правильно поступил, — заявил Най. — В отличие от дураков империалистов. — Он показал на трупы японцев. — Ты понимаешь, что такое партизанская война. Каждый партизан, чтобы не привлекать к себе внимания, может в любой момент превратиться в простого крестьянина.

Фьоре понял только общий смысл того, что сказал Най.

— Похож на крестьянина. Они не стали стрелять, — сказал он.

— Вот именно, — нетерпеливо проговорил Най.

Бобби Фьоре рассеянно кашлянул в ответ, чтобы показать, что он понял. Най уже отвернулся от него, собираясь уходить, его башмаки тоже громко хлюпали, но тут он резко повернулся к Бобби.

— Ты говоришь на языке чешуйчатых дьяволов? — резко спросил он.

— Немного. — Бобби сложил ладони, чтобы показать, как мало он знает. — По-китайски больше.

«И если от такой новости моя мать не упадет в обморок, то я буду сильно удивлен», — подумал он. — «Впрочем, у нее будет наполовину китайский внук, даже если ей не суждено об этом узнать».

Однако Най Хо-Цина внуки мало интересовали.

— Но ты немного говоришь? — настаивал китаец. — А понимаешь больше?

— Да, пожалуй, — ответил Фьоре по-английски, покраснел и торопливо перешел на китайский.

Най кивнул. Он понял смысл слов Бобби.

— Да, мы с удовольствием возьмем тебя в Шанхай. — Он похлопал Бобби по спине. — Ты будешь нам очень полезен. У нас мало кто понимает язык чешуйчатых дьяволов.

— Хорошо, — с улыбкой ответил Фьоре, чтобы показать, как он доволен.

Он и в самом деле обрадовался — красные могли хладнокровно пристрелить его и оставить у дороги, чтобы он не доставлял им неприятностей в будущем. Но раз иностранца можно использовать, они возьмут его с собой. Как и Ло, Най Хо-Цин не стал спрашивать у Бобби, как он сам относится к перспективе сотрудничества с коммунистами. Красные вообще редко задавали вопросы — они попросту брали то, в чем нуждались.

* * *

— Благородный адмирал, вот отчет, который вас порадует, — сказал капитан корабля Кирел, вызывая на мониторе новый документ.

Атвар внимательно прочитал несколько строк, а потом перевел взгляд на Кирела.

— Крупный выброс радиоактивности у дойче? — сказал Атвар. — И я должен обрадоваться? Неужели вы не понимаете, что Большие Уроды находятся всего в нескольких шагах от создания ядерной бомбы!

— Но они не знают, как сделать следующий шаг, — ответил Кирел. — Благородный адмирал, не желаете ли взглянуть на анализ.

Атвар последовал совету своего заместителя. Чем внимательнее он читал, тем шире открывался его рот — адмирал весело смеялся.

— Идиоты, глупцы, придурки! Неужели они создали ядерный реактор без соответствующей защиты?

— Судя по утечке радиоактивности, именно так они и поступили, — радостно ответил Кирел. — Началась неуправляемая реакция, они заразили всю близлежащую территорию — к тому же, складывается впечатление, что погибли их лучшие ученые.

— Ну, если лучшие… — удивленно прошипел Атвар. — Они причинили себе вреда почти столько же, сколько мы им, когда сбросили атомную бомбу на Берлин.

— Вы, несомненно, правы, благородный адмирал, — сказал Кирел. — Одно из основных качеств тосевитов заключается в том, что они готовы хвататься за любую технологию, которая кажется им доступной. Вместо того чтобы сначала оценить возможные последствия, они бросаются вперед. Именно поэтому они так быстро превратились из дикарей с копьями в…

— В дикарей, вооруженных техникой, — перебил его Атвар.

— Совершенно верно, — согласился Кирел. — Однако на сей раз, они свернут себе шею. Далеко не все эксперименты с новыми технологиями заканчиваются успешно.

— Наконец-то нам повезло! — радостно заявил Атвар. — С тех самых пор, как мы прибыли на Тосев-3, нас преследовали неудачи: два корабля погибли одновременно, мы потеряли пять танков в одном сражении, нас обманули дипломаты Больших Уродов, наши союзники нас предали…

— Самец из Польши, который нанес нам немалый урон, отказавшись от нашей дружбы, снова попал к нам в когти, — заметил Кирел.

— Верно, я и забыл, — задумчиво проговорил Атвар. — Нам еще предстоит решить, как мы его накажем: нужно найти возможность напомнить тосевитам, которые к нам присоединились, кто их кормит. Здесь не следует торопиться. Он никуда от нас не денется.

— Вы правы, благородный адмирал, — вновь согласился Кирел. — Нам также следует подумать об усилении давления на дойче, в свете их неудачи с ядерным ректором. Вероятно, они сейчас деморализованы. Компьютерный анализ показывает, что так должно быть.

— Сейчас посмотрим, — Атвар нажал на кнопку, и на экране появилась северо-западная часть самого большого континента Тосева-3. — Партизаны в Италии тревожат нас не меньше, чем регулярные армии в других местах… и, хотя местный король и его самцы постоянно твердят о верности Империи, они помогают повстанцам. Наши атаки в восточной Франции снова отбиты — вряд ли стоит удивляться: половина экипажей танков предпочитает имбирь сражениям. Мы до сих пор не завершили перегруппировку наших войск. Впрочем, на востоке можно кое-что сделать.

— Я позволил себе проанализировать наши резервы, а также войска, которые могут выставить против нас дойче, — сказал Кирел. — Я считаю, что у нас появилась надежда существенно продвинуться вперед. Более того, впервые за всю кампанию мы можем заставить дойче прекратить сопротивление.

— Замечательно, — ответил Атвар. — Если они капитулируют, то наша война с Британией и СССР перейдет в новую фазу. Они представляют для нас серьезную опасность. Их ракеты, реактивные самолеты и новые танки — вот переменные, которые я предпочел бы исключить из уравнения.

— Они очень опасны, благородный адмирал, — тихо проговорил Кирел. — Мало того, что они убили своего императора, они сделали из убийства настоящий конвейер. Если мы с ними покончим, на планете станет легче дышать.

Атвар вспомнил донесения и записи из лагеря смерти Треблинка, а также из еще одного — Аушвица, который Раса захватила вскоре после того, как он начал работать. Раса никогда не осуществляла подобных проектов. Обитатели Халесси и Работева тоже. Удивительный мир этот Тосев-3! До самого обрубка хвоста Кирелу хотелось бы забыть о том, что он видел в тех чудовищных лагерях.

— Когда мы с ними покончим, тосевиты больше не смогут уничтожать друг друга с такой звериной жестокостью. Мы научим их вести себя как полагается: ведь они будут нашими подданными. В знак покорности Императору мы должны это сделать.

Кирел вслед за Атваром опустил глаза.

— Так и будет, благородный адмирал. Я рассчитываю, что остальные Большие Уроды совершат такую же ошибку, что и дойче — в результате их ядерная программа будет уничтожена Мне бы совсем не хотелось, чтобы тосевиты овладели ядерным оружием — их жестокость не знает предела.

— Тут я с тобой согласен, — сказал Атвар.

Глава XIV

Гейнрих Егер окинул человека, который его допрашивал, сердитым взглядом.

— Я уже много раз вам повторял, майор, что ничего не смыслю в ядерной физике и находился в сотне километров от Хайгерлоха, когда случилось то, что случилось. А раз так, я понятия не имею, чего вы от меня пытаетесь добиться.

Офицер гестапо ответил:

— То, что произошло в Хайгерлохе, какая-то загадка, полковник Егер. Мы разговариваем со всеми, кто имел отношение к проекту, с целью выяснить, что там на самом деле случилось. Вы ведь не станете отрицать, что принимали участие в работе над проектом. — Он показал на награду на груди Егера.

Егер надел аляповато уродливую медаль, когда его вызвали в Берктесгаден, чтобы напомнить типам, вроде этой длинноносой ищейки, что награду вручил ему сам фюрер — из рук в руки. А тот, кто решит, что он предал интересы Германии, пусть лучше держит свои идиотские подозрения при себе. Теперь же Егер отчаянно жалел, что не оставил медаль там, где ей и полагалось находиться — в футляре

— Я принесу Рейху гораздо больше пользы, если меня пошлют в мой полк, — сказал он. — Профессор Гейзенберг со мной совершенно согласен и поддержал мое прошение о переводе из Хайгерлоха за несколько месяцев до несчастного случая.

— Профессор Гейзенберг мертв, — ровным голосом сообщил гестаповец. Егер поморщился, ему никто не сказал, что физик погиб. Увидев его реакцию, человек, сидевший напротив, кивнул. — Теперь вы, кажется, начинаете понимать размеры… проблемы?

— Возможно, — ответил Егер.

Если его догадка верна, офицер гестапо собирался сказать что-нибудь вроде «катастрофы», но в последнюю минуту заменил слово на более нейтральное — «проблема». Ну, тут он прав. Если Гейзенберг мертв, претворение проекта в жизнь находится под угрозой.

— Вы все понимаете, но почему-то не хотите нам помочь? — спросил гестаповец.

Мимолетное сочувствие, которое Егер испытал к нему, растаяло, словно ударный батальон, раздавленный русскими танками в середине зимы.

— Вы понимаете по-немецки? — спросил он. — Я ничего не знаю. Разве я могу сообщить вам то, что мне неизвестно?

Офицер тайной полиции отнесся к его вспышке совершенно спокойно

«Интересно, кого он обычно допрашивает?» — подумал Егер. — «Сколько раз ему приходилось слышать отчаянные мольбы о справедливости — правдивые и лживые?»

Иногда невиновность хуже вины. Если ты совершил преступление, тебе, по крайней мере, есть, в чем признаться, чтобы положить конец своим мучениям. А вот если перед законом и совестью ты чист, тебя никогда не оставят в покое.

Поскольку Егер был полковником Вермахта, участвовал в войне и получил не одну боевую награду, специалисты из гестапо не применяли к нему особых мер воздействия, к которым непременно прибегли бы, если бы им пришлось допрашивать русского офицера или еврея. Егер примерно знал, что представляют собой «особые меры воздействия», и радовался тому, что ему не довелось познакомиться с ними поближе.

— Ну, хорошо, полковник Егер, — вздохнув, заявил майор гестапо; может быть, он сожалел, что лишен возможности привести более веские доводы, которые заставили бы несговорчивого полковника сотрудничать с тайной полицией. Или решил, что оказался не на высоте и не справился с заданием командования. — Можете идти. Однако вам еще не позволено вернуться в полк. У нас могут возникнуть новые вопросы, когда мы продвинемся в нашем расследовании.

— Большое спасибо, — сказал Егер и встал.

Он не мог отказать себе в таком удовольствии, хотя и сомневался, что гестаповец в состоянии уловить иронию в его голосе. Майор производил впечатление человека, который с удовольствием орудует дубинкой. Представить его со шпагой в руке просто невозможно

«Дубинка для русских», — подумал Егер.

В прихожей перед кабинетом — словно гестаповец был зубным врачом, а не головорезом — сидел профессор Курт Дибнер и листал журнал «Сигнал», такой старый, что в нем не упоминалось об инопланетянах, речь шла лишь об обычных врагах Германии. Профессор кивнул Егеру.

— Что, вас тоже тут полощут, полковник?

— И не говорите. — Егер с интересом взглянул на Дибнера. — Вот уж не ожидал, что вы… — Он замолчал не в силах придумать, как бы потактичнее закончить фразу.

— Остался в живых? — Видимо, профессора вопросы такта не особенно занимали. — Счастливая случайность, которая иногда заставляет человека задуматься. Гейзенберг решил вывести показатели за критическую отметку как раз в тот момент, когда я отправился навестить сестру. Если честно, я подозреваю, что везение тут не при чем, просто ему не хотелось делиться со мной славой.

Егер не сомневался, что Дибнер прав. Гейзенберг держался с ним демонстративно высокомерно, хотя по мнению полковника (следует заметить, исключительно непрофессиональному в данном вопросе) Дибнер добился не менее значительных результатов, чем все остальные ученые, а иных и опередил

— Ящеры, по-видимому, знают, что нужно делать, чтобы избежать неприятностей во время производства взрывного металла, — сказал Егер.

Дибнер провел рукой по редеющим, зачесанным назад волосам.

— К тому же, они занимаются исследованиями в данной области значительно дольше нас, полковник. Спешка — вот в чем заключалась наша ошибка. Вам известно, что означает высказывание «festina lente»?

— Торопись не спеша — В гимназии Егер, как и все, изучал латынь.

— Вот именно. В общем, очень даже неплохой совет, но на данном этапе войны мы не можем ему следовать. Нам необходимы эти бомбы, чтобы победить ящеров. Мы рассчитывали, что если реакция выйдет из-под контроля, мы бросим кусок кадмия в тяжелую воду, и сможем снова управлять атомным котлом. Наши надежды не оправдались. Кроме того, если я не ошибаюсь, на инженерных чертежах нет пробки, которая открывала бы путь тяжелой воде из котла. Следовательно, остановить реакцию таким способом не представляется возможным. Нам не повезло.

— В особенности, тем, кто в тот момент находился рядом с котлом, — заметил Егер. — Если вам известны причины катастрофы, доктор Дибнер, и вы все рассказали представителям властей, почему же они продолжают вести свои бесконечные допросы и не оставят, наконец, нас всех в покое?

— Во-первых, полагаю, затем, чтобы подтвердить мои слова… кроме того, мне известны не все факты, приведшие к катастрофе, меня же не было в городе. Ну и, конечно же, они хотят найти человека, которого можно обвинить в случившемся.

С точки зрения Егера это звучало разумно. В конце концов, он как раз и старался избежать того, чтобы стать козлом отпущения. Вермахт славился тем, что умел ловко возлагать ответственность за общие неудачи на отдельных людей. Ему в голову пришла другая поговорка: «У победы много отцов, поражение всегда сирота». Впрочем, сейчас это тоже не совсем верно, поскольку представители властей пытаются найти родителей и для неудачи. Результат не всегда получался справедливым, но Егер подозревал, что правда в данном случае мало кого волнует.

На пороге кабинета появился майор гестапо, скорее всего, для того, чтобы выяснить, почему не заходит Дибнер. Увидев, что двое подозреваемых беседуют в приемной, он нахмурился. Егер смутился, но в следующую секунду разозлился на офицера тайной полиции, который пытался его запугать. Развернувшись, он молча направился к двери, где столкнулся с крупным высоким человеком.

— Скорцени! — вскричал он.

— А, они и тебя затащили в свои сети, — весело проговорил офицер СС. — Меня собираются заживо поджарить на раскаленных углях, хотя я находился в сотне километров от вонючего городка, где у них все полетело в тартарары. Какой-то майор должен заняться мной через пять минут.

— Он немного припозднился, — сообщил Егер. — Только что закончил со мной и принялся за одного физика. Хочешь, пойдем куда-нибудь, выпьем шнапса? Больше здесь делать нечего.

Скорцени с удовольствием треснул его спине.

— Первая разумная мысль с тех пор, как меня сюда приволокли, клянусь Богом! Идем, даже если у шнапса теперь вкус, будто его сделали из картофельных очистков, он нас отлично согреет. Кстати, я рассчитывал тебя тут встретить. Я работаю над одним планом, и мне кажется, ты мне пригодишься.

— Правда? — Егер удивленно приподнял брови. — Как благородно со стороны СС проявить интерес к бедному, но честному представителю Вермахта…

— Да брось ты это дерьмо, — скривился Скорцени. — Твои знания могут оказаться мне полезными. Пойдем и правда чего-нибудь выпьем. Сначала я накачаю тебя спиртным, а потом попытаюсь соблазнить.

— Понятно, тебе нужно мое тело, — заметил танкист.

— Нет, только голова, — поправил его Скорцени.

Весело хохоча, они нашли маленький кабачок неподалеку от здания, где располагался штаб гестапо. Официант за стойкой был в военной форме, как, впрочем, практически все в Берктесгадене.

— Сейчас даже шлюхи носят серенькие штанишки, — проворчал Скорцени, усаживаясь за столик в полутемном подвале. Подняв стакан, он отсалютовал Егеру, залпом его осушил и поморщился. — Ну и гадость!

Егер сделал большой глоток

— Не стану с тобой спорить. — Но приятное тепло действительно разлилось по всему телу, немного успокаивая нервы. — Зато в состав входит старый добрый антифриз. — Он немного наклонился вперед и проговорил: — Прежде чем ты на меня набросишься, я попытаюсь тебя расколоть: что нашли в танке, который ты угнал у ящеров? Я все еще делаю вид, что остался танкистом, а не физиком, или бандитом, как ты.

— Неприкрытая лесть не поможет, — фыркнул Скорцени. — Но я отвечу на твой вопрос — почему бы и нет? Все равно я не понимаю и половины того, о чем идет речь. Другая половина остается загадкой для остальных — вот в чем проблема. Ящеры делают машины, которые умнее людей, пытающихся в них разобраться. Но скоро мы начнем выпускать новые боеприпасы и новую броню — несколько слоев стали и керамики… уж не знаю, как они собираются соединить их вместе.

— Ты же воевал на русском фронте, — сказал Егер. — Новая амуниция, новая броня — прекрасно. Может быть, даже наступит день, когда мне удастся их испробовать. Похоже, не скоро, верно?

Скорцени кивнул, соглашаясь. Егер грустно вздохнул, допил свой стакан, сходил за добавкой и снова уселся за стол. Скорцени набросился на новую порцию выпивки, словно оголодавший тигр.

— Ну, и как ты намерен меня использовать? — поинтересовался Егер.

— Ах, да. Ты собирался стать археологом перед тем, как тебя засосала военная трясина, так?

— Значит, изучал мое досье, — довольно миролюбиво заметил Егер и подкрепил свои слова хорошим глотком шнапса. Теперь он уже не казался таким отвратительным — наверное, первый стакан притупил все вкусовые ощущения. — Причем тут археология?

— Тебе ведь известно, что ящеры захватили Италию, — сказал Скорцени. — Им там не так хорошо, как было в начале, да и итальянцы не особенно их жалуют. Я им немного помог — нам удалось вывезти Муссолини из замка, в котором ящеры его прятали.

Вид у него сделался чрезвычайно довольный, впрочем, он имел на это право.

— Ты снова собираешься туда отправиться и хочешь, чтобы я составил тебе компанию? — спросил Егер. — Я буду там, как бельмо на глазу. Не из-за внешности, как ты, наверное, догадался, а потому, что не знаю ни слова по-итальянски.

— Не в Италию, — покачав головой, сказал Скорцени. — Ящеры черт знает что творят на восточном берегу Адриатики, в Хорватии. Я с трудом переношу Анте Павелича[11], но он наш союзник, а нам совсем не нужно, чтобы ящеры закрепились в том регионе. Тебе понятно, что я имею в виду?

— Со стратегической точки зрения, понятно, — ответил Егер, умолчав о том, что представитель СС вообще с трудом кого-то переносит. До него доходили слухи, что хорватские союзники, или марионетки — называйте их, как хотите — относятся к идеям фашизма (кстати, и к кровной вражде тоже) чрезвычайно серьезно. Наверное, слова Скорцени являются подтверждением слухов. — Знаешь, я все равно не понимаю, при чем тут я? — проговорил он.

Скорцени стал похож на рыбака, решившего испробовать новую наживку.

— Предположим, я скажу тебе, что главная база ящеров в Хорватии находится неподалеку от Сплита. Это тебе что-нибудь говорит?

— Дворец Диоклетиана, — мгновенно ответил Егер. — Я даже там один раз был, во время каникул, лет восемь или десять назад. Очень впечатляющее сооружение, а ведь ему тысяча шестьсот лет.

— Я знаю. Твой отчет, по-видимому, использован во время планирования операции «Возмездие». Мы примерно наказали югославов за то, что они нарушили договор с нами. Однако это не имеет отношения к делу. Важно, что ты знаком с местностью — ты ведь не только там побывал, ты интересовался дворцом Диоклетиана, верно? Вот почему я сказал, что ты можешь оказаться мне полезным.

— Неужели ты собираешься его взорвать? — взволнованно спросил Егер.

Конечно, когда идет война страдают исторические памятники, и тут ничего не сделаешь. Во время наступления на Россию Егер видел множество горящих русских церквей, но они значили для него гораздо меньше, чем дворец римского императора.

— Если возникнет необходимость, я его взорву, — сказал Скорцени. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, Егер, но если ты придерживаешься таких взглядов, значит, я ошибся и сделал неверный выбор.

— Может, и так. Ты не забыл, что к югу от Бельфора меня ждет мой полк?

— Ты отличный танкист, Егер, но не гений, — проговорил Скорцени. — Твой полк прекрасно справится со своими обязанностями, если им будет командовать кто-нибудь другой. А вот для меня твои знания могут оказаться исключительно полезными. Я тебя соблазнил или нет?

Егер почесал подбородок. Он не сомневался, что Скорцени сумеет добиться, чтобы его отправили в Хорватию. Он совершил такое количество героических поступков, что командование непременно пойдет ему навстречу. Вопрос заключался в другом: хочет ли он, Егер, попробовать что-то новенькое, или предпочитает вернуться в свой полк и заняться привычным делом?

— Купи-ка мне еще стаканчик шнапса, — попросил он Скорцени.

— Хочешь, чтобы я сначала тебя напоил, а потом ты заявишь, будто не понимал, о чем идет речь, когда согласился на мое предложение, — ухмыльнувшись, сказал Скорцени. — Ладно, Егер, будь по-твоему.

* * *

Генерал-лейтенант Курт Чилл насмешливо посмотрел на своих советских собеседников.

«Может, мне просто показалось», — подумал Джордж Бэгнолл, — «и во всем виноват пляшущий свет факелов?»

Но нет, голос генерала тоже звучал насмешливо:

— Надеюсь, господа, нам удастся создать объединенный фронт для обороны Плескау? Мы и раньше к этому стремились, однако, к сожалению, наше сотрудничество носит весьма ограниченный характер.

Командиры двух партизанских отрядов, Николай Васильев и Александр Герман с трудом сохраняли спокойствие. Герман, который знал не только русский, но и идиш, понял слова генерала.

— Называйте наш город его настоящим именем, а не тем, которое вы, нацисты, ему дали — потребовал он. — Сотрудничество! Ха! По крайней мере, раньше вы соблюдали приличия.

Бэгнолл, знакомый с немецким весьма приблизительно, нахмурился, пытаясь понять, что говорит партизан. Васильев, который не знал никакого иностранного языка, подождал, когда переводчик закончит шептать ему в ухо.

— Да! — прорычал он, а потом добавил что-то непонятное по-русски.

— Товарищ Васильев возражает против термина «объединенный фронт», который следует употреблять, только если речь идет о союзах прогрессивных сил, нам с реакционерами не по пути, — сообщил переводчик.

Сидевший рядом с Бэгноллом Джером Джонс тихонько присвистнул.

— Он смягчил перевод. Васильев назвал немцев «фашистскими шакалами».

— И почему я нисколько не удивлен? — прошептал в ответ Бэгнолл. — По-моему, уже хорошо, что вместо того, чтобы сразу прикончить друг друга, они всего лишь мерзко ругаются.

— В этом что-то есть, — согласился Джонс.

Он собрался еще что-то сказать, но тут снова заговорил Чилл:

— Если мы сейчас не объединим усилия, причем мне наплевать, какое имя вы дадите нашему союзу, ящеры придумают вашему любимому городу свое собственное название.

— Ну и как же мы им помешаем? — Герман снова понял слова генерала на несколько мгновений раньше Васильева. Русский партизан несколько изменил вопрос:

— Да, разве мы можем отправить своих солдат сражаться вместе с вашими, не опасаясь выстрелов в спину?

— Можете, потому что я тоже отправляю своих солдат сражаться рядом с вашими, — заявил Чилл. — Не следует забывать, что у нас общий страшный враг. А насчет выстрелов в спину… Сколько отрядов Красной армии шло в бой, зная, что у них за спиной идут офицеры НКВД — для обеспечения необходимой степени героизма?

— Партизан это не касается — ответил Герман и замолчал. Васильев тоже ничего не сказал, из чего Бэгнолл сделал вывод, что Чилл заработал очко.

— Кто-нибудь из вас, господа, готов взять на себя организацию обороны Плескау… прошу прощения, Пскова? — сложив руки на груди, спросил Чилл.

Александр Герман и Николай Васильев переглянулись. Ни тот, ни другой не испытывал энтузиазма по поводу предложения Чилла. На их месте Бэгнолл чувствовал бы себя так же. Устраивать налеты, подготовленные на базе, запрятанной глубоко в лесу, не одно и то же, что сражаться в открытом бою. Партизаны отлично умели доставлять своим врагам мелкие неприятности. Но, вне всякого сомнения, они отдавали себе отчет в том, что их действия не помешали немцам занять Псков.

— Нет, — сказал по-русски Васильев, а потом продолжил через переводчика: — Вы сможете лучше организовать оборону, если, конечно, будете защищать город, его население и советских солдат, а не станете думать только о своих нацистах.

— Если я беру на себя оборону какого-то района, я отвечаю за все — насколько, конечно, это в моих силах, учитывая количественный состав армии и наличие боеприпасов, — ответил Чилл. — Надеюсь, вы понимаете, что если я отдам приказ одному из ваших подразделений, оно должно будет его выполнить?

— Разумеется, — сказал Васильев. — Но только если командир и политрук посчитают ваш приказ отвечающим интересам общего дела, а не вашим, личным.

— Нет, меня такая постановка вопроса не устраивает, — холодно заявил Чилл. — Они должны быть уверены в том, что я действую из соображений общего блага и выполнять мои распоряжения, считают они их правильными или нет. Одна из причин, по которой необходимо иметь человека, отвечающего за проведение всей операции, заключается в том, что он находится в положении, дающем ему возможность увидеть то, что не видно его подчиненным.

— Нет, — одновременно заявили по-русски Васильев и Герман.

— Ну вот, начинается, — прошептал Бэгнолл Джерому Джонсу. Тот только молча кивнул. — Нужно что-то сделать, прежде чем они снова пустятся в свои идиотские пререкания. Я еще не забыл, как большевики поцапались с нацистами на прошлой неделе. Не знаю, как ты, но мне не хочется оказаться между двух огней.

— Мне тоже не хочется, — прошептал в ответ Джонс. — Если так сражаются на земле, благодарение Богу, что есть военно-воздушные силы, вот что я вам скажу.

— Кто ж тут спорит? — согласился Бэгнолл. — Ты не забыл, мне уже пришлось почувствовать это на собственной шкуре. Ты не участвовали в рейде на базу ящеров, расположенную к югу отсюда.

«Они не захотели тобой рисковать», — подумал он без особого раздражения. — «Мы с Кеном и бедняга Эл… ну, нас можно и заменить, а вот ты… слишком хорошо разбираешься в своих радарных установках».

— Я просил, чтобы меня тоже взяли в тот рейд, — словно угадав его мысли, проговорил Джонс. — Но проклятые русские не пустили.

— Правда? Я не знал.

Джонс сразу вырос в глазах Бэгнолла. Добровольно пойти под пули мало кто согласится, в особенности, если ты не обязан это делать.

— Да какая разница! Нам нужно подумать о том, что происходит сейчас, а не вспоминать прошлое. — Он встал и громко сказал по-русски: — Товарищи! — Даже Бэгнолл знал это слово. А Джонс, тем временем, продолжал сначала по-русски, а потом по-немецки: — Если вы хотите преподнести Псков ящерам на тарелочке с голубой каемочкой, давайте, продолжайте в том же духе.

— Так-так! И какое же решение вы предлагаете? — поинтересовался Курт Чилл. — Может быть, выбрать главнокомандующим вас? — Его холодная жесткая улыбка напоминала волчий оскал. Джонс покраснел и быстро сел. — Представляю себе, генералы пляшут под дудку простого солдата, немного разбирающегося в радарных установках. Ничего не выйдет.

— А почему? — Бэгнолл поднялся на ноги. Он говорил только по-немецки, да и то не слишком хорошо, но решил не отступать: — Красная армия не доверяет Вермахту, а Вермахт — Kpaq-ной армии. Мы, англичане, сделали что-нибудь такое, чтобы вызвать подозрения в нашей лояльности у той или другой стороны? Пусть генерал Чилл командует. Если русским не понравятся его предложения, они пожалуются нам. Если мы посчитаем приказы разумными, русские должны будут им подчиниться, словно их отдал сам Сталин. Разве не справедливо?

Повисла напряженная тишина, если не считать тихого бормотания переводчика, который докладывал Васильеву, что сказал Бэгнолл. Через несколько секунд Чилл заявил:

— Вообще, ослабление командования это плохо, поскольку тот, кто руководит операцией, должен обладать всей полнотой власти. Но в данных, особых обстоятельствах…

— Только англичанам придется принимать решения быстро, — сказал Александр Герман. — Если они будут слишком долго размышлять, приказы потеряют актуальность.

— Ну, это войдет в условия договора, — успокоил его Бэгнолл.

— Англичанам также придется помнить, что все мы здесь союзники и вместе боремся против ящеров. Речь не идет о коалиции Англии с Россией, выступающей против Рейха, — проговорил генерал-лейтенант Курт Чилл. — Если решения окажутся не объективными, то очень скоро сооружение рухнет, и мы снова начнем стрелять друг в друга…

— Да, разумеется, — нетерпеливо перебил его Бэгнолл. — Если бы я сомневался в том, что мы с такой задачей справимся, я бы не стал ничего предлагать. Должен заметить, в этой комнате не мне одному трудно постоянно помнить, что все мы союзники и должны вместе планировать свои действия.

Чилл наградил его сердитым взглядом. Васильев и Герман тоже.

— Здорово вы их! — прошептал Джером Джонс. — При такой постановке вопроса каждый из них думает, будто вы имели в виду другого. Прямо-таки византийская мудрость.

— Это комплимент? — спросил Бэгнолл.

— Сказано, как комплимент, — заверил его Джонс.

— Вас устроит такое распределение обязанностей, господа? — спросил Чилл русских партизан. — Вы согласны, чтобы англичане стали арбитрами в нашем союзе?

— Уж очень сильно он нажимает на слово «господа», — прошептал Джонс. — В противовес «товарищам». По-моему, он их специально дразнит. Такое обращение никак не укладывается в доктрину о диктатуре пролетариата.

Бэгнолл слушал его в пол-уха. Он наблюдал за двумя людьми, которые возглавляли «лесную республику» перед приходом ящеров. Они что-то обсуждали, причем вид у них был явно не слишком довольный. Впрочем, Бэгнолла мало волновало, довольны они или нет. Главное, чтобы Герман и Васильев соблюдали условия договора.

Наконец, Николай Васильев повернулся к генералу Чиллу и произнес по-русски одно единственное предложение. Переводчик повторил его по-немецки:

— Лучше англичане, чем вы.

— Полностью с вами согласен — с точностью до наоборот, разумеется, — сказал он и насмешливо поклонился Бэгноллу. — Примите мои поздравления. Вы и двое ваших соотечественников только что стали фельдмаршальским советом из трех человек. Может быть, заказать вам жезл и приказать портному пришить вам на брюки алые лампасы?

— Нет никакой необходимости, — ответил Бэгнолл. — Мне нужно только, чтобы вы и ваши советские коллеги заверили меня в том, что вы готовы подчиняться решениям, которые мы примем. Иначе и начинать не стоит.

Немецкий генерал наградил его внимательным взглядом, а потом медленно кивнул.

— Вы и в самом деле осознаете, с какими проблемами вам придется столкнуться. Я в этом сомневался. Хорошо, пусть будет по-вашему. Клянусь честью солдата и офицера Вермахта и Рейха, что приму ваше решение по спорным вопросам без возражений.

— А вы? — спросил Бэгнолл командиров партизанских отрядов.

Александру Герману и Николаю Васильеву такая постановка вопроса пришлась явно не по душе, но Герман сказал:

— Если возникнет неоднозначная ситуация, и ваше решение будет противоречить нашим представлениям о том, как следует поступить, мы подчинимся, как подчинились бы воле самого великого Сталина. Я клянусь.

— Да, — сказал Васильев, выслушав переводчика. — Сталин, — он произнес имя своего вождя с благоговением и восторгом, так верующий человек призывает себе на помощь Бога… или могущественного демона.

— Желаю получить удовольствие от ответственности, которая легла на ваши плечи, мои английские друзья, — проговорил Курт Чилл и, четко отсалютовав Бэгноллу и Джонсу, вышел из комнаты.

У Бэгнолла возникло ощущение, будто вокруг него неожиданно сгустился воздух, а на плечи лег непосильный груз.

— Кен будет недоволен, что мы его втянули, в особенности, если учесть, что он не присутствовал на совещании, — сказал он.

— Наказание за прогул, — ответил Джонс.

— Возможно. — Бэгнолл искоса посмотрел на Джонса. — Как ты думаешь, немцы могут потребовать, чтобы ты порвал с прекрасной Татьяной заявив, что иначе твое мнение нельзя будет считать объективным?

— Пусть только попробуют, — заявил Джонс. — Вот тогда у меня появятся основания для необъективного отношения к ним. Она лучшее, что есть в вонючем городе под названием Псков. Если кто-нибудь попытается ее у меня отнять, ему очень сильно не поздоровиться. Уж это я вам обещаю.

— Что? — Бэгнолл удивленно приподнял брови. — Тебя не вдохновляет здешняя весна? Насколько я помню, когда мы летели сюда в «Ланкастере», ты так красиво о ней рассуждал.

— И весна тут вонючая, — заявил Джонс и, сердито топая, вышел из комнаты.

На самом деле весна в Пскове была очень даже ничего. Река Великая, наконец, освободившись ото льда, с ревом устремилась в Псковское озеро. На крутых склонах тут и там высились огромные серые с розовыми вкраплениями валуны, величественные на фоне зеленой стены леса. На улицах окружавших Псков покинутых жителями деревень росла высокая трава.

Ослепительно голубое небо украшали медленно плывущие с запада на восток маленькие белые облачка. На их фоне три параллельные, словно прочерченные по линейке, линии казались особенно уродливыми.

«Следы самолетов ящеров», — подумал Бэгнолл, и у него мгновенно испортилось настроение.

Ящеры еще не перешли в наступление, но они готовятся.

* * *

Услышав вой двигателей, Мордехай Анелевич поднял глаза от свекольного поля. Далеко на севере три крошечные серебристые точки уплывали на запад.

«Садятся в Варшаве», — подумал он по привычке.

Сначала он научился опасаться немецких самолетов, а потом на Землю явились ящеры.

Интересно, что они затеяли?

Тот, кто сейчас возглавляет еврейское сопротивление, непременно имеет в аэропорту своего человека, который свободно говорит на языке ящеров и наверняка знает ответ на этот вопрос. И, конечно же, генерал Бор-Коморовский, из польской армии. Анелевич скучал по возможности получать информацию практически из первых рук, он привык постоянно находиться среди людей и вести активный образ жизни. Покидая Варшаву и направляясь в Лешно, Анелевич не представлял, что его горизонты так катастрофически сузятся.

В городе имелось несколько радиоприемников, но какая от них польза, если нет электричества? В крупных польских городах с этим все в порядке — относительно, конечно. Но никому не пришло в голову починить линии электропередач в небольших населенных пунктах. Скорее всего, в Лешно электричества не было и во времена Первой мировой войны. Теперь, когда его снова не стало, люди научились обходиться без него.

Анелевич вернулся к работе. Вытащил сорняк, убедился в том, что в земле не осталось корня, продвинулся вперед на пол метра и повторил все сначала.

«Какое странное занятие», — мелькнуло у него в голове, — «думать не нужно, а к концу дня от усталости жить на свете не хочется. И непонятно, на что ушел день».

Работавший через несколько грядок от него поляк, поднял голову и крикнул:

— Эй ты, еврей! Как называет себя существо, которое утверждает, будто является губернатором Варшавы?

В его обращении не прозвучало злобы, он всего лишь позвал Анелевича, нисколько не намереваясь его обидеть. Да ему и не пришло бы в голову, что тот может обидеться.

— Золрааг, — ответил Мордехай, старательно выговаривая двойной звук «а».

— Золрааг, — не так уверенно повторил поляк. Потом снял шапку и почесал в затылке. — Он что, такой же маленький, как и все остальные? По-моему, это неправильно.

— Все самцы, которых мне довелось видеть, примерно одного размера, — ответил Мордехай.

Поляк снова почесал затылок; Анелевич имел дело с ящерами практически каждый день и знал их настолько хорошо, насколько человек может узнать инопланетян. Здесь, в Лешно, о ящерах много говорили, но для местных жителей они продолжали оставаться загадкой. Их видели, когда они изгнали из города фашистов, и теперь, на дороге в Люблин, где они что-то покупали и продавали.

— Они действительно такие мерзкие, как о них говорят? — спросил поляк.

Ну и как отвечать на такой вопрос?

— Они не такие жестокие, как нацисты, — медленно проговорил Анелевич. — И не отличаются особой сообразительностью — точнее, дело в том, что они понимают людей не лучше, чем мы их, вот и кажется, что они глупее, чем на самом деле. Но техника у них такая, что немцам и не снилось, а, следовательно, они очень опасны.

— Ты рассуждаешь, точно священник, — заметил крестьянин, и слова его явно не были похвалой. — Задашь простой вопрос, а тебе говорят: «Ну, понимаешь, это так, а с другой стороны и не так. К тому же, и вообще…» — он сердито фыркнул. — Я всего лишь хотел услышать «да» или «нет».

— Есть такие вопросы, на которые нельзя дать утвердительный или отрицательный ответ, — возразил ему Анелевич.

Несмотря на то, что он получил светское образование, среди его предков имелись целые поколения ученых талмудистов. А если ты еврей, то довольно быстро начинаешь понимать, что в жизни все не так просто, как кажется на первый взгляд.

Анелевич видел, что поляк ему не поверил. Он снял с пояса флягу с водкой, хорошенько к ней приложился и протянул Анелевичу. Тот сделал маленький глоток, водка помогала дожить до конца дня.

— Ну, и из-за чего тебе пришлось бежать из Варшавы в наш маленький городок? — спросил через некоторое время поляк.

— Последнего человека, задавшего мне этот вопрос, я пристрелил, — ответил Анелевич спокойно.

Крестьянин удивленно на него вытаращился, а потом громко расхохотался.

— А ты веселый паренек, как я погляжу. Придется нам за тобой приглядывать, верно? — Потом он поморщился и заявил: — А ты знаешь, кое-кто из девиц уже не сводит с тебя глаз.

Анелевич пробормотал нечто маловразумительное. Он знал. И не имел ни малейшего представления, что ему делать. Когда он возглавлял еврейское сопротивление, времени на женщин у него не оставалось, кроме того, ему приходилось думать о собственной безопасности, а подруга — это всегда опасно. Сейчас он находился в ссылке. Опыт работы в подполье подсказывал, что и здесь следует держать себя в руках. Но Анелевич не был монахом, да и молодая кровь играла.

— Когда идешь ночью облегчиться, главное не смотреть под телеги или в сторону сеновала, — ухмыльнувшись, сообщил поляк, — а то, не дай Бог, увидишь что-нибудь не подобающее.

— Правда? — удивился Анелевич, хотя знал, что это чистая правда. Поляки не только отличались менее строгой моралью, чем евреи, они еще использовали водку в качестве оправдания своему недостойному поведению. — Не понимаю, неужели после целого дня в поле можно заниматься еще чем-нибудь? Я мечтаю только об одном — добраться до своей постели.

— Думаешь, мы сейчас много работаем? Подожди, вот начнем собирать урожай… — заявил поляк, и Анелевич застонал. Крестьянин рассмеялся, а потом сказал уже более серьезным тоном: — Старики, те, что остались в живых, они нас презирают за то, что мы обходимся без тракторов и всякой там техники, с которой, конечно, было бы легче. Но ее нет, и потому мы рады любой паре рук. Если мы не хотим голодать зимой, сейчас нужно работать. — Он наклонился, вырвал сорняк и двинулся дальше вдоль грядки.

Наверное, его не волновало, что творится в двух километрах от Лешно, но ему удалось понять суть главной проблемы. Поскольку сельскохозяйственная техника в большинстве своем вышла из строя, а та, что работала, нуждалась в топливе, достать которое не представлялось возможным, люди думали только об одном — нужно сделать все, чтобы просто остаться в живых. А, значит, у них не оставалось времени на то, чтобы сражаться с ящерами.

«Наверное, ящеры именно на это и рассчитывают», — подумал Анелевич.

А может быть, и нет. Судя по высказываниям Золраага, инопланетяне вообще не предполагали, что у людей есть машины. А представить себе, что они научатся обходиться без них, ящеры, разумеется не могли. Но если ящеры превратят все население Земли в простых крестьян, заботящихся лишь о куске хлеба, смогут ли люди когда-нибудь их победить? Анелевич потряс головой, совсем как лошадь, которой надоели жужжащие целый день мухи. Он не знал, какое будущее ждет Землю.

На какое-то время он погрузился в монотонную тяжелую работу и бездумную пустоту. Когда он в очередной раз поднял голову от грядки, оказалось, что солнце уже опускается за горизонт, утопая в тумане, клубящемся над влажной, остывающей после жаркого дня землей.

— И куда только подевалось время? — удивленно спросил он скорее самого себя, чем кого-то еще.

Поляк, который по-прежнему трудился неподалеку, весело рассмеялся.

— Убежало от тебя времечко, верно? Такое иногда случается. Начинаешь думать, на что же, черт подери, ушел целый день, а потом посмотришь назад и сразу все поймешь.

Мордехай оглянулся и увидел, что действительно много сделал за день. Но он родился в городе и получил хорошее образование. Да, крестьянская работа очень важна и даже необходима, но он боялся, что она сведет его с ума своим однообразием и скукой. Анелевич не знал радоваться, или горевать из-за того, что этого еще не произошло. Пожалуй, надо бы радоваться, но, с другой стороны, если человек, вроде него, в состоянии опуститься до уровня простого крестьянина, который может думать только о поле и урожае, что же тогда говорить о человечестве в целом? Если ящеры станут навязывать людям ярмо рабства, смирятся ли жители Земли с таким положением вещей?

Он снова потряс головой. Если уж думать, так о чем-нибудь приятном. Туман рассеялся, солнце село, и теперь Анелевич мог спокойно смотреть на кроваво-красный диск.

— Ладно, хватит, — заявил поляк. — Все равно больше ничего сегодня сделать не удастся. Пора возвращаться в город.

— Лично я не возражаю.

Спина Анелевича отчаянно запротестовала, когда он попытался выпрямиться. Если у поляка что-то болело, он этого не показал. Впрочем, он проработал на земле всю жизнь, а не пару недель, как Анелевич.

Лешно, только назывался городом, а на самом деле был чуть больше деревни. Там все друг друга знали, и Мордехай явно привлекал к себе внимание. Тем не менее, встречные поляки и евреи, завидев его на улице, дружелюбно с ним здоровались и улыбались. У него, вообще, сложилось впечатление, что обе группы сосуществовали здесь достаточно мирно, по крайней мере, лучше, чем в большинстве других городов Польши.

Может быть, к нему так хорошо относились, потому что он жил в доме Ассишкиных. Джуда Ассишкин вот уже тридцать лет лечил местных евреев и поляков, а его жена, Сара, акушерка, помогла появиться на свет половине населения городка. Если за тебя поручились Ассишкины, значит, ты безупречен — так считали в Лешно.

Евреи селились здесь, главным образом, в юго-восточной части. Как и пристало человеку, работающему с обеими группами населения, доктор Ассишкин жил на границе еврейского квартала. А по соседству стоял дом поляка по имени Роман Клопотовский. Вот и сейчас, завидев Анелевича, Роман приветственно помахал ему рукой. А вместе с ним и его дочь, Зофья.

Мордехай помахал им в ответ, и лицо Зофьи засветилось радостью. Симпатичная светловолосая девушка — нет, женщина, пожалуй, ей уже больше двадцати.

«Интересно, почему она еще не замужем?» — подумал Анелевич.

Зофья явно имела на него вполне определенные виды.

Мордехай не знал, что ему делать (точнее, он прекрасно знал, что хочет сделать, но сомневался, что это будет правильно). Впрочем, сейчас он просто поднялся по ступенькам на крыльцо, тщательно вытер ноги и вошел в дом доктора Ассишкина.

— Добрый вечер, дорогой гость, — сказал Ассишкин и кивнул, получилось очень похоже на поклон.

Широкоплечий человек лет шестидесяти с кучерявой седой бородой, умными черными глазами, прячущимися за очками в тонкой металлической оправе, и немного старомодными манерами, словно олицетворял собой ушедшие дни Российской Империи.

— Добрый вечер, — ответил Мордехай и тоже поклонился.

Он взрослел в беспокойное, смутное время и потому не обладал безупречными манерами доктора. Анелевич наверняка отнесся бы к ним с высокомерным презрением, если бы не видел, что Ассишкин ведет себя совершенно искренне без малейшего намека на аффектацию.

— Как прошел день? — спросил Анелевич у доктора.

— Совсем неплохо, спасибо, что поинтересовались. Вот если бы не нехватка медикаментов, тогда и вовсе было бы не на что жаловаться.

— Нам всем не на что было бы жаловаться, если бы не нехватка самого необходимого, — сказал Мордехай.

Доктор поднял указательный палец вверх и заявил:

— А вот тут я вынужден с вами не согласиться, мой юный друг. Неприятностей у нас даже больше чем достаточно.

Анелевич невесело рассмеялся и кивнул, показывая, что понимает, о чем хотел сказать доктор.

Тут из кухни вышла Сара Ассишкина и заявила:

— Картошки у нас тоже достаточно, по крайней мере, пока. Вас ждет картофельный суп, а уж пойдете вы есть или останетесь здесь философствовать, решать вам. — Улыбка, с которой она произнесла свою речь, полностью противоречила сердитому тону.

Наверное, в молодости Сара Ассишкина поражала своей красотой, она и сейчас оставалась очень привлекательной женщиной, несмотря на седину, слишком опущенные плечи и лицо, видевшее много горя и совсем мало радости. Она двигалась грациозно, словно танцовщица, а ее черная юбка легким водоворотом окутывала ноги при каждом шаге.

Над кастрюлей с картофельным супом и тремя тарелками, стоявшими на столе у плиты, поднимался аппетитный пар. Прежде чем взять ложку, Джуда Ассишкин тихонько прошептал молитву. Соблюдая правила приличий, Анелевич подождал, пока хозяин начнет есть, хотя его несчастный желудок громко ворчал, протестуя против задержки. Сам Анелевич уже давно перестал обращаться к Богу, который, казалось, оглох и ослеп.

Суп оказался густым, с большим количеством лука и тертого картофеля. Куриный жир, который плавал на поверхности симпатичными желтыми кружочками, придавал ему особый, незабываемый аромат.

— В детстве я называл их глазками, — сказал Анелевич и показал на кружочки.

— Правда? — Сара, рассмеялась. — Как забавно. Наши Аарон и Бенджамин тоже.

Впрочем, она тут же погрустнела. Один из сыновей Ассишкиных служил раввином в Варшаве, другой учился там же. С тех пор, как ящеры изгнали из города нацистов, и гетто перестало существовать, от них не было никаких известий. Скорее всего, оба погибли.

Тарелка Мордехая опустела практически мгновенно. Сара налила ему добавки, но он опустошил ее с такой же головокружительной скоростью, как и в первый раз.

— У вас отличный аппетит, — с одобрением сказал Джуда Ассишкин.

— Если человек пашет, как лошадь, ему и есть нужно, как лошади, — ответил Анелевич.

Впрочем, немцы придерживались на данный вопрос совсем других взглядов — они заставляли евреев работать, как слонов, а кормили, как муравьев. На самом деле, нацисты преследовали только одну цель — побыстрее освободить страну от евреев.

Ужин подходил к концу, когда раздался настойчивый стук в дверь.

— Сара, скорей! — крикнул на идише перепуганный насмерть мужчина. — У Ханы начались схватки, почти без перерыва. Сара Ассишкина поморщилась и встала из-за стола.

— Могло быть и хуже, — сказала она. — Такое всегда случается в самый разгар еды. — Вопли и стук в дверь не прекращались. Сара прикрикнула на нарушителя спокойствия: — А ну-ка, перестань ломать нашу дверь, Исаак. Я уже иду. — Шум стих. Сара повернулась к мужу и сказала: — Увидимся завтра.

— Скорее всего, — ответил он. — Надеюсь, ничего непредвиденного не произойдет, и тебе не придется вызывать меня раньше. У меня есть немного хлороформа, но когда он закончится, пополнить запас будет негде.

— У Ханы третьи роды, — успокоила мужа Сара. — Предыдущие были такими легкими, что я могла спокойно остаться дома. — Исаак снова принялся колотить в дверь. — Иду! — крикнула Сара и вышла из кухни.

— Она права, — сказал Джуда Анелевичу. — У Ханы бедра, как… — Посчитав, что ведет себя неприлично, доктор укоризненно покачал головой. Чтобы загладить свой промах, он предложил: — Не хотите сыграть в шахматы?

— С удовольствием. Вы научите меня чему-нибудь новенькому.

Перед войной Анелевич считал себя сильным шахматистом. Но либо разучился играть за прошедшие четыре года, либо Джуда Ассишкин мог спокойно участвовать в турнирах, потому что Мордехаю только один раз из двенадцати удалось закончить партию в ничью.

Сегодняшняя игра не стала исключением. Потеряв коня, он увидел, что не сможет успешно защитить своего короля и положил его, чтобы показать, что сдается.

— Можно было играть дальше, — сказал Ассишкин.

— Только не против вас, — ответил Мордехай. — Я уже ученый. Еще партию? Обещаю постараться.

— Ваша очередь играть белыми, — сказал Джуда. Когда они расставляли фигуры на доске, он заметил: — Не всякий решится играть снова после серии поражений.

— Я у вас учусь, — ответил Анелевич. — Может быть, ко мне постепенно возвращается прежняя форма. Когда я наконец стану играть в полную силу, возможно, мне удастся доставить вам пару неприятных минут. — Он сделал ход пешкой.

В самый разгар жестокого сражения, обещавшего закончиться ничьей — Мордехай жутко гордился, что за несколько ходов до этого ему удалось распознать хитроумную ловушку — в дверь так громко постучали, что оба подпрыгнули от неожиданности.

— Доктор, Сара вас зовет, — крикнул Исаак. — Она говорит, чтобы вы шли немедленно.

— Ой! — вскричал Джудэ, забыв на мгновение о своих прекрасных манерах. Он быстро отодвинул стул и встал: — Боюсь, игру придется отложить. — Затем, сделав ход пешкой, сказал: — А вы пока подумайте, как следует поступить дальше.

Схватив сумку с инструментами, доктор поспешил к испуганному Исааку

Анелевич принялся изучать доску. Ход пешкой не казался ему особенно опасным. Может быть, Джуда просто хотел, чтобы он подумал… или все-таки что-то здесь не так. Мордехай снова посмотрел на фигуры, пожал плечами и собрался встать, намереваясь отправиться спать.

Анелевич стаскивал рубашку, когда услышал рокот двигателей, заставивший его замереть на месте. Нет, не машины ящеров… Мордехай Анелевич научился узнавать и ненавидел этот низкий гул еще в 1939 году, когда Германия подвергла жестокой бомбардировке беззащитную Варшаву. Однако сейчас самолеты приближались с востока. Красная армия? После того, как немцы вторглись в Польшу, русские предприняли несколько ответных воздушных рейдов.

«Или нацисты опять что-то замышляют?» — подумал он.

Анелевич знал, что наземные силы немцев продолжают вести боевые действия на территории Советского Союза даже после того, как появились ящеры. Неужели, Люфтваффе все еще представляет опасность?

Он вышел на улицу. Если целью бомбардировщиков является Лешно, то разумнее было остаться в доме. Впрочем, Анелевич сомневался, что маленький городишко может кого-то заинтересовать. Кроме того, люди предпочитали не появляться над территорией, захваченной ящерами.

На улице он увидел несколько соседей доктора Ассишкина, которые стояли, задрав головы и пытаясь рассмотреть самолеты. Но небо затянули черные тучи и увидеть хоть что-нибудь не представлялось возможным. Скорее всего, пилоты как раз и рассчитывали на то, что плохая погода послужит для них надежным укрытием. И тут на юге возник ослепительный столб пламени, потом еще один, и еще.

— Ящеры стреляют ракетами, — сказал кто-то по-польски и, обернувшись, Анелевич увидел Зофью Клопотовскую.

Ракеты исчезли за тучами, а в следующее мгновение раздался такой оглушительный взрыв, что в окнах зазвенели стекла.

— Целый самолет, с грузом бомб, — грустно проговорил Анелевич.

Среди туч заметалось пламя, которое приближалось к земле, а не поднималось вверх.

— Погиб, — так же грустно прошептала Зофья. А еще через несколько секунд подбитый самолет рухнул на землю в нескольких километрах к югу от Лешно.

Остальные машины с ревом устремились к своей цели. Если бы Анелевич находился за штурвалом и стал бы свидетелем того, как погибли его товарищи, он, не медля ни секунды, развернул бы самолет и помчался прочь, в сторону дома. Последовал новый ракетный залп, еще несколько машин взорвалось в воздухе, на землю огненным каскадом посыпались обломки. Остальные упрямо летели на запад.

Когда стих рев моторов, зрители поспешили разойтись по домам. Правда, кое-кто на улице остался.

— Наверное, я должна радоваться, что ящеры сбили немцев или русских — уж не знаю, кто там был в самолетах, — проговорила Зофья. — Сейчас мы живем гораздо лучше, чем при большевиках или немцах.

— Но они же пытаются превратить нас в рабов! — удивленно взглянув на нее, вскричал Мордехай.

— Нацисты и большевики тоже пытались, — возразила ему Зофья. — А вы, евреи, не слишком раздумывали, стоит ли вам дружить с ящерами, когда они тут объявились. Сразу запрыгнули к ним в койку.

Анелевич смущенно закашлялся — он не привык, чтобы женщины употребляли такие слова.

— Нацисты не только пытались превратить евреев в рабов, они нас уничтожали, — сказал он. — Нам было нечего терять, и в самом начале мы не понимали, что ящерам нужны слуги, а не партнеры. Они собираются сделать с целым миром то, что немцы и русские сотворили с Польшей. Это неправильно, разве вы со мной не согласны?

— Может быть, и неправильно, — проговорила Зофья. — Но если ящеры проиграют, и сюда вернутся немцы с русскими, Польша все равно не будет свободной, а мы… вряд ли нас ждет что-нибудь хорошее.

Анелевич подумал о том, как отомстят Гитлер и Сталин народу, который поддерживал ящеров. Ему стало не по себе, но он все равно ответил:

— А если ящеры одержат победу, на всей Земле не останется ни одного свободного народа — ни здесь, ни в Англии, ни в Америке. Они смогут делать все, что пожелают, с целым миром, а не только с одной маленькой страной.

Зофья задумалась, или Мордехаю только так показалось — уже стемнело, и он почти не видел ее лица.

— Да, вы правы, — наконец, сказала она. — Мне трудно представить себе мир за пределами Лешно. Я, в отличие от вас, нигде не бывала и ничего другого не видела. Вам проще думать о нашей огромной Земле. — В ее голосе прозвучала грусть и, возможно, зависть.

Мордехаю захотелось рассмеяться. Он, конечно, много путешествовал по Польше, но не более того. Мир за ее границами для него также оставался загадочной и неизвестной землей. Но Зофья была права в главном: он учился в школе, и книги помогли ему увидеть места, в которых он никогда не бывал, позволили шире смотреть на жизнь и ее проблемы. А сейчас он стоит и разговаривает с хорошенькой девушкой — не самое худшее, что когда-либо с ним случалось.

Мордехай огляделся по сторонам и с удивлением обнаружил, что они остались на улице одни. Соседи разошлись по домам и наверняка устраиваются в своих теплых постелях, чтобы отойти ко сну. Он подождал, когда Зофья это заметит, пожелает ему спокойной ночи и вернется в дом отца. Однако она продолжала молча стоять рядом, и тогда он, исключительно ради эксперимента, потянулся и положил руку ей на плечо.

Девушка не только его не оттолкнула, а, наоборот, подошла поближе, чтобы он мог ее обнять.

— Мне было интересно, сколько тебе потребуется времени, чтобы сообразить, — тихонько рассмеявшись, сказала она.

Мордехай разозлился и чуть не ответил что-нибудь резкое, но, к счастью, ему в голову пришла другая, более разумная идея. Он прижал ее к себе; Зофья подняла голову, она явно ждала продолжения.

— Куда можно пойти? — шепотом спросил Мордехай.

— Доктор не взял свою машину, верно? — также шепотом ответила Зофья. Ассишкину принадлежал старенький «Фиат», один из нескольких автомобилей, имевшихся в городке. — Нет, конечно же, не взял, — ответила на свой собственный вопрос Зофья. — Достать бензин в наше время невозможно. Значит, она стоит за домом. Нужно только не шуметь.

Задняя дверь «Фиата» громко заскрипела, когда Мордехай открыл ее, пропуская вперед Зофью, которая еле слышно фыркнула. Анелевич забрался внутрь вслед за ней. Было ужасно тесно и неудобно, но им все равно удалось снять друг с друга одежду. Рука Мордехая соскользнула с груди Зофьи и уверенно направилась вниз, к бедрам, замерла между ног.

Она тоже не теряла времени зря, дотронулась до него, удивленно помедлила несколько секунд, снова фыркнула и проговорила, словно напоминая себе собой:

— Ах, да, ты же еврей. Он у вас другой.

Мордехай, разумеется, не сомневался, что Зофья давно не девушка, но все равно издал неопределенный вопросительный звук.

— Мой жених, его звали Чеслав, ушел сражаться с немцами, — пояснила Зофья. — И не вернулся.

— О, извини.

Мордехай пожалел, что не сдержался и выказал свое удивление. Опасаясь, не испортил ли он Зофье настроение, Анелевич снова ее поцеловал и понял, что она не обиделась. Она вздохнула и легла на спину на узком сидении машины — насколько это, вообще, было возможно. Мордехай забрался сверху.

— Зофья, — прошептал он, проникая в нее.

В ответ она обняла его еще крепче.

Когда Мордехай смог снова видеть окружающий мир, он заметил, что окна машины, которые Ассишкин всегда держал закрытыми, чтобы туда не забрались насекомые, запотели. Он весело рассмеялся.

— Что такое? — спросила Зофья, которая натягивала через голову кофточку.

Когда Мордехай объяснил ей, что произошло, она спокойно ответила:

— А ты чего ожидал?

Анелевич тоже быстро оделся, что оказалось еще более трудным делом, чем раздеться, но он справился. Затем, тихонько открыв дверцу машины, они выскользнули на улицу. Некоторое время они просто стояли и молча смотрели друг на друга. Как часто бывает в подобных ситуациях, Мордехай подумал:

Интересно, куда заведет нас эта первая ночь?

— Возвращайся-ка домой, — сказал он. — Отец уже наверняка тебя ищет.

На самом деле, он опасался, что Роман Клопотовский догадывается, куда подевалась дочь, но решил вслух этого не говорить.

Зофья встала на цыпочки и поцеловала Мордехая в щеку.

— За то, что беспокоишься обо мне, и тебе не все равно, как отнесется к моему исчезновению отец, — заявила она и поцеловала его еще раз. — И за все остальное.

Анелевич прижал ее к себе.

— Если бы я не устал на проклятом поле…

Зофья так громко расхохоталась, что Анелевич испуганно оглянулся.

— Мужчины такие хвастуны. Все хорошо. У нас будут и другие возможности.

Значит, она осталась довольна. Мордехаю показалось, что он вырос сразу на несколько сантиметров

— Надеюсь, — ответил он.

— Конечно, надеешься. Мужчины всегда на это рассчитывают, — беззлобно проговорила Зофья и снова рассмеялась. — Не знаю, зачем вы, евреи, добровольно причиняете себе боль, чтобы быть другими. Когда он внутри, не чувствуется никакой разницы.

— Правда? Ну, тут я ничего не могу поделать, — ответил Анелевич. — Мне жаль, что твой Чеслав погиб. Слишком много людей, поляков и евреев, не вернулось с войны.

— Я знаю. — Зофья покачала головой. — Видит Бог, это правда. Прошло много времени… три с половиной года. Я имею право на собственную жизнь, — сказала она с вызовом, словно ждала от Мордехая возражений.

— Конечно, имеешь, — согласился он с ней. — А теперь, давай, иди домой.

— Хорошо. Скоро увидимся, — пообещала Зофья и умчалась прочь.

Анелевич вернулся в дом доктора Ассишкина. Хозяева вернулись через несколько минут, уставшие, но довольные и улыбающиеся.

— Родился отличный малыш, мальчик. Думаю, с Ханной скоро все будет в порядке. Мне даже не пришлось делать кесарево сечение, за что я благодарю Бога, ведь я практически не имею возможности как следует стерилизовать инструменты. А значит, пациенту грозит сепсис.

— Отличные новости, — проговорил Анелевич.

— И правда, отличные. — Доктор удивленно на него посмотрел и спросил: — А вы почему еще не спите? Наверное, изучали позицию на шахматной доске? Я заметил, что вы не любите проигрывать, хотя всячески это скрываете и ведете себя вежливо. Ну, и каким будет следующий ход?

С той самой минуты, как вой самолетов заставил Мордехая выйти на улицу, он напрочь забыл о шахматах. Он подошел к столу и посмотрел на доску. Благодаря тому, что Ассишкин сделал ход пешкой, Анелевич теперь не мог пойти, как он планировал, ферзем. Он поставил его на ту диагональ, на которую и собирался, только чуть дальше.

Мгновенно, точно атакующая змея, Ассишкин сделал ход конем и взял в вилку короля и ладью Анелевича. Мордехай с отвращением посмотрел на доску Да, вот еще одна партия, в которой ему не суждено одержать победу. Ассишкин прав, Анелевич терпеть не мог проигрывать…

Совершенно неожиданно он подумал, что неудача волнует его совсем не так сильно, как раньше. Ладно, он еще раз потерпел поражение, зато сыграл в другую игру и победил.

* * *

Лесли Гроувс посмотрел на ученых из Металлургической лаборатории, собравшихся за длинным столом.

— Судьба Соединенных Штатов — и, возможно, всего мира — зависит от вашего ответа на вопрос: как превратить атомный котел, работающий теоретически, в действующий реально? Нам требуется максимально быстро запустить процесс в производство.

— Здесь необходимо соблюдать определенную осторожность, — сказал Артур Комптон. — Нам стало известно, что немецкие ученые потерпели неудачу именно потому, что не подумали о последствиях своих экспериментов.

— Речь идет об ошибке инженеров, и мы знаем, о какой, не так ли? — заявил Гроувс.

— Ошибка? Можно сказать и так. — Энрико Ферми презрительно махнул рукой. — Когда их котел достиг критической точки, они не сумели его отключить — и реакция вышла из-под контроля. Насколько мне известно, она и сейчас продолжается. Никто не может подойти достаточно близко, чтобы определить наверняка. Из-за этой, с вашего позволения, ошибки Германия потеряла очень способных людей. В данном случае мы не обсуждаем их политические взгляды.

— Например, Гейзенберга, — сказал кто-то очень тихо, и над столом повисло мрачное молчание.

Многие из собравшихся здесь физиков лично знали немецкого ученого. Любой, кто занимался физикой ядра, был знаком с его работами.

— Я не позволю, чтобы несчастный случай, происшедший за границей, помешал нашей работе и снизил темпы выполнения программы, — заявил Гроувс. — В особенности, если учесть, что нам подобная катастрофа не грозит. Они бросали куски кадмия в тяжелую воду, чтобы замедлить реакцию, а мы придумали кое-что получше.

— В данном конкретном случае — да, придумали, — вмешался Лео Силард. — Но никто ведь не знает, какие еще проблемы могут прятаться в метафизических зарослях?

Гроувс наградил венгерского ученого сердитым взглядом.

Никто не спорит, он блестящий специалист своего дела, но каким-то непостижимым образом умудряется находить варианты, при которых могут произойти самые разные неприятности. Возможно, природа наградила его таким богатым воображением, что он видит недостатки там, куда никому не приходит в голову заглянуть. Или просто дело в том, что он обожает проблемы?

Однако Гроувс не собирался сдаваться.

— Если мы не будем искать новые пути и экспериментировать, — прорычал он, — нам не придется беспокоиться о неудачах. Разумеется, если бы мы шли этой дорогой, ящеры захватили бы нас через двадцать минут после того, как они здесь приземлились, потому что мы до сих пор жили бы в деревнях и приносили в жертву козлов, дабы умилостивить богов. А посему мы будем двигаться вперед и решать наши проблемы по мере их поступления. Возражения есть?

Возражений не было. Гроувс удовлетворенно кивнул. Физики представляли собой компанию капризных знаменитостей, а с такими людьми Гроувсу в армии, естественно, иметь дела не приходилось. Они, конечно, витают в облаках, но зато соображают прекрасно, и все отлично понимают.

— Итак, вернемся к тому, с чего мы начали, — сказал он. — Что мы можем сделать, чтобы превратить наш атомный котел в завод, производящий бомбы?

— Убраться из Денвера, — проворчал Йенс Ларсен.

Гроувс метнул в него свирепый взгляд, ему уже давно надоел вечно мрачный Ларсен, а заодно и его ядовитые замечания.

И тут, к своему великому изумлению, он обнаружил, что несколько физиков закивали, соглашаясь. Гроувс постарался максимально успокоиться и придать своему лицу спокойное выражение.

— Почему? — почти ласково спросил он.

Ларсен огляделся по сторонам; скорее всего, ему не хотелось ничего говорить. Но пути к отступлению не было. Он засунул руку в карман рубашки, словно искал там пачку сигарет. Ничего не обнаружив, он ответил:

— Почему? Главная причина заключается в том, что здесь нет воды, которая нам понадобится.

— Как и любой источник энергии, атомный котел генерирует тепло, — пояснил Ферми. — При наличии проточной воды охлаждение перестает быть проблемой. Удастся ли нам организовать процесс таким образом, чтобы здесь собралось достаточное ее количество — я не знаю.

— Сколько нужно воды? — спросил Гроувс. — Миссисипи? Боюсь, сейчас большая ее часть находится в руках ящеров.

Он надеялся, что ученые услышат в его словах саркастические нотки, однако, Ферми совершенно серьезно ответил:

— В таком случае, мне кажется, лучше всего для наших нужд подойдет Колумбия. У этой реки быстрое течение, она многоводна, а, кроме того, позиции ящеров на северо-западе не так сильны.

— Иными словами, снова сняться с места? После того, как мы только что здесь устроились? — поинтересовался Гроувс. — Хотите снова все сложить в фургоны и отправиться в путь через Скалистые горы?

Лично он мечтал только об одном — вышвырнуть их всех в окно, причем Нобелевских лауреатов первыми.

— В переезде, подобном тому, что мы предприняли, когда покинули Чикаго, нет никакой необходимости, — заверил его Ферми. — Мы можем оставить здесь все, как есть, и продолжать исследования. А вот производство, как вы выразились, лучше организовать в другом месте.

Сидевшие за столом физики дружно закивали, и Гроувс тяжело вздохнул. Он обладал всей полнотой власти, которой его наделили для претворения проекта в жизнь, и надеялся использовать ее для борьбы с бюрократами и тупыми солдафонами. Однако он и представить себе не мог, что главные неприятности будут доставлять ему ученые.

— Судя по всему, вы уже и местечко подходящее выбрали, — сказал он.

По крайней мере, он сам так и сделал бы. Впрочем, не следует забывать, что он самый обычный инженер, а головы у мальчиков, живущих в башне из слоновой кости, устроены совсем не так, как у простых смертных. Однако на сей раз Ферми кивнул.

— Насколько мы можем судить по данным исследований, город Ханфорд, штат Вашингтон, отлично подходит для наших нужд. Но придется кого-нибудь туда послать, чтобы он на месте убедился в том, что там есть все, что нам нужно.

Ларсен быстро поднял руку.

— Я поеду.

Кроме него, вызвалось еще несколько человек.

Гроувс сделал вид, что не заметил их.

— Доктор Ларсен, мне кажется, я могу принять ваше предложение. У вас имеется опыт передвижения по территории, на которой ведутся боевые действия и… — Он не договорил.

Но Ларсен закончил предложение за него. * — И всем будет лучше, если я отсюда на некоторое время уберусь — вы ведь это имели в виду? Я знаю, знаю. Сказали бы что-нибудь новенькое. — Он провел рукой по копне густых светлых волос. — У меня один вопрос. Пленные ящеры останутся здесь или отправятся туда, где будет развернуто производство?

— Не мое дело, — ответил Гроувс и повернулся к Ферми: — Профессор?

— Мне кажется, тут они принесут больше пользы, — медленно проговорил Ферми.

— Я тоже так думаю, — заявил Ларсен. — Тогда я согласен.

Все присутствующие прекрасно поняли, что он имел в виду. Если ящеры — ас ними Сэм Иджер и Барбара, бывшая Ларсен, а теперь Иджер — останутся здесь, Ларсен, скорее всего, отправится в Ханфорд, если, конечно, место подойдет для их нужд.

Гроувс мгновенно встревожился.

— Доктор Ларсен, нам нужен абсолютно беспристрастный и точный отчет о том, насколько Ханфорд годится для того, чтобы развернуть там производство атомных бомб.

— Вы его получите, — пообещал Ларсен. — Если вас беспокоит, что я начну извращать факты, чтобы туда перебраться, можете не волноваться.

— Отлично. — Гроувс минуту подумал, а потом сказал: — Нужно будет отправить с вами кого-нибудь из солдат, чтобы он проследил за вашей безопасностью.

Ларсен холодно посмотрел на него и совершенно спокойно сказал:

— Если вы пошлете со мной кого-нибудь из армии, генерал, я никуда не поеду. Армия уже доставила мне пару приятных минут — с меня хватит. Я отправлюсь один и обязательно вернусь. Не нравится, валяйте, ищите других добровольцев.

Глаза Гроувса метали молнии, Ларсен с трудом сдерживал ярость. Гроувс отлично понимал, что ситуация опять вышла из-под его контроля. Если он прикажет Ларсену заткнуться и делать, как ему говорят, физик почти наверняка снова начнет бунтовать и, в конце концов, окажется на гауптвахте, а не в Ханфорде. Но даже если отправить вместе с ним солдата, чего будет стоить его отчет, когда он вернется? Ларсен уже доказал, что он умеет путешествовать в одиночку. Гроувс тихонько выругался. Ничего не поделаешь, иногда приходится рисковать.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — проворчал он

Ларсен остался доволен собой.

Лео Силард поднял над головой палец. Гроувс кивнул ему, радуясь возможности забыть о Ларсене, хотя бы на некоторое время.

— Строительство котла серьезный инженерный проект, — сказал Лео. — Нам придется принять необходимые меры для того, чтобы ящеры не обратили внимания на работы и не разбомбили все, что мы там соорудим. Подозреваю, что больших промышленных предприятий в городке нет.

— Сделаем вид, что возводим какое-нибудь самое обычное сооружение, — сказал генерал Гроувс, немного подумав. — Какое, еще не знаю. Пока доктор Ларсен изучает обстановку на месте, мы займемся решением этого вопроса. Привлечем к делу инженеров из Армии; нет никакой нужды полагаться только на собственную сообразительность.

— Если бы я был ящером, — заявил Лео Силард, — я бы равнял с землей каждое крупное здание, которое начинают строить люди. На всякий случай. Инопланетяне наверняка знают, что мы пытаемся изобрести ядерное оружие.

Гроувс снова покачал головой. Предположение ученого звучало вполне разумно, только генерала жутко раздражало, что венгр опять умудрился увидеть новую проблему. Он не сомневался, что Силард прав. Он и сам на месте ящеров поступил бы точно так же.

— Прятать атомный котел в городе тоже не слишком умная мысль, — сказал он. — Мы разместили Научный центр здесь, потому что не было другого выхода, а, кроме того, мы тут организовали экспериментальную базу. Если с большим котлом что-нибудь произойдет, у нас будут проблемы не хуже, чем у немцев. Сколько человек он убьет?

— Вы совершенно правы — многие погибнут, — ответил Силард. — Вот почему мы остановили свой выбор на Ханфорде. Но мы должны иметь в виду, что как только начнется строительство завода, враг может обратить на нас внимание. Главное — победа в войне. Но прежде чем приступить к работе, следует, с одной стороны, взвесить риск, которому подвергаются жители города, а с другой — попытаться понять, что будет угрожать нашему проекту в целом, если мы, так сказать, выйдем из подполья.

— Лео, ты представил свои возражения на наше рассмотрение, когда мы приняли решение поставить генерала Гроувса в известность о том, что мы думаем по поводу разворачивания производства, — вздохнув, проговорил Энрико Ферми. — Мы провели голосование. Большинство тебя не поддержало. Почему же сейчас ты снова поднимаешь вопрос, с которым все ясно?

— Потому что, примет генерал мои возражения или нет, он должен о них знать, — ответил Силард, и Гроувс заметил, как лукаво блеснули его глаза за толстыми стеклами очков.

— Окончательное решение будет зависеть от отчета доктора Ларсена, — сказал Гроувс, — Подозреваю, нам придется хорошенько раскинуть мозгами, чтобы придумать, как получше спрятать завод, если, разумеется, мы начнем его строить в Ханфорде. — Он одарил яйцеголовых умников ехидной улыбкой. — Впрочем, у нас здесь собралось столько способных людей, что я уверен, мы без проблем найдем выход из этой сложной ситуации.

Кое-кто из простачков радостно заулыбался; по-видимому, у них испортились детекторы сарказма. Несколько человек, отличавшихся вспыльчивым нравом — среди них и Йенс Ларсен, конечно — одарили Гроувса сердитыми взглядами. Еще пара ученых погрузилась в раздумья — перед ними поставили задачу, и они сразу же приступили к ее решению. Такое отношение к делу Гроувсу нравилось — он и сам сделал бы то же самое.

— Джентльмены, считаю, что на сегодня мы закончили, — сказал он.

* * *

По мнению Теэрца, майор Окамото был здесь лишним. То, что Большие Уроды называли лабораторией, не могло произвести никакого впечатления на самца Расы: примитивное, бездарно расставленное оборудование, нигде не видно компьютеров. Один их ниппонцев в белом халате манипулировал какой-то диковинной штукой, у которой выдвигалась средняя часть — совсем как у музыкального инструмента.

— Что это такое, недосягаемый господин? — спросил Теэрц у Окамото.

— Где? — По виду Окамото казалось, что больше всего на свете он мечтает подвергнуть Теэрца суровому допросу, а не работать переводчиком, и уж, тем более, отвечать на вопросы пленного инопланетянина. — Логарифмическая линейка. На ней быстрее считать, чем вручную.

— Логарифмическая линейка, — повторил Теэрц, чтобы получше запомнить новый термин. — А как она работает?

Окамото открыл рот, чтобы ответить, потом повернулся к Большому Уроду, работавшему с необычным артефактом, и что-то быстро сказал ему по-ниппонски.

— Она складывает и вычитает логарифмы, — ответил ученый, обращаясь непосредственно к Теэрцу. — Ты понимаешь это слово?

— Нет, недосягаемый господин, — признался Теэрц. Ученый принялся ему объяснять и, в конце концов, Теэрц понял. Чрезвычайно умное устройство — только уж очень архаичное.

— А какова точность? — спросил он.

— До одной тысячной, — ответил ниппонец..

Теэрц не поверил своим ушам. Большие Уроды собираются проводить серьезные научные и инженерные исследования с точностью всего до одной тысячной? У него появились основания считать, что им не удастся обуздать атомную энергию. Теэрцу совсем не хотелось находиться где-нибудь поблизости, если они все-таки сумеют добиться успеха. Ведь они превратят огромный кусок Токио в радиоактивную помойку.

— Когда нам нужно получить более точный ответ, мы делаем расчеты на бумаге при помощи ручки. Но так намного медленнее. Ты понимаешь?

— Да, недосягаемый господин.

Теэрц пересмотрел свое отношение к способностям Больших Уродов — слегка. Не имея никаких электронных приборов, они сделали все возможное, чтобы считать быстрее. Они отдавали себе отчет в том, что при использовании логарифмической линейки страдает точность, но нашли способ, чтобы решить и эту проблему.

Представители Расы придерживались совсем иных принципов. Если они попадали в какое-то место, где возникала необходимость в двух разных качествах, и им пришлось бы лишиться одного ради того, чтобы получить другое, они предпочитали подождать наступления момента, когда благодаря течению времени их знания усовершенствуются настолько, что им просто не нужно будет делать выбор.

То, что Большие Уроды называли технологией, не имело никакого отношения к настоящему техническому прогрессу. Они не просто не заботились об установке аппаратуры для автоматического устранения повреждений и обеспечения безопасности, но у Теэрца даже сложилось впечатление, что их вообще вопросы самосохранения не занимали. Большая часть Токио — совсем не маленького города даже с точки зрения представителя Расы — построена из дерева и бумаги. Теэрца поражало, что он еще до сих пор не сгорел. Движение здесь наводило на него еще больший ужас, чем в Харбине. Если сталкивались два автомобиля, или человек попадал под колеса машины — ну, что же, считай, тебе не повезло! Большие Уроды совершенно спокойно относились к смерти, если она являлась ценой за достижение той или иной цели.

Неожиданно Теэрц вспомнил, что слышал кое-что интересное от ниппонских ученых. Он повернулся к майору Окамото.

— Прошу меня простить, недосягаемый господин, могу ли я задать еще один вопрос? — спросил он.

— Задавай, — ответил Окамото с видом самца, который занимает исключительно высокое положение и оказывает любезность другому самцу, стоящему на самой низкой ступени социальной лестницы и не заслуживающему такой чести.

Несмотря на столько различий, делавших представителей Расы и Больших Уродов совершенно не похожими, в данном вопросе они ничем друг от друга не отличались.

— Благодарю вас за великодушие, недосягаемый господин, — униженно проговорил Теэрц, словно обращался к благородному адмиралу флота, а не к толстому тосевиту, чьей смерти он желал больше всего на свете. — Правильно ли понял ваш недостойный слуга, что другие тосевиты, проводившие эксперименты со взрывным металлом, потерпели неудачу?

И снова Окамото и ученый принялись что-то обсуждать. В конце концов, ученый заявил:

— А почему бы не сказать? Если у него когда-нибудь появится возможность бежать, значит, война находится на такой стадии, что мы не сможем даже мечтать о победе.

— Хорошо. — Окамото снова повернулся к Теэрцу. — Да, ты все правильно понял. В Германии атомный котел — правильно я сказал? — достиг критической точки и вышел из-под контроля.

Теэрц в ужасе зашипел. Большие Уроды не только готовы рисковать, похоже, они ни перед чем не остановятся, чтобы добиться своего.

— Как это произошло? — спросил он.

— Я не уверен, что известны какие-либо подробности, в особенности, если учесть, что погибло несколько ученых, — ответил Окамото. — Но те, кто остался в живых, продолжают эксперименты. Мы не станем повторять их ошибок. Американцам удалось запустить котел и не отправиться к праотцам. Они поделились с нами кое-какими своими достижениями.

— Понятно, — сказал Теэрц.

Он отчаянно жалел, что у него нет под рукой имбиря, который помог бы растопить кусок льда, образовавшийся в животе. Когда Раса прибыла на Тосев-3, крошечные империи, разбросанные по всей поверхности планеты, стали предметом язвительных шуток. Сейчас Теэрцу было совсем не весело. Дома эксперименты проводились только в одной области и одновременно. Здесь же все конкурирующие между собой маленькие империи трудились отдельно друг от друга. Разъединение часто является причиной слабости, но тут оно оказалось силой.

В комнату вошел Йошио Нишина. Его пугающе подвижные губы — так, по крайней мере, казалось Теэрцу — раздвинулись, и Большой Урод продемонстрировал всем свои зубы. Теперь Теэрц уже знал, что таким образом тосевиты демонстрируют удовольствие. Он заговорил с другим ученым и майором Окамото. Теэрц изо всех сил старался понять, о чем идет речь, но довольно быстро запутался.

Окамото заметил, что он не понимает и сказал:

— Мы достигли очередного успеха. После бомбардировки урана нейтронами получили плутоний. Процесс идет очень медленно, но нам будет легче выделить из урана-238 плутоний, чем уран-235.

— Вот именно! — радостно вскричал Нишина. — Мы использовали элегаз, чтобы отделять два изотопа урана друг от друга, но он обладает такой высокой коррозийностью, что работать с ним практически невозможно? А выделение плутония из урана всего лишь химический процесс.

Майору Окамото пришлось перевести кое-что из сказанного Нишиной. Они с Теэрцем употребляли смесь терминов на ниппонском и языке Расы, когда говорили о ядерной физике. Теэрц принимал, как должное, множество вещей, которые Большие Уроды только открывали для себя, но хотя он и знал, что их можно сделать, инопланетянин не имел ни малейшего представления о том, как. Тут они его опередили.

— Как только мы получим достаточное количество плутония, мы сможем за короткое время сделать бомбу, — заявил Нишина. — И тогда мы поговорим с твоим народом на равных.

Теэрц поклонился — он обнаружил, что это отличный ответ, когда не хочется ничего говорить. У него сложилось впечатление, что ниппонцы не имеют ни малейшего представления о том, насколько разрушительно и опасно такое оружие. Может быть, причина в том, что на них никогда не сбрасывали атомную бомбу?

Теэрц уже, наверное, в тысячный раз попытался объяснить им, каким страшным может быть сражение, в котором используется ядерное оружие.

Они снова не пожелали его выслушать, потому что считали, будто он намеренно старается помешать их исследованиям (они, конечно, все правильно понимали, и Теэрц знал, что только ухудшает свое положение).

— Еще сто лет назад моя страна считалась одной из самых отсталых в мире, — сказал Окамото. — Тогда мы поняли, что должны перенять знания других тосевитских империй, опередивших нас в развитии. Или нам придется стать их рабами.

«Меньше двух сотен наших лет», — подумал Теэрц. — «Двести лет назад Раса находилась ровно на том же месте, что и сейчас, а ее представители, не спеша, обсуждали необходимость завоевания Тосева-3. Нужно подождать момента, когда все будет готово. Несколько лет туда, пара лет сюда… какая разница?»

Теперь он знает, что разница есть.

— Менее пятидесяти лет назад, — продолжал Окамото, — наши солдаты и моряки победили Россию, одну из империй, ушедших по сравнению с нами далеко вперед. Менее двух лет назад наши самолеты и корабли разбили в сражении корабли и самолеты Соединенных Штатов — самой могущественной империи на Тосеве-3. К тому моменту мы уже были сильнее их. Ты понимаешь, к чему я веду?

— Нет, недосягаемый господин, — ответил Теэрц, который к своему ужасу обнаружил, что отлично понимает, о чем говорит майор.

Окамото приступил к объяснениям с обычной тосевитской грубостью — так, по крайней мере, воспринимал его поведение Теэрц.

— Мы никому не позволим опередить нас в области технологического развития. И вас мы тоже догоним, и тогда вы узнаете, что на нас нельзя нападать без предупреждения.

Нишина и другой ученый возбужденно закивали головами. Теэрцу не за что было их винить — абстрактно. Если бы кто-нибудь атаковал Дом, он сделал бы все, что в его силах, чтобы защитить родную планету. Но война с использованием ядерного оружия не имеет никакого отношения к абстрактным понятиям — а если ниппонцы действительно создадут и используют такую бомбу, Раса обязательно ответит им тем же. Причем постарается уничтожить самый большой город Ниппона.

«Иными словами, сбросит бомбу прямо мне на голову», — подумал он.

— Не твоя забота, — заявил майор Окамото, когда Теэрц высказал свои опасения вслух. — Мы накажем их за страдания, которые они нам причинили. Могу только добавить, что умереть за Императора огромная честь.

Он имел в виду ниппонского императора, говорят, его родословная началась две тысячи лет назад — очень древний род по представлениям тосевитов. Теэрцу ужасно хотелось рассмеяться прямо в их мерзкие лица. Умереть за Императора действительно большая честь, но ему совсем не хотелось делать это прямо сейчас, тем более от рук своих соплеменников.

— Давай вернемся к тому, что мы обсуждали на прошлой неделе, — сказал Нишина. — В какое место атомного котла лучше всего поместить уран? У меня есть отчет американцев. Я хочу знать, как решила данную проблему Раса. Вы наверняка используете более продвинутые методы.

«Уж можете не сомневаться», — подумал Теэрц.

— А что говорится в отчете американцев, недосягаемый господин? — спросил он с самым невинным видом в надежде понять, насколько далеко продвинулись Большие Уроды в своих исследованиях.

Да, ниппонцы отстали в области технического прогресса, но зато они обладали хитростью и многовековым опытом в искусстве обмана.

— Расскажи нам, как это делаете вы, а мы сравним. Остальное не твое дело, или тебе придется пожалеть о своем любопытстве.

Теэрц снова поклонился — так ниппонцы приносили извинения.

— Да, недосягаемый господин, — проговорил он и рассказал то, что знал.

Он был готов на все, что угодно, только бы не дать Окамото шанса снова превратиться в офицера, ведущего допрос.

Глава XV

Ристин широко раскрыл рот, показывая мелкие заостренные зубы и раздвоенный язык: он смеялся над Сэмом Иджером.

— Что у вас есть? — спросил он на довольно сносном английском. — Семь дней в неделе? Три фута в миле?

— В ярде, — поправил его Сэм.

— А я думал, в ярде[12] растет трава, — сказал Ристин. — Ладно, не важно. Как можно все это запомнить? Почему вы до сих пор еще не сошли с ума?

— Привычка, — слегка смутившись, ответил Иджер.

Он с тоской вспомнил, как в школе переводил пеки[13] в бушели и тонны — одна из причин, по которой он, как только у него появилась такая возможность, заключил контракт с одной из команд низшей лиги С тех пор, если не считать обращений в банк и к букмекерам, Сэм навсегда забыл о математике.

— Почти во всем мире, за исключением Соединенных Штатов, — продолжал Сэм, — используется метрическая система, где счет идет десятками. — Если бы он не читал научную фантастику, то не знал бы этого.

— Даже время? — спросил Ристин — Разве шестьдесят секунд не составляют минуту, или час, или как там вы его называете, а двадцать четыре минуты или часа, не составляют день? — Он зашипел, точно наделенная иронией паровая машина, а затем добавил покашливание, демонстрирующее, что он действительно так думает.

— Ну, конечно, нет, — сказал Сэм. — Время во всем мире измеряется одинаково. Тут все дело в традиции. — Он радостно улыбнулся — ящеры жили и умирали в соответствии с традициями.

Однако на сей раз, Ристина объяснения Иджера не удовлетворили.

— В древние времена, сто тысяч лет назад, еще до того, как мы — как у вас говорят… стали цивилизованными? — да, стали цивилизованными, у нас тоже были такие традиции — но они приносили больше вреда, чем пользы. Какие-то из них мы заставили работать на нас, от других навсегда избавились. И мы не жалеем о забытых традициях.

— Сто тысяч лет назад, — эхом отозвался Иджер. Он уже понял, что год ящеров короче земного года, но все же… — Сто тысяч лет назад — пятьдесят тысяч лет назад — люди были дикарями и жили в пещерах. Они не умели ни читать, ни писать, даже не научились выращивать себе пищу. Проклятье, никто вообще ничего стоящего не знал.

Глазные бугорки Ристина слегка переместились. Едва заметно. Но Сэм много времени провел рядом с ящерами, он знал, что инопланетянину пришла в голову мысль, которой он не хочет с ним поделиться. Более того, Сэм догадался, о чем подумал Ристин.

— Мы и сейчас ничего толком не знаем — ты ведь так считаешь?

Ристин подскочил, словно Сэм воткнул в него булавку.

— Откуда вы знаете?

— Одна маленькая птичка нашептала, — усмехнулся Сэм.

— Бабушке моей скажите, — парировал ящер.

Он смутно представлял себе, что означает диковинная фраза, но научился правильно ее употреблять. Сэм каждый раз едва удерживался от хохота.

— Может быть, выйдем прогуляться? — предложил Иджер. — Погода стоит просто отличная.

— Ничего подобного, — возразил Ристин. — Холодно. В вашем ледяном мире всегда холодно. Впрочем, сегодня не так, как всегда. Вы правы. Если вы считаете, что нам следует погулять, значит, так и будет.

— Я вовсе не сказал, что мы должны выходить на улицу, — ответил Иджер. — Я лишь спросил, хочешь ли ты!

— Не очень, — признался Ристин. — Прежде чем стать солдатом, я жил в городе. Открытые пространства не для меня. Я на всю жизнь на них нагляделся во время долгого, долгого пути сюда из Чикаго.

Сэм в очередной раз развеселился, услышав свои собственные слова из уст существа с далеких звезд. Ему казалось, что теперь и он принял участие в ходе истории.

— Пусть будет по-твоему, но я не стал бы называть лужайки возле денверского университета открытыми пространствами. Может ты и прав; Ульхасс скоро вернется, и я отведу вас обоих в ваши комнаты.

— Вы им больше не нужны в качестве переводчика? — спросил Ристин.

— Так они говорят. — Иджер пожал плечами. — Профессор Ферми сегодня меня не пригласил — значит, может справиться собственными силами. Вы оба довольно прилично говорите по-английски.

— Если вы больше не будете переводить, вас заберут? — Ристин показал зубы. — Может быть, нам с Ульхассом забыть английский язык? Тогда вы им снова будете нужны. Мы не хотим с вами расставаться. Вы к нам очень добры, с тех самых пор, как нас поймали. Мы тогда думали, вы станете нас мучить и убьете. Вы показали нам, что мы ошибались.

— Не тревожься обо мне. Со мной все будет в порядке, — ответил Иджер. Год назад он бы не поверил, что существо с диковинными глазами и свистящим акцентом сможет его так тронуть. В последнее время Сэму часто приходилось напоминать себе, что Ристин и Ульхасс прилетели с далеких звезд, чтобы завоевать Землю. — Я и раньше немало времени проводил на скамейке запасных. Это еще не конец света.

— Может быть, — очень серьезно сказал Ристин. — Если люди создадут атомную бомбу, а такое вполне возможно, вы будете использовать ее снова и снова. И от вашей планеты мало что останется.

— Не мы первые взорвали атомную бомбу, — возразил Иджер. — Как насчет Вашингтона и Берлина?

— Ну, мы хотели вас предупредить, — ответил Ристин. — И постарались причинить вам как можно меньше вреда, — он проигнорировал сдавленный стон, вырвавшийся из горла Сэма, — у вас ведь не было такого страшного оружия. Если же мы начнем сбрасывать друг на друга атомные бомбы, планета серьезно пострадает.

— А если мы не применим атомное оружие, скорее всего; Раса нас покорит, — сказал Иджер.

Теперь Ристин издал звук, который напомнил Сэму скрежет сломавшегося пылесоса.

— Как вы называете две вещи, которые не могут быть верными одновременно, однако существуют?

— Парадокс? — предположил Сэм после некоторых размышлений — он далеко не каждый день употреблял столь мудреные слова.

— Хорошо. Парадокс, — повторил Ристин. — Вы можете проиграть войну без этих бомб, однако, существует вероятность того, что вы потерпите поражение из-за них. Парадокс?

— Наверное, да. — Иджер пристально посмотрел на ящера. — Но если ты это понимаешь, почему же вы с Ульхассом так охотно помогаете Металлургической лаборатории?

— Сначала мы не думали, что Большие Уроды смогут сделать бомбу, поэтому не видели никакого вреда в сотрудничестве, — ответил Ристин. Сэм заметил, что ящер волнуется: он уже давно не называл людей прозвищем, придуманным самцами Расы. — Очень скоро мы поняли, что жестоко ошибались. Вы знаете вполне достаточно — и даже больше, а нас использовали для того, чтобы проверить правильность полученных результатов. И тогда мы решили, что хуже от нашей помощи никому не будет.

— Приятно слышать, что нам удалось вас удивить, — заметил Иджер.

Ристин открыл рот и слегка покачал головой: он смеялся над собой.

— Вся ваша планета оказалось одним сплошным неприятным сюрпризом. В тот момент, когда люди начали стрелять в нас из ружей и пушек, мы поняли, что наши сведения о Тосеве-3 неверны.

Кто-то постучал в дверь кабинета, где разговаривали Иджер и Ристин.

— Ульхасс, — сказал Сэм.

Но когда дверь распахнулась, они увидели на пороге Барбару.

— Вы не Ульхасс, — строго сказал Ристин, приоткрыв рот, чтобы показать, что пошутил.

— Знаешь, что я тебе скажу? — заявил Сэм. — Лично меня это очень даже устраивает. Привет, милая. — Он обнял жену и поцеловал. — Я не ожидал, что тебя так рано отпустят с работы.

— У тех, кто специализируется на английском, есть одно достоинство: мы умеем печатать, — заявила Барбара. — Пока у нас не кончатся ленты для машинок, у меня всегда будет работа. Или пока не родится ребенок — уж не знаю, что случится раньше. Тогда им придется дать мне на пару дней отпуск.

— Пусть только попробуют не дать, — заявил Иджер и кашлянул, подчеркивая серьезность сказанного. Затем он повернулся к Ристину: — Видишь, каким я стал из-за того, что связался с вами.

— И это цивилизованное обращение! — прошипел в ответ Ристин и опять по-своему рассмеялся.

У него классно получилось. Но Сэм не стал с ним пикироваться — он вновь заговорил с Барбарой:

— Почему тебя так рано отпустили?

— Я немножко позеленела, — ответила она. — Уж не знаю, почему это называется «утреннее недомогание». Мерзкие ощущения возникают у меня в любое время дня и ночи.

— Сейчас ты выглядишь вполне прилично, — заметил Сэм.

— Я избавилась от того, что меня мучило, — уныло ответила Барбара. — Хорошо еще, что работает водопровод. Иначе пришлось бы устроить большую уборку.

— Тебе положено есть за двоих, а не отдавать обратно то, что съела одна, — проворчал Сэм.

— Если ты знаешь секрет, позволяющий сохранить в желудке пищу, я бы хотела, чтобы ты им со мной поделился. — В голосе Барбары появилось раздражение. — Говорят, что через некоторое время все пройдет. Надеюсь, они знают.

В дверь снова постучали.

— Добрый день, капрал, — сказал молодой парень, одетый в комбинезон из саржи. На боку у него висел пистолет. — Я привел вашего любимого ящера.

Ульхасс вошел в кабинет и обменялся свистящими приветствиями с Ристином. Парень, который, несмотря на пистолет, больше походил на старшеклассника, чем на солдата, кивнул Иджеру, бросил быстрый взгляд на Барбару, решил, что она слишком стара для него, еще раз кивнул и ушел.

— Я вовсе не любимый ящер, а самец Расы, — с видом оскорбленного достоинства заявил Ульхасс.

— Я знаю, дружище, — утешил его Иджер. — Разве ты не заметил, что люди далеко не всегда имеют в виду то, что говорят?

— Да, заметил, — сказал Ульхасс. — Но я пленник и не стану вам говорить, что думаю по этому поводу.

— А я и так все понял, — ответил Иджер. — Впрочем, ты вел себя чрезвычайно вежливо. Ну, пошли ребята, я отведу вас домой.

Домом ящерам служил офис, превращенный в квартиру.

«Может быть, тюремная камера более подходящее слово», — подумал Иджер: во всяком случае, ему еще никогда не приходилось видеть квартир с массивными железными решетками на окнах и вооруженной охраной у двери.

Однако Ристину и Ульхассу она нравилась. Никто заключенных здесь не беспокоил, а паровая батарея обеспечивала их теплом, в котором они так нуждались.

Когда их благополучно заперли, Иджер и Барбара пошли немного прогуляться. В отличие от Ристина, Барбара на холод не жаловалась.

— Жаль, нет сигарет, — вздохнула она. — Может быть, они помогли бы мне удерживать в желудке то, что я ем.

— От сигарет тебе стало бы только хуже. — Сэм обнял Барбару за талию, которая все еще оставалась удивительно изящной. — Раз уж ты освободилась сегодня пораньше, не хочешь зайти домой и… — Он замолчал, одновременно прижимая Барбару к себе.

Она устало улыбнулась.

— Я бы с удовольствием пошла домой, прилегла и немного вздремнула. Я постоянно чувствую усталость, а желудок опять чем-то недоволен. Ты не возражаешь? — В ее голосе послышалось беспокойство.

— Все в порядке, — ответил Иджер. — Пятнадцать лет назад я бы страшно распалился и обиделся, но теперь я уже взрослый. Могу подождать до завтра.

«Мой член перестал принимать за меня решения», — подумал Иджер, но говорить этого жене не собирался.

Барбара положила руку ему на плечо.

— Спасибо, милый.

— Первый раз в жизни мне сказали спасибо за то, что я постарел, — заявил он.

Барбара скорчила ему рожу.

— Нельзя усидеть на двух стульях. Ты взрослый и говоришь, что все в порядке, поскольку все и в самом деле в порядке? Или ты стареешь и говоришь, что все в порядке, поскольку чувствуешь себя слабым и усталым?

— Ох, — Сэм сделал обиженный вид.

При желании, Барбара могла заставить его бегать за собственным хвостом, как ошалевшего щенка. Он не считал себя глупым (а кто считает?), однако, никогда не изучал логику и не умел фехтовать словами. Обмениваться шпильками с игроками своей команды или соперниками несравнимо проще.

Поднимаясь по ступенькам, Барбара театрально застонала.

— Если так пойдет и дальше, я просто умру, — заявила она. — Может быть, следовало снять квартиру на первом этаже. Впрочем, теперь уже поздно жалеть.

Барбара опустилась на диван и снова застонала, но на сей раз от удовольствия.

— Может быть, тебе будет удобнее на кровати? — спросил Иджер.

— Пожалуй, нет. Здесь я могу задрать ноги. Сэм пожал плечами. Если Барбара счастлива, его тоже все устраивает.

Кто-то постучал в дверь.

— Кто там? — в один голос спросили Сэм и Барбара.

Почему бы вам не убраться восвояси?

Однако в дверь продолжали настойчиво стучать. Иджер вздохнул и пошел открывать, намереваясь побыстрее избавиться от бесцеремонного гостя. Однако оказалось, что их решил навестить Йенс Ларсен. Он взглянул на Сэма, как человек, заметивший в своем салате таракана.

— Я хочу поговорить с моей женой, — заявил Ларсен.

— Сколько раз можно повторять, что она больше не ваша жена, — устало проговорил Иджер, но руки у него сами сжались в кулаки. — Что вы хотите ей сказать?

— Не ваше дело, — ответил Йенс, после чего чуть не началась драка. Но прежде чем Иджер успел нанести первый удар, Ларсен добавил: — Я пришел с ней попрощаться.

— Куда ты отправляешься, Йенс? — Барбара подошла к Сэму так бесшумно, что он ее не услышал.

— В штат Вашингтон, — ответил Ларсен. — Я даже этого не должен тебе говорить, но я хотел, чтобы ты знала — на случай, если я не вернусь.

— Похоже, мне не следует спрашивать, когда ты отправляешься, — сказала Барбара, и Ларсен кивнул. — Удачи тебе, Йенс, — негромко добавила Барбара.

Ларсен густо покраснел.

— Я с тем же успехом мог бы отправиться в пустыню к ящерам — тебе все равно, — заявил он.

— Не думаю, что ты так поступишь, — ответила Барбара, но Ларсен был прав: она нисколько не встревожилась, узнав о его отъезде. Иджер изо всех сил старался не улыбаться. Барбара продолжала: — Я искренне пожелала тебе удачи. Не знаю, чего еще ты от меня хочешь.

— Тебе прекрасно известно, чего именно я от тебя хочу, — сказал Йенс, и Иджер вновь напрягся — если Ларсен хочет подраться, что ж, он свое получит.

— Но этого я не могу тебе дать, — спокойно проговорила Барбара.

Йенс Ларсен бросил мрачный взгляд на нее, а потом на Сэма, словно не мог решить, на кого из них он больше хочет выплеснуть свою злость. С проклятьями на английском и норвежском языках он с громким топотом сбежал вниз по лестнице и с такой силой захлопнул входную дверь, что задребезжали стекла в окнах.

— Как бы я хотела, чтобы все сложилось иначе, — сказала Барбара. — Я хотела бы… впрочем, разве мои желания имеют какое-то значение? Если Йенс на некоторое время уедет, мы получим передышку, а, вернувшись, быть может, он поймет, что ничего изменить нельзя.

— Господи, сделай так, чтобы Йенс Ларсен немного успокоился, — ответил Иджер. — Он не должен тебя мучить. — Иджер и сам жил как на вулкане, но говорить об этом не собирался.

«Барбаре пришлось пережить трудное время — ведь она любила Йенса — пока считала, что он жив», — подумал Сэм. Однако после того как она решила остаться Барбарой Иджер, а не возвращаться к Ларсену, Йенс сделал все, чтобы вызвать к себе ее отвращение.

Барбара вздохнула — на сей раз Иджер не сомневался, что у нее испортилось настроение вовсе не из-за беременности.

— Трудно поверить, что всего год назад мы с Йенсом были счастливы. Мне кажется, он стал совсем другим человеком. Я никогда не видела его таким ожесточившимся — впрочем, раньше у него и поводов не возникало. Наверное, о человеке можно судить только после того, как его покинет удача.

— Пожалуй, ты права. — Сэм не раз видел подтверждение ее слов, играя в бейсбол — кто-то готов рисковать, другие предпочитают ждать, рассчитывая, что им не придется делать серьезных ставок.

— Вот почему люди так много пишут о любви и войне, — задумчиво продолжала Барбара, — именно на войне возникают ситуации, при которых сила духа подвергается самым серьезным испытаниям — в результате, выявляются как лучшие, так и худшие стороны человеческой природы.

— Звучит разумно. — Иджер никогда об этом не задумывался, но считал, что Барбара права.

Он видел войну достаточно близко, чтобы понять, как она ужасна. Читать о войне гораздо интереснее, чем в ней участвовать. Только теперь Сэм понял, почему так получается.

— Ты помогла мне увидеть войну совсем в другом свете, — добавил Сэм.

Барбара посмотрела на него, а потом взяла его руки в свои.

— Ты тоже пролил новый свет на многие вещи, — прошептала она.

До самого вечера Сэму Иджеру казалось, что в нем десять футов росту, и он больше не вспоминал о Йенсе Ларсене.

* * *

— Недосягаемый господин, приветствую вас на нашей замечательной базе, — сказал Уссмак, обращаясь к новому командиру танка.

«Мой четвертый командир», — подумал Уссмак, — «интересно, сколько их еще будет, пока мы не покорим Тосев-3 — если, конечно, это вообще когда-нибудь произойдет».

Мрачные размышления явились жалким отблеском прежнего духа братства, объединявшего Уссмака с другими самцами экипажа. С самого начала службы в армии им внушали, что самец, оставшийся без команды, достоин жалости.

С тех пор многое изменилось. На глазах у Уссмака погибли два командира танка и стрелок, а еще одного командира и стрелка забрали и увезли за чрезмерное увлечение имбирем. Уссмак смотрел на нового члена своего экипажа и размышлял о том, сколько тот здесь продержится.

Однако новый командир ему понравился. Аккуратный, внимательный, раскраска нанесена тщательно и аккуратно — любители имбиря обычно не утруждали себя такими мелочами (впрочем, тут ничего нельзя сказать наверняка; сам Уссмак всегда следил за своим внешним видом, чтобы его ни в чем не заподозрили — а на то имелись веские основания).

— Водитель Уссмак, я командир танка Неджас; тебя перевели в мой экипаж, — сказал самец. — Скуб, наш стрелок, скоро вернется, ему осталось завершить кое-какие формальности. Мы оба рассчитываем на твой боевой опыт — у тебя его больше, чем у нас.

— Я сделаю все, что в моих силах, недосягаемый господин, — ответил Уссмак в соответствии с уставом.

Он старался говорить искренне, но у него плохо получалось. Уссмак надеялся, что попадет в экипаж к ветеранам, но ему не повезло.

— Дойче очень опасные противники, — осторожно добавил он.

— Да, мне сказали, — заявил Неджас. — Кроме того, меня поставили в известность, что гарнизон столкнулся с проблемами и иного характера. Правда ли, что Большие Уроды сумели похитить один из наших танков?

— Боюсь, да, недосягаемый господин. — Уссмак и сам чувствовал себя неловко, хотя не имел к печальному происшествию никакого отношения.

Получалось, что Дрефсаб не сумел поймать всех любителей имбиря. Кто-то из них продемонстрировал, что для него на Тосеве-3 имеет значение лишь наркотик.

— Отвратительно, — заявил Неджас. — Нам следует навести порядок на собственном корабле, если мы рассчитываем победить тосевитов.

В казарму вошел еще один самец, поворачивая в разные стороны глазные бугорки — он явно оказался здесь впервые. Осмотр, очевидно, не вызвал у него энтузиазма. Уссмак прекрасно его понимал: в свое время он и сам испытал похожие чувства. Говорили, что даже Большие Уроды сейчас живут лучше.

Незнакомец показался Уссмаку удивительно похожим на Неджаса. Такая же аккуратная раскраска, внимательный взгляд. Создавалось впечатление, что они совсем недавно выведены из холодного сна, и ничего не знают о войне с Большими Уродами. Наверное, им неизвестно, что имбирь сделал с экипажами танков в Безансоне, или о том, сколько неприятных сюрпризов преподнес Расе Тосев-3. Уссмак не знал, завидовать новичкам, или пожалеть их.

— Водитель Уссмак, перед тобой Скуб, стрелок нашего танка.

Уссмак. внимательно изучил раскраску Скуба. Оказалось, что у них со стрелком одинаковые звания. Нейтральное представление Неджаса говорило о том же. С другой стороны, ему показалось, что Скуб и Неджас давно знают друг друга.

— Приветствую вас, недосягаемый господин, — сказал Уссмак. Скуб воспринял уважительное обращение как должное, что вызвало у Уссмака раздражение.

— Приветствую тебя, водитель, — ответил стрелок. — Я надеюсь, мы уничтожим много тосевитских танков.

— Надеюсь, так и будет. — Уссмаку ужасно захотелось имбиря; уж очень покровительственным тоном говорил с ним Скуб. Однако Уссмак отлично знал, что многое зависит от того, как исполняет свои обязанности стрелок, поэтому вежливо добавил: — Только вот нужно, чтобы Большие Уроды не сожгли прежде нашу машину.

— Какие проблемы! — заявил Неджас. — Я внимательно изучил технические характеристики тосевитских танков, в том числе новейших моделей дойче. Да, они стали заметно лучше, но мы по-прежнему превосходим их по всем параметрам.

— Недосягаемый господин, в теории, вы, вне всякого сомнения, совершенно правы, — ответил Уссмак. — Проблема, однако, состоит в том… могу ли я быть откровенным?

— Да, пожалуйста, — ответил Неджас, а Скуб поддержал его мгновением позже.

«Они давно вместе», — подумал Уссмак, — «я правильно сделал, что так уважительно обратился к Скубу, хотя он мог бы вести себя и поскромнее».

И все же, они были готовы его выслушать.

— Проблема с Большими Уродами состоит в том, что они сражаются совсем не так, как мы предполагаем, или не так, как воображаемый противник на компьютерных симуляторах. Они мастерски устраивает засады и ловушки, постоянно используют местность для маскировки, делают неожиданные ложные маневры, ставят мины, а потом заманивают нас на минные поля. Я уже не говорю о том, что у них превосходная разведка.

— Но наша должна быть лучше, — возразил Скуб. — Не следует забывать, что у нас есть разведывательные спутники, которые дозволяют вести постоянное наблюдение за передвижениями тосевитов.

— Да, мы можем увидеть, куда они направляются, но далеко не всегда понимаем, зачем, — возразил Уссмак. — Они очень ловко научились скрывать свои истинные намерения. Да, у нас есть спутники, но население планеты на их стороне — и гражданские тосевиты сообщают военным обо всех наших передвижениях. Здесь все не так, как в СССР, где некоторые Большие Уроды предпочитают нас дойче или русским. Местные Большие Уроды нас ненавидят и мечтают о том, чтобы мы исчезли.

Язык Неджаса показался и тут же исчез — словно у него во рту появился неприятный привкус.

— Нам должны помогать экипажи боевых вертолетов, — заявил он.

— Недосягаемый господин, здесь от них гораздо меньше пользы, чем в СССР, — сказал Уссмак. — Во-первых, холмистая местность дает дойче хорошее прикрытие — я уже об этом говорил. Во-вторых, они научились выдвигать на передовые позиции противовоздушную артиллерию. Они подбили большое количество наших вертолетов — теперь летчики вступают в бой только в случае крайней необходимости.

— Тогда какой от них толк? — сердито спросил Скуб.

— Хороший вопрос, — признал Уссмак. — Но какой от вертолетов будет толк, если они сгорят до того, как успеют причинить вред танкам Больших Уродов?

— Ты утверждаешь, что нам грозит поражение? — в голосе Неджаса слышался нескрываемый гнев.

Уссмак сообразил, что Неджас послан выявить не только любителей имбиря, но и тех, кто утратил боевой дух победителя.

— Недосягаемый господин, я не сказал ничего подобного, — ответил водитель. — Я лишь утверждаю, что нам следует быть максимально внимательными в войне с тосевитами.

— Вполне возможно, — заявил Неджас так, словно беседовал с самцом, умственные способности которого оставляют желать лучшего. — Однако я не сомневаюсь, что когда Большие Уроды столкнутся с серьезной военной доктриной, им придет конец.

Уссмак тоже не имел никаких сомнений до тех пор, пока не сгорели два танка, в которых он находился.

— Недосягаемый господин, я хочу лишь заметить, что коварство тосевитов превосходит все наши военные доктрины. — Он поднял руку, чтобы не дать Неджасу себя прервать, и рассказал об артиллерийском обстреле одной из баз, после которого танки Расы напоролись на мины, когда, преследуя отступающих Больших Уродов, подъезжали к мосту.

— Я слышал об этом эпизоде, — прервал его Неджас. — И у меня сложилось впечатление, что за наше поражение во многом в ответе любители имбиря. Они бросились вперед, не оценив возможного риска.

— Недосягаемый господин, вы правы, — ответил Уссмак, вспомнив, что именно так все и произошло. — Я имею в виду совсем другое. Если бы они проявили осторожность, то выбрали бы другой маршрут следования… но и там Большие Уроды заложили мощную мину. Мы проявляем хитрость в соответствии с нашей военной доктриной; им же коварство присуще чуть ли не с рождения. Они играют в гораздо более сложные игры, чем мы.

Слова Уссмака проняли Скуба.

— Но как же тогда нам защититься от коварства тосевитов? — спросил стрелок.

— Если бы я знал ответ на ваш вопрос, я был бы адмиралом, а не водителем танка, — ответил Уссмак, на что оба новых члена его экипажа рассмеялись. Он продолжал: — Могу сказать только одно: если следующий ход против Больших Уродов выглядит легким и очевидным, значит, нас ждут большие разочарования. Кроме того, не следует принимать и следующее очевидное решение — оно также может оказаться неверным.

— Я понял, — заявил Скуб. — Мы должны поставить наши танки в круговую оборону посреди огромного поля — после чего убедиться в том, что Большие Уроды не роют под нами подкоп.

В ответ Уссмак приоткрыл рот: приятно видеть, что новичок наделен чувством юмора. Однако Неджас сохранял серьезность. Оглядев казармы, командир танка сказал:

— Какое сумрачное место, так и хочется побыстрее убраться отсюда и отправиться в сражение. Я ожидал, что здесь будет гораздо удобнее. Тут есть хоть какие-то плюсы?

— Превосходный водопровод, — заявил Уссмак. Новички удивленно зашипели, и он объяснил: — У Больших Уродов более твердые выделения организма, поэтому им необходим эффективный слив. Вся планета имеет такую высокую влажность, что местные жители используют воду даже для очистки своих уборных — в Доме мы так никогда не делаем. К тому же, стоять под струями горячей воды очень приятно, хотя потом приходится подновлять раскраску.

— Покажи мне это устройство, — попросил Скуб. — Мы исполняли свой долг на континенте, который тосевиты называют Африка. Там довольно тепло, но вода есть только в реках, или потоками падает с неба; обитающие в Африке Большие Уроды даже не знают, что воду можно пускать по трубам.

Неджас тоже довольно зашипел.

— Положите вещи на койки, — раньше на них спали Хессеф и Твенкель — и я вам покажу, что у нас есть.

Все трое самцов с наслаждением плескались под душем, когда командир части, самец по имени Касснас, засунул голову в душевую и сказал:

— Всем на выход. Сейчас начнется оперативное совещание.

Чувствуя себя несправедливо обиженными, не говоря уже о том, что они не успели, как следует высушить и подновить раскраску, Уссмак и его товарищи по экипажу слушали приказ Касснаса о предстоящем наступлении на Бельфор. Уссмак не узнал ничего нового, а Неджас и Скуб сидели, точно завороженные. Судя по всему, им не доводилось участвовать в серьезных операциях в Африке, уровень технологического развития тамошних Больших Уродов находился на низком уровне — таким, по предположениям ученых Расы, должен был оказаться уровень всех жителей Тосева-3. Здесь дела обстояли иначе.

Командир дивизиона отвел один глазной бугорок от голограммы, изображающей позиции войск дойче и Расы.

— Многие из вас попали сюда недавно, — сказал Касснас. — У нас возникли серьезные неприятности с этим гарнизоном, но клянусь Императором, — командир и присутствующие танкисты опустили глаза, — нам удалось решить почти все проблемы. Наши ветераны знакомы с коварством дойче. Новичкам необходимо прислушиваться к их советам, и самим постоянно оставаться начеку. Если что-то покажется вам слишком привлекательным, можете не сомневаться: неприятностей не избежать.

— Точно, — прошептал Уссмак Неджасу и Скубу.

Оба промолчали — Уссмаку оставалось лишь надеяться, что они прислушаются к словам командира дивизии, если его слова они пропустили мимо ушей.

— Не позволяйте заманить себя на пересеченную местность, или в лес, — продолжал Касснас. — Как только ваш танк оказывается отсеченным от основных сил, вы сразу же становитесь уязвимыми — Большие Уроды начнут обстреливать вас с разных сторон. Помните: они могут позволить себе потерять пять, шесть или даже десять танков за каждый наш — и им об этом прекрасно известно. На нашей стороне скорость, броня и огневая мощь; они сильны числом, коварством и фанатичной храбростью. Нам необходимо использовать свои преимущества и минимизировать их достоинства.

«Они враги — всего лишь Большие Уроды — поэтому мы называем их храбрость фанатичной», — подумал Уссмак. — «Сказав, что они изо всех сил стараются выжить, как и любое другое разумное существо, мы преувеличили бы их здравый смысл».

Самцы поспешили к земляным насыпям, за которыми стояли танки; Уссмак показывал дорогу новому командиру и стрелку. На земле повсюду виднелись воронки, оставшиеся от разрывов тосевитских снарядов; на стенах зданий остались многочисленные следы осколков. Неджас и Скуб беспрестанно вращали глазными бугорками, стараясь рассмотреть все сразу. По-видимому, они не ожидали, что Большие Уроды оказывают Расе такое ожесточенное сопротивление.

Как только Уссмак занял место водителя, он сразу же перестал тревожиться о том, что видели или не видели Неджас и Скуб. У него имелся флакон с имбирем, спрятанный в коробке с предохранителями, но сейчас он не собирался к нему прикасаться. Уссмак хотел сохранить ясность мыслей, ведь, возможно, в самое ближайшее время им придется встретиться с врагом.

С оглушительным ревом в воздух поднялись боевые вертолеты. Они доберутся до цели гораздо быстрее танков. Если повезет, им удастся ослабить сопротивление дойче, а сами летчики не понесут серьезных потерь. Уссмак чувствовал, что командование придает наступлению большое значение; ведь вертолетов не хватало, и их старались беречь.

Танки катили по улицам Безансона, мимо зданий с изящными балконами, витые железные перила которых всегда вызывали у Уссмака восхищение. Инженеры проверили, не приготовили ли тосевиты танкистам сюрпризов в виде расставленных заранее мин. Тем не менее, Уссмак опустил люк и смотрел на каждого Большого Урода через линзы перископа так, точно тот мог оказаться шпионом. Дойче узнают о наступлении еще до того, как прилетят вертолеты.

Уссмак вздохнул с облегчением, когда танк с грохотом промчался по мосту через реку Ду. Теперь они ехали по открытой местности. Кроме того, Уссмак оценивал поведение Неджаса как командира. Быть может, новый самец и не имел большого боевого опыта, но производил на своего водителя хорошее впечатление. Уссмак не чувствовал себя членом настоящего экипажа танка с тех самых пор, как снайпер подстрелил Встала, его первого командира. Он и не подозревал, как ему недоставало этого чувства, пока не появилась надежда вновь его испытать.

Откуда-то из-за деревьев открыл огонь пулемет. Пара пуль задела танк.

— Не обращайте внимания, — сказал Неджас. — Они нам не опасны.

Уссмак зашипел от удовольствия. Он не раз видел самцов, которые, набравшись имбиря, ставили под сомнение успех всей операции, гоняясь за такими пулеметчиками.

Колонна свернула на северо-восток. Они получили сообщение, что вертолеты нанесли серьезный удар по танкам тосевитов. Уссмак надеялся, что оно соответствует истине. Теперь, зная, на что способны Большие Уроды, Уссмак по-другому относился к войне с ними.

Вспышка, мгновенная полоса огня и взрыв, от которого загудела броня.

— Повернуть пушку от нуля на двадцать пять градусов, — резко приказал Неджас, однако, в его голосе не было паники, или ярости, свойственной любителям имбиря. — Пулеметный огонь по ближайшим кустам.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответил Скуб. Башня повернулась на четверть круга с севера-востока на северо-запад. Застрочил тяжелый пулемет. — Не знаю, удалось ли мне их достать, недосягаемый господин, но надеюсь, что некоторое время они не будут стрелять в наши танки.

— Хорошо, — ответил Неджас. — Нам повезло, что снаряд угодил в лобовую часть брони, иначе пришлось бы худо. Так нам говорили на инструктаже.

— На инструктаже не говорят и половины, недосягаемый господин, — сказал Уссмак.

Танковая колонна продолжала двигаться вперед. Периодически из-за кустов по танкам открывали огонь, но колонна не снижала скорости. Уссмак вел свою машину с опущенным люком. Он чувствовал себя наполовину ослепшим, но ему совсем не хотелось, чтобы одна из пуль снесла ему голову.

— Почему мы еще не покончили с бандитами? — спросил Неджас после того, как очередной отряд тосевитов открыл по колонне огонь. — Здесь наша территория; если мы не в состоянии защитить свои владения, то зачем мы, вообще, захватили эти земли?

— Недосягаемый господин, беда состоит в том, что практически все тосевиты охотно прячут у себя бандитов, и мы не можем установить, кто постоянно живет на фермах, а кто нет. Конечно, помогают удостоверения личности, но не сильно. В конце концов, это их планета и они знают ее куда лучше нас.

— Да, в Африке все гораздо проще, — с горечью заметил командир танка. — Там у Больших Уродов нет оружия, которое в состоянии причинить вред танку, и они делают то, что мы им приказываем. Пришлось наказать парочку мятежников, чтобы остальные начали вести себя смирно.

— Я слышал, что здесь тоже пытались прибегнуть к подобной тактике, — ответил Уссмак. — Еще до того, как меня сюда перевели. Проблема состоит в том, что Большие Уроды постоянно наказывают друг друга во время своих сражений, но войны между ними, тем не менее, продолжаются. Им наплевать на наши репрессии — они сталкивались с такими вещами и раньше.

— Безумцы, — сказал Скуб.

Уссмак не стал с ним спорить.

Теперь колонна двигалась по местам прежних боев. Кое-где виднелись следы пожаров, воронки от разрывов снарядов и каркасы сгоревших танков дойче. Часть из них представляла собой небольшие угловатые машины — Уссмак часто видел такие на равнинах СССР, но среди них попадалось немало новых, которые представляли серьезную опасность для Расы, особенно в руках умелых командиров — а дойче умели воевать.

— Впечатляющие корпуса, не так ли? — спросил Неджас. — На голограммах они выглядят совсем не такими жуткими. Когда я впервые увидел один из них, то удивился, почему наши самцы оставили свой танк на поле боя; я далеко не сразу сообразил, что их делают Большие Уроды. Прошу прощения за сомнения, которые я выразил, Уссмак. Теперь я тебе верю.

Уссмак ничего не ответил, но его охватило радостное возбуждение, которого он не испытывал даже после того, как принимал имбирь. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз чувствовал единение с Расой. Два предыдущих командира воспринимали его, как нечто само собой разумеющееся, словно он являлся частью механизма машины. Даже то, что они вместе с Хессефом и Твенкелем употребляли имбирь, ничего не меняло. Вот почему он чувствовал себя одиноким, будто и не принадлежал к Расе. А теперь… казалось, он только что вылупился из яйца.

Впереди возник лес. Над кронами деревьев поднимался дым. На обочине дороги разорвался артиллерийский снаряд: значит, вертолеты не сумели совсем покончить с дойче. Уссмак рассчитывал, что им останется лишь завершить дело. Конечно, он в это не верил, но надеяться не запрещено!

Из-под прикрытия кустарника неожиданно выстрелила пушка.

Бумм!

Уссмаку показалось, что кто-то сильно ударил его по голове. Однако лобовая броня выдержала прямое попадание снаряда. Не дожидаясь приказа, Уссмак развернул танк в ту сторону, откуда раздался выстрел.

— Я чуть не испачкал свое сидение, — сказал он. — Если бы Большие Уроды дождались, пока мы подставим им бок и выстрелили…

Только после долгой паузы Неджас ответил единственным словом:

— Да. — Затем командир танка отдал команду Скубу: — Стрелок! Снаряд!

Скуб включил автоматическое зарядное устройство. С громким стуком закрылся затвор.

— Готово! — доложил стрелок.

— Цель впереди!

— Цель найдена! — ответил Скуб: он поймал цель в перекрестье прицела.

— Огонь!

— Исполнено, — сказал Скуб.

От мощной отдачи танк покачнулся, стена пламени ослепила Уссмака, от грохота заложило уши. И снова водитель ощутил удовольствие, сравнимое разве что со вкусом имбиря: именно так должен работать настоящий экипаж. Ничего похожего Уссмак не испытывал после смерти Встала. Он успел забыть это удивительное чувство.

Как имбирь приносил наслаждение, продвигаясь от языковых рецепторов к мозгу, так и совместная работа спаянного экипажа давала свой результат: из-за кустов полыхнуло пламя, к небу поднялся столб черного дыма. Танк дойче, пытавшийся помешать продвижению Расы, заплатил за свою безрассудную смелость. Скуб застрочил из пулемета, расстреливая Больших Уродов, покинувших загоревшуюся машину.

— Вперед, водитель, — приказал Неджас.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответил Уссмак.

Уссмак направил танк по дороге мимо засады Больших Уродов. Остальные танки Расы устремились вслед за дойче, которые пытались остановить колонну. Яростный бой продолжался недолго. На открытой местности танки Расы заметно превосходили даже самые новые машины дойче. Очень скоро все танки Больших Уродов были уничтожены, и машины Расы присоединились к ушедшей вперед колонне.

— Эти Большие Уроды сражаются лучше других тосевитов, которых мне приходилось видеть, — заявил Неджас. — Однако мы легко сумели с ними разобраться.

Уссмак задумался. Неужели его предыдущий экипаж настолько погряз в употреблении имбиря, что уже совсем не мог сражаться? Он не хотел в это верить, но понимал, что еще некоторое время назад такая засада доставила бы им множество проблем — а сейчас они с легкостью одержали победу.

Впереди, над грузовиками, перегородившими шоссе, поднимался черный дым — тосевиты устроили баррикаду. Несколько передовых танков съехало на обочину, чтобы обойти преграду слева. Уссмак собрался последовать за ними, когда из-под гусениц одного из них фонтаном брызнула земля, и машина со скрежетом остановилась.

— Мины! — закричал Уссмак и ударил по тормозам.

Замаскированные танки дойче открыли огонь по поврежденной машине врага. Никакая броня не могла выдержать такого обстрела прямой наводкой. Синее пламя взметнулось над двигателем — загорелся водород. Затем танк превратился в огненный шар.

Из-за укрытия выскочило несколько самцов Больших Уродов со связками гранат, чтобы атаковать остановившиеся танки. Пулеметный огонь скосил почти всех, но двоим сопутствовала удача: одна связка гранат угодила в открытый люк, а другая попала в заднюю часть башни. Оглушительные взрывы потрясли Уссмака, хотя он и находился за толстой броней.

— Приношу свои извинения, водитель, — сказал Неджас. Но уже в следующее мгновение снова принялся отдавать четкие команды. — Стрелок… снаряд!

Раздался выстрел, и танк Больших Уродов загорелся. Неджас снова обратился к Уссмаку:

— Водитель, справа, между обочиной дороги и деревьями, узкая щель. Попытайся проскочить в нее. В случае удачи мы окажемся в тылу у тосевитов.

— Недосягаемый господин, там, вероятно, тоже все заминировано, — сказал Уссмак.

— Я знаю, — спокойно ответил Неджас. — Однако есть смысл рискнуть. Постарайся проехать как можно ближе к горящим машинам.

— Будет исполнено. — Уссмак нажал на педаль газа.

Чем скорее им удастся преодолеть опасный участок, тем быстрее перестанет зудеть чешуя, в ожидании сокрушительного взрыва. Через несколько мгновений они снова выехали на дорогу, и Уссмак с облегчением зашипел. Большие Уроды развернули в сторону их танка пулемет. Уссмак раскрыл рот — он смеялся: пулемет тосевитам не поможет. Очень скоро прицельные выстрелы Скуба покончили с коварными дойче.

— Продолжаем движение вперед, — решительно приказал Неджас. — За нами осталось много наших танков и вездеходов с пехотой. Если мы зайдем Большим Уродам в тыл, положение неприятеля станет безнадежным.

Уссмак вновь бросил танк вперед. Иногда скорость такое же важное оружие, как и пушка. Он увидел танк дойче, стремительно перемещающийся в кустах — тосевиты пытались занять более выгодную позицию.

— Стрелок… снаряд! — крикнул Неджас — он тоже заметил противника.

Однако на сей раз, Скуб не успел ничего ответить — из кустов протянулась огненная полоса, и башня тосевитского танка загорелась.

— Недосягаемый господин, я полагаю, в бой вступила наша пехота, — сказал Уссмак. — Кто-то запустил противотанковую ракету.

— Ты прав, — согласился Неджас. — Сворачивай на правую обочину.

Уссмак повиновался и тут же заметил еще один танк дойче. Неджас отдал приказ Скубу, раздался выстрел — и танк тосевитов загорелся.

Очень скоро Уссмак увидел то, чего ему не приходилось видеть с тех самых пор, как он сражался на бескрайних равнинах СССР: Большие Уроды выходили из укрытий с поднятыми вверх руками — они сдавались. Уссмак удивленно зашипел. На миг к нему вернулась прежняя уверенность в неизбежности победы Расы — ее испытывали все самцы до того, как поняли, каким серьезным противником являются Большие Уроды. Теперь Уссмак сомневался в том, что победа достанется им легкой ценой, однако дорога на Бельфор была открыта.

Когда вечером, наконец, танки остановились, Уссмак решил, что может позволить себе немного имбиря — чтобы отпраздновать победу.

* * *

Возле Дэнфорта, штат Иллинойс, Остолоп Дэниелс ощутил вкус жирной черной земли. Детство его прошло на ферме, и если бы у него не проявился талант к бейсболу, всю жизнь он провел бы там. Почва здесь была просто великолепной, потому и пшеница росла могучими зелеными волнами.

Однако он предпочел бы оказаться здесь при других обстоятельствах. Земля попала ему в рот, потому что он лежал, распластавшись в борозде, чтобы хоть как-то укрыться от осколков. С приближением весны ящеры перешли в решительное наступление. Остолоп не знал, сумеет ли армия удержать Чикаго.

— Однако нужно попытаться, — пробормотал он, выплевывая комья земли.

Снова прогремели взрывы. Остолопа подняло в воздух и отбросило в сторону — как борца во время боя. Только вот никто не догадался подстелить на арену мягких матов — теперь вся спина у него будет в синяках.

— Врача! — закричал кто-то рядом.

В голосе звучало, скорее, удивление, чем страдание. Тут возможно два варианта: либо ранение легкое, либо человек еще не успел понять всей серьезности своего положения. Дэниелсу уже приходилось видеть подобные вещи — люди вели себя с полнейшим хладнокровием, когда получали проникающие ранения в живот, и кишки у них вываливались наружу, а земля чернела от крови.

— Врача! — крик повторился, но теперь в нем появилось отчаяние.

Остолоп пополз в сторону крика с автоматом наготове. Кто знает, что может скрываться в густой пшенице.

Однако он нашел лишь Люсиль Поттер, склонившуюся над Фредди Лапласом. Она пыталась заставить Фредди убрать окровавленные руки с икры.

— Боже мой, Фредди! — воскликнул Остолоп, старавшийся не употреблять крепких выражений в присутствии Люсиль.

Он переживал не только за Лапласа, но и за весь отряд — Фредди считался у них лучшим разведчиком.

— Помогите мне, Остолоп, — попросила Люсиль Поттер.

Входное отверстие осколка выглядело аккуратным — а вот выходное… Остолоп сглотнул. Ему приходилось видеть и более страшные вещи, но выглядела нога паршиво. Казалось, кто-то воткнул в икру Фредди здоровенный половник с острыми краями и вырезал солидный кусок мяса себе на обед. Люсиль уже обрезала штанину вокруг раны, чтобы иметь возможность ее обработать.

— Поосторожнее с ножницами, — проворчал Лаплас. — Мне и так уже крепко досталось.

Остолоп кивнул; если Фредди так говорит, значит, он еще не понял, насколько серьезным является его ранение.

— Я постараюсь, — мягко ответила Люсиль. — Мы доставим тебя в госпиталь, но сначала Остолоп поможет мне перевязать рану.

— Прошу прощения, сержант, — продолжал Лаплас все с тем же жутким спокойствием, — не думаю, что я смогу дойти до госпиталя.

— Ни о чем не беспокойся, дружище. — Остолоп тревожился, сумеет ли Лаплас сохранить ногу, а вовсе не о том, сможет ли он идти. — Мы обо всем сами позаботимся. А сейчас не дергайся, пока мисс Люсиль тебя штопает.

— Я попытаюсь, сержант. Мне… больно. — Фредди изо всех сил старался быть настоящим скаутом, но теперь в его голосе слышалось напряжение.

Через некоторое время онемение проходит, и человек начинает понимать, что с ним произошло. Не самый приятный момент.

Люсиль засыпала рану порошком сульфамида, после чего постаралась стянуть вокруг нее кожу.

— Слишком большая поверхность, я не смогу зашить, — прошептала она Остолопу. — Хорошо еще, что не задета кость. Но ходить он сможет — нужно только время. — Люсиль наложила марлевый тампон и осторожно забинтовала икру Фредди. Затем показала в сторону мельницы, над которой развевался флаг красного креста. — Давайте отнесем его туда.

— Попробуем. — Они подняли Фредди так, чтобы он руками опирался на их плечи, и медленно двинулись к мельнице.

— Наверное, здесь живут голландцы, — задумчиво проговорил Остолоп. — Никто другой не строит такие штуки.

— Верно, но точно не известно, — ответила Люсиль. — Мы слишком далеко углубились в северную часть штата, о местных жителях я мало что знаю.

— Все равно больше, чем я, — сказал Остолоп. Фредди Лаплас им совсем не помогал. Его голова свесилась на грудь. Он потерял сознание — быть может, к лучшему.

— О, Господи, еще один, — сказал небритый врач, на рукаве которого выделялась грязная повязка с красным крестом, когда они притащили Фредди на мельницу. — Мы только что принесли капитана Мачека — его ранило в грудь.

— Дерьмо, — твердо проговорила Люсиль, очень точно выразив отношение Остолопа к ранению капитана.

Однако он изумленно на нее уставился.

Врач тоже. Люсиль не опустила глаз, и врачу пришлось обратить свое внимание на Лапласа.

— Мы постараемся ему помочь. Похоже, вы сделали все, что нужно. — Он потер глаза и отчаянно зевнул. — Господи, как я устал. А еще приходится думать о возможном отступлении. В последнее время что-то слишком много мы отступаем.

Остолоп чуть не наговорил ему гадостей — всякий, кто поливает грязью Армию, достоин немедленно отправиться в ад. Однако врач был прав: скорее всего, им опять придется отступать. Не говоря уже о том, что медицинскому персоналу тоже приходится несладко; обычно ящеры с уважением относятся к красному кресту, но их оружие не разбирает, кто врач, а кто солдат.

Вздохнув, Дэниелс молча покинул мельницу и направился к своему отделению. Люсиль Поттер последовала за ним.

— Теперь, когда капитан ранен, вам дадут чин лейтенанта и назначат командиром взвода, Остолоп.

— Да, может быть, — ответил он, — если не посчитают меня слишком старым.

«Наверное, я бы справился», — подумал Дэниелс, — «уж если успешно руководил бейсбольной командой, то и со взводом у меня не возникло бы проблем. Интересно, сколько парней, которым уже стукнуло пятьдесят, стали офицерами?»

— В мирное время, — возразила Люсиль, — они бы еще сомневались, но не сейчас — у них нет выбора.

— Может быть, — пожал плечами Остолоп. — Я поверю, когда услышу приказ. К тому же, вы совершенно правы, это не имеет большого значения. Ящеры могут пристрелить меня в любом чине.

— Вы правильно относитесь к происходящему, — одобрительно заметила Люсиль.

От ее комплимента Остолоп покраснел, как школьник.

— Я кое-чему научился, пока работал менеджером команды, мисс Люсиль, — сказал он. — Есть вещи, которые от тебя не зависят — вы понимаете, о чем я говорю? И если ты очень быстро этого не поймешь, то моментально сойдешь с ума.

— Контролируй то, что способен, а об остальном не беспокойся, — кивнула Люсиль. — Разумный подход к жизни

Прежде чем Остолоп успел ответить, с передовой донеслись выстрелы.

— Стрелковое оружие ящеров, — сказал он и побежал к окопам. — Мне нужно вернуться на позицию.

Он полагал, что им довольно скоро вновь потребуется помощь Люсиль Поттер, но не высказал своих опасений вслух, как не стал бы напоминать питчеру о том, что ему пора подавать. Остолоп совсем не хотел кого-нибудь сглазить.

Они бежали по пшеничному полю, и Дэниелсу казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет у него из груди — не только от усталости. А вдруг они случайно окажутся среди ящеров, и их прикончат прежде, чем он успеет понять, что происходит? Однако звуки выстрелов позволили ему правильно оценить направление, и они прибежали в расположение отделения Остолопа. Дэниелс быстро окопался в мягкой земле, лег на бруствер и принялся стрелять короткими очередями из своего автомата. Уже не в первый раз он пожалел, что у него нет такого же оружия, как у неприятеля. Впрочем, он уже говорил Люсиль Поттер, что есть вещи, которые от нас не зависят.

Ящеры перешли в решительное наступление; теперь стреляли не только по центру, но и с обоих флангов.

— Придется отступить! — крикнул Остолоп, ненавидя себя за эти слова — Дракула, останешься со мной, чтобы прикрыть остальных. Потом мы тоже отойдем.

— Есть, сержант. — Чтобы показать, что он все понял, Дракула Сабо выпустил очередь из своей автоматической винтовки Браунинга.

Во время наступления — если, конечно, у тебя есть опыт — следует разбить свои войска на отряды, один из которых ведет стрельбу, а другой продвигается вперед Самое трудное придерживаться той же схемы при отступлении. Больше всего на свете хочется бежать с поля боя, причем как можно быстрее. Худшая стратегия из всех возможных, но очень трудно убедить свое тело делать что-нибудь другое.

Парни из отделения Дэниелса были ветеранами; они знали, что от них требуется — нашли подходящую позицию, сразу залегли и начали стрелять.

— Назад! — закричал Остолоп Дракуле.

Стреляя на бегу, они присоединились к своему отделению. Ящеры продолжали наступать. Еще несколько раз американцам пришлось повторить свой маневр, прежде чем они оказались в Дэнфорте.

Когда начался бой, в городе находилось триста или четыреста мирных жителей; если бы они хоть что-нибудь соображали, то уже давно бросили бы свои аккуратные бело-зеленые домики. Впрочем, сейчас домики выглядели совсем не такими аккуратными, как раньше — после того, как в них попали артиллерийские снаряды или авиационные бомбы, в воздухе висел одуряющий запах гари.

Остолоп сердито постучал в дверь. Не дождавшись ответа, он решительно ее распахнул и вбежал внутрь. Одно из окон выходило на юг — именно оттуда наступали ящеры. Он устроился возле окна и приготовился к встрече с врагом.

— Не возражаете, если я к вам присоединюсь? — спросила Люсиль Поттер.

Дэниелс подпрыгнул от неожиданности и навел свое оружие на дверь, но тут же опустил его вниз и махнул Люсиль, приглашая ее войти.

Послышались громкие взрывы, которые заставили Остолопа завопить от радости.

— Самое время нашей артиллерии приняться за дело! — воскликнул он. — Пусть ящеры попробуют того угощения, которым потчуют нас!

Очень скоро началась ответная бомбардировка.

— Как быстро они реагируют, — заметила Люсиль. — И стреляют с поразительной точностью.

— Да, вы правы, — ответил Дэниелс. — Но, если уж быть честным до конца, вся их техника превосходит нашу — артиллерия, самолеты, танки и автоматы, которыми вооружена пехота. Всякий раз, когда им очень хочется занять какой-то объект, ящеры своего добиваются. К счастью, такое желание появляется у них не каждый день.

— Мне кажется, им пришлось рассредоточить свои силы, — задумчиво проговорила Люсиль Поттер. — Они ведь сражаются не только в Иллинойсе, или против Соединенных Штатов; ящеры вынуждены воевать со всем миром. А Земля довольно большое место. Удерживать позиции по всем земному шару не так-то просто.

— Господи, я очень надеюсь, что так оно и есть. — Дэниелс обрадовался возможности отвлечься — совсем не хотелось думать о том, что им сейчас предстоит. — Мисс Люсиль, вы умеете заглянуть в суть вещей. — Он немного помолчал, а потом добавил: — Да и сами вы очень симпатичная.

— Остолоп… — Люсиль с сомнение взглянула на Дэниелса. — Вы не находите, что сейчас не самый подходящий момент для подобных разговоров?

— У меня сложилось впечатление, что для вас эта тема всегда кажется неподходящей, — с некоторым раздражением возразил Остолоп. — Я не пещерный человек, мисс Люсиль, я просто…

И тут короткая передышка закончилась: часть артиллерии ящеров перенесла огонь на Дэнфорт. Приближающийся свист снаряда предупредил Остолопа, что он собирается упасть совсем рядом. Он бросился на пол еще прежде, чем Люсиль крикнула: «Ложись!» — и даже успел прижать к полу ее голову.

Обстрел напомнил Дэниелсу Францию 1918 года. Стекла вылетели из окон и мелким острым дождем пролились внутрь дома. Сверкающий осколок вонзился в пол всего в нескольких дюймах от носа Дэниелса. Остолоп тупо на него уставился.

Один взрыв сменял другой, обстрел продолжался. Кирпичи трубы посыпались на крышу. Осколки снарядов пробивали стены дома, словно они были сделаны из картона. Несмотря на каску, Остолоп чувствовал себя обнаженным. При таком плотном обстреле, рано или поздно, тебя обязательно заденет. И никуда ты не денешься. А, получив свое, станешь ни на что не годным.

Чем дольше продолжался обстрел, тем очевиднее становилось Остолопу, что удача вот-вот от него отвернется. Только то, что рядом находилась Люсиль Поттер, помогало ему сохранять спокойствие. Дэниелс отвел взгляд от осколка стекла и взглянул на Люсиль. Она лежала неподвижно, похоже, ей тоже приходилось не сладко.

Впоследствии он не смог бы сказать, кто из них первым подкатился к другому. Так или иначе, но они лежали на полу и прижимались друг к другу. Несмотря на разговор перед обстрелом, в их объятии не было ничего сексуального — просто утопающий всегда хватается за соломинку. Остолоп точно так же обнимался с пехотинцами, когда боши обстреливали американские траншеи во время предыдущей войны.

Будучи ветераном Первой мировой, Дэниелс вскочил на ноги, как только убедился, что ящеры перенесли огонь с южной окраины Дэнфорта на центр и северную часть города. Он знал, что сразу за обстрелом в наступление пойдет пехота противника.

Дэнфорт выглядел так, словно его пропустили через мясорубку, после чего некоторое время подержали в духовке. Теперь большая часть домов лежала в развалинах, повсюду виднелись воронки, оставшиеся от разрывов тяжелых снарядов. В воздухе клубились дым и пыль. И сквозь облака дыма Остолоп различил приближающуюся пехоту ящеров.

Он прицелился и выпустил по неприятелю длинную очередь, стараясь, чтобы ствол автомата не задирался вверх. Ящеры повалились на землю, точно кегли. Дэниелс не знал, многих ли ему удалось подстрелить, или все успели залечь.

Сбоку заговорила автоматическая винтовка Браунинга.

— Могли и сами догадаться, что Дракулу не так-то легко прикончить, — заявил Остолоп.

Если бы ящеры хорошо соображали, то один отряд подавил бы сопротивление огнем, а другой стремительным броском преодолел оставшееся до домов расстояние. Однако Дэниелс решил сбить их с толку. Быстро перебежав к другому окну, он сумел подстрелить еще парочку ящеров. Остальные вновь залегли.

— В старых фильмах в этот момент на горизонте появляется американская кавалерия, — заметила Люсиль Поттер, когда ящеры открыли ответную стрельбу.

— Да, мисс Люсиль, сейчас самое время. Я бы очень им обрадовался, — ответил Остолоп.

Винтовка Дракулы продолжала стрелять, а у него был автомат (Дэниелс предпочел бы иметь побольше запасных магазинов), но кроме них стреляло всего лишь несколько человек. Конечно, ружейный огонь не так эффективен, как автоматический, но они прикрывали зоны, со стороны которых ящеры могли обойти Остолопа и Сабо.

А потом, как и полагается по сюжету старого вестерна, на помощь пришла кавалерия. Взвод «шерманов» прогрохотал по улицам Дэнфорта, пара новеньких танков явно только что прибыла прямо с завода — даже броню покрывал тонкий слой пыли, а не краски. Застрочили пулеметы, снаряды из танковых орудий рвались среди пехоты ящеров.

У ящеров не было танков; они берегли свою бронетехнику с тех пор, как американцы начали активно использовать реактивные гранатометы, они же базуки. Впрочем, у них имелись противотанковые ракеты, и очень скоро два «шермана» превратились в горящие факелы. Однако остальные танки расстреляли ракетчиков, после чего сражение довольно быстро закончилось. Почти все ящеры полегли на поле боя. Часть попыталась отступить, но пулеметы моментально их достали. Тогда парочка ящеров вышла им навстречу с поднятыми руками — они уже знали, что американцы вполне прилично обращаются с пленными.

Дэниелс издал победный крик кугуара, который его прадеды называли кличем повстанцев. Дом, в котором он прятался вместе с Люсиль Поттер, теперь прекрасно проветривался, но его вопль гулким эхом отразился от стен. Он повернулся к Люсиль и обнял ее — на сей раз с самыми серьезными намерениями: Остолоп поцеловал ее и крепко прижал к себе.

Как и в том случае, когда он умудрился поджечь танк ящеров при помощи бутылки с эфиром, она не стала вырываться, но и не ответила на его поцелуй.

— Что с вами? — прорычал Дэниелс. — Я вам не нравлюсь?

— Вы прекрасно знаете, что очень даже мне нравитесь, Остолоп, — спокойно ответила она. — Вы хороший человек. Но из этого вовсе не следует, что я хочу с вами спать — или с кем-нибудь другим, если уж на то пошло.

В свое время Остолоп совершил немало поступков, которые доставили ему удовольствие — далеко не всеми из них он потом гордился. Насилия по отношению к женщине, которая четко и ясно заявила, что не заинтересована в любовных утехах, он не совершал никогда. Остолоп так огорчился, что с трудом подбирал слова.

— Но… почему бы… и нет? Вы очень симпатичная леди, и не похожи на женщин, у которых не осталось…

— Вы правы, — сказала она, и на ее лице появилось сожаление, что она с ним согласилась.

— Боже мой, — пробормотал Остолоп. За свою долгую жизнь, полную путешествий по Соединенным Штатам, он видел такое, о чем многие и не слыхивали. — Только не говорите мне, что вы одна из тех… как их называют — лиззи, кажется?

— Да, что-то в этом роде. — На лице Люсиль появилось выражение опытного игрока в покер, который блефует, имея на руках неполный флеш. — Ну, Остолоп, а если и правда?

Она не сказала «да», но и не стала ничего отрицать, лишь ждала его реакции. А Дэниелс не знал, что ответить. Ему приходилось сталкивался с гомосексуалистами, но сейчас, когда речь шла о женщине, которая ему по-настоящему нравилась, он не мог ей поверить, тем более после нескольких тяжелых месяцев войны — неужели она и в самом деле такое странное существо, почти столь же чуждое, как ящеры… Остолоп испытал настоящее потрясение.

— Не знаю, — наконец, ответил он. — Обещаю, что буду помалкивать. Мне совсем не хочется потерять такого хорошего врача, как вы.

Люсиль изрядно удивила его, когда быстро поцеловала в щеку. Однако уже в следующее мгновение на ее лице появилось смущение.

— Мне очень жаль, Остолоп. Я не хотела вас дразнить. Но вы были так добры ко мне. Если я хорошо делаю свое дело, то какое значение имеет все остальное?

В голове у Дэниелса пронеслись слова вроде противоестественный и извращенец. Однако он уже не раз имел возможность убедиться, что Люсиль можно доверять — она спасала его солдатам жизнь.

— Не знаю, — повторил он.

В это время ящеры начали снова обстреливать Дэнфорт — вероятно, хотели помешать «шерманам» выдвинуться к югу. Остолоп никогда бы не поверил, что обстрел его обрадует, но сейчас именно так и произошло.

* * *

Лю Хань ненавидела ходить на рынок. Люди смотрели на нее с нескрываемым осуждением и шептались, как только она отворачивалась. Никто ее и пальцем не трогал — маленькие чешуйчатые дьяволы могущественные защитники — но ее постоянно преследовал страх.

Маленькие дьяволы тоже часто ходили на рынок. Они были меньше ростом, чем люди, но никто к ним близко не подходил. Часто получалось, что на рынке только рядом с чешуйчатыми дьяволами не толпился народ.

Ребенок пошевелился в животе Лю Хань. Теперь даже свободная блуза не скрывала ее беременности. Лю Хань не знала, что и думать о Бобби Фьоре: грусть из-за того, что он исчез, и тревога за него мешались со стыдом, когда она вспоминала о том, как чешуйчатые дьяволы заставили их быть вместе. Вдобавок, она забеременела от иностранного дьявола.

Лю Хань попыталась забыть о своих проблемах, погрузившись в неумолчный шум рынка.

— Огурцы! — торговец вытащил два огурца из плетеной корзинки — длинные и изогнутые, точно змеи.

Рядом другой продавец расхваливал достоинства змеиного мяса.

— Капуста!

— Замечательная красная редиска!

— Свинина! — Человек, продававший большие куски мяса, был одет в шорты и расстегнутую на груди куртку.

Блестящий коричневый живот колыхался в такт крикам и удивительно напоминал его товар.

Лю Хань остановилась между его прилавком и соседним, на котором продавались не только цыплята, но и веера, сделанные из куриных перьев, приклеенных к ярко раскрашенному роговому каркасу.

— Ну, решайся на что-нибудь, глупая женщина! — закричал на нее кто-то.

Лю Хань не обиделась; кричавший ничего не имел против нее лично.

Лю Хань подошла к прилавку торговца цыплятами. Прежде чем она успела открыть рот, он негромко проговорил:

— Обратись к кому-нибудь другому. Я не беру деньги собак, которые бегают на поводке у чешуйчатых дьяволов.

«Коммунист», — с тоской подумала Лю Хань, и неожиданно разозлилась.

— А если я скажу чешуйчатым дьяволам, кто ты такой? — резко ответила она.

— Ты не вдовствующая императрица, чтобы вселять в меня страх словом, — парировал он. — Если ты так поступишь, я успею исчезнуть прежде, чем меня схватят — а если нет, о моей семье позаботятся. Но если ты начнешь петь, словно на сцене пекинской оперы, обещаю, ты горько пожалеешь о своей глупости. А теперь, проваливай отсюда.

И расстроенная Лю Хань пошла прочь. Даже то, что ей удалось купить свинины по хорошей цене у типа с голым брюхом, не улучшило ее настроения. Как и крики продавцов, расхваливавших янтарь, тапочки с изогнутыми носами, ракушки, кружева, вышивки, шали и сотни других вещей. Маленькие чешуйчатые дьяволы были к ней щедры: почему бы и нет — ведь они хотели узнать, как здоровая женщина рожает ребенка. Впервые в жизни Лю Хань могла получить почти все, что захочет. Однако она не чувствовала себя счастливой.

Мимо пробежал маленький мальчишка в лохмотьях.

— Собака на поводке! — прокричал он Лю Хань и исчез в толпе прежде, чем она успела разглядеть его лицо.

Она запомнила его презрительный смех — но больше ничего она не смогла бы рассказать чешуйчатым дьяволам, если бы решила сделать такую глупость.

Ребенок снова пошевелился. Каким он вырастет, если даже уличные мальчишки презирают его мать? У нее на глазах выступили слезы — теперь Лю Хань часто плакала.

Она направилась к дому, выделенному им с Бобби Фьоре чешуйчатыми дьяволами. И хотя он оказался гораздо лучше хижины, в которой Лю Хань жила в своей деревне, он представлялся ей таким же пустым и неуютным, как сверкающая металлом камера в самолете, который никогда не садится на землю. Впрочем, на этом сходство не заканчивалось. Как и металлическая камера, хижина была клеткой, где чешуйчатые дьяволы держали ее в качестве объекта для изучения.

Лю Хань вдруг поняла, что не может больше выносить такую жизнь. Возможно, чешуйчатые дьяволы ждут ее дома, чтобы сделать очередные фотографии, потрогать интимные места, задать вопросы, которые не имеют права задавать, или начнут говорить между собой на своем ужасном языке, состоящем из скрежета, свиста и шипения, словно она не разумное существо, а тупое животное. Но даже если сейчас ее дом пуст, они все равно придут завтра или послезавтра.

В ее деревне гоминьдан был очень силен; никто не решался даже помыслить о коммунистах, хотя те отчаянно сражались с японцами. Бобби Фьоре тоже не слишком любил коммунистов, но охотно согласился пойти с ними, чтобы принять участие в рейде против чешуйчатых дьяволов. Лю Хань надеялась, что Бобби Фьоре жив; он, конечно, иностранный дьявол, но он ей нравился — во всяком случае, больше, чем ее китайский муж.

Если коммунисты сражались с японцами, если Бобби Фьоре отправился воевать с маленькими дьяволами… значит, коммунисты активнее других борются с чешуйчатыми дьяволами.

— Нет, я не могу позволить им так со мной обращаться, — пробормотала Лю Хань.

И вместо того, чтобы вернуться домой, она направилась к прилавку человека, который продавал цыплят и веера из перьев. Он торговался с худым покупателем из-за пары куриных ножек. Когда худой с мрачным видом достал деньги, расплатился и ушел, продавец враждебно посмотрел на Лю Хань.

— Что ты здесь делаешь? Я же сказал, чтобы ты проваливала отсюда.

— Да, сказал, — ответила она, — я так и сделаю, если ты действительно этого хочешь. Но если ты и твои друзья, — она не стала произносить слово «коммунисты» вслух, — интересуетесь чешуйчатыми дьяволами, которые приходят в мою хижину, ты попросишь меня остаться.

Выражение лица торговца не изменилось.

— Сначала тебе придется заслужить наше доверие, доказать, что ты говоришь правду, — холодно ответил он, но больше не прогонял Лю Хань.

— Я смогу заслужить ваше доверие, — заявила она. — И заслужу его.

— Тогда поговорим. — И продавец в первый раз улыбнулся Лю Хань.

Глава XVI

Мойше Русси расхаживал взад и вперед по своей камере. Могло быть и хуже, он ведь не в нацистской тюрьме. Там с ним развлеклись бы по полной программе только потому, что он еврей. Для ящеров он представлял собой всего лишь одного из пленных, которого нужно подержать в заключении до тех пор, пока они не решат, что с ним делать.

Он возблагодарил Бога за то, что ящеры никогда ничего не делают наспех. После ареста его допросили. В основном, он отвечал на вопросы честно, поскольку практически не знал имен людей, которые ему помогали. И уж можно не сомневаться, что им хватало здравого смысла подолгу не оставаться в одном и том же месте.

Больше на допросы Мойше не вызывали. Держали в камере, кормили (он питался в тюрьме не хуже, чем на свободе) и позволяли сражаться со скукой всеми доступными ему методами. Камеры рядом с ним и напротив пустовали Но даже если бы там и были заключенные, ни ящеры, ни их польские и еврейские приспешники не позволяли пленным переговариваться между собой. Охранники-ящеры не обращали на него никакого внимания, поскольку он не доставлял им хлопот. Поляки и евреи, с которыми Мойше приходилось общаться, считали его насильником и убийцей.

— Надеюсь, прежде чем повесить, тебе, по очереди, отрежут яйца, — заявил как-то поляк-охранник.

Мойше давно оставил попытки объяснить им, что его обвиняют в преступлениях, которых он не совершал. Ему все равно никто не верил.

Пара одеял, ведро воды, оловянная кружка, еще ведро для отходов — вот и все его богатство. Мойше отчаянно мечтал о книге. Все равно какой. Он бы с удовольствием проглотил учебник по проверке годности электрических лампочек. Но ему оставалось только ходить, сидеть, стоять и зевать. Он здесь много зевал.

Перед камерой остановился охранник-поляк. Переложил дубинку из правой руки в левую, чтобы достать из кармана ключ.

— Эй, ты, вставай, — прорычал он. — Ящеры хотят задать тебе парочку вопросов. Или разрезать на кусочки, чтобы посмотреть, как получилось, что ты превратился в такую гнусную тварь.

Поднимаясь на ноги, Русси подумал, что есть вещи похуже скуки. Например, допрос. Самое страшное заключалось в неизвестности — разве может человек предугадать, что сделают с ним ящеры?

Бах-ба-бах!

Кажется, в стену тюрьмы угодила бомба. Сначала, спотыкаясь и прижимая руки к ушам, Мойше подумал, что немцы нанесли ракетный удар по центру Лодзи.

Но в следующее мгновение раздался новый взрыв, и поляка отбросило к решетке камеры Русси. Он сполз на пол оглушенный, потрясенный неожиданным грохотом, из носа у него шла кровь. Ключ он выронил. В историях про шпионов ключи вели себя исключительно благородно — приземлялись прямо в камере, чтобы пленный мог бежать. Но в реальности он отлетел дальше по коридору, так что Мойше даже не мог мечтать до него дотянуться.

Еще один взрыв — теперь уже Русси потерял равновесие и рухнул на пол. В дальней стене появилась дыра, сквозь которую внутрь пролился дневной свет. Сжавшись в комок, перепуганный Мойше пытался понять, что тут происходит. Немцы не могли выпустить три ракеты за такой короткий промежуток времени… не могли? А, может быть, это артиллерийский обстрел? Тогда как же им удалось доставить артиллерию на территорию, охраняемую ящерами?

В ушах у него звенело, но не настолько, чтобы он не слышал отвратительного стрекотания автоматического оружия. По коридору промчался ящер с автоматом в руках и принялся стрелять в дыру, проделанную в стене снарядом. Тот, кто находился снаружи, вел ответный огонь. Неожиданно ящер отлетел назад — из нескольких ран в его теле хлестала красная, красная кровь.

Кто-то, кажется, человек пролез в дыру. Тут же появился еще один ящер, но человек мгновенно среагировал, и охранник рухнул на пол. Автомат, который стреляет с близкого расстояния, может оказаться не менее смертоносным, чем оружие инопланетян. За первым внутрь ворвалось еще несколько человек. Один из них крикнул:

— Русси!

— Я здесь! — завопил Мойше, быстро вскакивая на ноги. Теперь, когда к нему вернулась надежда, он забыл о страхе.

Человек, позвавший его, говорил на идише с каким-то странным акцентом:

— Отойди назад, братишка. Я хочу взорвать замок на твоей двери.

Порой истории про шпионов оказываются очень полезными. Русси показал на пол в коридоре

— Зачем взрывать? Вон ключ. Этот ублюдок собирался отвести меня на очередной допрос… — Он махнул рукой в сторону так и не пришедшего в себя поляка.

— Ой! А нам бы пришлось тебя искать, — последние слова он произнес на неизвестном Мойше языке; тот даже не понял, на каком. Впрочем, раздумывать было некогда. Незнакомец схватил ключ, вставил в замок и распахнул дверь.

— Выходи, пора отсюда выбираться.

Уговаривать Мойше не пришлось. Где-то вдалеке раздался вой сирены — тревога! По дороге к отверстию в стене Мойше спросил:

— А вы, собственно, кто такой?

— Твой кузен из Англии. Меня зовут Дэвид Гольдфарб. А теперь, давай помолчим немного, ладно?

Мойше послушно затих. В воздухе снова засвистели пули, и он изо всех сил помчался вперед. Позади него кто-то дико вскрикнул, и студент медик в его душе завопил, требуя остановиться и броситься на помощь раненому. Но Мойше заставил его замолчать и продолжал бежать дальше — сквозь отверстие в стене, по тюремному двору, потом через дыру, проделанную в колючей проволоке, мимо орущих, вытаращивших от удивления глаза людей, столпившихся на улице.

— На крыше установлены пулеметы, — задыхаясь, проговорил он. — Почему они не стреляют?

— Снайперы, — ответил его кузен. — Отличные. Заткнись. Не останавливайся. Мы еще не выбрались из этой кучи дерьма.

Русси мчался вперед. Потом вдруг его спутники — те из них, кто остался в живых — завернули за угол и побросали оружие. За следующим углом они перешли на шаг.

— Теперь мы самые обычные прохожие, видишь? — ухмыльнувшись, заявил Гольдфарб.

— Вижу, — ответил Мойше, который сначала ничего такого не видел

— Это не надолго, — сказал один из боевиков, сопровождавших Гольдфарба. — Они перевернут весь город, чтобы нас найти. Стоит кому-нибудь прикончить ящера, как они сразу же звереют. — Его зубы казались особенно белыми на фоне спутанной черной бороды.

— Следовательно, нужно выбраться из сети, прежде чем они отправятся на рыбалку, — заметил Гольдфарб. — Кузен Мойше, мы собираемся переправить тебя в Англию.

— Я не поеду без Ривки и Ревена.

Мойше произнес эти слова, и ему сразу стало невыносимо стыдно — так эгоистично и по-хамски они прозвучали. Люди рисковали жизнью ради него, несколько человек погибло. Разве он имеет право ставить какие-либо условия? Но он не стал извиняться, зная, что говорил совершенно серьезно.

Он ожидал, что Гольдфарб начнет кричать, а его спутники, которые производили впечатление крепких ребят, пусть и находящихся в отчаянном положении, просто треснут ему чем-нибудь тяжелым по голове, а потом, когда он потеряет сознание, доставят, куда им нужно. Но они шагали рядом с ним с таким видом, будто его реплика не имела существенного значения — например, как если бы он сказал, что сегодня холодно…

— Мы о них уже позаботились, — успокоил его Гольдфарб. — Они будут нас ждать.

— Как… чудесно! — смущенно пролепетал Мойше. События происходили с такой головокружительной быстротой, что он за ними не поспевал. Он шел за своим кузеном и его товарищами по улицам Лодзи, наслаждаясь сладостным и неожиданным чувством свободы. У него слегка кружилась голова, словно он сделал несколько хороших глотков сливянки, да еще на пустой желудок.

На стене одного из домов Мойше заметил потрепанный плакат со своим портретом и описанием преступлений, которые он совершил. Он задумчиво потер подбородок рукой. Ящеры не давали ему бриться, и у него снова выросла борода — конечно, не такая длинная, как раньше, но довольно скоро он станет похож на человека, изображенного на снимках, сделанных Золраагом.

— Все нормально, — проговорил Гольдфарб, когда Мойше поделился с ним своими опасениями. — Выберемся из города, и тогда решим и эту проблему.

— А как вы вывезете меня из города? — поинтересовался Мойше.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — повторил Гольдфарб.

— Советовать еврею не волноваться, все равно что просить солнце не вставать утром, — рассмеявшись, проговорил его безымянный спутник. — Можешь, конечно и попытаться, но вряд ли у тебя что-нибудь получится. — Мойше весело рассмеялся.

Довольно скоро они вошли в большой жилой дом. А в Лодзи уже начался самый настоящий переполох — где-то вдалеке раздавались взрывы и выстрелы. Город бурлил, слухи о происшествии в тюрьме разнеслись с головокружительной скоростью. Две женщины, вошедшие в дом вслед за Мойше и его спутниками, взволнованно обсуждали случившееся, пытаясь понять, кто же сбежал.

«Если бы они только знали», — невесело подумал Мойше.

Они поднялись по лестнице. Товарищ Гольдфарба, чьего имени Мойше так и не сообщили, постучал в дверь — один раз, два, снова один.

— Шпионские штучки, — пробормотал Мойше себе под нос. Парень без имени ткнул его локтем в бок, чтобы он немного отошел от открывшейся двери.

— Входите, входите. — Невысокий, тощий, лысый человек, который их встретил, ужасно походил на портного, только вот портные не ходят с автоматом в руках. Он оглядел своих гостей с головы до ног, а потом спросил: — Только трое? А где остальные?

— Только мы трое, — ответил Гольдфарб. — Несколько человек ушли на другие квартиры, кое-кому уже больше никогда не нужно будет прятаться. Мы, собственно, были к этому готовы. — От того, как спокойно он говорил о смерти, Мойше стало не по себе. Однако его кузен продолжал: — Мы не собираемся тут задерживаться. У тебя есть то, что нам нужно?

— Вы спрашиваете! — возмущенно фыркнув, маленький лысый человечек махнул рукой в сторону кучи одежды на диване. — Валяйте, переодевайтесь.

— Одежда — это еще не все, — сказал приятель Гольдфарба. — А как насчет остального?

— Об остальном я тоже позаботился, — лысый снова фыркнул, на сей раз сердито. — Иначе, какая от нас польза, верно?

— А кто, вообще, знает, какая от нас польза? — заявил безымянный боевик и, сбросив свой потрепанный шерстяной пиджак, принялся расстегивать рубашку.

У Мойше пиджака не было, поэтому он охотно скинул одежду, в которой просидел в камере с тех самых пор, как его схватили ящеры. То, что ему выдали, не очень подходило по размеру, но тут уж ничего не поделаешь, зато все чистое.

— Хорошо, что ящеры не придумали тюремной одежды для своих пленных; иначе, не представляю, как бы нам удалось вытащить тебя из-за решетки, — сказал Гольдфарб, тоже переодеваясь.

Он говорил на идише свободно, но использовал огромное количество необычных оборотов и фразеологизмов, которых, казалось, не замечал, точно переводил их с английского. Скорее всего, так оно и было.

— Ты останешься здесь, Шмуэль? — спросил хозяин квартиры.

Безымянный боевик, обретший, наконец, имя, кивнул. Маленький человечек тоже кивнул, а потом повернулся к Гольдфарбу и Мойше. Он вручил каждому из них прямоугольник из какого-то блестящего материала, размером с игральную карту. Мойше увидел свою фотографию и прочитал биографические данные, которые не имели никакого отношения к действительности.

— Не доставайте карточки, если только не возникнет серьезной необходимости, — сказал лысый. — Если повезет, вам удастся выбраться из города до того, как ящеры расставят кордоны.

— А если не повезет, можно будет больше ни о чем не беспокоиться, — заметил Гольдфарб. — Тип на фотографии больше похож на Геббельса, чем на меня.

— Лучшее, на что мы способны, — пожав плечами, ответил лысый еврей. — Вот почему я не советую вам размахивать карточкой перед носом у ящеров, пока они вас не попросят. Впрочем, они, скорее всего, не станут смотреть на фотографии, просто засунут пропуск в свою машину и получат ответ — вам разрешено покинуть Лодзь в течение двух недель с целью сделать закупки для лавки. — Он грустно поцокал языком. — Пришлось хорошенько заплатить поляку, работающему на ящеров, а он берет самое дорогое.

— Золото?

— Хуже, — ответил хозяин квартиры. — Табак. Золото, по крайней мере, никуда не девается. А табак выкурил — и нет его!

— Табак, — печально проговорил Гольдфарб. — Я бы все отдал за одну затяжку. Не помню, когда курил в последний раз.

Русси спокойно относился к табаку. Он так и не начал курить, а учеба в медицинском институте убедила в том, что делать этого не стоит. Но зато теперь он понял, какую огромную цену подполье заплатило за его освобождение. У него потеплело на душе, в особенности, если учесть, что кое-кто из соплеменников считал Мойше предателем — ведь он участвовал в радиопередачах от имени ящеров.

— Я не знаю, как вас благодарить, — сказал он. — Я…

— Послушайте, — перебил его Шмуэль, — Вам нужно уходить, и как можно быстрее. Хотите нас отблагодарить, выступите по радио из Англии.

— Он прав, — сказал Дэвид Гольдфарб. — Идем, братишка. Если мы и дальше будем стоять тут и чесать языками, наши шансы дожить до пенсии заметно снизятся — впрочем, они у нас и так не особенно высоки, судя по тому, как складываются обстоятельства.

Они вышли из квартиры, а потом из дома. Шагая на север, прислушивались к разговорам прохожих на улицах.

— Все пленные разбежались…

— Тут замешаны немцы. Моя тетка видела человека в немецкой каске…

— Я слышал, что в городе перебили половину ящеров…

— Брат моей жены говорит…

— Завтра все будут утверждать, что ящеры сбросили на Лодзь атомную бомбу, — сухо заметил Гольдфарб.

— Вы слышали, что сказал тот человек? — вскричал какой-то прохожий, шедший им навстречу. — Они сбросили атомную бомбу, чтобы взорвать тюрьму!

Гольдфарб и Мойше переглянулись, покачали головами и весело расхохотались.

С того момента, как в тюрьме прогремел первый взрыв, прошло меньше часа, а на улицах, ведущих из гетто, уже стояли пропускные пункты — ящеры, их приспешники поляки и представители Охраны порядка не теряли времени зря. Многим хватало одного взгляда на них, чтобы остаться дома; другие выстраивались в очередь, стараясь продемонстрировать, что они имеют право свободно ходить по улицам Лодзи.

Мойше попытался встать в очередь к польским охранникам. Гольдфарб потащил его за собой, громко причитая:

— Нет, нет. Иди сюда. Тут меньше народа.

Естественно, здесь стояло меньше народа, поскольку документы тут проверяли ящеры — целых три штуки Никто в здравом уме не станет доверять свою судьбу инопланетянам, когда рядом люди. Конечно, нет гарантии, что они не окажутся подонками, но все-таки свои. Однако Мойше не мог вытащить Гольдфарба из очереди, которую тот выбрал, и не поднять шума, а он прекрасно понимал, что привлекать к себе внимание не стоит. Не сомневаясь в том, что его собственный кузен навлечет на них обоих беду, Мойше занял свое место.

Ждать пришлось совсем не долго. Ящер повернул один глазной бугорок в сторону Русси, а другой наставил ан Гольдфарба.

— Ты есть? — спросил он на идише и повторил свой вопрос на еще более отвратительном польском.

— Адам Сильверстейн, — Гольдфарб, не колеблясь, назвал имя, стоявшее на блестящей карточке.

— Феликс Киршбойм, — запинаясь, ответил Мойше и приготовился к сигналу тревоги: он не сомневался, что ящеры, не теряя времени, тут же возьмут их на мушку или даже откроют огонь.

Но ящер только протянул руку и сказал:

— Карточку.

И снова Гольдфарб мгновенно выполнил приказ охранника, а Мойше медлил ровно столько, чтобы вызвать у ящера подозрение.

Инопланетянин засунул карточку Гольдфарба в щель небольшого металлического ящика, стоявшего на столе рядом с ним. Тот проглотил ее, словно голодный зверь. Когда Русси сотрудничал с ящерами, он видел такое количество разных необычных приборов, что ничему не удивлялся. Машина выплюнула фальшивый пропуск Гольдфарба, а ящер посмотрел на дисплей, который держал в руке.

«Похоже на миниатюрный киноэкран», — подумал Мойше Русси.

— Ехать по делу? Назад — семь дней? — сказал он, возвращая карточку Дэвиду.

— Совершенно верно, — подтвердил тот.

Затем карточка Русси отправилась в брюхо машины. Он чудом сдержался, чтобы не сорваться с места и не броситься бежать, когда глазной бугорок ящера уставился на экран; он не сомневался, что там непременно появятся слова «предатель» или «беглец». Но, очевидно, ничего подобного не произошло, потому что ящер дождался, когда машина выдаст назад пропуск и спросил:

— Тоже по делу семь дней?

— Да, — ответил Мойше, чудом не прибавив «недосягаемый господин» в конце.

— Ты оба едешь семь дней? — спросил ящер. — Вы идешь… как говорить? Вместе?

— Да, — подтвердил Мойше.

Наверное, ящеры ищут людей, путешествующих небольшими группами. Однако охранник всего лишь вернул ему пропуск и приготовился к проверке тех, кто стоял в очереди позади Русси.

Как только они отошли на сотню метров от контрольно-пропускного пункта и границы гетто, Дэвид Гольдфарб громко и с облегчением перевел дыхание.

— Благодарение Господу, — прошептал Мойше, а потом добавил: — Я решил, что нам обоим придет конец, когда ты затащил меня в очередь к ящеру.

— Ерунда, — Гольдфарб довольно хмыкнул. — Я знал, что делаю.

— Тебе даже меня удалось обмануть!

— Да, в самом деле… смотри, что получается… Если бы мы подошли к поляку или офицеру Охраны порядка, он непременно посмотрел бы на фотографии на пропусках — и тогда нам бы ни за что не унести ноги. Они сразу поняли бы, что мы не похожи на людей на пропуске. А для ящеров все люди на одно лицо. Вот почему я хотел, чтобы именно они проверили наши документы.

Мойше обдумал его слова и кивнул.

— Знаешь, братишка, — с восхищением сказал он, — ас мозгами у тебя все в порядке.

— Иначе мне не удавалось бы заманивать девчонок в свои сети, — ответил Гольдфарб, ухмыляясь. — Ты бы видел одного парня, с которым я служил… его звали Джером Джонс. Вот уж кто ни одной юбки не пропускает.

Глядя на то, как Гольдфарб улыбается, Мойше вдруг вспомнил мать. Однако кроме диковинных фраз и выражений, в нем было что-то еще, чужое и непривычное, запрятанное очень глубоко внутри… В отличие от польских евреев, Дэвид Гольдфарб держался спокойно и, похоже, не знал, что такое страх.

— Так вот что значит вырасти в свободной стране, — пробормотал Мойше.

— Что ты сказал?

— Не важно. А где мы встретимся с Ривкой и Ревеном?

Русси понимал: чтобы заставить его делать то, что ему нужно, Гольдфарб вполне мог обмануть его, и он больше никогда не увидит свою семью.

Но тот только спросил:

— Ты уверен, что хочешь знать? Предположим, ящеры тебя поймают, а меня убьют? Чем меньше тебе известно, тем меньше им удастся у тебя выпытать.

— Они не настолько хорошо умеют это делать, как принято думать, — сказал Мойше. — Им даже близко не удалось подойти к тому, что я знаю. — Однако он больше не повторил свой вопрос. Боевики из отряда Мордехая Анелевича твердо усвоили правило: не-спрашивай-если-тебе-не-нужно-знать. Значит… — Ты был… Ты солдат?

— Да, военно-воздушные силы. А ты собирался стать врачом перед тем, как Польшу захватили нацисты. Мой отец постоянно меня этим попрекал; а мне больше всего на свете нравилось разбирать и собирать радиоприемники и всякие приборы. И вот я оказался очень ценным кадром, когда началась война. Меня тут же отправили учиться управлять радаром, так что во время наступления фрицев я практически ни на секунду не сводил с них глаз.

Русси не очень понял, что сказал Гольдфарб. Несколько слов Дэвид произнес по-английски, которого Мойше не знал совсем. Он просто шагал рядом, наслаждаясь восхитительным чувством свободы и надеясь, что это состояние продлиться как можно дольше. Если его вновь приобретенный кузен служит в английской армии, может быть, где-нибудь возле берегов Польши их ждет подводная лодка, вроде той, с которыми поддерживал связь Анелевич. Он открыл рот, чтобы спросить, но потом передумал. Если он не должен знать, зачем задавать бесполезные вопросы?

Гольдфарб быстро шагал по улице, нервно оглядываясь по сторонам. Наконец, он проговорил:

— Чем быстрее мы выберемся из Лодзи, тем спокойнее я буду себя чувствовать. Вне стен гетто еврей, как бельмо на глазу, так?

— Да, конечно, — ответил Мойше.

И тут же сообразил, что для его кузена в таком положении вещей нет ничего очевидного. Годы, проведенные в гетто, а перед этим в Польше, которая не знала, что ей делать с тремя миллионами евреев, приучили Мойше к роли всеми презираемого и во всем виноватого чужака. Он с потрясением узнал, что в других местах дела обстоят совсем иначе.

— Наверное, приятно быть, как все, — печально сказал он.

— Вместо того, чтобы постоянно получать по морде только за то, что ты еврей? Ты это имел в виду? — спросил Гольдфарб. Мойше кивнул, а его кузен продолжал: — Да, конечно. Только все равно существует предубеждение… иногда так, мелочь, но все равно приходится сталкиваться с особым отношением. Люди считают, что ты дешевка, трус… ну, и прочая чушь. Но по сравнению с тем, что я увидел здесь, от чего бежали мои предки — чтоб мне провалиться! — Последнее он сказал не на идише, но Мойше понял Дэвида без проблем.

Если приплывет подводная лодка и увезет его вместе с семьей в Англию… сможет ли он свыкнуться с практически неограниченной свободой? Выучить чужой язык трудно — ведь он уже взрослый человек… От необходимости оставить все, что он так хорошо знал — пусть жизнь здесь и причинила ему столько горя — Мойше вдруг охватил такой нестерпимый ужас, что он чуть не остановился.

Но тут они с Гольдфарбом поравнялись с двумя симпатичными польками, болтавшими на крыльце одного из домов. Обе замолчали и уставились на них так, словно боялись заразиться какой-нибудь мерзкой болезнью. Они продолжали молча смотреть вслед Мойше и Гольдфарбу, пока те не отошли достаточно далеко.

— Нет, может быть, я все-таки не буду жалеть, что уехал отсюда, — вздохнув, проговорил Мойше.

— Я понимаю, о чем ты, — ответил его кузен. — Здесь все почему-то думают, будто мы прокаженные. Я и сам с удовольствием унесу отсюда ноги. Если все пойдет хорошо, через пару недель ты с семьей будешь в Англии. Ну как, устраивает?

— Просто потрясающе, — ответил Мойше, а кузен с удовольствием треснул его по спине.

* * *

— Быстрее! — крикнула Людмила Горбунова. — Если мне не удастся зарядить пулемет, я не смогу стрелять в ящеров!

— Терпение, терпение, — ответил Георг Шульц, проверяя пулеметную ленту. — Если произойдет осечка, когда ты начнешь стрелять, тебе твой пулемет вообще будет без надобности. Делай все хорошо с самого начала, и тогда не придется жалеть потом.

Никифор Шолуденко немного помедлил, прежде чем передать Шульцу новую ленту.

— Советский Союз не твоя страна, — заметил он. — Тебе все равно, возьмут ящеры Сухиничи или нет. А для нас это будет означать, что Москва в опасности, совсем как в 1941 году, когда ей угрожали вы, фашисты.

— Да провались ваша Москва пропадом, — ответил Шульц, наградив офицера НКВД недобрым взглядом. — Если Сухиничи падут, это будет означать, что меня, скорее всего, пристрелят. Если ты думаешь, что мне все равно, ты не в своем уме.

— Слушайте, хватит! — крикнула Людмила, которая повторяла эти слова с того самого момента, как немец и офицер НКВД встретились в первый раз.

Ей приходилось следить за тем, чтобы они не прикончили друг друга по дороге из деревни, где все трое участвовали в перестрелке с противниками Толоконникова (Людмила так и не выяснила, кто такой Толоконников и какую группировку возглавляет), а иногда ей приходилось вмешиваться в их словесные бои, которые порой продолжались целых полчаса.

— А ты будь поосторожнее, — заявил Шульц тоном не терпящим возражений — так повел бы себя фельдмаршал или мужчина, который хочет с ней переспать.

Людмила прекрасно знала, что в данном случае правильно. Желание переспать с ней было единственным, что объединяло Шолуденко и Шульца. Авиабаза нуждалась в политруке, но Шолуденко остался здесь не только поэтому, хотя официальная причина звучала именно так.

Забравшись в кабину своего У-2, Людмила почувствовала определенное облегчение. Спорить или уговаривать ящеров не приходилось, они хотели только одного — убить ее. Избежать этого намного легче, чем постоянно держать на расстоянии Шолуденко и Шульца, которые не теряли надежды затащить ее в постель.

Шульц начал раскручивать пропеллер. Он оказался совершенно прав в одном — полковник Карпов так обрадовался, когда опытный механик вернулся на базу, что не стал поднимать шума из-за его самовольной отлучки. Кроме того, Шульц доставил назад Людмилу — еще одно очко в его пользу.

Маленький пятицилиндровый двигатель «кукурузника» проснулся и тихонько зажужжал. Звук показался Людмиле не совсем таким, к какому она привыкла, но Шульц успокоил ее, заявив, что беспокоиться не о чем. В том, что касалось моторов — в отличие от многого другого — она полностью доверяла немецкому механику.

Людмила отпустила тормоз, биплан помчался вперед по все еще не просохшей взлетной полосе, а потом медленно поднялся в воздух. Направляясь на юго-запад в сторону линии фронта, Людмила держалась на уровне крон деревьев. Летчики военно-воздушных сил Красной армии твердо усвоили одно правило — чем выше поднимаешься в воздух, тем больше у ящеров шансов тебя сбить. И тогда не видать тебе родной базы никогда!

Линия фронта к югу от Сухиничей, находилась совсем недалеко от базы и неуклонно к ней приближалась. Как только установилась хорошая погода, ящеры снова перешли в наступление и, устремившись к Москве, упорно пробивались сквозь остатки немецких и советских войск. Сквозь непрекращающийся шум помех удалось разобрать переданный по радио приказ Сталина — «Ни шагу назад!» К сожалению, одно дело отдать приказ, и совсем другое иметь возможность его выполнить.

Красная армия стянула сюда всю свою артиллерию в попытке задержать продвижение ящеров вперед. Людмила пролетела над голыми по пояс солдатами в брюках цвета хаки, которые, как заведенные, не останавливаясь ни на минуту, заряжали орудия. Когда пушка или целая батарея давала залп по врагу, маленький У-2 начинал метаться в воздухе, словно легкий листок, влекомый порывом ветра. Артиллеристы махали ей руками, но вовсе не потому, что она женщина, просто радовались, увидев в воздухе машину, построенную человеком.

По грязным, разбитым дорогам грохотали танки. Часть из них изрыгала дым, чтобы замаскировать свое местоположение. Людмила надеялась, что им это поможет; иметь дело с бронемашинами ящеров хуже, чем с немецкими. Нацисты превосходили советскую армию с точки зрения тактики, но техника у них была не самая лучшая, в отличие от ящеров, которые заметно обогнали Советский Союз в технологическом развитии.

Завеса дыма от взрывов снарядов отмечала линию фронта. Приближаясь к ней, Людмила тяжело вздохнула: находиться около завесы или за ней очень опасно — она понимала, что может погибнуть в любой момент. Внутри у нее все сжалось, но она заставила себя расслабиться. Впрочем, сейчас Людмилу занимало совсем другое.

Советская линия фронта была прорвана. Людмила задохнулась и отчаянно закашлялась от пыли и дыма, поднимающегося от горящих танков. Она сразу заметила, что остановить наступление ящеров пыталось всего несколько советских машин; одни теперь стояли на месте, другие, развернувшись, возвращались в Сухиничи.

Людмила покачала головой. Так остановить наступление неприятеля не удастся, да и, скорее всего, придется отдать врагу важный железнодорожный узел. У немцев было на удивление мало танков, но они использовали всю свою технику, когда шли в атаку на советские войска. Людмиле казалось, что советское командование переняло их опыт. Однако сейчас она начала в этом сомневаться.

Без поддержки бронемашин, пехота, засевшая в окопах, вынуждена защищаться без всякой надежды на помощь. Людмила сомневалась в том, что они останутся на поле боя и будут продолжать сражаться, даже если офицеры НКВД постараются при помощи пулеметов убедить их не делать глупостей.

Некоторые пехотинцы, завидев «кукурузник», принимались махать руками, совсем как артиллеристы.

«Интересно», — подумала Людмила, — «понимают ли крестьяне и рабочие, засевшие в окопах, что она собирается сразиться с ящерами на самолетике, который, даже по сравнению с техникой фашистской Германии, давно и безнадежно устарел?»

Скорее всего, нет. Они видели только машину с красными звездами на фюзеляже и крыльях. И снова верили в успех.

Через несколько минут Людмила перелетела через линию фронта и оказалась над территорией, удерживаемой ящерами. Земля внизу напоминала лунные кратеры, которые Людмила видела в одной научной книге: инопланетяне наступали в районе, где уже не раз велись боевые действия. Впрочем, кажется, их это не особенно беспокоило.

Несколько пуль угодило в легированную ткань, покрывавшую крылья У-2. Людмила что-то сердито проворчала. Единственной защитой ей служит скорость самолета, а «кукурузник» не слишком быстрая машина…

Сбоку в нескольких километрах она увидела уродливый боевой вертолет ящеров, нырнула в сторону и прижалась к земле. Печальный опыт научил ее, что вертолеты неприятеля могут легко сбить маленький самолетик, а ее пулемет опасен не больше, чем сердитое насекомое.

Людмиле повезло: вертолет направлялся к линии фронта, и пилот не обратил на нее внимания. Зато она оказалась над конвоем из грузовиков — построенных ящерами и реквизированных у немцев и русских — которые везли боеприпасы своим солдатам. Людмила их не заметила бы, если бы ей не пришлось развернуться, чтобы избежать столкновения с вертолетом.

С радостным воплем она нажала на гашетку пулемета. «Кукурузник» немного тряхнуло, когда оба пулемета застрочили одновременно. Оранжевые следы трассирующих пуль говорили сами за себя — Людмила не промахнулась. Вскоре вспыхнул немецкий грузовик, который мгновенно превратился в огненный шар. Людмила издала победный клич.

Из машин выскочили ящеры и принялись обстреливать маленький самолетик. Людмила поспешила убраться восвояси.

После такой удачи она могла спокойно вернуться на базу и доложить об успешно выполненном задании. Но, как и большинство хороших военных пилотов, Людмила считала, что этого мало. Она полетела дальше.

Позади линии фронта ее практически не обстреливали. Ящеры здесь особой бдительности не проявляли, или не думали, что противник сможет прорваться сквозь их оборону. Людмила пожалела, что управляет не тяжелым бомбардировщиком, который в состоянии взять на борт пару тысяч килограммов взрывчатки, а учебным самолетиком, вооруженным двумя пулеметами. Впрочем, известно, что ящеры без проблем сбивают большие самолеты, в отличие от маленьких и юрких «кукурузников».

Людмила заметила несколько грузовиков, остановившихся, чтобы заправиться — их явно сделали на каком-то заводе на Земле. Она полила их пулеметным огнем и испытала ужас и ликование одновременно, когда в небо взметнулся такой огромный столб пламени, что ей пришлось поднять свой самолет повыше, чтобы самой не погибнуть в чудовищном костре.

Пулеметы работали просто превосходно, как, впрочем, и всегда. Людмила подумала, что, наверное, ей следует поблагодарить Шульца за постоянное стремление сделать свою работу идеально. Она прекрасно понимала, что во время боевых действий легкомыслие не допустимо.

Людмила развернулась и полетела на север; у нее осталось мало горючего, да и боеприпасы она практически все расстреляла. Людмила не сомневалась, что время, которое она находилась в воздухе, Шульц потратил на то, чтобы заправить новые пулеметные ленты.

По пути назад ее обстреляли не только ящеры, но и свои: опасность представляет все, что находится в воздухе, в особенности, если оно летит со стороны врага. Но «кукурузник», в основном, благодаря своей простоте, был очень надежной машиной. Чтобы его сбить, требовалось попасть в мотор, пилота или приборную доску.

Людмила промчалась над наступающими танками ящеров. Они перебирались через маленькую реку; когда она направлялась на задание — около часа назад — ее берега удерживали советские войска. Людмила прикусила губу. Все случилось именно так, как она и предполагала. Несмотря на усилия Красной армии, несмотря на булавочные уколы, которые она наносила неприятелю на его территории, Сухиничи почти наверняка перейдут к ящерам. От Москвы врага будет отделять только Калуга.

У-2 подпрыгнул на месте и остановился. Рабочие из наземной команды бросились подтаскивать к самолету канистры с бензином — совсем не простое дело, ведь грязь еще не до конца высохла. За ними появился Георг Шульц весь обвешанный пулеметными лентами и отчаянно похожий на казака-разбойника. Он вынул из кармана форменной куртки немецкого пехотинца кусок белого хлеба и протянул Людмиле.

— Хлеб, — произнес он единственное русское слово, которое сумел выучить.

— Спасибо, — ответила она тоже по-русски и начала есть.

Буквально тут же явился Никифор Шолуденко. Скорее всего, не хотел ни на минуту оставлять Людмилу наедине с Шульцем — потому что они были соперниками, или потому что служил в НКВД. Людмила обрадовалась, она могла доложить ему о том, что ей удалось сделать, и не искать полковника Карпова.

Или все-таки придется отправиться к непосредственному начальству. База напоминала растревоженный муравейник — люди бесцельно метались взад и вперед, что-то кричали, размахивали руками. Прежде чем Людмила успела спросить, что тут происходит, Шульц развел руки в стороны и заявил:

— Большой драп. Мы удираем.

Примерно то же самое говорили русские, когда в октябре 1941 года возникла опасность захвата немцами Москвы, и оттуда побежали начальники, занимавшие высокие посты. Людмила решила, что Шульц специально ее дразнит.

— Удираем? — возмущенно переспросила она. — Мы что, уходим отсюда?

— Точно, — подтвердил Шолуденко. — Мы получили приказ уменьшить, объединить и усилить фронт обороны.

Он не стал говорить, что это означает «отступление». Точно так же слова «жестокие бои» переводятся на нормальный язык, как «поражение». Впрочем, Людмила не нуждалась в его объяснениях, она и. сама прекрасно все поняла. И, скорее всего, Георг Шульц тоже.

— Я успею сделать еще один вылет, прежде чем мы снимемся с места? — спросила Людмила. — Мне удалось доставить им кое-какие неприятности. Похоже, у ящеров здесь нет противовоздушной артиллерии.

— Разве можно защититься от такой штуки? — сказал Шульц по-немецки и ласково похлопал рукой по фюзеляжу У-2. — Ящеры, наверное, подглядывают в щелочки, когда ты писаешь.

Шолуденко фыркнул, но, отвечая на вопрос Людмилы, покачал головой.

— Полковник Карпов приказал, чтобы мы не теряли ни минуты. Распоряжение пришло сразу после того, как ты улетела. Иначе нас бы здесь уже не было.

— А куда мы направляемся? — спросила Людмила. Офицер НКВД вытащил какой-то обрывок бумаги и бросил на него быстрый взгляд.

— Новая база будет развернута в колхозе 139, азимут 43, расстояние пятьдесят два километра.

Людмила оценила расстояние и азимут и получила точку на карте.

— Рядом с Калугой, — недовольно произнесла она.

— Если быть до конца точным, чуть западнее, — подтвердил Шолуденко. — Мы будем сражаться с ящерами на улицах Сухиничей, защищая каждый дом и каждый переулок, чтобы задержать их продвижение вперед, пока готовится новая позиция между Сухиничами и Калугой. А потом, если понадобится, отстаивать каждую пядь земли в Калуге. Надеюсь, такой необходимости не возникнет.

Он замолчал; даже полковник НКВД, который на базе ни перед кем не отчитывался, кроме самого себя, и, в самых чрезвычайных ситуациях, перед полковником Карповым, боялся сболтнуть лишнее. Но Людмила без проблем поняла, что он имел в виду. Шолуденко сомневался, что линия обороны к северу от Сухиничей остановит ящеров. Судя по всему, он предполагал, что и Калуга тоже попадет в руки врага. А Калугу от Москвы отделяют лишь равнины да леса — и никаких городов, в которых смог бы застрять неприятель.

— У нас проблемы, — заявил Шульц по-немецки, и Людмила поразилась его наивности: разве можно открыто говорить то, что ты думаешь?

У нацистов, конечно же, нет НКВД, но зато у них имеется гестапо. Неужели Шульц не знает, что нельзя открывать рот в присутствии людей, которым ты не слишком доверяешь?

— Проблемы у Советского Союза, — наградив его странным взглядом, сказал Шолуденко. — Как, впрочем, и у Германии, и у всего остального мира…

Прежде чем Шульц успел ему ответить, они увидели бегущего по взлетному полю полковника Карпова.

— Выбирайтесь отсюда! Живее! — крикнул он. — Танки ящеров прорвали оборону к западу от Сухиничей и направляются в нашу сторону. У нас примерно час… или даже меньше. Уходим!

Людмила забралась назад в свой «кукурузник», наземная команда поставила самолет по ветру, а Шолуденко раскрутил пропеллер. Надежный, хоть и маленький мотор заработал сразу, биплан промчался по взлетной полосе и поднялся в воздух. Людмила повернула на северо-восток в сторону колхоза номер 139.

Шульц, Шолуденко и Карпов стояли на земле и махали ей руками. Она помахала в ответ, не зная, увидит ли их снова. Неожиданно из пилота, выполняющего опасные задания, она превратилась в человека, у которого есть возможность спастись от ящеров. Если они всего в часе от базы, им не составит особого труда нагнать и уничтожить людей.

Людмила проверила индикатор скорости на часах. На своем «кукурузнике» она доберется до цели за тридцать минут. Она надеялась, что сумеет разглядеть с воздуха новую базу. Но с другой стороны это будет означать, что у них плохая маскировка, и ящеры тоже обязательно ее заметят — рано или поздно.

Конечно, если маскировка сделана профессионально, ей придется летать кругами, а потом сесть где-нибудь не там, просто потому, что у нее закончится горючее. Индикатор скорости, часы и компас не слишком точные навигационные приборы, но других у Людмилы не было.

Высоко в небе промчался военный самолет ящеров; рев двигателей напомнил Людмиле вой волков в зимнем лесу. Она ласково погладила борт своего У-2 — он тоже отличная боевая машина, пусть маленькая и абсурдная по сравнению с могучими истребителями врага.

Людмила все еще находилась в воздухе, когда самолет ящеров вернулся на прежний курс, направляясь назад, на свою базу. Он уже выполнил задание, а Людмила еще не успела понять, куда же ей нужно попасть.

«Скорость», — печально подумала она.

Самолеты и танки инопланетян намного быстрее техники, имеющейся в распоряжении людей. Вот почему неприятель удерживает инициативу, по крайней мере, пока стоит хорошая погода. Воевать с ящерами все равно, что сражаться с немцами, только еще хуже. Невозможно выиграть войну, лишь защищаясь и никогда не переходя в наступление.

Мимо головы Людмилы, грубо прервав ее размышления, просвистела пуля. Она бессильно погрозила земле кулаком. Какой-то дурак решил, что такая сложная машина, как самолет, не может не принадлежать врагу. Если бы Сталину удалось завершить мирное строительство социализма, такое вопиющее невежество за одно поколение отошло бы в прошлое, превратившись в историю. Атак…

Крестьянин, работавший на ячменном поле, снял куртку и помахал ей, когда она пролетала над ним. У куртки была красная подкладка. Только через несколько минут Людмила сообразила, что к чему, и вскричала:

— Боже мой! Какая я дура!

Представители военно-воздушных сил Красной армии не станут зажигать никаких огней, чтобы показать ей, где находится новая база. Иначе ящеры сразу все поймут, и базе конец. Приборы — или, точнее, чистая удача — помогли ей найти место своего назначения.

Она развернула «кукурузник», сбросила скорость и начала снижаться, только сейчас разглядев опознавательные знаки на вспаханном поле. Теперь ей стало понятно, где садятся и взлетают самолеты. Людмила сделала еще один круг и аккуратно приземлилась.

Словно по волшебству, на поле, где, как ей показалось, рос ячмень, появились какие-то люди.

— Вылезай! Быстро! Давай, давай!

Людмила выбралась из своего У-2, спрыгнула на землю и начала докладывать:

— Старший лейтенант Людмила Горбунова прибыла…

— Оставь ты свои глупости, потом доложишь, — прервал ее один из парней, тащивших маленький «кукурузник» в укрытие. Какое, Людмила так и не поняла. Затем, повернувшись к своему товарищу, он крикнул: — Толя, отведи ее в безопасное место.

Толя давно не брился и от него пахло так, словно он не мылся несколько лет. Впрочем, Людмила отнеслась к этому спокойно. Скорее всего, от нее воняло не меньше, просто она давно перестала обращать внимание на такие мелочи.

— Идемте, товарищ пилот, — позвал ее Толя; похоже, его не особенно смущало то, что она женщина.

Его товарищи растянули широкий брезент, который в точности воспроизводил кусок поля, где Людмила посадила свой У-2. Он накрывал траншею, достаточно большую, чтобы там мог поместиться самолет. Как только «кукурузник» исчез из вида, его тут же спрятали под брезентом.

Толя повел Людмилу к домам, находившимся примерно в километре от поля.

— Нам практически не пришлось тут ничего строить для обслуживающего персонала, — пояснил Толя. — Здесь ведь находился колхоз, так что, мы разместили людей в домах, и все.

— Мне приходилось бывать на базах, где люди жили под землей, — сказала Людмила.

— Нам было некогда заниматься земляными работами. Для нас главное — машины.

Кто-то развернул еще один кусок брезента и нырнул под него с зажженным факелом в руках.

— Он что, собирается разжечь костер? — спросила Людмила. Толя кивнул. — Зачем?

— Маскировка, — пояснил он. — Мы выяснили, что ящеры просто обожают обстреливать объекты, испускающие тепло. Не знаю, как им удается их обнаруживать. Если мы позволим им уничтожить что-нибудь, не имеющее никакого принципиального значения…

— Они израсходуют снаряды, — кивнув, сказала Людмила. — Очень хорошо.

Несмотря на то, что они были в поле одни, Толя оглянулся по сторонам и заговорил тише:

— Товарищ пилот, вы летели над Сухиничами, как там дела?

«Все разваливается», — подумала Людмила.

Но она не собиралась говорить это вслух, тем более человеку, которого не знала и которому не доверяла. Кем может оказаться парень в простой крестьянской рубахе и штанах неизвестно. Но и врать Людмиле не хотелось.

— Скажем так: я рада, что у вас тут не постоянная база с тяжелым оборудованием, и ее можно эвакуировать в любой момент, — осторожно ответила она.

— Хм-м-м. — Толя нахмурился, а потом проворчал: — Понятно. Возможно, придется быстро сняться с места, так?

Людмила молча шагала в сторону строений, оставшихся от колхоза. Толя фыркнул и не стал больше задавать вопросов. Он все понял и так.

* * *

Йенс Ларсен проехал много миль на своем велосипеде с рюкзаком за спиной и винтовкой на плече в полном одиночестве. С тех пор, как его «Плимут» приказал долго жить на дороге в Огайо, он добрался до Чикаго, а потом передвигался по Денверу на двух колесах.

Однако сейчас все было по-другому. Во-первых, тогда он путешествовал по равнинам Среднего запада, а не пробирался по узким горным дорогам. Но самое главное, в тот раз его гнало вперед желание побыстрее попасть в Металлургическую лабораторию, где он надеялся встретиться с Барбарой. Теперь же Ларсен спасался бегством и знал это.

— Ханфорд, — проворчал он. Йенс не сомневался, что всем только требовался повод, чтобы от него избавиться. — Словно я какой-то прокаженный.

Ну, предположим, ему не нравится, что его жена связалась с типом по имени Сэм Иджер. Он своего отношения к данному вопросу ни от кого не скрывал, они же все вели себя так, будто во всем виноват он, Йенс Ларсен, а не она. Барбара от него сбежала, а они ее жалеют, в то время как он всего лишь пытался ее образумить.

— Неправильно получается, — пробормотал Йенс. — Она отвалила, а я остался ни с чем.

Ларсен знал, что стал хуже работать с того самого момента, как Металлургическая лаборатория прибыла в Денвер. Вот вам еще одна причина, по которой все мечтали от него избавиться. Но разве мог он сосредоточиться на показаниях осциллоскопа или вычислениях, если перед глазами у него постоянно стояла обнаженная, смеющаяся Барбара, занимающаяся любовью с жалким капралом по имени Сэм Иджер?

Йенс дотронулся левой рукой до дула «Спрингфилда», висевшего на правом плече. Пару раз ему приходила мысль подкараулить где-нибудь Иджера и положить конец мучительным видениям. Но ему хватило здравого смысла сообразить, что его обязательно поймают, а кроме того, даже если он прикончит нового мужа Барбары, она все равно к нему уже не вернется.

— Хорошо, что я не дурак, — сообщил он асфальту шоссе под колесами велосипеда. — Иначе накликал бы я на свою голову беду.

Ларсен оглянулся через плечо. От Денвера его отделяло миль тридцать, дорога уходила вверх, и он видел внизу не только город, но и равнину за ним, которая почти незаметно сбегала к Миссисипи. На равнине господствовали ящеры. Покинув Денвер, Йенс направился на запад, а мог бы спокойно поехать и на восток.

Впрочем, если рассуждать здраво, в таком поступке еще меньше смысла, чем в убийстве Сэма Иджера. Однако здравый смысл и чувства — вещи практически несовместимые. Вместо того чтобы бежать от Иджера, он мог бы сообщить ящерам о Металлургической лаборатории и отомстить тем, кто его обидел — всем сразу. Эта мысль имела для него какую-то необъяснимую жутковатую притягательность — так язык сам собой тянется к острому концу сломанного зуба… Он будто хочет сказать: «Почувствуй. Так не должно быть, но все равно иногда случается».

Ехать на велосипеде по горной дороге, на высоте семидесяти пяти футов оказалось гораздо труднее, чем по сельским равнинам Индианы. Йенс часто останавливался, чтобы отдышаться и полюбоваться великолепным видом, открывавшимся впереди. Скалистые горы обступили его со всех сторон, только позади вилась ровная лента дороги. В чистом прозрачном воздухе казалось, будто белые снежные вершины и зеленый плащ сосновых лесов оказались совсем рядом — стоит протянуть руку, и ты до них дотронешься. А небо поражало своей ослепительной синевой — такого удивительного цвета Йенсу еще никогда видеть не доводилось.

Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание Йенса и шелест листьев на ветру. Ни грохота грузовиков, ни урчания моторов легковых автомобилей. Некоторое время назад, выезжая из Денвера, Ларсен миновал несколько запряженных лошадьми фургонов, и еще пару телег — и все. Он знал, что отсутствие настоящего движения (дело рук ящеров) плохо сказывается на войне, но зато творит чудеса для туристического бизнеса.

— Только вот туристический бизнес умер, — сказал он вслух.

Привычка разговаривать с самим собой, когда он оказывался в полном одиночестве на своем велосипеде, вернулась на удивление быстро.

Ларсен снова налег на педали и через несколько минут остановился возле вывески, гласившей: «АЙДАХО-СПРИНГС, 2 мили». Йенс задумчиво почесал затылок.

— Айдахо-Спрингс? — побормотал он. — Совсем недавно я еще был в Колорадо.

Через сто ярдов он наткнулся на новое объявление. «ГОРЯЧИЕ ИСТОЧНИКИ — 50 центов; ПАРНЫЕ ПЕЩЕРЫ — всего 1 доллар». Теперь понятно, почему городок так называется. Только как получилось, что кусок Айдахо сдвинулся на юго-восток?

Перед тем, как прилетели ящеры, население города, скорее всего, составляло около тысячи человек. Он примостился на склонах узкого каньона. Большинство домов пустовало, а двери нескольких магазинов грустно болтались на своих петлях. Йенс уже видел множество таких городков. Но если люди бросили свои жилища, куда же они уехали? Печальный вывод напрашивался сам собой — наверное, погибли.

Впрочем, в Айдахо-Спрингс кое-кто, похоже, остался. Из лавки, торгующей одеждой, вышел лысый мужчина в черном комбинезоне и помахал Ларсену рукой. Тот сбавил скорость и остановился.

— Вы откуда, мистер? — спросил мужчина. — И куда направляетесь?

Йенс уже собрался сообщить ему, чтобы он не совал нос не в свои дела, но заметил какое-то движение в одном из окон второго этажа. Ветер не мог так сдвинуть в сторону занавеску — скорее всего, там затаился кто-то с оружием в руках. Значит, жители Айдахо-Спрингс готовы постоять за себя.

Вместо того чтобы послать лысого типа куда подальше, он осторожно проговорил:

— Я из Денвера, направляюсь на запад, у меня задание командования. Если хотите, могу показать бумагу.

Документ подписал не генерал Гроувс, а полковник Джон Хэксем, которого Ларсен люто ненавидел. Пару раз его даже подмывало использовать официальное письмо вместо туалетной бумаги, но теперь он порадовался, что устоял против соблазна.

Черный Комбинезон покачал головой.

— Не стоит. Будь вы из плохих парней, вряд ли предложили бы мне посмотреть на бумаги. — Занавеска в окне снова дрогнула — невидимый наблюдатель отошел вглубь комнаты. — Мы можем вам чем-нибудь помочь?

В животе у Йенса заурчало, и он сказал:

— Я бы не отказался перекусить… и что-нибудь выпить, если у вас, конечно, найдется лишний стаканчик. А нет, так и ничего страшного, — поспешно добавил он: наступили трудные времена, и люди неохотно расставались со своими припасами, в особенности, когда речь шла о спиртном.

— Думаю, мы сможем с вами поделиться, — ухмыльнувшись, ответил Черный Комбинезон. — Мы всегда старались запастись выпивкой — для тех, кто отдыхал на источниках. В последнее время у нас тут совсем тихо. Двигайте вперед, примерно через квартал увидите «Кафе на первой улице». Скажите Мэри, что Харви велел вас накормить.

— Спасибо, Харви.

Йенс снова налег на педали. Проезжая мимо окна, за которым скрывался невидимый стрелок, он почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Но сейчас там все было спокойно. Выходит, удовлетворив своим ответом Харви, Йенс успокоил и того, в чьи обязанности входило защищать город от нежелательных гостей.

Муниципалитет размещался в кирпичном здании, двор перед ним украшало два огромных жерновых камня. Табличка сообщала, что они из мексиканского arastra — устройства, в которое запрягали мулов и которое размалывало руду так же, как обычная мельница мелет муку. Йенс не знал, что у Колорадо такая богатая история.

В отличие от муниципалитета, «Кафе на первой улице» внешне ничем не отличалось от обычного современного банка. Его название было написано большими золотыми буквами на стеклянном окне у входа. Йенс притормозил и поставил велосипед у дверей, посчитав, что вряд ли его здесь украдут. Тем не менее, он решил сесть так, чтобы видеть улицу.

Ларсен открыл дверь и услышал мелодичный звон колокольчика. Немного привыкнув к полумраку, он заметил, что в кафе пусто, и удивился, поскольку в воздухе витали восхитительные ароматы.

— Джек? — крикнула женщина откуда-то из задней комнаты.

— Нет, — ответил Йенс. — Я приезжий. Харви любезно сказал, что я могу попросить вас меня накормить. Если вы, конечно, Мэри.

Последовало короткое молчание, а потом он услышал:

— Значит, Харви говорит, что я должна вас накормить, да? Жаркое из цыпленка подойдет? Все равно другого ничего нет.

— Жаркое из цыпленка очень даже подойдет, большое спасибо. Йенс понял, чем так восхитительно пахло.

— Хорошо. Я сейчас. Садитесь, где хотите, у нас тут не слишком много народа, как видите. — Рассмеявшись, Мэри скрылась на кухне.

Йенс выбрал столик, сидя за которым мог наблюдать за своим велосипедом. Из задней комнаты доносился звон посуды и столовых приборов. Мэри тихонько напевала, Йенсу показалось, что это не совсем пристойные куплеты, популярные среди солдат, живших в казарме в Лоури-Филд.

Услышав такое от какой-нибудь другой женщины, Йенс был бы шокирован, но Мэри песенка каким-то необъяснимым образом подходила. Он видел ее всего секунд тридцать, но тут же вспомнил Сэл, разбитную официантку, с которой — и другими пленниками — ящеры заперли его в церкви в Фиате, штат Индиана. Черноволосая Мэри ни капельки не походила на крашеную блондинку Сэл, но Йенс увидел в ней тот же характер.

Ларсен все еще жалел, что не переспал с Сэл, в особенности, учитывая, как повернулась его жизнь. Он вполне мог это сделать, но думал, что его ждет Барбара, и потому решил вести себя прилично.

«Вот как я здорово разбираюсь в жизни», — с горечью подумал он.

— Ну вот, приятель. — Мэри поставила перед ним тарелку и дала нож с вилкой.

Цыпленок в густом соусе с клецками и морковкой выглядел исключительно аппетитно. А его запах свел бы с ума кого угодно.

Йенс попробовал жаркое, которое превзошло все его ожидания. Он и представить себе не мог, что еда может быть такой потрясающе вкусной. Набив полный рот, он пробулькал что-то нечленораздельное.

— Я рада, что вам нравится, — весело проговорила Мэри. — Знаете, пора обедать, а у нас, как я уже говорила, не слишком людно. Не возражаете, если я принесу свою тарелку и поем с вами?

— Ну что вы! — отозвался Йенс. — С какой стати я должен возражать. Это же ваше заведение, а жаркое такое потрясающее… — Он собрался еще что-то сказать, но не удержался и засунул в рот очередную порцию цыпленка.

— Я приду через пару минут.

Она отправилась на кухню, чтобы взять себе жаркого. Йенс посмотрел ей вслед.

«Настоящая женщина», — подумал он. — «Какая неожиданность!»

Длинная юбка практически скрывала ноги Мэри, но лодыжки у нее были очень даже ничего.

«Интересно, она моложе или старше меня?» — задал самому себе вопрос Йенс. И решил, что они, скорее всего, ровесники.

Мэри вернулась с тарелкой и двумя стеклянными пивными кружками, наполненными темно янтарной жидкостью.

— Полагаю, вы не откажетесь от кружечки пива, — сказала она и села за стол напротив Йенса. — Домашнее, но совсем неплохое. Джо Симпсон, который его варит, работал на пивном заводе «Курс» в Голдене, так что он знает свое дело.

Йенс сделал несколько больших глотков. Не «Курс», конечно, который он пил в Денвере, но действительно очень приличное пиво.

— О, Господи! — восторженно вскричал он. — Выходите за меня замуж.

Мэри замерла на месте, так и не успев положить в рот кусок клецки, а потом одарила Йенса оценивающим взглядом. Он почувствовал, что краснеет. Кажется, неудачная вышла шутка. Впрочем, похоже, Мэри понравилось то, что она увидела.

— Ну, не знаю, — сдержанно улыбнувшись, ответила она. — Но это самое лучшее предложение, которое я получила сегодня. Уж можете не сомневаться. А если вы угостите меня сигаретой, я за себя не ручаюсь.

— К сожалению, не угощу, — печально проговорил Йенс. — Я и сам не видел сигарет уже несколько месяцев.

— Да, и я тоже. — Мэри горестно вздохнула. — Понятия не имею, с какой стати я задала этот идиотский вопрос. Если бы у вас были сигареты, я бы почувствовала запах, как только вы вошли в кафе. — Она немного помолчала, а потом спросила: — Может быть, скажете, как вас зовут?

Ларсен назвал свое имя и узнал, что фамилия Мэри — Кули.

«Черноволосая ирландка», — подумал он.

Да, все сходится: очень, очень голубые глаза, белая кожа, скорее, даже прозрачная.

Мэри, конечно, не почувствовала аромат табака, но уж запах пота наверняка уловила — крутить педали велосипеда работенка не из простых. Год назад Ларсен ужасно расстроился бы. Сейчас ему было наплевать. Мэри тоже не благоухала розами. Поразительно, как человек привыкает к тому, что люди перестают соблюдать правила гигиены. Если все вокруг забыли, когда в последний раз мылись по-настоящему, что же, значит, так и должно быть.

Йенс доел жаркое и так тщательно подобрал вилкой соус, что тарелка заблестела, как свежевымытая. Ему ужасно не хотелось отсюда уходить. Он чувствовал себя сытым и счастливым, словно попал в уютный дом, которого лишился. Придумав повод задержаться, он поднял кружку и спросил:

— А можно мне еще? Первая оказалась очень кстати, но добавка не помешала бы.

— Конечно, приятель. Сейчас принесу.

Мэри снова ушла на кухню, и Йенсу показалось, что на сей раз она заметила, как он ее разглядывает. Впрочем, вида она не подала. Она вернулась довольно быстро с полной кружкой пива.

— Спасибо, — поблагодарил Ларсен, когда Мэри снова уселась за стол. Тишину нарушал лишь скрежет ножек стула по каменному полу кафе. — А почему вы еще не закрылись, раз у вас совсем нет клиентов? — поинтересовался Йенс.

— В каком смысле, нет клиентов? Вы же здесь, верно? — На лице Мэри появилось насмешливое выражение. — Впрочем, действительно, для обеденного времени у нас тут слишком тихо. К нам теперь, в основном, приходят ужинать. К тому же, армейское начальство наверняка приказало бы меня расстрелять, если бы я закрыла свою лавочку. У нас многие бывают проездом из Денвера и в Денвер, а я их кормлю. Вы же, кажется, тоже из их компании, так вы сказали?

— Угу. — Йенс сделал еще глоток пива и внимательно посмотрел на свою собеседницу. — Могу побиться об заклад, что у вас где-нибудь припрятан пистолет, чтобы отваживать тех из них, кто ведет себя чересчур навязчиво, предлагая свою дружбу.

Мэри рассмеялась.

— Как правило, если плеснуть в них чем-нибудь горячим, они довольно быстро умнеют. — Мэри тоже немного отпила из своей кружки и добавила: — Конечно, приставания бывают разные.

Можно ли рассматривать ее слова как приглашение действовать? Звучало очень похоже. Йенс колебался, главным образом, потому, что воспоминание о позоре, который он пережил, когда попытался переспать со шлюхой в Денвере, все еще причиняло ему острую боль. Если он и сейчас потерпит поражение, что тогда делать? Броситься вместе со своим велосипедом с какого-нибудь утеса? У него была масса возможностей, когда он мчался по 40-ому шоссе, петляющему в горах. Впрочем, риск — это тоже проверка мужественности. Йенс вытянул под столом ноги и, будто случайно, коснулся икры Мэри.

Если она уберет ногу, он встанет из-за стола, чувствуя себя полным кретином, заплатит за жаркое и пиво столько, сколько она скажет, и поедет дальше, на запад. Но Мэри потянулась — медленно, с удовольствием…

«Интересно», — подумал Йенс, — «это движение она подсмотрела в каком-нибудь фильме, а потом примерила на себя, или оно у нее от природы?»

Так или иначе, сердце отчаянно забилось у него в груди.

Ларсен встал, обошел вокруг стола и опустился перед Мэри на одно колено. Именно в таком положении он мог бы сделать ей предложение, хотя на самом деле, в голове у него бродили совсем другие мысли. Почему-то он сомневался, что его новая знакомая сейчас склонна вести светскую беседу.

Когда он поцеловал Мэри, она схватила его за волосы и притянула к себе с такой силой, что он ударился губами о ее зубы. Йенс на мгновение высвободился — с одной стороны, чтобы сделать вдох, а с другой, коснуться языком мочки ее уха, скользнуть вниз по шее. Мэри выгнула спину, точно большая кошка и чувственно вздохнула.

Рука Йенса отправилась под юбку, и Мэри тут же раздвинула ноги. Он осторожно поглаживал ее живот под простыми хлопчатобумажными трусиками, когда подумал про огромное стеклянное окно у входа в кафе. Айдахо-Спрингс небольшой городок, однако, любой прохожий может увидеть, чем они тут занимаются.

— Давай уйдем отсюда, — хрипло предложил он.

Похоже, его вопрос заставил Мэри тоже вспомнить об окне.

— Иди за мной на кухню, — сказала она.

Йенсу очень не хотелось убирать руку, но так она не смогла бы встать. Мэри задержалась на минутку, чтобы достать старое армейское одеяло из-под прилавка, на котором стояла касса. Из-за печки, которую теперь топили дровами, в кухне стояла невыносимая жара, но Йенс этого не заметил. Пот и без того ручьями стекал у него по спине.

Он расстегнул пуговицы белой блузки Мэри, а затем, ловко справившись с лифчиком, положил ладони ей на грудь, сжал, не слишком сильно. Мэри задрожала, и Йенс принялся искать застежку на юбке, нашел, резко дернул молнию вниз. Юбка соскользнула на пол и стала похожа на темную блестящую лужу. Мэри перешагнула через нее, сбросила туфли и быстро сняла трусики.

Пока Йенс изо всех сил сражался со своей одеждой в отчаянной попытке стащить ее с себя, ничего не разорвав, Мэри расстелила на полу одеяло. Йенс не сомневался, что сегодня у него все будет хорошо.

Получилось даже лучше, чем хорошо. Мэри стонала и вскрикивала, и звала его по имени… оргазм они испытали одновременно.

— Господи! — прошептал Ларсен в полном изнеможении. Мэри улыбнулась, ее лицо — наверное, и его тоже — все еще сохраняло следы только что испытанного удовольствия.

— Было просто здорово! — сказала она. — А знаешь, ты, оказывается, настоящий джентльмен.

— В каком смысле? — рассеянно спросил Йенс, который не особенно ее слушал, размышляя о том, сможет ли еще раз повторить свой подвиг — прямо сейчас.

— Ты опираешься на локти, — ответила Мэри.

Услышав ее ответ, Йенс рассмеялся и перестал быть джентльменом — по крайней мере, по меркам Мэри. Она взвизгнула и замахала на него руками. Йенс откатился на бок, а потом сел на колени. Мэри же потянулась за своей одеждой… значит, второй раунд ее не интересует.

Йенс оделся даже быстрее, чем разделся. Если раньше он думал только о своем возрождении из пепла, теперь он вспомнил, что в маленьких городках существуют свои законы — чужаку, развлекающемуся с местными красотками, может очень сильно не поздоровиться.

И тут он задал себе еще один вопрос: должен ли он заплатить Мэри? Если он спросит, и получит отрицательный ответ, то нанесет ей смертельное оскорбление. Если же не спросит, а ответ будет «да», он тоже обидит ее только совсем в другом смысле. Причем в таких ситуациях обычно возникают серьезные дискуссии, весьма нежелательные, особенно, если вспомнить человека с винтовкой, который прятался за занавеской в доме Харви.

Немного подумав, Ларсен нашел компромиссное решение.

— Сколько я тебе должен за обед и все остальное? — спросил он.

Если она решит, что под «всем остальным» он имел две кружки пива — прекрасно. А если посчитает, что речь идет о большем… пожалуйста, Йенс не станет спорить.

— Купюры? — спросила Мэри, а когда Йенс кивнул, ответила: — Тридцати долларов хватит.

Учитывая, как подскочили цены после вторжения ящеров, прекрасное жаркое из цыпленка и пара кружек пива, наверное, так и стоили. Неожиданно Йенс обрадовался, что Мэри не проститутка. Он засунул руку в карман, где лежала пачка денег, размеры которой поразили бы его перед войной, вытащил две двадцатки и протянул Мэри.

— Сейчас принесу сдачу, — сказала она и шагнула в сторону кассы.

— Не дури, — остановил ее Ларсен.

— Я же сказала, что ты джентльмен, — улыбнувшись, проговорила Мэри.

— Послушай, Мэри, когда я вернусь оттуда, куда иду… — начал он, охваченный сентиментальными чувствами, возникшими в его душе благодаря паре кружек пива и испытанному удовольствию.

— Если мы снова увидимся, — перебила его Мэри, — скажешь то, что собирался. А до тех пор я и слышать ничего не хочу. Из-за войны все сделались какие-то чокнутые.

— Истинная правда, — согласился с ней Ларсен и подумал про Барбару в первый раз с того самого момента, как решил немного развлечься с Мэри.

«Получай, сука», — сказал он про себя.

Затем, повернувшись к Мэри, бодро проговорил:

— Большое тебе спасибо… за все. Понимаешь, за все. А теперь мне пора.

— Конечно, — вздохнув, ответила Мэри. — Никто не задерживается в Айдахо-Спрингс… кроме меня. — Она шагнула вперед, чмокнула Йенса в щеку и отошла, прежде чем он успел ее обнять. — Не знаю, куда ты едешь, но будь осторожен, слышишь?

— Буду.

Неожиданно ему захотелось остаться в Айдахо-Спрингс, городке, о котором он не слышал до тех пор, пока не начал планировать свою поездку в Ханфорд.

«Просто поразительно, как полезно иногда поваляться с кем-нибудь на сеновале», — подумал он.

Но внутренняя дисциплина взяла верх над сиюминутными желаниями. Кроме того, уверенности в том, захочет ли Мэри получить от него еще что-нибудь, кроме секса на полу в кухне, не было.

Звякнул дверной звонок, когда он вышел из «Кафе на первой улице». Устроившись поудобнее, Йенс, весело насвистывая, налег на педали. В общем, мир совсем не так плох, как ему казалось совсем недавно.

Его переполняло радостное возбуждение, несмотря на то, что ему потребовался целый день, чтобы добраться до Бертаудского перевала, расположенного всего в двадцати милях от Айдахо-Спрингс. Ларсен переночевал в небольшой шахтерской деревеньке Эмпайр, а на следующее утро штурмовал перевал. Ему казалось, что так он не работал никогда в жизни. Он поднялся на высоту в тысячу футов между Айдахо-Спрингс и Эмпайром. Он не только ехал по круто уходящей вверх дороге, но воздух постепенно становился все более разреженным. Бертаудский перевал находился на высоте более чем одиннадцать тысяч футов: 11,315 — гласила табличка.

Йенс остановился на заслуженный отдых. Он был покрыт потом и пылью с головы до ног, а сердце в груди колотилось сильнее, чем когда он занимался любовью с Мэри Кули.

«Неужели люди, живущие по эту сторону гор, не обращают внимания на разреженный воздух Бертаудского перевала?» — подумал он.

Однако щиты и знаки на дорогах сообщали, как добраться до того или иного лыжного курорта. Многие приезжали сюда, чтобы получить удовольствие и развлечься. Йенс покачал головой.

— А я счастлив, что теперь дорога пойдет вниз, — сказал он и сделал большой глоток из фляги, которую наполнил в речушке под названием Барде, протекавшей неподалеку от Эмпайра.

Добросердечные жители шахтерской деревушки дали ему с собой несколько кусков жареного цыпленка, и теперь, с удовольствием жуя крылышко, Ларсен безуспешно пытался отдышаться.

Ему казалось, что жидкости в его бедном теле не осталось ни капли — вся превратилась в пот. Но, осушив флягу, он понял, что ошибся. Ларсен зашел за большой камень — будто кто-нибудь мог его увидеть, если бы он решил помочиться прямо здесь, посреди 40-ого шоссе — и расстегнул молнию.

А в следующее мгновение вскрикнул от неожиданной резкой боли; словно кто-то зажег спичку и засунул ему между ног. В моче он заметил густую желтую слизь.

— Что такое, черт подери? — возмутился он, но тут же все понял. — Господи Иисусе, я подцепил триппер!

Причем не вызывало ни малейших сомнений, в каком месте — в прямом смысле этого слова — он его подцепил. Кто-то занялся любовью с незнакомцем, проезжавшим через Айдахо-Спрингс… Интересно, сколько человек попалось в сети Мэри? Один из них оставил ей подарочек, а она великодушно поделилась с Йенсом Ларсеном.

— Просто здорово, — пробормотал он. — Чудесно.

Он думал, что снова стал нормальным человеком, таким, как все — и вот как обернулось! Надеялся, что избавился от черной тоски, в которую медленно погружался с тех пор, как Барбара начала жить с жалким типом по имени Сэм Иджер. И судьба нанесла ему новый удар. Да еще какой!

Некоторое время Йенс раздумывал, не вернуться ли назад в Айдахо-Спрингс.

Угостить шлюху пулей из «Спрингфилда». Надо же ее отблагодарить. Дорога назад будет совсем легкой — все вниз и вниз. Я смогу проделать двадцать миль за двадцать минут.

Ларсен знал, что преувеличивает свои возможности, но не слишком сильно.

В конце концов, он покачал головой. Нет, хладнокровного убийцы из него не получится — не тот характер. Месть это нечто другое. Ларсену казалось, что все человечество нанесло ему жестокую обиду, и болезнь, которой его наградила Мэри Кули — мелкий тычок по сравнению с несправедливостью судьбы.

Ну, не совсем мелкий. Когда Ларсен забрался на свой велосипед и покатил вниз по западному склону горы, он с ужасом подумал о следующем разе, когда ему захочется помочиться. Перед войной появились сульфаниламиды, которые легко справляются с болезнями, вроде гонореи. А сейчас… Если у какого-то доктора и есть препараты этой группы, он наверняка хранит их для более серьезного случая.

— Ханфорд — проворчал Ларсен, изо рта у него вылетело небольшое облако пара, и он налег на педали, чтобы согреться.

Ну что ж, придется ехать в Ханфорд. Посмотрим, что там у них есть хорошего. Затем он вернется в Денвер и доложит о результатах экспедиции. Ларсен не знал, будет ли от отчета польза и примет ли его к сведению чертов генерал Лесли Гроувс, если ему что-нибудь не понравится. Теперь вообще никто из Металлургической лаборатории не обращает внимания на Йенса Ларсена. Наверное, тратят все силы на то, чтобы подсмеиваться у него за спиной. Уж можно не сомневаться, они еще больше обрадуются, когда он вернется домой с неисправным краном. И Барбара вместе с ними.

Ларсен много раз задавал себе вопрос, почему он тратит столько сил на чертовых ублюдков — и одну настоящую суку — которые не оценили бы, если бы он взял и в одиночку создал атомную бомбу. Но он обещал съездить в Ханфорд, а потом вернуться. Чувство долга заставляло его держать слово.

— Проклятье, если бы не долг, я сейчас был бы женатым человеком, вот вам мое слово, сэр, — выкрикнул он.

Его попросили рассказать о Металлургической лаборатории, находившейся в Чикаго, правительству, тайно перебравшемуся в Западную Виргинию. Он выполнил поручение. Но вернуться назад оказалось совсем не просто, а никому почему-то не пришло в голову объяснить его жене, что не следует спать со всеми подряд, пока муж в отсутствии.

Итак, Йенс Ларсен сделает то, что ему поручили. Но насчет будущего он не давал никаких обещаний. А почему бы не поехать из Денвера на восток?

Он прибавил скорость и быстро покатил вниз по склону. Прохладный воздух, дувший в лицо, принес терпкий аромат сосен из Национального заповедника Арапахо.

— Кто знает, может быть, по дороге в Ханфорд я наткнусь на какого-нибудь ящера, — проговорил он. — Бьюсь об заклад, они меня слушать станут. А ты как думаешь? — спросил он у ветра, который ничего ему не ответил.

Глава XVII

Атвар стоял на песчаном пляже и смотрел на море.

— Здесь самый сносный климат, — заметил адмирал. — Достаточно тепло и сухо… — Налетевший порыв ветра швырнул ему песок в глаза.

Однако это не доставило Атвару ни малейшего беспокойства: мигательные мембраны тут же смахнули песок.

Послышались шаги подошедшего Кирела.

— Даже эта часть Северной Африки не похожа на наш Дом, благородный адмирал, — сказал он. — По ночам зверски холодно — а зима, судя по донесениям разведки, почти такая же ужасная, как и везде на Тосеве-3.

— Сейчас не зима. — На мгновение Атвар повернул глазной бугорок а сторону звезды, которую Раса называла Тосев. Ее свет казался ему слишком резким и белым, совсем не таким, как мягкое сияние родного солнца. — Я решил, что мне следует спуститься на поверхность планеты, чтобы лично оценить ее достоинства.

— Да, для нас тут подходящий климат, — признал Кирел. — В донесениях говорится, что тосевиты из Европы, — он показал на север, на бесконечные просторы голубой, голубой воды, — которые сражались здесь, когда появились мы, постоянно жаловались на то, как жарко и сухо в этой части планеты. Даже местные жители не любят здешнее лето.

— Я уже перестал пытаться понять Больших Уродов, — сказал Атвар. — Я бы назвал их отвратительно невежественными… вот только, если бы они оказались еще более отсталыми, мы бы давно покорили планету.

— С наступлением хорошей… ну, терпимой погоды на землях наших главных врагов ко мне возвращается оптимизм, который я ощущал в начале компании, — сказал Кирел. — Мы постепенно захватываем территории дойче — как на востоке, так и на западе, продвигаемся к столице СССР, а Москва является важным железнодорожным и транспортным центром. Наше положение в Китае упрочилось, несмотря на бандитов в тылу. Американцы несут большие потери.

— Все так, — согласился Атвар, и в его голосе появился энтузиазм, которого подчиненные адмирала не слышали с начала войны на Тосеве-3. — Я начинаю верить, что наши колонисты прилетят на мирную планету. Зимой я практически потерял надежду на успех.

— И я тоже, благородный адмирал. Однако боеприпасов и другого военного снаряжения у нас достаточно — пока. Мы завершим покорение планеты, после чего будем ею управлять, а не вести бесконечные сражения.

Атвар пожалел, что командир корабля добавил последнюю фразу. На самом деле, боеприпасы и другое снаряжение представляли серьезную проблему. Предусмотрительная Раса снабдила свой флот огромными резервами оружия и боеприпасов. По правде говоря, для покорения дикарей, вооруженных мечами и копьями — ведь именно таким оказалось население Тосева-3, когда его посетили разведывательные зонды — этого должно было хватить с избытком.

Проблема состояла в том, что, хотя Атвар продолжал считать Больших Уродов дикарями, они производили танки, стреляли из автоматического оружия, летали на реактивных самолетах, и у них имелись ракеты. Расе приходилось с осторожностью расходовать боеприпасы. Атвар прекрасно понимал, что подобная стратегия замедляет продвижение вперед, но покончить со всеми индустриальными центрами тосевитов не мог.

— Да, у нас возникли дополнительные трудности, — сказал Кирел, когда Атвар заговорил о своих тревогах. — Однако я считаю, что преимущество на нашей стороне, и нам нет необходимости широко использовать атомное оружие. Если мы взорвем половину планеты, колонисты не смогут произносить наши имена с должным уважением, и мы не войдем в Анналы Расы.

Иными словами, имя Атвара не будут вспоминать с любовью и уважением — однако, вслух Кирел этого не сказал. В случае успешного исхода кампании вся слава достанется адмиралу. Но и ответственность за неудачу полностью ляжет на его плечи.

Впрочем, в намерения Атвара это не входило.

— Некоторые самцы — Страха, к примеру, — заметил он, — ради покорения Тосева-3 готовы его уничтожить. Они так мало заботятся о будущем, что почти не отличаются от Больших Уродов.

— Вы говорите истинную правду, благородный адмирал, — ответил Кирел; ему тоже не нравился Страха. Однако он был скрупулезным и честным офицером, и поэтому добавил: — Должен признаться, что иногда тосевиты ведут себя так, что у меня появляется желание окончательно их истребить, дабы они не доставляли нам неприятностей в будущем. Взять хотя бы историю с… как звали того Большого Урода? Кажется, Мойше Русси.

— Ах, вот вы о чем. — Атвар высунул язык, словно ощутил неприятный запах. — Я думал, это очередной подвиг Скорцени, пока разведка не донесла, что Русси принадлежит к одной из групп, которую дойч-тосевиты уничтожали перед тем, как мы появились на Тосеве-3. Компьютерный анализ показал, что дойч-тосевиты не стали бы спасать одного из своих врагов — должен заметить, что на сей раз я согласен с машиной.

— Как и я, — с шипением вздохнул Кирел. — Но не кажется ли вам, что смещение Золраага с поста губернатора провинции слишком жесткая мера? В остальном он показал себя с самой лучшей стороны.

— Нам слишком дорого обошлась его ошибка, — возразил Атвар. — Золрааг подал прошение о пересмотре дела, я ему отказал. Мы удерживаем значительную территорию Тосева-3 только потому, что местные жители нас боятся. Если мы будем выглядеть, как идиоты, то перестанем внушать страх — и тогда нам придется отвлечь большие силы с фронтов на поддержание порядка в областях, которые мы уже покорили. Нет, Золрааг понес заслуженное наказание.

Кирел опустил глаза, показывая, что склоняется перед волей адмирала. К ним подошел еще один самец — его небрежная раскраска контрастировала с безупречным внешним видом двух верховных офицеров.

— Приветствую вас, благородный адмирал, и вас, капитан флагмана, — начал самец.

Фраза была простроена по всем правилам вежливости, да и в голосе прозвучало необходимое уважение, но Атвар сомневался в его искренности.

— Я приветствую вас, Дрефсаб, — ответил адмирал, поворачивая глазной бугорок в сторону разведчика.

Двигался Дрефсаб быстро и несколько судорожно. У другого самца это свидетельствовало бы о пристрастии к имбирю, однако Дрефсаб отличался излишней резвостью еще до того, как стал поклонником диковинного тосевитского растения. В теле представителя Расы был заключен неугомонный дух Большого Урода.

— Я полагаю, вы пришли доложить о развитии вашего проекта в… как называется не принадлежащая Императору земля, о которой идет речь?

— Незвишна Држава Хрватска, — ответил Дрефсаб. Его когтистые пальцы нетерпеливо зашевелились — верный признак отвращения. — Знаете ли вы, благородный адмирал, что иногда манипулировать Большими Уродами также просто, как вылупившимися птенцами?

— Мне бы очень хотелось, чтобы такие ситуации возникали почаще, — заметил Кирел.

— Как и всем нам, — добавил Атвар. — Итак, вам удалось управиться с этими… кажется, они называются хорваты?

— Как известно, хорваты подчиняются дойч-тосевитам, — ответил Дрефсаб. — Дойч-тосевиты получили их поддержку после того, как снабдили бесплатным оружием для борьбы с местными врагами — иными словами, каждым, кто живет поблизости и не является хорватом. Я пообещал им много хорошего оружия и некоторую свободу действий, после чего они стали охотно с нами сотрудничать.

Атвар ощутил легкую тошноту. Привезенные из дома руководства по покорению Тосева-3, объемистые тома, написанные тысячи лет назад, где рассказывалось об успешных войнах с работевлянами, а потом с халлессианцами, предлагали натравливать одни группы местного населения на другие. Там все казалось логичным и естественным. В реальности, во всяком случае, на Тосеве-3, теории выглядели отвратительными и кровавыми.

— Вне всякого сомнения, наш Император считает весь Тосев-3 захолустьем, где живут дикари. Когда мы сравниваем Хорватию с Тосевом-3 в целом, это, так называемое независимое государство не имеет никакого принципиального значения — Хорватию едва разглядишь на карте невооруженным глазом. Однако ее расположение является важным для дойч-тосевитов, которые не хотят, чтобы наше влияние росло за их счет. Мы совершенно сознательно ограничили свое вмешательство, сосредоточив его в прибрежном городе Сплите.

— Если вы можете нанести урон дойч-тосевитам в Хорватии, то почему бы нам не расширить масштаб операции? — спросил Кирел. — Они ведь принадлежат к одной из самых опасных разновидностей тосевитов.

— Для нас, капитан флагмана, Хорватия не имеет существенного значения, — ответил Дрефсаб. — Я надеюсь получить определенную реакцию от дойч-тосевитов. Мне совсем не хочется, чтобы в этом районе появились большие отряды их самцов; там гористая местность, и использовать танки и воздушный флот очень трудно. Я рассчитываю на то, что они направят туда своих специалистов по саботажу, а мы устроим им ловушку и уничтожим.

— Так вот какую приманку вы приготовили для Скорцени, — воскликнул Атвар.

— Вы правы, Благородный Адмирал, — согласился Дрефсаб. — Как вы уже отмечали, он нанес существенный урон Расе. Очень скоро ему придет конец.

— Уничтожение Скорцени поможет нам, хотя бы частично, справиться с проблемами, которые мы только что обсуждали, благородный адмирал, — взволнованно сказал Кирел. — После того, как мы исключим Скорцени из игры, Большие Уроды получат новый повод нас бояться.

— Совершенно верно. — Атвар перевел свои глазные бугорки на Дрефсаба. — А как ваши успехи на другом фронте?

— Вы имеете в виду растение тосевитов? — Дрефсаб даже зашипел. — Я по-прежнему изредка к нему прибегаю; полностью избавиться от пристрастия к имбирю мне не удалось. Он владеет моим телом, но я стараюсь контролировать свой разум.

— Еще одно сражение, которое вы ведете в одиночестве и в котором демонстрируете отвагу, — сказал Атвар. — Очень многие подчинились имбирю.

— Я делаю, что могу, — ответил Дрефсаб. Почтительно опустив глаза, он продолжал: — Император свидетель, стремление вновь попробовать имбирь не оставляет меня никогда. Никому не известно, на что, при определенных обстоятельствах, я способен ради наркотика. Именно поэтому я изо всех сил стараюсь в такие обстоятельства не попадать.

Атвар и Кирел также опустили глаза.

— Ваша твердость перед лицом врага делает вам честь, — заявил Атвар, отрываясь от созерцания песка. — Вот почему я убежден, что вы сумеете покончить с нашим врагом Скорцени.

— Благородный адмирал, я приложу все усилия, — заверил его Дрефсаб.

* * *

Вячеслав Молотов выглядывал из-за спин Сталина и генералов, которые изучали приколотую к столу карту. По всему выходило, что силы советской армии также эффективно привязаны к своим позициям.

— Товарищ Генеральный секретарь, если мы хотим удержать Москву, нам необходимы люди, оружие и авиация. Но более всего требуется время для перегруппировки сил, — сказал маршал Георгий Жуков. — В противном случае, мы не сумеем устоять.

Лишь немногие решались так смело говорить со Сталиным; Жуков завоевал это право своими успехами в Монголии в войне против японцев и успешной обороной Москвы во время наступления немцев. Наконец, в течение всей зимы ему удавалось удерживать ящеров. Сталин посасывал трубку — пустую, даже ему приходилось обходиться без табака.

— Георгий Константинович, ты уже однажды спас Москву. Сможешь повторить свой успех?

— Тогда в моем распоряжении были свежие войска из Сибири, а фашисты практически исчерпали свои ударные силы, — ответил Жуков. — Сейчас все иначе. Если не произойдет чуда, мы будем разбиты — а диалектика не позволяет рассчитывать на чудеса.

Сталин что-то пробормотал.

— Диалектика исключает чудеса, товарищ маршал, тем не менее, я сумею устроить для тебя чудо.

Жуков почесал в затылке. Он был коренастым круглоголовым человеком, гораздо более похожим на русского, чем худощавый Молотов.

— О каком чуде вы говорите? — спросил Жуков. Молотов размышлял о том же самом, но тут он понял, и его охватил страх.

— Иосиф Виссарионович, мы уже обсуждали причины, по которым нам не следует использовать это оружие, — с неожиданной настойчивостью проговорил он. — Насколько мне известно, ни одна из них не отпала.

Уже много лет он не подходил так близко к опасной черте — никогда не пытался возражать или критиковать самого Сталина. Генеральный секретарь резко обернулся, и трубка подпрыгнула в углу его рта.

— Если мы стоим перед выбором между поражением и шансом любыми средствами нанести врагу жестокий урон — я выбираю последнее.

Жуков промолчал.

— О каком оружии идет речь? — спросил Иван Конев. — Если у нас есть оружие, которое способно победить ящеров, я за то, чтобы его использовать — и к чертовой матери последствия!

После Жукова, Конев считался лучшим генералом Сталина. И если он не знал о проекте использования бомбы из взрывного металла, значит, уровень секретности был высочайшим.

— Можем ли мы свободно говорить о новом оружии? — спросил Молотов.

Трубка снова заплясала в воздухе.

— Пришло время, когда мы должны свободно говорить о новом оружии, — ответил Сталин и повернулся к Коневу. — Иван Степанович, у нас есть такая же бомба, как та, что ящеры сбросили на Берлин и Вашингтон. Если они прорвут фронт в районе Калуги и двинутся к Москве, я предлагаю ее использовать.

Конев, со своими кривыми передними зубами, был еще больше Жукова похож на крестьянина средних лет.

— Боже мой, — тихонько проговорил он. — Если у нас есть подобное оружие… Вы правы, товарищ Генеральный секретарь: если у нас есть такие бомбы, их следует использовать против врага.

— У нас есть одна такая бомба, — сказал Молотов, — а следующую мы создадим лишь через несколько лет. Никому неизвестно, сколько подобных бомб имеется у ящеров — но мы наверняка об этом узнаем.

— О, Боже мой! — прошептал Конев. Опасливо посмотрев на Сталина, он продолжал: — Мы должны очень серьезно отнестись к решению данного вопроса. Судя по донесениям, одна такая бомба может уничтожить целый город, как если бы его в течение нескольких недель забрасывали обычными бомбами.

Трубка сердито раскачивалась в зубах Сталина. Однако прежде чем он успел ответить Коневу, Молотов сказал:

— Донесения соответствуют действительности, товарищ генерал. Я видел фотографии Вашингтона и Берлина Расплавленное основание памятника Вашингтону… — Он замолчал, вспомнив ужасное впечатление, которое произвели на него фотографии, а также испугавшись гнева Сталиным.

Впрочем, он так панически боялся последствий взрыва чудовищной бомбы, что решился высказать свое мнение.

Сталин начал вышагивать по комнате. Он не отдал приказ немедленно расправиться с теми, кто осмелился ему возразить — очень необычное для него поведение.

«Может быть», — подумал Молотов, — «у него тоже есть сомнения».

Сталин кивнул Жукову.

— А что думаешь ты, Георгий Константинович?

Жуков и Сталин вместе решали все военные проблемы. Молотов и Сталин занимались политическими вопросами, впрочем, окончательное слово всегда оставалось за Сталиным — окружавшие его люди являлись лишь инструментами, помогавшими ему разобраться в той или иной конкретной задаче Жуков облизнул губы, очевидно, он также не имел однозначного мнения.

— Товарищ Генеральный секретарь, — наконец заговорил он, — я не вижу другого способа остановить наступление ящеров. Конечно, мы сможем продолжать партизанскую войну, но не более того. Мы попали в такое тяжелое положение, что нам больше нечего боятся.

— А вы видели фотографии Берлина? — резко спросил Молотов.

Теперь он не сомневался, что его слова вызовут гнев Сталина, но почему-то не испугался. Очень странно; позднее нужно будет попытаться понять, почему. Только не сейчас.

Жуков кивнул.

— Товарищ министр иностранных дел, я их видел — вы правы, они ужасны. А вы видели фотографии Киева после того, как через него прошли сначала фашисты, а потом ящеры? Они ничуть не лучше. Новая бомба просто более эффективное средство разрушения, однако разрушение неизбежно — применим мы новое оружие, или нет.

Как и всегда, Молотов позаботился о том, чтобы его лицо ничего не выражало. Однако под неподвижной маской таился ужас. Ему стало еще страшнее, когда генерал Конев спросил:

— А как сбросить бомбу? Можно ли использовать самолет? И если да, сумеем ли мы нанести удар в нужном месте до того, как ящеры его собьют?

— Прежде чем искать ответы на ваши вопросы, следует сначала решить, стоит ли, вообще, использовать столь страшное оружие, — невозмутимый голос Молотова скрывал растущее в его душе отчаяние.

Стадий сделал вид, что не слышит его слов, и ответил Коневу:

— Товарищ Конев, бомба слишком велика, ее не поднимет ни один из советских бомбардировщиков. Кроме того, как ты и сам заметил, ящеры в состоянии сбить любой наш самолет. Однако они нужны для бомбардировок противника, который находится далеко от нас. Если же враг наступает… — Он не закончил предложения.

Молотов почесал в затылке, не совсем понимая, к чему Сталин клонит. Впрочем, Жуков и Конев сразу сообразили, что имеют в виду Генеральный секретарь — оба усмехнулись. И Жуков закончил предложение:

— … мы оставим бомбу у него на пути и станем ждать.

— Именно так, — улыбнулся Сталин. — Более того, постараемся убедить противника сосредоточить большие силы в том секторе, где мы поместим бомбу, чтобы нанести ему наибольший урон. — Теперь и Молотов сообразил, о чем идет речь, но это нисколько его не утешило.

— Тут нам придется решить две проблемы, — задумчиво проговорил Конев. — Во-первых, враг может обнаружить нашу бомбу А ничего, кроме маскировки, я предложить не могу. Во-вторых, что мы будем делать, если оставленная нами бомба не взорвется? Есть какие-нибудь гарантии того, что она сработает?

— У нас имеется множество устройств, которые обеспечат ее подрыв, — ответил Сталин. — Один способ — при помощи радиосигнала, второй — батарея, а третий — часовой механизм, их производят пленные немцы, которых мы привлекли к работам. — Сталин говорил без малейшей иронии; впрочем, Молотов не сомневался, что все они уже давно мертвы. — Конечно, они не знали, для какого устройства производят механизм. Однако его многократно проверяли: он действует весьма надежно.

— Очень хорошо, если учесть для чего он нам нужен, — кивнул Конев. — Вы правы, товарищ Генеральный секретарь: какими бы гнусными не были фашисты, они умеют делать надежные механизмы. Часы, или какой-то другой из названных вами способов, дадут нам возможность взорвать бомбу в нужное время.

— Инженеры и ученые заверили меня в том, что все пройдет гладко, — вкрадчивым голосом проговорил Сталин, так что ни у кого из присутствующих не осталось сомнений в том, какая участь ждет инженеров и ученых в случае неудачи.

Молотов не хотел бы оказаться на месте людей, работавших в колхозе неподалеку от Москвы.

Он протиснулся между Жуковым и Коневым. Оба посмотрели на него с удивлением. Обычно он не проявлял такой активности во время военных советов, на которых присутствовал только для того, чтобы знать, как может повлиять ход сражений на внешнюю политику Советского Союза. Он внимательно посмотрел на карту. Красные прямоугольники обозначали Советские силы, зеленые — войска ящеров, синие соответствовали отдельным подразделениям немцев, которые все еще оставались на захваченной в течение предыдущих двух лет территории СССР.

Даже человек далекий от проблем войны понимал, что ситуация на карте выглядит довольно мрачно. Линию фронта, проходившую между Сухиничами и Калугой, вряд ли удастся удержать. Молотов видел, что сил Красной армии недостаточно, чтобы противостоять наступающим войскам ящеров. Как только линия фронта будет прорвана, придется немедленно отступать — в противном случае целые группировки окажутся в окружении. Нацистские бронетанковые войска снова и снова использовали эту тактику в то ужасное лето 1941 года.

Тем не менее, Молотов неуверенно ткнул пальцем в Калугу.

— Мы не сможем остановить их здесь? — спросил он. — Любые жертвы лучше, чем взрыв этой бомбы и ответные действия, которую могут предпринять ящеры.

— Калуга находится слишком близко от Москвы, — возразил Сталин. — Используя аэродромы, расположенные вокруг нее, ящеры смогут быстро с нами покончить. — Однако он бросил взгляд на Жукова, прежде чем продолжить: — Но если мы остановим их возле Калуги, то не станем взрывать бомбу.

— Замечательное решение, Иосиф Виссарионович, — льстиво проговорил Молотов.

Жуков и Конев кивнули. Молотов почувствовал, как белая хлопчатобумажная рубашка намокла под мышками.

«Интересно, — подумал он, — неужели царским придворным приходилось так же осторожно направлять своего государя на правильный путь».

Он в этом сомневался — во всяком случае, если вспомнить Петра Великого и Ивана Грозного.

Когда Иосиф Джугашвили снова заговорил, в его голосе появилась сталь, которая и дала ему его революционную кличку.

— Однако если ящеры возьмут Калугу, мы взорвем бомбу.

Молотов посмотрел на Конева и Жукова, надеясь на их поддержку. И понял, что не может на них рассчитывать. Они кивали головами — возможно, без особого энтузиазма, но и без колебаний. Молотов заставил себя последовать их примеру.

«Бесполезно спорить со Сталиным», — сказал он себе. — «Опасно настраивать его против себя».

* * *

Гейнрих Егер бросил взгляд на солнце, прежде чем поднести к глазам бинокль. Днем ящеры из Сплита вполне могли заметить блики на линзах. Горная крепость Клис, в которой он прятался, находилась всего в нескольких километрах от города, расположенного на берегу Адриатического моря. Цейсовская оптика приблизила Сплит на расстояние вытянутой руки. Даже через тысячу шестьсот лет дворец Диоклетиана выделялся на фоне всего города.

«Крепость гораздо больше подходит», — подумал Егер.

На самом деле, это был лагерь римских легионеров, воплощенный в камне: неровный прямоугольник со сторонами от ста пятидесяти до двухсот метров, по центру каждой из которых имелись ворота. Три из четырех сторожевых башен все еще стояли по углам прямоугольника.

Егер опустил бинокль.

— Совсем не то место, которое я хотел бы штурмовать, даже в наше время, без поддержки тяжелой артиллерии, — заметил он.

— Теперь я понимаю, почему ты пошел в бронетанковые войска, Егер, — проворчал стоявший рядом с ним Отто Скорцени. — Ты ничего не слышал о тонкостях военного искусства.

— Что это такое — венгерское проклятие? Лошадиный член в заднице? — осведомился Егер.

Оба рассмеялись. Егер продолжал вглядываться в бинокль. Однако даже при помощи мощной оптики ему не удавалось увидеть часовых ящеров, стоявших на стенах дворца. Отсюда они больше походили на медленно ползущих куда-то муравьев. Егер не сомневался, что они занимали оптимальные позиции; в детально спланированных военных операциях ящеры ошибок не совершали.

Скорцени снова усмехнулся.

— Интересно, знают ли наши чешуйчатые друзья о том, что у нас есть самые подробные планы крепости.

— Ящеры не стали бы ими пользоваться, даже если бы они попали к ним в руки, — ответил Егер.

Планы достались Егеру вовсе не из генерального штаба немецкого командования, а из Zeitschrift fur sudosteuropaischen Archaologie[14]. Скорцени находил это ужасно забавным и называл Егера «герр профессор» всякий раз, когда ему представлялся подходящий повод. Но даже Скорцени был вынужден признать, что и военные инженеры не сумели бы сделать лучших чертежей.

— Полагаю, ты прав, — сказал эсэсовец. — Просто они поняли, что это самое укрепленное здание в городе, вот почему они там и поселились.

— Да. — Егер не знал, имеют ли ящеры представление об археологии.

Разведка доносила, что они консервативны по своей природе (в чем он и сам имел возможность убедиться во время сражений с ними), и что у них имеются собственные представления относительно времени, которое должно пройти прежде, чем люди перестанут быть варварами. Из чего, по мнению Егера, следовало, что они не будут рассматривать здание, которому исполнилось всего полтора тысячелетия, как памятник древности.

— И что же вы собираетесь предпринять, чтобы выманить проклятых тварей наружу? — спросил Марко на вполне приличном немецком, впрочем, с довольно сильным акцентом.

Форма хорватского капитана цвета хаки контрастировала с серыми полевыми мундирами немецких офицеров. И хотя Петрович был в форме, Егер нервничал, когда находился рядом с ним — капитан больше походил на главаря разбойников, чем на офицера регулярной армии. Густая черная борода только усиливала это впечатление. Однако она не скрывала многочисленных шрамов у него на лице, по сравнению с которыми глубокий шрам на щеке Скорцени казался обычной царапиной.

Скорцени повернулся к хорвату и сказал:

— Терпение, друг мой. Мы хотим сделать все как следует — быстрота не имеет решающего значения.

Петрович нахмурился. Борода и шрамы делали его лицо угрожающим, а взгляд холодных глаз и вовсе леденил кровь. Для Петровича стоящая перед ними задача являлась не просто военной проблемой, он воспринимал ее как нечто личное. Из чего следовало, что он будет отважно сражаться, но что осмотрительности ему явно не хватает. Подобные оценки Егер делал автоматически, они давно стали для него жизненной необходимостью.

— А в чем собственно проблема? — резко спросил хорват. — Мы находимся на расстоянии орудийного выстрела от города. Остается лишь подвести артиллерию, открыть огонь и…

Мысль о том, что они станут бомбить здание, построенное в четвертом веке, вызвала у Егера тошноту, но он покачал головой совсем по другой причине.

— Артиллерия не заставит их выйти за стены города, капитан, а лишь послужит причиной для более активных действий. Ящеры займут позиции в горах. Сейчас они сидят на месте; меня это вполне устраивает — до тех пор, пока они ничего не предпринимают.

— Вы не стали бы болтать о терпении, если бы Сплит принадлежал Рейху, — заявил Петрович.

Тут хорват был прав: Гитлер начинал вопить от ярости, как только Германия теряла хотя бы малую часть своей территории. Однако Егер не собирался говорить об этом вслух.

— У нас есть шанс выбить их из города, а не просто причинить некоторые неудобства. И я хочу быть уверен в том, что мы его не упустим.

Петрович одарил его сердитым взглядом — как и у многих других местных жителей у него было очень подходящее для этого лицо: длинное, худое, с глубоко посажеными глазами. Скорцени похлопал его по спине и сказал:

— Не беспокойтесь. Мы разберемся с мерзавцами. — Его голос звучал весело и уверенно.

Однако если слова Скорцени и убедили капитана, то вида он не подал.

— Вы, немцы, думаете, будто можете сделать все, что угодно, — заявил он в ответ. — И на сей раз вам лучше не допускать ошибок, или… — Он не уточнил, что именно будет с немцами, лишь отошел в сторону, качая головой.

Егер обрадовался, что Петрович ушел.

— Некоторые хорваты ужасные ублюдки, — негромко проговорил он.

Скорцени кивнул. Всякий, кто вызывал у Скорцени беспокойство, заслуживал самого серьезного внимания.

— Нам и в самом деле необходимо выманить ящеров из города, в противном случае Анте Павелич и усташи[15] заключат союз с ящерами, и будут выполнять их условия до тех пор, пока те позволят им убивать сербов, евреев, боснийцев и…

— …и всех прочих соседей, — закончил за него Скорцени.

Он не стал упоминать о том, что немцы делали то же самое на востоке, только в гораздо более широком масштабе. Конечно, Скорцени не мог этого не знать; просто старался не думать. Егер сталкивался с подобным поведением и других немецких офицеров. Да и он сам вел себя точно так же, пока не понял, что игнорировать приходится слишком многое.

Скорцени взял висевшую на поясе флягу, отвинтил крышку, сделал большой глоток водки и протянул ее Егеру. Тот тоже выпил.

— Zhiveli, — произнес он одно из немногих слов, позаимствованных у сербо-хорватов.

Скорцени рассмеялся.

— Это что-то вроде: «надеюсь, твоя овца девственница», — сказал он, отчего Егер раскашлялся и чуть не подавился водкой.

Эсэсовец сделал еще пару глотков и убрал флягу. Затем огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто, кроме Егера, его не слышит, и прошептал:

— Вчера в городе мне удалось узнать кое-что интересное.

— Да? — сказал Егер.

Скорцени кивнул.

— Помнишь, когда я отправился в Безансон, мне чертовски трудно было найти ящера, который согласился бы с нами сотрудничать, потому что какой-то большой начальник приказал очистить город от тех, кто пристрастился к имбирю?

— Да, помню, — ответил Егер. — Однако тебе все-таки удалось. — Егер не забыл собственного восхищения, когда увидел Скорцени, с трудом вылезающего из узкого люка танка ящеров.

— Я всего лишь делаю свою работу, — хитро ухмыльнулся Скорцени, отчего шрам у него на щеке изогнулся. — Оказалось, что зовут большого начальника Дрефсаб, или что-то вроде того. Половина ящеров в Безансоне считала, что он поступил замечательно, очистив город от любителей имбиря — а остальные его ненавидели за то, что он так здорово справился со своей задачей.

— Ну, и что из того? — спросил Егер и задумался. — Подожди минутку, дай-ка я сам догадаюсь — этот Дреф-как-там-ero сейчас в Сплите?

— Знаешь, а ты умный парень! — с некоторым разочарованием проговорил эсэсовец, которому не удалось удивить собеседника. — Значит, я не ошибся, захватив тебя с собой. Ты прав, Егер, это тот самый ящер.

— Совпадение?

— Все возможно. — Тон Скорцени говорил о том, что он ни на мгновение не верит в совпадения. — Но если судить по тому, чего он добился во Франции, Дрефсаб должен быть одним из лучших специалистов. К тому же, здесь совсем нет любителей имбиря. Местные жители давно бы начали продавать его ящерам, да и те десять килограмм, которые я привез с собой, не пылились бы здесь, в Клисе. А если Дрефсаб прибыл сюда не из-за имбиря, то зачем?

— Для заключения сделки с хорватами?

Скорцени потер подбородок.

— Лучшего объяснения мне придумать не удалось. Ящерам нужно заключить союз, причем не только для того, чтобы укрепить свое положение здесь, но и потому, что Сплит был оккупирован итальянцами, когда ящеры его захватили. Потом их выбили из города хорваты. Чешуйчатые ребята помогают себе и итальянцам. Но все равно это похоже на песню с перевранным мотивом — что-то здесь не так.

Егер поспешил защитить свою теорию.

— Почему?

— В Безансоне Дрефсаб занимался полицейской работой, или вопросами безопасности — называй, как хочешь. Ты стал бы посылать представителя гестапо для заключения мирного договора?

Теперь пришел черед Егера оглядываться в поисках капитана Петровича, или его людей.

— Если бы мне пришлось иметь дело с Анте Павеличем и его хорватскими головорезами, возможно, я поступил бы именно так.

Скорцени закинул голову и расхохотался. Несколько стрелков, одетых в форму цвета хаки Независимой Республики Хорватия повернули головы — им стало интересно, что такого смешного сказал Егер.

— Ты полон коварства. Кажется, я уже говорил, тебе нечего делать в бронетанковых войсках.

— Ты вообще очень много говоришь. Однако далеко не все правда, — заметил Егер, после чего эсэсовец ткнул ему локтем под ребра.

Егер ответил ему тем же — просто чтобы напомнить, что с ним нельзя обращаться столь фривольно. Егер умел отступать, но — как и Скорцени — никогда не признавал свое поражение.

— Достань планы, посмотрим еще раз, — предложил Скорцени. — Мне кажется, я уже знаю, что следует сделать, но полной уверенности у меня нет. — Егер молча выполнил просьбу Скорцени. Тот склонился над чертежами и закудахтал, как наседка: — Мне нравятся подземные ходы. Мы можем ими воспользоваться.

Он показывал на проходы под южной частью дворца Диоклетиана.

— Над ними были и другие коридоры, но сейчас от них ничего не осталось, — сказал Егер.

— Ну и черт с ними. — Скорцени не интересовала археология, для него имела значение лишь военная сторона проблемы. — Однако мне бы хотелось выяснить, что находится в подземных переходах?

— Во времена римлян их использовали в качестве кладовых, — ответил Егер. — Я не знаю, что там сейчас. Нам следует поговорить с нашими добрыми и верными союзника хорватами. — Он мог гордиться собой: в его словах напрочь отсутствовала ирония.

— Да, действительно, — подхватил Скорцени. — Я вот о чем думаю: не отыскать ли нам туннель, который начинается от наружной части стены и ведет прямо в один из подземных ходов…

— Только следует позаботиться о том, чтобы не попасть в казармы ящеров.

— Да, это существенно усложнит дело, — усмехнулся Скорцени. — Но если нам будет сопутствовать удача, мы попросим наших добрых и верных союзников совершить шумную атаку на стены и заставить всех ящеров там собраться… а потом мы проведем наших парней через туннель — и что тогда получится? Лошадиный член в заднице?

— Да, — кивнул Егер. — Мне нравится. — Потом, как истинный адвокат дьявола, он попытался найти слабые места плана: — Подвести людей и оружие к началу туннеля, или куда-нибудь рядом, будет совсем непросто. А нам потребуется большой отряд. Там очень обширные помещения — церковь, баптистерий и целый музей, и один только Бог знает, что еще. Ящеры наверняка разместили внутри кучу, солдат.

— Ящеры меня не беспокоят, — заявил Скорцени. — А вот если хорваты решат забраться к ним в постель, нам будет не унести ног. Мы должны всеми силами этому помешать, и мне наплевать, что придется отдать Павеличу, чтобы он остался на нашей стороне.

— Свободное управление Хорватией его вполне устроит. К тому же, он и так делает практически все, что пожелает, — с отвращением заметил Егер.

Создавалось впечатление, что Независимая Республика Хорватия видит только один шанс сохранить независимость: постоянно атаковать всех своих соседей в надежде, что ни один из них не сумеет накопить достаточно сил для ответного удара.

Если Скорцени и испытывал аналогичное отвращение к союзникам, он никак его не выказал.

— Мы можем обещать еще несколько участков на побережье — те, что сейчас контролируют итальянцы. Ему это понравится — появится возможность расправиться с новыми предателями. — Он говорил без сарказма; казалось, Скорцени прикидывает, как получше сбить цену на подержанную машину.

Егер не мог похвастаться таким же хладнокровием.

— Свинья Павелич создал грязный режим.

— Не стану с тобой спорить, — так же спокойно ответил Скорцени. — И если это так, то все местные ящеры, в том числе и Дрефсаб, скоро будут в наших руках. — Он стукнул кулаком по колену. — Так оно и будет.

По сравнению с капитуляцией перед ящерами, сделка с Анте Павеличем выглядела вполне приемлемой. Однако по сравнению со всем остальным она казалась Егеру абсолютно невозможной. И все же, не следует забывать, что до появления ящеров Павелич являлся верным и активным сторонником германского Рейха.

«И что после этого можно сказать о Германии?» — подумал Егер. — «Ничего хорошего».

* * *

Шанхай поразил Бобби Фьоре. Большая часть города была чисто китайской, и напоминала ему увеличенный в размерах лагерь военнопленных, где они с Лю Хань провели столько времени. Пока все шло неплохо, на это он и рассчитывал. Однако Бобби не ожидал, что на длинных улицах окажется так много европейских зданий, построенных еще в двадцатых годах. Казалось, кто-то взял часть Парижа, перенес его на другой континент и бросил в самом центре Китая. По мнению Фьоре разные части города совсем не стыковались друг с другом.

А еще Бобби удивило то, как сильно разрушен город. С первого взгляда становилось ясно, что здесь шли жестокие сражения. Сначала японцы подвергли Шанхай массированным бомбардировкам, а потом, захватив в 1937 году, сожгли. Фьоре до сих пор помнил опубликованную в газетах фотографию обнаженного китайского мальчика, горько плакавшего среди развалин. Когда Бобби Фьоре увидел снимок впервые, он собрался немедленно отправиться воевать с японцами. Однако потом, как и многие другие, немного успокоился. А вскоре Япония напала на Пирл-Харбор — и стало ясно, что ему следовало послушаться зова своего сердца.

Когда ящеры заставили японцев отступить из Шанхая, они тоже не особенно церемонились с городом и сравняли с землей целые кварталы. Во многих местах человеческие кости до сих пор оставались не погребенными. Китайцы не торопились хоронить останки японских солдат — местные жители часто повторяли одно и то же: пусть они сгниют.

Однако несмотря ни на что, жизнь в городе, а особенно, в его китайской части, продолжала кипеть. Ящеры устроили штаб в одном из больших зданий, построенных в западном стиле; остальные так и остались лежать в руинах. А вот в китайских кварталах разрушенные дома с удивительной быстротой отстраивались вновь.

Поскольку ящеры, в основном, занимали европейские кварталы, Бобби Фьоре старался держаться поближе к ним. Работа, которую он согласился выполнять для красных, требовала, чтобы он максимально походил на китайца, старался увидеть и услышать как можно больше и докладывал обо всем интересном, что ему удается узнать, Най Хо Цину. Красный офицер обещал взять его с собой, когда Бобби соберет достаточно информации и партизаны устроят налет.

Однако пока ничего не происходило.

— Ну и пусть, — пробормотал себе под нос Фьоре. — Да, я бы с радостью прикончил парочку чешуйчатых ублюдков, но я не нанимался в герои.

Он прошел по Садовому мосту через речку Сучоу и направился на север в район Гонгкью. Как и всегда, на речке было полно джонок и других мелких китайских лодок, названия которых Фьоре не знал. Ему рассказали, что люди рождались, жили и умирали на борту таких лодок. Кто-то кормился тем, что удавалось выловить в реке; другие работали на земле, но спали в своих домах на воде.

Район Гонгкью, несмотря на свое китайское название, являлся частью европейского квартала. На часовой башне почты ящеры устроили наблюдательный пост, и, наверное, пулеметное гнездо.

Китайцы и не почитали деву Марию, но Бобби Фьоре захотелось заглянуть в храм Королевы Небес, находящийся всего в нескольких ярдах от Садового моста. Внутри храма находились изображения богов Лин Сян Чинга, который видел все на тысячи миль от Шанхая, и Чинг Сян Чинга, который слышал все на те же тысячи миль.

Фьоре посмотрел на небо.

— Они просто святые покровители храма, — пробормотал он, обращаясь к католическому Богу, который наверняка взирал на него с небес.

Однако небеса молчали. И Фьоре на сей раз прошел мимо храма Королевы Небес, хотя заходил туда раньше.

На улицах и пешеходных дорожках кипела жизнь. Однако лишь машины ящеров, или те, что они конфисковали у людей, проносились по проезжей части. Люди ездили на рикшах, велосипедах и тележках, запряженных гужевыми животными. Повсюду теснились нищие, некоторые писали на тротуарах истории своих бед — Фьоре не мог их прочитать. Они напомнили ему безработных, пытавшихся торговать яблоками в худшие времена Депрессии.

На рынке Гонгкью на углу Бунд и Вузанг Роудс шумела огромная толпа. Рыбаки с реки Сучоу, крестьяне, мясники — все громко кричали, расхваливая свой товар. Если рынок в лагере, где он жил с Лю Хань, напоминал стадион в Декатуре, то этот рынок Фьоре мог бы сравнить со стадионом «Янки».

Сюда приходили не только местные жители. Ящеры ловко пробирались от одного прилавка к другому. Они могли бы просто брать все, что им понравится; Най Хо Цин говорил, что сначала они так и делали.

«Теперь они платят, — рассказывал он. — Ящеры поняли, что если они берут какой-то товар просто так, ничего не заплатив, то в следующий раз его на рынке просто не будет».

Вот и сейчас, Фьоре заметил, как ящер купил живого омара и заплатил продавцу китайскими серебряными долларами, которые, по причине так и оставшейся для Фьоре тайной, назывались мексиканскими.

Спутник ящера сказал:

— Очень вкусные существа. Давай, Яанкс, купим еще пару штук. Приготовим для завтрашнего приема у командующего.

— Так и будет сделано, недосягаемый господин, — ответил покупатель омара, которого, очевидно, звали Яанкс. Он снова принялся торговаться с продавцом.

Фьоре наклонился, чтобы получше разглядеть китайца. Поля его конической соломенной шляпы прикрывали нос и слишком круглые глаза; он нарядился в грязновато-коричневое одеяние, напоминающее пижаму — так одевалось большинство местных жителей. Ящеры не замечали, что кожа у него более светлого оттенка, чем у остальных. Они полностью ушли в борьбу с клешнями омаров, норовивших схватить их за пальцы.

Бобби Фьоре последовал за ними обратно по Садовому мосту. Ящеры не обращали на него ни малейшего внимания. Для них он был всего лишь еще одним Большим Уродом.

«Интересно, о каком командующем вы говорили?» — беззвучно спрашивал у ящеров Фьоре. Они прошли через Городской сад, находившийся возле южного конца Садового моста, а затем направились в сторону Британского консульства. На лице Фьоре появилась свирепая усмешка, именно здесь находилась штаб-квартира губернатора Шанхая.

Далеко не все дома европейского квартала являлись роскошными зданиями, в которых раньше жили иностранцы, а теперь ящеры. На аллее Фучу Роуд, между неказистыми строениями, притулился ветхий домик под именем «Любимая»; название было написано на двери по-английски, а рядом, как предположил Фьоре, имелся перевод на китайский. Когда Фьоре вошел, его приветствовали звуки джаза — играл старый патефон. На фоне музыки слышались обрывки фраз на самых разных языках.

Он рассмеялся. Пай Хо Цин оказался большим ловкачом. Красные всегда считались пуританами. Кому придет в голову мысль, что один из их руководителей откроет публичный дом?

Бобби знал, что Най никогда не пользовался услугами местных девушек. Впрочем, он не возражал, если Фьоре приходил сюда получить удовольствие — некоторые русские девушки, чьи родители после революции оказались на проигравшей стороне и эмигрировали в Китай, были просто великолепны.

«Интересно», — подумал Фьоре, — «как они теперь относятся к сотрудничеству с красными».

Он никогда их об этом не спрашивал; Бобби научился держать рот на замке, когда собеседники вызывали у него сомнения или подозрения.

Он открыл дверь, ведущую в салон. Звуки джаза стали громче. А вот разговоры неожиданно прекратились. Затем девушки его узнали и снова начали болтать между собой.

Он нетерпеливо осмотрелся по сторонам, совсем как ребенок в кондитерском магазине. Русские, евразийки, китаянки, кореянки — некоторые в европейском нижнем белье, другие в облегающих шелковых платьях с разрезами в самых неожиданных местах…

— Могу я поговорить с дядей By? — спросил Фьоре; именно этим именем пользовался здесь Най Хо Цин.

У «Любимой» имелось еще одно замечательное преимущество: здесь он мог разговаривать на родном языке. Почти все девушки понимали по-английски, а две или три свободно им владели.

Одна из русских девушек, блондинка в шелковом платье с невероятно длинным разрезом, показала на лестницу и ответила:

— Да, Бобби, он своей комнате.

— Спасибо, Шура. — Бобби с трудом оторвался от созерцания молочно-белого бедра и направился к лестнице.

На втором этаже он отсчитал третью дверь налево и постучал. Здесь следовало быть абсолютно точным — он случайно мог помешать кому-то в самый неподходящий момент. В Шанхае многие носили пистолеты.

Най Хо Цин открыл дверь, держа в руках автомат. Увидев Фьоре, он сразу же опустил оружие. Конечно, Най и не думал расслабляться — иногда Бобби казалось, что китаец вообще всегда начеку.

— Заходи, — пригласил он и закрыл за Фьоре дверь. — Какие у тебя новости?

Бобби ненавидел разговаривать на своем невнятном китайском, но прекрасно знал, что собеседник придет в ярость, если он предложит использовать в качестве переводчицы одну из девушек. Красный офицер жестом предложим ему сесть. На противоположной стене множество отражений также уселось в кресло — они все-таки находились в борделе.

Фьоре рассказал Най Хо Цину о том, что ему удалось услышать на рынке Гонгкью. Най внимательно его выслушал, задал несколько вопросов, а потом кивнул.

— Так ты говоришь, завтра в Британском консульстве будет ужин для командного состава? — Он немного помолчал. — Может быть, мы сумеем преподнести чешуйчатым дьяволам сюрприз?

— Да, — кивнул Бобби Фьоре; один из недостатков переговоров на китайском языке состоял в том, что он ничего не мог уточнить.

«Да», или «нет» — вот и все его возможности.

Улыбка Най Хо Цина неожиданно оказалась довольно симпатичной.

— Я поступил мудро, когда решил использовать тебя здесь, а не ликвидировать в провинции. Ты приносишь мне ценную информацию, которую без тебя получить бы не удалось.

— Это хорошо, — с трудом выдавил из себя улыбку Бобби.

В обычном разговоре он бы не понял китайское слово ликвидировать, но Най Хо Цин прибегал к нему очень часто. Красные всегда называли вещи своими именами и действовали без особых хитростей Если ты против них, покупай надежный страховой полис.

Но самым удивительным в Най Хо Цине было то, что, когда он переставал быть революционером или мафиози, то становился невероятно обаятельным человеком. Казалось, он прячет свой смертоносный арсенал в специальный ящик, который повсюду таскает с собой и использует по мере надобности, но когда необходимость в нем отпадает, Най Хо Цин моментально превращался в милейшего симпатягу

Теперь его улыбка стала широкой и счастливой, словно мысли о ликвидации ему никогда не приходили в голову.

— Я собираюсь оказать тебе ответную услугу Уверен, что ты меня правильно поймешь.

— Да? Какую услугу? — с подозрением спросил Фьоре.

Слово «услуги» всегда звучало привлекательно. Порой они таковыми и оказывались — как, например, в тех случаях, когда Най Хо Цин разрешал ему порезвиться с девочками. Но иногда…

Похоже, наступил именно такой случай.

Продолжая сиять, Най Хо Цин сказал:

— Я собираюсь выполнить обещание, которое тебе дал: ты войдешь в состав нашей атакующей команды.

— Хм, спасибо. — На сей раз, Фьоре даже обрадовался тому, что разговор шел на китайском языке.

Если Най Хо Цин заметил иронию, или отсутствие энтузиазма, то никак этого не показал.

— Помощь в борьбе против империалистических дьяволов есть долг каждого человеческого существа. Тот, кто отказывается присоединиться к нашей борьбе, превращается в бешеную собаку дьяволов — а ты ведь знаешь, какая судьба ждет бешеных собак?

— Да, конечно, — пробормотал Бобби Фьоре.

Вот и попал между молотом и наковальней! Если он станет участника рейда, ящеры его пристрелят. Если откажется, его прикончат красные китайцы. Похоже, ему не суждено узнать, чем закончится сериал в Нанкине на авеню Эдуарда VII.

— Твой пистолет не слишком подходящие оружие для такой работы, — задумчиво проговорил Най Хо Цин. — Мы позаботимся о том, чтобы ты получил автомат. — Он поднял вверх руку. — Только не надо меня благодарить. Это необходимо не только для тебя, но и для удачного исхода миссии.

Бобби и не собирался его благодарить. Ему захотелось вновь оказаться в лагере вместе с Лю Хань. Как жаль, что он взялся учить китайца по имени Ло бросать мяч.

Презрительно изогнув губы — китаец, несмотря ни на что, в душе оставался пуританином — Най сказал:

— Почему бы тебе не спуститься вниз и не поразвлечься, если у тебя нет других планов? Мне нужно выяснить, что мы сможем сделать за такое время, и составить хороший план.

Фьоре не пришлось долго уговаривать спуститься вниз. Если в самом скором времени в него будут стрелять (он постарался не думать о том, что могут застрелить), то сегодня следует развлечься. Очень скоро он оказался в одной из комнат с зеркальными стенами и с русской светловолосой девушкой по имени Шура. По всем общепринятым стандартам она была красивее и лучше в постели, чем Лю Хань, поэтому Фьоре не понимал, почему не чувствует себя счастливым, когда возвращался домой.

Единственное объяснение, которое пришло ему в голову, состояло в том, что ему не наплевать на Лю Хань, а ей на него, а Шура лишь производит необходимые действия в определенном порядке — хотя и знает свое дело не хуже, чем Билли Херман вторую базу.

— Черт побери, — сонно пробормотал он, — наверное, я влюбился.

А в следующий момент Фьоре обнаружил, что солнце уже взошло.

Он спустился позавтракать, как приговоренный к смерти на свою последнюю трапезу. Даже щебечущие девушки не вывели его из уныния. Фьоре заканчивал свой чай, когда в дверном проеме кухни показалась голова Най Хо Цина.

— Иди сюда. Нужно поговорить.

Бобби вышел из кухни. Най протянул ему плетеный саквояж, довольно тяжелый. Когда Фьоре его открыл, там оказался русский автомат, несколько магазинов с патронами и четыре гранаты с длинными ручками

— Ты с нами не пойдешь, — сказал Най. — Будешь околачиваться возле главного входа в Британское консульство. Когда придет время — ты сам поймешь, когда — убьешь часовых, чтобы помочь людям, которые попытаются выйти через двери.

— О-кэй, — ответил Фьоре по-английски, когда убедился в том, что правильно понял инструкции Най Хо Цина.

Красный кивнул: он понял слова Фьоре, который вновь переключился на свой паршивый китайский.

— А как вы войдете в консульство? Как пронесете туда оружие?

— Я не стану посвящать тебя в наши планы из соображений безопасности. — Однако Най Хо Цин так собой гордился, что не сумел удержаться. — Но кое-что расскажу, — продолжал он. — Сегодня в консульство войдут новые люди: официанты и повара, они принесут уток, которые хорошо сочетаются с омарами.

Он замолчал — если Бобби не поймет, что он имеет в виду… что ж, его проблемы. Однако Фьоре быстро все сообразил и расхохотался — теперь он знал, чем будут нафаршированы утки. Вот почему Най выглядел таким довольным!

— Удачи вам, — сказал Фьоре.

Он протянул руку, но тут же отдернул ее: китайцы не обмениваются рукопожатиями.

Однако Най Хо Цин сжал его ладонь.

— У моих советских друзей есть такой обычай; я знаю, что он означает, — заявил он и посмотрел на часы. — Ты должен занять свое место ровно в полдень. Банкет начнется через полчаса и не займет много времени.

— О-кэй, — сказал Фьоре.

Если бы Фьоре находился в городе, где говорили на знакомом ему языке, он бы попытался унести ноги вместе со всем арсеналом. Однако он знал, что злить красных гораздо опаснее, чем попытать счастья в борьбе против ящеров.

У него осталось достаточно времени, чтобы еще раз заняться любовью. Шура охотно последовала за ним на второй этаж. Потом с удивлением взглянула на несколько лишних «мексиканских» долларов, которые протянул ей Бобби: обычно он старался заплатить поменьше.

— Ты ограбил банк, Бобби? — спросила она.

— Сразу два, куколка, — невозмутимо ответил он, начиная одеваться.

Она рассмеялась, решив, что он пошутил.

С саквояжем в руках Бобби зашагал в сторону Банд. Фьоре знал, что Най Хо Цин и его товарищи сильно рискуют: если ящеры в Британском консульстве проявят осмотрительность, у китайцев нет ни единого шанса спастись.

Он подошел к дому номер 33 по улице Банд как раз в тот момент, когда часы пробили двенадцать. Най остался бы им доволен. Теперь Бобби следовало дождаться фейерверка, причем так, чтобы не привлечь к себе внимания. Он купил чашку водянистого супа у проходившего мимо торговца, а потом, повинуясь неожиданному импульсу, заплатил и за саму чашку. Затем Бобби уселся на тротуар, поставил рядом с собой чашку и принялся старательно изображать нищего.

Вскоре кто-то из прохожих бросил в чашку медную монетку, потом появилось серебро. Бобби принялся считать деньги — когда началась стрельба, в чашке набралось больше мексиканского доллара.

Британское консульство занимало большое, внушительное здание. Но даже толстые каменные стены не заглушили треск автоматных очередей. Стоявшие на посту перед главным входом ящеры повернулись спиной к улице, они явно не верили ушам, которые, впрочем, у них отсутствовали.

Фьоре не стал тратить время на обдумывание ситуации. Услышав выстрелы, он открыл саквояж, вытащил гранату, вывернул металлический колпачок, утопил головку взрывателя и швырнул ее, словно мяч на базу.

Если бы он совершил такой бросок во время игры, то его команда определенно заработала бы очки. Граната приземлилась как раз между четырьмя ящерами. Когда через секунду она взорвалась, люди, оказавшиеся в этот момент поблизости, с криками разбежались в разные стороны.

Однако у Фьоре возникли проблемы: он прикончил не всех ящеров. Двое из них начали стрелять, хотя и не поняли, откуда исходила опасность. Крики на улицы Банд превратились в вопли ужаса. Фьоре нырнул за массивную деревянную скамейку с железными планками и открыл огонь из автомата. Он надеялся, что его пули не попадают в бегущих по улице людей — ведь в его задачу входило уничтожить ящеров. И он с ней справился.

Из здания консульства продолжала доноситься стрельба, а потом двери главного входа распахнулись. Най и полдюжины китайцев — кое-кто в поварских фартуках, другие, похожие на пингвинов, в роскошных фраках официантов — сбежали вниз по ступенькам и помчались по улице.

Ящеры открыли по ним огонь с крыши и из окон второго этажа. Бегущие люди начали падать и корчиться в пыли, словно мухи, которым не хватило одного удара мухобойки.

— Черт возьми, ты говорил только об ублюдках, что стояли на посту у главного входа, — пробормотал Бобби, словно Най Хо Цин мог его услышать. — И ничего не сказал об остальных.

Он поднял автомат и палил в ящеров до тех пор, пока магазин не опустел. Затем вставил следующий и снова начал стрелять, когда его грудь прошила автоматная очередь. Оружие выпало из рук; Бобби попытался поднять автомат, но обнаружил, что руки перестали его слушаться. Боль почему-то пришла не сразу. Однако вскоре он уже перестал что-либо чувствовать.

Навсегда.

* * *

Опустив голову, бригадный генерал Лесли Гроувс шагал по университетскому городку Денвера, точно бык, выбирающий себе жертву. Подобное состояние являлось для него инстинктивным до тех пор, пока он его не осознал и не начал культивировать. Во многом именно благодаря этому мало кто попадался на его пути.

— Физики! — презрительно бормотал он себе под нос.

Проблема заключалась в том, что они так погрузились в собственный мир, что не обращали внимания на оказываемое на них давление.

Генерал не обнаружил ничего необычного, пока не подошел к зданию лаборатории и не понял, что не узнает столпившихся в вестибюле солдат. Гроувс нахмурился; Сэма Иджера и остальных пехотинцев, а также техников и ученых из лаборатории он знал, как собственные шнурки.

Он огляделся по сторонам в поисках старшего офицера.

— Почему нас оккупировали, майор? — спросил он. Офицер с золотыми дубовыми листьями на плечах отдал ему честь.

— Будьте так добры, подойдите, пожалуйста, ко мне, генерал… — вежливо проговорил он, как и положено младшему по чину.

Гроувс оказался чрезвычайно добр и подошел к нему; надо заметить, это не заняло у него много времени.

— Майор, если вы думаете, что я не сумею самостоятельно отыскать собственный кабинет, — прорычал он, — так вы ошибаетесь.

Майор продолжал молча идти вперед. Гроувс кипел от возмущения, но шагал рядом с майором. Оказалось, что они действительно направляются в сторону его кабинета. Перед ним стояли двое, одетые в гражданское, но очень похожие на военных. Тут Гроувса посетило озарение. Он повернулся к майору и спросил:

— Разведывательное управление?

— Да, сэр.

Один из военных в гражданском, сверившись с маленькой фотографией Гроувса, зажатой в ладони, кивнул другому. Второй открыл дверь, заглянул внутрь кабинета и сказал:

— Генерал Гроувс здесь, сэр.

— Ну, тогда ему лучше войти, не так ли? — ответил бесконечно знакомый голос. — Все-таки, это его кабинет.

— Почему, черт возьми, меня никто не предупредил, что президент Рузвельт приезжает в Денвер? — прошипел Гроувс майору.

— Безопасность, — прошептал в ответ майор. — Мы предполагаем, что ящеры записывают все наши переговоры, к тому же, у нас пропало несколько курьеров. Чем меньше мы говорим, тем в большей безопасности ФДР[16]. А сейчас проходите, он вас ждет.

Гроувс вошел. Ему уже приходилось встречаться с Рузвельтом раньше, и он знал, что от Президента не исходит такого мощного потока жизненной энергии, как в кадрах кинохроники: не следовало забывать, что он прикован к инвалидному креслу. За год, прошедший со времени их последнего разговора в Уайт-Салфер-Спрингс, Президент ужасно изменился. Всего за один год Рузвельт постарел на десять лет и стал похож на человека, стоящего на пороге смерти.

Однако рукопожатие Президента осталось таким же крепким, как и раньше — Гроувс получил возможность убедиться в этом лично. Генерал отдал ФДР честь.

— А вы похудели, генерал, — заметил Рузвельт, в глазах которого промелькнула улыбка; возможно, его тело и не выдерживало нагрузок, но ум оставался таким же острым.

— Да, сэр, — ответил Гроувс.

Рузвельт тоже сильно похудел, но Гроувс не собирался говорить об этом вслух.

— Садитесь, садитесь. — Президент махнул рукой в сторону вращающегося кресла, стоящего у письменного стола.

Гроувс послушно сел. Рузвельт повернул свое кресло, чтобы оказаться лицом к генералу. Даже его руки иссохли, лишняя кожа собиралась в складки. Президент вздохнул и сказал:

— Видит Бог, с каким бы удовольствием я выкурил сигарету, но теперь их нигде нет — тут нам изменила удача. — ФДР снова вздохнул. — Вы знаете, генерал, когда Эйнштейн послал мне свое письмо в 39 году, у меня возникло ощущение, что его разговоры о ядерном оружии и бомбах, способных взорвать мир, самая настоящая фантазия, но я не имел права рисковать и допустить ошибку. Оказалось, что тогда я принял правильное решение — как бы я хотел, чтобы Эйнштейн оказался не прав!

— Да, сэр, — повторил Гроувс, а потом добавил: — Если бы вы поступили иначе, сейчас мы не могли бы оказать сопротивление ящерам и скопировать то, что сделали они.

— Вы правы, но я имел в виду совсем другое, — сказал Рузвельт. — Я бы очень хотел, чтобы разговоры о ядерном оружии и атомной энергии, и много еще о чем другом, действительно оказались вздором. Тогда мне пришлось бы беспокоиться лишь о том, чтобы победить Гитлера и Хирохито, ящеры остались бы на второй планете звезды Тау Кита, а люди не узнали бы об их существовании еще миллион лет.

— Так вот, значит, откуда они, — с интересом проговорил Гроувс. — Мне следовало отдать приказ, чтобы наша контрразведка допросила пленных ящеров.

ФДР небрежно взмахнул рукой.

— Как хотите… если у вас будет время; в противном случае, не стоит попусту тратить силы. Однако ящеры являются поразительным источником информации, не так ли?

— Да, сэр, — воодушевлено ответил генерал. — Те, кого нам удалось захватить, очень охотно идут на сотрудничество.

— И не только они, генерал. Сведения, которые мы получаем в результате систематических допросов пленных, позволят нам продвинуться вперед на десятки лет, возможно, даже на столетия. — Затем лицо Рузвельта вновь помрачнело. — Если мы одержим победу. Именно об этом я и приехал говорить с вами. Я хочу знать, как скоро у нас будет собственное ядерное оружие, которое мы сможем обратить против ящеров? — Он наклонился вперед, с нетерпением ожидая ответа Гроувса.

Гроувс кивнул; он ждал такого вопроса.

— Сэр, мне сказали, что ждать осталось совсем недолго. Англия снабдила нас некоторым количеством плутония — нам необходимо произвести всего несколько килограмм, чтобы сделать первую атомную бомбу. Ученые уверяют меня, что в течение года работы будут закончены.

— Возможно, так долго мы не продержимся. — На лице у Рузвельта появилась недовольное выражение. — Впрочем, надежда еще остается. А сколько времени пройдет, прежде чем вы сделаете вторую?

Теперь пришел черед расстраиваться Гроувсу.

— Видите ли, сэр, тут нам придется все производить самостоятельно. Ядерный реактор — так они его называют — построенный в нашей лаборатории, не слишком подходит для этих целей, хотя нам удается его понемногу улучшать. Один из физиков ищет место, где мы могли бы построить новый ядерный реактор, который производил бы больше плутония.

«Интересно», — подумал Гроувс, — «как идут дела у Йенса Ларсена».

— Мне известно про Ханфорд, — нетерпеливо сказал Рузвельт. — Меня не интересуют технические подробности, генерал. Я должен знать, как долго мне придется ждать появления нового оружия, чтобы наша страна все еще продолжала существовать, когда я его получу.

— Понимаю, — ответил Гроувс. — Если все будет хорошо — иными словами, строительство реактора пойдет в соответствии с расписанием, и если ящеры не захватят Ханфорд, или то место, где мы начнем строительство — у вас будут новые бомбы примерно через шесть месяцев после того, как мы получим первую: приблизительно к концу 1944 года.

— Слишком долго, — повторил Рузвельт. — Однако у нас положение лучше, чем у остальных. Немцы могли бы идти вровень с нами, но вы слышали об ошибках, которые они допустили со своим реактором. Англичане рассчитывают на нас; мы передали информацию японцам, которые сильно от нас отстают; что же касается русских — тут мне ничего не известно.

Гроувс не слишком высоко ценил научный потенциал русских. Однако он вспомнил, что русские тоже получили плутоний после удачного рейда на ящеров.

— Они непредсказуемы, — пожал плечами генерал.

— Вы правы. — Рузвельт кивнул. Его знаменитая челюсть сохраняла прежнюю твердость. — Я говорил со Сталиным. Он обеспокоен — ящеры решительно наступают на Москву. Если она падет, кто знает, станут ли русские по-прежнему подчиняться своему правительству. Если нет, то война, во многом, будет поиграна.

— Да, сэр, — ответил Гроувс. Хотя он прекрасно понимал важность сохранения секретности — его должность говорила сама за себя — генерал испытывал острое любопытство. Не часто выпадает возможность задавать вопросы самому Президенту Соединенных Штатов. — У Советского Союза тяжелое положение?

— Достаточно тяжелое, — ответил ФДР. — Сталин поинтересовался, есть ли у меня людские резервы, и просил прислать на помощь наших солдат. Он готов оставить их под началом американских офицеров — и даже под моим прямым командованием, лишь бы они сражались с ящерами.

Гроувс беззвучно присвистнул. Да, положение русских близко к безнадежному.

— Сталин не просто встревожен, сэр, он в отчаянии. Что вы ему ответили?

— Естественно, отказал, — ответил Рузвельт. — Нам хватает разногласий с ящерами и на своей территории. — И Гроувс услышал высокий смех Президента, так хорошо всем знакомый по его выступлениям по радио и в кинохрониках.

Настроение Гроувса резко изменилось к лучшему — но только на несколько мгновений. Опасность, грозившая Соединенным Штатам, была слишком велика, чтобы над ней смеяться.

— К примеру, — продолжал Рузвельт, — ящеры наступает на Чикаго. Вдоль Миссисипи они рассекли наши силы надвое, почти также, как поступил Север с Югом во время Гражданской войны… я уже не говорю о тех районах, которые им удалось захватить. Все это наносит нам огромный военный и экономический ущерб.

— Поверьте мне, я все понимаю, — сказал Гроувс, вспомнив, как ему пришлось доставлять плутоний в Денвер через Канаду. — Но что мы можем сделать?

— Сражаться, — ответил Рузвельт. — Если им суждено нас победить, что ж, пусть попробуют. Захваченные в плен ящеры рассказали, что до того, как напасть на Землю, они покорили два мира, которыми управляют вот уже несколько тысяч лет. Если мы проиграем, генерал, если мы сдадимся, то навсегда. Вот почему я приехал сюда, чтобы поговорить об атомной бомбе: если у меня будет новое оружие, и я смогу его использовать против проклятых тварей, я хочу о нем знать.

— Я очень сожалею, что не могу вам сообщить ничего утешительного, сэр.

— И я тоже — Рузвельт опустил плечи и вздохнул.

Казалось, рубашка и пиджак велики ему на два размера. Тяготы войны и ответственность убивали его.

Гроувс с болью понял, что это так в буквальном смысле слова.

«Интересно», — подумал генерал, — «где сейчас находится вице-президент Генри Уоллес, и как он выглядит».

Однако он не мог спросить об этом своего Президента.

— Проблема состоит в том, — сказал Гроувс, — чтобы продержаться после использования первой бомбы, которую мы сумеем сделать довольно быстро, и последующими — что может занять значительно больше времени.

— Совершенно верно, — кивнул ФДР. — Я надеялся, что промежуток будет значительно меньше. Теперь нам придется особенно тщательно выбирать момент для использования первой бомбы. Вы правы: после ее взрыва мы будем совершенно беззащитны.

Гроувс видел фотографии развалин Вашингтона. И слышал рассказы о чудовищной и одновременно жуткой красоте огромного облака пыли и газа, которое выросло над городом, точно гигантская ядовитая поганка. Он представил себе, как такие же поганки поднимаются над другими городами Соединенных Штатов… по всему миру. И вспомнил цитату, застрявшую в голове еще из средней школы, они создали пустыню и назвали ее миром.

Когда он прошептал эти слова вслух, президент кивнул и сказал:

— Именно так. Тем не менее, мы можем оказаться в более выгодном положении. Пленные ящеры уверенно утверждают, что в планы их командования не входит широкое использование атомного оружия. Они говорят, что его применение нанесет колоссальный ущерб планете: они хотят контролировать Землю и колонизировать ее, а не победить нас любой ценой.

— А мы готовы пойти на все, чтобы избавиться от них, — кивнул Гроувс. — Да, сэр, я понимаю, что вы хотите сказать. Как странно: наша стратегия ничем нас не ограничивает, а ящеры, обладающие гораздо более мощным оружием, вынуждены думать о последствиях.

— Вот именно, — согласился Рузвельт. — Если мы — я имею в виду человечество — получим возможность сказать: «Может быть, нам не удастся удержать наш мир, но и вы его не получите», нашим чешуйчатым друзьям будет, о чем подумать. Их флот с колонистами прибудет сюда через поколение. Насколько я понял, отозвать его невозможно. Если ящеры превратят Землю в пустыню, колонисты окажутся в положении гостей, которых пригласили на вечеринку в сгоревший дотла дом: все оделись в лучшую одежду, а идти некуда!

— И никто не даст им шланга с водой, чтобы погасить огонь, — заметил Гроувс.

ФДР усмехнулся.

— Приятно слышать, что вы обратили внимание на мою речь, посвященную ленд-лизу.

Всякий военный, который не обращает внимания на то, что говорит его командующий, является самым настоящим идиотом — во всяком случае, Гроувс думал именно так.

— Вопрос состоит в том, — ответил генерал, — как далеко мы готовы зайти в подобных рассуждениях, сэр. — Какое решение примут ящеры, если окажутся перед выбором между поражением в войне и нанесением ответных ударов?

— Я не знаю, — сказал Рузвельт, что заставило Гроувса оценить его честность — Однако вот что я скажу вам, генерал — по сравнению с теми проблемами, с которыми мы столкнулись сейчас, эта не кажется мне такой уж важной. Я хочу, чтобы вы и ваша команда сделали все, чтобы побыстрее создать первую атомную бомбу, а потом как можно больше других. Если нам суждено проиграть, я бы предпочел сделать это под грохот пушек, а не с поднятыми руками.

— Да, сэр, я тоже, — заявил Гроувс. — Мы сделаем все, что в наших силах, сэр.

— Не сомневаюсь, генерал. — Рузвельт развернул свое инвалидное кресло и покатил к дверям.

Он успел распахнуть створки, прежде чем Гроувс вышел из-за стола На измученном лице Президента мелькнула такая знакомая улыбка. Ему нравилось сохранять независимость — насколько позволяло его положение

«И в этом отношении», — подумал Гроувс, — «он являлся отличным представителем всей планеты».

Глава XVIII

Мордехай Анелевич не мог даже представить себе, что испытает облегчение из-за того, что ящеры поставили ракетную батарею возле Лешно. Теперь он мог не выходить из дома, а значит, некоторое время не встречаться с Зофьей Клопотовской.

— И дело вовсе не в том, что она мне не нравится, — объяснял он доктору Джуде Ассишкину, когда они склонились в тот вечер над шахматной доской.

— Да, дело совсем в другом, не так ли? — сухо ответил Ассишкин и сделал ход слоном. — Ты ей тоже нравишься.

Анелевич отчаянно покраснел и сделал вид, будто обдумывает свой следующий ход. Зофья относилась бы к нему еще лучше, если бы он проявлял побольше мужества Он никогда не мог представить себе любовного приключения с женщиной более распутной, чем он сам. До сих пор инициатива всегда исходила от него. Однако Зофья была готова на все, чтобы лишний раз забраться в постель — или под фургон, или даже на заднее сидение отжившего свой век «Фиата» доктора Ассишкина.

Стараясь сосредоточиться на игре, Мордехай двинул пешку на одно поле вперед. Тем самым он помешал коню своего противника занять поле, с которого тот мог сделать вилку его ферзю и ладье.

Блаженная улыбка появилась на лице Ассишкина.

— О, мой мальчик, ты кое-чему научился, — заметил он. — Теперь ты гораздо лучше защищаешься, чем раньше. Очень скоро ты сможешь эффективно атаковать, и тогда станешь игроком, с которым многим придется считаться.

— Из ваших уст, доктор, это серьезный комплимент.

Анелевич мечтал стать игроком, с которым считаются, а еще ему хотелось провести удачную атаку против ящеров. Он не может возглавить еврейское сопротивление в занятой неприятелем Варшаве, если будет сидеть и ждать; интуиция подсказывала, что следует самому проявить инициативу. Однако против Ассишкина это у него не получалось. Пока.

Анелевич очень старался; казалось, в миттельшпиле по доске прошелся плотный пулеметный огонь — так быстро исчезали фигуры. Но когда размены закончились, он обнаружил, что остался со слоном и пешкой в проигрышной позиции. Он положил своего короля.

— С каждым разом мне приходится работать все больше, — сказал Ассишкин. — У меня есть немного сливовой наливки, которую мне вчера подарил фермер за то, что я зашил его разрезанную руку. Выпьешь со мной стаканчик?

— Да, спасибо, но только после этого не предлагайте сыграть еще одну партию, — ответил Мордехай. — Если я не могу обыграть вас трезвым, то уж после стаканчика сливовой у меня нет ни единого шанса.

Ассишкин с улыбкой разлил наливку в стаканы.

— Да, шахматы и спиртное плохо сочетаются. — Наливка была в бутылке из-под водки. Люди и сейчас пили водку, только теперь делали ее дома. Сливовую наливку, фермер, конечно же, приготовил сам. Ассишкин поднял стакан.

— L’chaym.

— L’chaym. — Анелевич выпил. Крепкий напиток обжег горло, на лбу выступил пот. — Ничего себе! Еще немного крепости, и проблема бензина для вашего автомобиля решена.

— Окажись он на ходу, вы с Зофьей явно были бы разочарованы, — заметил Ассишкин.

Мордехай снова покраснел. В слабом свете свечи доктор ничего не заметил, или только сделал вид.

— Я знаю, — продолжал Ассишкин, — что говорить молодому человеку об осторожности, как правило, пустая трата времени, но я попытаюсь. Если она забеременеет, ее отец будет недоволен, а значит, и все местные поляки. Сейчас у нас довольно приличные отношения. Мне бы не хотелось, чтобы они испортились.

— Мне тоже, — кивнул Мордехай.

Не следовало забывать, что в Лешно жило значительно больше поляков, чем евреев; меньшинству ссоры совсем ни к чему. Кроме того, беспорядки среди местного населения могли привлечь к городу внимание ящеров. Они и так проявляли его слишком активно, поскольку часто собирали здесь провизию для своей армии. Анелевич предпочитал оставаться в тени.

— Ты производишь впечатление разумного человека — особенно, если вспомнить о твоей молодости, — Ассишкин неторопливо потягивал наливку. Он не кашлял и не краснел, словно пил обычную воду. Анелевич решил, что у его собеседника луженая глотка. Доктор, между тем, продолжал: — Кроме того, тебе следует помнить — если Зофья действительно забеременеет, ребенок будет воспитан как католик. И она может настоять на свадьбе. Я сомневаюсь, — тут Ассишкин откашлялся, но вовсе не из-за крепости сливовой наливки, а чтобы показать, что он практически уверен в своих словах, — что она обратится в нашу веру. А ты готов стать католиком?

— Нет, — Мордехай отвечал без малейших колебаний.

Перед немецкой оккупацией он не слишком серьезно относился к религии. Однако нацистов это не интересовало. Они старались избавиться от всех евреев. Мордехай все больше и больше склонялся к мысли, что если уж он еврей по крови, то ему следует быть евреем во всем. И он не собирался переходить в христианство.

— Иногда браки между людьми с разными вероисповеданиями оказываются счастливыми, но чаще всего превращаются в поле сражения, — заметил Ассишкин.

Мордехай не хотел жениться на Зофье Клопотовской. Даже если бы она была еврейкой. Однако ему нравилось заниматься с ней любовью — хотя и не так часто, как того желала она. И если они будут продолжать в том же духе, рано или поздно она забеременеет, что приведет к неприятным последствиям, которые обрисовал доктор. Анелевич допил остатки наливки и хрипло проговорил:

— Жизнь никогда не бывает простой.

— Тут я не стану с тобой спорить. Смерть гораздо проще; за последние несколько лет я видел столько смертей, что этот процесс потерял для меня всякую таинственность. — Ассишкин так тяжело вздохнул, что едва не погасла свеча на столе. Потом налил себе еще одну щедрую порцию наливки. — И если я начинаю рассуждать, как философ, а не как уставший от жизни врач, мне следует либо оставаться трезвым, либо напиться до чертиков. — Он снова приложился к стакану. — Ты понял, что я выбрал?

— О, да, — не удержался от иронии Мордехай

«Интересно», — подумал он, — «сколько лет назад Джуда Ассишкин в последний раз по-настоящему напился. Наверное, я тогда еще не родился».

Издалека донесся приглушенный шум двигателей летящего самолета, который очень скоро превратился в настоящий рев. почти сразу же послышался залп ракетной батареи ящеров, расположенной за свекольным полем.

Ассишкин погрустнел.

— И снова нас посетит смерть, — сказал он. — Сегодня она ждет тех, кто поднялся в воздух.

— Да.

Сколько немецких или русских самолетов, сколько молодых немцев или русских сейчас падают с неба на землю. Наверное, почти столько же, сколько ящеры выпустили ракет — их выстрелы отличались невероятной точностью. Даже если ты нацист, требуется немалое мужество, чтобы поднять свой самолет в воздух.

Где-то совсем рядом раздался мощный взрыв — один из самолетов вернулся на землю. Доктор Ассишкин залпом допил второй стакан наливки и сразу же налил себе третий. Анелевич поднял бровь; возможно, доктор и в самом деле решил напиться.

— Жаль, что ящеры убивают безнаказанно, — заметил Ассишкин.

— Ну, не совсем так. Мы… — Анелевич замолчал на полуслове.

Стакан наливки вынудил его сказать лишнее. Он не знал, что известно Ассишкину относительно его роли лидера еврейского сопротивления. Мордехай предпочитал не задавать доктору этого вопроса, опасаясь, тем самым, выдать секретную информацию. Однако Ассишкин наверняка понимал, что Анелевич участник сопротивления, поскольку он не первый нашел здесь убежище.

Ассишкин заговорил задумчиво и неторопливо, словно рассуждал о неясном, вызывающем споре отрывке из библейского текста:

— Интересно, можно ли что-нибудь сделать с ракетами, не подвергая опасности горожан?

— Что-то наверняка можно сделать, — ответил Анелевич. Основываясь на своем профессиональном опыте, он изучил позиции ракетной батареи, когда ящеры вели подготовительные работы. — Л вот что произойдет с городом потом — уже другой вопрос.

— Ящеры не нацисты, они заложников брать не будут, — задумчиво произнес Ассишкин.

— У меня такое ощущение, что они знают о войне из книг, — ответил Мордехай. — Однако очень многие неприятные вещи, несмотря на их высокую эффективность, редко попадают в книги. — Он пристально посмотрел на Ассишкина. — Вы полагаете, что я должен предпринять какие-то шаги относительно ракетной батареи?

Доктор заколебался. Он понимал, что вступает на опасный путь. Наконец, он сказал:

— Я подумал, что ты имеешь опыт в проведении подобных операций. Я ошибся?

— И да, и нет, — ответил Анелевич. Иногда необходимо рисковать. — Играть в игры с ящерами здесь совсем не то же самое, что в Варшаве. Там гораздо больше домов, где можно скрыться — да и людей, среди которых легко затеряться. К тому же, ракетные установки стоят на открытой местности — подобраться к ним незаметно очень трудно.

— Я уже не говорю о колючей проволоке, которой ящеры окружили свои позиции, — пробормотал Ассишкин.

— Совершенно верно.

Анелевич подумывал, не попытаться ли ночью подстрелить из маузера нескольких ящеров. Однако у ящеров имелись приспособления, позволявшие им видеть в темноте. Но и без них выстрелы одинокого снайпера вряд ли повлияют на эффективность огня ракетных установок: ящеры попросту заменят раненых или убитых солдат.

Потом Анелевич неожиданно рассмеялся.

— Что тебя так развеселило? — спросил Джуда Ассишкин. — Почему-то мне кажется, что вовсе не колючая проволока.

— Да, вы правы, — кивнул Анелевич. — Однако мне кажется, я знаю, как ее преодолеть.

Он поделился с доктором своими идеями.

Когда Анелевич закончил, глаза доктора засверкали.

— Думаешь, сработает? — резко спросил он.

— У них были серьезные проблемы в Варшаве, — сказал Мордехай. — Уж не знаю, как у нас получится здесь, но мы должны сделать хоть что-то.

— Ты решил не высовываться, не так ли? — спросил Ассишкин, и тут же ответил на свой вопрос: — Да, конечно. Но даже если и нет, мне следовало обратиться к Тадеушу Собецкому. Он знает меня всю жизнь; моя Сара помогла ему появиться на свет. Поговорю с ним завтра утром. Посмотрим, удастся ли нам проявить по отношению к ящерам ту щедрость, о которой ты говорил.

Анелевичу пришлось согласиться. Он жил в доме доктора Ассишкина. Сара не разрешала ему помогать готовить или убирать, поэтому он читал книги и изучал шахматную доску. Каждый день по улице с шумом проезжал запряженный лошадью фургон, в котором лавочник Собецкий отправлял на батарею ящеров продовольствие.

В течение нескольких дней ничего не происходило. Затем, в один яркий солнечный день, когда ни Люфтваффе, ни русские не осмеливались поднять свои самолеты в воздух, батарея выпустила в небо все ракеты, одну за другой — вжик! Вжик! Вжик!

С полей начали сбегаться крестьяне. Мордехаю захотелось плясать от переполнявшего его ликования, когда до него донеслись обрывки разговоров:

— Они словно с ума посходили!

— Сначала выпустили все ракеты, а потом начали стрелять друг в друга.

— Никогда в жизни не видывал такого фейерверка! Доктор Ассишкин вернулся в дом через несколько минут.

— Похоже, ты оказался прав, — сказал он Анелевичу. — Именно сегодня Тадеуш щедро добавил имбиря во все продукты. Кажется, у ящеров на него очень сильная реакция.

— Для них имбирь больше, чем для нас алкоголь; по действию напоминает наркотик, — ответил Мордехай. — Они начинают дергаться, нервничать и готовы стрелять по любому поводу. Наверное, кому-то показалось, будто он слышит шум моторов, или они увидели нечто подозрительное на экранах своих приборов — просто так никто стрелять не стал бы.

— Интересно, что они будут делать теперь, — сказал Ассишкин. — Не те, кто бесчинствовал сегодня, а их начальство, которое приказало поставить здесь батарею.

Ответа долго ждать не пришлось. Очевидно, один или несколько ящеров остались в живых и связались по радио с Люблином, поскольку уже через час несколько грузовиков с ящерами катило по улицам Лешно. Когда ящеры на следующий день уехали, они забрали с собой ракетные установки. Теперь, если установки и стреляли невпопад, то в другом месте.

Когда ящеров поблизости не осталось, у Анелевича больше не имелось поводов все время сидеть дома. Зофья Клопотовская часто подстерегала его и тащила в кусты, или еще куда-нибудь. После долгого воздержания он первое время с удовольствием следовал за ней, но постепенно его пыл начал угасать.

Мойше Анелевич никогда не поверил бы, что почувствует облегчение, когда ящеры установили ракетную батарею по соседству с Лешно, а теперь он с еще большим удивлением обнаружил, что был бы не прочь, если бы они вернулись.

* * *

Растрепанный солдат что-то отчаянно кричал по-русски. Когда Джордж Бэгнолл понимал его недостаточно быстро, русский наводил автомат на летчика, лишившегося своего самолета.

Бэгнолл был сыт по горло криками на русском языке. Впрочем, ему успела осточертеть и немецкая речь — и хотя между двумя языками имелось очень мало общего, во время боя они становились похожими. Он встал, презрительно отодвинул в сторону дуло автомата и проворчал:

— Почему бы тебе не засунуть эту штуку себе в задницу — или предпочитаешь, чтобы я тебе помог?

Он говорил по-английски, но его тон — и манера поведения — не оставляли никаких сомнений Русский перестал обращаться с ним, как с низшим существом, и наконец увидел в нем офицера.

Бэгнолл повернулся к Джерому Джонсу.

— Что хочет этот проклятый болван? Сейчас я говорю по-русски лучше, чем когда мы сюда попали — не слишком хорошо, поскольку раньше не знал ни слова — но я совсем перестаю его понимать, когда он чешет так быстро.

— Попытаюсь выяснить, господин, — ответил Джонс.

Оператор радиолокационной установки немного говорил по-русски, когда они приземлились в Пскове. Теперь же, спустя несколько месяцев — и, вне всякого сомнения, большой практики с прекрасной Татьяной — с завистью подумал Бэгнолл — Джонс объяснялся почти свободно.

Он что-то сказал русскому солдату, который в ответ опять закричал, показывая на висевшую на стене карту.

— Как обычно? — спросил Бэгнолл.

— Как обычно, — устало кивнул Джонс, — хочет знать, следует ли его отряду подчиниться приказу генерала Чилла и отступить от второй линии обороны к третьей. — Он снова перешел на русский, успокоил солдата и отослал его обратно. — Они подчинятся, хотя генерал и нацист. Вероятно, они бы выполнили его приказ два часа назад, если бы Иван не отправился нас разыскивать. Будем надеяться, что Бог не накажет их за упрямство, и они не понесут слишком больших потерь.

Бэгнолл вздохнул.

— Предлагая свой план, я рассчитывал, что нам придется участвовать в серьезных операциях. — Он скорчил гримасу. — Я был слишком молод и наивен — признаю.

— Черт возьми, наконец-то, понял, — заявил Кен Эмбри, наливавший из помятого самовара травяной чай. — Должно быть, ты посчитал себя царем, который пришел с правом сеньора.

— Ну, это про нашего Джонса, — парировал Бэгнолл, отчего Джонс закашлялся. — Я помню, что тогда думал о двух проблемах. Во-первых, не позволить нацистам и большевикам вцепиться друг другу в глотку, иначе ящеры получили бы полную свободу действий.

— Ну, на данном этапе, мы своего добились, — заметил Эмбри. — Если бы ящеры направили сюда побольше танков, нам бы не поздоровилось. К счастью для нас они решили, что техника им нужна в других местах. Уверяю вас, я на них не в претензии.

— И я тоже, — кивнул Бэгнолл. — У нас и так достаточно проблем.

— Я получил информацию по радио, что в пригородах Калуги идут бои, — сказал Джером Джонс. — Это к юго-востоку от Москвы — между ящерами и Красной площадью больше ничего не осталось. Звучит совсем безрадостно.

— Да, тут не поспоришь, — согласился Эмбри. — Остается радоваться, что большая часть наших союзников здесь — партизаны, а не солдаты регулярной армии, призванные один только Бог знает откуда. Если ты сражаешься за свой собственный дом, то не станешь сдаваться, как только падет Москва.

— Я как-то об этом не подумал, но, пожалуй, ты прав, — ответил Бэгнолл, — даже если твои идеи звучат и не вполне в соответствии с теорией социализма.

— Ты имеешь в виду, что с большим удовольствием станешь сражаться за свою собственность? Ну, я не стыжусь того, что являюсь, как и все мои предки, приверженцем консервативной партии, — заявил Эмбри. — Ладно, Джордж, ты не хочешь, чтобы русские и фрицы сцепились между собой. Но ты сказал, что видишь две проблемы. Насчет первой все ясно. Какая вторая?

— После рейда на аванпост ящеров я не испытываю ни малейшего желания принимать участие в наземных сражениях, — ответил Бэгнолл. — А вы?

— Ну, должен признать, что если бы меня поставили перед выбором между очередной стычкой и койкой с официанткой из Дувра, которую мы все знаем, я бы предпочел Сильвию, — рассудительно произнес Эмбри. — Однако я считаю, что мы делаем здесь полезную работу. Я чувствовал бы себя гораздо хуже из-за того, что не закинул за плечо верную винтовку и не отправился умирать за Святую Мать Россию.

— Конечно, — согласился Бэгнолл. — Не давать немцам и русским вцепиться друг другу в глотку — далеко не худший вклад в общее дело здесь, в Пскове.

Послышался рев низколетящих самолетов ящеров. Зенитки — в основном, немецкие — открыли по ним огонь. Вокруг раздавался такой грохот, что он пробивался сквозь толстые каменные стены. Ни одна из зениток не стояла поблизости от старой псковской крепости. Впрочем, зенитный огонь не мешал ящерам наносить прицельные удары по любому объекту, который противовоздушная артиллерия пыталась защитить. Бэгнолл в очередной раз обрадовался тому, что они стараются не привлекать внимание ящеров к крепости: быть похороненным под тоннами камня — не слишком приятный способ покинуть сей бренный мир.

Генерал-лейтенант Курт Чилл в сопровождении генерала Александра Германа, одного из старших военачальников партизанской Лесной Республики, важно прошествовал в комнату. Оба выглядели ужасно рассерженными. У них имелось еще больше оснований ненавидеть друг друга, чем у любого из обитателей Пскова: здесь речь шла не о противостоянии Вермахта и Красной армии, а нациста и еврея.

— Ну, джентльмены, в чем теперь причина ваших разногласий? — спросил Бэгнолл, словно стороны не могли договориться о том, какие футбольные команды будут участвовать в финале.

Иногда такой отстраненный тон помогал успокоить рассерженных командиров, пришедших к нему для принятия окончательного решения. Впрочем, бывали случаи, когда возникала необходимость в более жестких мерах.

— Гитлеровский маньяк не желает оказывать мне необходимую поддержку! — вскричал Александр Герман. — Если он не пошлет с нами часть своих людей, левый фланг не выдержит давления. Но разве это его тревожит? Ни в малейшей степени. До тех пор, пока его бесценные войска не страдают, ему наплевать на наш фронт.

Бэгноллу с трудом удавалось следить за быстрой речью Германа, который говорил на идише. Однако идиш очень похож на немецкий, и Чилл без труда его понимал.

— Он глуп, — резко ответил Чилл. — Хочет, чтобы я перебросил часть 122-ого противотанкового батальона в район, где его людям не угрожают танки ящеров. Если я начну разбазаривать свои силы, у меня не останется стратегических резервов.

— У вас есть проклятые 88-е, — возразил Александр Герман. — Их можно использовать не только против танков, а мы несем большие потери из-за того, что у нас нет артиллерии. Нам нечем ответить ящерам.

— Давайте посмотрим на карту, — предложил Бэгнолл.

— Нам пришлось отступить здесь и здесь, — показал на карте Александр Герман. — Если ящеры смогут форсировать речку, наше положение станет крайне тяжелым, поскольку неприятель получит шанс прорваться в центре. Пока мы удерживаем наши позиции, однако, один только Бог знает, насколько нас хватит, если нам не поможет герр генерал Чилл.

Чилл тоже показал на карту.

— В этом районе у вас есть русские части — вы можете подтянуть подкрепления.

— Видит Бог, у меня есть люди, — ответил Александр Герман и тут же закашлялся, сообразив, что дважды упомянул божественное начало, в которое не должен верить. Он вытер рот рукавом и продолжал: — Сами по себе люди не в силах решить наши проблемы. Мне необходимо разрушить взаимодействие сконцентрировавшихся поблизости войск ящеров.

— Бесполезный расход наших противотанковых сил, — возразил Чилл.

— Я расходую русских солдат — почему вы бережете своих изнеженных любимчиков? — проворчал Александр Герман.

— Они специалисты своего дела, и их некем заменить, — ответил генерал Вермахта. — Если мы потеряем противотанковый батальон здесь, то не сможем рассчитывать на него в тот момент, когда уникальное мастерство и техника будут нам действительно необходимы.

Александр Герман ударил кулаком по карте.

— Они жизненно важны именно сейчас, в том месте, о котором говорю я! — закричал он. — Если мы их не используем, у нас вообще не будет никаких шансов — что бы вы не говорили о нужном времени и месте. Взгляните сами, в каком тяжелом положении находятся мои люди!

Чилл посмотрел и с пренебрежительной усмешкой покачал головой.

— Быть может, вам следует еще раз все хорошенько обдумать, — сказал ему Бэгнолл.

Немецкий генерал одарил англичанина мрачным взглядом.

— Я с самого начала понял, что ваш дурацкий план обречен на поражение, — заявил Чилл. — За ним ничего не стоит, кроме желания бросить в огонь хорошие немецкие войска ради спасения англо-русского альянса.

— Проклятье, — пробормотал Бэгнолл по-английски.

Чилл услышал и понял, отчего его лицо стало еще более холодным. Александр Герман не понял смысла сказанного Бэгноллом, но тон англичанина был ясен и так.

— Всего лишь полчаса назад, — снова заговорил по-немецки Бэгнолл, — я послал русского солдата с подтверждением вашего — во всяком случае, немецкого — приказа об отступлении. Я пытаюсь сделать все, что в моих силах, в соответствии с тем, как понимаю происходящее.

— Очень похоже, что вы забыли свой здравый смысл дома, когда покидали Лондон, — ядовито заметил Чилл.

— Вполне возможно, однако, я так не думаю, — Бэгнолл повернулся к Александру Герману. — Генерал, я знаю, что на вашем участке фронта мало танков; если бы ящеры располагали мощной ударной группировкой, они уже были бы здесь, и нам бы давно пришел конец. Скажите мне: они используют бронированные грузовики с орудийными башнями?

— Да, мы видели их множество раз, — не задумываясь, ответил командир партизан.

— Вот! — Бэгнолл вновь обратился к Курту Чиллу. — Надеюсь, броневики достаточно велики для ваших противотанковых частей? Чтобы подстрелить танк ящеров при помощи восьмидесяти восьми миллиметрового орудия нужно, чтобы очень повезло, но против броневика оно весьма эффективно.

— Тут вы правы. — Чилл посмотрел на Александра Германа. — Почему вы сразу не сказали, что вам угрожают броневики? Я бы немедленно направил к вам часть своего батальона.

— Кто знает, что заставит фашиста принять решение? — ответил Александр Герман. — Если вы намерены послать своих людей, то вам следует поторопиться.

Они вышли вместе, продолжая спорить о том, сколько людей и орудий потребуется Герману.

Бэгнолл позволил себе протяжно присвистнуть. Джером Джонс подошел к нему и похлопал по спине.

— Отличная работа, — заметил Кен Эмбри. — Похоже, мы отрабатываем свой хлеб на все сто. — Он налил себе из самовара стакан коричневого пойла и подмигнул остальным, — Как вы думаете, товарищ генерал Герман видел хотя бы один броневик?

Джонс разинул рот и в изумлении переводил взгляд с Эмбри на Бэгнолла и обратно.

— Откровенно говоря, я не имею ни малейшего представления, — сказал Бэгнолл. — Однако Чилл мгновенно ухватился за мои слова, не так ли? Если бронетанковые войска появится в наших окрестностях, даже педантичные немцы не станут спорить, что необходимо подтянуть противотанковую артиллерию.

— Создается впечатление, что так оно и есть, — заметил Эмбри. — Я должен выпить за героических партизан. — Он торжественно поднял свой стакан.

— Товарищ Герман очень наблюдательный человек, — заявил Бэгнолл. — Я до сих пор не уверен, такой ли он хороший солдат и командир, но соображает он быстро.

— Вы сделали свое заявление, зная, что оно не соответствует действительности, и не сомневаясь, что Чилл проглотит наживку, — почти с упреком заметил Джонс.

— А разве ты сам так никогда не поступал — с официанткой, например? — спросил Бэгнолл и с удивлением обнаружил, что Джонс залился краской. — Я просто подумал, что если он откажется, то ситуация хуже не станет: Чилл будет всячески тянуть, а нам ничего не остается, как рассчитывать на то, что он выполнит свое обещание. Мне показалось, что будет неплохо дать ему лишний повод согласиться.

— И в следующий раз, если нам повезет, он не станет возражать, — сказал Эмбри. — Если только, конечно, его люди не погибнут, и фронт не будет прорван — но риск неизбежен.

— Мы узнаем об этом, когда в Пскове начнут рваться снаряды. — Бэгнолл показал на карту. — Нам больше некуда отступать — в противном случае, их пушки будут обстреливать город.

— Теперь остается только ждать, — сказал Джонс. — Совсем как в Дувре, когда мы смотрели на экраны радаров, дожидаясь появления немецких самолетов. Похоже на крикет — когда ход переходит к противнику, ты получаешь право ему ответить только после того, как он произведет свой удар.

Прошло несколько часов. Бабушка принесла им миски с борщом — густым свекольным супом с основательной порцией сметаны. Бэгнолл механически отправлял в рот одну ложку за другой, пока миска не опустела. Ему никогда не нравилась свекла или сметана, но еще меньше хотелось остаться голодным.

«Топливо», — сказал он себе, — «отвратительное на вкус, но тебе необходимо наполнять свои баки».

В это время года в Пскове темнело поздно: здесь, в отличие от находившегося к северо-востоку Ленинграда, не было сезона белых ночей, но западное небо еще долго сохраняло оранжево-розовый цвет. В комнату вошла Татьяна. Начавшие зевать англичане сразу же оживились: даже в бесформенной гимнастерке и мешковатых брюках солдата Красной армии она выглядела слишком женственной, чтобы носить через плечо винтовку с оптическим прицелом.

Джером Джонс приветствовал ее по-русски. Она кивнула ему и изрядно удивила Бэгнолла, когда подошла к нему и поцеловала таким долгим и страстным поцелуем, что оставалось лишь поражаться, как он не умер от удушья. И хотя одежда скрывала ее формы, Бэгнолл успел ощутить, что сжимает в объятиях женщину.

— Боже мой! — возбужденно воскликнул он. — Это еще зачем?

— Я спрошу, — предложил Джонс без особого энтузиазма.

Он снова заговорил по-русски; Татьяна многословно ему ответила. Джонс перевел:

— Она благодарит вас за то, что вы заставили нацистского оскорбителя матерей — я цитирую — выдвинуть свою артиллерию на передовые позиции. Немцам удалось взорвать склад с боеприпасами, когда они обстреливали тыл ящеров, а также вывести из строя несколько броневиков на линии фронта.

— Значит, они действительно там были, — вмешался Эмбри. Татьяна продолжала говорить, не обращая внимания на реплику англичанина. После короткой паузы Джонс перевел ее слова:

— Татьяна говорит, что ей удалось неплохо поохотиться — когда снаряды начали рваться, ящеры запаниковали, и она подстрелила несколько штук — за это она вас также благодарит.

— Создается впечатление, что нам еще раз удалось удержать позиции, — заметил Эмбри.

Бэгнолл кивнул, но по-прежнему не отводил глаз от Татьяны. Девушка смотрела на него, точно через перекрестье прицела. Ее взгляд показался Бэгноллу таким же дымчатым, как огонь, на котором в Пскове готовили еду. Он согрел англичанина и одновременно заставил дрожать, как от озноба. Он чувствовал, что Татьяна хочет с ним переспать… потому что благодаря ему: она смогла прикончить нескольких врагов.

Бэгнолл вдруг вспомнил старую поговорку о том, что самки этого вида гораздо опаснее самцов. Он слышал ее за последние годы дюжину раз, но никак не ожидал, что ему придется на практике убедиться в ее справедливости. Больше Бэгнолл старался не смотреть в глаза Татьяне. Она, конечно, хорошенькая, но пусть уж лучше с ней имеет дело Джером Джонс.

* * *

Крэк!

Сэм Иджер автоматически отступил на шаг назад. Затем, сообразив, что мяч ударился о землю в нескольких метрах перед ним, Сэм метнулся вперед, и мяч нырнул в его рукавицу. Пальцы автоматически сжались, он перекатился по траве и поднял правую руку вверх, чтобы показать, что мяч у него.

Тот, кто подавал, с отвращением отбросил в сторону биту. Товарищи Сэма по команде и Барбара дружно зааплодировали.

— Здорово, Сэм!

— Классная игра!

— Ты настоящий Гувер!

Он бросил мяч обратно РПК[17], который слишком слабо ударил, недоумевая, из-за чего все шумят. Если ты не в состоянии поймать такой мяч, значит, ты не игрок — во всяком случае, по тем стандартам, которые он для себя установил. Конечно, он единственный настоящий игрок среди участников матча. Да, ему далеко до высший лиги, но даже аутфилдер[18] из класса «Б» выглядел бы здесь, как Джо Димаджио[19].

После очередной ошибки мяч улетел в аут, и команда противника закончила подавать. Иджер бросил перчатку на землю перед линией и побежал к клетке из проволочной сетки, служившей в качестве базы.

Он занял позицию, и первые два мяча пробил не слишком удачно. У питчера — подающего — противника была сильная рука, но он, наверное, считал себя великим Бобом Феллером — а, может быть, первые два неудачных удара Сэма сделали его слишком самоуверенным. Дважды послав мяч по дуге, он решил метнуть его прямо в грудь Сэму.

Однако ему не хватило силы и быстроты. Глаза Сэма загорелись еще до того, как он попал по мячу.

Вжик!

Когда попадаешь точно по центру мяча, руки не чувствуют, что бита пришла с ним в соприкосновение — однако тело, как и все присутствующие на стадионе, знает, что произошло. Питчер изобразил неуклюжий пируэт — ему оставалось лишь провожать глазами улетающий по высокой дуге мяч.

На настоящем стадионе мяч бы улетел за ограждения, но здесь их не поставили, и полевые игроки команды противника поспешили за мячом — поэтому Сэм со всех ног помчался вперед. Он добежал до следующей базы, где товарищи по команде окружили его со всех сторон и принялись поздравлять.

Барбара восторженно подпрыгивала, а стоявшие рядом с ней Ульхасс и Ристин возбужденно шипели. При таком количестве солдат они вряд ли попытаются сбежать.

Иджер присел на скамейку.

— Я слишком стар для подобной работы, — задыхаясь, проговорил он. — Кто-то принес старое полотенце и принялся обмахивать Сэма, словно наступил перерыв между раундами во время боя с Джо Луисом[20].

— Я еле жив, — проворчал Сэм, пытаясь схватить полотенце.

Ему удался еще один такой же удар во время новой подачи. Следующий подающий поддержал Сэма несколькими приличными ударами. Вскоре матч завершился победой команды Сэма со счетом 7:3.

— Ты победил их практически в одиночку, — сказала Барбара, когда он присоединился к ней и пленным ящерам.

— Я люблю эту игру, — ответил он и, понизив голос, добавил: — К тому же, здесь играют совсем не так жестко, как я привык.

— Ну, со стороны казалось, будто ты справился со своей задачей без проблем, — сказала Барбара.

— Стоит сделать игру — и она кажется легкой, — ответил Сэм. — А если что-то подпортишь, все начинают думать, будто никому не удастся довести дело до конца. Видит Бог, со мной такое случалось достаточно часто — в противном случае, все эти годы я бы не играл во второразрядных лигах.

— А как можно попасть по круглому мячу круглой палкой и заставить его улететь так далеко? — спросил Ристин. — Я не понимаю!

— Это бита, а не палка, — поправил его Иджер. — Ну, а чтобы попадать по мячу, нужно тренироваться.

Он несколько раз подбросил мяч, предлагая ящерам попробовать. Им с трудом удалось попасть по мячу — ведь они были ростом с десятилетнего ребенка, и задача оказалась для них непростой.

— Идемте! — позвал кто-то. — Начинается пикник.

По мнению Иджера пикник был не настоящий: они не разводили костров и не поджаривали сосисок, дело обошлись сэндвичами и пивом. Однако сюда могли заявиться военная полиция или уполномоченный по гражданской обороне, и тогда им бы не поздоровилось. Разумеется, если бы их не опередили бомбардировщики ящеров — засечь костер совсем не трудно.

Однако сэндвичи оказались вкусными: ветчина и ростбиф с домашним хлебом. К тому же, пивоваренный завод находился недалеко от Денвера, так что запряженные лошадьми фургоны успевали привозить в город достаточное количество пива, которое поднимало людям настроение. Конечно, на вкус Сэма пиво было недостаточно холодным, но он вырос в те времена, когда холодильники еще не вошли прочно в быт, и он без проблем вернулся во времена своей юности.

Когда солнце начало клониться к закату, поднялся ветер. Сейчас совсем не помешал бы костер: ночи в Денвере становились все более холодными. Ульхассу и Ристину приходилось еще хуже, чем людям. Они надели толстые вязанные шерстяные свитера, рукава которых болтались на их узких чешуйчатых запястьях. Стоило солнцу зайти за Скалистые горы, как небо стремительно потемнело. На ночном куполе зажглись яркие звезды.

Люди уже привыкли к присутствию пленных ящеров. Один из товарищей Сэма по команде показал на звезды и спросил:

— Скажи, Ристин, с которой из них вы прилетели?

— Она находится за Тосевом — вашей звездой, — ответил Ристин. — Сейчас ее не видно.

— Ящеры прилетели со второй планеты созвездия Тау Кита, — сказал Иджер. — Кроме того, они сумели захватить вторую планету Эпсилон Эридана и первую планету Эпсилон Инди. Следующими в их списке оказались мы.

— Это названия звезд? — уточнил тот, кто задал вопрос Ристину. — Мне никогда не приходилось их слышать.

— И мне тоже, пока не появились ящеры, — признался Сэм. — Я вырос на ферме — и думал, что знаю звезды, как собственную ладонь. Я различал Большую Медведицу, Орион и созвездие Большого Пса, звезды зодиака и тому подобное, но оказалось, что на небе есть множество других звезд. К тому же Эпсилон Инди, как и Южный Крест, расположен слишком далеко на юге, чтобы видеть их отсюда.

— И как они выглядят? — спросил любопытный солдат.

— Тосев жарче и ярче, чем солнце — наше солнце, я хочу сказать, — ответил Ристин. — Работев — вы называете эту звезду Эпсилон Эридана, — прошипел он, — похож на наше солнце. Однако Халлесс, Эпсилон Инди, прохладнее, к тому же он более оранжевый. По сравнению с другими мирами, которыми управляет Раса, Тосев-3 холодный и сырой мир, нам здесь не слишком комфортно. — Он демонстративно задрожал.

— Солнце это желтая звезда типа «J», — добавил Иджер. — Как и Тау Кита. Однако, она ближе к холодной части спектра, а наше Солнце — к теплой. Эпсилон Эридана относится к теплой части типа «К», который следует за «J», Эпсилон Инди относится к холодной части того же класса.

— А что ты про это знал до того, как начал пасти ящеров? — лукаво спросил кто-то.

— Кое-что, но не все, — ответил Иджер. — Если бы я ничего не знал, то не сумел бы разобраться в ситуации — а с другой стороны, мне тогда не предложили бы эту работу. Впрочем, с тех пор я узнал чертовски много нового. — Он бы выразился еще крепче, если бы рядом не сидела Барбара.

Она протянула руку и сжала его пальцы.

— Я горжусь тобой, — сказала она.

Иджер глупо ухмыльнулся. Ему еще ни разу не приходилось встречать женщину, которой было бы не наплевать на его знания — да и мужчину тоже. Если игрок в бейсбол читает книги, сидя в автобусе, то быстро получает кличку «Профессор» — совсем не то прозвище, которое Сэму хотелось бы иметь.

Он поднялся на ноги.

— Пошли, Ульхасс и Ристин, пора возвращаться в теплый дом. — Как всегда, его предложение заставило ящеров поторопиться.

Сэм усмехнулся. Он всегда считал, что белые люди были гораздо образованнее индейцев, потому что Колумб открыл Америку, а индейцы не подозревали о существовании Европы. Если следовать этой логике, ящеры знали много больше людей: Сэм мог летать на разные планеты лишь в своем воображении, а ящеры действительно там побывали. И все-таки, разрыв в знаниях оказался не таким огромным, чтобы он не мог ими манипулировать.

— Пока, Сэм.

— До завтра.

— Ты сегодня классно играл.

Участники матча тепло с ним попрощались. Питчер, после броска которого Сэм нанес несколько очень удачных ударов, добавил:

— В следующий раз я тебя достану — или мы окажемся в одной команде, и тогда мне ни о чем не придется беспокоиться.

— Ты им нравишься, — заметила Барбара, когда они вместе с Ристином и Ульхассом шли по затемненной территории денверского университета.

Иджер ответил не сразу, поскольку ему приходилось приглядывать за ящерами.

— А почему они должны ко мне плохо относиться? Я самый обычный парень, и мне всегда удавалось поддерживать с людьми хорошие отношения.

Барбара некоторое время молча шла рядом с ним.

— Когда мы ходили в гости с Йенсом, — наконец, заговорила она, — мы всегда держались особняком. Мне больше нравится быть ближе к людям.

— Очень хорошо, мне тоже нравится. — Всякий раз, когда Барбара сравнивала его со своим первым мужем, и сравнивание оказывалось в его пользу, Сэм раздувался от гордости.

Он тихонько рассмеялся. Может быть, Барбара тоже им манипулирует, совсем, как он, когда говорит ящерам о тепле.

— Почему ты смеешься? — спросила Барбара.

— Просто я счастлив, вот и все. — Иджер обнял жену за талию. — Нужно быть настоящим безумцем, чтобы говорить такое во время войны, правда?

Он закрыл Ристина и Ульхасса на ключ в их комнате, а потом вместе с Барбарой направился в свою квартиру. Они успели свернуть на Ист-Эванс стрит, когда над центром Денвера с ревом пронеслись самолеты ящеров, которые летели на север. Вскоре к реву двигателей присоединились торопливые выстрелы зениток и послышались разрывы сбрасываемых бомб. За тридцать секунд небо стало таким ярким, словно наступила ночь 4 июля[21], только вместо вертящихся шутих, над головами у них сверкали полосы трассирующих пуль.

Шрапнель посыпалась с небес, как град.

— Не стоит стоять и глазеть по сторонам, точно парочка чучел, — сказал Сэм. — Если одна такая штука упадет нам на голову, мало не покажется. — Держа Барбару за руку, он повел ее через улицу к их квартире.

Под крышей, в окружении кирпичных стен он не чувствовал себя таким беззащитным, как на улице.

Зенитки продолжали стрелять еще довольно долго после того, как самолеты ящеров благополучно улетели восвояси. За плотно закрытыми шторами Сэм и Барбара готовились улечься спать. Когда она выключила свет, в спальне стало темно, как в кладовке с углем в полночь.

Сэм придвинулся к ней под одеялом. Даже сквозь пижаму и ее тонкую хлопчатобумажную сорочку, ощущение которое он испытал, прижимая Барбару к себе, стоило всего золота Форт-Нокса и еще пяти долларов в придачу.

— Я так счастлив.

— И я тоже. — Барбара весело фыркнула. — Кстати, по-моему, ты не только счастлив, что-то там под одеялом происходит интересное…

Она не смущалась и не скрывала своих чувств. В том, что Барбара уже была замужем, имелся огромный плюс: она совершенно точно знала, как устроены мужчины. Однако Иджер покачал головой.

— Нет, может быть, там и происходит что-то, но лично мне хочется просто полежать, обнимая тебя, а потом спокойно заснуть. Барбара обняла его так крепко, что он чуть не задохнулся.

— Это очень мило с твоей стороны.

— Это очень устало с моей стороны, — поправил ее Сэм, и Барбара ткнула его кулаком в бок. — Если бы я был на десять лет моложе… ой-ой, перестань… если бы я был на десять лет моложе, ты бы не захотела иметь со мной дела.

— Точно, — согласилась Барбара. — Но ты меня вполне устраиваешь, какой ты есть. Ты столько всего узнал про ящеров, да еще за такое короткое время. — И, словно для того, чтобы подтвердить свои слова, она многозначительно кашлянула.

— Ну, наверное, — проговорил Иджер. — Хотя мне хотелось бы узнать о них еще больше — и вовсе не потому, что идет война — просто интересно. Кроме того, на один вопрос я никак не могу получить ответ.

— На какой?

— Как от них избавиться, — ответил Иджер. Барбара кивнула, прижимаясь головой к его груди. Он так и заснул, крепко ее обнимая.

* * *

Уссмак направил свой танк в сторону следующего тосевитского города: он назывался Малхауз. После того, как он до бесконечности курсировал по дороге между Безансоном и Бельфором, возможность миновать Бельфор заставила его почувствовать себя первопроходцем. Он даже высказался по этому поводу вслух:

— У меня такое впечатление, будто мы члены отряда Шеррана… помните, того самца, что первым обошел весь наш Дом.

— Мы узнали про Шеррана, как только вылупились из яйца, водитель, — сказал Неджас. — Как давно он жил? Кажется, сто пятьдесят тысяч лет назад… задолго до того, как Императоры объединили Дом, и началось мирное правление.

Уссмак опустил глазные бугорки, но только на одно короткое мгновение. Разумеется, выполнение формальностей имеет для Расы огромное значение, но остаться в живых гораздо важнее. Они продвигались вглубь застроенного массива и подвергались огромной опасности, отреагировать на которую становилось все труднее.

Над полусгоревшим зданием полоскалась на ветру тряпка: не красно-бело-голубой флаг Франции, а белый круг на красном фоне, внутри круга — изогнутый черный знак. Большие Уроды использовали такие тряпки, чтобы отличать одну крошечную империю от другой. Уссмака охватило ликование — Раса, наконец, вошла на территорию Дойчланда.

От боков и крыши танка начали отскакивать пули. Люк с грохотом закрылся. Уссмак даже зашипел от удовольствия. Впервые за все время он получил командира танка, чья смерть несказанно огорчила бы его.

— Остановитесь, водитель, — приказал Неджас, и Уссмак послушно нажал на педаль тормоза. — Стрелок, орудийная башня — 030. Здание с флагом, два залпа, фугасные снаряды. Там где-то пулемет.

— Два залпа. Фугасные снаряды, — повторил Скуб. — Будет исполнено, недосягаемый господин.

Главное орудие танка выстрелило один раз, другой… Внутри, под защитой стали, отдача была не такой громкой, но после каждого выстрела тяжелый бронированный танк отчаянно раскачивался на своих гусеницах. Сквозь смотровую щель Уссмак наблюдал за тем, как полуразрушенное здание окончательно превратилось в руины; а флаг на самодельной мачте исчез, словно его и не было вовсе.

— Вперед, водитель, — приказал явно довольный командир.

— Вперед, недосягаемый господин, — повторил Уссмак и нажал на газ.

Однако как только танк сдвинулся с места, его тут же снова начали поливать огнем.

— Еще парочку выстрелов, недосягаемый господин? — спросил Скуб.

— Нет, с ними разберется пехота, — ответил командир танка. — Боеприпасов для стрелкового оружия у нас достаточно, а вот снаряды следует экономить. Если придется сражаться внутри Малхауза, нам понадобятся фугасные и бронебойные снаряды.

Такая перспектива командира явно не вдохновляла. Уссмак его понимал: танки предназначены для быстрых, резких атак, направленных на то, чтобы отрезать и окружить большие отряды неприятеля, а вовсе не для того, чтобы сражаться на городских улицах. Однако пехота несла невероятные потери, когда брала города — даже при поддержке с воздуха. Бронетанковые войска должны ей помогать.

Туча пыли поднялась неподалеку от танка; грязь и асфальт, превратившись в столб, похожий на изысканный фонтан, взмыли в воздух, а затем обрушились на землю, частично засыпав смотровую щель. Уссмак нажал на кнопку очистителя. Внутри танка ему угрожало только точное попадание артиллерийского снаряда — но если это произойдет, он, скорее всего, умрет, так и не успев понять, что произошло.

Они подъехали к району застройки, когда уже начало темнеть.

— Нам приказано остановиться за пределами города, — сказал Неджас. — Разумеется, так мы и поступим. — И снова в голосе командира не слышно было никакой радости. Словно пытаясь уговорить самого себя, он продолжал: — У нас отличные приборы ночного видения, но высшие командиры считают, что нам не следует передвигаться в темноте по улицам городов Больших Уродов. Вне всякого сомнения, чрезвычайно мудрая мера предосторожности.

Уссмак задумался. Если ты теряешь скорость, иногда бывает очень трудно ее снова набрать.

— Недосягаемый господин, — сказал он, — мне бы хотелось, чтобы наши командиры засунули языки в сосуд с имбирем — на одно короткое мгновение.

Может быть, он и сам примет небольшую дозу после того, как они устроятся на ночь. Неджас обшарил весь танк в поисках его малюсенького флакончика, но так и не сумел его найти.

— Пожалуй, им бы следовало так поступить, — ответил командир. — Я не думал, что когда-нибудь скажу такое, водитель, но вы, возможно, правы.

Несколько танков, поблизости друг от друга, разбили лагерь под прикрытием деревьев с крупными листьями. Уже в который раз Уссмак подивился огромному количеству самых разнообразных растений на Тосеве-3 — здесь их оказалось гораздо больше, чем Дома и на Работеве-2, или Халлессе-1.

«Наверное, дело в том, что тут так много воды», — подумал он.

По крайней мере, другого очевидного отличия планет Империи от мира Больших Уродов он не видел. Хотя вокруг лагеря стояли посты пехотинцев, Неджас приказал своей команде оставаться внутри танка до тех пор, пока они не закончат ужинать. Затем командир и Скуб взяли свои одеяла и отправились спать, расположившись под боком танка, который защищал их от метких снайперов дойче не хуже, чем если бы они остались внутри. Сидение Уссмака раскладывалось, и он смог удобно устроиться в кабине.

Ночь должна была пройти без происшествий, но вышло иначе. Уссмак проснулся от того, что с резким стуком открылся люк. Опасаясь нападения партизан Больших Уродов, он схватил оружие и осторожно просунул голову сквозь отверстие в основании орудийной башни.

Уссмак тут же определил, что в танк забрался самец Расы.

— Что происходит? — сердито поинтересовался Уссмак. — Я чуть не открыл огонь!

— Нечего болтать про стрельбу, — В голосе Неджаса прозвучала ярость. — За десятую часть своего ежедневного жалованья я с радостью расстреляю из наших орудий то, что лживо называется службой обеспечения Расы.

— Только прикажите, недосягаемый господин, — проговорил Скуб. Стрелок вел себя еще более странно, чем командир. — Вам даже не придется платить мне за то, чтобы я подчинился вашей воле. Я все сделаю даром, да еще и с удовольствием. Хуже наша служба обеспечения от этого все равно не станет — поскольку у нас ее просто нет.

— Мы использовали несколько фугасных снарядов вчера, когда уничтожили гнездо, где прятался пулемет, помните? — проговорил Неджас. — А еще истратили обычное количество бронебойных снарядов — вы, наверное, заметили, что в последнее время нам пришлось пару раз вступить в бой, — язвительно добавил он.

Очень похоже на Дрефсаба — самого циничного самца, которого Уссмаку довелось встречать. Водитель, наконец, понял, что происходит.

— Мы не получили новых боеприпасов?

— Получили, — ответил Скуб. И почти так же сердито, как и командир, продолжал: — В своей бесконечной мудрости и щедрости господа, возглавляющие службу обеспечения, снизошли одарить нас пятью великолепными снарядами — один из которых фугасный.

— О! — Уссмак зашипел от возмущения. — Они и раньше сокращали количество снарядов, но так сильно — никогда. Если они будут продолжать в том же духе, через два дня у нас вообще ничего не останется.

— Ну и что? — заметил Скуб. — Скоро они перестанут производить кислород, и мы застрянем на месте. Его слова заставили Уссмака встревожиться.

— Все совсем не так плохо, — вмешался Неджас. — Чтобы производить кислород, нужна вода и энергия. Воды на Тосеве-3 больше чем достаточно, а энергия почти ничего не стоит. Но чтобы выпускать снаряды, требуются специальные заводы. Большие Уроды, которые могут работать на таких заводах, или, по крайней мере, большинство из них — не на нашей стороне. Вот почему нам не хватает снарядов для танков. Объяснение командования звучит вполне логично.

— Недосягаемый господин, мне такая логика не по нраву, — возмутился стрелок. — У меня имеется своя: если я не получу снаряды для орудий, и если Раса не захватит заводы, производящие снаряды, мы потерпим поражение — но мы не можем захватить заводы, поскольку нам не хватает снарядов.

— Поверьте мне, я ни в коем случае не поддерживаю представителей службы обеспечения, только повторяю их доводы, — ответил Неджас. — Лично я считаю, что они все вылупились из тухлых яиц. Если мы не получим достаточного количества боеприпасов, чтобы выполнить приказ командования, сейчас, потом задача станет еще труднее.

— Вы совершенно правы, недосягаемый господин, — проворчал стрелок. — Давайте, хотя бы загрузим то, что есть — клянусь Императором, завтра нам снаряды очень пригодятся, даже если служба обеспечения об этом не догадывается.

Один за другим новые снаряды заняли свои места.

— Ложитесь спать, водитель, — проговорил Неджас, когда они закончили. — По крайней мере, мы именно так и намерены поступить.

Уссмак изо всех сил старался заснуть, но понял, что не может. От логики замкнутого круга, возникшего в умопостроениях Скуба, у него кружилась голова. Если у Расы нет достаточного количества боеприпасов, как она собирается покорить Тосев-3? А как захватить Малхауз? Конечно, они могут прорваться в город, но что они станут делать, когда снаряды закончатся, а служба обеспечения не даст новых?

«Нас убьют! Вот что произойдет!» — подумал Уссмак.

Он уже несколько раз чудом избегал смерти и видел, как гибнут самцы Расы, а потому относился к такой перспективе чрезвычайно серьезно. Уссмак принялся ворочаться на своем опущенном сидении, стараясь устроиться поудобнее, чтобы не думать о неприятном. Похоже, производители данного сидения выпустили из вида столь важную функцию.

Когда Уссмак понял, что все равно не уснет, он сел и осторожно достал из потайного места свой флакон с имбирем. Уссмак был внутри танка один, но все равно быстро огляделся по сторонам, чтобы убедиться в том, что за ним никто не наблюдает. Только после этого он высунул язык и проглотил порцию драгоценного порошка

Почти мгновенно его волнения по поводу предстоящего наступления исчезли. Конечно, Раса сделает все, что необходимо. Уссмак видел, практически мог дотронуться рукой до самого простого и эффективного способа разобраться с Большими Уродами. Он пожалел, что рядом нет Неджаса и Скуба. Его мудрость произвела бы на них неизгладимое впечатление.

Однако как он ни старался материализовать мерцающие картины, возникающие в затуманенном имбирем сознании, они никак не желали принимать конкретный вид. Да, чудесное растение показывало тебе решение, которое казалось реальным до тех пор, пока ты не старался сделать его таковым — вот единственный недостаток имбиря! А потом все мысли исчезли, как пар от дыхания в холодный тосевитский день.

— Может быть, еще одна порция окончательно прояснит мои мысли, — проговорил вслух Уссмак и снова потянулся к флакону.

Он еще не дотронулся до него рукой, а его язык уже высунулся из пасти в радостном предвкушении.

* * *

Лю Хань ненавидела снимки маленьких чешуйчатых дьяволов, вне зависимости от того, двигались они или стояли на месте. Да, конечно, по-своему они великолепны — поразительные, как в реальной жизни, цвета, да и смотреть на них можно с разных сторон, словно им удалось каким-то непостижимым, магическим способом пленить само движение.

Но ящеры редко показывали ей то, что она хотела видеть. Когда маленькие дьяволы держали ее пленницей на самолете, который никогда не садился на землю, они сделали двигающиеся картинки, изображавшие то, чем она против собственного желания занималась с мужчинами. А потом, когда Бобби Фьоре наградил ее ребенком, чешуйчатые дьяволы напугали ее до полусмерти, продемонстрировав, как чернокожая женщина умерла при родах. А сейчас…

Лю Хань посмотрела на снимок, который ей протянул чешуйчатый дьявол по имени Томалсс. На улице какого-то города, прямо на тротуаре, лежал мужчина — на спине. Его лицо казалось спокойным, несмотря на то, что из тела натекла огромная блестящая в лучах солнца лужа крови. Рядом с его рукой валялся автомат.

— Это Большой Урод, самец по имени Бобби Фьоре? — спросил Томалсс на прекрасном китайском.

— Да, недосягаемый господин, — почти шепотом ответила Лю Хань. — Могу я спросить, откуда у вас эта фотография?

— Из города под названием Шанхай. Ты его знаешь?

— Да, знаю. Точнее, я про него слышала, бывать мне там не пришлось. Даже рядом.

Лю Хань очень хотелось, чтобы маленький дьявол не сомневался в ее правдивости. Если Бобби Фьоре погиб, сражаясь с этими тварями, а, похоже, так оно и было, Лю Хань не хотела, чтобы Томалсс решил, будто она имеет отношение к происшедшему. Тут она ни в чем не виновата.

Маленький дьявол повернул один глазной бугорок в сторону фотографии, а другой наставил на Лю Хань. Она всегда начинала волноваться, когда они так себя вели.

— Твой самец познакомился с несущими в себе зло самцами, которые сражаются против нас, в нашем лагере, — сказал Томалсс. — Он встретился с ними здесь, в этом доме. У нас имеются доказательства, а посему не советую возражать. Если он сотрудничает с бандитами, может быть, и ты тоже? — несмотря на вопросительный кашель, его слова прозвучали как угроза.

— Нет, недосягаемый господин.

Лю Хань воспользовалась другим видом кашля, чтобы показать, что говорит правду. Она постаралась бы убедить Томалсса в своей искренности еще больше, если бы в течение нескольких недель не поставляла коммунистам информацию про чешуйчатых дьяволов. Лю Хань так испугалась, что едва дышала. Для маленьких дьяволов она была чем-то вроде разумного животного. Более того, она ведь женщина, а женщинам всегда труднее, чем мужчинам.

— Я думаю, ты лжешь. — Томалсс сердито кашлянул.

Лю Хань разрыдалась. Частично ее слезы являлись стратегическим шагом, поскольку они пугали чешуйчатых дьяволов даже больше, чем мужчин. Эти твари никогда не плакали. Вода, льющаяся из глаз человека, производила на них тяжелое впечатление — так же точно Лю Хань удивилась бы, увидев, как из чьих-то ушей идет дым. Слезы отвлекали маленьких дьяволов и делали более осторожными.

Лю Хань, конечно же, расплакалась, выбрав подходящий момент, но совершенно искренне. Если бы не чешуйчатые дьяволы, она никогда не познакомилась бы с Бобби Фьоре; он был всего лишь одним из мужчин, с которыми ящеры ее спаривали, но обращался он с ней хорошо — насколько позволяли обстоятельства — и стал отцом ребенка, ворочающегося (даже сейчас) у нее в животе. Когда Лю Хань увидела его в луже крови на земле, у нее возникло ощущение, будто ее ударили по лицу.

А еще она плакала, жалея себя. Прежде чем маленькие чешуйчатые дьяволы спустились с небес, японцы разбомбили ее родную деревню и убили мужа и сына. Теперь умер Бобби. Ей казалось, что уходят все, кто ей дорог.

Лю Хань прижала руки к животу, и ребенок снова тихонько пошевелился. Что дьяволы с ним сделают, когда он появится на свет? Ее снова охватил страх.

— Прекрати свое отвратительное проливание воды и отвечай на мои вопросы, — приказал Томалсс. — Я думаю, что ты лжешь. Я думаю, что тебе известно про бандитов гораздо больше, чем ты признаешься… «Признаешься» правильное слово? Хорошо. Я думаю, что ты скрываешь от нас информацию. Мы не станем терпеть ложь вечно, обещаю тебе. Может быть, вовсе не будем терпеть.

— Знаете, что я думаю? — сказала Лю Хань. — Я думаю, что у вас вместо мозгов содержимое ночного горшка. Как я могу входить в отряд бандитов? Я живу в лагере. Вы же сами меня сюда привезли. Вы привезли сюда всех. Если среди тех, кто живет в лагере, есть бандиты, чья это вина? Уж точно, не моя.

Ей удалось удивить Томалсса настолько, что он повернул в ее сторону оба глазных бугорка.

— Я готов признать, что в лагере есть бандиты. Когда мы его организовали, мы не знали, сколько у вас, Больших Уродов, имеется глупых и опасных группировок, поэтому не стали чистить ваши ряды. Но из этого не следует, что истинно послушное существо должно иметь дело с нарушителями порядка.

Фраза, которую он употребил, буквально означала следующее: истинно уважающий старших человек. Услышав, как маленький дьявол рассуждает о сыновнем послушании, Лю Хань перестала плакать и чуть не расхохоталась. Однако она поняла, что заставила Томалсса отступить. Сейчас он обращался к ней почти как к равной, а не в прежней снисходительной манере.

— Кроме того, как мне связаться с бандитами? — настаивала она на своем. — Вы же все время за мной следите. Я нигде не бываю, только на рынке. Что я могу там сделать?

— Бандиты приходили сюда, — сказал Томалсс. — Твой самец, — маленький дьявол показал на снимок Бобби Фьоре, — ушел с ними. Ты знала и ничего нам не сказала. Тебе нельзя доверять.

— Я не знала, куда Бобби Фьоре ушел, и почему, — возразила Лю Хань. — Я больше ни разу его не видела — до сих пор. — Она снова заплакала.

— Я ведь тебе приказал не лить воду, — с важным видом заявил Томалсс.

— Ничего не могу… с собой поделать, — пожаловалась Лю Хань. — Вы показали мне ужасную фотографию, на которой мой мужчина лежит мертвый в луже крови… вы утверждаете, будто я совершаю отвратительные поступки… — большинство из которых я и в самом деле совершила — …и хотите, чтобы я не плакала? Я не в силах сдержаться!

Томалсс вскинул руки, совсем как муж Лю Хань, когда понимал, что спорить с ней бесполезно. Она почти перестала горевать о нем и своем малыше; после их смерти жизнь нанесла ей еще несколько тяжелых ударов.

— Хватит! — крикнул чешуйчатый дьявол. — Возможно, ты говоришь правду. У нас есть препарат, позволяющий это узнать, но он действует не слишком надежно. Кроме того, мы не хотим навредить детенышу, растущему внутри тебя. Вы, Большие Уроды, отвратительны во многих своих проявлениях, но нам следует вас хорошенько изучить, чтобы управлять вами как полагается.

— Да, недосягаемый господин. — Хотя дерзкое поведение и приносило свои плоды, давалось оно Лю Хань нелегко.

Она всегда с облегчением вздыхала, снова становясь послушной — ведь так ее учили с самого детства.

— За тобой будут постоянно наблюдать, — заявил чешуйчатый дьявол. — Если у тебя есть здравый смысл, ты будешь вести себя соответствующим образом. — С этими словами он вышел из жилища Лю Хань.

Будь он человеком, Томалсс наверняка хлопнул бы на прощание дверью. Чешуйчатый дьявол оставил дверь открытой. Мерзкие твари считали, что, тем самым, дают прохожим знать, что их с нетерпением ждут в гости.

Лю Хань налила себе чашку чаю из кипевшего на жаровне побитого медного котелка. Обычно чай помогал ей успокоиться, но только не сейчас. Лю Хань подошла к двери и закрыла ее, но и этого оказалось недостаточно. Она оставалось такой же пленницей чешуйчатых дьяволов, как и в металлической клетке в самолете, который никогда не садился на землю.

Ей хотелось кричать и ругаться, хотелось высказать Томалссу все, что она о нем думает, но Лю Хань заставила себя сдержаться. Крики и ругань заставят соседей относиться к ней еще хуже, ведь все считали ее агентом чешуйчатых дьяволов. Кроме того, они могли снимать ее на движущиеся картинки, как уже делали в металлической клетке, чтобы опозорить. И если она будет их поносить, они сделают соответствующие выводы.

Ребенок зашевелился у нее в животе, движение показалось ей плавным, точно океанский прибой. И снова она прикрыла руками округлый живот. Какая судьба ждет ее малыша, если она будет продолжать повиноваться чешуйчатым дьяволам?

А что его ждет, если Лю Хань не станет их слушаться? Она не думала, что коммунисты исчезнут, даже если чешуйчатые дьяволы покорят весь Китай (весь мир, добавила она — мысль, которая никогда не пришла бы ей в голову до того, как она познакомилась с Бобби Фьоре). Коммунисты продолжали сражаться с японцами; они рассчитывали, что люди будут их прятать от чешуйчатых дьяволов. И очень хорошо умели мстить.

Однако вовсе не страх заставил ее, в конце концов, выйти из дома и, не спеша, направиться в сторону лагерного рынка. То была ненависть к изуродовавшим ее жизнь чешуйчатым дьяволам, обращавшимся с ней, как с животным, а не как с человеческим существом. Они плевали на чувства, которые испытает женщина, глядя на фотографию погибшего мужчины, которого она успела полюбить — их интересовало только одно: опознает Лю Хань труп Бобби Фьоре или нет.

— Побеги фасоли!

— Свечи!

— Отличный чай!

— Резной нефрит!

— Горох в стручках!

— Сандалии и соломенные шляпы!

— Самые вкусные утки!

— Чудесные шелковые зонтики сохранят белизну вашей кожи!

— Сладкая свинина, которая так и просится в рот!

Рокот рыночной площади окружал Лю Хань. Вместе с торговцами, расхваливавшими свой товар, во всю глотку кричали покупатели, пытаясь сбить цену. Из-за ужасающего шума Лю Хань с трудом слышала собственные мысли.

Томалсс предупредил, что за ней будут постоянно наблюдать. Она ему поверила. Чешуйчатые дьяволы недостаточно хорошо знали людей, чтобы убедительно лгать. Но даже если они и сейчас за ней следят, сумеют ли они расслышать в таком шуме, что она скажет? Лю Хань не понимала, что кричат люди, находившиеся совсем рядом, а чешуйчатые дьяволы далеко не всегда разбирали даже медленную китайскую речь. Почти наверняка им ничего не удастся узнать.

Она медленно брела по рынку, останавливаясь ненадолго, чтобы поторговаться и посплетничать. Коммунисты успели объяснить ей основные принципы конспирации. Лю Хань довольно долго громко жаловалась на свою жизнь страшному, как мертвецу, продавцу лечебных трав, работавшему на гоминьдан. Если чешуйчатые дьяволы его схватят, они окажут коммунистам услугу.

В конце концов, она подошла к продавцу домашней птицы, стоявшему рядом с толстобрюхим мясником, торговавшим свининой. Глядя на аккуратно нарезанных цыплят и уток, она равнодушно проговорила, как если бы это не имело к ней ни малейшего отношения:

— Маленькие дьяволы показали мне сегодня фотографию Бобби Фьоре. Они ничего не сказали, но я уверена, что его убили дьяволы.

— Сожалею, но мы знали, что призрак Божественной Жизни искал его. — Продавец домашней птицы нарочно говорил двусмысленно.

— Он был в городе, — сказала Лю Хань.

— Может быть, он помогал рабочему движению, — ответил продавец домашней птицы, немного помолчал, а потом добавил: — А город случайно не Шанхай?

— А если и так, — равнодушно проговорила Лю Хань.

Для нее один город ничем не отличался от другого. Ей не приходилось жить в таком месте, где было бы больше людей, чем в этом лагере.

— Если да, — продолжал торговец, — то должен тебе сообщить, что в Шанхае угнетателям рабочих и крестьян не так давно нанесен тяжелый удар. Умирая, чужеземный дьявол повел себя, как герой китайского народа.

Лю Хань кивнула. Поскольку чешуйчатые дьяволы показали ей фотографию мертвого Бобби Фьоре, она сообразила, что именно они застрелили Бобби — значит, он входил в состав отряда красных, напавшего на гнусных тварей. Лю Хань не сомневалась, что Бобби Фьоре не стал бы считать себя героем китайского народа. Жизнь с ней помогла ему немного измениться, но Бобби продолжал оставаться чужеземцем.

Для нее не имело значения, что он умер как герой. Уж лучше бы он вернулся к ней в хижину, чужеземный и странный, но живой.

— Тебе удалось услышать еще что-нибудь интересное? — спросил торговец домашней птицей.

Конечно, его интересовали слухи, связанные с чешуйчатыми дьяволами.

— Что ты хочешь за цыплячьи спинки? — спросила она, не отвечая на его вопрос.

Продавец назвал цену. Лю Хань на него прикрикнула. Он завопил в ответ. Лю Хань принялась торговаться с таким остервенением, что даже сама удивилась. Лишь спустя несколько минут она сообразила, что нашла безопасный способ выплеснуть свою скорбь по Бобби Фьоре.

Однако ее вопли задели торговца за живое.

— А я говорю тебе, глупая женщина, что ты слишком скупая, чтобы жить на свете! — заорал он, размахивая руками.

— А я тебе скажу, что маленькие чешуйчатые дьяволы особенно старательно ищут таких, как ты, так что вам следует сохранять осторожность! — Лю Хань тоже принялась размахивать руками.

Одновременно она внимательно наблюдала за лицом торговца домашней птицей, надеясь, что он поймет смысл ее слов «таких, как ты» — и сообразит, что она имеет в виду коммунистов, а не ворующих у простых людей продавцов. Он кивнул, потому что прекрасно понимал Лю Хань.

«Интересно», — подумала она, — «сколько времени он уже этим занимается — ищет и находит в каждом слове двойной смысл».

Она совсем недавно вступила в ряды заговорщиков, однако, ей удалось сообщить необходимую информацию. Даже если чешуйчатые дьяволы слышали их разговор и поняли каждое слово, которое она произнесла, они не сообразят, что именно она сказала торговцу домашней птицей. Теперь Лю Хань и сама научилась конспирации.

Глава XIX

В Лондоне собралось великое множество солдат, представителей ВВС Великобритании, военных моряков и правительственных служащих. Немцы, а вслед за ними ящеры подвергли город отчаянным обстрелам с воздуха. Бомбы и пожары расчертили его страшными черными полосами разрушения и опустошения. Все вокруг повторяли одно и то же: «Этот город не имеет ничего общего с прежним Лондоном».

И, тем не менее, для Мойше Русси он представлялся земным эквивалентом рая. Никто не провожал его хмурым взглядом, когда он шагал по Оксфорд-стрит в сторону дома номер 200. В Варшаве и Лодзи он чувствовал себя так, будто у него на груди по-прежнему красовалась звезда Давида — даже после того, как ящеры прогнали нацистов. Да и ящеры здесь за ним не охотились. Их тут просто не было. Мойше по ним не скучал.

А то, что англичане называли лишениями, казалось Мойше изобилием. Жители города, в основном, питались хлебом, картошкой, репой и свеклой, и все выдавалось по карточкам, но никто не голодал. А его сын Ревен даже получал недельный рацион молока: не так чтобы очень много, но Мойше вспомнил свои учебники по диетологии и решил, что малышу хватит.

Перед ними извинились за скромную квартиру в Сохо, которую удалось выделить их семье, но из нее получилось бы три таких, в которой они жили в Лодзи. Вот уже несколько лет Мойше не видел столько мебели — тут ее не использовали в качестве топлива. А горячая вода лилась прямо из крана.

Охранник в жестяной каске, стоявший перед зданием Международного агентства Би-би-си, кивнул, когда Мойше показал ему свой пропуск, и он вошел внутрь. Его ждал Натан Джакоби, который пил маленькими глоточками эрзац-чай, такой же отвратительный на вкус, как и все, что можно было достать в Польше.

— Рад вас видеть, мистер Русси, — сказал он по-английски, а затем сразу перешел на идиш: — Ну что, пойдем прищемим мерзким ящерам их мерзкие хвосты?

— С удовольствием, — искренне ответил Мойше. Он достал из кармана обращение. — Последняя версия, сюда включены все замечания цензуры. Я готов к записи передачи.

— Отлично, — Джакоби снова заговорил по-английски.

Как и Дэвид Гольдфарб, он легко переходил с одного языка на другой, иногда даже складывалось впечатление, будто он и сам не осознает, как и когда это происходит. В отличие от Гольдфарба его идиш отличался не только легкостью и беглостью, в нем присутствовала некая элегантность, без малейшего намека на акцент. Джакоби говорил, как высоко образованный еврей из Варшавы.

«Интересно, а его английский так же хорош?» — подумал Русси.

Джакоби направился в студию звукозаписи. Если не считать нескольких стеклянных квадратов, оставленных для того, чтобы инженеры могли следить за происходящим, все стены были покрыты поглощающими звук плитками, в каждой из которых имелись отверстия. На столе стоял микрофон с табличкой «Би-би-си». От голой электрической лампочки на стол и стулья падал яркий, даже немного резкий свет.

Все здесь отвечало современным достижениям науки. Впрочем, студия не произвела на Мойше такого уж сильного впечатления. Разумеется, техника здесь не шла ни в какое сравнение с тем, что имела Варшава в 1939 году. Но у Русси имелись собственные критерии. В первые месяцы после того, как ящеры захватили Варшаву, он передавал от их имени антинацистские заявления. В сравнении с оборудованием инопланетян, все, чем владело Би-би-си, выглядело древним, неуклюжим и не очень эффективным — что-то вроде старого граммофона с трубой, поставленного рядом с современным фонографом.

Тяжело вздохнув, он опустился на один из стульев с прямой спинкой и положил перед собой обращение. Печать цензуры — треугольник со словами ПРОВЕРЕНО СЛУЖБОЙ БЕЗОПАСНОСТИ — закрывала несколько слов. Мойше наклонился, чтобы разглядеть их и удостовериться в том, что сможет прочитать без запинки. Несмотря на то, что беседа записывалась для передачи, которая пойдет в эфир чуть позже, он хотел, чтобы его голос звучал уверенно.

Мойше бросил взгляд на инженера в соседней комнате, а когда тот молча поднял вверх палец, Русси заговорил:

— Здравствуйте, жители Земли. К вам обращается Мойше Русси из Лондона и свободной Англии. Тот факт, что я нахожусь здесь, показывает лживость ящеров, утверждающих, будто они непобедимы, и их триумф не за горами. Никто не станет отрицать, что они очень сильны. Но они не супермены. — Мойше пришлось позаимствовать из немецкого языка слово Ubermenschen, чтобы найти подходящий эпитет. — Их армию можно разбить.

Я не стану рассказывать о том, как мне удалось выбраться из Польши и попасть в Лондон, из опасения закрыть этот путь для тех, кто, возможно, последует за мной. Меня освободили из тюрьмы в Лодзи, в операции принимали участие англичане и местные евреи, которые победили ящеров и их приспешников.

Слишком много мужчин, женщин и детей находится в районах, оккупированных ящерами. Если вы хотите остаться в живых, вам следует продолжать выполнять свои привычные обязанности. Но я молю вас от всего сердца — не вступайте в сотрудничество с врагом и при малейшей возможности саботируйте все его мероприятия Те, кто служат охранниками в тюрьмах и в полиции ящеров, те, кто работают на фабриках, выпускающих оружие, которое затем используется против людей — предатели человечества. Когда мы победим, коллаборационистов найдут и… они понесут наказание. Если у вас есть такая возможность, выступите против завоевателей

Мойше отлично рассчитал время — дома он несколько раз прочитал свою речь Ривке. Он как раз подошел к завершающему абзацу, когда инженер поднял вверх один палец — значит, осталась одна минута — и закончил читать в тот момент, когда техник за стеной провел указательным пальцем по горлу. Инженер заулыбался и поднял вверх два пальца — «V», победа.

Затем наступила очередь Натана Джакоби. Он прочитал английский перевод (тоже помеченный печатью цензуры) обращения, которое Русси произнес на идише — чем более широкая аудитория его услышит, тем лучше. Он так же четко рассчитал время, как и Мойше. На сей раз инженер продемонстрировал свое удовольствие, подняв вверх большой палец.

— Кажется, все прошло прекрасно, — сказал Джакоби. — Если нам повезет, ящерам сильно не поздоровится.

— Надеюсь, — проговорил Мойше.

Он встал и потянулся. Участие в радиопередачах не требовало никаких физических усилий, но он все равно ужасно уставал. Возможность покинуть студию Мойше всегда воспринимал с облегчением.

Джакоби придержал для него дверь, и они вышли вместе. В холле их ждал англичанин в твидовом костюме, тощий, высокий, с грубоватым худым лицом и зачесанными назад волосами. Он кивнул Джакоби, они о чем-то поговорили по-английски, а затем Джакоби повернулся к Мойше и перешел на идиш:

— Позвольте представить вам Эрика Блэра. Он продюсер передач индийского отдела. Эрик зачитает обращение после нас. Русси протянул ему руку и попросил:

— Скажите, что я рад с ним познакомиться. Блэр пожал Мойше руку, а затем снова заговорил по-английски, Джакоби перевел:

— Эрик говорит, что очень рад встрече с вами; вам удалось спастись от двух тираний и честно рассказать нам о том, что они собой представляют. — А потом Джакоби добавил: — Блэр отличный парень и ненавидит тиранов — ему все равно, какого они цвета. Он сражался против фашистов в Испании — его там чудом не убили — но возмущался тем, что вытворяли коммунисты, находившиеся по другую сторону баррикад. Эрик честный человек.

— Нам очень нужны честные люди. И чем больше, тем лучше.

Джакоби перевел Блэру его слова. Англичанин улыбнулся, и вдруг, не успев ответить, резко закашлялся. Мойше множество раз слышал такой влажный кашель в Варшаве. «Туберкулез», — поставил диагноз студент-медик, который всегда оставался начеку. Блэр справился с кашлем и извиняющимся голосом обратился к Джакоби.

— Он рад, что это произошло здесь, а не в студии во время записи, — перевел Джакоби.

Мойше кивнул, он всегда восхищался профессионализмом и трудолюбием других людей. Ты должен отдавать своей работе все силы — ровно столько, сколько можешь. А если упадешь, остается надеяться на то, что тебя заменят другие.

Блэр вытащил свое обращение из кармана пиджака и вошел в студию.

— Увидимся позже, Мойше, — сказал Джакоби. — Боюсь, мне придется заполнить целую гору разных форм. Может быть, стоит выставить стопки бумаг вместо аэростатов заграждения. Думаю, они гораздо эффективнее остановят ящеров.

Он быстрым шагом направился в свой кабинет на одном из верхних этажей, а Мойше вышел на улицу. Он решил, что не пойдет домой прямо сейчас, а прогуляется по Оксфорд-Стрит до Гайд-парка. Люди — главным образом женщины, чаще всего с маленькими детьми — входили и выходили из универмага «Селфриджез». Пару раз Мойше довелось побывать в таком огромном магазине. Даже несмотря на военное время, здесь продавалось больше товаров, чем осталось во всей Польше. Наверное, британцы не знают, как им повезло.

Огромная мраморная арка, установленная в том месте, где сходятся Оксфорд-Стрит, Парк-Лейн и Бейсуотер-Роуд, вела в северо-восточный угол Гайд-парка. На противоположной стороне Парк-Лейн находился «Уголок оратора», где мужчины и женщины забирались на ящики, стулья, или все, что попадалось под руку, и обращались с речами к любому, кто пожелает их выслушать. Русси попытался представить себе такое место в Варшаве — при поляках, нацистах, или ящерах. Но перед глазами вставали лишь картины публичных казней, которые непременно последовали бы за несанкционированным публичным выступлением. Может быть, Англия все-таки заслужила свое счастье.

Всего несколько человек слушали — или задавали вопросы — ораторам. В парке было совсем немного народа — в основном, люди занимались своими огородами. В Лондоне на каждом, даже самом крошечном клочке земли выращивали картофель, пшеницу, кукурузу, свеклу, бобы и капусту. Немецкие подводные лодки окружили Британию кольцом блокады. Появление ящеров не принесло облегчения. Они, конечно, не столь безжалостно обращались с кораблями, но сейчас наступили такие времена, что Америке и остальному миру стало практически нечего посылать своим британским друзьям.

Остров трудился изо всех сил, чтобы прокормить себя. Возможно, британцы обречены на поражение, в особенности, если они намерены продолжать производить военную технику и боеприпасы. Но если они и знали, что проиграли, то никак этого не показывали.

По всему парку были вырыты длинные траншеи, где-то открытые, кое-где крытые проржавевшим железом. Как и Варшава, Лондон научился ценить бомбоубежища, пусть и самые ненадежные. Несколько дней назад, когда завыли сирены, Мойше и сам воспользовался одним из них. В нескольких футах от него на земле устроилась пожилая женщина, которая, завидев его, вежливо кивнула, словно они встретились за чашкой чая. Они просидели бок о бок, пока не прозвучал сигнал отбоя тревоги, затем отряхнули одежду и отправились дальше по своим делам.

Мойше вернулся на Оксфорд-Стрит. Он изучал город очень осторожно. Пару раз он здорово заблудился, когда отходил от знакомых улиц всего на несколько кварталов. Кроме того, Мойше все время смотрел не в ту сторону, постоянно забывая о том, что машины двигаются по левой, а не по правой стороне улицы. Если бы на дорогах было больше транспорта, его наверняка давно бы кто-нибудь сбил.

Он повернул направо, на улицу Риджент-Стрит, затем налево, на Бик. Несколько мужчин входили в ресторан. «Барселона» прочитал Мойше на вывеске. Среди них он заметил высокого худого Эрика Блэра. По-видимому, он закончил свою запись на радио и отправился на ленч.

По улице Бик Русси дошел до Лексингтона, а дальше выбрался на Бродуик-Стрит, где находился его дом. В Сохо, в основном, жили иностранцы: испанцы, индусы, китайцы, греки — а теперь поселилась семья из еврейского гетто

Он вставил ключ в замок и открыл дверь. Его тут же окутал восхитительный аромат готовящегося супа; электрообогреватель сохранял в квартире тепло. Мойше скинул пиджак. То, что им больше не приходилось спать в одежде под горой одеял, стало еще одной радостью, которую они познали, приехав в Англию.

Ривка вышла из кухни, чтобы с ним поздороваться. Она надела белую блузку и голубую юбку в складку, едва прикрывавшую колени. Мойше считал это возмутительно неприличным. Но все платья и юбки, которые дали его жене, когда они сюда прибыли, оказались одной длины.

— Ты похожа на англичанку, — сказал он ей. Ривка нахмурилась, раздумывая над его словами, потом покачала головой.

— Я одеваюсь, как англичанка, — заявила она, четко выстраивая умозаключения, совсем как студент, разбирающий особенно сложное положение талмуда. — Они еще более белокожие, чем полячки, да и волосы у них светлее. Так мне, по крайней мере, кажется.

— Ну, может быть, — не стал спорить Мойше. — А еще они кажутся такими крупными. — Он попытался представить себе, насколько правильно его восприятие англичан. Вполне возможно, что он так сказал потому, что в течение многих лет смотрел на людей, которые медленно — а порой и не очень — умирали от голода. — Как вкусно пахнет суп.

В его собственном сознании еда стала играть гораздо более существенную роль, чем до войны.

— Даже на карточки здесь столько всего можно купить! — ответила ему Ривка.

Шкафы в кухне уже ломились от разнообразных банок и пакетов, мешков с мукой, картофеля. Теперь и Ривка не принимала продукты как должное.

— Где Ревен? — спросил Мойше.

— В холле, играет с близнецами Стефанопопулосов. — Ривка поморщилась. — Они не знают ни одного общего слова, но им нравится орать и швырять друг в друга разными предметами — так что они прекрасно поладили.

— Наверное, это хорошо.

Впрочем, у Мойше все-таки имелись определенные сомнения. В Польше нацисты — да и сами поляки — слишком часто повторяли, что евреи во всем от них отличаются. Здесь никому до этого не было никакого дела. В некотором смысле его пугало и такое положение вещей.

Словно стараясь развеять его тревоги, о которых он даже не пытался говорить вслух, Ривка сказала:

— Мать Дэвида позвонила сегодня утром, когда ты был в студии. Мы прекрасно поговорили.

— Хорошо, — ответил он.

Работающие телефоны — к этому тоже приходилось снова привыкать.

— Они пригласили нас завтра на ужин, — сказала Ривка. — Можем поехать на метро, она мне объяснила, как их найти.

Ее голос звучал взволнованно. Словно она собиралась на сафари. Неожиданно Мойше подумал, что жена адаптируется к новому городу и новой стране гораздо быстрее, чем он сам.

* * *

Теэрц чувствовал радостное возбуждение, когда майор Окамото вел его в лабораторию. Он знал, что его состояние является следствием того, что ниппонцы приправили имбирем его рис с сырой рыбой — чудесный привкус все еще приятно жег язык — но ему было все равно. Неважно, отчего рождается сказочное ощущение, важно, что оно возникает. Пока не выветрится действие приправы, он будет чувствовать себя полноценным самцом Расы, пилотом смертоносного воздушного корабля, а не пленником, почти таким же презренным, как ведро для нечистот, стоящее в углу камеры.

Из-за угла появился Йошо Нишина. Теэрц склонился в вежливом японском приветствии; несмотря на легкое радостное состояние после приема имбиря, он сохранил достаточно здравого смысла, чтобы не забывать, где находится.

— Konichiwa, недосягаемый господин, — проговорил он, смешивая свой и ниппонский языки.

— И тебе добрый день, Теэрц, — ответил глава ниппонской научно-исследовательской лаборатории, в которой занимались ядерным оружием. — Сегодня у нас есть для тебя кое-что новенькое.

Он говорил медленно, не только потому, что хотел, чтобы Теэрц лучше его понял — по-видимому, его мучили какие-то сомнения.

— Что, недосягаемый господин? — спросил Теэрц.

Легкий шелест имбиря, слегка туманившего сознание, нашептывал, что ему должно быть все равно, но он достаточно хорошо знал ниппонцев и всегда держался настороже, хотя и находился под воздействием зелья, к которому они его приучили.

Нишина заговорил быстрее, обращаясь, скорее, к Окамото, чем к Теэрцу. Офицер ниппонец переводил:

— Мы хотим, чтобы ты проверил установку системы урановой гексафторидовой диффузии, которой мы сейчас занимаемся.

Теэрц удивился. Такие простые вещи он без проблем понимал и на ниппонском языке. Окамото приглашал переводчика, когда речь шла о более сложных физических категориях. Однако попытки понять, почему Большие Уроды ведут себя так, а не иначе, в особенности, когда голова кружится от имбиря, казались Теэрцу бессмысленными. Теэрц снова поклонился и сказал:

— Все будет сделано, недосягаемый господин. Покажите мне чертеж, который я должен оценить.

Иногда он удивлялся тому, что Большим Уродам удается строить сооружения сложнее вульгарной хижины. Без компьютеров, помогающих легко менять конфигурацию плана и видеть его под любым, необходимым тебе в данный момент углом, они создали систему, изображающую предметы в трех измерениях на бумаге, у которой всего два измерения. Иногда получалось что-то похожее на компьютерную графику. Другие картинки каким-то необъяснимым образом являлись видом сверху, спереди или сбоку. А тот, кто их создавал, удерживал в голове все три и знал, как должен выглядеть конечный результат. Разумеется, у Теэрца подобного опыта не было, и потому ему приходилось постоянно сталкиваться с чрезвычайно сложными проблемами.

Майор Окамото обнажил зубы — тосевитский жест дружелюбия. Когда ученые улыбались Теэрцу, они, как правило, делали это совершенно искренне. Однако Окамото он не доверял. Иногда слова переводчика звучали вполне мирно. А иногда он шутил или издевался над пленным. Теэрц учился все лучше и лучше понимать выражения лиц тосевитов; и потому улыбка Окамото не показалась ему особенно приятной.

— Доктор Мишина говорит не о чертежах, — заявил майор. — Мы создали прибор и с его помощью начали обрабатывать газ. Мы хотим, чтобы ты исследовал его, а не рисунки.

Теэрц был потрясен — по целому ряду причин.

— Мне казалось, вы сосредоточили все свои силы на создании элемента под номером 94 — вы называете его плутоний. Так вы мне раньше говорили.

— Мы решили произвести оба взрывчатых вещества, — ответил Окамото. — Проект с плутонием развивается успешно, но медленнее, чем мы ожидали. Мы попытались переключиться на уран гексафторид — в качестве компенсации — но тут у нас возникли проблемы. Ты посмотришь и дашь нам совет, как их устранить.

— Неужели вы хотите, чтобы я вошел внутрь вашей лаборатории? — спросил Теэрц. — Наверное, я должен проверить все снаружи.

— Как тебе скажут, так и сделаешь, — отрезал Окамото.

— Одна из причин, по которой у вас возникли проблемы с ураном, состоит в том, что по природе это очень опасное вещество, — возмущенно воскликнул Теэрц, невольно перейдя на шипение. — Если я войду внутрь, я могу никогда оттуда не выйти. Знаете, я не хочу дышать ни ураном, ни фтором.

— Ты пленный. Мне на твои желания наплевать, — заявил Окамото. — Тебе придется подчиниться, или отвечать за свое упрямство.

Имбирь заставил Теэрца продолжить спор, в другой ситуации он ни за что не решился бы возражать.

— Я не физик, — крикнул он так громко, что охранник, его сопровождавший, снял с плеча винтовку — впервые за последнее время. — Я не инженер, и не химик. Я летчик. Если вас интересует мнение летчика насчет того, что у вас не так на вашем заводе, отлично. Однако я не думаю, что вам будет много от меня пользы.

— Ты самец Расы, — майор Окамото пристально посмотрел в глаза Теэрцу своими узкими глазками, сидевшими на плоском лице, лишенном нормального носа; он еще ни разу не казался Теэрцу таким опасным и отчаянно чуждым. — Ты сам похвалялся, что твой народ научился контролировать атомы тысячи лет назад. Разумеется, тебе известно о них больше, чем нам.

— Совершенно верно, — сказал Нишина. Он заговорил на ниппонском медленно, чтобы Теэрц мог его понять. — Я встретился с представителем военных и рассказал ему, как будет выглядеть атомная взрывчатка. Он ответил: «Если вам нужна взрывчатка, почему бы не воспользоваться самой обычной?» Идиот!

Теэрц считал, что почти все Большие Уроды идиоты, а остальные мстительные дикари. Однако он решил, что будет неразумно делиться с присутствующими своим мнением по данному вопросу.

— Вы, тосевиты, изобрели огонь тысячи лет назад, — сказал он. — Если бы кого-нибудь из вас послали проверить работу завода, производящего сталь, чего бы стоил ваш отчет?

Большую часть своей речи он произнес на ниппонском, но закончил на родном языке. Окамото переводил для Нишины. Затем к огромному восторгу Теэрца они принялись вопить друг на друга. Физик верил Теэрцу, майор считал, что он лжет. Наконец, Окамото неохотно согласился с доводами Нишины.

— Если вы считаете, что его мнению не стоит доверять, или если вам кажется, что он мало знает, и мы не можем полностью полагаться на его советы, мне придется согласиться с вами. Однако я не сомневаюсь, что мы смогли бы его убедить сотрудничать с нами по полной программе.

— Недосягаемый господин, могу я к вам обратиться? — спросил Теэрц.

Он понял последнюю фразу и решил, что следует на нее ответить. Ощущение радостного возбуждения и почти безудержной отваги постепенно уходило. Теэрца охватила такая невыносимая тоска, какой он никогда не испытал бы, если бы ему не довелось попробовать тосевитского зелья.

Окамото наградил его еще одним сердитым взглядом.

— Говори.

В его голосе прозвучала явная угроза — если слова Теэрца покажутся ему не заслуживающими внимания, тот горько пожалеет о своей выходке.

— Недосягаемый господин, я только хочу спросить вот что: разве я не сотрудничал с вами с самого первого дня моего плена? Я рассказал все, что знаю о воздушных кораблях самцам из вашей армии и военно-морских сил. А еще поделился всем, что мне известно — я и сам не предполагал, что обладаю такими обширными сведениями — самцам, во главе которых стоит профессор Нишина. — Он поклонился физику. — Даже несмотря на то, что они намерены сделать оружие, чтобы воевать с его помощью против моей Расы.

Окамото оскалил свои широкие плоские зубы. На Теэрца они не производили устрашающего впечатления, поскольку их было не слишком много, да и особой остротой они явно не отличались. Однако он понял, что мерзкая гримаса Большого Урода таит в себе угрозу. Впрочем, Окамото справился с собой и заявил:

— Не спорю, ты с нами сотрудничаешь, но ты пленник, у тебя нет другого выбора. Как только выяснилось, что ты можешь приносить нам пользу, мы стали лучше с тобой обращаться. Больше удобств, больше еды…

— И имбиря, — добавил Теэрц.

Он и сам не знал, соглашается с Окамото или возражает ему. Чудесное растение дарило ему восхитительные ощущения, но Большие Уроды давали ему имбирь вовсе не для того, чтобы доставить удовольствие. Они хотели подчинить себе его волю. Теэрцу казалось, что им не удалось добиться успеха — пока. Но разве он может быть в этом уверен?

— Да, имбирь, — согласился Окамото. — Предположим, после того, как ты посмотришь на нашу лабораторию, мы дадим тебе не имбирный порошок, которым приправляем рис и рыбу, а маринованный корень имбиря — столько, сколько ты сможешь съесть? Тогда ты согласишься выполнить наши требования, верно?

Столько имбиря, сколько он сможет съесть… неужели на Тосеве-3 есть такое количество чудесного растения? Неожиданное и непреодолимое желание охватило все существо Теэрца, сдавило железной рукой сердце Ему пришлось призвать на помощь всю свою волю, чтобы сказать:

— Недосягаемый господин, какой мне прок от имбиря, который я не съем — ведь я умру.

Окамото снова нахмурился и обратился к Нишине.

— Если он не пойдет в лабораторию, у вас есть для него занятие на сегодня? — Физик покачал головой Повернувшись к Теэрцу, он сказал: — Идем. Я отведу тебя в камеру.

Теэрц вышел вслед за Окамото. Охранник не отставал. Даже несмотря на то, что он больше не чувствовал восторга, который подарил ему имбирь, Теэрц испытал нечто вроде триумфа.

Впрочем, радостное ликование его покинуло, как только он оказался на улицах Токио. Даже больше, чем в Харбине, здесь он ощущал себя мошкой среди огромных толп Больших Уродов, сновавших взад и вперед. Он был в Харбине один, но Раса приближалась к городу, и если бы дела пошли хорошо, он мог бы воссоединиться со своими соплеменниками. Но дела пошли плохо.

Оказавшись в Токио, он даже не мог надеяться на спасение. Море защищало острова, находившиеся в самом сердце тосевитской империи Ниппон, от немедленного вторжения Расы. Теэрц попал в плен к Большим Уродам навсегда. Они глазели на него, когда он шел по улице, от них исходили обжигающие, словно жар раскаленного железа, волны ненависти. Теэрц был даже рад тому, что рядом с ним идут майор Окамото и охранник.

Токио произвел на него смешанное впечатление. Часть зданий была выстроена из стекла и камня, другие — те, что находились дальше от центра города — из дерева и материала, похожего на толстую бумагу. Два стиля казались абсолютно несовместимыми, будто вылупились из разных яиц Теэрц никак не мог понять, как им удается сосуществовать рядом друг с другом.

Взвыла сирена воздушной тревоги, и, словно по мановению волшебной палочки, улицы опустели. Окамото завел Теэрца в заполненное людьми убежище, устроенное в подвале одного из каменных домов. Снаружи доносились выстрелы противовоздушных орудий. Теэрц надеялся, что пилоты Расы — может быть, даже самцы из его подразделения — вернутся на базу целыми и невредимыми.

— Посмотри, что вы с нами вытворяете! Теперь ты знаешь, почему мы вас ненавидим? — спросил Окамото, когда к общему шуму добавились взрывы бомб.

— Нет, недосягаемый господин, — ответил Теэрц.

Он прекрасно понимал природу их ненависти — и знал, какая его ждет судьба. Его глазные бугорки вращались, он изучал обстановку. Впервые с той минуты, как он стал пленником, Теэрц начал подумывать о бегстве. Впрочем, он понимал, что сейчас ему сбежать не удастся, но он дал себе слово, что не оставит попыток отыскать такую возможность.

* * *

Дэвид Гольдфарб испытал удовольствие, снова надев форму. Ленточка цвета национального флага, обозначающая медаль за военные заслуги, закрепленная на левом нагрудном кармане, являлась для него особым предметом гордости. Он думал, что оператор радарной установки может получить такую медаль только в случае, если немцы или ящеры вторгнутся в Англию. Ему даже в голову не приходило, что он когда-нибудь отправится в Польшу в составе десантно-диверсионной части.

Брантингторп заметно изменился за те несколько недель, что Дэвид отсутствовал. Все больше и больше истребителей пряталось за земляными насыпями. Экспериментальный завод превратился в настоящую базу военно-воздушных сил. Однако отряд Фреда Хиппла, занимающийся изучением двигателей и радаров ящеров, по-прежнему оставался здесь, и Гольдфарба нисколько не удивило, что они все так же живут вместе с метеорологами.

Войдя внутрь, он поздоровался со своими товарищами и приготовился заняться делом. То, что варилось на спиртовке, вряд ли имело отношение к настоящему чаю, но если добавить туда побольше меда, его вполне можно будет пить. Дэвид налил себе чашку, подсластил жидкость и подошел к радарной установке ящеров.

Она не простаивала без дела. Другой оператор радиолокационной установки, совсем молодой паренек по имени Лео Хортон за время его отсутствия заметно продвинулся вперед.

— Доброе вам утречко, — поздоровался Хортон, и по его акценту Гольдфарб понял, что он из Девоншира.

Дэвид потягивал не-совсем-чай и надеялся, что сегодня он подарит ему вдохновение. Тут никогда нельзя знать заранее. Иногда пьешь его и пьешь целый день, а результат один — почки начинают работать, как безумные, а иногда половины чашки хватает, чтобы в голове просветлело. Все зависело от того, из чего в каждый данный день состоял ведьмовской напиток.

— Мне кажется, я еще немного разобрался в схеме, — сказал Хортон.

Мальчишка поражал своим умом, и, к тому же, имел такую теоретическую подготовку по физике и электронике, которая Гольдфарбу и не снилась. Кроме того, он мог пить пиво галлонами, и ему ничего не делалось. А еще успел завести интрижки почти со всеми официантками из баров Лестера — по-видимому, у них срабатывал материнский инстинкт.

Ладно, дело есть дело.

— Отлично, — похвалил он Лео. — Покажи, что тебе удалось сделать.

— Видите, вот эти детали? — Хортон ткнул пальцем в разобранный радар. — Я почти уверен, что они контролируют мощность сигнала.

— Знаешь, перед самым отъездом, у меня возникли такие же подозрения, — сказал Гольдфарб. — Только мне не удалось их проверить. Доказательства есть?

Хортон открыл толстый блокнот, почти такой же темно-синий, как форма ВВС.

— Вот, посмотрите на показания осциллографа, когда я подключаю параллельно этот подводящий провод… — Он снова показал рукой, что имеет в виду.

— Мне кажется, ты прав, — согласился с ним Гольдфарб. — Посмотри, какое усиление! — Он тихонько присвистнул. — Нас не только повысят в звании — возведут в рыцари, если мы сумеем сообразить, как устроен радар ящеров, а потом используем его на наших установках.

— Да, конечно, только это маловероятно, — ответил Хор-тон. — Я могу сказать вам, что делают цепи, но не имею ни малейшего представления о том, как они это делают. Если бы вы взяли один из наших «Ланкастеров» и посадили его на базе Королевских военно-воздушных сил в 1914 году — что вам вряд ли удалось бы, потому что в те времена посадочные полосы были совсем не такие длинные — механики имели бы больше шансов разобраться в устройстве самолета и всех его систем, чем мы в устройстве радара ящеров.

— Ну, не все так плохо, — проговорил Гольдфарб. — Полковник Хиппл и его команда сильно продвинулись в изучении двигателя.

— Точно. Он уже понял основной принцип работы.

— А нам известны основные принципы работы радарной установки, — запротестовал Гольдфарб.

— Только радар ящеров намного дальше, чем двигатель, ушел от нашего, — сказал Хортон. — Полковник впадает в ярость от уровня развития их металлургии. А у нас ящеры применяют совершенно другую — по сравнению с нами — технологию, чтобы получить необходимый результат: никаких клапанов, и все такое маленькое, что схемы можно рассмотреть только под микроскопом. То, что нам удалось понять функции какого-то узла, уже победа; разобраться в том, как он работает — задача совсем другого порядка.

— Да, я понимаю, — печально заметил Гольдфарб. — Иногда мне кажется, что я с удовольствием вышвырнул бы эту установку на помойку, чтобы больше никогда ее не видеть.

— Ну, вам удалось немного от нее отдохнуть. — Хортон показал на ленточку, украшавшую грудь Гольдфарба. — Я бы тоже хотел получить такую.

Вспомнив ужас, испытанный во время бегства, Гольдфарб открыл было рот, чтобы сказать, что с радостью отказался бы от такой возможности, но подумал, что все не так однозначно. Здорово, что ему удалось вывести из Польши своего кузена Мойше и его семью, Гольдфарб по-настоящему гордился тем, что смог им помочь.

А еще с некоторым удивлением он понял, что в голосе Хортона прозвучала настоящая зависть. С тех самых пор как он вернулся в Брантингторп, поразительные способности нового оператора внушали ему что-то вроде тоски. Теперь, узнав, что Лео им восхищается, Гольдфарб почувствовал себя намного лучше. Он вспомнил о стене, которая разделяла в Дувре тех, кто воевал на самолетах, и тех, кто оставался на земле и вел бой при помощи электронов и люминофора.

Впрочем, Гольдфарбу удалось преодолеть большую часть этой стены. Еще до того, как отправиться в Польшу, он несколько раз летал на борту «Ланкастера», чтобы проверить работу радарных установок в воздухе. Они даже попадали под огонь ящеров, но каждый раз возвращались на базу в целости и сохранности. Если бы одна из ракет врага попала в самолет, Гольдфарб даже не увидел бы того, кто их сбил. Сражение на земле более индивидуально. В Лодзи он убивал людей и ящеров и видел, как их тела падают на землю. Ему до сих пор снились кошмары.

Лео Хортон ждал, что он скажет, и Гольдфарб проговорил:

— В конечном итоге здесь мы можем добиться результатов гораздо более значительных для победы в войне. Бегать, зажав кинжал в зубах, конечно, неплохо, но это не всегда приносит нужные результаты.

— Если бегать с кинжалом в зубах, он рано или поздно запачкается кровью, это уж точно, — заметил Хортон.

Вошел летчик по имени Бэзил Раундбуш и налил себе эрзац-чая. Его широкое, румяное лицо сияло улыбкой.

— Хороший денек сегодня, — заявил он.

— Может быть, чай будет вкуснее, если ты прополощешь в нем то, что украшает твою верхнюю губу и называется усами, — заметил Гольдфарб.

— Ах, вонючий мерзавец! — Раундбуш сделал в его сторону шаг — казалось, он ужасно разозлился.

Гольдфарбу понадобилось заметное усилие воли, чтобы не сдвинуться с места. За последнее время он сильно похудел, да и грудь Раундбуша украшал целый иконостас из блестящих металлических планок и ярких лент. Он летал на «Спитфайре» против самолетов Люфтваффе во времена, казавшиеся самым трудным часом Британии.

— Шутка, сэр, — быстро вмешался Хортон.

— Ты тут новенький, — весело заявил Раундбуш. — Я знаю, что это шутка, и Гольдфарб знает, что я знаю. Правда, Гольдфарб? — Он словно предлагал Гольдфарбу попробовать возразить.

— Думаю, да, — ответил Гольдфарб. — Только ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с человеком, который носит на лице такую безобразную пародию на усы.

У Лео Хортона сделался озабоченный вид. А Раундбуш откинул голову назад и громко расхохотался.

— Ты и в самом деле вонючий мерзавец. Ловко ты меня поддел, совсем как Эррол Флинн в одном из голливудских фильмов про пиратов. — Он встал в боевую стойку и сделал несколько весьма искусных выпадов. Неожиданно он выпрямился и поднял вверх палец. — Я понял! Чтобы избавиться от ящеров, нужно вызвать их на дуэль. На рапирах, шпагах или саблях — все равно. Наш лучший воин против их бойца. Победителю достается все.

Стоявший возле одного из столов, заваленных деталями двигателя, подполковник авиации Джулиан Пиэри сказал:

— Когда-нибудь, Бэзил, тебе придется понять разницу между упрощением проблемы и ее решением.

— Да, сэр, — радостно крикнул Раундбуш, впрочем, в его голосе не прозвучало и намека на серьезность. Неожиданно он грустно проговорил: — А правда, было бы хорошо вызвать их на состязание, в котором преимущество будет на нашей стороне.

— Тут я совершенно согласен, — проворчал Пиэри.

Лео Хортон наклонился над обрывком бумаги и начал что-то быстро рисовать. Через несколько минут он продемонстрировал всем довольно реалистичное изображение ящера в рыцарских доспехах, даже с пером на шлеме и с мечом в лапах. «Готовься к смерти, негодяй с Земли!» — говорил инопланетянин, точно герой какого-то мультипликационного фильма.

— Неплохо, — похвалил Раундбуш. — Давайте, повесим сюда, на доску.

— Очень здорово, — заявил Гольдфарб. — Тебе следует заняться портретами своих подружек.

Хортон наградил его благодарным взглядом.

И тут Гольдфарб заметил, что в дверях, прислушиваясь, стоит Фред Хиппл. Раундбуш увидел его примерно тогда же. Возможно, он и собирался ответить что-то язвительное, но передумал, только тихонько фыркнул. Хиппл провел пальцем по своим каштановым усам.

— Банда братьев, прямо настоящая семья, — пробормотал он, входя внутрь.

— Если мы перестанем поддразнивать друг друга, сэр, жизнь станет такой скучной, — пояснил Раундбуш.

— Да уж, для тебя, Раундбуш, это точно. Или я ошибаюсь? — заявил Хиппл, и летчик покраснел, как провинившийся школьник. Однако в голосе Хиппла не слышно было и намека на выговор. — До тех пор, пока ваша болтовня не мешает работе, чешите языками, сколько хотите.

— Здорово, — с облегчением проговорил Раундбуш. К ним повернулся Хиппл и спросил:

— Нам удастся установить радар на фюзеляж «Метеора», джентльмены?

— Если там не будет баков с горючим, сэр, — ответил Гольдфарб, у которого сделалось непроницаемое лицо. Хортон насмешливо на него посмотрел, затем устало усмехнулся и кивнул. Гольдфарб продолжал: — Хортон сделал потрясающее открытие. Он обнаружил, какая часть цепи контролирует силу сигнала.

Он рассчитывал обрадовать Хиппла, который так же живо интересовался радаром, как и своими обожаемыми двигателями. Однако Хиппл только спросил:

— А мы сможем использовать его находку немедленно?

— Нет, сэр, — ответил Хортон. — Я знаю, что они делают, но мне не известно как.

— В таком случае, придется оставить до лучших времен, — сказал Хиппл. — Сейчас наша главная задача извлечь из вражеского оборудования максимальную пользу.

Гольдфарб и Хортон быстро переглянулись. Очень непохоже на Фреда Хиппла, которого они так хорошо знали.

— Что случилось, сэр? — просил Гольдфарб. Раундбуш и остальные офицеры, работавшие под руководством Хиппла, тоже заинтересовались разговором.

— Время работает не на нас, — заявил Хиппл и уткнулся в чертежи.

— Какое время? — шепотом спросил Гольдфарб у Хортона.

Тот только пожал плечами.

«Еще один повод для беспокойства», — подумал Гольдфарб и занялся работой.

* * *

Если не считать того, что в окна кабинета доктора Хайрама Шарпа лился солнечный свет, он ничем не отличался от тех, в которых Йенсу Ларсену довелось побывать до сих пор. Доктор Шарп, маленький толстенький человечек, посмотрел на Йенса поверх очков в золотой оправе и сказал:

— Сынок, у тебя триппер.

— Благодарю вас, я знаю, — ответил Йенс. Почему-то он не ожидал, что доктор в мормонской Юте поведет себя так прямолинейно. Поколебавшись немного, он спросил: — Вы можете что-нибудь сделать?

— Не так чтобы очень много, — ответил доктор Шарп слишком, с точки зрения Йенса, жизнерадостно. — Если бы у меня были сульфаниламиды, я бы вылечил тебя как раз плюнуть. Если бы у меня был акрифлавин, я бы ввел его в твою игрушку при помощи шприца. Процедура неприятная, уж поверь мне на слово, зато она дала бы необходимый результат. Но поскольку у меня нет ни того, ни другого, какой смысл предаваться бесполезным сожалениям.

Одна только мысль о том, что кто-то будет вводить в его «игрушку» лекарство при помощи шприца, вызвало у Ларсена сильное желание прикрыть живот руками.

— Может быть, у вас все-таки есть что-нибудь? — сердито спросил он.

Доктор Шарп открыл ящик, вытащил несколько пакетиков в упаковке из фольги и протянул Йенсу.

— Презервативы, — объявил он так, будто Ларсен и сам не догадался. — Помогут некоторое время не разносить болезнь. — Затем он взял ручку и придвинул к себе толстую конторскую книгу с разлинованными листами. — Где ты его подхватил-то помнишь? Мы должны вести записи, даже несмотря на то, что все летит к чертовой матери.

— Официантка по имени Мэри, в Айдахо-Спрингс, Колорадо.

— Так-так. — Доктор что-то написал в своей книге. — По-моему, ты что-то не договариваешь, сынок. Фамилию официантки не помнишь?

— Ну… кажется, Кули.

— Тебе кажется? Ты ведь с ней близко знаком — в определенном смысле, верно? — Доктор Шарп тихонько присвистнул. — Ладно, пока не важно. Ты кого-нибудь приголубил после нее?

— Нет.

Йенс посмотрел на презервативы, которые держал в руке. В следующий раз, оказавшись в одной постели с женщиной, он, возможно, воспользуется одной из этих штучек… а может быть, и нет. После того, что та сучка с ним сделала, он имеет полное право на месть.

— Что, сынок, ты вел себя исключительно прилично, пока не подцепил эту гадость, точно? — спросил Шарп. — Наверное, жалеешь, что не сумел удержаться от искушения?

— Да, такая мысль меня посещала, — сухо ответил Ларсен. Доктор фыркнул, а Йенс продолжал: — По правде говоря, я слишком много времени провожу в дороге, чтобы гоняться за юбками. Я выполняю правительственное задание.

— Ну, кто же теперь не выполняет правительственных заданий? — хмыкнул доктор. — Единственное, что еще работает — наше правительство. Впрочем, не так чтобы очень уж хорошо, следует заметить. Одному Богу известно, как мы будем проводить президентские выборы в будущем году — ящеры захватили половину страны, а другой половине каждый день задают такую взбучку, что искры из глаз летят.

— Я не думал о выборах. — Интересная проблема, с теоретической точки зрения. Будучи физиком-теоретиком, Ларсен мог по достоинству ее оценить. Единственная, отдаленно похожая на данную, ситуация возникла в 1864 году, но к моменту выборов Север практически победил в Гражданской войне, а его территория не была занята неприятелем — Может быть, Рузвельт захочет продлить свои полномочия?

— Вполне возможно, — согласился Шарп. — Интересно, кто бы мог выставить свою кандидатуру против него, и как бы они организовали избирательные кампании.

— Да уж, — сказал Йенс. — Послушайте, док, если у вас нет никаких лекарств, которые помогут, что мне делать?

— Смириться с болезнью и жить с ней, — вздохнув, ответил доктор. — Не знаю, что еще тебе сказать, сынок Препараты, которые мы получали в последние несколько лет, помогли нам справиться с распространением серьезных инфекций. Мне казалось, что я делаю нечто чрезвычайно важное. А теперь я снова лечу своих пациентов при помощи трав, совсем как мой дед, живший в начале века Ну, наверное, я более опытный хирург, чем был он, и, в отличие от него, мне известно про сепсис — но не более того. Сожалею, приятель, но я ничем не могу тебе помочь

— Мне тоже ужасно жаль, что так все получилось, — ответил Ларсен. — Как вы думаете, мне удастся найти врача, у которого есть нужные лекарства?

Хотя лечение и казалось Йенсу страшнее самой болезни, оно должно было помочь. Да и процедура наверняка займет не много времени А вот болезнь останется навсегда.

— Я уверен, что здесь, в Огдене, тебе не поможет никто, — ответил доктор Шарп. — Мы делимся друг с другом тем, что у нас есть. Ты можешь рассчитывать только на какого-нибудь врача в маленьком городке, который не использовал весь свой запас и захочет поделиться с приезжим. Впрочем, большинство таких докторов предпочитает лечить своих, а не чужаков, словно мы снова живем племенами, а не в одной стране.

— Я тоже встречал такое отношение, — кивнув, проговорил Йенс. — Мне все это не нравится. Но я не знаю, как можно изменить сложившийся порядок вещей.

До появления ящеров он принимал как должное существование своей страны, растянувшейся от одного моря до другого. Теперь он видел, что это было искусственная конструкция, основанная на молчаливом соглашении между гражданами и многолетней свободе от внутренних войн. Сколько же еще вещей он считал очевидными, в то время как они таковыми не являлись.

«Например, то, что Барбара будет любить тебя вечно?» — подумал он.

Доктор Шарп протянул ему руку.

— Извини, сынок, я ничего не могу для тебя сделать. Ты мне ничего не должен, я не беру денег с тех, кому не в силах помочь. Удачи тебе.

— Большое спасибо, доктор.

Ларсен взял винтовку, которую оставил в углу кабинета, надел ее на плечо, и вышел, не пожав врачу руку Шарп посмотрел ему вслед, но кто же захочет добровольно связываться с человеком, вооруженным винтовкой?

Йенс прикрепил велосипед цепью к телефонной будке перед входом в кабинет доктора Шарпа. Оглядев бульвар Вашингтона, в который в Огдене превращалось 89-ое шоссе, он заметил несколько велосипедов, стоящих просто так у стен. Какие они доверчивые эти мормоны! Все еще! Йенс поморщился. Он тоже оказался чересчур доверчивым — и вот куда его завела глупость.

Ветерок, дувший с запада, принес легкий аромат Большого Соленого озера Огден расположился на узком пространстве земли между озером и лесистыми горами Уосатч. Ларсен привык к морю, когда заканчивал школу в Беркли, но запах Соленого озера показался ему слишком сильным, даже неприятным.

Ларсен слышал, что в озере нельзя утонуть, даже если очень захочешь.

«Вот бы швырнуть туда Иджера и проверить», — подумал он. — «А за компанию с ним и официантку. Я бы им помог, если бы они не захотели утонуть по собственной воле».

Ларсен снял цепь, уселся на велосипед и направился на север, в сторону Вашингтона. Он миновал городской парк и трехэтажное кирпичное здание отеля «Брум», украшенное восемнадцатью выпуклыми окнами. На крыше другого трехэтажного здания, стоящего на углу 24-ой улицы, красовалась деревянная лошадь, хвост которой, как и полагается, развевался на ветру.

Ларсену пришлось остановиться, чтобы пропустить колонну фургонов, направлявшихся на запад. Дожидаясь, когда они проедут, он повернулся к парню, сидевшему верхом на лошади, и спросил:

— Вы тут живете? — Получив утвердительный ответ, он поинтересовался: — Чем знаменита та деревянная лошадь?

— Ниггер? — переспросил парень. — Наш местный скакун, он таких чемпионов побеждал, вы бы своим глазам не поверили, если бы увидели. А сейчас он лучше всех в городе предсказывает погоду.

— Правда? — удивился Йенс. — Это как?

Парень заулыбался.

— Если он мокрый, все знают, что идет дождь; если на спине у него снег — значит, начался снегопад. А если болтается хвост — вот как сейчас — любой сообразит, что дует ветер.

— Я сам напросился, точно? — Йенс ухмыльнулся.

Последний фургон проехал, Ларсен снова покатил вперед, и вскоре миновал парк Обители. Огденская Обитель Святых наших дней[22] занимала самое большое и роскошное здание в городе. Так было по всей Юте — храмы пользовались гораздо большим вниманием общественности, чем здания, в которых размещались светские администрации.

Отделение государства от церкви Ларсен тоже считал делом совершенно естественным, но все оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал. Здесь, в Юте, у него возникло ощущение, что разделение носило чисто формальный характер — уверенности в том, что это правильно, ни у кого не было.

Ларсен пожал плечами — ему хватает и своих проблем.

Он доехал до окраин, обогнул кладбище и по мосту перебрался через реку Огден. Город остался практически позади. Местность впереди выглядела не слишком привлекательно.

«Неудивительно, что мормоны здесь поселились», — подумал он. — «Какой дурак добровольно согласится жить на таких землях?»

Ларсен поднял руку, почесал затылок. С его точки зрения верования мормонов — чушь собачья. Однако за время своих странствий он нигде не чувствовал себя в такой безопасности, как в Юте. Правильны их доктрины или нет, но они помогают людям стать лучше.

«Неужели это и есть ответ?» — подумал он. — «Если ты всерьез во что-то веришь, — причем, почти не важно, во что — у тебя есть все шансы добиться успеха?»

Ему этот вывод не понравился. Йенс всю свою жизнь занимался тем, что извлекал объективную реальность из физического мира. Теологические бредни с такой профессией не совместимы.

Или совместимы? Может быть, мормоны не имеют ни малейшего представления о том, что такое ядерная физика, но они производят впечатление людей абсолютно довольных своей жизнью, чего Йенс Ларсен о себе сказать не мог.

Вера в постулаты, изложенные в какой-то книге, без четких доказательств того, что ты на правильном пути, казалась ему средневековым догматом. Со времен Возрождения люди ищут возможности улучшить свое существование. Сделать его свободнее, легче.

Иисус меня любит! Я это знаю, потому что так говорится в Библии.

Йенс презрительно поморщился. Прямо воскресная школа, да и только! И тем не менее… Если посмотреть на религию с другой стороны, ее приятие, как это ни удивительно, может подарить тебе свободу. Тебя освобождают от необходимости делать выбор. Решение уже принято — за тебя, а ты должен следовать по заранее начертанному пути.

— Да, как раз такие идеи пропагандируют Гитлер и Сталин, — пробормотал Ларсен, покидая Огден.

Лучше всего Йенс умел думать; мысль о том, что ему придется передать эту функцию кому-то другому, заставила его содрогнуться.

Когда он проезжал по дороге, люди отрывались от своих дел и. долго смотрели ему вслед. Йенс не знал, каким образом, но они сразу понимали — он здесь чужой. Может быть, кто-нибудь приколол ему на спину плакат, гласящий: «Язычник». Он рассмеялся. Да, даже евреи здесь язычники.

Впереди по 89-ому шоссе катила старенькая телега, которая, скорее всего, принадлежала еще деду ее теперешнего владельца и бесчисленное количество лет простояла у него в сарае. Йенс налег на педали и промчался мимо серого мула, впряженного в телегу. Хозяин крикнул ему вслед:

— Вы направляетесь в Айдахо, незнакомец?

Незнакомец. Да, они прекрасно отличают чужаков от своих. Ларсен чуть не проехал мимо, решив не отвечать, но в вопросе не прозвучало ни враждебности, ни подозрительности. Он немного притормозил и спросил:

— А что, если и так?

— Только то, что вам следует соблюдать осторожность, — ответил мужчина на телеге. — Говорят, там видели этих тварей… ящеров.

— Правда? — удивился Йенс.

Если он хочет переложить ответственность за свою жизнь на чужие плечи, вот самый подходящий случай. У него имеется немало причин рассматривать данную возможность как весьма соблазнительную. Он стольким людям должен…

— Правда? — повторил он. — Хорошо.

Йенс прибавил скорость и помчался вперед, оставив у себя за спиной удивленного крестьянина.

* * *

Остолопу Дэниелсу очень хотелось увидеть южные районы Чикаго, но совсем не так, как сейчас. Он мечтал привезти сюда команду высшей лиги и сыграть с «Уайт соке» в Комиски-Парк. Впрочем, он уже давно понял, что твои желания и то, что тебе преподносит жизнь, довольно часто не совпадают.

Вот, например, золотые нашивки у него на плечах. Он даже не сменил рубашку, когда получил их, потому что другой у него не было. Остолоп спорол свои старые нашивки, воспользовавшись чьим-то штыком, а вместо них прикрепил лейтенантские знаки отличия. Парни из его старого отряда по-прежнему называли его «сержант». Но он на них не обижался. Дэниелс все равно ощущал себя сержантом, потому что взвод, который он возглавлял, понес страшные потери, и его численность ныне равнялась двум расчетам.

Зато теперь, когда он стал офицером, у него поубавилось начальников. Кроме того, его теперь посвящали в положение вещей и планы верховного командования. Вот как сейчас, например: капитан Сид Клайн (бывший лейтенантом до того, как погиб капитан Мачек) притормозил, разбрызгивая грязь, возле развалин жилого дома, который и до налета ящеров особой красотой не отличался, и сказал:

— У вас, ребята, возможно, складывается совсем другое впечатление, но наверху утверждают, будто чешуйчатые ублюдки будут ровно в том месте, где мы их ждем.

— Угу, а мы прошли через половину Иллинойса, чтобы их тут прихватить, — заявил Остолоп.

Капитан был в два раза его моложе, как, впрочем, почти все в армии.

— Вы, наверное, думаете, что удачно пошутили, — проговорил Клайн. — Так вот, ничего подобного. Когда дело доходит до маневренности, мы им в подметки не годимся, а их вертолеты готовы в любой момент начистить нам задницу, стоит нам только на секунду зазеваться. Но это не относится к боевым действиям в черте города. Тут вам придется сражаться за каждый квартал.

Командир другого взвода, тощий выходец с запада по имени Честер Хикс заметил:

— Многим придется лечь в землю.

— Это уж точно, — согласился с ним Дэниелс. — Прошлой осенью мне пришлось сражаться за каждый квартал. Даже учитывая, что идет война, страшнее мне ничего видеть не довелось.

— Точно, — кивая головой, проговорил Клайн. — Но начальство считает, что ящеры больше не могут себе позволить вести сражение с использованием огнестрельного оружия. Когда немцы вошли в Россию в 1941, они набили себе шишек, попытавшись захватить города. На равнинах дела у них шли просто великолепно. Может быть, и у нас получится?

— А если не получится, что тогда? Ведь ящеры заставили нас отступить сюда, — напомнил ему Остолоп.

— Да, верно. — Капитан Клайн вздохнул и взъерошил короткие вьющиеся волосы. — Но мы должны сделать все, что в наших силах. Идите, сообщите своим парням приказ командования.

Взвод Остолопа оборонял несколько кварталов Восточной 111-ой улицы. К западу располагалось готическое здание, в котором находилась Военная академия Морган-Парк.

«Интересно», — подумал Дэниелс, — «курсантов тоже отправили на фронт, как парней из Военного училища во время Войны Севера и Юга?»

Он не видел никого, кто хотя бы отдаленно напоминал курсанта, но знал, что это ровным счетом ничего не значит. Война идет не только здесь.

К востоку на возвышенности Пульман находился американский опорный пункт, а еще дальше на восток шли болота, окружавшие озеро Калумет. Если ящеры заставят его парней отступить, Остолоп планировал отвести их как можно дальше на восток. К северу от 111-ой улицы располагались заводы «Пульман». Дэниелсу уже приходилось сражаться среди заводских зданий. Это еще хуже, чем отстреливаться из окопов — он никогда не забудет те дни во Франции. Однако капитан Клайн прав в одном: стараясь заставить отступить парней, которые твердо решили не сдаваться, ящеры понесут серьезные потери.

На южной стороне 111-ой улицы находилось несколько траншей и одиночных окопов взвода Остолопа Дэниелса. Часть из них была вырыта прямо посреди улицы; бомбы и снаряды вырвали из асфальта огромные куски, облегчив задачу его солдатам.

Дракула Сабо помахал рукой Дэниелсу, когда тот подошел к развороченному тротуару. Сабо носил нашивки, которые Дэниелс срезал со своего рукава; теперь старый расчет Остолопа подчинялся ему. Остолоп не сомневался, что его ребята справятся с заданием лучше многих других: до тех пор, пока будет возможность находить и прибирать к рукам все необходимое, Дракула непременно придумает какой-нибудь хитроумный способ, чтобы пополнить запасы своего отряда.

— Что-то долго вас не было, сержант, — заявил он Дэниелсу. — Ой, я хотел сказать, лейтенант. Вам повезло, у нас еще осталось чуть-чуть из того, что мне удалось добыть.

— Надеюсь, не какое-нибудь роскошное спиртное, — сказал Остолоп. — Я тебе тысячу раз говорил, что меня интересует только пиво и бурбон… ну, по крайней мере, больше остального, — поспешно добавил он.

— Лучше выпивки, — сказал Дракула и, прежде чем Дэниелс успел возразить ему, что лучше выпивки нет ничего, он назвал то, что было намного труднее достать: — Я нашел чей-то запас сигарет. Десять ро-с-кош-нень-ких, ароматненьких блоков «Пэл-Мэла».

— Вот черт! — восхитился Остолоп. — Как тебе удалось?

— Идите сюда, я вам покажу.

Ужасно гордый своей добычей, Сабо подвел Дэниелса к одному неразрушенных домов на южной стороне улицы, а затем поманил его за собой в подвал. Внизу царили мрак и густая паутина. Остолопу тут совсем не нравилось, но Дракула, казалось, чувствует себя здесь так, словно попал в замок в Трансильвании.

Неожиданно он принялся топать ногами по полу.

— Где-то здесь, — пробормотал он, а потом даже вскрикнул от удовольствия. — Вот! Вы слышите?

— Дыра, — сказал Дэниелс.

— Точно, — подтвердил его догадку Сабо. Он щелкнул зажигалкой, поднял доску и показал вниз. — Смотрите, стенки металлические, чтобы сигареты не отсырели. — Он засунул куда-то внутрь руку, вытащил блок и протянул Остолопу. — Держите, последние.

Драгоценный табак исчез в рюкзаке Дэниелса к тому моменту, как он снова вышел на улицу. Остолоп не знал, говорит ли Дракула правду, но если он попытается сейчас призвать его к порядку, возможно, ему больше не суждено увидеть свою часть добычи.

— Мне хочется засунуть в рот сразу целую пачку, — проговорил он. — Но, думаю, одной затяжки будет достаточно, как бы концы не отдать — я уже не помню, когда курил в последний раз.

— Да, я вас отлично понимаю, — сказал Дракула. — Даже я давно не видел сигарет.

Остолоп наградил его сердитым взглядом, предположив, что тот утаивает от него часть своих находок, но Дракула смотрел на него честными глазами — ну прямо невинное дитя, да и только. Остолоп сдался.

Неожиданно он ухмыльнулся и поспешил к кирпичному домику, стоящему в нескольких сотнях ярдов к северу от линии фронта. На крыше дома в белом круге был нарисован красный крест, а на высокой мачте развевался флаг — чтобы ящеры знали, что это за здание.

Впрочем, на полпути Остолоп перестал улыбаться

— Она ведь не курит, — пробормотал он себе под нос. — Сама мне сказала. — Он остановился в нерешительности, пнул ногой камешек. — А я все равно знаю, как поступить.

Возможно, благодаря предупредительным знакам, дом, где находился медицинский пункт, и соседние с ним строения оставались более или менее целыми. Тут и там пышно разрослись и цвели циннии и розы. Врач, стоявший на ступенях перед входом, кивнул Дэниелсу.

— Доброе утро, лейтенант.

— Доброе.

Остолоп поднялся по лестнице и вошел внутрь. В последние несколько дней на их участке фронта было довольно тихо; ящеры что-то не рвались начинать уличные бои, без которых захватить Чикаго им вряд ли удастся. Повсюду, где только возможно, стояли кровати, но раненых оказалось совсем немного.

Люсиль Поттер наклонилась над одним из них — делала ему перевязку. Паренек закусил губу, чтобы не закричать от боли. Когда ему удалось перевести дух, он с трудом проговорил:

— Ужасно больно, мэм.

— Я знаю, Генри, — ответила Люсиль. — Но мы должны менять повязку как можно чаще, мы же не хотим, чтобы началось заражение. — Как и большинство медицинских сестер, она употребляла местоимение «мы», когда разговаривала с пациентами. Она подняла голову и увидела Дэниелса. — Привет, Остолоп. Вы зачем пришли?

— Хочу сделать вам подарок, мисс Люсиль, — ответил Дэниелс.

Генри и еще несколько парней на кроватях рассмеялись. Одному даже удалось изобразить гнусавый волчий вой.

Лицо Люсиль окаменело. А взгляд, которым она его наградила, говорил: «Тебе, негодник, придется остаться после уроков». Она решила, что своим подарком он надеется заманить ее в любовные сети. На самом деле, Остолоп как раз на это и рассчитывал, но был достаточно умен и понимал, что иногда обходные пути приводят к желаемому гораздо быстрее прямых. Если вообще есть какая-то надежда на положительный результат.

Он сбросил рюкзак, засунул туда руку и вытащил блок сигарет. Нахал, что испустил волчий вой, снова присвистнул, на сей раз тихонько, с восхищением. Остолоп бросил блок Люсиль.

— Вот, держите. Угостите ребят, которые к вам попадут и захотят вспомнить, что такое хорошая сигарета.

Ее худое, обтянутое кожей лицо смягчилось, а глаза вспыхнули радостью, когда она уверенно поймала блок.

— Спасибо, Остолоп. Я так и поступлю, — сказала Люсиль. — Многие обрадуются.

— Я тут не при чем, — заявил Остолоп. — Их нашел Дракула.

— Могла бы и сама догадаться, — улыбнувшись, проговорила она. — Но ведь вы же принесли их сюда, большое вам спасибо.

— И от меня тоже, — вмешался Генри. — Я не видел хабарика… сигарету… целую вечность.

— Это точно, — поддержал его свистун. — Мэм, а можно мне штучку, прямо сейчас, пожалуйста? Я буду хорошо себя вести до самого Рождества. Честное слово. — Он прижал забинтованную руку к груди, а потом торжественно перекрестился.

— Виктор, с тобой просто невозможно иметь дело, — строго проговорила Люсиль, но не удержалась и рассмеялась. Она открыла блок, а потом пачку. Раненые радостно заулыбались, когда она начала раздавать им сигареты. Остолоп почувствовал, как запах табака наполнил помещение. Люсиль принялась шарить по карманам, и через несколько минут горестно нахмурилась. — У кого-нибудь есть спички?

— У меня. — Остолоп достал из кармана коробок. — Часто оказывается полезным, если нужно развести ночью костер, да и вообще никогда не знаешь, что тебе может пригодиться.

Он протянул коробок Люсиль. Аромат свежего табака окутал Остолопа, доставляя несказанное блаженство. Настоящий табачный дым, резкий и одновременно сладковатый… какое удивительное наслаждение!

— Дайте и лейтенанту сигаретку, мэм, — попросил Виктор. — Если бы не он, нам бы не видать их, как своих ушей.

Остальные парни с ним тут же согласились, кое-кто закашлялся. Если ты долго не курил, начинаешь отвыкать и терять навыки.

Люсиль подошла к нему с пачкой, Остолоп вытащил сигарету, постучал по ладони и засунул в рот. Он потянулся к карману, достать спички, но Люсиль уже зажгла для него одну из тех, что он ей дал, и Остолоп наклонился, чтобы прикурить.

— Вот это жизнь, — проговорил он, делая длинную затяжку. — Да еще когда спички для тебя зажигает красивая женщина.

Парни на больничных кроватях радостно заулюлюкали. Люсиль же наградила его взглядом, обещавшим страшные кары. Остолоп проигнорировал взгляд, частично из принципа, а частично потому, что сам отчаянно закашлялся — чудесный ароматный дым драл горло совсем, как иприт. Рот наполнился слюной, закружилась голова; он вспомнил последние дни прошлого века, когда впервые попробовал раскурить трубку из стебля кукурузного початка.

— Возможно, для поддержания духа солдат сигареты и хороши, но они вредят здоровью, — сердито заявила Люсиль.

— Когда я могу умереть в любую минуту, зачем беспокоиться о том, что может убить меня медленно и еще неизвестно когда? — спросил Остолоп и снова затянулся, вторая затяжка, наконец, сделала свое дело — напомнила его организму обо всех сигаретах, что он выкурил когда-то.

Ребята на койках снова весело расхохотались. Люсиль одарила его очередным особенным взглядом; если бы они были одни, она наверняка еще и топнула бы ножкой. Затем улыбка медленно осветила ее лицо.

— В ваших словах что-то есть, — признала она.

Остолоп сиял; каждый раз, когда ему удавалось добиться хоть какой-нибудь уступки с ее стороны, его охватывала невыразимая радость. Он поднес правую руку к каске и сделал вид, что отдает ей честь.

— Я отправляюсь назад, в свой взвод, мисс Люсиль, — сказал он. — Надеюсь, сигарет хватит надолго, ведь это будет означать, что к вам попадет как можно меньше наших ребят.

— Спасибо за вашу доброту, Остолоп, — ответила она.

Солдаты загомонили вслед за ней, а Остолоп помахал рукой и вышел на улицу.

Сигарета так и осталась у него во рту, но отдыхавший на крыльце врач ничего не заметил, пока не почувствовал запах дыма. В следующую секунду он вскинул голову, словно охотничий пес, взявший след. Не веря, что такое возможно, он с завистью уставился на Остолопа, который докурил сигарету до самого конца, а потом бросил на землю крошечный окурок и старательно его затоптал.

Когда Остолоп вернулся к своим подчиненным, там все было тихо. Где-то вдалеке, словно раскаты грома, гремели артиллерийские залпы. К небу поднималось несколько дымных столбов, один тянулся в сторону озера Калумет, другой — на запад. Однако для человека, видевшего больше боевых действий, чем ему хотелось бы, дым не представлял никакого интереса.

Остолоп обнаружил, что многие из пехотинцев тоже обзавелись сигаретами. Дракула Сабо выглядел преуспевающим и счастливым. Остолоп подозревал, что он раздавал своим приятелям сигареты не бесплатно. Лейтенант должен быть доволен, и тогда твои дела пойдут в гору, однако, простые солдаты это именно тот народ, что помогает тебе забраться повыше. До тех пор, пока никто не жалуется Остолопу на несправедливость, он готов отвернуться и смотреть в другую сторону.

Он отправил разведчиков на юг от 111-ой улицы, чтобы убедиться в том, что ящеры не заявятся с той стороны после наступления темноты, и принялся сортировать банки с консервами, стараясь решить, что съесть на ужин, когда подошла Люсиль Поттер.

Все, кто ее видел, здоровались с ней, точно со старшей сестрой, любимой тетушкой или даже матерью: она довольно долго была «их», пока нехватка медицинского персонала, или вообще людей, хоть что-нибудь знающих о ранениях и о том, как с ними следует обращаться, не заставила ее покинуть линию фронта.

— Отнесите немного сигарет вашим ребятам, мисс Люсиль, — предложил Дракула.

— Об этом уже позаботились, Бела. Но все равно, спасибо тебе за заботу. — Она повернулась к Остолопу, удивленно приподняла бровь. — Вы отдали раненым свои?

— Ну, да, мисс Люсиль. — Остолоп принялся пинать ногой кусочки асфальта, валявшиеся на разбитой мостовой.

— Очень благородно с вашей стороны, — сказала она, и Остолоп почувствовал, что один раунд он выиграл. — Поделиться тем, что Дракула дал лично вам… не многие на такое способны.

— Ну, смотря как понимать «такое», — глубокомысленно заявил Остолоп, почувствовав, что краснеет, и его не спасет ни грязь, ни густая щетина на щеках. Он протянул Люсиль банку с тушеной говядиной. — Останетесь на ужин?

— Останусь. — Люсиль достала консервный нож из сумочки, висевшей на поясе и ужасно похожей на кобуру для пистолета, ловко вскрыла банку. Набрала ложку, попробовала и тяжело вздохнула: — Еще одна корова, которая умерла от старости, а вместе с ней и картошка с морковкой.

Остолоп открыл точно такую же банку. Тоже вздохнул после первой ложки.

— Точно. Но все равно еда. Лучше того, чем нас кормили во Франции, уж можете мне поверить. Самое трудное было заставить французов отдать нам хоть что-нибудь. Если это удавалось, можно было неплохо поесть. Каким-то образом они могут приготовить даже конину так, что она становится настоящим деликатесом.

Он не знал, что ел там, но воспоминания были приятными.

Прежде чем Люсиль ответила, на востоке артиллерия ящеров начала обстрел. Снаряды свистели примерно в полумиле от них — не настолько близко, чтобы прятаться в укрытие. Остолоп огляделся по сторонам, посмотреть, какие они причинили разрушения. Сначала он не заметил ничего особенного, но потом увидел, что водонапорная башня над заводом «Пульман» исчезла.

Люсиль тоже обратила на это внимание и сказала:

— Не думаю, что в Чикаго осталось много людей — я имею в виду гражданских — которые могли бы обеспечивать нас пропитанием. Год назад Чикаго считался вторым по величине городом Соединенных Штатов. Теперь же стал похож на близнеца какого-нибудь крошечного городка на западе.

— Да уж, мне приходилось бывать в таких, в Аризоне и Неваде. Того, ради чего они жили, больше не существует, и они тоже умерли. Чикаго был центром, куда стекались и где производились самые разные вещи, а теперь, с приходом ящеров он тоже всего лишился, — проговорил Остолоп.

Словно в подтверждение его слов посыпались новые снаряды, на сей раз немного ближе, чем раньше.

— Ящеры обстреливают линию фронта, — заметила Люсиль. — Знаете, Остолоп, в тех маленьких городишках на востоке жило не более нескольких сотен человек, ну, может быть, тысяча. Куда они подевались?

— Многие погибли, — грустно ответил Остолоп, и Люсиль кивнула. — Кто-то успел бежать… от войны, или потому что из-за ящеров заводы перестали функционировать. Да и с продовольствием возникли проблемы.

— Да, конечно, — согласилась с ним Люсиль. — Знаете, Остолоп, вы очень здравомыслящий человек, вам удается увидеть суть проблемы.

— Правда? — Остолоп огляделся по сторонам. Его парни находились достаточно далеко и не слышали, о чем они разговаривают. Но он все равно проговорил совсем тихо: — Если я здравомыслящий, почему я так к вам прилип?

— Скорее всего, потому что мы слишком давно знакомы и многое вместе пережили. — Люсиль покачала головой. — Если бы обстоятельства сложились иначе, не знаю, как все повернулось бы. Но даже и так, мне иногда кажется… — Она замолчала и грустно улыбнулась, по-видимому, решила, что сказала слишком много.

Остолоп развернул плитку шоколада. Как и курение, это простое действие заняло его руки, в то время как он обдумывал слова Люсиль. Он разломил плитку пополам и дал половинку Люсиль. А потом осторожно спросил:

— Вы хотите сказать, что, возможно… могли бы попытаться… вступить в отношения… — Он не знал, как лучше выразить свои мысли.

Люсиль смущенно кивнула.

— Возможно — правильное слово Остолоп. Я гораздо ближе к этому, чем когда-либо в жизни, но я солгала бы вам, если бы сказала, что уже совсем готова. Надеюсь, вы меня понимаете и проявите терпение.

— Мисс Люсиль, когда человеку столько лет, сколько мне, он уже не так нетерпелив, как в юности. Просто… — Остолоп собирался сказать о том, что идет война, и откладывать что-то на потом не совсем правильно, но не успел… К ним подступила та самая война — совсем близко.

В воздухе, словно стон баньши, раздался пронзительный вой. Тело Остолопа, будто став совершенно самостоятельным, мгновенно сообразило, что снаряды ящеров нацелены прямо на него. Инстинктивно он распластался на земле.

Три взрыва оглушили Остолопа, его приподняло над землей и отбросило в сторону — точно мощным ударом профессионального боксера на ринге. Прогрохотали взрывы, и внутри у него все оборвалось, а потом возникло ощущение, будто кто-то пытается через нос вырвать ему легкие. Осколки снарядов с диким воем и свистом метались в воздухе.

На землю упало еще несколько снарядов — чуть дальше от того места, где они находились. Сквозь звон в ушах и грохот собственного сердца Остолоп слышал чьи-то крики. Кто-то, кажется, Дракула, звал:

— Мисс Люсиль!

Люсиль Поттер не отвечала. И не двигалась. Один из осколков, чудом миновавших Остолопа, аккуратно снес ей часть черепа. Остолоп увидел мозг, алая кровь окрасила седеющие волосы. Люсиль смотрела в небо широко открытыми испуганными глазами. Она не успела понять, что произошло.

— Мисс Люсиль! — Да, определенно голос Дракулы. — Вы нам здесь нужны.

Остолоп молча смотрел на ее тело, на разрушенные дома когда-то огромного города… и вдруг по щекам у него потекли слезы. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Слезы падали на истерзанную землю и исчезали, словно их никогда и не было

«Совсем как Люсиль», — подумал Остолоп и беззвучно разрыдался.

Глава XX

— Господа капитаны, я с удовлетворением сообщаю вам, что завоевание Тосева-3, которое в начальной стадии заняло больше времени, чем мы предполагали, набирает скорость, — заявил Атвар высшим чинам флота, собравшимся на борту «127-го Императора Хетто».

После того, как ему пришлось провести некоторое время на Тосеве-3, он чувствовал радостное возбуждение, когда снова вернулся на флагманский корабль.

— Нам хотелось бы услышать подробности, — высказался капитан Страха.

— Сегодня я собрал здесь капитанов кораблей, чтобы сообщить им то, что мне удалось узнать, — ответил Атвар.

Он сдержался и не показал Страха, как сильно тот ему не нравится. Страха с нетерпением ждал, когда Атвар совершит какую-нибудь ошибку и провалит всю кампанию. Если у флота возникнут серьезные неприятности, капитаны кораблей могут сместить Атвара, а на его место поставить кого-нибудь другого.

Кирел с удовольствием его заменит, но Кирел хороший самец — он ставит интересы Расы выше личных амбиций. А вот Страха думает только о себе и не в состоянии заглянуть в будущее. Несмотря на сдержанность и предусмотрительность, которые демонстрирует Страха, он ужасно похож на одного из Больших Уродов.

Повернувшись к Кирелу, Атвар приказал:

— Первую карту, пожалуйста.

— Будет сделано, благородный адмирал, — ответил Кирел и легко коснулся кнопки на подиуме. За спиной Атвара появилась большая голограмма.

— Перед вами огромные пространства земли на севере главного континента, — пояснил Атвар. — Сейчас вы увидите, что мы прорвали линию обороны у города Калуга, где СССР отчаянно пытается остановить нас и не пропустить к своей столице — Москве.

— Я испытаю истинное удовольствие, когда нам удастся захватить Москву. Военные и стратегические причины в данном случае не имеют никакого значения, — проговорил Кирел. — Большинство из вас знает, что режим, который в настоящий момент находится в СССР у власти, расправился со своим императором.

Хотя почти все присутствующие на совещании командиры знали об этом факте, по рядам прокатись восклицания, исполненные ужаса и негодования. Пока Большие Уроды не сообщили им об убийстве императора, представители Расы не могли себе представить, что такое бывает.

— Однако мы не имеем права легкомысленно относиться к военным и стратегическим соображениям, — заметил Атвар. — Москва является не только административным, но и коммуникационным центром, ее захват поможет нам вывести СССР из войны. Как только мы добьемся победы здесь, мы сосредоточим все наши усилия на Дойчланде и получим возможность атаковать их с более выгодных позиций.

Он с радостью прислушался к одобрительному шороху голосов. В последнее время, когда они обсуждали тосевитскую кампанию, командиры, как правило, вели себя сдержанно. По его сигналу Кирел снова нажал на кнопку — тут же появилась другая карта.

— Остров Британия, — проговорил Атвар. — Он находится поблизости от северо-западного побережья главного континента Тосева-3. Британцы тоже доставили нам немало хлопот. Из-за незначительных размеров острова мы посчитали, что он не имеет принципиального значения, и не включили в список первоочередных объектов. Ту же ошибку мы совершили и с островной империей Ниппон, расположенной на восточной оконечности материка. Воздушные удары причинили серьезный урон обеим империям, однако этого оказалось недостаточно. Самцы и техника, освободившиеся после победы над СССР, позволят нам организовать широкомасштабное наступление на эти вредные рассадники сопротивления.

— Позвольте мне высказаться, благородный адмирал? — вмешался Страха.

— Говорите, — разрешил Атвар.

В предыдущий раз Страха позволения не спросил. Сообщение об успехах, настоящих и будущих, возможно, заставило его сообразить, что в ближайшее время он вряд ли станет адмиралом флота Расы.

— Дойч-тосевиты продолжают удерживать север — если я не ошибаюсь, местность называется Франция, правильно? Разве в такой ситуации мы можем рассчитывать на успех вторжения в Британию, даже когда СССР перестанет оказывать нам сопротивление и прекратит военные действия?

— Компьютерные расчеты указывают на высокую степень вероятности положительного исхода — более 70 % — при обстоятельствах, о которых вы упомянули, — ответил Атвар. — Пока СССР продолжает воевать и вынуждает нас использовать огромные ресурсы для подавления сопротивления, шансы на успешный захват Британии снижаются до 50 %. Вы хотите получить распечатку, капитан?

— Если вам не трудно, благородный адмирал.

Самое вежливое высказывание, которое Атвар слышал от Страхи за последнее время. Адмирал подал знак Кирелу, чтобы тот включил следующую карту. Когда она появилась, он сказал:

— Вы видите, как выглядят наши позиции в северной части меньшего по размерам континентального массива. Главным образом, положение армии Расы в борьбе против империи, точнее, не-империи под названием Соединенные Штаты. Самый крупный центр — Чикаго — который нам не удалось взять раньше, теперь находится под огнем наших солдат. Его уничтожение дело времени.

— Благородный адмирал, учитывая тот факт, что нам придется нанести серьезные удары в других частях Тосева-3, — поинтересовался Кирел, — можем ли мы позволить себе выделить достаточно серьезные ресурсы, которых требуют военные действия внутри городского массива?

— Я уверен, что можем, — ответил Атвар.

Кирел, разумеется, хороший и верный самец, но он слишком осторожен и консервативен. С другой стороны, Страха с трудом сдерживает нетерпение и просто неприлично елозит на своем месте — так сильно ему хочется поскорее вступить в сражение с Большими Уродами. Да, он вполне мог бы быть тосевитом.

— Если благородный адмирал считает, что так должно быть сделано, мы выполним приказ, — объявил Кирел.

Атвар знал, что ему придется погрузиться в холодный сон, если он хочет дожить до минуты, когда Страха сделает такое же заявление.

Адмирал еще раз просигналил Кирелу, и у него за спиной появилась очередная голографическая карта. Она оказалась гораздо более подробной: план города, расположенного на южном побережье, развалины на вершине холма неподалеку.

— Я должен признать, уважаемые капитаны, что сложившаяся на Тосеве-3 ситуация выявила недостатки стратегического планирования, о которых я говорил ранее, — сказал Атвар. — Тем не менее, хотя это может показаться вам странным, в недостатках есть и определенные достоинства. В борьбе с тосевитами у нас наметился серьезный прогресс. Вы получили данные разведки, касающиеся Большого Урода по имени Скорцени?

— Тосевитского террориста? Да, благородный адмирал, — ответил один из самцов.

Атвар не сомневался, что многие из них не обратили внимания на данные разведки, о которых он упомянул. Кое-кто из капитанов вообще не особенно интересовался отчетами разведчиков. Ладно, не важно. По крайней мере, сегодня это не важно. Впрочем, скоро Скорцени станет проблемой из прошлого.

— Один из оперативников, находящихся в городе Сплит, — продолжал Атвар, — придумал хитроумный план, который поможет переманить государство, являющееся одним из вассалов империи Дойчланд — оно называется Хорватия — на сторону Расы. Если он сработает — отлично! Однако операция проводится малыми силами, чтобы дойч-тосевиты думали, будто они в состоянии ее контролировать, причем, не прикладывая особых усилий. Мы узнали, что Скорцени действует в том районе. Нашему опытному оперативнику осталось только заманить его в капкан. Я надеюсь получить сообщение об успехе операции в течение ближайших дней. Без Скорцени Большие Уроды не будут причинять нам столько неприятностей.

Пилоты не разразились аплодисментами, но были очень близки к столь бурному проявлению эмоций. Атвар купался в теплом сиянии их уважения и восхищения, словно лежал на солнечном берегу Дома.

* * *

Гейнрих Егер шагал по улицам Сплита. В старых югославских армейских сапогах, мешковатых гражданских брюках и выгоревшем итальянском мундире он смотрелся здесь просто отлично. Половина мужчин носила смесь гражданской и военной одежды. Даже его лицо не казалось тут чужим, он вполне мог сойти за хорвата или серба. На своем пути Егер встретил несколько патрулей ящеров.

Таверна, расположенная напротив южной стены дворца Диоклетиана, явно видела лучшие времена. Деревянный щит, которым было заколочено окно на фасаде, давно посерел и потерял свой настоящий цвет.

Егер скользнул внутрь и быстро прикрыл за собой дверь. За стойкой стоял мужчина лет пятидесяти, почти весь седой, с кустистыми бровями, сросшимися на переносице, и тонким носом, похожим на клюв. Егеру не удалось овладеть сербо-хорватским языком, но он немного разговаривал по-итальянски.

— Вы Бариша? Мне сказали, что у вас есть бренди особого сорта. Бармен оглядел его с ног до головы и ответил:

— Особые сорта мы храним в задней комнате, — сказал он, наконец. — Пройдете со мной?

— Да, спасибо, — ответил Егер по-итальянски.

В углу за столиком устроилось несколько стариков, которые пили пиво. Они продолжали вести неспешную беседу, когда Бариша провел Егера в заднюю комнату.

Комната оказалась гораздо больше главного зала. Она занимала не только всю заднюю часть таверны Бариши, но еще и соседние дома с закрытыми ставнями окнами. Впрочем, ей следовало быть просторной, поскольку здесь собралось огромное количество небритых мужчин в военной и гражданской одежде. Один из самых высоких парней улыбнулся Егеру, и его белые зубы сверкнули в пламени свечи.

— Я уже начал думать, что ты до нас никогда не доберешься, — сказал он по-немецки.

— Ну, я пришел, Скорцени, — ответил Егер. — Можешь смыть грим с лица, если хочешь.

— Я уже начал привыкать ходить без шрама, — ответил эсэсовец. — Иди сюда… я тут для тебя кое-что припас. — Он поднял над головой оружие

Егер начал проталкиваться сквозь толпу. Кое-кто из собравшихся держал в руках пехотные карабины, другие вооружились автоматами. Лишь у немногих, в том числе и у Скорцени были десантные винтовки — автоматическое оружие с магазином на двадцать стандартных патронов. Егер поспешно взял у Скорцени оружие и несколько полных магазинов.

— Не хуже, чем у ящеров, — заметил он.

— Нет, лучше, чем у ящеров, — поправил его Скорцени. — Убойная сила больше.

Егер решил не возражать и спросил:

— Когда спускаемся в дыру? — Он показал на черную яму, которая выглядела так, словно вела прямо в ад.

На самом деле она уходила в подземные галереи под дворцом Диоклетиана.

— Через пять минут — по моим часам — после того, как капитан Петрович и его веселые ребятишки атакуют дворец, — ответил Скорцени. — Пять минут, — повторил он на итальянском и сербо-хорватском языках

Боевики закивали.

Вслед за Егером появилось еще несколько человек. Скорцени передал им автоматы. Доставлять оружие в Сплит было труднее, чем людей, но Скорцени и его связные из местных сумели справиться с этой нелегкой задачей.

Комнату наполнил оглушительный рев, что-то, загромыхало, потом еще и еще раз. Кто-то крикнул по-итальянски, обращаясь к Скорцени:

— Следи за временем!

— Это не сражение, — заявил он, покачав головой. — Ящеры улетают на своих вертолетах. — Он ухмыльнулся. — Тем лучше. Нам меньше останется.

* * *

Даже впереди, рядом с пилотом и командиром стрелков, в вертолете было очень шумно. Дрефсаб старался не думать о том, что чувствуют восемь самцов, сидящих в солдатском отсеке. Он подождал, пока все три истребителя поднимутся в воздух, а потом повернулся к пилоту и приказал:

— К разрушенному замку Клис. Дойче и хорваты там слишком долго строят против нас козни. Пора прикончить Скорцени и всех его приспешников.

— В замок Клис, — повторил пилот так, словно услышал приказ в первый, а не в сотый раз. — Будет исполнено, недосягаемый господин.

Город Сплит стал крошечным, когда вертолет набрал высоту. Дрефсаб находил его на редкость уродливым: кирпичи и штукатурка, красные черепичные крыши не шли ни в какое сравнение с домами из бетона и стекла у него на Родине. Вдалеке появился разрушенный замок; он постепенно увеличивался в размерах, и Дрефсаб подумал, что отвратительнее сооружения ему видеть не доводилось.

— Почему вам так не терпится избавиться от какого-то одного Большого Урода, недосягаемый господин?

— Потому что он самый мерзкий на этой мерзкой планете, — ответил Дрефсаб. — Он причинил Расе больше горя, чем любой другой известный мне самец Больших Уродов.

Дрефсаб не стал вдаваться в подробности — пилоту ни к чему их знать. Но возмущение в его голосе прозвучало так искренне, что пилот повернул один глазной бугорок в сторону командира, несколько секунд его разглядывал, и лишь потом снова сосредоточился на управлении вертолетом.

Серые каменные руины замка Клис быстро приближались. Дрефсаб предполагал, что тосевиты прячутся среди развалин и готовятся открыть по ним огонь. Разведывательные данные, полученные со спутников, подтверждали сообщения о том, что у тосевитов здесь нет противовоздушных орудий. Дрефсаб надеялся, что самцы из разведки правильно поняли, о каком месте идет речь.

Он пожалел, что не принял небольшую дозу имбиря, прежде чем сесть в вертолет. Организм отчаянно поносил его за недосмотр. Впрочем, Дрефсаб сделал это совершенно сознательно, он знал, что имбирь лишит его сомнений, а в войне с таким врагом, как Скорцени, ему хотелось сохранять ясную голову.

— Почему они не стреляют? — спросил стрелок.

Замок Клис казался тихим и мирным, словно здесь не селились на протяжении многих тысячелетий разбойники и бандиты.

Дрефсаб тихонько зашипел. Тысячи лет назад замка наверняка не было и в помине Тосев-3 — новый мир.

— Когда имеешь дело с Большими Уродами, разве можно понять, что у них на уме? — ответил он командиру стрелков. — Может быть, они затаились, чтобы мы подумали, будто их тут нет. Или приготовили для нас какую-нибудь засаду.

— Хотелось бы на это посмотреть, недосягаемый господин, — ответил стрелок. — У них будет бледный вид после того, как они выскочат из своей засады и попытаются нас атаковать,

Дрефсабу нравилась его уверенность в силах Расы.

— Давайте хорошенько обстреляем руины, чтобы наши солдаты смогли высадиться без проблем

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответили вместе стрелок и пилот.

Пилот передал приказ на другие вертолеты. Один из них опустился на землю, чтобы высадить солдат. Другой вместе с вертолетом, в котором находился Дрефсаб, взлетел повыше и принялся поливать замок Клис ракетным огнем и пулеметными очередями. Никакого ответа. Как только восемь самцов выбрались из вертолета, он поднялся в воздух и присоединился к обстрелу. Второй вертолет сел на землю и выгрузил самцов.

Дрефсаб сжал в руке свое личное оружие. Он намеревался спуститься на землю вместе с боевиками и лично убедиться в том, что Скорцени мертв. Целые тосевитские империи доставляли Расе меньше хлопот, чем один самец дойче. Украденные материалы для атомной бомбы, захваченный в плен Муссолини, выступающий с пропагандистскими речами против Расы, танк, который Скорцени удалось увести прямо из-под носа военных в Безансоне… Кто в состоянии сосчитать, сколько еще преступлений лежит на его совести?

Из второго вертолета выскакивали самцы и тут же открывали огонь из своего оружия — под таким обстрелом защитники Клиса не посмеют даже головы высунуть из укрытия. Пилот начал снижаться, чтобы высадить Дрефсаба и его команду, когда микрофон, встроенный в его слуховой канал, ожил.

— Пожалуй, вам следует это выслушать, недосягаемый господин, — сказал он и нажал на кнопку, которая посылала поступающий сигнал на приемник в кабине пилота.

Сквозь шум моторов и стрельбу до Дрефсаба донесся голос какого-то самца:

— Недосягаемый господин, сборный отряд Больших Уродов с винтовками и другим огнестрельным оружием атакует стены, окружающие нашу базу. Вряд ли им удастся пробиться внутрь, но мы несем потери. — Неожиданно Дрефсаб сообразил, что из громкоговорителя доносится стрельба.

— Если ситуация не требует моего присутствия, я доведу до конца уничтожение этой цели, а потом вернусь, — ответил он.

Он широко раскрыл рот от удовольствия и облегчения. Итак, Скорцени выбрал именно этот момент для атаки? Ну, что же, придется с ним поквитаться. Боевые самцы, защищающие Клис, будут уничтожены. Раса оставит здесь гарнизон и отнимет у дойче контроль над данным районом. А репутация Дрефсаба, несмотря на то, что он стал наркоманом и более не может обходиться без имбиря, поднимется до недосягаемых вершин. Все верховное командование Расы будет его уважать.

— Продолжать действовать по плану, недосягаемый господин? — спросил пилот.

— Да, — ответил Дрефсаб, и вертолет начал снижаться.

Дрефсаб проверил батарейки, встроенные в каску. Если главная база захочет с ним связаться, он немедленно ответит на вызов. Других мер против атаки Скорцени он не предпринял.

Вертолет мягко приземлился, Дрефсаб надел каску на голову и поспешил присоединиться к команде, которая начала выгружаться.

* * *

Егер привык сражаться внутри танка, толстая броня которого отсекала грохот взрывов и стрельбы. Стены таверны для этих целей явно не годились; ему казалось, что автоматные очереди и винтовочные выстрелы у дворца Диоклетиана предназначены лично ему. Остальные солдаты и партизаны, собравшиеся в задней комнате заведения Бариши, особого внимания на происходящее не обращали, и Егер решил, что они, наверное, к такому шуму привыкли.

Скорцени крикнул на немецком, итальянском и сербском языках:

— Две минуты! — А затем продолжил по-немецки: — Все, у кого ручные пулеметы, встаньте ближе к дыре.

Бессмысленное заявление, поскольку он расставил всех по местам еще до того, как снаружи началась стрельба. Егер оказался одним из счастливчиков, которым повезло идти по тоннелю первыми. Вокруг солдат с ручными пулеметами плотным кольцом стояли те, у кого в руках были автоматы, последними пойдут партизаны с простым оружием.

— Одна минута! — предупредил Скорцени, а потом — Егеру показалось, что прошел целый год — крикнул: — Пора!

И первым бросился в тоннель.

Егер оказался четвертым или пятым — в такой толкучке разобраться было совсем не просто. Тусклый свет у него за спиной исчез, и Егер оказался в полнейшей темноте. Он тут же налетел на парня, бежавшего впереди, споткнулся и чуть не упал. Выпрямившись, ударился головой о низкий потолок, посыпалась грязь, забралась за шиворот, защекотала спину. Егер пожалел, что у него нет каски.

«Интересно, как там Скорцени», — подумал он.

С его двухметровым ростом ему, наверное, пришлось сложиться пополам, чтобы не разбить себе голову.

Хотя тоннель был, скорее всего, не более пятнадцати метров длиной, Егеру показалось, что он никогда не кончится. Узкий, с низким потолком, каждый раз, когда Егер ударялся локтем о стену, ему казалось, будто проход становится все уже и уже. Он боялся, что кто-нибудь начнет кричать, испугавшись чернильного мрака тоннеля. Он знал людей, которые не могли находиться внутри танка с закрытым люком. Здесь оказалось в сотни раз хуже.

Неожиданно он понял, что может различить силуэт солдата, бегущего впереди, а еще через несколько шагов они выбрались в пыльную кладовку, освещенную отблесками, падающими из соседних комнат, расположенных неподалеку. Но после темного тоннеля Егеру казалось, что здесь даже слишком светло.

— Проходите вперед, быстрее, — приказал Скорцени свистящим шепотом. — Дайте возможность, тем, кто идет за вами, выйти наружу. — Когда собрался весь отряд, Скорцени треснул Егера по спине. — Полковник у нас специалист по археологии, он знает, где лестницы.

Скорцени и еще несколько человек из его отряда достаточно хорошо изучили подземный лабиринт и знали его не хуже Егера, а может быть, даже и лучше. И потому Егер оценил жест Скорцени: он напомнил своим людям, что его слово ценится не меньше, чем слово их командира.

— Мне бы не хотелось наткнуться здесь на большой отряд ящеров, — сказал он. — Если нам придется сражаться под землей, мы не сможем выбраться наружу и сбросить их со стен.

— Вот для этого и нужен отвлекающий маневр Петровича, — напомнил ему Скорцени. — Чтобы все ящеры отправились наверх и не заметили нас до тех пор, пока не будет слишком поздно — для них.

Егер знал, для чего планировался отвлекающий маневр, но еще он отлично знал, что планы не всегда срабатывают так, как хочется. Впрочем, он не стал ничего говорить. Очень скоро они поймут, сработала ли их военная хитрость.

Скорцени обратился ко всему отряду:

— Я вам дам очень простой совет: стреляйте первыми. — Затем повторил фразу на других языках. Парни заулыбались — они и сами успели вывести это правило. Скорцени тоже ухмыльнулся. — Ну, пошли, олухи!

Он первым нырнул в тоннель и первым выскочил из кладовки.

Егер еще никогда не видел подземного лабиринта переходов, коридоров и комнат дворца Диоклетиана, но он уверенно шагал вперед, тихонько считая повороты. Из одной большой комнаты, мимо которой они проходили, пыхнуло жаром — казарма ящеров. Если партизан обнаружат, то только здесь.

Никаких криков, шипения или стрельбы. Впереди лестница. Скорцени помчался наверх, перепрыгивая сразу через три ступени. Остальные боевики, и Егер в первых рядах, старались от него не отставать. Внутри у полковника все сжалось. А что если какой-нибудь ящер повернет свой глазной бугорок в неподходящий момент? Все — конец операции, которая немедленно превратится в кровавую бойню.

Добравшись до верхней площадки лестницы, он принялся дико озираться по сторонам.

«Совсем, как ящер», — подумал Егер.

Инопланетяне продолжали сражаться у стен замка, но их скрывал каменный баптистерий.

Скорцени махнул рукой, чтобы боевики разделились, давая им понять, что один из отрядов возглавит Егер. Затем он показал, что Егер должен повести своих солдат направо и вперед и обойти баптистерий, а сам двинулся налево.

— Давайте, ребята, — приказал Егер своим людям и сорвался с места.

Если хочешь произвести впечатление на тех, кто уже видел Скорцени в деле, иди в атаку первым. Иначе никто за тобой не последует.

Он поднял руку, приказывая остановиться, когда они подошли к углу баптистерия. Взяв свой ручной пулемет на изготовку, Егер вышел в узкую улочку, которая вела к северной стене. В этот момент парни Скорцени начали стрелять.

Ящер, стоявший в нескольких футах впереди, резко развернулся, услышав этот неожиданный звук, и заметил Егера. Прежде чем он успел поднять оружие, Егер его пристрелил.

— Вперед! — крикнул он и помчался по улице. Топот ног у него за спиной означал, что отряд следует за ним.

* * *

Сжимая в руках оружие, Дрефсаб перебрался через большой серый камень и оказался на территории замка Клис. Время от времени он поскальзывался на сухих растениях. Несколько самцов уже были здесь и суетливо метались взад и вперед в поисках мест, где могли прятаться Большие Уроды.

Пока им не удалось найти ничего. Дрефсаб ужасно огорчился — он очень хотел увидеть, как умрет Скорцени. Однако если им удастся захватить развалины замка Клис и сделать его цитаделью Расы — тоже неплохо.

«Пора расширить наши владения в Хорватии за пределы Сплита», — подумал он.

— Они здесь были, — сказал один самец и показал на кучу грязи. — Почему же их нет сейчас?

В его голосе прозвучало возмущение. С точки зрения представителя Расы, мир должен быть абсолютно предсказуемым местом.

— Они, наверное, специально назначили свою атаку в городе на то время, когда мы отправимся сюда, — ответил Дрефсаб. — У них до омерзения хорошо работает разведка.

Впрочем, его это не особенно удивляло; существа одного вида должны объединяться против существ другого, в особенности, если последние намерены их покорить.

Дрефсаб страдал, ему невыносимо хотелось принять порцию имбиря. Он практически пообещал адмиралу доставить голову Скорцени в прозрачном кубе из акриловой смолы. Будет ли адмирал доволен, когда ему преподнесут вместо головы мятежника стратегический объект? Если Скорцени не убьют, а его труп не опознают в Сплите, придется Дрефсабу лично узнать ответ на этот вопрос. Имбирь ничего не изменит, только поможет некоторое время не вспоминать о неприятном.

Еще один самец помахал ему рукой из выложенной камнем дыры в земле.

— Идите сюда, недосягаемый господин, — позвал он. — Похоже, Большие Уроды, которые тут были, устроили себе дом под землей.

Дрефсаб посветил фонариком в дыру. Не вызывало никаких сомнений, что перед ним нора Больших Уродов: мясистый, зловонный запах тосевитов тут же коснулся обонятельных рецепторов, расположенных у него на языке. Он поводил фонариком из стороны в сторону, а потом тихонько прошипел:

— Тут поместится много Больших Уродов.

— Вы правы, недосягаемый господин, — проговорил самец. — Как вы думаете, куда они подевались?

— Кто-то вернулся в свои деревни, наверное, а остальные ушли в город, чтобы атаковать стены нашей крепости, — ответил Дрефсаб.

Он высунул язык. Ему показалось, что слова прозвучали как-то неправильно. Судя по тому, что он знал про Скорцени, такая простая, незамысловатая операция не в его характере.

— Если нам придется разбить среди этих камней лагерь, недосягаемый господин, надеюсь, вы не заставите нас использовать нору под землей? — Солдат тоже высунул язык и помахал им с презрением и отвращением. — Тут воняет.

— Точно, воняет, — согласился с ним Дрефсаб. — Обещаю, вам не придется здесь ночевать. По крайней мере, до тех пор, пока мы тут все не продезинфицируем.

Оба самца раскрыли пасти — рассмеялись.

Микрофон, вмонтированный в каску Дрефсаба, неожиданно ожил:

— Недосягаемый господин! Нас атакуют не только снаружи, но и изнутри! Огромный отряд Больших Уродов каким-то образом умудрился незаметно пробраться за стены замка. Мы несем тяжелые потери. Нам требуется немедленная помощь!

Дрефсаб издал звук, напоминающий взрыв скороварки, оставленной без присмотра на горячей плите.

— Они не ушли в свои деревни, — сказал он, когда смог внятно формулировать свои мысли. Самец, стоявший рядом с ним, удивленно ворочал глазами; он не слышал отчаянного призыва о помощи. — Мерзавцы отправились в Сплит, — продолжал Дрефсаб.

Да, Скорцени совсем не так прост, как хотелось бы.

— Кто? Большие Уроды? — спросил самец, пытаясь понять, что же все-таки происходит.

Дрефсаб проигнорировал его вопрос, помахал солдатам, растянувшимся по всей территории замка Клис.

— Назад, возвращайтесь в вертолеты! — крикнул он. — Быстрее!

Главным достоинством представителей Расы являлось повиновение старшим по чину. Самцы, не задавая вопросов и не колеблясь, помчались к вертолетам. Пилоты, сидевшие внутри, принялись дико размахивать руками — они тоже получили сообщение.

Дрефсаб быстро занял свое место.

— В крепость! — прорычал он. — Скорцени заплатит за все! Он дорого заплатит за свои преступления!

— Будет исполнено, — только и сказал пилот.

Вертолет начал набирать высоту, покружился в воздухе вокруг собственной оси и устремился в сторону Сплита. Только после этого пилот позволил себе задать вопрос:

— Могу я поинтересоваться, в чем состоит ваш план, недосягаемый господин?

— Мы используем всю свою огневую мощь и заставим Больших Уродов бежать из крепости, — ответил Дрефсаб. — Им удалось доставить в город людей и оружие. Однако я отказываюсь верить в то, что они смогли протащить противовоздушные орудия так, что мы ничего не заметили.

— Не сомневаюсь, что вы совершенно правы, недосягаемый господин, — демонстрируя уважение, заговорил командир стрелков. — Но я должен вам напомнить, что мы истратили почти весь запас боеприпасов во время рейда на замок Клис. У нас практически ничего не осталось.

Дрефсаб наградил его негодующим взглядом. Помолчав немного, он сказал:

— Мы все равно полетим в Сплит. Я что-нибудь придумаю.

Внизу, под вертолетом, замелькал чужой пейзаж, у него совсем не оставалось времени на то, чтобы придумать какой-нибудь разумный план.

* * *

Егеру довелось участвовать в боях за каждый дом, за каждую улицу в маленьких городках Украины, и он знал, что никогда не забудет тех дней. Даже если ты находишься в танке, это смертельно опасно. А уж когда твоей единственной защитой является старая поношенная одежда — безумнее затеи придумать невозможно!

— Теперь я точно знаю, что никогда не стану пехотинцем добровольно, — пробормотал он, спрятавшись в подворотне здания, расположенного рядом со стеной. — С меня хватит прошлой войны.

Мимо с жужжанием проносились пули, во все стороны летели осколки камня и кирпича и страшно жалили, если им удавалось впиться в тело. Если один такой осколок попадет в глаз, можно мгновенно ослепнуть. Судя по тому, как ящеры поливали все вокруг огнем, у них были ручные пулеметы и, наверное, неисчерпаемый запас боеприпасов. У Егера замечательное оружие, но его магазин пустеет слишком уж быстро.

Несколько человек, находившихся впереди Егера, отстреливались, отвечая на огонь ящеров. Это сигнал — Егер и около полудюжины его людей проскочили мимо них и бросились вперед. Оставить относительную безопасность дверного проема оказалось так же трудно, как выбраться из траншеи и бежать по нейтральной полосе… во Франции, как же давно это было! Но, сражаясь в пехоте, ты должен двигаться и стрелять. Другого не дано, иначе тебе не суждено дожить до следующего дня.

Егер мчался по выложенной булыжником улице, согнувшись пополам, стараясь сжаться в комок, стать незаметным для ящеров. Стрелкам не удалось уложить всех врагов, находившихся впереди. Пули выбивали из булыжников искры, отскакивали рикошетом под самыми замысловатыми углами.

Егер присмотрел новое укрытие, очередной дверной проем, и устремился вперед, к нему. Прижавшись к стене, он попытался отдышаться, словно участвовал в марафоне, а не пробежал всего несколько метров. Через пару секунд его догнал один из его людей.

— Как вы думаете, там есть что-нибудь интересное? — спросил он по-немецки с сильным славянским акцентом. Егер поморщился.

— Мы приближаемся к позициям ящеров. Всякое может быть.

— У меня есть граната, — сказал хорват, вытащив из-за пояса Немецкую гранату.

Парень тихонько толкнул толстую деревянную дверь, она легко открылась… очень подозрительно. Хорват сорвал чеку, распахнул дверь, швырнул внутрь гранату и быстро захлопнул дверь.

От грохота взрыва Егер на мгновение оглох, осколки со свистом ударяли в деревянную дверь. Егер еще раз ее распахнул и выпустил длинную очередь — на случай, если кому-нибудь из ящеров удалось уцелеть. А затем спрятался за массивной дубовой дверью, которая, скорее всего, простояла на своем месте со времен австро-венгерском империи.

Хорват добежал до второй, внутренней, двери, дал несколько очередей из своего автомата, а затем заглянул за угол. Он все делал исключительно грамотно.

— Наверное, нам повезло, — проворчал он.

— Лучше стрелять, когда не видно особой необходимости, чем не стрелять, когда она возникает, — сказал Егер.

Хорват кивнул. Впрочем, не желая рисковать, Егер осторожно подобрался к выходу на улицу.

В тот момент, когда он туда добрался, на севере прозвучал оглушительный грохот — Егеру показалось, будто взорвалась бомба, по меньшей мере, в полтонны весом. Он осторожно выглянул наружу и увидел, что в стене дворца Диоклетиана зияет огромное отверстие. Археолог в его душе горько заплакал, солдат ликовал — парни Скорцени отвлекли ящеров, а ребята Петровича успели заминировать стену.

Егер вскочил на ноги, бросился вперед. Расположение менять лучше всего тогда, когда враг на мгновение отвлекся. Теперь ящерам придется несладко — они будут вынуждены сражаться с отрядом Скорцени и одновременно следить за тем, чтобы боевики Петровича не проникли внутрь. Может быть, этот безумный рейд все-таки закончится успешно.

И тут небо заполнил рев моторов. Егер метнулся к ближайшему укрытию. Возвращались вертолеты ящеров.

* * *

В охваченном пламенем Сплите дым черным столбом поднимался в небо. Дрефсаб удивленно зашипел. Разве можно себе такое представить — мирный, спокойный город в доли секунды превращается в черные развалины?

— О, Скорцени, ты нам за все заплатишь! — прошептал он.

Когда вертолеты подлетали к окраинам города, раздался оглушительный взрыв, и в воздух поднялся громадный столб пыли.

— Взорвали часть стены, — возмущенно сообщил пилот, который разглядывал дисплей с увеличенным изображением крепости. — Как им удалось доставить в город такое количество боеприпасов? Они действовали нагло, прямо у нас под носом!

— Что-то, наверное, сохранилось с прежних времен — Большие Уроды воевали друг с другом, когда мы здесь появились. А что до остального, у них это очень ловко получается, — с горечью в голосе проговорил Дрефсаб. — Мы же не просвечиваем рентгеновскими лучами каждую телегу, что въезжает в город, вот теперь и приходится расплачиваться за свою халатность. Но если бы мы это делали, нам бы не хватило самцов ни на что другое. Я во всем виноват и признаю свою вину.

Дрефсаб почувствовал себя исключительно благородным самцом. Впрочем, положение дел это не изменило. Сплит горел. Радиосигналы с просьбами о помощи продолжали поступать, причем в каждом сообщалось о новых победах тосевитов.

— У нас не осталось ракет, боеприпасы для пулеметов заканчиваются.

«Забота о сохранении боеприпасов», — подумал Дрефсаб, — «стоила Расе нескольких побед».

Если они потерпят здесь поражение, то совсем по другой причине.

— Используйте все, что у нас есть, иначе мы лишимся бастиона в Сплите, — сказал он. — По сравнению с такой перспективой, боеприпасы — или, если уж говорить откровенно, три вертолета — ничего не стоят. Может быть, нам удастся прикончить достаточное количество Больших Уродов, чтобы помочь Расе. Давайте попробуем.

— Все будет исполнено, недосягаемый господин.

В голосах пилота и командира стрелков энтузиазма слышно не было. Дрефсаб их не винил — возможно, у Больших Уродов и нет противовоздушных орудий, но вертолетам все равно грозит опасность. Если бы они постарались как следует защититься от пулеметного огня, вертолеты стали бы слишком тяжелыми и не смогли подняться в воздух. Однако пилот выполнил приказ командира не колеблясь. И тут же передал приказ Дрефсаба своим товарищам.

Три вертолета пронеслись над крышами домов, в них начали стрелять задолго до того, как они добрались до прямоугольной стены, служившей заграждением для базы представителей Расы. Некоторые пули отскакивали от бронированной поверхности, однако, часть их пробивала более тонкий металл в наименее важных местах.

Дрефсаб быстро сообразил, что огонь по вертолету ведут Большие Уроды, вооруженные винтовками и пистолетами. Когда они подлетели к базе, огонь превратился в шквал.

— Обстрелять тосевитов, находящихся снаружи стены, недосягаемый господин? — спросил командир стрелков.

— Нет, — ответил Дрефсаб. — Те, что сумели пробраться внутрь, гораздо важнее. Если у нас ограниченный запас боеприпасов, мы должны использовать их в самый решающий момент.

И снова пилот передал приказ Дрефсаба своим товарищам на других вертолетах. Все три машины повисли над узким пространством внутри стен, которое еще удавалось удерживать самцам Расы. Ревели пулеметы, Дрефсаб почувствовал приступ дикого удовлетворения, почти сравнимого с ощущением, возникающим после приема имбиря, когда увидел, как падают Большие Уроды.

— Мы их заставим отступить! — крикнул он.

* * *

Еще одна дверь. На сей раз Егер решил, что вряд ли она подойдет в качестве укрытия. Он пнул ее ногой и закатился внутрь, держа оружие наготове. Никто в него не стрелял. Он подполз к окну, выходящему на север.

Снаружи бесновалась смерть. Егер ненавидел вертолеты ящеров еще с тех пор, когда воевал против них в своем танке. Их ракеты пробивали броню, словно бумагу. А пулеметы, установленные на борту, оказались весьма эффективными против пехоты.

Огонь велся не прицельно. Впрочем, в этом не было никакой необходимости. Егер понял еще во Франции, во время прошлой войны, что пулеметы выпускают такое количество пуль, что даже если тебя не зацепит первая, вторая или третья обязательно сразят наповал. Случись тебе оказаться на открытом пространстве — например, на пустынной улице — молись, чтобы вмешалось провидение, иначе тебе конец.

Казалось, из носов вертолетов вырываются языки пламени. Егер принялся палить по ближайшему, а затем, не теряя времени, откатился в сторону. Он не знал, удалось ли ему попасть в вертолет, однако, не сомневался, что ящеры засекли место, откуда он вел обстрел.

А в следующее мгновение получил подтверждение своим догадкам — пули вгрызались в стену, крошили камень, во все стороны полетели осколки разбитого стекла. Что-то впилось в ногу, потекла кровь. Не сильно. Егер осторожно переместил вес на раненую ногу. Ничего. Некоторое время он не сможет быстро бегать, но не более того. Егер направился на второй этаж здания, собираясь обстрелять вертолет оттуда. Кроме того, сверху легче попадать в ящеров у стены. Он все еще поднимался по лестнице, когда вертолеты прекратили стрелять: сначала один, потом второй. А за ними и третий.

Первым побуждением Егера было броситься вниз — насколько он мог в своем состоянии — и принять участие в победоносной атаке, которая уничтожит последних ящеров. Впрочем, он тут же понял, что эта мысль не слишком разумна. Ящерам хватит ума прекратить стрельбу, чтобы люди подумали, будто у них кончились боеприпасы.

Он все-таки поднялся на второй этаж. Вертолеты по-прежнему продолжали угрожающе висеть в воздухе, но они не стреляли. С земли по ним продолжали вести огонь люди Скорцени и Петровича. Егер к ним присоединился. На сей раз ящеры не отвечали.

— Может быть, у вас и в самом деле кончились боеприпасы, — прошептал Егер.

Но он все равно решил немного подождать, прежде чем спуститься вниз и выскочить на улицу. А вдруг они хитрят, и у них еще полно снарядов?

* * *

Дрефсаб с возмущением и злостью посмотрел на командира стрелков, когда пулемет смолк.

— Все? — спросил он.

— Не совсем, недосягаемый господин. Почти все, — ответил офицер. — Осталась всего пара сотен патронов. Что бы вы ни решили, как нам следует их использовать — если мы вообще будем их использовать — вы должны отдать приказ очень быстро. В боевом отсеке у нас уже есть один раненый самец, и мы не можем до бесконечности находиться под огнем противника. Одна пуля не может причинить нам серьезного урона, но ведь их много.

Мягко говоря! Обшивка вертолета содрогалась, раздавался такой грохот, что Дрефсаб чудом не оглох.

— Районы возле стен слишком сильно застроены, там мы не сможем сесть, чтобы забрать на борт тех самцов, что еще живы, — сказал он.

Он вопросительно кашлянул, хотя не сомневался, что совершенно прав. А вдруг пилот скажет, что он ошибается?

Но пилот не стал с ним спорить.

— Мы смогли бы разместить там фюзеляж, недосягаемый господин, но винты… — он не договорил, но Дрефсаб без проблем понял, что он имеет в виду. Пилот продолжал: — Однако у нас достаточно горючего, чтобы вернуться в Италию, на территорию, которую Раса полностью контролирует. — В его голосе появилась надежда.

— Нет, — не терпящим возражений тоном ответил Дрефсаб.

Затем достал из мешочка на поясе маленький флакончик с имбирем и положил на язык живительный порошок. Пилот и стрелок смотрели на него широко раскрытыми глазами. Ему было все равно. Адмирал Атвар знал о его пристрастии к тосевитскому зелью, так что мнение низших офицеров его не волновало.

— Мы не будем спасаться бегством.

— Но, недосягаемый господин… — Пилот замолчал, возможно, сработала многолетняя привычка подчиняться старшему по званию, а, может быть, не знал, против чего возразить в первую очередь — тактики Дрефсаба, или флакона с имбирем, который тот продолжал держать в левой руке.

Уверенность и хитрость, дарованные имбирем, наполнили все существо Дрефсаба.

— Большие Уроды вряд ли ввели в крепость много своих самцов, — сказал он. — Если мы приземлимся у них за спиной, там, где поднялись в воздух, они окажутся между двумя огнями — совсем как наши солдаты, когда тосевиты пошли в наступление.

Теперь у пилота появились конкретные возражения:

— Но, недосягаемый господин, у нас всего двадцать три дееспособных самца. Я не знаю, как обстоят дела на других вертолетах. Возможно, там есть раненые.

— Тридцать, — холодно поправил его Дрефсаб. — Пилоты и командиры стрелков имеют оружие, я тоже. Если нам удастся изгнать Больших Уродов из крепости, мы сможем продержаться до тех пор, пока не прибудет подкрепление.

Пилот по-прежнему не сводил с него своих глазных бугорков. Дрефсаб демонстративно отвернулся, словно вызывая его на очередной протест. Чтобы немного смягчить презрение, которое он испытывал к своим подчиненным, он высыпал на язык еще одну дозу чудесного имбиря, который наполнил его невыносимым желанием что-нибудь делать и уверенностью, что если он проявит отвагу, все будет хорошо.

— Курс на посадочную площадку, — приказал он.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — жалобно проговорил пилот и передал приказ остальным вертолетам.

* * *

Когда вертолеты начали удаляться, Егер решил, что они спасаются бегством. Но хотя шум моторов стал тише, он не смолк совсем.

— Куда они собрались? — шепотом спросил он у самого себя.

Он не мог поверить в то, что они просто поднимутся в воздух и улетят — после того отчаянного обстрела, которому они подвергли позиции людей. Егер попытался представить себя на месте командира ящеров — Скорцени говорил, что его зовут Дрефсаб. В Советском Союзе такая тактика много раз помогала ему добиться успеха. Если ты в состоянии понять, что нужно сделать твоему противнику, ты в силах ему помешать.

Хорошо, предположим, Дрефсаб не дурак. Скорее всего, этот ящер достаточно умен — он прекрасно показал себя в Безансоне (Егер мимолетно подумал о своих товарищах; новости из Франции и Германии приходили далеко не радужные), а затем получил задание вытеснить хорватов из Германии.

В таком случае, как он себя поведет? Большие вертолеты ящеров перевозят не только боеприпасы, но еще и солдат. Что стал бы делать Скорцени, если бы мог расставить своих людей на наиболее удобных позициях? Ответ напрашивался сам собой — высадил бы их в тылу врага. Здесь, в Сплите, он так и поступил.

Следующий вопрос таков: сообразит ли это Скорцени? Лучше бы сообразил.

Егер не мог с ним связаться ни по радио, ни по полевому телефону. Но Скорцени совсем не глуп. Он обязательно разгадает планы врага… убеждал себя Егер.

Полковник никак не мог решить, стоит ли ему немедленно отправиться в тыл боевой группы Скорцени. Но прежде чем начать действовать, огляделся по сторонам, чтобы оценить свою позицию. Затем подошел к окну и осторожно выглянул, стараясь держаться в тени, чтобы его не заметили ящеры.

Егеру понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что уходить отсюда нельзя — по чистой случайности он оказался в чрезвычайно удобном месте — в ста метрах стояли четыре ящера, которые, разумеется, не подозревали о том, что за ними кто-то наблюдает. Егер перевел свой ручной пулемет в режим одиночных выстрелов, поднял его, сделал глубокий вдох и на выдохе нажал на спусковой крючок. Отдача сильно ударила в плечо. Один из ящеров рухнул на землю.

Даже в таком режиме его оружие стреляло быстрее обычной винтовки. Нужно было только нажимать на курок. Второй раз он промахнулся, но третьим выстрелом попал в инопланетянина — тот даже не успел ничего предпринять. Егер сомневался, что убил его, но ранил наверняка. Во всяком случае, сражаться он уже больше не сможет.

Опыт подсказал ему, что после третьего выстрела нужно отойти от окна. Не успел он сдвинуться в сторону, как засвистели пули. Егер удовлетворенно кивнул. Если слишком спешишь, обязательно наступит расплата.

На юге началась стрельба — огонь открыли ящеры, затем к ним присоединились люди. Егер снова кивнул. Дрефсаб пытается перехватить инициативу. Этот мерзкий инопланетянин, прибывший на Землю из глубин космоса, знает толк в военном деле.

* * *

Дрефсаб получил образование офицера разведчика. Попав на Тосев-3, он не предполагал, что ему придется участвовать в рукопашном сражении. Короткие танковые вылазки в Безансоне не подготовили его к войне в рядах пехотинцев. В особенности, в самом сердце города.

Вертолеты оставались под обстрелом все время, пока летели к посадочной площадке, с которой стартовали пару лет назад — так, по крайней мере, казалось Дрефсабу. Один из самцов рухнул на землю в тот момент, когда он покидал борт вертолета, и еще двое — когда мчались к укрытию. Командир стрелков использовал последние боеприпасы, чтобы подавить огонь Больших Уродов.

Дрефсаб бежал по булыжникам к куче мусора и чувствовал себя невероятно беззащитным. Даже отваги, дарованной имбирем, не хватало на то, чтобы убедить себя в собственной неуязвимости, в особенности, когда вокруг свистели пули. Однако он добрался до спасительной кучи целым и невредимым. Растянувшись на земле, тут же принялся отстреливаться.

Довольно быстро Дрефсаб понял, что самцам Расы противостоит всего лишь горстка тосевитов. Офицер, командовавший солдатами, понял это одновременно с ним. В каске ожил микрофон, послышались быстрые команды. Часть самцов начала поливать Больших Уродов огнем, чтобы заставить их лежать тихо и не высовываться. Другая группа переместилась так, чтобы обстреливать тосевитов сбоку. Вскоре оружие неприятеля замолчало. Солдаты Расы бросились в атаку.

Однако к удивлению Дрефсаба им не удалось застать Больших Уродов врасплох. Проблема заключалась в том, что бой шел на ограниченном пространстве. Умный командир — а у тосевитов таких имелось предостаточно — может быстро перегруппировать свои силы и отозвать тех, кто сражается у стены, чтобы они нейтрализовали новую угрозу. А самцы Расы не могли покинуть свои места и оказать поддержку товарищам на посадочной площадке, потому что стоит им сдвинуться с места, как их мгновенно начнут обстреливать из окон зданий.

В этот момент Дрефсаб услышал оглушительный взрыв на севере. Еще часть стены рухнула. Он с возмущением зашипел. Его подразделение не сможет самостоятельно удержать крепость. Если самцы, которых он собирается спасти, погибнут, Сплит падет.

— Быстро! — крикнул он. — Мы должны прорваться сквозь ряды тосевитов и добраться до своих.

Два пилота выскочили из своих машин и присоединились к сражению, но, несмотря на храбрость и мужество, они еще меньше, чем Дрефсаб, разбирались в тактике наземного боя. А в воздухе носилось столько пуль, что погибнуть мог даже самый опытный солдат — сейчас дело было исключительно в везении.

Скорчившись в дверном проеме, Дрефсаб принял еще одну порцию имбиря. Он нуждался в его поддержке, зная, что иначе не сможет идти в бой. По крайней мере, так он себе говорил.

Одно из зданий впереди — или несколько? — загорелось. Узкую улицу наполнил дым. Целеустремленный самец — особенно, если ему помогает имбирь — должен воспользоваться представившейся возможностью. Дрефсабу казалось, что впереди будет полно самых разнообразных мест, где он сумеет спрятаться. Он выскочил из своего укрытия и помчался по улочке.

Дрефсаб все время менял направление, чтобы никто его не подстрелил. Вскоре от густого черного дыма он начал задыхаться и кашлять; мигательные мембраны тут же опустились на глаза, чтобы защитить их от ядовитых испарений.

Дым был такой густой, что Дрефсаб заметил тосевита лишь когда они налетели друг на друга. Вокруг стоял такой грохот, что он не слышал, как тот подбежал. Даже с точки зрения Больших Уродов этот самец оказался огромным. Из него получилось бы два Дрефсаба.

Однако оружие делает всех равными. Когда Дрефсаб навел свое на врага, он заметил у него на лице шрам, не слишком умело скрытый пудрой и гримом. Он крикнул:

— Скорцени!

Но у Скорцени тоже имелось оружие, винтовка неизвестного образца. Она выплевывала пули совсем как пулеметы Расы. Дрефсаб почувствовал удар, словно на него опустился громадный молоток, потом еще один… И все.

* * *

В воздухе ревели моторы бомбардировщиков ящеров. Громоподобные взрывы сравнивали с землей территорию крепости, где стоял дворец Диоклетиана. Спрятавшись в дверном проеме, Егер молил всех святых, чтобы здание не обрушилось прямо на него. Он знал, что, когда бомбардировщики закончат свое дело, от дворца практически ничего не останется. Тысяча шестьсот лет истории превратилось в прах всего за несколько часов.

Самолеты сбросили свой смертоносный груз и улетели. Оглушенный, разбитый, но абсолютно целый, если не считать осколка стекла в ноге, Егер медленно встал и печально оглядел дымящиеся руины, когда-то живописного маленького порта.

— Он наш, — сказал Егер.

— Хорошо, правда? — проговорил кто-то у него за спиной.

Егер резко повернулся — сработал рефлекс — и почувствовал острую боль. Перед ним стоял Скорцени. Пот смыл грим, но его лицо покрывал толстый слой сажи и грязи — заметить шрам все равно не представлялось возможным.

— Если бы мы тут завязли, они могли бы слетать за подкреплением, — продолжал он. — Вряд ли это доставило бы нам удовольствие.

— Никакого, — весело согласился с ним Егер. Он снова посмотрел на уничтоженную крепость. — А они крепче, чем я думал.

— Они умеют воевать. — Скорцени тоже огляделся по сторонам. Если на него и произвела впечатление картина страшных разрушений, вида он не подавал. — Русские тоже оказались крепче, чем мы думали. Но в конце концов мы бы все равно их разбили.

Казалось, его невозможно вывести из состояния уверенного спокойствия. Дайте ему военное задание — самое немыслимое — и он отправится его выполнять. И добьется успеха.

Хорват навел винтовку на пленного ящера.

— Halt! — громко крикнул Егер — если хорват понимает по-немецки, он услышит.

— Остановись! — крикнул Скорцени еще громче Егера. — Что, черт тебя задери, ты тут вытворяешь… ты грязное, вонючее, вшивое собачье дерьмо!

Хорват понимал по-немецки. Он отвел винтовку от перепуганного, скорчившегося ящера и направил дуло на Скорцени.

— Хочу избавиться от этой пакости, — ответил он. — Только, пожалуй, начну с вас.

Большинство тех, кто сражался на превращенных в руины улицах Сплита, являлись хорватами, а не немцами. Вокруг Егера и Скорцени постепенно собралась небольшая толпа. Боевики еще не навели своего оружия на немецких офицеров, но могли сделать это в любой момент. Среди них оказался капитан Петрович, который явно с радостью расправился бы с немцами.

— Убивать ящеров нельзя, — пояснил Егер. — Они много знают. Лучше сохранить ему жизнь и заставить поделиться с нами своими секретами.

Хорват с винтовкой сплюнул на землю.

— А мне нет дела до того, что он знает. Мне хочется прикончить эту дрянь — и все тут!

— Если ты убьешь ящера, я убью тебя, — предупредил его Скорцени, причем так спокойно, словно сидел с хорватом за одним столиком в кафе. — Если ты попытаешься убить меня, я убью тебя. Полковник Егер совершенно прав, и тебе это прекрасно известно.

Хорват нахмурился, но винтовку сдвинул чуть в сторону. Егер знаком приказал ящеру подойти. Тот мгновенно бросился выполнять волю своего спасителя.

— Хорошо, — тихо поговорил Скорцени. затем, повернувшись к Петровичу, громко сказал: — Я хочу, чтобы ваши люди разыскали и собрали здесь всех оставшихся в живых ящеров. По моим сведениям, нам сдалось около двадцати штук. И еще столько же раненых. Как добыча, они представляют не меньшую ценность, чем сам город.

— Вы хотите, — холодно повторил Петрович. — Ну и что? Мы находимся в Независимом Государстве Хорватия, а не в Германии. Здесь отдаю приказы я, а не вы. Что вы станете делать, если я скажу «нет»?

— Застрелю вас, — ответил Скорцени. — А если вы думаете, что я не смогу уложить вас вместе с вашим дружком весельчаком… — он ткнул пальцем в хорвата, который собирался убить ящера — …прежде чем вы, ребятишки, меня достанете… Давайте, посмотрим, что у вас получится.

Петрович трусостью не отличался. В противном случае он никогда не бросился бы в самую гущу сражения, которое только что закончилось. Скорцени стоял совершенно спокойно, дожидаясь, что он станет делать. Егер изо всех сил старался сделать вид, что чувствует себя так же уверенно, как и эсэсовец. Равняться с ним в отваге он даже и не пытался.

После затянувшегося молчания Петрович прорычал приказ на своем родном языке. Кто-то из его людей запротестовал, Петрович принялся яростно его поносить. Егер не слишком хорошо знал местное наречие, но смысл сказанного был и так ясен.

Хорваты разошлись, а потом начали приводить пленных ящеров — сначала самцов, сдавшихся, когда сражение подошло к концу, а за ними на самодельных носилках принесли перевязанных раненых, которым пришлось покинуть поле боя. Их стоны боли неприятно напоминали человеческие.

— Я совсем не был уверен, что у тебя получится, — шепнул Егер Скорцени.

— Главное, чтобы разговор перешел на личности, — так же шепотом ответил Скорцени. — Эти ублюдки все воспринимают очень лично. Я просто сыграл с ними в их игру. И победил. — Он хитро улыбнулся. — Снова.

* * *

— Я знал, что обязательно попаду в Москву, — сказал Георг Шульц, — но не представлял, что именно так — я в нее отступаю.

— Не смешно.

Людмила Горбунова откусила кусок черного хлеба. Кто-то протянул ей стакан эрзац-чая. Она быстро его выпила. Ей тут же подали миску щей. Людмила мгновенно проглотила и суп. Пока она восстанавливала силы, техники осматривали ее самолет, заливали горючее, загружали бомбы и боеприпасы.

— А я и не говорил, что смешно, — заявил немец.

Было видно, что он смертельно устал, светлая кожа посерела, под глазами черные тени, волосы и борода растрепаны, грязь на лице и одежде — сейчас никто не мылся.

Людмила не сомневалась, что она выглядит не лучше. Она уже и не помнила, когда ей удавалось поспать хотя бы несколько часов подряд. Уже перед Калугой она была сильно измучена, а с тех пор…

В их задачу входило тянуть время. Когда немцы в 1941 году подошли к Москве, старики, дети и десятки тысяч женщин рыли окопы и строили противотанковые заграждения, чтобы остановить врага. В них снова возникла необходимость. Насколько их усилия помогут замедлить продвижение ящеров вперед, когда перед натиском врага не устояли и более серьезные преграды, никто не знал. Но советский народ будет защищать свою столицу до последнего вздоха.

— Готово, товарищ пилот, — крикнул один из техников.

Людмила поставила миску со щами — жидкой, водянистой бурдой, без мяса, почти без капусты — и встала. Она устало забралась в свой У-2.

— Надеюсь, вы вернетесь, — сказал Шульц. — Надеюсь, мы еще будем здесь, когда вы вернетесь.

Никифор Шолуденко проходил мимо как раз, когда немецкий танкист, превратившийся в техника, произнес эти слова.

— Наказание за пораженческие разговоры — смерть — прошипел он.

— А каково наказание за убийство единственного нормального техника, который имеется в распоряжении базы? — сердито спросил он. — Моя смерть причинит вашей стороне больше вреда, чем мои разговоры.

— Вполне возможно, — ответил Шолуденко. — Только ведь за это не предусмотрено никакого наказания. — Он опустил руку на кобуру.

Людмила знала, что они желают друг другу смерти.

— Может быть, кто-нибудь из вас крутанет винт? А воевать будете, когда победим ящеров.

«Если победим», — подумала она.

Произнеси она эти слова вслух, обвинил бы Шолуденко ее в пораженческих настроениях? Скорее всего, нет. Он не хотел видеть ее мертвой — только обнаженной.

Офицер НКВД и бывший сержант вермахта одновременно бросились к «кукурузнику». Шульц оказался первым. Когда он ухватился за лопасть винта, Шолуденко пришлось отскочить в сторону. Стоит попасть под раскрученный винт, и тебе грозит смерть, куда более страшная, чем от пули.

Винт завертелся, пятицилиндровый двигатель выплюнул вонючий дым. Людмила отпустила тормоза, У-2 помчался по неровной посадочной полосе (на самом деле, всего лишь расчищенному участку поля) и начал набирать скорость. А в следующее мгновение маленький биплан медленно поднялся в воздух.

Однако даже в полете У-2 не превратился из гадкого утенка в прекрасного лебедя. Но «кукурузники» гораздо чаще возвращались с заданий, на которых погибали большие самолеты — так комар укусит тебя и легко избежит возмездия, тогда как слепня обязательно заметят и раздавят.

От Калуги почти ничего не осталось. Людмила летела над пригородом бывшего промышленного центра. Сначала часть города разрушили немцы — во время своего наступления на Москву в 1941 году, затем русские приложили свою руку, когда отбили его чуть позже. За последние несколько недель ящеры уничтожили остальное.

Сегодня фронт находился к северу от Калуги. Ящеры расчистили часть улиц, идущих с севера на юг, чтобы иметь возможность доставлять боеприпасы своим войскам. Грузовики, их собственного производства и захваченные у немцев и русских (часть из них американские), катили по дорогам так, словно никакого неприятеля поблизости не было.

«Наверное, во мне трудно видеть в качестве опасного противника», — подумала Людмила. Она заметила колонну грузовиков и направила свой У-2 в их сторону.

Ее не видели до тех пор, пока она не подобралась достаточно близко, чтобы открыть огонь.

— Комарик прилетел! — крикнула она и пронеслась над колонной, наблюдая за тем, как ящеры выскакивают из грузовиков и пытаются спрятаться в кустах.

Впрочем, прятались не все, некоторые принялись отстреливаться. Пули свистели вокруг маленького У-2, но Людмила спокойно нажала на рычаг и сбросила весь свой запас бомб. Избавившись от лишнего веса, самолетик моментально стал легче и маневреннее.

«Кукурузник» чуть подбросило, когда начали взрываться бомбы. Людмила оглянулась через плечо. Несколько грузовиков охватило веселое яркое пламя. Да еще на дороге образовались воронки от взрывов — теперь враг некоторое время не сможет пользоваться этим маршрутом.

Жаль, что У-2 берет на борт только легкие бомбы.

— Мне мало того, что ящеры не будут ездить по одной дороге, — сказала она вслух, словно какая-нибудь волшебница могла услышать и исполнить ее желание. — Я бы сделала все, чтобы эти твари убрались из города.

К сожалению, желания и возможности Людмилы не совпадали. Она пролетела над домами — далеко не все из них имели крыши — стреляя в то, что попадалось на пути. Но лучшим ее достижением на сегодня осталась колонна грузовиков, расстрелянная на дороге.

Ящеры вели по ней ответный огнь, они начинали стрелять, как только Людмила оказывалась в переделах досягаемости, иногда до того, как она успевала нажать на гашетку. Пора возвращаться, — сказала она себе. У ящеров гораздо больше передатчиков, чем в Красной армии, они, наверное, уже сообщили своим, что она летает над городом.

Людмила постаралась побыстрее выбраться из Калуги, ловко маневрируя между разрушенными домами и уходя из-под огня противника. В результате всего несколько пуль угодило в фюзеляж и крылья.

Она направилась на запад, чтобы ящеры подумали, будто база находится там. Кроме того, Людмила летела в сторону солнца, что заметно усложняло задачу стрелкам ящеров, которые продолжали вести по ней огонь. Вскоре она промчалась по сложной траектории над полуобгоревшими сливовыми деревьями и повернула на северо-восток, в сторону линии фронта. Ящеров почти ничто не отделяло от Москвы, и ей следовало сделать все, чтобы помешать их продвижению вперед.

К северу от Калуги глазам Людмилы предстало страшное зрелище. Впрочем, она уже начала привыкать к картинам отступления русской армии — разбитые танки и бронемашины, окопы, превращенные артиллерийским огнем в большие воронки, трупы в форме. Даже пролетая над полем боя на достаточной высоте, она задохнулась от тошнотворного запаха разложения.

Обломков техники, принадлежавшей ящерам, было значительно меньше. Уходя, они старались забирать все, что возможно. Впрочем, и потери они несли менее значительные. Такое положение дел сложилось с самого начала войны.

На востоке гремели артиллерийские взрывы. Орудия ящеров оказались дальнобойнее тех, что имелись на вооружении у Красной армии. Находясь на северных окраинах Калуги, они без проблем бомбили Москву. Людмила направилась к орудиям. Если удастся расстрелять орудийные расчеты, можно будет считать, что сегодняшний день прошел успешно.

Несмотря на то, что Красная армия отступала, она не прекратила сопротивления. Людмила услышала знакомый вой — примерно в километре от «кукурузника» раздавались взрывы.

— «Катюши»! — радостно вскричала она.

Ракетные установки являлись самым лучшим оружием русских. В отличие от традиционных артиллерийских орудий, они оказались более маневренными, а ракеты не только причиняли серьезный вред, но и наводили на врага ужас.

Ящеры как раз выбирались из своих укрытий, куда они попрятались во время залпа «Катюш», когда над ними пролетала Людмила. Она открыла пулеметный огонь, и они метнулись назад. Людмила надеялась, что кто-то из них оказался не слишком ловким, но посмотреть на результат ей было некогда — она умчалась прочь.

Возле артиллерийской позиции ящеров Людмила опустилась ниже уровня деревьев. На нескольких установках имелись шасси с противовоздушными пушками, установленными для защиты больших орудий. Если ей удастся заметить такую, нужно будет спасаться бегством. Прямое попадание снаряда мгновенно подожжет «кукурузник». Людмила заставила себя думать не о себе, а о том, что пострадает машина.

Она осторожно приблизилась к орудиям ящеров, не увидела никаких противовоздушных орудий, подлетела еще ближе.

— За Родину! — крикнула Людмила и нажала на гашетку.

Ящеры бросились врассыпную, словно тараканы, когда хозяин неожиданно зажигает на кухне свет. Только в отличие от тараканов, инопланетяне принялись отстреливаться. Вспышки напоминали маленьких светлячков, но Людмила понимала, что враг настроен серьезно и намерен с ней расправиться. Несколько пуль угодило в кукурузник, но маленький биплан по-прежнему уверенно держался в воздухе.

Людмила проверила, сколько осталось горючего. Чуть больше половины бака.

«Пора возвращаться», — с сожалением подумала она.

Уже давно у нее не было такого удачного дня. Однако она прекрасно знала, что испытывать удачу не стоит. Если она не остановится, то сама превратится в отличную мишень.

— Будет еще и завтра, — сказала она вслух и рассмеялась.

Она не станет ждать завтрашнего дня, чтобы сделать еще один вылет: снова заправится, погрузит на борт бомбы и новый запас боеприпасов и поднимется в воздух. Тебя используют столько, сколько возможно. А потом находят кого-то еще — если могут.

«А что будет, если больше никого не останется?» — подумала Людмила.

И ответила сама себе: значит, мы проиграли. Какой бы безнадежной не казалась ситуация, до поражения еще не дошло. Когда в 1941 году немцы наступали на Москву, им пришлось столкнуться с суровой зимой и свежими войсками, прибывшими из Сибири. Сейчас начало лета, и свежих войск у русских не осталось.

— Следовательно, ветеранам, вроде меня, придется тащить на себе груз войны еще некоторое время, — сказала она, а потом добавила: — Если останутся ветераны, вроде меня.

Был еще Георг Шульц, но этот не в счет; потому что он вступил в войну на другой стороне. Полковник Карпов на фронте с первого дня войны, но он, скорее, управленец, чем солдат. Людмилу это вполне устраивало; Карпов прекрасно справлялся с руководством военно-воздушной базой, учитывая тот факт, что русские несли потери и терпели одно поражение за другим.

«Интересно, что сейчас делает Гейнрих Егер?» — подумала она.

Он тоже на фронте с первых дней, и тоже начинал на чужой стороне. Воспоминания о том недолгом времени, что они провели вместе, зимой в Германии, постепенно стирались, казались какими-то нереальными. Что она станет делать, если снова его увидит? Людмила покачала головой. Во-первых, это маловероятно. Во-вторых, откуда ей знать?

На земле какой-то человек в форме Красной армии помахал шапкой, когда Людмила пролетала мимо. Она вернулась на территорию, которую удерживали советские войска. Калуга, захваченная ящерами, наступающими на Москву, осталась далеко позади. Они сосредоточили огромные силы на решении данной задачи и направили на интересующий их участок огромные резервы оружия и солдат. Людмила отчаянно надеялась на то, что база все еще остается в целости и сохранности.

У-2 подпрыгнул в воздухе, словно от удара противовоздушного орудия, но в следующее мгновение снова выправился и полетел ровнее. Людмила выругалась. Неужели в нее снова стреляют свои? Она бросила взгляд на приборную доску. Все в порядке, хотя некоторые показания она прочитала с трудом, потому что на приборы падала тень от ее головы и плеч.

И тут она сообразила, что летит в сторону солнца.

Когда она сделала резкий разворот, странная тень начала исчезать. Людмила оглянулась, пытаясь понять, откуда она взялась. Сначала летчица подумала, что ящеры сбросили бомбу, а взрывная волна тряхнула ее маленький «кукурузник» так, что она решила, будто в нее угодил снаряд.

Однако в этом случае она вряд ли успела бы заметить тень. Людмила повернула голову, опережая движение своего самолетика, чтобы понять, что же все-таки происходит.

Поскольку сначала она посмотрела вниз, ничего особенного ей заметить не удалось. Затем она подняла глаза и почувствовала себя полной идиоткой. Огненный шар, который бросил тень на ее приборную доску, уже практически исчез, а в воздухе носились обломки и поднималась туча пыли.

— Боже мой! — прошептала она.

На востоке, примерно в двадцати пяти километрах, или даже больше, повисла огромная туча. Она поднялась в воздух, сияя самыми разными оттенками розового, желтого и оранжевого цветов. Форма тучи напомнила Людмиле осенние довоенные дни, когда она со своими родными ходила в лес недалеко от Киева собирать грибы.

— Боже мой, — снова повторила Людмила, когда поняла, что это, скорее всего, одна из бомб ящеров, тех, что сравняли с землей Берлин и Вашингтон.

Она застонала. Неужели любимая Родина обречена? Неужели ее ждет такая же страшная судьба?

Туча продолжала расти. Пять тысяч метров? Шесть? Восемь? Людмила не знала, какова ее высота. Она просто наблюдала, продолжая управлять своим маленьким У-2 чисто автоматически, думая о другом. Постепенно к ней вернулась способность здраво рассуждать, и она поняла, что бомба взорвалась не так, чтобы расчистить ящерам дорогу на Москву, а позади их позиций, где она могла причинить им наибольший урон.

Неужели ящеры сбросили ее не туда? Нет, они не совершают таких ошибок. А, может быть, ученые из Советского Союза изобрели свою собственную бомбу из взрывного металла, вроде той, что имелась на вооружении у ящеров?

— Боже, прошу тебя, сделай, чтобы это было так! — взмолилась она.

* * *

На стол Атвара безостановочно ложились самые разнообразные отчеты: видеопленки ядерного взрыва, снятые спутником-разведчиком, подтверждение случившегося (словно в нем была нужда) от командиров, которым посчастливилось остаться в живых и предварительные списки подразделений, которым повезло меньше.

Вошел Кирел. Атвар наградил его коротким взглядом одного бугорка, а затем вернулся к изучению отчетов.

— Прошу меня простить, недосягаемый господин, — сказал Кирел, — но я получил официальное обращение от Страха, командира корабля «206-ой Император Йовер».

— Давайте сюда, — приказал Атвар.

Представители Расы прибегали к официальным обращениям тогда, когда хотели, чтобы документ был зарегистрирован.

Обращение оказалось кратким. Оно звучало так:

И ЧТО ДАЛЬШЕ, НЕДОСЯГАЕМЫЙ ГОСПОДИН?

— Вы видели, что тут написано? — спросил Атвар.

— Да, недосягаемый господин, — мрачно ответил Кирел.

— Хорошо. Ответ отправьте обычным способом. Мы обойдемся без официальных процедур.

— Слушаюсь, недосягаемый господин, — проговорил Кирел. — А каким будет ответ?

— Простым — всего три слова: «Я не знаю».

Примечания

1

От parvus (лат.) — небольшой.

2

Южанин, кавалерист, герой Гражданской войны.

3

Звезда Голливуда 40-х годов (1918–1987).

4

Разумеется (нем.)

5

На полковничьих погонах изображены орлы, которых в шутку называют курами.

6

Фирменное название концентрата желе.

7

Китайское рагу с грибами и острым соусом.

8

Воздушные бои 1940–1941 гг.

9

Чагуотер (Chugwater, англ.) — в буквальном переводе «пыхтящая вода».

10

Здесь есть врач?

11

Хорватский фашистский деятель.

12

Английское слово yard имеет два значения — «ярд» и «двор».

13

Мера объема сыпучих тел; англ: — 8,81 л., амер: — 7,7 л.

14

Журнал по археологии юго-восточной Европы (нем.)

15

Хорватское националистическое движение.

16

Франклин Делано Рузвельт.

17

Рядовой первого класса — воинское звание между рядовым и капралом, высшее звание рядового состава Сухопутных войск США.

18

Игрок в дальней части поля.

19

Знаменитый бейсболист.

20

Легендарный американский боксер.

21

День независимости, главный национальный праздник США. В этот день устраиваются фейерверки.

22

Самоназвание мормонов.