Александр Уралов (Хуснуллин)

ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ

(путешествие с Демоном вслед за Россией)

«И, завершив свой рассказ, Демон снова упал в разверстую могилу и засмеялся. И я не мог смеяться с Демоном, и он проклял меня, потому что я не мог смеяться. И рысь, что вечно живет в могиле, вышла и простерлась у ног Демона и неотрывно смотрела ему в лицо».

Эдгар Аллан По

ПРОЛОГ

Преисподняя, адские теснины, вне времени и пространства

Вельзевул вызвал меня совершенно неожиданно. Между нами говоря, совсем даже не вовремя. А если уж совсем откровенно — никакого желания появляться на глаза начальству у меня не было.

Я дьявольски облажался в одной африканской стране, где Божьим попущением уже много лет толпы негров периодически истребляли друг друга из различных видов автоматического оружия. Идея, пришедшая в мою голову, казалась мне ослепительно-зловещей. Со всей страстью новоиспечённого демона я вломился в самую гущу конфликта, десятилетиями неустанно стравливая убогих вождей.

Результат превзошёл все мои ожидания — резня в городишке Мнага была поистине адской.

И что же? Дорвавшиеся до крови так называемые оппозиционеры, громко заявившие о себе, как «Великий Национальный Фронт», вырезали огромное количество мирного населения — преимущественно детей, во множестве народившихся во время «оголтелого правления кровавого диктатора президента Китусо». Надо сказать, что диктатору Китусо здорово везло: засух не случалось пять лет подряд; щедрая гуманитарная помощь ООН, пролившаяся на страну, позволила очень неплохо подзаработать всему его клану, а не в меру щедрая Россия списала хитроумному президенту часть военных долгов ещё времён СССР. Правда, не без основания, поговаривали о том, что Китусо скоро навлечёт на себя праведный гнев мирового сообщества. Он, де, практически в открытую плевал на права человека. Среди более мелких его грехов было и нарушение его же клятвенных обещаний подготовить и провести в стране свободные выборы. Но все мы понимаем, что, в политических условиях начала века, тянуть с обещаниями этот бывший артиллерийский сержант мог ещё очень долго. Во всяком случае, местным неграм везло… и они довольно успешно плодились и размножались, аккурат по заповедям Господним.

И вот — оппозиция. Резня. Великий Национальный Фронт перешёл в открытое наступление.

Самое время для демона! Казалось бы…

Но, в итоге, если отбросить мою естественную демоническую радость при виде страданий сотен тысяч людей, лично для меня всё обернулось невесело. Господь получил в райские кущи тысячи невинных душ, а нам, уважающей себя Преисподней, — достались какие-то банальные отморозки. Большинство из убийц так и так уже были нашей будущей добычей. Однако, извиняюсь за выражение, эти скоты были физически ещё живы… до их переправки в пекло ада нужно было ещё ждать и ждать, между тем, как моё задание недвусмысленно гласило: «Как можно быстрее! Совратить и соблазнить! В массовом порядке!» — и так далее.

Оправдаться мне было нечем — оконфузился я по полной программе. Убиенные маленькие чёрные детки не успели стать нашей добычей. Соблазнять и растлевать в этом регионе Африки теперь было некого. Невинные души, обретшие мученический венец, вкушали райское блаженство, а я, — в облике чёрного полковника М`Коло, — лихорадочно метался по району величиной с Францию и пытался увлечь отколовшиеся от Фронта части новой идеей «Конклава Сопротивления». Пусть режут друг друга. Пришла пора революции пожирать собственных детей.

Конечно, я переоценил себя. Мне казалось, что я мудр и коварен — оказалось, что я жалкий мелкий бес, подстать любому из пальмово-банановых местных «политических лидеров».

Все эти грустные мысли буквально разламывали мою несчастную рогатую голову, когда битый час, поджав хвост, я топтался в приёмной Вельзевула. Старик любит такие дьявольские управленческие меры — нагнетание чувства вины и трусливое ожидание неминуемой расправы — это у него в крови. Интересно, каким он был тогда… когда все Силы ещё были вместе? Я имею ввиду до падения Сатаны?

Впрочем, что за чушь лезет в голову? Придумай лучше, как оправдаться…

Лязгнула железная закопченная дверь, из проёма вырвались тёмные языки безжалостного пламени… и я был мгновенно втянут в покои Вельзевула.

— Ученик! — пророкотал мрачный голос. — Нишкни!

Я нишкнул. Даже нижнюю губу закусил, чтобы не ляпнуть чего по врождённой дерзости своей. Старик пронизывал меня насквозь отвратительно горячим взглядом. Казалось, моя черепная коробка наполнилась шевелящейся кашей каких-то мерзостных насекомых. К счастью, это длилось недолго.

Меня с силой швырнули в глубокое кресло. Пламя, вырывающееся из гигантского камина, с рёвом убралось обратно. Ещё мгновение… и… и я понял, что проверка закончена.

— Зря убиваешься, — проворчал Вельзевул, выдохнув протуберанец оранжевого пламени. — Глубже смотреть надо. Превращать нынешнее поражение в грядущую победу.

Он замолчал. Я едва слышал его, всё ещё находясь в полуобморочном состоянии. Да… умеет старик вывернуть тебя наизнанку!

— Ничего, не сдохнешь… — неожиданно пошутило начальство.

— Возразил бы, да нечего, — пробормотал я.

— Не ты первый, не ты последний, — пророкотал Вельзевул. — Видел бы ты морду Гитлера, когда я явил ему зрелище послевоенного экономического взлёта Германии! Он-то, дурак, думал, что уже сумерки богов настали… Рагнарёк после его смерти! История, мол, прекратила течение своё… — голос его перешёл в тяжёлый низкий хрип, гулом отозвавшийся во мраке могучего свода.

— Да, но…

— Заткнись, пыль смердящая, — устало сказал Вельзевул и окончательно преобразился.

Теперь на него можно было смотреть без головокружения. По странной прихоти, старик принял знакомый образ Ленина. Глаз резали только жабры, неприятно раздувавшиеся на шее. Из них густо торчала сопливая растительность. Нет, ну не может наше начальство без театрально-назидательных эффектов!

— Если бы ты знал вождя так, как знал его я, — неожиданно рявкнул Вельзевул, — ты бы помалкивал, дубина!

Повисла тяжёлая тишина. Где-то рядом, в темноте, гулко ухали адские печи. Вой и визг грешников жутким фоном доносились даже сюда, в покои шефа. Я благоразумно помалкивал. У Вельзевула я был всего лишь раз, во время посвящения… но тогда всё было намного интереснее… и торжественнее. Особенно, когда дали вилы и кинули в самое пламя — пошуровать среди недавно умершего отребья.

Жаль, но даже демон не может принадлежать самому себе, а то бы я никогда не ушёл оттуда. Именно там и место демону! Вонзать вилы в обожжённый бок грешного человеческого червя, слышать его истошный крик, видеть, как поднимаются струйки дыма из его продырявленной кожи, тыкать его носом в грехи, в грехи, в грехи. «Ты понял? Ты понял, урод? Ты ощутил?!»

И чувствовать, как твоё собственное мерзостное существование становится легче.

Пытая других, на время забываешь свои муки… а мы, демоны, тоже созданы для страданий, что бы там ни говорили апологеты чистого зла.

— Гордыня… — тихо произнёс Вельзевул, — гордыня, вот что в тебе от нас, хозяев. Ты наделён ею в полной мере. Помню, Михаила — этим же… возвышенностью цели… почти сманили к себе…

— Архангела Михаила?! — не удержался я и тут же прикусил язык.

— Его самого… — проворчал Вельзевул, не обращая на меня внимания. — Сразу после битвы с Хозяином всего сущего… «Ах, Михаил, если бы не ты, сидеть бы Сатане на престоле небесном… ах, какой же ты могучий!..» Не клюнул архангел. В твёрдости пребывал. Тоже — своего рода гордыня… твёрдость-то.

Вельзевул повернул голову ко мне. Глаза его пылали.

— Мы с Михаилом кроили этот мир, как заблагорассудится! — проревел он. — Я стоял рядом с ним, когда Сатана восстал… и руки мои были все в красной глине Первотворения!..

Старик любит поговорить на эти темы, меня предупреждали. Лишний раз напомнить о себе, как об одной из основных Начальных Сил. Говорят, что он особенно гордится изобретением, — э-э-э… пардон, «сотворением», — хищников. До этого считалось, что на Земле будут жить одни травоядные… полная буколика!

Однако лично для меня всё сейчас может закончиться плохо… боюсь, что-то он не на шутку разошёлся! Что я для него? Заурядный демон… из перерожденцев… мне и 25 земных лет не исполнилось, как я умер… и если бы не плен в Бельгии, не концлагерь, и не грехи мои тяжкие, — не ходить бы мне в демонах…

Из приёмной я вылетел, как пробка. Мрачный юмор Вельзевула наградил меня в момент приземления огромной кучей горячего дерьма, куда я и рухнул. Как я понимаю, это было прямое указание на то, кем я являюсь, и где, так сказать, моё место.

В темноте, озаряемой только вспышками далёкого тусклого пламени, я облизался — таков закон! — и присел на корточки около холмика удушливо дымящейся золы. То, что сказал мне Вельзевул, было абсолютно не тем, чего я ожидал. Всё-таки, — да! я не стесняюсь этого! — я был когда-то человеком… я был французом… солдатиком из Марселя… и с самого начала к вишистам не попал только потому, что немцы слишком быстро надавали нам по морде. Я и чихнуть не успел, как вдруг, в 1940 году, из активных французских правых превратился во вшивого немецкого заключённого.

Ну, потом, туда-сюда… всё больше по уголовному. Жить-то надо было… вот и выбился в капо.

Да, впрочем, чёрт с ним, с жившим когда-то Жюлем-Фредериком Тьером. Он «повешен по приговору суда за предательство Республики Франции и преступления против человечности» и где могила его — одному Богу известно… и самому Вельзевулу, рекрутировавшему меня в свои ряды в момент, когда я задохнулся в петле и встал у ворот ада.

Но речь-то сейчас о том, что я — не из России! Я никогда не был в этой самой России… и вообще, что, — скажите что? — мне там делать… в этой России?!!

Ну, помню, что Ленин и Сталин… Распутина могу припомнить…

… из литературы — пару фамилий… Толстой… ещё кто-то…

Нет, не понимаю! Решительно не понимаю — почему именно я?! И почему — именно туда?.. После Африки, после того, как почти 60 земных лет я пробыл чёрным полковником-колдуном, скитающимся по джунглям Чада, Камеруна и прочих африканских республик! И, чёрт бы побрал все тамошние души, мне это нравилось!

А с другой стороны — формально я получил повышение. И теперь мне необходимо не столько размахивать автоматом Калашникова, сколько тонко и коварно вливать яд в загадочные русские души…

Д-Е-С-Я-Т-Ь!!! ОТСЧЁТ ЗАВЕРШЁН

Южный Урал, июль 2235 года

Внезапно перед глазами всё расплылось. Радужные блики дрожали вокруг неясных двоящихся контуров. Солнце яростно жгло щёки и лоб. Глаза щипало. Егор тряхнул головой, в разные стороны разлетелись капли пота. Несколько мокрых пятнышек темнели на прикладе.

Егор хлюпнул носом и осторожно, стараясь не дёргать рукой, промокнул обгоревший лоб рукавом, а потом, неестественно вывернув кисть, поочерёдно прикоснулся манжетою к закрытым глазам. Кожу жгло так, что на секунду ему представилось, как рукав начинает дымиться от кислоты, но, осторожно приоткрыв глаза, он снова увидел всё ясно и чётко.

Дело было дрянь. Чёртовы карачи копошились метрах в ста, не обращая на него никакого внимания. Егор легко мог всадить пулю в одного из них… да только что ему эта пуля? Так… вздрагивает туловищем, замирает на секунду… вглядывается, что ли? Глаз-то у них не видно.

Дед говорил, — да упокоит его Господь-Аллах на тенистых пажитях! — мол, раньше были у них глаза. Много, но были! Можно было дёрнуть по ним из калаша, ослепить… А сейчас, шайтан их возьми, совсем смотреть не на что. Даже ноги у них стали тоньше, но зато намного прочнее.

Конечно, если бы динамит…

Егор вспомнил, как в город притащили на железном тросе двух подорвавшихся на фугасе карачи. Дядя Ахмат за рулём грузовика что-то орал, — уж, наверное, не молитвенные песни, — всегда был пьяный, прости и сохрани, — только зубы весело блестели на чёрном от пыли и гари лице. Мама в толпе кричала вместе со всеми. Они били карачи чем попало, а те только дергались перебитыми лапами и бормотали: «Мы не сделаем вам ничего плохого… Мы не сделаем вам ничего плохого…»

А потом дядя приставил ствол калаша к сочленению малого щупальца, — оно слабо обвилось вокруг сбитой мушки, — и выстрелил… только брызнуло из туловища во все щели. Народ закричал, запрыгал, а прежний мулла-батюшка сказал: «Не жалей патронов, Ахмат! Мало им одной пули, оживёт, проклятый!»

Эх… так то ж когда было-то! Егору, поди, едва-едва года четыре исполнилось…

Карачи продолжали копошиться. Из песка они то ли вырывали, то ли творили своим нечестивым дьявольским обычаем какие-то смутно угадываемые в пыли тонкие плетения. Вроде тончайшей сети, перекрученной и шевелящейся… растущей?.. чёрт, в этой кутерьме не разберёшь! Слава Господу-Аллаху, вроде, они не собираются двигаться в сторону города. Даже бесовская их сеть извивается и дёргается явно в сторону старой мечети. Говорят, там третьего дня двух карачи видели. Гнезда у них там нет, это точно. Егор сам проверял.

Может, уйдут? Были же такие случаи, Егор сам слышал!

Егор облизнул палец, помахал им в воздухе, чтобы тот высох, подышал на окуляр бинокля и подушечкой пальца осторожно протер его. Карачи были видны, как в двух шагах. Пыль, проклятая пыль не давала ничего разглядеть.

Эх, второй окуляр разбит… жаль! Отец даже выругался, когда вытащил его из песка — вот невезение! Обидно — у трупа-мумии даже блок компа уцелел. Офицер, сразу видно! Экран смяло комочком слежавшийся ветхой ткани — не оживишь. Элементы питания вытекли, но на вид-то комп — хоть куда! Хоть бы одна кнопочка выпала… Старые Люди умели делать…

А у бинокля линза разбита! Чёрт бы с ним, с компом, на кой он нужен? Есть два у старосты Володи и ладно. Вот экран бы запасной! Наш и так-то был старый — сколько себя Егор помнит — на сгибах вытерся и цвета искажает, а сейчас и вовсе вместо красного — тускло-оранжевый выдаёт… и буквы расплываются… хоть так оставляй, хоть до максимального увеличивай. Да и речевой ввод вот уже лет пять, как накрылся…

Перед глазами сам собой появился староста, аккуратно подвешивающий уголок экрана, отцепившегося от гвоздя в стене. Экран беззвучно менял картинки каких-то волшебно-красивых зданий. Сгибы экрана тусклыми расплывчатыми линиями перечёркивали изображение… как прутья клетки…

Егор дёрнул головой. Надо же, чуть не задремал! Каково, а? На пекле таком, в ста метрах от карачи… а чуть было не заснул! Записать, что ли ихние пляски? Да ну… что там записывать? Не видно ни черта, кроме клубов пыли и фонтанчиков песка… да и аккумуляторы у камеры жаль. На пять минут хватает, а потом калаш начинает пищать, мол, подзарядить надо.

Егор осторожно проверил, прикрыт ли объектив камеры калаша колпачком. Ага, на месте. Это хорошо. Родного колпачка уже сто лет в обед как нет, вот и приспособили кусочек полиэтилена на ниточке… хрень овечья, прости меня, Господь-Аллах!

Интересно, а в Челябинске есть аккумуляторы на продажу? Должны быть, гори они в аду, еретики-гяуры-дрянь! Староста по три месяца от греха отмаливается, по пять раз на дню намаз делает, лишь бы в Челябе самое необходимое покупать, не беря греха на душу. В прошлом году в Храме Господа-Аллаха перед алтарём двое суток лежал, прощения молил… еле выходили потом. В апреле уже и ехать собрались, да так и не поехали. Жалко, слов нет! Отец-то хотел Егора вместо себя послать… в охрану. И то сказать, больше года прошло… много чего надо! Аккумуляторы те же… лекарства бы… сеть-доступы поновее… да много чего! И ещё Маринкиной Маме-Гале протез бы достать… недорого говорит Маринка, можно поторговаться и б/у купить… и Маринке игрушку какую-нибудь привезти… вроде «Нечестивые против ниндзя Господа-Аллаха». Она так чудесно смеётся, когда играет… и коса небрежно заплетена… расплетается… а Маринка только плечом дёргает — некогда, ниндзя наступают!..

… Маринка… красивая такая… глазки светятся…

… «а говорят, что Старые Люди на Марсе бывали!»… «врут они всё, Маринка, демонская это планета»… «а мне Руслан говорил!»… «я вот твоего братца Руслана поймаю и напинаю так, чтобы ходить не мог. Нашёлся, тоже мне, знаток!»…

Тьфу ты, спаси Господь-Аллах, опять глаза слиплись! Может, позвонить старосте, сказать, что всё спокойно? Без малого два дня тут парюсь, может, смену пришлют?

Нет, нельзя. Наверняка карачи звонок перехватят… а кто их знает, какой вывод они из этого сделают?

Егор открыл фляжку и сделал два больших глотка. Как обычно, тело умоляло пить — ещё и ещё… и ещё!.. но он аккуратно завинтил крышку и стал ждать. Через минуту пришло привычное ощущение свежести. Рот наполнился слюной, — он языком провёл по всей полости рта, смачивая зубы. Ну и лето в этом году! Солнце шпарит, как никогда, комбинезон едва справляется.

* * *

Домой он ушёл ночью, когда уже совсем ничего не было видно. Карачи всё ещё возились в своей яме — ну, вылитые пауки с когтистыми длинными лапами. Егор видел, что яма стала немного шире, но все подробности по-прежнему скрывало пылью. Наверное, карачи всё-таки что-то откопали, иначе кой чёрт они вообще тут делают?

«Пусть Совет разбирается… там любят про Старых Людей поспорить, — думал Егор, осторожно пробираясь в темноте. — И так-то они думали, и этак… а если не так, то разэтак… Лучше бы в Челябинск разрешили съездить! Ромка-джи там был. Так он с той поры надулся, как бурдюк — я, мол, среди еретиков-гяуров-дрянь ходил, непорочно, как Господь-Аллах среди демонов в пустыне! И Веру-Истину в себе сохранил… непорочной. Забыл, засранец, как я его зимой тащил на горбу? Если бы не я — лежал бы сейчас Ромка-джи на городском кладбище… если бы волки не растащили. А сейчас, конечно — круче Ромки-джи никого нет… просто Демон-Магеллан какой-то!

Егору вдруг стало смешно. Он представил себе Ромку-джи в виде Демона-Магеллана из учебника: рогатая корона на голове… длинные одеяния, расшитые безобразными знаками… и над головой надпись на зазубренной ленте: «На зло и погибель людям открыл я сатанинские дали!» Эх, если бы вместо Ромки-джи съездил бы в Челябу он, Егор! Так нет же! Шайтан побери, умудрился сломать ногу, можно сказать, на ровном месте! Теперь, вот, даже Маринка Ромку-джи слушает, раскрыв рот… а тот и рад стараться — цедит в час по чайной ложке — цену своим байкам набивает, хитрожопый. И ведь не проверишь — врёт или нет!

Эх, нет уже с нами деда Николая, жаль-то как! Сколько всего знал человек! Сам мулла-батюшка его уважал, староста — так только с ним и советовался. Даже древневеры — уж на что упёртый народ — с дедом почтительно разговаривали!

Да-а…

Небось, вкушает он сейчас на небесах райское блаженство и со своим тёзкой, святым Николаем-угодником, глюкозу пьёт и халву кушает, да на нас, грешных, сверху поглядывает…

Егор привычным жестом поправил на плече лямку автомата. Идти было совсем уже недалеко — часа три, не больше. Вон она, вдали высится башенка… остатки храма древневерского. Крестоносцы построили — теперь уж и не знает кто и когда. Крест ещё на Егоровой памяти наверху стоял. Узорный такой крест, красивый. Небось, лунатики и сбили, — они крестоносцев спокон веку ненавидят. Дед говорил, раньше это место Касли называлось. И жили тут у подножия Уральских гор по чугуну-железу знатные мастера.

Да что говорить… вон из песка торчат развалины. Пацанами Егор с Ромкой-джи здесь однажды красивую решётку выкопали. Метра два только и очистили — остальное круто вглубь уходило, не докопаешься. Хотели отломать кусок — ан нет! Силёнок маловато. А так хотелось домой притащить, чтобы матери не ругались… вот, мол, красоту какую нашли — любуйтесь, чего Старые Люди делать могли!

Ох, и попало же тогда от отца — вспомнить страшно!

Краем глаза Егор уловил какое-то движение. Поздно! Поздно! Размечтался, дурак!

Егор плюхнулся на слежавшийся песок, судорожно дёргая левой рукой предохранитель калаша. В ушах застучала кровь. Проклятый предохранитель не поддавался! Скосив глаза, Егор увидел, что дёргает за переключатель системы целенаведения. Шлем с щитком-дисплеем ещё при отце отказал и небольшая плоская коробочка СЦН мёртвым грузом липла к калашу… но энергии она не потребляла, не весила практически ничего, и ни отец, ни Егор так и не удосужились снять её с автомата.

Эх, дурак!

Егор судорожно сдвинул-таки рычажок и замер…

Неужели вляпался?

Из-за обломка стены, торчащей из песка метра на три, выдвинулся человек в таком же, как у Егора комбинезоне-песчанке. Ствол калаша твёрдо смотрел Егору в лицо. Человек мотнул головой в потёртом армейском шлеме, — экая вмятина на правом виске! — и отчётливо произнёс короткую фразу — явно вопрос — на тарабарском языке.

«Ну, шайтан, недаром мне дядько Саша звонил… говорил, что засёк двух человек с севера. Там больше всего тайных видеокамер уцелело… говорил, что старосте, мол, не волнуйся, я уже всё сообщил…»

Дядько Саша, — мужик лет тридцати, — жил в городе с позапрошлого года, но староста по-прежнему относился к нему с плохо скрываемым недоверием — всё-таки Саша был из староверов. В лоно Господа-Аллаха его мулла-батюшка привёл… народу в городе раз-два и обчёлся, каждые рабочие руки на счету. Дядько Саша от армии ушёл, — а светило ему гоу-гоу на северо-восток с тамошними хунхузами за Эко-терем-бург воевать. Вот и дёрнул он прямиком из Полевского на юг, ближе к пустыне. Оно конечно, «Москва и с Китая дань берет» — за Сургут, за нефть… только дикий там народ, хунхузы, одно слово. Им и Пекин-то, считай, не указ, сами промышляют, бандиты…

А в Полевском мэр-бай крут! Ему и на восток и на север двигать хочется, земли прибирать. Ему сами хунхузы-лошадники из степей северных, тянущихся аж до самого Ивделя, — дань платят! У него в армии не отъешься — сплошь походы, да вылазки. Вот и сделал дядько Саша вместо северо-востока гоу-гоу на юг, в пустыню. И у нас под крылом Веры-Истины прижился.

Человек нетерпеливо повторил вопрос. Лица его не было видно за блестящим щитком шлема, но, судя по тому, что автомат он держал у бедра, Егор понял, что уж его-то СЦН в полном порядке и мужик чётко видит на экране щитка красную точку где-нибудь на переносице Егора… туда-то он пулю и всадит, только на курок нажми.

— Не понимаю я, — отчаянно сказал он и оглянулся.

Поднять руку и активировать ларинги на режим переводчика было страшно. Дёрнешь рукой — тут тебе и прилетит гостинец… от Ангела Смерти Азраила — да не будет он назван!

Никого вокруг не было. Однако кто его знает, сколько ещё солдат прячется за стеной? И чего им надо? Дезертиры, что ли? Так, вроде, вокруг грабить толком нечего…

— О, по-русски говоришь? — обрадовался человек. — Старовер? Лунатик… то есть, мусульманин? Или христианин-крестоносец?

— У нас Вера-Истина, — мрачно сказал Егор; ствол всё ещё, как припаянный смотрел ему в лицо. — Мы во единого Господа-Аллаха веруем. А вы сами кто?

— Автомат за спину закинь! Руки покажи! Глушилки есть?

— Нет.

— Ну ладно, — весело сказал человек и щиток его шлема с жужжанием открыл мокрое от пота лицо. — Мы тоже пребываем в лоне святой Веры-Истины, да славится Господь-Аллах и все присные его! Мы тут кругаля дали… не то, чтобы заблудились, просто нам нужно здесь где-нибудь перекантоваться денька три-четыре.

Из-за стены выдвинулся второй человек. Тот, видно, уже снял шлем. Мокрая жидкая шевелюра прилипла к розовому черепу. Человек был белобрыс, краснолиц и мрачен.

— Чего ты с ним возишься, Зия? — недовольно сказал он. — Напугал ребёнка до полусмерти.

— Не испугался он, — возразил Зия, стаскивая шлем и блестя круглой лысиной. — Он сам кого хошь напугает. Вон, смотри, как вызверился… орёл!

— Не испугался я! — возмутился Егор. — Это вы сами испугались.

Страх прошёл.

— Ты каслинский?

— Чего?

— Отсюда, говорю? Из Каслей?

Чудно он это название выговаривал… с ударением на первый слог… сразу видно, издалека.

— Нет, я из города.

— А название у города есть или так… в беззаконии пребываете?

— Город и всё… что его называть… вон в той стороне, если Иртяш по левой стороне обойти. Часа три-четыре ходьбы.

— Видимо, ваш город аккурат на месте бывшего Озёрска… карта, чёрт, говно! Мэр-бай у вас есть? А-а… староста… Слушай, Зия, хватит нам парня пытать, дуй палатку, — ну его на хрен, отдохнём часок-другой.

— А можно и палатку дуть! — весело сказал Зия. — Вот нам абориген компанию-то и составит. Там мы его высушим, выпотрошим… и всё-то он нам с тобой, Савва, расскажет…

Лысый сноровисто сдернул рюкзак, отстегнул с его боковины какой-то свёрток-курдюк защитного цвета, оглянулся, зашёл в тень стены, бросил курдюк на песок и небрежно ткнул носом ботинка. Курдюк зашевелился, захрюкал и стал дуться.

Егор, забыв всё на свете, молча таращил глаза. Белобрысый — и чудно же его звали — Савва — строго сказал ему:

— Рот закрой, карачи насерет!

Егор покраснел. Бурдюк тем временем распучило со страшной силой — явно вырисовывалась палатка.

— Сейчас прекратится надувательство и мы все вместе изрядно отдохнём, — крикнул Зия, устанавливавший на верхушке стены крошку- камеру.

— Готово… сторож на месте! — сказал он и ловко спрыгнул. — Мы всех видим, нас не видят… не заметят, не обидят! — и подмигнул Егору.

Смешной всё-таки мужик!

Ткань окончательно надувшейся палатки вдруг уплотнилась, зарябила разноцветием, — аж смотреть больно, — и вдруг стала прозрачной. Несколько смутных засаленных пятен слегка колыхались на невидимой ткани.

— Полезай, отрок… кстати, а звать тебя как? Как-нибудь замысловато? Типа Демон Пустыни?

— Егор меня звать, — буркнул отрок и опять открыл рот.

Савва, не дожидаясь приглашения, нырнул в клапан палатки и исчез. Палатка-невидимка… надо же! Егор о таких только слышал. Эх, мне бы такую, в дозор, а?!

— Полезай-полезай, — сказал Зия и втолкнул Егора внутрь, где Савва уже тыкал пальцем в пятнышки клавиатуры на ткани стены.

— Идентификация, — пискнула стена.

А затем, совсем как в компьютере старосты Володи:

— О`кей.

Проявился экран, распался на несколько изображений, — похоже, что камера на развалинах была не одна. Егор видел совсем близко обрыв Иртяша, заросший кустарником ген-саксаула.

— Музыку хочу, — простонал Зия, расшнуровывая ботинки, — хочу сладостных напевов!

— Отстань со своим дутаром, — не оборачиваясь пробурчал Савва и вызвал что-то незнакомое, но красивое и чуть тревожное. — Моцартом тебя буду глушить.

— Савва, ты консервативен!..

— Я должен старосте позвонить, — сказал Егор. Интонации, против воли получились какими-то просительными, чуть ли не со слезой. — Можно?

— Валяй, — ответил Савва. — Какой там у вас канал?

— SQWD/4793.

— Я и сам знаю, что эс-ку-вэ-дэ… Подканалы есть?

— Н-нет… не знаю.

— Всё с тобой ясно! — воскликнул Зия, снимая второй ботинок. — Савва, друг мой, да продлит твои дни в сладости всемилостивейший Господь-Аллах! Разблокируй ты уже, наконец, весь канал целиком и пусть мальчик успокоит родных и близких!

Савва проворчал что-то непонятное, экран согласно пискнул. Музыка стала тише. У верхнего среза экрана появилась полоска с бегущей строкой. Ниже неярко засветился таймер.

— Звони… лишенец. Как закончишь, блокировка обратно активируется.

Егор торопливо переключил ларинги на режим телефона…

Чёрт их знает, какой у них компьютер… но, похоже, что, — ах, шайтан! — всё перехватывается, пишется, архивируется, анализируется…

Словом, придётся идти с Зией и Саввой в город.

* * *

— Вот, мрачно сказал Савва, — живём в двадцать третьем веке — полюбуйся.

— Го-о-ород… — с непонятной интонацией протянул Зия. — Впрочем, нам-то, что за беда? Может, в этом и есть великий философский смысл? Может, на руинах былого зарождается новый мир?

— Вон он, твой новый мир Озёрска, — сказал Савва, — со старой башни, балбес-шайтан, в нас целится. Слушай, Зия, ты бы опустил щиток, не выёживался, а? И обзор включи. Двое сзади… за ген-саксаулом прячутся.

Егор подумал, что, уж кто-кто, а Ромка-джи с башни в голову Зие не попадёт — хоть убейся. Стрелок он неважный, да и калаш у него со сбитой мушкой. Ещё от дяди Ахмата остался — старьё.

— Это мы! — крикнул он. — Староста Володя где? Выходите, всё равно они вас всех видят…

Сзади затрещали кусты. Вышло пара мужиков — смех на палочке, прости меня, Господь-Аллах! Один старее другого… не хватало им ещё Мамы-Гали для полного позора… дружина боевая…

О, Гагарин-шайтан, о-о-о!!!

Вон она, тут как тут… за стеной Установки прячется!!! Ну, позорище…

Ага, вот и староста Володя. И Ромка-джи с башни спускается. Надеюсь, он калаш на предохранитель поставил всё-таки. Если нет — вечером отпинаю. А где же мулла-батюшка с прихожанами? Не захотел, значит. Зато весь Совет тут как тут, в полном составе в тенёчке прохлаждается…

Егор шагал впереди и не оглядывался. Щёки его горели. Знакомый — до последней трещинки в стене Установки, до каждого обломка стены, до каждого кустика ген-саксаула и карагача, — а некоторых из них он сам трудолюбиво высаживал пацанёнком, — до вечно пахнущей верблюжьей фермы и загородок овечьих площадок, прикрытых сверху дырявой пыльной, засиженной вечными мухами маскировочной сетью, — родной город вдруг как-то разом поник и обветшал. Присел в испуге… и развалился… в пыль, песок и колючие кривые растения…

Суета, запахи, мухи, испуганные люди, прячущиеся в тени и вытягивающие шеи им вслед. Извилистые проходы лабиринта, образуемые ген-саксаулом, руинами и карагачами. Удобно обороняться, если придёт враг…

Но вот, пришли незнакомые, пусть и не грозные на вид люди… и ясно, что не отгородишься от них, не спрячешься.

И идут за ними гуськом люди… десятки людей… и хоть впереди староста — но кажется, что именно за незнакомцами покорно в страхе идут горожане… и храбрящийся Ромка-джи с ними…

…и Мама-Галя с выбитым глазом… а выбил ей его своим щупальцем карачи, когда не отдавала она ему своего годовалого ребенка.

Город… родина…

Спасибо тебе, Господь-Аллах, пришли наконец-то. Вот они, колонны над треугольной крышей; лестница, выдирающаяся из песка и пыли, степенно поднимается вверх щербатыми ступенями. Загадочные лица над дверью — с пустыми глазницами и узкими подбородками… одно лицо плачет, а другое жутко смеётся… и непонятная надпись «Озёр…к…й т…атр им…акси… Горько…»… и маленькие окошки, заложенные мешками с песком во времена незапамятные, неведомые. Быть может, ещё и Старыми Людьми. Потому, как слежались эти мешки так, что между верхней балкой окна и верхним мешком два кулака просунуть можно…

Вот мы и внутри. Теперь вниз, вниз, по широкой лестнице, мимо большой статуи человека-Ленина с отбитой рукой… в спасительную прохладу старых знакомых стен. Ну их, этих гостей! Пусть пока староста Володя им втирает… про родной город, загадочный «т…атр», зловещий Комбинат, — который совсем рядом, — и прочие местные достопримечательности, включая Установку-кормилицу.

Уф… теперь можно отключить комбинезон, быстро-быстро содрать его с себя в тёмной, облицованной кое-где белым кафелем комнате, вымыть ноги и переодеться в обычную одежду…

Хм… это, наверное, Маринка рукав зашила…

Боролись с дядькой Сашей аккурат перед выходом в дозор, ну и покалечили одежонку — так по шву и затрещала. Спасибо, Маринка! Хорошо бы, конечно, чтобы комбез домашний так же сам себя латал, как и военный… да и поддув прохладный во все места также не помешал бы…

Да, вот, не дал Господь-Аллах, — зашивать, да штопать приходится. Ну, ничего, не маленькие…

Егор торопливо ополоснул лицо, вымыл ноги. Армейские ботинки, конечно, не те говноступы из верблюжей кожи, что приходится носить в городе, но и от них устаёшь. Он сунул комбинезон в шкаф — кто там у нас следующий в дозор? Карим? Эх… опять он калаш не смажет! Ну, да ладно, это всё потом…

А теперь — бегом в зал Совета, мимо закрытых дверей, мимо жмущихся к стенам любопытных людей — прямо по коридору. Эй, разойдись!

Вот и надпись «Гардеро…». Теперь слёту поворачиваем мимо старого Кима… — Привет, Ким! Всё власть охраняешь?.. А это что у тебя? Господь-Аллах, опять штаны расстегнулись?!. Да ладно тебе, никто ничего пока не заметил… Извини, потом всё расскажу! После Совета!

Егор осторожно толкнул дверь. Изнутри, естественно, к ней прислонилась задницей Лада-оглы, а если по настоящему — Лада Макова — все-то уши она городу прожужжала о том, что сам Великомученик Тагил-мэр-бай, Танк-Веры-Истины, да благословит его Господь-Аллах! — ей приходится самым что ни на есть прямым предком.

Нет, ну не сидится ей, как всем нормальным правоверным… обязательно надо стоять, прислонившись задницей к двери!

— Ой! Извините, Лада-оглы… я вот тут…

— Выкинуть бы тебя, мальчишка, шайтан! — прошипела Лада-оглы. — Сядь вон там, не мешай!

Егор, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в полумраке, прополз на четвереньках в угол, сел и затих. Никто не обратил на него никакого внимания… а могли и шугануть. Странно… даже Лада-оглы возмущалась только тем, что он ей под зад дверью двинул. А что на Совет припёрся без приглашения — слова не сказала…

Странно…

* * *

Егор осторожно пошевелил ногами — затекли. Пол-то каменный, да ещё и расположиться поудобнее не получается. Совет на подушках сидит, им-то что… а тут майся. Ромка-джи пыхтел над ухом и постоянно пытался навалиться ему на спину.

Староста продолжал плаксиво, но с какими-то внезапными визгливыми похвалениями, бубнить об Установке. Всю историю города гнал подряд, старый хрыч: о том, как в великом бою наши отцы и деды отбили здешнюю Установку чуть ли не у самих демонов… как несколько лет искал нужные режимы Борис-оператор, да упокоит его Господь-Аллах на тенистых пажитях! Как получили предки фирман-Москва едва ли не от самого Президента-эмира на владение и установление границ. Как школу Веры-Истины утверждали. Про договоры и клятвы с Комбинатом затянул, — где сплошные атомы и радиация, — Господом-Аллахом проклятое место, — спаси и сохрани нас от тамошних дикарей — пусть в других местах свою смерть ищут. И вообще, мол, Комбинат, — а его ещё человек-Ленин строил! — через нашу голову с Полевским стакнуться норовит, еретики-гяуры-дрянь…

Тоска!

А Зия с Саввой — ничего. Терпят. Сидят на высоких подушках, слушают, только ген-кумыс иногда прихлёбывают. Даже вопросы норовят вставить… да где уж там! Староста, как пойдёт про политику, так его только мулла-батюшка осадить может. О, Господь-Аллах, теперь про верблюжью чуму девяностых затянул… подвиги зоотехников… в общем, сплошная самоотверженность предков, каковые не в пример своим ленивым потомкам понимали толк в жертвенности духа…

Это Егор ещё не с самого начала пришёл, не иначе староста прямо со времён Святого Джихада, а то и прямиком с Иисуса-Любви начал!

Егор в сотый раз двинул локтем куда-то наугад, и Ромка-джи зашипел от боли.

— Балбес-шайтан… больно же! — но на спину наваливаться перестал.

Егор, стараясь не кряхтеть, переменил положение.

— Ну-ка, руку убери! — вдруг выпалила Маринка, и сидящие перед ними люди стали оборачиваться.

Ромка-джи запыхтел ещё сильнее. Егор было удивился, но тут же сообразил, что Маринкина фраза относится не к нему, а к проклятому Ромке-джи. Хотя белеющие в полумраке круглые лица Аллы-оператора и её мужа дяди Ани явно смотрели именно на него.

— Выгоню! — коротко сказал дядя Аня и отвернулся.

Егору было обидно, хоть разворачивайся и лупи Ромку-джи в ухо прямо тут, в Совете. Однако — выгонят сразу. Одного-то, может, и простили бы, а втроём…

Маринка, молодец, тихонько так, как крыска, вежливо заранее просочилась. Зря только Ромку-джи с собой взяла, шайтана дурацкого! Тупой, блин, как верблюжья задница, а туда же! Подумаешь, в Челябинске был… ходжа задрипанный… руки распускает…

Егор закусил губу и стал смотреть на светящийся тусклыми пятнами потолок. Глянь-ка, ещё несколько тёмных пятен появилось… Вон там раньше пятно было на голову человека похожее, а теперь не пойми чего получилось. Дед говорит, что потолок раньше просто огнём сиял, а теперь выдыхается, пятнами идёт. Прав был дед. В этой комнате раньше школа была… потому что из всех так и оставалась самой светлой… ещё мы сюда первый год бегали… а теперь школу в другом месте держат, где солнце через маленькие окна под потолком светит.

Поутру, бывало, занесёт их песком и мулла-батюшка гонит наверх пару дежурных — отгребать… Раз они с Ромкой-джи, — а ведь здоровые уже были, лет по тринадцать! — добаловались и высадили стекло. Песок на школьный комп посыпался. Мулла-батюшка прочёл молитву о кающихся грешниках, засучил рукава своего комбинезона… и ка-а-ак врезал своим посохом по задницам обоим дежурным… ох и больно было! Не приведи Господь-Аллах ещё и под его камчу попасть — в его руке сила праведная, солдатская… и калаш у него именной, собственный. Ещё от Первосвященника… реликвия!

— Слышь, Егорка, где ты их нашёл, а? — зашептал сзади Ромка-джи. — Там, где капище?

— Нет, — сухо ответил Егор.

— Так там же крест торчал! Куда мог деться? Карачи стащили?

— Какой крест, дубина! — не выдержал Егор и повернулся. — Это не крест совсем… а так, обломки какие-то. Нечестивое капище в другом месте!

— Тише ты! Смотри, аминь уже начали!

Егор посмотрел на старосту и вдруг понял, что тот замолчал и омывает руками лицо. Все в комнате нагнули голову:

— Господь-Аллах, Вера-Истина!

— Аминь, — закончил Зия по праву гостя. — Теперь, как я понимаю, наша очередь?

— У тебя фирман-Москва, ты говоришь — мы слушаем. Москва — сорок добродетелей, Москва всё видит, престол её у врат райских, семь холмов её — семь твердынь Веры-Истины! — забубнил староста Володя.

Ох, и хитрый же он у нас! Савва всё пишет, всё подряд — это уж точно. «До Москвы далеко, Казань не близко, но слово не воробей, — хоп! — и пошло гулять по свету», — говаривал дед. А староста Володя перед гостями стелется. Ишь ты, даже позволил им на Совет со своим оружием прийти, чего только самым высоким гостям дозволяют!

— Я вот что предлагаю, сказал Зия, улыбаясь во весь рот, — Сейчас мы закруглимся и дружно пойдём отдыхать. Полномочия, как вы поняли, у нас самые широкие, в городе мы дней пять пробудем и всё сами увидим. Спасибо Совету и старосте — историю вашего рода мы уже знаем, а что не знаем — вы нам и покажете.

— Потом, солдат, поди, приведёте! — дерзко выкрикнула Алла-оператор.

Народ зашумел, задвигался. Ей с мужем можно дерзить — их семья при любой власти пригреется! Установка-то всем нужна. Комбикорм верблюдам, овцам пойло, глюкоза, ген-галеты… всё от неё, Установки-матушки, благослови её Господь-Аллах! Секреты у них семейные, хрен кто ведает… так что без них, операторов, никуда!

— Не приведём, если лукавить не будете, — спокойно ответил Савва, а Зия засмеялся. — Мы в Святой Академии Наук не военная разведка.

— Ага, не разведка они, — нагнувшись к уху взмокшего Егора, горячо дышала Маринка. — А сами с ног до головы во всём новеньком… Мама-Галя говорит…

— Тихо! — крикнул староста. — Разгалделись! Совет окончен. Завтра вечером соберёмся — опять гостям слово будет.

Народ стал подниматься, кто-то закашлялся и звучно пукнул. Старый Ким уже торчал в дверях, кланяясь. На шее у него болтался тревожно попискивающий ветхий страж-анализатор, среагировавший на оружие гостей.

— Егорушка, пойдём, попробуем с ними поговорить? — блестела глазами Маринка. Ромка-джи виновато топтался рядом. — Пойдём, а? Про Москву спросим… там всё-таки моя прабабка жила!

— Не жила, а бывала, — буркнул Егор.

— Тебе-то что, ты с ними два дня общался! — тотчас надулась Маринка. — Ну и иди… мы с Ромкой-джи сами… раз ты такой…

— Ладно-ладно, — торопливо сказал Егор.

Не хватало ещё, чтобы его оттёрли в сторону! А кто их сюда привёл, скажите на милость? Оно конечно, компьютер у Саввы тот ещё, довёл бы их до города… но всё-таки!

У колонн уже толпился народ. На лестницу вверх не поднимались — всё ж таки Совет! Но у подножия стояли плотно, старики в первых рядах, — и кто-то из молодых уже сажал на плечи девчонок. Разнокалиберная детвора облепила близлежащие стены. Какой-то сопливый шкет уже умудрился сверзиться и вопил, как недорезанный. Его с проклятиями выковыривали из колючек. Было душно. Солнце садилось, жёлтым выпуклым диском пристально глядя прямо в глаза выходивших. Безголовый идол человека-Ленина чёрным пузатым силуэтом торчал над угловатыми верхушками ген-саксаула. Небо пламенело. Неподалёку взревел верблюд — говорили, что, мол, приехали аж с Куяша… но это было явной брехнёй — не ближний свет!

Впрочем, фирман-Москва не каждый день на голову падает… могли и приехать.

— Кончилась наша прежняя жизнь, — неожиданно спокойно сказал староста.

— Рано или поздно, так и должно было случиться, уважаемый, — рассеянно ответил Савва, глядя куда-то поверх толпы.

Зия поднял руки и крикнул:

— Привет!

— Мир тебе, человек добрый, хан-батюшка, — разноголосо загудела толпа. — Мир тебе!

Совет стал чинно спускаться с лестницы.

Вообще, конечно, необычные люди эти Зия с Саввой, не станем врать! Пожалуй, они даже более загадочны, чем шатун-боец, встреченный Егором полгода назад. Помнится, как ни странно, более всего Маринка выспрашивала у Егора подробности его встречи с молчаливым «пустынником по обету». Что уж случилось с человеком, какие грехи он замаливал, подавшись в шатуны, это Егор вряд ли когда узнает… но встречу эту запомнил он навсегда.

По обету ушёл Лю Шань, инженер по программ-ирригации в пустыню. Похоже, сам на себя епитимью наложил… и немаленькую! И что интересно — по кодексу покаяния мог он выбрать себе два пути — совершенствование в оружии и наём к любому из власть имущих, если он твёрдо уверен, что дело у хозяина праведное и не множит число вдов и сирот.

Лю выбрал себе вторую — самую тяжёлую и скорбную долю… шатун-боец без снаряжения. Есть комбинезон, чтобы в пустыне не сдохнуть, есть холодное оружие… и всё! Сам себе врагов выбирай… и здесь уж держись! В борьбе, которую считаешь праведной, — слабых защищай, Веру-Истину в самой её милосердной ипостаси проповедуй, используй любое оружие, но только то, что сам у врага отбил, — дерись, себя не жалея… и молись, что выбор правильный сделал.

Ошибся в выборе, умножил зло — считай, что навеки душу бессмертную загубил. Бесповоротно и без возможности повернуть всё вспять. Оно, конечно, Господь-Аллах в бесконечной мудрости своей последний и справедливейший суд вершит над нами, поскольку нам, смертным, всё в тумане видится. Но Егор, честно говоря, не смог бы честно и откровенно сказать, что может отличить чёрное от белого, праведное от неправедного, истинное от ложного. Поэтому и не может он представить себя шатуном-бойцом… и вряд ли сможет. А ведь все пацаны с детства в этих героев играют и фильмы о них смотрят!

Встреча их была мимолётной, но Егор навсегда запомнил тоскливый взгляд Лю. Видимо, понимал тот, что можно на всей планете справедливость установить, перебить всех неправедных, но… но не вернёшь при этом ни умерших, сердцу дорогих, ни ошибок своего прошлого не исправишь.

По закону поступил Егор, все потом хвалили, всё правильно сделал. Предложил всё, что у него есть, что может воину по обету понадобиться, включая помощь в бою и жизнь в жертву. В город пригласил. Но Лю отказался. Взял только воды немного и попросил Егора принять от него в знак благодарности фигурку Конфуция-лжепророка, вырезанную из синего камня. Подарок от такого воина — не грех, хоть бы он тебе статую самого Сатаны подарил. Праведность обета всё очищает, как сказал мулла-батюшка. И фигурка, с той поры, в Храме на одной из полок с дарами стоит. И все-все Егору завидуют… и сердятся, конечно, что не уговорил он Лю Шаня хоть денёк в городе передохнуть.

Мало таких людей, да! Очень мало. Да и то сказать — не каждый истинно верующий этот груз выдержит, ибо снимает с себя такой воин свой обет сам. Тогда только, когда поймёт, что достиг успокоения в душе и мира с Господом-Аллахом. И лучше уж не брать такой груз на душу, уповая на милосердие Вседержителя, чем мучаться и искупать грехи свои… и знать, что эта ноша скорее сломит тебе спину, чем тернистым путём приведёт к искуплению и покою.

Награда велика… но и путь чересчур тяжек.

— Я знаю, — неожиданно заявил Ромка-джи, укладываясь спать. — Это ген-солдаты. Они могут руками бетон крошить и на лету пули зубами ловят. Как ниндзя Господа-Аллаха.

— Ген-солдаты запрещены! Это демонское проклятие, — сказала из соседней комнаты Маринка.

— «Всякое изменение генетики человека — насилие над Верой-Истиной!» — процитировал Егор. — Ерунда всё это. Нормальные мужики. Я с ними два дня шёл…

— Да слышали мы уже, — перебила его Маринка. — Прикройтесь там, если голые, я к вам иду.

Егор поспешно завернулся в одеяло. Маринка появилась в дверях, закутанная с ног до головы и аккуратно присела, прислонившись спиной к косяку. Из-под одеяла смешно высунулись босые ступни.

— А почему бы и нет? Вот смотрите, ген-саксаул — это же генетически изменённое растение, — гнул свои еретические речи Ромка-джи. — Или ген-галеты…

— Ген-галеты и саксаул — это совсем другое! — решительно отрезал Егор. — А человек — создание Господа-Аллаха по образу и подобию своему.

— Саксаул тоже создан им… — тихо пробормотал Ромка-джи, но Егор сделал вид, что не слышал.

С Ромкой-джи всегда так. Он как-то давно к операторам пристал, мол, почему корни Установки гонят наверх только глюкозу, комбикорм для верблюдов и пойло для овец. Ему ответили, что так задумано было ещё Старыми Людьми… и шагай отсюда, не путайся под ногами. Но Ромка-джи обнаглел и заявил, что коль скоро Установка умудряется из-под корки болота, из вонючего чёрного иртяшского ила вытягивать комбикорм, так, поди, сможет и сыр с маслом… ежели настроить, конечно.

Операторы подняли его на смех, а Ромка-джи возьми, да и ляпни, что, мол, операторы уже которое поколение из года в год одни и те же кнопки нажимают, а на это большого ума не надо!

За что и был оттаскан за уши… а чуть позже выпорот муллой-батюшкой.

«Ты, Ромка-джи, поостерегайся такие слова говорить, — напоследок сказал ему, распаляясь, мулла-батюшка. — С таких разговоров самая зловредная ересь и начинается. А неймётся — гони в Челябинск самоходом, не заплачем. Там каждой твари по паре: и крестоносцы, и лунатики, и хунхузы… одни еретики-гяуры-дрянь… вот и составят тебе компанию — пошёл!» — и, взяв дурака за ухо, поволок к выходу… на ночь-то глядя!

Ромка-джи представил себе, как в пустыне его, одинокого, пожирают огромные карачи, и взвыл так, что Мама-Галя подумала — всё! — её приёмного сына мулла-батюшка насмерть засёк. Влетела в комнату — и на священника! И кулаками его, кулаками…

— А палатка у них тоже генетически изменённая? — спросила Маринка.

— Палатка — это нанотех, тут ума большого не надо.

— А компьютер? Ты его в глаза видел? Почему у Зии прямо из ладони все схемы и картинки в воздухе показываются?

Это было действительно чудо. Всё такое яркое, объёмное… живое просто.

Старики за пришельцами по городу не бродили. Из гордости и для солидности. Зато молодёжь и ребятня им проходу не давали, лезли с вопросами — что, мол, да как, там на белом свете? А правда, что в Москве на Луну летают? Кто-то даже клялся, мол, видел своими собственными глазами новые блестящие пятна на Луне… дескать, только что добавились к старым.

А правда, что в морях демонские корабли в воду карачи запускают?

А правда, что в Москве тоже карачи есть?..

Все сразу притихли, а Зия неохотно сказал, что карачи — они везде есть, но в Москве их не в пример больше. И всем стало почему-то неловко…

Но ребятня не унималась. А правда, что у президента-эмира такой компьютер есть, что всё-всё на свете видно? А правда, что в Челябе Москву не признают? А правда, что в Москве все-все могут в Сеть входить, а не только старосты и муллы-батюшки? А правда, что…

Зия смеялся и отвечал охотно. Савва, тот всё больше хмурился и что-то бормотал на ходу. «Соображения свои записываю… а то память дырявая», — ответил он на вопрос, и все засмеялись.

А теперь, вот, никому не спалось. «Ну и денёк!» — подумал Егор, плотнее заворачиваясь в дышащее прохладой старое армейское одеяло. Тоже, от деда ещё осталось. Как и комбинезон — прохладу гонит… или греет, если вдруг холодно станет. Утром на весь день на солнце его повесишь, подзарядится. До утра едва-едва работает, но это надо аккумуляторы менять, а их на такие вещи дорого использовать.

— Компьютер у него в теле зашит, — разглагольствовал тем временем Ромка-джи. — Или где-нибудь в ягодице, если большой…

Маринка прыснула. Егор нахмурился.

— А вот мне другое интересно, — воодушевлённо продолжал Ромка-джи, не замечая, что из-под одеяла уже видать исподнее. Он размахивал руками и то и дело зверски ерошил шевелюру, невидящими глазами глядел на пустую ладонь, и снова запускал её в густые чёрные волосы. — Они же так и не сказали, куда после нас пойдут! Егорка, спорим, что им в Эко-терем-бург надо?

— Там в песке всё, — неохотно ответил Егор. Желание спорить у него пропало. Ишь, как Маринка на Ромку-джи уставилась, аж глаза сияют. — Люди говорят, что только у Шарташа нормальная власть есть. Почти, как наш город. А по пескам вокруг одни еретеки-гяуры-дрянь култыхаются. Хунхузы там… полевские… лунатики. Верблюдов угоняют, людей воруют.

Неподалёку заорал какой-то младенец. В стену с той стороны со злостью стукнули.

— Потише говори! — сказала Маринка. — Перебудишь все ясли.

К орущему младенцу тотчас присоединился другой.

— Ну, завели… — проворчал Ромка-джи и улёгся на бок, подперев голову рукой.

— Я спать пошла. Мальчики — пока! — и Маринка грациозно помахав рукой, удалилась, довольно талантливо изобразив знаменитое «крадущийся карачи».

Малыши продолжали орать. Эх… угомон вас возьми, мокрозадые! Поскорее бы в другое место перебраться, как взрослым. Эти ясли кого хочешь с ума сведут. Опять же, как без них?

Известное дело — храни грудного до полутора лет. Если карачи его у людей не украли — молись Господу-Аллаху — пронесло! Дед говорил, в ранишные времена целые битвы происходили. Ромкина семья, например, отбилась, не отдала сына. Мать его только пострадала… при взрыве глушилки. Болела долго и умерла. А отец Ромку-джи выходил… укрыл от карачи… уберёг…

Мысли стали путаться. Перед Егором вдруг прошла Маринка… кокетливо завёрнутая в одеяло, как в плащ… потом пошёл дождь и Егор удивился — вроде, не время для дождя… лето в разгаре… а потом карачи рылся в песке и вдруг рассыпался на целую кучу маленьких муравьёв… «Нет, не муравьёв — маленьких карачи!» — спокойно подумал Егор…

И уснул. Как в чёрный ил провалился.

* * *

Ничего хорошего не сказал им мулла-батюшка при встрече. Вызверился только на пришельцев, мрачно головой кивнул на их приветствие. Огромный, заросший бородой по самые глаза, он был выше даже Саввы… да и в плечах пошире. Странный его комбинезон — армейский, но какого-то зелёного цвета с жёлтыми и тёмными пятнами, не песчаной раскраски, казалось, был ему тесен. Хотя, как может быть тесной нано-ткань?

— Мы пришли поговорить о Комбинате, — спокойно сказал Зия.

Мулла-батюшка повернулся и махнул рукой куда-то внутрь храма.

Егору до смерти хотелось зайти, но он боялся. Сзади переминался с ноги на ногу Ромка-джи, а чуть в стороне стояла Мама-Галя. Платок на ней был повязан на мужской манер — сзади. Выбитый глаз прикрыт… веко запало. А так, если привыкнуть, она всегда была красивой. Маринка вся в неё — и волосы такие же буйные, чёрные. Только Маринка их в хвост забирает, а Мама-Галя всегда распущенными носит… чёрная комета, как однажды назвал её дядько Саша. И выбитый глаз, и мужской комбинезон её не портят, и даже самодельные мягкие сапоги из верблюжьей шкуры — всё равно, на зависть всем женщинам города, все мужики на неё поглядывают.

— Николай, — позвала она муллу-батюшку и тот тяжело обернулся в дверях. — Мы тоже все зайдём, ладно?

— Зачем? — помедлив, спросил мулла-батюшка

— А вот там и узнаешь, — с вызовом ответила Мама-Галя.

Мулла-батюшка засопел, насупился, а потом отвернулся, буркнув:

— Двери Храма для всех открыты. Денно и нощно, — и прошёл внутрь.

Храм в городе был хороший. Егор сказал бы даже — знаменитый Храм. Ежели кто в город приезжал — все восхищались. Далековато стоял, на отшибе, но «путь к Господу-Аллаху коротким не бывает», говорил мулла-батюшка.

Войдёшь в Храм — мозаика бликами тонкими, огоньками живыми льнёт. Люди какие-то… планеты… флаг красный…

Из древневерского только одна надпись и понятна: «Кино». Вот, поди, компьютер-то здоровенный здесь стоял! Ромка-джи говорит, что тогда фильмы с запахом показывали. Врёт, конечно, но здесь, перед красотой такой поневоле поверишь…

Один молельный зал чего стоил! Огромный, красивый! Со сценой-алтарём для избранных, с белым экраном во всю заднюю стену алтаря, с небольшой комнаткой за противоположной экрану стеной, два небольших окошка которой выходили прямо в зал над головами молящихся, рассаживающихся на вытертых добела креслах, стоящих строгими ровными рядами.

Бывало, как включит священник энигму — просто плакать хочется. А на экране святые картины плывут: Москва, космос со звёздами и планетами, Господь-Аллах на серебряном облаке руку Адаму протягивает, Иисус на горе проповедует, Давид-Микеланджело хмурится, Святая Мона-Лиза улыбается, Великомученик Тагил-мэр-бай Танк Веры-Истины пламенем объят, Имам-отступник на ветке, иуда, болтается, Гагарин-шайтан весело смеётся…

Егору всегда его жалко было — чего, вот, к солнцу стремился? Хотя, в принципе, всё хорошо закончилось. Господь-Аллах строг к дерзким… но милостив. Вот, погиб Гагарин-шайтан, а ведь вся Земля оплакивала! И дал ему Вседержитель место у трона своего… за красоту душевную, и простил прегрешение… только молиться Гагарину-шайтану людям запретил. Сам-то он за путешественников и странствующих молится, а вот ему помолиться — не положено…

А ведь мог Гагарин-шайтан жить да жить… президентом-эмиром России стать, да?

А вот и святая картина Эмира-Казань. Смеётся… прямо, как живой! В одной руке крест, а в другой полумесяц. Это его Господь-Аллах живым на небо взял… за Великое Прозрение Веры-Истины.

Ромка как-то сунул любопытный нос в комп муллы-батюшки. Тот его на урок принёс, да что-то заговорился с родителями после вечернего намаза. Там, в компе, все святые картины были… ох, и много же! Пацаны с девчонками до этого и половины не видели, оказывается! И мученики, и демоны (только и отличишь от людей, что надпись «демон» внизу), и какие-то города и храмы. Не иначе — Град Небесный, сказала тогда Маринка. И Мария-Мать красавица, и Иисус на кресте, и зверо-демоны — глаза разбегаются!

А в отдельных файлах — энигма-псалмы. Не просто так, а подписанные все не русским, а демонским компьютерным языком: Enigma-Voyager, Enigma-Remember The Future, Enigma- Metamorphosis… А по-русски нет ни одного названия. Бессмыслица какая-то… но до чего же красиво звучит энигма, когда её слушаешь!

Когда энигму поёшь, на душе светлее. А иногда тревожно так становится… хоть плачь, пусть и не понимаешь ни слова… Мулла-батюшка, когда вернулся, на удивление не рассердился. Дал Ромке подзатыльника и сказал, мол, подрастёшь, всё сам в Храме и увидишь. Энигму пойте, хоть до утренней зари, а в святые картины пока нечего любопытный нос совать — не доросли ещё. А надписи, мол, хоть и демонские, но не злобные. Господь-Аллах может и демонов на службу поставить — не пикнут, будут повиноваться.

Разговора взрослых ребятам послушать не удалось. Мулла-батюшка сразу же попросил их принести воды, — водопровод в Храм так и не протянули, далеко! — и пока они брели к ближайшей колонке, да там ещё пережидали небольшую очередь, да ещё и обратно тащили бурдюки с водой, как верблюды, по жаре на собственных горбах…

Егор услыхал только, как мулла-батюшка закончил разговор:

— … мало ли, что было раньше! Раньше, вон, холодно было, а сейчас до сороковых широт жарко. Глобальное потепление — спасибо Господу-Аллаху — вовремя закончилось, дав нам возможность жить в Вере-Истине.

— Не похожи вы на простого деревенского священника, — вкрадчиво, как показалось Егору, сказал Зия. — Армейская заквасочка, знаете ли… Бывший десант-сполох?

— А я не бывший. Я и сейчас на войне. Только война эта — за путь праведный, — отрезал мулла-батюшка, а Мама-Галя тихо сказала:

— Николай у нас и опора, и защита, и утешение. Уж и не знаю, что было бы, если бы не он был у нас священником… — и вдруг положила руку на огромную ладонь.

Егору стало неловко и он, отвернувшись, преувеличено громко заорал:

— Пошустрее, задохлики! Маринка! У тебя воды всего ничего, — не копайся!

— Блин, бугай какой, — пропыхтел Ромка-джи, затаскивая в Храм свой бурдюк с водой. — Тебе-то легко говорить… Ты и сам бы всё утащил!

— Эй, молодёжь! — поднялся мулла-батюшка, — тащите всё, сами знаете — куда. И пошустрее обратно! Разговор есть.

* * *

Грузовик дяди Ахмата так и валялся неподалёку от Совета. Всё, как всегда — скрыт побегами ген-саксаула, только кабина торчит и суставы лап.

— А что лап-то… так и было, всего пять? — спросил, морщась, Савва.

— Таким и был… изначально таким! — отозвался старый Ким. — Ахмат его пригнал сюда году этак в двадцатом… так он уже и был на пяти лапах, да! На пяти, точно помню, на пяти! Староста ему говорит, мол, Ахмат, ты бы чего получше пригнал, а то…

— Спасибо, господин Ким, — прервал его Зия. — Мы тут сейчас поработаем немного, авось, удастся взбодрить, а? А вы пока удалитесь… э-э-э… на время. Если что — мы вас позовём, хорошо?

И не дождавшись ответа Кима, он раскрыл свой рюкзак.

Серёжа-слесарь с женой Шивой и сыном Егором-вторым принесли свои сумки. Егор-второй важно достал нано-тестер и снисходительно посмотрел на ребят. Важничает, засранец, как будто что понимает в этом деле!

— Эх! — воскликнул Серёжа-слесарь. — Фирман-Москва! И чего не сделаешь для президента-батюшки!

Егор и Ромка-джи переминались с ноги на ногу в двух шагах. С одной стороны было ужасно любопытно… а с другой — Зия честно предупредил их о том, что, скорее всего раскуроченный пятилапый грузовик ремонту не подлежит. Ребятам не терпелось вернуться в Храм, где староста и мулла-батюшка перед намазом обещали москвичам прокрутить файл с новостями о мире, и где Маринка обещала им занять лучшие места.

То, что староста обычно показывал, было, как правило, непонятным и до ужаса нездешним… прямо говоря, ненужным: какие-то войны на окраинах России, а то и пуще — в непонятных местах… почти у самой Стены-Европа. А то заставлял их смотреть ежегодные обращения президента-эмира к народу… причём говорил тот всегда о делах закрученных, московских… иногда упоминал о Казани… а об Урале — ни слова! Как-то раз обмолвился о Пермском-буфер-каганате… так это тоже далековато! Нет, конечно, Урал — граница, но всё-таки!

Зия с Саввой сказали, что файл — свежий, мол, только-только из Москвы.

— Так мы пойдём, а? — не выдержав, спросил Ромка-джи.

— Валяйте! — рассеянно сказал Зия и улыбнулся. — Вечером, после намаза встретимся!

Егор хлопнул Ромку по плечу и они наперегонки рванули к Храму, петляя лабиринтом ген-саксаула. Егор на ходу сорвал веточку карагача и крикнул отставшему Ромке:

— Кто последний — тому в задницу!

Ромка пыхтел, но упорно старался догнать.

У самого Храма сидел староста Володя. Он что-то бормотал себе под нос, прикрыв глаза. Старенький молитвенный коврик был аккуратно расстелен в тени козырька над входом в Храм. Неподалёку важно стояли несколько стариков из Совета. Запыхавшийся Егор перевёл дух и вежливо поздоровался.

Староста приоткрыл глаза и кивнул. Подбежавший Ромка-джи сложил руки на груди и поклонился. Говорить он всё равно не мог — бежал шибко быстро. Ребята уже попытались обойти старосту по длинной дуге и пробраться в храм, как староста, закряхтев, поднялся и негромко сказал:

— Егор, ты мне нужен. Поговорить надо. А ты, давай, шуруй в Храм… началось уже всё.

Егор чуть не взвыл — вот тебе, здрасьте! А как же просмотр файла… и Маринка… и лучшие места в Храме?!

Ромка-джи довольно хихикнул и пулей умчался внутрь.

— Пошли, Егор. Присядем в Храме… только не в зале… чтобы не мешать никому…

Когда они уселись в маленькой комнате с двумя недействующими рукомойниками на стене, староста долго молчал. Вот, ведь, как издевается… старый хрыч! Отец его недолюбливал… не зря видно!

— Москвичи провожатого требуют, — вдруг сказал староста. — Я-то тебя хотел в Челябинск направить. В охране. Караван собираем… шкуры повезём, ген-кумыс, двухлеток погоним. В этом году с верблюдами у нас хорошо. Ромка-джи был там, а теперь и тебе вместе с ним пора…

— А кто в дозоре останется?

Староста Володя прикрыл глаза и нехотя пробормотал:

— Я-то тебя сроду бы не отпустил… кроме, как в охрану до Челябы. Но москвичи — еретики-гяуры-дрянь — Ромку-джи не хотят в провожатые. Любопытен он без меры… глуп. А ты им подходишь… да и с калашом ты управляешься лучше других…

— Э-э-э… ну… спасибо… А куда идти-то? Не в Челябу что ли? А куда?

— На Комбинат им надо, — прошептал староста и вдруг остро глянул прямо в глаза Егора. — На Комбинат они хотят, понял?

— Так там же атомы и радиация?

Староста перестал прожигать Егора взглядом и снова закрыл глаза. После долгого молчания он сказал:

— Печень болит. Болит и болит… вот уже два года скоро. Сдохну, поди. Рано или поздно все мы перед Вседержителем предстанем — кроме демонов. Денно и нощно Господа-Аллаха молю о народе нашем, под сенью Веры-Истины пребывающем…

Издалека еле слышно донёсся многоголосый смех… город смотрел файл…

— Сдохну… ответ буду держать. За всех. За всех, понял?! За весь город! И простит мне Господь-Аллах этот грех — простит! Ибо отправляю я тебя с этими лукавыми, сам не ведая — куда. И отправляю я тебя, надеясь, что Вера-Истина в тебе… и ты с нею. И что спасёт она тебя от путей ложных, от соблазнов неверных…

Староста Володя замолчал. Егор перевёл дух. Ни хрена себе… на Комбинат идти…. Да ещё и с Саввой и Зией! Да ещё и с молитвенной помощью старосты! Ох…

Староста открыл глаза и буднично спросил:

— Грузовик они починят? Как ты считаешь? — И видя, что Егор опешил от того, что с ним советуются, как с равным, прикрикнул: — Чего рот открыл? Починят или нет?

* * *

— А ваш мулла-батюшка тот ещё фрукт! — крикнул Зия.

Сидеть на месте водителя было неудобно, и Зия весь скособочился, держась за джостик-штурвал управления.

Грузовик заметно хромал на две лапы из оставшихся пяти и скрежетал при каждом шаге. Дело было не в нано-смазке — скрежетали сами мышцы грузовика… и тут, уж, поделать ничего было нельзя, даже если влить глюкозы на пару вёдер больше, чем надо. Во всяком случае, в этом городе… и с такими помощниками, как Серёжа-слесарь и его благочестивое семейство, сказал сердитый Савва.

— Очень загадочный мужик! — продолжал Зия.

Грузовик оступился и Егор с размаху ударился лбом о ствол собственного калаша.

— Ё-о-о-о! — промычал сзади Савва, прикусив язык.

Именно в этот момент перед кабиной и справа от неё возникли тёмно-коричневые стены…

…и не успел Егор удивиться, как в уши туго ударил взрыв.

* * *

География России (учебник для детей).

Вводная глава «История нашего мира».

Так было. Так мы должны знать. Так мы будем рассказывать детям своих детей.

Земля наша, сотворённая Господом-Аллахом, не всегда была такой, какой ты видишь её на картах. Когда-то на месте пустынь зеленели леса и текли полноводные реки. И полушария Земли назывались просто Восточным и Западным.

И разгневался Господь-Аллах на грешных, и напустил на Землю Великую Сушь, которую учёные называют глобальным потеплением. И отступила жизнь в те места, где ранее стояли трескучие морозы, и скрылись в пучинах морских прежние берега.

Так было. Так мы должны знать.

И начались войны между людьми за право жить и растить детей.

И начались войны за плодородную землю и пресную воду.

И начались религиозные войны.

И верили люди во что угодно, и убивали друг друга христиане-крестоносцы и мусульмане-лунатики, идолопоклонники Будды-предтечи и Конфуция-лжепророка.

И было Откровение, которое принёс нам навеки Эмир-Казань о единой всеобъемлющей Вере-Истине, крылами своими покрывающей и ислам, и христианство, и о Господе-Аллахе Вседержителе, безграничной милостью своею давший миру последний шанс.

И прошёл он огнём и мечом, устанавливая единое, низвергая раздробленное, искореняя нечестивое. И был установлен священный мир по всей России, и принял бразды правления Эмир-Казань, став первым президентом-эмиром.

И закончился Святой Джихад за Веру-Истину великой победой правоверных.

И началась эра мира и благоденствия.

Так было. Так мы должны знать.

Тем временем Демонское полушарие вело свои войны, приняв сторону христиан-крестоносцев. И не было мира в демонских землях.

И в гордыне своей отделились демоны от человечества, укрывшись за океанами.

И Господь-Аллах сделал так, чтобы всякие контакты между Полушарием Веры-Истины и Демонским полушарием прекратились до Страшного Суда.

И теперь Россия мирно и счастливо процветает под крылом Веры-Истины!

Так было. Так мы должны знать. Так мы будем рассказывать детям своих детей.

* * *

… перед кабиной и справа от неё возникли тёмно-коричневые стены… и не успел Егор удивиться, как в уши туго ударил взрыв.

Нано-плёнка, натянутая Зией ещё в городе вместо выбитых стёкол кабины, вогнулась внутрь и мгновенно зарябила налётом песчинок и мелких осколков, вдавленных снаружи ударной волной. Раскалённый ржавый гвоздь на треть длины со скрипом пробил плёнку и застрял в ней, блеснув под содранной ржавчиной сизым отливом. Егор ударился головой о боковую дверцу и на мгновение ослеп…

Савва неразборчиво орал, выкручивая джостик-штурвал, Зия судорожно тыкал оттопыренным локтем в бок Егора, что-то помечая на экране компьютера, мгновенно вычислившего направление, откуда был нанесён удар. «Комары» переориентировались на ходу, показывая теперь бородатых людей в песчаных комбинезонах, торопливо выбирающихся из открытого схрона. Экран задрожал, переключаясь с картинки на картинку, — комп выбирал наиболее панорамное изображение. Через секунду картинка стабилизировалась. В левом углу паучком копошился грузовик, раскорячив лапы… изображение снова пошло полосами и смылось, — грузовик наискосок метнулся через весь экран. В кадр рывком въехала чья-то бородатая потная физиономия в защитных очках.

«Напоролись! — мелькнуло в голове. — Ничего! Раз не под грузовиком фугас грохнули — значит просто грабить! Шайтан, где же эта чёртова ручка?!!»

Егор наконец-то нащупал ручку дверцы и вывалился наружу. Зия схватил его за плечо, что-то крича. Егор рванулся, рука Зии соскользнула, дёрнув его напоследок за рукав, и Егор упал не на живот, а на спину.

Зия! Балбес-шайтан!.. угробишь!..

Так, на живот, за лапу грузовика… ага, вон они откуда высовываются. Спокойно… главное — чтобы Ромку-джи в фургоне не задело… Нет! Вон он, лупит очередью с борта… молодец! Патроны только не жалеет, засранец…

Прицел, выстрел! Ах ты… гадёныш… сковырнулся! Теперь второго… короткая очередь… ага! Перекатываемся… хорошо, хорошо!.. слева от нас из песка наверняка вылезло несколько паразитов, но это уже Саввы забота… его сторона!

Др-р-р… прогрохотало по борту над головой. Не страшно… Взвизгнуло, срикошетировав от лапы… ничего-о-о! Это нам по фигу… мы умные… А теперь, суки, глушилка…

Егор, не глядя, привычно вдел пальцы левой руки в кольца кастета-глушилки. Неподалёку грохнуло… осколки дробно пробарабанили по кузову. Ничего… ничего! Там тоже нано-плёночка напылена… А мы, вот, — хоп! — под этим дымком и перебежим… перекатимся…

Из-за бархана вывалились двое и очумело запрыгали вниз по склону. Наркоты, поди, под самые уши приняли… морды поганые! Егор снял их глушилкой, только брызнуло… а заодно и третьему снесло полголовы, которые он успел высунуть из-за бархана. Самый гребень бархана мгновенно сдуло, как пыль… хорошо бы этим песочком дёрнуло по глазам тем тварям, что ещё за барханом не видны! Эх… рука заныла, кисть онемела. Ничего-о-о, заживёт до свадьбы!

Осторожненько… ага, вот и верх… горячо, блин, после глушилки… давай-давай, пока не очухались! Ромка-джи, милый, ты, главное, прикрывай меня!

Сзади зашипело. Егор не успел обернуться, потому что чуть ли не нос к носу столкнулся с людьми, корчившимися на песке. Ага! Глушилочкой вскользь задело — это страшное дело, сволочи! Вдали чернел вход в схрон и в угольно-чёрном проёме входа бился злой огонёк. Боковым зрением Егор видел несколько человек, нерешительно топтавшихся поодаль.

Шипение нарастало. Егор успел выпустить короткую очередь, пытаясь загасить огонёк, как внутри схрона что-то оглушительно лопнуло… и на месте схрона вымахнул чёрный дым. С размаху ударило по ушам. Егор неловко упал ничком, открыв рот и воткнулся мордой в раскалённый песок.

Спасибо Господу-Аллаху, в глаза ничего не попало! Егор перекатился в сторону и смахнул с век горячие песчинки. Бой, похоже, подходил к концу. С гребня подоспевший Ромка-джи уже выкашивал уцелевших. Слева короткими очередями поддержал Зия. Из воронки на месте бывшего схрона валил дым и метался красный лоскут пламени, выпрастываясь и снова исчезая в дыму, как человек, отчаянно борющийся за жизнь. Господь-Аллах! Чем это их Савва шарахнул?

Егор метнулся к одному из уцелевших, тянущих вверх руки. Калаш тот откинул в сторону. На грязном лице блестели безумные глаза. Из носа ручьями текла кровь. На груди болталась пыльная стеклянная призма, внутри которой темнел отрезанный человеческий член.

Ага… держим на мушке… ларинги на режим переводчика — быстрее же!.. Главное — короткими фразами…

— Кто такие? Кто?! Говори быстро! Быстро говори, гад!!! Говори и я сохраню тебе жизнь! Кто вас послал? Комбинат?! А?!! Говори!!!

— Господин, не убивайте меня, господин!.. — захрюкал в ушах монотонный перевод. — Мы просто хотели дань взять… мы люди из клана Прокопа-аги… Прокоп-ага, он… не стреляйте, господин, клянусь, я буду служить вам…

— Прокоп-ага с вами? Говори! Жизнь сохраню! Говори!!!

— Он был в схроне… господин… господин!.. Не надо! Не надо!!! Не на…

Егор выстрелил ему в лицо.

И пошёл добивать раненых и собирать трофеи. Слава Господу-Аллаху, простая шатун-банда… сброд.

* * *

— Говно твои «комары»! — хмуро сказал Савва. — Старьё. Прошлый век.

Они сидели в фургоне грузовика. Мерцали экраны компьютера, выведенные на стены. «Комары» болтались над барханами в радиусе полукилометра, оглядывая окрестности. На одном из экранов длинной полосой чадила воронка на том месье, где был схрон. Любопытные ген-тушканчики прыгали где-то на пределе видимости «комаров», не решаясь подойти ближе. В небе к трупам уже приглядывались нарезая круг за кругом три здоровенных стервятника. Савва возился с печью, раздражённо пытаясь настроить её на оптимальный режим.

— Саввушка, и где же я тебе возьму что-то поновее? — весело ответил Зия, обрабатывая Егорову физиономию. — Схрон есть схрон. На то он и придуман на этой дороге. Не надо было кругаля давать — пёрлись бы из города напрямую, на Комбинат!

— Я к тому, что у «комаров» твоих только и есть, что видео…

— А нюхалку мы им настраивать не можем, Саввушка… не та модель.

— Вот я и говорю — старьё!

— А что, есть и с нюхалкой?! — живо заинтересовался Ромка-джи, терпеливо дожидающийся своей очереди на врачевание, — расшиб о борт колено, когда с грузовика слетел на помощь Егору.

— А как же! Конечно, есть! — весело ответил Зия. — Однако, Егор… ну ты, блин, и сполох-десант! На кой чёрт было шатуну ухо отрезать, а?

— На память, — зашипев от боли, ответил Егор. — Все так делают.

— Не шипи, сейчас закончу… Ухо-то, поди, Маринке подаришь? — с непонятной интонацией спросил Зия.

— Ещё чего! Кто же девушкам такое дарит? — удивился Егор. — Нет… хранить буду… на воинскую память! Не у всех поверженных уши берут, а только у тех, кого своими руками убил, а не пулей или, там, глушилкой…

— И много их у тебя? — прогудел Савва.

— Три… это четвёртым будет.

— А у меня два… вместе с нынешним! — похвастал Ромка-джи.

— Эх… ниндзя Господа-Аллаха… — проворчал Савва. — Озверел народишко… окраина, пустыня!

— Да, идеи гуманизма на фронтире не в ходу! — пробормотал Зия, осторожно ощупывая онемевшую кисть руки Егора.

— Почему не в ходу? Просто они действуют в пределах рода… деревни… города, наконец! — возразил Савва., - Так, готово! Через три-четыре минуты можно ужинать… Долго вы там ещё возиться будете?

— А почему у «комаров» нет иглы с ядом? — жадно спросил Ромка-джи, — Я бы их снабдил жалами… раз! — и готово!

Егор вздохнул. Кисть здорово ныла, да ещё и пальцы начали покалывать неприятные тонкие иголочки… онемение проходит. Блин, Ромка-джи сейчас начнёт донимать Савву…

— Нету и нету. И хрен с ними! — пропел Зия, смазывая Егору пальцы какой-то приторно пахнущей дрянью. — Зачем нам это? У нас Егор-шайтан сам-один всех врагов по клочкам разбросает… только укажи!

Егор против воли улыбнулся. Зия всё-таки хороший мужик… и от мази его легче становится, да!

Позвонить надо, кстати… успокоить муллу-батюшку, мол, у нас всё в норме и всё цело… даже трофеи есть!

* * *

«Кругаля» они, конечно, дали немалого. А всё староста Володя — умолил-таки Зию пройти по старой дороге вместе с караваном как можно дольше. Оно и верно — чем ближе к Челябе, тем больше порядка, хоть и движешься на юг. Отмахать до тракта километров двадцать, пройти по нему ещё столько же, а потом оставить караван в относительно безопасных местах и забирать вправо и вправо, делая круг, стараясь идти пустыней — право, это выгоднее!

Да и к комбинату подходить с юго-восточной стороны удобнее, не надо будет петлять между могильниками, — вот уж где сплошные атомы, шайтан их дери! Да там и Карачай рядом, вместе с комбинатовской шайтан-установкой… уж лучше обойти.

Но и предлагал староста немало: грузовик берите, Егора в придачу берите, еды-воды берите… короче, размахнулся! Только обратно всё обязательно верните — и будет над вами тогда полное благоволение всех святых и угодников в придачу. Мало ему, стяжателю, того, что Савва помог операторам наладить несколько барахлящих режимов на Установке; мало, что Зия насовсем оставил ему четыре следящих камеры в Каслях, — да ещё и подключил их к компу муллы-батюшки; мало, что накачал файлов свежих, а ребятишкам несколько игрушек стрелялок подарил, — только попроси и в школе после урока можно до одури наиграться, — так он ещё нано-плёнку выклянчил! Осталось — пшик! А ведь она не самовоспроизводящаяся! Регенерирует, конечно, — погляди только, как гвоздь из себя выталкивает, а песчинки да мелочь уже почти все осыпались, — но регенерирует только в пределах места, куда на основу натянута или по площадям набрызгана. А в баллончике она не растёт… не может.

Самое смешное — Зия с Саввой отдали полный баллончик! Оставили себе уже траченный. И заначил староста Володя заветное сокровище… поди, теперь до самой смерти хранить-скопидомничать будет… и одарил гостей «на радостях» ещё двумя бурдюками с ген-кумысом.

Нет, ну, обязательно надо людям руки выкручивать и последнее отнимать!

Впрочем, Зия и Савва особенно-то и не торговались. Наверное, им тоже не шибко улыбалось в Комбинат с его атомами и радиацией соваться. Однако, они, хоть и учёные, а не солдаты, но приказ президента-эмира и Святой Академии Наук — это не шуточки! Гоу-гоу, и не жужжи.

Конечно, в таких случаях за компанию — всегда веселей! Вот и выпросили себе Егора.

Маринка ревела — куда Егора чёрт несёт, в самую радиацию к этим диким комбинатовским? Да они же там совсем чокнутые, язвами все покрытые, с мозгами, как у шатунов! Не успокоило её даже то, что Савва показал ей на своём компьютере радиационные поля — оказывается, и это берут его датчики! Мол, не бойся, дорогуша, обойдём мы все зловредные места! Не успокоило её и то, что мулла-батюшка выдал ей хороший калаш. Мужики, де, уходят с караваном — так у нас теперь в городе каждый ствол на счету — владей, красавица!

А ведь, Маринка с детства мечтала в дозоры ходить. Маму-Галю вконец замучила ещё маленькой — покажи, да расскажи где чего у калаша… и непременно стрельнуть дай.

В общем, грустные вышли проводы… даже Русланчик, Маринкин братишка, заревел под конец…

Общая молитва — староста всё просил Господа-Аллаха простить им грех общения с неверными, «которых гнездо нечестивое в Челябинске обрело себе демонскую поддержку» — долгая возня с погрузкой на верблюдов бурдюков со стерилизованным мясом и сублимированным молоком, возня с верблюдами-двухлетками, которых вели на продажу… словом, вместо радостной суеты, о которой мечталось Егору, вышло нечто почти похоронное…

Даже и вспоминать не хочется.

Правда, Маринка на прощание поцеловала Егора прямо в губы. Но, как на грех, губы у него были пересохшими… волновался тоже, чего уж там! А Маринкины — горячие, мокрые…

Эх!.. Так бы и остался!

А после Куяша, когда простились они с караваном, полдня уж прошло… обнаруживается в фургоне Ромка-джи… да ещё врёт напропалую, что, мол, староста его сам отпустил… шайтан-врунишка…

Господь-Аллах его надоумил, это точно! Иначе сегодня, — вполне возможно, — схлопотал бы Егор пулю в лоб…

Ну, созвонились, конечно, — чёрт с ними, со скрытностью и связь-молчанием, — утрясли…

Нет, хорошо, что он с нами!

Егор улыбнулся, засыпая… скатываясь по широкой спирали… туда, где прохладные руки Маринки легли ему на плечи… и светило незлое солнце.

А на экранах размеренной рысью, гуськом след в след, тенью прошли трое карачи… остановились на секунду около одного из трупов… и снова пошли. И видел их только Ромка-джи, дежурный с 02–00 до 03–30.

А Егору снились озёра.

Савва, — храни его Господь-Аллах за это! — вечером видео показывал… три прекрасных сестрёнки: Иртяш-озеро, — тогда ещё не полувысохшее болото, — и два озера поменьше — Малая и Большая Наноги — полтораста лет назад…

…и белые, какие-то нереально прекрасные штуки — «яхты» — на их синих-синих волнах…

* * *

В скрипящем фургоне пахло ген-кумысом и сухим тленом. Через дырочки в потолке тонкими пыльными лучиками выпаливало солнце. Лучики синхронно качались — в такт шагам грузовичка. Ромка-джи упросил-таки Савву дать ему самостоятельно порулить, и теперь, млея от счастья и вспотев от напряжения, старался вести грузовик спокойно и плавно. Оставшаяся часть экспедиции — все трое — расселась в жарком фургоне на дорожных контейнерах и потягивала через трубочки холодную кислую благодать.

Егор устроился лучше других — спина уютно привалилась к печи. Время от времени печь бормотала: «Напитки готовы!» — и мелодично звякала. Каждый раз Егор, повернув голову, тихо командовал: «Продолжить режим!» — и печь принималась мелко вибрировать, продолжая охлаждать шесть стаканчиков. Спине было приятно.

Какие там напитки! Савва с Зией сцепились.

Руками размахивают, машинально поглядывают на экраны «комариного» обзора, орут, показывают друг другу кукиши и прочие неприличные жесты и фигуры… а ген-кумыс у них в стаканчиках давно уже нагрелся. В порыве раздражения Савва иногда встаёт и, нависая над ехидно улыбающимся Зией, тычет пальцем в один из экранов, вытаскивая на свет какие-то картины и формулы, раздражённо отмахиваясь от звукового сопровождения файла. Зия только хмыкает и в две коротких фразы ответа заставляет Савву побагроветь. Тогда Савва уже который раз принимается орать:

— Ты мне факты, факты давай! А то у тебя, как у этого дикарёнка — сплошная Вера, а Истины нет! — и обвиняюще указует на Егора.

В первый раз Егор попробовал, было, возмутиться, мол, какие-растакие мы дикари?! Химию знаем, биологию знаем, нанотех понимаем, историю проходили… староста новости показывает… нашёл, тоже, дикарей — тьфу! Но Савва только нетерпеливо отмахивался и взывал, наседая на Зию:

— Валяй, доказывай! Морду лыбить каждый умеет, а ты пробери, пробери меня доказательствами! Насквозь пробери, чтобы у меня каждая кишка поверила! Каждая! Пороговые значения, ты, видите ли, с потолка взял… не перебивай! не начинай снова-здорово!.. экстремумы у тебя просчитаны — плакать хочется. Серёдка — и вовсе «белый шум»! Где же он, этот «готовящийся прорыв»? Где?..

В ушах пискнуло.

— Что там у вас, нормально всё? — пропыхтел Ромка-джи.

— Нормально! — хихикнул Егор, привычным жестом активируя ларинги. — Зия с Саввы шкуру снимает.

— А что спорят-то?

— А хрен его знает, прости Господь-Аллах! Научное что-то…

— Научное? — завистливо вздохнул Ромка-джи, посопел и отключился.

— …как я тебе это докажу? — вдруг, побагровев, вскидывается Зия. — Святым духом?! Мы уже который год вокруг да около топчемся, всё никак подобраться не можем!

— Значит, твои программисты — говно! Вся группа. — парирует Савва.

— Сам ты говно, Савва! — шипит Зия. На шее и лбу его страшно вспухают вены. — Там программирование, возможно, даже не на квантовом уровне идёт! А, чтоб тебе… что я с тобой, прикладником разговариваю?! Греха только набираюсь…

Савва тоже шипит, как шайтан. Оба сидят друг напротив друга, наклонившись вперёд и каждый прожигает оппонента глазами. Егор испуганно втягивает в рот остатки ген-кумыса… и трубка громко и неприлично хрюкает. Ссорящиеся не обращают на это никакого внимания. И замерший, было, Егор делает глоток.

Первым откидывается Савва. С отвращением он смотрит на экраны и громко гнусаво тянет что-то непонятное, — явно обращаясь к Зие:

— Мальчишки о-то-бра-ли копе-е-ечку. Вели их зарезать, как ты велел зарезать царевича Дмитрия!

После чего стучит в стену фургона, велит Ромке-джи остановиться, и пересаживается в кабину водителя, на пассажирское место.

Этим свара и заканчивается.

— Что-то я не понял, — через некоторое время говорит Егор, — кто у вас главный?

— Президент-эмир! — не глядя на Егора злобно отвечает Зия, оторвавшись от трубочки.

— Нет, я говорю о тебе и Савве… кто у вас главный? Ну… кто командир?

Зия несколько раз хрюкает трубочкой, потом встаёт, запихивает стаканчик в боковую дверцу печи, достаёт из другой дверцы холодный стаканчик ген-кумыса, вставляет трубочку и, наконец, нехотя отвечает:

— Савва у нас теперь командир.

— Почему «теперь»?

— Ты что, не курсе? — мрачно удивляется Зия. — Тебе староста что ли ничего не говорил? Сбили нас, понимаешь? Пермские сбили! Мы и грохнулись в горах… на склоне Сугомака. Пять человек погибли… машина всмятку… только мы и уцелели. Потоптались, потоптались и решили пешком идти.

— А президент-эмир знает?

— Знает, конечно, доклад мы сделали, — машет рукой Зия. — Только толку от этого мало. У Москвы с Пермским буфер-каганатом свои заморочки… а мы — народ маленький. Живы… и хорошо!..

Словно подтверждая сказанное, звякает печь.

— Савва, конечно в чём-то прав, — говорит Зия, видимо возвратившись мыслями к спору с Саввой. — Ковыряемся на уровне древних времён, когда ещё Москву Нью-Мурманском звали и нефть в печках жгли… Вот, например, представь себе, что мы бы ваш грузовик починили оригинальным образом… заставили бы, например, ходить его на задних лапах и кланяться каждому встречному. И всё. Больше он бы ничего делать не умел. В смысле, делать то, для чего его сконструировали! Хорошо бы это было?

Егор представил себе грузовичок, шагающий по тропинкам города и кланяющийся Маринке… а передние лапы к груди прижаты, как у старосты Володи… и забулькал в стаканчик.

— Тебе смешно, а мы, так вот, и с компьютерами, и с Сетью. Что-то можем делать… и даже что-то там делаем. Прикладные программки, игры. Только это так — грузовичок кланяющийся — не больше. И с нанотехом такая же дрянь — смело изучаем на уровне «почему это он так делает? а что будет, ежели тэта-зет-прим-нанороботов в кислую среду поместить, а не в щелочную?» не больше! И что получилось — в тетрадочку записываем, как древние. В сущности, мы всего лишь надеемся на его величество Счастливый случай!.. — Зия, похоже, разговорился не на шутку.

Егор вздохнул. Ну, теперь только держись… началось.

Вообще, слушать Зию было интересно. Только очень уж непонятно. Всё равно, что с древневерами разговаривать — отдельные слова ясны, а в целом — смысл ускользает. Вот, например, мулла-батюшка тоже иногда, бывало, разговорится на уроке, так он хоть более или менее понятные вещи рассказывает, из истории, в основном. Как человек-Ленин начал атомный Комбинат строить, приняв имя человека-Сталина… как мусульмане сторону Веры-Истины принимали и какие войны из-за этого бушевали. Как гамеши чуть было апокалипсис не устроили. Изобрели свою лже-религию, ересь несусветную, собственного беса породили — Саида Гамеша. Ненавидели и людей, и демонов, и науку, и всё живое. От гамешей-то аж до самого Святого Джихада покоя не было. Сплошь война. До атом-бомб дошло, вот как! А потом и сам Святой Джихад грянул — очистительная буря Господа-Аллаха. Тоже долго воевали…

Далеко ходить не надо — вон, из-под песка ствол танка торчит, осенними бурями за долгие годы до матовости отполированный. А у Каслей и вовсе, если порыться, можно что угодно откопать: от разбитых шлемов до оплавленных роботов-самоходов. Там, старики говорят, когда-то самое сражение и разгорелось. Даже вертолетная кабина у старой мечети торчит, вместе с лопастями. А уж костей-то, костей!

А Зия всё больше о науке рассказывает… но тоже есть что послушать.

Грузовик прохромал по осыпающемуся склону бархана и встал передними лапами на гребень. Пол фургона слегка накренился назад. Зия замолчал.

«Комариные» экраны на пределах обзора показывали замысловатый механизм, копавшийся в песке. Видно было плохо, но в облаках пыли угадывалось нечто вроде грузовика, опрокинутого на спину и сучащего лапами.

— Это ещё что за чушь? — пророкотал в громкой связи голос Саввы. — Идентифицировать не могу… нет файлов. Не хочется близко подходить.

— Это большой карачи, — подал голос Ромка-джи, — или матка-карачи, — поторопился он выдать гипотезу.

— А ты видел когда-нибудь матку-карачи? — включился в разговор Зия.

— Нет, — смущённо ответил Ромка-джи. — Староста говорит, они сами собой из песка рождаются… в смысле… нанотех.

— Внимание! — напряжённый голос Саввы прервал разговор. — Засёк… минуточку… вот! Чужие «комары»!

— Ромка-джи, Егор — из машины! Быстро! — скомандовал Зия резким скрипучим голосом. Лицо его моментально осунулось. — Савва! Наведение?

— Пока нет, — сосредоточенно сказал, почти пропел Савва, — на мушке нас пока не держат… наблюдают… Ромка-джи, вали отсюда, кому говорят!

Егор выпрыгнул из кузова и, пригибаясь, отбежал в сторону. Из кабины вывалился Ромка-джи и нехотя поплёлся к Егору.

— Пригнись, чучело!

— Пригибаться ещё… нет никого! Экраны…

— Экраны тебе схрон не обнаружат! — оборвал его Егор. — Держи левый сектор, а я сейчас…

Егор перекатился вправо, пробежал, петляя, метров тридцать и залёг в кустиках ген-саксаула. Эх, хорошая всё-таки штука — Саввин комп! Нам бы такой — в дозор…

В ушах вдруг скороговоркой пробормотал Зия:

— Пацаны, лежите спокойно, договориться пытаемся! — и отключился.

Егор пролежал довольно долго, вдыхая сладковатый запах колючек. Неосторожно повернувшись, укололся. Чёрт, как только этот кошмар верблюды едят? Не переставая следить за окрестностями, поглядывал на рукав комбинезона, где маленькая дырочка от колючки уже затягивалась сама собой. Перед носом пробежала ящерица, остановилась, глядя бусинками глаз Егору в лицо… точь-в-точь карачи! Те, тоже, замрут на бегу и не то принюхиваются, не то прислушиваются… жутковато так… бр-р-р!

Егор осторожно взял камушек и после долгой паузы, резко бросил его в ящерицу. Как всегда, реакция ящерки была лучше. Егору показалось, камень ещё не вылетел из его руки, как ящерица мгновенно метнулась в сторону и убежала.

Ишь ты… опять обставила!

Вспомнилось вдруг, как в прошлом году они работали с Маринкой и Ромкой-джи и прочей ребятнёй на грядках. Скучная работа — ходи да поливай вонючей бурдой-бродилом грядки — аккуратные холмики песка, внутри которых посаженные месяц назад пустые обоймы от калаша уже пустили временные корни и качали кремний, железо и прочие элементы, формируя патроны.

Маринка была отчего-то грустна, и они с Ромкой-джи пытались её развеселить. Ромка-джи изобразил, как староста гоняет Русланчика из зала Совета, а Егор рассказал, как старый Ким намедни опять приплёлся в Храм с расстёгнутыми штанами и был высмеян женщинами.

В конце концов, Маринка рассмеялась и обняла Егора за шею и от души звонко чмокнула в обе щёки. Ромка было заворчал, но Маринка поцеловала и его. Ребятня вокруг заголосила, заулюлюкала… а Ромка-джи изобразил «разрыв сердца от восторга» и упал на грядки, плюхнувшись спиной в лужу свежего бурды-бродила, отчего месяц потом ходил с чешущейся и облезающей кожей…

А по осени Селим-Веня дозорный в районе Каслей напоролся на шатун-банду и сгинул. И мулла-батюшка выдал Егору калаш и комбинезон… дедушкин, как новенький, прямо со склада! И стал Егор совсем взрослым.

— Егор, в машину!

— Значит так, молодёжь, — хмуро сказал Савва. — Сейчас комбинатовские нас примут. За час мы до них пешим ходом доползём. Рта не раскрывать, лишние вопросы не задавать. Ромка-джи — это к тебе в первую очередь относится, понял? Держитесь пока тупо и молча…

— Вы у нас дикие туземцы-проводники, — весело сказал Зия. — Мы этих комбинатовских с трудом уломали на разговор… фирман-Москва помог. Мы представляем интересы президента-эмира и Святой Академии Наук — вот и всё, что вы знаете…

— Да мы и на самом деле только это знаем, — кисло сказал Ромка-джи.

— Вот и прекрасно! Меньше знаешь — меньше грешишь. Потерпите пока! Изображайте смирных ручных обезьянок при красивых и богатых путешественниках…

— Очень весело! — проворчал Егор. — За дикарей каких-то держат… за хунхузов диких… ха-ха-ха, сейчас описаюсь…

— Не надо описываться, надо молчать и хмуро глядеть по сторонам тупым взглядом. Кстати, оружие ваше при вас останется — это я выторговал… а вот «комаров» пришлось отозвать. Ну, да и хрен с ними… главное теперь — переговоры.

Зия был весел — ну, дальше некуда. Он, можно сказать, светился. С чего бы только? В самые атомы тащимся, в самую радиацию, чтоб её!.. нашёл, тоже, радость святую, великую…

Егор вздохнул, и прочёл про себя краткую молитву. Так, мол, и так, Господь-Аллах, убереги нас от чёрных дел Комбината, спаси души и тела наши, аминь!

Эх, совсем взрослым стал… молиться совсем разучился. Всё на ходу, да бегом. Раз-два, трали-вали, хлоп-шлёп — вот и помолился!

В детстве, бывало, сидишь рядом с дедом в Храме, в темноте, смотришь на экран и энигму слушаешь. Светло на душе… и плакать хочется… И Ромка-джи, друг верный, рядом сопит, глаза таращит…

Ох, вроде и всего-ничего времени прошло, а как будто в прошлом веке всё это было! И дед ещё крепкий — седой и весёлый, и он, Егорка, вместе с Ромкой-джи… ковыляют босиком по песку, собирая верблюжий навоз в ведёрко… и Маринка-две-косички с вечно расцарапанными коленками… и мулла-батюшка весь в повязках, только-только в городе появился, с дедом за столом по вечерам тихонько толкуют… два Николая…

— Давай-давай, Егорушка, нос не вешай! — хлопнул его по плечу Зия. — Разгони печаль-тоску нечестивую, у нас впереди жизнь интересная, не пресная! Правду говорю, Саввушка? А?

— Её, правду-матушку родимую, — проворчал Савва. — Угомонись, Зия, к чёрту в пекло лезем, угомонись! Теперь слушайте диспозицию: я в кабине, Егор — со мной на всякий случай. А вы с пацаном сидите и бдите. «Комаров» нет, так что придётся нам на сканировании попотеть… Эх, чёрт, там ошибки-то… ошибочки… дырочки в скан-полях полезут… — вдруг забормотал он, явно обращаясь уже не к ним. — Вот, дьявол-шайтан… а мы их по градиенту, по градиенту… по вероятностным… эх, жаль, что по градиенту, дьявол-шайтан… там тоже худо…

Так и бормотал невесть что, вылезая наружу.

— Угробит он нас! — вскричал Зия, воздев руки к небесам, как монах-дервиш. — Точно угробит! Нельзя ему за джостик-штурвал в состоянии научного поиска!

— Заткнись ты, ради Господа-Аллаха! — послышалось уже снаружи. — Ромку-джи подопни, что он там ковыряется?..

* * *

Егор старался не смотреть на расплывчатую татуировку, — «R», — на потном лбу комбинат-мастера. Старухи говорили, что это — атом-заклятие… плохо на него глядеть! — но здесь, внутри, у себя в логове, комбинатовские закрывающих повязок на лбу не носят. Вон оно, на самом виду, демонское клеймо, — спаси, Господь-Аллах, — так и синеет!

Однако неплохо пристроились древневеры, а? Пользуются всей этой благодатью, что наворотили Старые Люди! Длинные коридоры, переходы, полы из нержавеющей стали, бесконечные уровни комнат и тоннелей, соединяющих разные залы, битком набитые странными механизмами. Что-то ржавое и перекрученное страшным образом, а что-то совсем новое на вид. Хоть сейчас крути краны, дёргай за мудрёные рычаги, нажимай на кнопки и тяни за подъёмные цепи полиспастов. Знать бы только, зачем всё это… и как оно действует.

Комбинат-мастер показал им бывший реакторный зал, где копошились несколько роботов, ковыряясь в потрохах комбинатовской Установки. Вид у роботов был какой-то усталый. У одного из них рабочий манипулятор двигался рывками, неуверенно… и Егор видел, как иногда робот помогал ему другим манипулятором, лишённым рабочих захватов. Вроде, как инвалид култышкой левой руки пододвигает частично парализованную, уцелевшую правую руку. Досталось бедняге… уж очень у него вид древний, — Егор таких только в Сети видел, когда староста Володя файлы про историю показывал. Но те шустрые были, что ты! Оно и понятно, Старые Люди их сами и делали, сами придумывали, сами и ремонтировали. Интересно, а Савва с Зией могут такого робота в чувство привести, взбодрить слегка?

Егор представил себе, как они вчетвером возвращаются в город, гоня перед собой небольшое стадо послушных роботов, сверкающих нержавеющими корпусами и щупальцами. Вот бы пригодились, а? Не верблюд, кормить, лечить и убирать за ними не надо…

Народу в зале было немного. Все хмурые, в глаза не глядящие, делающие вид, что заняты — прямо некуда. Один из них, с лицом, про которое старухи говорят, «видать, черти горох молотили», демонстративно и зло грохнул железные цепи подъёмника прямо под ноги Егору. Да в потёмках, да на железный пол… зараза! Егор аж подскочил. Как он только не выпалил с перепугу в придурка, сам не знает! Повезло злобному мужику. Его счастье — Савва отвёл ствол… да и рекация у Егора хорошая…

— Ещё раз увижу такое, Лёня, отправишься в Челябинск, — негромко сказал комбинат-мастер и небритый рябой Лёня сразу увял.

Старика боялись — это было видно. Они, хоть и древневеры все… крестоносцы… но порядок чётко знали, сразу видно. Кресты кругом — от атомов, наверное, огораживаются, еретики-гяуры-дрянь. Священник у них щупленький такой, всё глазами зыркает… бородой зарос по пояс… как так? Наверху-то, поди, от жары сдохнешь с этакой бородищей! Или он её бреет, когда домой возвращается?

И всё крестится, крестится. Ромка-джи его внимания не привлёк, а Егора так глазами и прожигает. Спаси, Господь-Аллах, того и гляди порчу напустит… атом-радиацию. Он-то с ней, поди что, как демон с карачи — заодно.

Но всё-таки здесь не так страшно, как наверху. Сейчас-то Егор немного отошёл от ужаса. Карачи, кругом карачи, ещё на подходах к Комбинату! Десятки… а с перепугу кажется, что тысячи! В песок ногами вросли по колено. Малые щупальца непрерывно шевелятся. Стоят неподвижно, раскалённые полуденным злым солнцем. Да всё в тех местах, где наружу торчат вентиляционные трубы, доты-автоматы, входы в Комбинат… жуть какая.

А один стоит у самого главного входа. Песком занесён до половины… а живой!

Зия строго-настрого запретил встревать в разговоры, но Егора поначалу, на нервах, так и подмывало спросить у встречающихся мужиков, мол, что же вы, нечестивцы, совсем уже оскотинились?! Расплодили тут карачи, как песчаных блох! Или вы своей душой бессмертной не дорожите — с демонами стакнулись, уроды? И в морду бы прикладом, в морду!

А вообще, врут всё про Комбинат… нет тут никаких страшных ген-тварей, да и от атомов-радиации схорониться можно. Зия с Саввой непрерывный контроль держат. Нет-нет, да и выскакивает из ладони Зии объёмный файл — хорошо видно всё! Там, где атомы-радиация, там тускло красным сияет. Есть, например, один коридор, так в глубине его всё малиновым светом налилось. Вход до половины мешками слежавшимися заложен. А в мешках, Савва сказал, дробь свинцовая. Хорошо видно, как от малинового зарева тень по полу тянется — значит там радиации меньше… мешки заслоняют, как от сияния солнечного. Но, если что на пути этого света попадается, полупрозрачным кажется — это значит, что этот предмет атомы-радиация насквозь пробивают, спаси нас и сохрани! И кислотой какой-то воняет… да тошно так от этого запаха, хоть прямо тут и выблёвывай завтрак! Но, слава Господу-Аллаху, комбинат-мастер им это место, видимо, из бахвальства показал… не пошли они к этому перекрёстку, издалека смотрели.

— Новая разработка? — довольно равнодушно спросил комбинат-мастер, покосившись на комп Зии.

— Ну, не такая и новая… — проворчал Савва и старик ничего больше спрашивать не стал.

У него самого в мастер-зале комп нисколько не хуже, вот, что интересно! Все планы в объёме, все переходы и залы видны, со всеми радиационными полями — сам похвастался. Ну, естественно, вдобавок и круговое слежение по периметру… и прочее там. Ромка-джи, засранец, не утерпел, ткнул-таки пальцем в то место, где они многоногий механизм видели. И спросил благоговейно:

— А там что такое, господин комбинат-мастер?

Зия было нахмурился, но комбинат-мастер спокойно увеличил изображение и сказал:

— Робот. Лет десять, как потеряли. Хунхузы-шатуны ему в бок из базуки влепили. Я ходил… но ничего уже не сделаешь.

— Почему? — тотчас спросил Ромка-джи… вот, ведь, верблюд непослушный, говорили же помалкивать!

— Нано-программа на восстановление сбита, — проворчал комбинат-мастер. — Слишком долго в радиационных полях был. Он тогда уже блажить начал. Я его послал по пустяковому делу, а хунхузы ночью подобрались и прибили. У него, родимого, самовосстановление утеряно не было… однако, программ-мутации всё-таки потихоньку прут, искажают базовые блоки… вот он и раскидал столько лап за эти годы…

Ишь ты, роботы на основе нанотеха тоже мутируют, не врал дядько Саша! И точно, это всё атомов влияние, будь они неладны.

— Я роботов в Челябе видел, так они совсем не такие были! — шепнул Егору Ромка-джи, когда очередным переходом они медленно поднимались по нержавеющим ступенькам наверх, на второй нижний, жилой уровень. Не утерпел, значит, погордился… и тех, значит, видел и этих. А Савва сделал замечание Ромке-джи, что, мол, когда к самому комбинат-мастеру напрямую обращаешься, то называть его надо не «господин», а «комбинат-имам-мастер». Так, мол, наиболее вежливо по-ихнему. «Вот ещё, — подумал Егор, — прогибаться тут перед ним!» Но тут же сам себя и одёрнул. Нечего здесь свои порядки выпячивать… не на прогулке. Всё-таки, в стане врагов.

Хм… интересно тогда, а с чего бы это комбинат-мастер, вдруг, стал нашим Савве с Зией всё-всё показывать, да объяснять? Неужто всё-таки фирман-Москва такую силу имеет?.. Нет, пожалуй, больше Святая Академия Наук подействовала. Старик-то, сразу же расхвастался, что, мол, их род от самого Бай-Конура происходит. Дескать, ушли тогда космос-учёные прямиком с Бай-Конура, чуть ли не во времена человека-Сталина… да так и до Комбината с боями и прошли. И теперь хранят всякие тайны-секреты, упаси хоть нас-то Господь-Аллах от этого нечестивого знания! А на Комбинате тогда атом-бомбы делали, чтобы с демонами воевать. Кое-где, — это уже мулла-батюшка рассказывал, — их и по России использовали… но это давно было, когда с хунхузской стороны Чума-старость напущена была. На Полярном Урале Старые Люди тогда под землёй в укрывищах прятались, пока море в те места не нахлынуло. В общем, сошлись тогда Бай-Конуровские с комбинатовскими и теми, кто с севера ушёл, и свой атом-клан образовали. Учёные сплошь… по сию пору. Очень они этим гордятся.

А мужики-работяги, это так… мелочь. Из Челябы приезжают сюда на год — на заработки. Ну, конечно, их там проверяют-перепроверяют. Все, практически, только по нанотеху спецы. А сам род, включая эмира-главу атом-клана, оказывается, тоже в Челябинске живёт… одни только атом-мастера сюда раз и навсегда приезжают, кто бы мог у нас в городе подумать!

И ставят себе атом-заклятие «R» на лоб… мол, здесь теперь навеки жить буду, здесь помру, здесь и похоронен буду. Ромка-джи даже выпытал из Саввы, что и в роду Бай-Конуровских-комбинатовских тоже далеко не все мастерами становятся. Так… живут себе, кто чем занимается, там же, в Челябе.

А старик, конечно, страшный. Силища в нём чувствуется демонская. В железном кулаке всех держит, даже охрану комбинатовскую, толстожопых бездельников. Тем и вовсе лафа — отдежурил три месяца — вали на один в отпуск, в Челябу. Говорят, тут даже из Эко-терем-бурга солдаты есть… в смысле, бывшие солдаты. Завербованные. Хе-хе… дядько Саша прогадал! Ему бы тут понравилось. Сиди себе и карауль невесть чего. Никаких дозоров — благодать! Наедай пузо, да с тоски карачи разглядывай. А народ здесь — древневеры почти сплошняком! Однако есть и Веры-Истины правоверные.

Странно… и как они все вместе уживаются, разношёрстные такие? Ромка-джи говорил, что в Челябе даже мусульмане-лунатики есть… вот ведь, Вавилон какой, а? Нет, ну правильно, население чуть ли не шестьдесят тысяч… каждой твари по паре.

Ладно, пусть они тут хоть на голове стоят и на карачи молятся, а наше дело дозорное: смотреть, слушать, запоминать, записывать. Жаль, что позвонить нельзя — заблокировано всё… даже у Саввы комп эту беду разблокировать не может! Но это уж по-честному. Комбинат-мастер их с самого начала строго предупредил… так что жаловаться нечего.

— И чего ты мне спать не даёшь? Чего тебе не спится? Иди, вон, по коридору кругами побегай, если не лежится, а от меня отстань, а? — взмолился Егор. — Ну тебя к демонам с твоими «выводами»!

— Нет, подожди, — шептал Ромка-джи, горя, как в лихорадке. — Зия мне сейчас такое рассказал — с ума сойти! Тут, оказывается, даже в цехах кое-где карачи стоят! Не во всех, конечно, но в некоторых с давних времён торчат, чисто часовые. Ты, вот, с Зией не пошёл, а он мне многое чего рассказывал, пока мы у комбинатовской Установки работали… и с комбинат-мастером он на связи постоянно был…

— Нечестивое место! — отрезал Егор. — Здесь не только карачи, но и сами демоны запросто могут водиться, спаси Господь-Аллах. Запросто! Вот и спи. Надейся, что здесь всё перекрыто — мы с Саввой проверили. А с тобой я не пошёл, потому что с Саввой был, как и договаривались!

— Так вот, — не слушая его, гнул своё Ромка-джи, дыша Егору в ухо ген-кумысом, — они в Москве хотят здесь договориться, чтобы станцию научную построить. Нанотех проверять. Запустят нанороботов прямо в радиацию, в нужные дозы, и будут ждать, когда нано-программы мутируют — вдруг, мол, какие-то новые свойства прорежутся? Это, как тот робот, которого мы видели. Слышь, Егор, здорово, да? Поля здесь разные, от сверхвысоких до слабых, на любой вкус, на любую нано-программу. Можно за несколько месяцев пронаблюдать столько спонтанных мутаций, — он с гордостью выговорил эти слова — «спонтанных мутаций», — сколько за годы в Москве не сделаешь! Это, говорят, Савва придумал, ещё давно. Такого даже в матушке-Казани не сделаешь, поэтому всё так секретно! Здесь, — смотри! — километры и километры помещений! Можно одновременно сотни разных посевов делать… и наблюдать за ними в естественных условиях, а не в пробирочке!

Егор и сам это уже понял. Савва обмолвился, что Москва давно уже тайком этот уникальный Комбинат обхаживала, — всё-таки единственный в мире такой огромный, — да прежний комбинат-мастер наотрез отказывал. А сунетесь, мол, разнесу здесь всё к демонам… и отвалите от меня. Чего-чего, а разнести он тут всё может запросто. Такие заветные коды и схемы минирования комбинат-мастера от одного к другому по наследству передают, да! Дёрнет атом-заряд и все дела, полетело всё прямиком в преисподнюю. У него, паршивого старикашки, хватило бы упрямства в печени и ереси в башке…

Нынешний-то, похоже, будет не против переговоров въяве. Только Сеть он, как и предшественник его, так и не разблокировал, поэтому до него не дозвонишься. Не признаёт старик комбинат-мастер другого общения, кроме как вживую. Вот, значит, московские и вылетели на переговоры.

Ромка-джи с чего-то вздумал, что прямо у него на глазах из атом-радиации овечьим горохом начнут сыпаться научные открытия. Одно за другим, как в учебниках. Там-то всё в ритме барабанной дроби прописано, — даты научных прорывов так и мелькают — тра-та-та! В жизни-то всё помедленнее будет. Вон, например, дед Николай рассказывал, как гнилые зубы у людей исчезли. Во-первых, надо было дождаться, как новые детишки нарастут. Вот у них-то с зубами всё было хорошо с рождения до самой старости, потому что генетика. А у остальных дырки в зубах (вот даже не верится в такую пакость, как дырки в зубах!) дырки в зубах, говорю, сами зарастать стали, всю дрянь из зуба выводя и замещая здоровыми тканями. Ген-механизм регенерации включился.

Дед говорит, половина населения дикой зубной болью маялась… и сплошь те, у кого пломбы в зубах были. Живая ткань растёт, напирает, а пломба мешает. Жуть! Толпами бежали такие зубы рвать, чтобы новые отросли, здоровые. Так с той поры у людей зубы крепкие. А потеряешь — новый растёт.

Ромка-джи чего-то такого же яркого и очевидного ждёт. Ну, вроде поголовного отращивания крыльев у жителей города. И непременно, чтобы не сегодня-завтра! Молодой ещё…

А вообще, конечно интересно, что уж душой кривить — очень интересно Зия с Саввой рассказывают…

Вот, например, развалили Комбинат в пыль и руины совсем не во время Джихада, вот ведь новость какая неожиданная! Это, обмолвился Зия, ещё во времена переговоров с демонами, до того, когда они в гордыне своей от нас, праведников, отделились. Ещё, говорят, стена-Европа только-только строилась. «Обмен! — сказал Зия. — Отказ от разработок и применения атом-зарядов обменяли на некоторые технологии и доступ к отдельным уровням Демонской Сети. А Установку свою Бай-Конуровские практически с нуля на развалинах поставили, — и с тех пор закостенели в развитии, превратив научно-техническую работу в некий культ. А с практической стороны, комбинатовские в основном аккумуляторы выращивают…»

Егор засомневался было, что демоны выполняли свои обещания по обмену, но Савва нехотя поддержал Зию в том, что явных нарушений договоров не было. Жаль только, тогдашний президент-эмир слишком мало из демонов выторговал… но это уж Господь-Аллах ему судья, паршивцу! Но здесь Зия толкнул Савву в бок и перевёл разговор на другую тему. И то верно — не нам Старых Людей судить, не нам им упрёки вываливать. Некрасиво это, нехорошо. Так, глядишь, и нас потомки дерьмом обольют, если мы о предках без должного уважения говорить станем.

Из-за стены печально бренчал дутар… Зия сейчас, поди, сидит на своей лежанке, ноги скрестил и, закрыв глаза, музыкой наслаждается. А Савва, естественно, с компом возится. Считает что-то, итоги подводит… вроде Ромки-джи. Учёные кругом… проходу от них нет…

— А ещё Зия говорит, что на южной стороне комбинатовских земель карачи возятся, делают что-то. Помнишь, ты рассказывал про это?

Егор сел.

— Что же ты мне сразу не сказал, дубина-шайтан?

— Да я говорю-говорю, а ты спишь на ходу. Карачи такую же штуку, похоже, мастерят, как ты в Каслях видел… и никто не знает, зачем…

Егор вспомнил, как взметались ввысь струи песка и пыли… как жутко шевелился клубок лап…

Постойте, а чего это он так взволновался? Ну, строят, и шайтан с ними… мало ли что им в голову взбрело? Наверное, это староста с муллой-батюшкой его своими смутными страхами заразили…

— И что Зия говорит?

— Зия сам не знает! — зашипел Ромка-джи. — Говорит, на новую технологию переходят. Никогда, мол, карачи ничего такого не строили…

Егор снова лёг. Заснуть, видимо, не удастся… до тех пор, пока Ромка-джи не свалится…

* * *

С утра… хотя, какое тут утро, — так, по часам только и знаешь, что оно наступило, — комбинат-мастер пришёл к ним и долго толковал о чём-то с Зией и Саввой. Пацанов, конечно, не пригласили и Ромка-джи, надувшись, перестал ковырять ложкой комбинатовское рацион-желе и поплёлся в санпропускник — мыться. Здесь с этим строго: работаешь ты здесь или просто так шляешься, как они вчетвером, но раз в сутки вымыться просто обязан.

Смешно было, когда к вечеру первого дня Егору, подсевшему к столу, один из мужиков замечание сделал. Мол, какого чёрта ты припёрся к столу не помывшись. Ну, ладно, комбинезон твой сам себя чистит, а ты-то, пацан, чего здесь грязь свою трясёшь там, где люди ужинают? Егор, было, возмутился, но Савва его сразу осадил. Да и, честно говоря, мужик-то прав был, просто сознаваться в этом по гордости характера не хотелось. Пришлось Егору бежать в санпропускник и злобно намыливаться, прекрасно понимая, что пока он тут чистится и скоблится, самое вкусное со стола уже исчезнет…

Егор торопливо, в два присеста, проглотил свой завтрак, — рацион-желе, кстати, у них очень вкусное, — и дёрнул Зию за рукав:

— Нам сегодня точно не надо с вами?

— До обеда — точно. А там видно будет. Иди-ка и ты ополоснись.

— Вчера же… перед ужином!

— Здесь мыться никогда не рано и всегда недостаточно, — проворчал вдруг комбинат-мастер. — Чаще плещешься — дольше живёшь. Иди, чего здесь зря уши развешивать…

В санпропускнике торчали несколько небритых личностей. Двое плескались в душе в «грязном отделении». Со смены, значит, приплелись, работяги. В «чистом отделении» один тощий, по пояс голый волосатый мужичок пытался торопливо соскоблить с лица жгуче-чёрную щетину, кривляясь и приплясывая перед зеркалом. Ниже пояса юбкой болтался серый комбинезон раскрашенный широкими чёрными вертикальными полосами.

«И что выламывается, на месте не стоит? — хмуро подумал Егор. — В сортир, что ли приспичило?» Он так и не выспался… и теперь голова была чумной, как будто вместо мозгов в неё был насыпан горячий слежавшийся песок.

Егор сидел на лавке, поставив калаш между колен, и исподлобья глядел на бреющегося торопыгу. Господь-Аллах, долго ещё Ромка-джи будет там возиться? Решил весь кусок мыла извести?

Мыло было особенным: зелёное и пахнущее илом, оно щипало кожу… а если, уж, попало в глаза — только держись! Зато комбинат-мастер сказал, что оно хорошо чистит кожу и даже, мол, выводит из её пор забившуюся туда пыль с атомами-радиацией… во что Егор не поверил сразу и бесповоротно. Чистит оно, как же… дождёшься! То-то окрест дурная слава идёт про комбинатовских. Мама-Галя говорила, что у них и дети-уроды рождаются… правда, и сами-то они далеко не красавцы, чего там… Так что, откуда от таких тощеногих здоровые дети родятся?

Егор вдруг представил свою свадьбу. Всё, как тогда, когда женился Ахмат… только вместо смущённого и улыбающегося щербатым ртом Ахмата и удивительно спокойной невесты Алии он увидел себя и сияющую от счастья Маринку. И одежда у него новая, и Мама-Галя слезу утирает… и мулла-батюшка дарит им от имени прихожан пару верблюдов и десять овец, и одеяла… и калаш становится его, Егора, личным… именным.

А что? Почему бы нет? Маринку он давно любит. Мама-Галя сама их с Ромкой-джи «женихами» с детства зовёт. Говорит, что, мол, Маринке здорово повезло, спасибо Господу-Аллаху — целых двое женихов по возрасту подходящих…

А как она на дядьку Сашу вызверилась, когда тот свататься притащился? Жуть! Мол, единственную дочку не отдаст… и если ты, дядько Саша, не выметешься отсюда, считай, что жениться более ни на ком не сможешь.

— Ну, шайтан-огонь… — уныло промямлил тогда дядько Саша и поплёлся свататься к развесёлой Райке-джан.

Райка-джан тётка хорошая… только на мужей ей не везёт. И двойню у неё карачи забрали… но это давно было, когда она ещё до города не добралась. Муж тогда сгинул где-то в песках. Мама-Галя с соседками судачила, что мужик просто бросил её вместе с двойней и — привет, любовь моя, иди на все четыре стороны….

Несмотря на жизненные трагедии, была Райка-джан весёлой, разбитной и похотливой. И к мулле-батюшке подъезжала, было, и Ромку-джи однажды притиснула в каком-то закутке так, что бедняга прискакал к Егору весь красный и потный… долго открывал рот — хотел рассказать, а потом разревелся…

Егор хмыкнул, тряхнул головой и расправил затёкшую спину. Разревёшься тут… Райка-джан, в принципе, тётка не старая и довольно симпатичная… и тату у неё на щеках красивое! Только не хватает у неё в голове какой-то маленькой деталюшечки. Временами несёт непонятно что… песни поёт…

Староста Володя, было, заикнулся, что её карачи испортили, а мулла-батюшка ка-а-ак цыкнет на него… тот и заткнулся сразу. Ничего, гремит мулла-батюшка, демонского в этой женщине нет! Мол, немного тронулась по причине несчастной жизни и пылкости организма… и закройте свои рты, засранцы болтливые.

Говорили, что мужа её позже под Куяшом нашли. Он из древневеров был… крестоносец… вот его на кресте и распяли. На самом солнцепёке. Комбинезон сняли… а без него на жаре больше суток не вытянешь….

Да что за шайтан! Долго там ещё этот чистюля плескаться будет?! Рад, что до душевой дорвался, или грусть-тоску в капризах пережёвывает, карачи-сын?

— Ромка-джи!

Ткнув друга во влажный бок и сделав ему страшные глаза, Егор зашёл в душевую. Ромка-джи положил свой калаш на колени, уселся, не надевая комбинезона, на скамейку.

Егор аккуратно прикрыл за собой дверь и прислонился лбом к стене, закрыв глаза. Ромка-джи оставил тоненькую струйку мутноватой воды, со звонким плеском стекающую в глубокое корытце. Он уже понял, что Егор никак не может избавиться от привычки экономить… и предпочитает поплескаться в корытце, чем под душем. Комбинат-мастер хвастал им, что водоносный слой у них независим от иртяшского, которым город живёт, много глубже его и по расчётам, мол, способен нормально выдержать потребление не менее пятисот человек в течение десятков и десятков лет. Но… себя не переделаешь. Егору всегда было жалко расходовать воду попусту…

От стены пахло влагой и илом, и она приятно холодила пылающий лоб. Шайтан побери, заболел, что ли? Вот, уж, не было печали… совсем не вовремя…

За дверью послышался приглушенный крик. Егор открыл глаза… что за чушь? Ромка-джи?!

Он присел на корточки, — если целятся, то целятся в проём двери как раз на уровне груди, спасибо мулле-батюшке за обучение. Снял калаш с предохранителя, рывком распахнув дверь, перекатился вправо… успев мгновенно понять всё…

Двое голых мужиков, — у одного по груди стекало зелёное мыло, выкручивали руки корчащемуся на полу Ромке-джи, пытаясь вырвать калаш. Лицо Ромки-джи было окровавлено. Худосочный «недобритый» зажимал ему одной рукой рот, а второй споро и страшно бил Ромку-джи в живот. Неподалёку валялась бритва.

Егор вскочил на ноги и на долю секунды замер — грохнул выстрел калаша… пуля с противным визгом коротко метнулась между потолком, стеной и полом. Мужики шарахнулись в стороны, Ромка-джи уронил калаш на мокрый кафельный пол. Один из голых, увидев Егора, оскользнулся, упал на колени и испуганно потянулся за калашом. Второй дёрнулся в сторону двери. Егор на бегу подстрелил его. Промахнуться здесь ему, лучшему бойцу города, было просто невозможно. Мужик рухнул ничком. Пальцы рук его коснулись порога двери, обильно обрызганной его же кровью. В два прыжка Егор настиг второго голого. Чёрт, скользко как! За ногу уцепилась чья-то мокрая рука… голый мужик от ужаса съёжился, спрятав лицо в руки, — Егор с размаху ударил его в ножом в голую спину. Лезвие обломилось у самой рукоятки. За ногу дёрнули и Егор плашмя грохнулся на живот, сильно ударившись подбородком. В шее что-то хрустнуло, а рот моментально наполнился солёным и вязким. Бедро повыше колена обожгло…

Егор судорожно бил свободной ногой, стараясь ударять каблуком, — спасибо Господу-Аллаху, он ещё не разулся! Под ударами подавалось мягкое, как матрас… в ушах стоял дикий визг… но вот каблук ударил во что-то твёрдое и ногу сразу отпустили.

Егор поднялся на колени. «Недобритый», скорчившись, лежал на боку, держась руками за голову. Лезвие бритвы лежало рядом… отблеск лучика лампы блеснул со стального лезвия прямо в глаза Егору.

Егору стало весело… тело стало невесомым… странные нежные колокольчики тонко зазвенели в голове. Пришёл бойцовский кураж — страшное и прекрасное состояние, когда тело начинает действовать само, когда взгляд охватывает всю обстановку сразу, не пропуская мельчайших деталей, когда всё вокруг тебя замедляется. И ты понимаешь всем своим существом, что победа — твоя!

Он легко поднялся на ноги, слегка пошатнувшись, как на уроках, шагнул вперёд, тщательно примеряясь… и аккуратно ударил ногой в основание черепа лежащего. Ноги «недобритого» дёрнулись… руки разжались…

… трофеи… нет ничего…

… уши…

… с удивлением увидев у левой ноги лужицу крови. Вот оно что… полоснул-таки он меня своей бритвой! Ах, ты…

Егор изо всей силы пнул труп.

— Уби… убивать зачем? — плюясь кровью, распухшими губами спросил Ромка-джи, поглядывая на дверь, ведущую в длинный коридор прохода к санпропускнику, Егор торопливо осматривал труп полуодетого и ворошил одежду, болтающуюся в шкафчиках. Насколько помнилось — до следующей смены ещё — как до Китая пешком… а камер слежения здесь нет. На кой они нужны… в санпропускнике-то? Выходит, время у них есть, пусть его и немного.

— А ты как хотел? Чтобы я сам под бритву шею поставил? — рассеянно ответил Егор, роясь в карманах потёртого чужого комбинезона.

— Они… они бы нас… могли и проще… убить… они только… об-об-безорружить…

— «Отдал калаш — копай могилу!» — пословицей отрезал Егор, поморщившись.

Потом на минуту присел рядом с Ромкой-джи. Тот сморкался… пыхтел… и всё порывался рассказать Егору о том, как всё случилось. Ступни «недобритого» коротко дрожали и это было неприятно.

Голова вновь заболела… и жгло порезанную бритвой ногу… отходняк после боя. А нам расслабляться сейчас никак нельзя. Ещё немного и весь Комбинат, — еретики-гяуры-дрянь, — начнёт гоняться за нашими головами.

Эх, никак им Зию с Саввой не предупредить… прости им Господь-Аллах их вольные и невольные прегрешения!

* * *

Чёрт бы побрал этого комбинат-имам-мастера с его повальной блокировкой! Егор уже второй раз за последние пятнадцать минут машинально пытался активировать ларинги… и чертыхался. В ушах снова коротко пискнуло: «Сигнал блокирован!» Пришлось ждать, пока подтянется Ромка-джи. Чёрт, даже не свистнешь — тишина могильная — сразу эхо в потёмках гулять пойдёт.

Ромка-джи появился вовремя и бесшумно.

— И ты тоже ларинги включал? — шепнул он Егору. — Я уже три раза… по привычке… хотел тебе сказать, что впереди всё в норме.

— Ларинги — это ещё полбеды, — ответил Егор. Пластырь наконец-то начал действовать — жжение в ноге прекратилось, но перед глазами тошнотворно мельтешили чёрные мошки, бухало сердце. — Тоннелю конца не видно… а дойдём — наверняка охрана на выходе. Воевать придётся…

— Ты, Егор, довоюешься, — сказал Ромка-джи уже нормальным голосом, — напоремся мы на кровную… итак уже троих уложил. Как понаедут из Челябы — весь город вырежут.

Вот тут уж Ромка-джи прав. Кровная месть — штука такая… шайтан их знает, кого Егор там убил, — может, кто из них шишка важная? С другой стороны атом-заклятия у мужика на лбу не было. Да и не стали бы, если рассудить здраво, посылать больших людей убивать… в смысле, обезоруживать… двух пацанов из пустыни.

— Господь-Аллах милостив, авось не напоремся, — ответил Егор. — А вот рассиживаться нам некогда. Чёртов старикашка со своей блокировкой всю внутреннюю связь вырубил… зато и его охрана тоже без связи осталась. Тем мы пока и целы. Выбираться надо — и в пустыню. Или здесь отсидеться — найти уголок, а через несколько дней попытаться уйти.

Зия с Саввой ещё по пути на Комбинат, — да будет проклято это место во веки веков! — показывали им карту, чуть ли не Старыми Людьми составленную. Более или менее приличный файл… можно разобраться. Егора тогда только и интересовало, как бы отсюда смыться, ежели прихватит. Нет, ну действительно! — мало ли что… случись беда — хотя бы будешь знать, куда бежать. Тоннель этот он тогда заприметил сразу, благо, что попасть в него можно было аж целыми пятью путями… в том числе и из жилой зоны… а тянулся он далеко — к развалинам большого цеха, где никакой атом-радиации отродясь не было, как объяснил Савва. Память у Егора молодая, отменная память!

Вот именно этим запомненным путём они и воспользовались. Пришлось открыть две намертво приржавевшие решётчатые панели, протиснуться через длинный ход, совершенно закопченный. Кабели здесь горели когда-то. Сажа так и висела в воздухе, дышать нечем… и крючки, — вот уж наказание, — торчали из стен, цепляясь за всё, что только можно. Однако, хорошо, что два предыдущих дня он не слушал нытьё Ромки-джи и осторожничал — рюкзаки они везде таскали с собой. Как, кстати, и Савва с Зией, упокой Господь-Аллах их души на тенистых пажитях! В живых их уже нет… а мы и молитву не прочли над телами… вот, шайтан, мысли путаются. Так… вдох, задержал дыхание… мантра… вы-ы-ы-ыдох… фу, полегче, вроде! В общем, шли бы сейчас, как идиоты, без рюкзаков. Как нагишом… Так что, хоть и цепляются наши мешки за все выступы и за все железяки, но это, уж, как Господь-Аллах сподобил — во всём есть шайтан-сторона — ношу свою не потеряли, но зато и пробираться невмоготу.

А когда миновали зону пожара и чёрные, как демоны, пробрались короткими коридорами к лючку, ведущему в тоннель, обнаружили, что тот забит высохшим до хрупкости мусором. Видать, не один год его швыряли… еле-еле проковыряли себе дорогу. Ромка-джи какую-то штуку нашёл. Стальная, причудливая, с разноцветными стёклышками в круглых глазках, ни на что не похожая и совсем не ржавая. Он уже совсем, было, втихую настроился это чудо с собой прихватить — Егор запретил. Мало ли что, — может эта дрянь вся малиновым светится, ежели её Савиным компом сканировать? Ромка-джи с сожалением вынул из рюкзачка таинственную железяку и, вздыхая, аккуратно положил на пол, к стене. Хорошо, хоть, всего два раза оглянулся и воздушных поцелуев не посылал, навек прощаясь… хе-хе!

Одно время в тоннеле каждые метров тридцать попадались боковые помещения. В таких случаях Егор и Ромка-джи действовали по всем «Правилам ведения разведки в условиях военных действий», вдолбленным в них муллой-батюшкой с самого детства — оттого и шли долго… хотя, честно говоря, положение было аховое, — особенно торопиться было некуда. Комбинатовские «комары» там, наверху, выследят их в два счёта… не говоря уже о мощной системе наблюдения комбинат-мастера. Одна надежда на то, что старик просто не станет высылать за ними погоню — ничего тайного они здесь не видели, ничего им не рассказывали. А дома они только и могут, что подтвердить старую истину — прав староста Володя, нечистое это место… проклятое! Эх, Господь-Аллах, помоги, к тебе взываю… из бездны!

Егор закрыл глаза и прочёл короткую молитву. Ромка-джи сидел рядом. Шершавая стена тоннеля, покрытая смутно видимыми потёками шайтан знает какого происхождения и давности, давила на спину. Глубоко же они забрались… не слыхать ничего… и пахнет чем-то горьким, сухим… вроде, как от старинного трупа, давным-давно высохшего в песках до ломкой трухи…

На головы чешуйками осыпался чёрный прах. На стенах угадывались ровные ряды кабелей, — каждый толщиной в руку, — покрытых корявой потрескавшейся корой изоляции. И тянутся, и тянутся… конца-краю не видно. И в каждом кабеле ещё много-много отдельных жил… их можно увидеть там, где изоляция осыпалась почти полностью… если посветить, конечно.

На Егора это почему-то давило больше, чем сам тоннель… а его же ещё и вырыть надо было! Вырыть — это понятно. Но столько проводов… сотни… тысячи километров проводов! Нет, не могли Старые Люди сами всё это сделать, не могли! Демоны, демоны ходили тут, где сидят сейчас Егор и Ромка-джи. Они выпускали из себя длинные кишки многожильных кабелей… они крошили гранит своими жуткими когтями… зубами… постой, Егор, демоны, они — те же люди, только в гордыню впавшие, сказал мулла-батюшка… «А я знаю, как у Старых Людей Демонское полушарие называлось!» — Ромка-джи… нет, ну неймётся тебе! Мама-Галя, дедушка, чего он ко мне пристаёт со своей ересью! Господь-Аллах, священно имя твоё… отстань Ромка-джи, молюсь я, не хочу из-за тебя грех на душу брать… не хочу слышать… «Америка! Америка!» — дразнится друг… и надо встать и накостылять ему по тощей коричневой шее… Только чтобы карачи не видели… А то… Но только почему карачи здесь? Что им от нас надо… и калаш, калаш мой где, Маринка?!!

— Егор, Егорка… Егор, открой глаза!

— Калаш мой… где?!!

— Да тише ты, не дёргайся… фу… и напугал же ты меня! Заболел, что ли?

— Задремал чего-то…

— Ну, ты даёшь… задремал! Нашёл время. Я вперёд ушёл, жду-жду тебя. Нет никого. Возвращаюсь, ты тут сопишь и стонешь. Постой, постой… ты слышишь?!

— Не слышу, — сказал Егор, борясь с тяжестью наваливающихся стен. Глаза, казалось, разбухли горячими твёрдыми шариками. — Не слышу…

— Ага, как же — не слышу… вон оно… бухает!

Стена чуть заметно дрогнула. Сверху осыпались целые гроздья мерзости. Егор закрыл глаза. Бухнуло… и бухнуло… шайтан с ним…

И как-то боком, сразу же, ввалился в сон, в горячую тухлую яму.

* * *

— Егор! Егор! Вот говнюк! Егор, открывай глаза! Открывай, сейчас легче будет!

Легче? Вот, уж не надо… сели на грудь и давят… какое там легче!.. в ушах трещит и стучит… во рту, как карачи нагадили. Стоп… карачи, где же я видел их так много?..

Комбинат!

Егор открыл глаза. Оказывается, он лежал на боку всё там же… ха-ха! А ты хотел бы лежать дома, да? Неподалёку в темноте коротко взрёвывал калаш и тени от вспышек прыгали по стенам. Вот и второй калаш заработал… Теней стало больше. Егор открыл рот, чтобы что-то сказать… и его вырвало густой однородной струёй… как илом. Хорошо, хоть не на ботинки сидящего рядом на корточках человека.

— Во-о-т! — удовлетворённо сказал голос. — Через пару минут совсем оживёшь. Садись, хватит разлёживаться! — и крепкие руки поддёрнули его вбок и вверх.

— Зия? — тупо спросил Егор, опираясь спиной о стену и машинально вытирая рот рукой.

Правый рукав почему-то был закатан… ах, да… укол.

— Зия… укол? Ты?

— Так точно! — усмехнулся Зия. — Запомни — первые минут двадцать ещё может тошнить. Зрение восстановится полностью где-то через часик. Но соображать, ходить и даже бегать ты уже можешь. Держи, отпей глоток…

Егор аккуратно хлебнул из фляги. Ему действительно становилось легче.

— Что там… такое?

— Там, братец, целая война.

Знакомо зашипело, только слабо, на расстоянии, — и через пару секунд бухнуло так, что, тряхнуло весь мир. Стены мгновенно вскипели облаками пыли и мусора. Из тоннеля вымахнуло чёрным прахом. Щиток шлема Зии был теперь опущен, а Егор замешкался, натягивая на лицо повязку, и заперхал, вдохнув бушевавшую в воздухе дрянь…

— Ромка-джи… где? — со страхом спросил Егор, откашлявшись.

— Сейчас будем! — хрипло сказал в ухе удивительно знакомый голос, а второй, запыхаясь, сообщил. — Не пальните сдуру по нам, мы уже рядом…

Ромка-джи… его голос — жив, шайтан-дурак, жив! Эй, ребята, постойте… ларинги, выходит, заработали?

В клубах пыли, как в тумане, запрыгал мутный огонёк. Ближе… ближе… вот они, оба-два, спаси и сохрани нас всех Господь-Аллах, — грязные, как последняя шатун-банда!

— Егор! Егор! Ты в порядке?

— Ромка-джи… живой я!

* * *

— Да, не повезло комбинат-мастеру, не повезло, — сказал Зия, шагая по песку впереди группы. Из-за развалин стен выглядывала огромная луна, блестя демонскими квадратиками. Подмигивающими огоньками шли своими ровными прямыми путями спутники.

— Вы-то ему были так… вроде мух. Прихлопнул бы и всё. Да и не прихлопнул — горюшка никакого. А вот нас ему надо было убрать спокойно и без особого шума. Может быть даже инсценировать позже «смерть по неосторожности» и соответствующие видео-файлы состряпать. Если с умом подойти, то и докапываться бы никто не стал.

— Из-за Москвы побоялся? — спросил Егор, глотая вязкую слюну.

— Ну… не столько из-за Москвы, мой убивец-батыр-пахлаван, сколько из-за Челябинска.

— Скажем, из-за Большого Урала вообще, — пробормотал Савва.

— Ну, — легко согласился Зия, — пусть не только из-за местных, но и из-за уральских тоже. Никому из здешних не интересно иметь под боком московскую военную базу. Политика!..

— А почему военную? — встрял Ромка-джи, шедший последним, и Егор подумал, что теперь-то тылы у них не закрыты… сейчас Зия начнёт говорить, а Ромка-джи развесит уши и перестанет замечать всё вокруг. Хоть на голову ему садись и ножки свешивай — внимания не обратит. Впрочем, «комары» бдят… будем на них надеяться.

Мысли его ушли в сторону. Вот, оно, значит, что… права была Алла-оператор! Да и сам бы мог догадаться — раз, уж, учёные хотят на Комбинате нанотех изучать, так их не один будет и не два. А охрана? А есть-пить-умываться? А семьи? А жильё на всю эту ораву? Не налетаешься туда-сюда вахтенным способом. Это из Челябы рабочие на Комбинат на год приезжают… так им три дня пути всего!

И мэр-бай Челябинска всполошится, мало ли чью сторону объединённая комбинатовско-московская наука примет? И Полевской не так уж далеко… а там свои проблемы — спят и видят, как солдат дополнительных найти, чтобы на Эко-терем-бург идти можно было… а при случае и Куяш прихватят, и на саму Челябу пойдут — почему бы нет? И кто им новые люди будут — союзники или враги? Политика — тут Зия прав. Эх! А разместятся они всё равно у нас на Иртяше. С одной стороны — хорошо. Больше народу, безопаснее. И в дозоры можно не ходить…

А с другой… а что с другой? Тоже неплохо! Разрастётся город, понаедет машин да роботов, дома новые построят. И будет у нас тут не хуже, чем в Куяше а то и в самой Челябе!

Почему комбинат-мастер блокировку снял? Не то понял, что уже никак не взять ему гостей, — уходят, — не то для мужиков своих постарался… не то для того, чтобы козни какие строить…

А ушей отрезанных у меня уже шесть… замечательно!

И у Ромки-джи — три… с неудовольствием подумал он. Хотя, если бы не я — сидел бы он сейчас где-нибудь в яме с атомами-радиацией, а старый комбинат-мастер заставлял бы его до самой смерти в железяках ковыряться. И посылал бы туда, куда старику роботов жаль посылать. А смерть, мучение гнойное, бы-ы-ыстро бы приковыляла! Недаром хвастал старый… показывал такое архив-видео из каморок смертников. Специально, наверное, подлюга, хранит!.. Нет, лучше уж сразу под пулю…

— …ничего я не понял, Зия! Ты за воротами заорал, как безумный — выстрелил. Я подумал, что тебя режут, и с калашом наперевес кинулся отбивать. А ты навстречу выскакиваешь… я в тебя чуть было пулю не всадил. А потом, знаешь ли, мне было не до воспоминаний, — вдруг горячо проговорил Савва и Егор очнулся.

Что, опять сцепились? Им молиться впору, Господа-Аллаха надо благодарить, — живыми вышли — и неизвестно — надолго ли… а они опять за своё, тьфу!

— Ясно, — нервно ответил Зия. — Вот что, мужики, привал. Посидим здесь, передохнём немного.

Оказывается, только Егору и досталась отрава. Ромка-джи не то невосприимчив, не то в капризах своих и научных волнениях толком ничего не съел. Да и отрава-то была слабой — не убивать же хотели…

Зия с Саввой с утра нашли комбинат-мастера в добром здравии. Старый, — он же, как карачи… хрен что прочтёшь на его лице, — отправился вместе с ними в одну «хитрую дыру», как он сам выразился. Мол, радиационные поля там таковы, что никому и не снились. Мол, не менее восьми уровней-этажей под землю уходит, и каждый из уровней свои поля имеет. И по всей России, дескать, такого не отыскать. Что, уж, там Старые Люди наворотили — мало кому ясно. Савва говорит, что там, похоже, хранилище для высокоактивных отходов было. Прятали там что-то шибко ужасное, упаси нас, господь-Аллах от такой напасти!

Не наврал старик. Такие поля разве в самом кошмарном сне приснятся, добавил Зия. И, как оказалось, градиент, — а это, как небрежно пояснил уже всё разнюхавший Ромка-джи — распределение этих полей, — очень и очень для Зии и Саввы подходящий.

И пока оба учёных с горящими глазами лазали со своими компами по огромному цеху — для начала всего-то лишь по второму этажу, старик потихоньку исчез.

— Ну, исчез и исчез… кто знает, может, ему отлить приспичило, а при нас не хочет, боится, что проклятие наведём. Иду один, а у боковых ворот карачи стоит. Пыльный, аж клочьями на нём висит, но видно, что живой. У нас в Академии точно такие же… помнишь, Шульгатый доказывал, что, мол, здесь на Комбинате они хоть немного, но другие? Врал. На самом деле и этот — точь-в-точь, как наши, московские… или воткинские. И на Тула-улус аналогичные. Во всяком случае, внешне. Ну, стоит себе и стоит, есть-пить не просит, что мне с него?

И в соседнем помещении, этажом ниже, увидел я одну любопытную штуку. Вроде видео, только хитрее устроена. Система зеркал и линз, насколько я разобраться успел… и два окуляра, как у бинокля. Видимо, Старые Люди использовали вместо видео. «Комаров» тогда точно не было. Да и видео, и «комары» за столько лет в этих развалинах не уцелели бы.

В общем, пока ты там со джет-полями возился… Ромка-джи, не перебивай, потом объясню!.. я всё на эту систему любовался. Не поверишь, но действует! Мутновато, конечно, однако видно почти всё. Огляделся, опаньки! — а в соседней комнате за вывалившейся дверью, комнатка с пультом. А в стене — технологический лючок. Толстенький такой, свинцовый… с облицовкой из нержавеющей стали. Ага, думаю, проверим мы это чудо… открыл, стал замерять — глазам не верю. Именно то, что нам нужно для первой партии! Активировал заначенного «комара», запустил. Он мне довольно точно всё прикинул. В первом приближении, конечно, но этого вполне достаточно.

Вот тут-то меня гордыня и обуяла! Вначале-то я хотел тебя позвать, да в спеси своей подумал, что ты недостоин присутствовать при торжественной минуте и торопливо распаковываю NTUS… Ромка-джи, это контейнер с нано-бульоном и нанороботами, понял? Ну, то, что мы облучать хотели. И именно в диких условиях, на выживание. Сейчас, думаю, спущу его в лючок, прикрою и маячок поставлю. И тут мне сзади ка-а-ак двинут по башке!.. оборачиваюсь, а сзади карачи стоит… расшеперился… и самое главное, уже в щупальце контейнер держит! Выхватил из рук во мгновение ока! Тут я со страху и взвыл… кто же знал?.. И рванул к выходу, пока он меня не убил. Ну, пальнул с перепугу… но, слава небесам, он за мной не погнался!

А вот, тут уже, видимо, у нашей засады нервы не выдержали. Думаю, из-за карачи всё-таки. Ввалились они всей гурьбой… сзади где-то старый хрен маячит… Савва, помолчи, это я уже для ребят рассказываю, — и начали шмалять, как безумные. И потом мы только и делали, что бегали, как тараканы, кувыркались и отстреливались, и галопом прорывались к тому же тоннелю, что и вы…

Зия и Савва прошли к тоннелю другим путём, разворотив припасённым зарядом стену в одном из цехов. Мужики, однако, на Комбинате упрямые, да и охранники всполошились, прибыли на подмогу и сидели у Зии и Саввы на пятках до самой той поры, когда учёные наткнулись на Ромку-джи, который так ошалел, что чуть ли не на шею им кинулся. С одной стороны хорошо, что не начал стрелять, а с другой… в общем, растерялся наш Ромка-джи… и отобрал бы у него Егор третье трофейное ухо, если бы не остался он с Саввой прикрывать Зию, всадившему Егору верблюжью дозу антидота. Остался и вёл себя вполне достойно. Ладно, пусть дома хвастается… да только далеко ещё до дома!

— Значит, отобрал…

— Да, Савва, отобрал.

— Выходит, мы нащупали-таки путь… тот самый прорыв! — вскричал Савва и вскочил. — Покажи файл с теми полями, давай, покажи!

— Остынь, — тоскливо ответил Зия. — Нет у меня этого файла. Стёрт.

— Как нет файла? Когда?.. Ах ты, шайтан-скотина, погань проклятая! — застонал Савва и снова сел, уткнувшись руками в лицо. На лысине его, просвечивающей сквозь редкие волосы, отблескивала луна. — Ну, суки… суки!..

— Стёрт. Ни хрена не держит наша защита, не в обиду будь сказано. А заодно и почти всё, что по Комбинату накопили… это, уж, он на всякий случай… а в Москве, у Шульгатого, может, уже и бульон изъят, если о самом плохом подумать.

— Зия! Как ты можешь так спокойно говорить?! — Савва снова вскочил и забегал вдоль стены, за которой они укрылись от ночного ветра. — На кой чёрт мы тащились сюда? На кой чёрт погибло столько народу? Для чего?! Чтобы этот наш дикарёнок смог побольше ушей набрать? Чтобы починить грузовичок для старосты, чокнутого на религиозной почве? Привести местной шантрапе новые фильмы про Ивана-батыра?

Лицо Зии вдруг сморщилось… он нервно всплеснул руками и вскочил. Губы дрожали:

— Я - «спокойно»? Я… да ты…

Ох, что же это он? Шутил, ведь, видно было, что держался!

— Фильмы нам староста запретил смотреть, — внезапно сказал Ромка-джи. — Так только… из истории Святого Джихада, да игры… больше ничего не разрешает.

— О-о-о! — совершенно неожиданно для Егора застонал Зия и ушёл в темноту неверными шагами. Калаш он оставил прислонённым к рюкзаку.

Савва тотчас пробормотал команду. Несколько «комаров» перегруппировались, зона слежения вытянулась в сторону ушедшего Зии… изображение на экране, постоянно висящем в воздухе у щербатой бетонной стены, стало немного хуже.

— Зия, я прошу тебя, не уходи далеко, — негромко попросил Савва, перестав бегать, и неуверенно потоптавшись у калаша Зии.

Видно было, как Зия остановился… он стоял и размахивал руками… погрозил луне кулаком… потом ларинги всё-таки пискнули и Зия прошипел:

— Куда тут уйдёшь? Куда?! — выругался… и отключился.

Ребятам грустный Савва сказал, что всё объяснит завтра, а пока: Егор — на дежурство, личному составу — спать. И то сказать, ухайдакались все. Ромка-джи не утерпел, задал какой-то вопрос, но уснул, так, похоже, и не договорив до конца. Савва уже сопел. Неподалёку, на торчавшей из песка печной трубе, на диво крепкой, сложенной из красного кирпича, отшлифованной и заоваленной тоннами песка и годами ветра, понуро сидел Зия, и на экране видно было, что включил он ларинги на свой любимый дутар и только качает головой, что-то бормоча. Луна освещала его… Зия был похож на печального песчаного шайтана, тоскующего по тем временам, когда ещё не разгневал он Господа-Аллаха, а был лёгким и нежным Ангелом Небес.

Ромка-джи сменил Егора в четыре ночи, когда небо светлело. Егор дал ему поспать лишние два часа. На поблёкшей луне яркими солнечными зайчиками отсвечивали демонские квадраты. Зия сидел, прислонившись спиной к трубе в закрытом шлеме. Голова его свешивалась на грудь. Где-то часа в три он внезапно включил связь и пробормотал:

— Блин, хоть стреляйся… — и отключился.

Слава Господу-Аллаху, калаш он с собой не взял, а глушилки они с Саввой извели все напрочь, когда воевали в Комбинате. Нечем ему стреляться.

Савва, видимо, не отключал ларинги, но не проснулся, а только промямлил что-то во сне. Что касается Ромки-джи, то он лежал в обнимку со своим калашом и видел, наверное, что-то грустное во сне, потому что хмурился. Несколько раз он стонал… и Егору его было жаль… ничего, спи Ромка-джи, друг верный, спи! Всё уладится.

* * *

Егор проснулся от знакомых хрюкающих звуков. О, Гагарин-шайтан, палатку дуют!

— Мы что, никуда не идём? — хриплым от сна голосом спросил он.

— Нет, — хмуро сказал Зия.

Глаза его густо обвела синева, щёки ввалились.

Егор хотел спросить, почему, но удержался. Ромка-джи впервые видел, как дуется палатка, и во все глаза таращился на разбухающий тючок. Даже рот приоткрыл. «Закрой рот, карачи насерет!» — вспомнил Егор и ухмыльнулся.

Палатка палаткой, а надо было заняться собой — чернее чёрного! Зная, что если Ромка-джи чем-то увлечён, то оторвать его от предмета разглядывания может, разве, сам Господь-Аллах, Егор принялся чистить оружие, оттирать лицо и руки… словом, «на танцы прихорашиваться», как сказала бы Маринка. Хороши, однако, танцы… полночи прокуролесили, а до этого и вовсе сплошь гоу-гоу… под страхом смерти… да и сейчас не пойми-возьми чего.

Неужели комбинат-мастер так легко их выпустил? Нет, ясно, что в туннеле комбинатовским крепко досталось — отбило охоту на рожон лезть, но здесь-то… как на ладони! Ох, не к добру всё это, охраните нас святые угодники, не к добру!

Палатка зарябила и стала невидимой — Ромка-джи издал восхищённый вопль. Интересная, конечно, штука, врать не станем. Вообще, нанотех — наука та ещё! Взять, к примеру, комбинезон — каким-то божественным промыслом за ночь то ли впитал в себя, то ли стряхнул почти всю мерзость, обшарпавшую ткань. К послезавтрему и вовсе как новенький будет. На брючине, например, где бритвой полоснули, разрез уже практически зарубцевался… тоже быстро дело идёт. На солнце, как всегда, процесс активнее происходит… ну, это, понятно, с «песчанкой» всегда так. На то комбинезон и придуман.

Нет, зря нас Савва, «дикарятами» зовёт. Уж что-что, а в нанотехе мы разбираемся! Ромка-джи уже нырнул в палатку, — его восторженная болтовня моментально стихла… значит, звукоизоляция уже работает.

Егор активировал нарукавное зеркальце и критически осмотрел себя. Морда только опухла слегка, — видать, зараза комбинатовская ещё действует, — а так — хоть куда! Красавец, одно слово, хоть сейчас в храм — энигму распевать. Зеркало, однако, барахлит немного… полосами иногда подёргивается. Но это уже грех врождённый. До Егора дед Николай ещё жаловался, мол, на правом рукаве в зеркало хоть не смотрись — вся морда в пятнах и полосах… чисто верблюд. Эх, дедушка, дедушка… поглядел бы ты сейчас на дела наши нынешние…

Над ухом тихо прожужжал «комар». Что это он так близко от палатки делает? Их и так осталось меньше малого… а тут ещё один отлынивает. Хоп! Второй пролетел… видать Савва чего-то колдует…

Из ничего высунулась сияющая физиономия Ромки-джи и скосила глаза, пытаясь увидеть себя сбоку.

— Егор, сними меня на калаш, а?

— Там у камеры заряду секунд на десять…

— Да сними, сними! Не поверят же!

— А чего тут верить… подумаешь, задницы нет…

Они ещё немного посмеялись, а потом Егор всё-таки снял Ромку-джи на камеру калаша. Зрелище и впрямь было забавное — висит посреди песков и руин весёлая голова и зубы скалит, язык показывает. Городской ребятне будет что показать. Жаль, только, мало всего. Ну, там кое-что Егор втихомолочку снял, конечно. Даже комбинат-мастер крупно есть. Но буквально по кадрику, по два. И карачи — крупно… каждое малое щупальце на «морде» видно. Не по-людски, конечно, — скудно, — но будем надеяться, что Зия с Саввой своими файлами поделятся. У них, наверняка, много чего отснято… не всё же подряд стёр им проклятый карачи!

Надо сказать, странная штуковина, конечно. Опять же… только и остаётся жалеть — нет с нами деда! Сидит он сейчас на сияющем престоле, — с Господом-Аллахом радостно беседует… не до нас ему теперь. Уж дед-то объяснил бы, наверняка, что почём! О карачи он всё-всё знал, до самых тайных тонкостей. Считал, кстати, что спутники и карачи между собой в Демонскую Сеть связаны. Ромка-джи как-то спросил деда, есть ли, мол, карачи в космосе? Дед поразмышлял и сказал: «В космосе вряд ли, а вот на Луне и на Марсе — точно есть!» — и Егор потом ещё долго гордился, какой у него дед разумом сильный.

* * *

«Автоматическая долговременная огневая точка (дот) — поганая штуковина. Сидит себе в земле, тянет вниз корни автономной установки, боезапасы нанотехом себе выращивает, сторожит. Сто лет сидит — сто лет патроны и снаряды копит; оружие в порядке держит, склады расширяет. Чем старее, значит, тем и опаснее. Уничтожение — только тяжёлым оружием!

И пишите — есть два вида дотов! Обычные, сторожевые — те сами себя от песка очищают, сектор обстрела постоянно поддерживают в уставном порядке… и показывают себя открыто, не таясь, — мол, не суйся!..

… и «хитрые». Вот, уж, всей погани — погань. Наружу только рецепторы едва-едва видны… и те под песок маскируются. Но как только цель показалась… считай, в пыль размолотит! Точность на первых порах невелика — пока он там высунется, осмотрится по-настоящему, — но с каждой минутой она всё лучше и лучше! Так что, засранцы, — Господь-Аллах, упаси — напоретесь — давайте дёру, как можно дальше… если времени хватит, конечно, за охраняемые им границы успеть смыться!

Возблагодарим Господа-Аллаха, мало их! Дорогая была штука… да и ненужная, в общем-то. Против глубинных фугасов — и вовсе никчёмная. Как «шайтан-червей» в серию запустили, так и доты потеряли своё значение. Те, понимаешь, могли подземную защиту взламывать. Ну, правда, к тому времени и война к концу подошла…»

(Из уроков муллы-батюшки)

* * *

Аминь всем ушедшим. Не нам их судить — ни врагов, ни правоверных.

Аминь!

* * *

На «хитрый» дот они напоролись часа через два после того, как снова двинулись в путь.

Ох, недаром Егору дедушка снился, недаром! Плакал старый… и всё руки к внуку протягивал, помоги, мол! Он, хоть и горбатый был, — ещё в юности взрывной волной о стену шарахнуло, — но сильный… красивый. Глаза синие… как небо…

До самых последних дней никому за собой ухаживать не позволял… сам, всё сам…

А тут плачет и не может трясущимися руками ген-галеты краюху разломить… и мулла-батюшка рядом стоит, скорбно так… и не помогает старику.

«Попрощайся с дедом, Егор, — говорит, — отходит он!» — и мертвецкую начинает… это при живом-то!

«Господь-Аллах — пастырь мой; вовеки теперь я ни в чем не буду нуждаться! Только Ты упокоишь меня на тучных полях и уведёшь меня к водам тихим, обильным, — укрепишь душу мою, направишь меня на пути Правды ради имени Своего.

И когда я пройду долиною смертной тени, я не убоюсь зла, потому что Ты со мной!

Твоя власть, Твоя любовь — они успокаивают меня.

Ты приготовил предо мною трапезу в виду бессильных врагов моих; Ты гладишь голову мою; вот и чаша Судьбы моей преисполнена.

Благость и милость Твоя, они сопровождали меня во все дни жизни моей.

И я пребуду в доме Господнем — многие дни!»

Тут Егор и проснулся.

Скрипели борта грузовичка. Ромка-джи, откинув дверь-полог фургона, пытался помочиться на ходу прямо через задний борт. Грузовик оступился, и Ромка-джи с проклятием окатил, как и дверь, так и собственные колени…

Пахло свежими ген-галетами. Савва тут как-то объяснил мимоходом, что «ген-галетами» их кличут по невежеству. Ничего генетически изменённого в них нет. Нанотех нанотехом… от Установки. Просто прижилось такое название, вот и всё.

После кошмара есть совсем не хотелось и Егор, свернувшись калачиком, просто молча смотрел. Комбинезон потихоньку поддувал приятную прохладу. Под головой уютно покачивался рюкзачок. Зия опять слушал дутар… а приятная, надо сказать, у него записана музыка! — и проглядывал какие-то научные файлы, одновременно потягивая ген-кумыс с двойной дозой глюкозы — это он любил, не меньше, чем науку свою…

Вчера, считай, весь день то с Москвой переговаривались, то с Комбинатом, то со старостой Володей. Слава Господу-Аллаху, на кровную месть они не напоролись, что бы там ни болтали Ромка-джи и перепуганный староста.

Да и рассудить здраво — на кой ляд эта самая месть тому же комбинат-мастеру? Его дело привычное — все секреты только у него… — кто ещё в полцены на Челябинск и Полевской аккумуляторы гнать будет? Много ли их надо? Вон, у Егора в комбинезоне три штуки стоят… ещё от деда. Так они и до внуков, поди, доживут, — благо, что дед их ставил ещё на памяти Егора. Полураспад у них двадцать девять с половиной лет — а прошло всего лет восемь. Тем паче, что это так… на подкачку нанотеха… а солнце сколько даёт? Да всё основное и даёт!

В общем — убрались они с Комбината, и благодарение Иисусу, — а другого, мол, счастья комбинат-мастер, — паразит старый, еретики-гяуры-дрянь! — и не ждал от враждебного мира!

Замечательно! Это не нас, значит, травили и давили, и гоняли по вонючим шахтам?

Староста Володя весь день клянчил, чтобы Зия с Саввой на тракт повернули — городской караван встретить. Три раза они от шатун-банд отбивались, — один раз по пути в Челябу, а два — только за последние полтора дня… дядько Саша в бреду лежит. Почитай, полтуловища — сплошной синяк, кровью мочится… эх, Райка-джан — до чего же невезучая баба!

А торганули неплохо, да! И по Сети на счету зашевелилось, и золотыми динарами казанскими взяли — хорошая пожива для всех «ножиков засапожных». Да, мол, ещё и из бывших сполох-десантников по пустыне не меньше двух групп шастают… но это уже явно староста Володя врал!

Грузовичок остался там, где его и оставили. Судя по отсутствию трупов, не тронул никто, — и хорошо. Комбинат-мастер, может, и прибрал бы… да кишка тонка у него против Саввы с Зией! Те ещё заранее договорились… а больше — объяснили поганому атом-старикашке, что грузовичок дополнительно прикрыт «комарами» и, — в случае чего, — Комбинату уж точно не достанется!

Перед глазами Егора снова прошёл мулла-батюшка… Маринка проскакала с новеньким калашом. Косички так по спине и прыгают… экая егоза… и Мама-Галя… и оба глаза у неё! А зелёные-то какие!

И — оба!

«Опять сплю…» — подумал Егор…

УДАР!…

…

И не спасли «комары», не спасли, ведь!..

…

— Нет, всё-таки Савва успел сдать назад. Он как на гребень вывалил, так и засёк этот проклятый дот. Времени только не было из кабины вывалиться. Вот и влепили…

— О-о… он н-н-не хот… хот-тел… — пробормотал Ромка-джи, со всхлипыванием. — Н-н-нас п-п-прикрывал, а назад с-с-сдать не ус-спел…

— Смерть, значит, как мужик настоящий принял, упокой его Господь-Аллах на тенистых пажитях, — согласно пропыхтел Егор. — Стой, отдохнём маленько, а то мне совсем нехорошо.

«Хитрый» дот ещё минут десять забрасывал их развороченный грузовик навесными минами… прямо через гребень бархана. Слава Господу-Аллаху, достал он грузовик на пределе зоны охраны, — и прямо в кабину, гад, врезал, не промазал! Компьютер дота, видимо, счёл нерациональным долбить наугад и теперь просто ждал, появятся ли на гребне другие враги. Он так может и год простоять, озираясь. А может, и сразу в песок ушёл, только рецепторы выставил повыше. Старинный дот… без «комаров». «Комаров» у него не было, это точно… иначе бы им не уйти никогда. Дождался бы наиболее точной информации, определил, что цель одна и… хоп!

Тянуть на себе кусок обшивки, на котором лежал умирающий Зия, было тяжело. Да ещё много чего там уместилось… весомого. «Бери всё, что унести сможешь! — говорил дед. — В пустыне живём — каждая мелочь может пригодиться». Нарыли в обломках несколько уцелевших вещей, отыскали баллончик с нано-плёнкой, вытащили несколько узлов из печи, прихватили бурдюк с водой и рюкзаки Зии и Саввы. Ну, оружие, конечно, патроны… и прочее, и прочее, и прочее. Всё вроде бы в дело, да только груз получился неподъёмным. Одно дело тащить на самодельной волокуше этот груз километр-два, а другое — ковылять до самого дома.

Егор плюхнулся на песок и деактивировал ларинги. Зия бредил… и слушать его бесконечный монолог было невыносимо. Ромка-джи, правда, свои ларинги не отключал, слушал. Но это — известное дело — Ромка-джи, что с него взять! Контуженный, — по сию пору под себя по-маленькому ходит, как прижмёт. Бредёт-то еле-еле, заикается… да ещё приступы эти, шайтан их сгнои… а всё слушает и слушает.

— Умрёт Зия, — устало пробормотал Егор.

— Ум… м… мрёт, — тихо согласился Ромка-джи. — П-по… по…

— Позвоночник! — не выдержал Егор. — Позвоночник переломан, да?

— Угу… — буркнул Ромка-джи.

Солнце палило неимоверно. Комбинезон едва справлялся. Егор почти сразу после обстрела перевёл его в режим сбора влаги и теперь за спиной неприятно хлюпал влагосборник. Дышать через повязку, переведя её в режим улавливания влаги, было погано… но куда деваться? Почти вся вода и ген-кумыс давно впитались в песок пустыни… испарились невидимыми капельками… паром небесным, ангелам в радость. Палатку бы! Да, оказывается, это чудо технологии не просто так ставится. Пароль-доступ нужен, а не то и вовсе настроен компьютер на какие-то личные параметры владельца. Во всяком случае, палатка дуться не желала. Приходится теперь маяться в пекле, как грешники в аду…

— С-с-спи, — выдохнул Ромка-джи.

Ага… спи! Как же! Начнёт Ромку-джи припадок крючить, и кто ему поможет? Да и сторож из него в такой момент, как из верблюжьего дерьма — пуля. Да и Зия очнётся, как всегда, не вовремя, когда Егор трупом лежит… нет, нельзя спать. Встали… пошли! Пошли, говорю! Что ты там роешься? Не видишь — одни клочья остались от Саввы, упокой Господь-Аллах его душу среди праведников! И голову, голову оставь, дурак, зачем же ты голову берёшь?! Что? Нет, Маринка, мы атомы-радиацию несём… комбинат-мастер нам её подсунул… но мы её в песке, в песке спрячем. Да вы не волнуйтесь, Мама-Галя, двухлеток продали… будет вам глаз… и Маринка умывается… капли под солнцем дрожат на ресницах и носике. Скоро ей пятнадцать, Мама-Галя… замуж пора… а дед дутара не любит, зря Зия ему включил… ангелы…

«Ангелы в небесах — всю Россию крылами объяли» — сказал мулла-батюшка. В повязках окровавленных, глаза бешенные. Отбиться — отбился, да только раны его где-то в самой душе запеклись. Мама-Галя, вы его жалеете… а он угрюмо молчит… сердце сжато… совсем, как у меня сейчас…

Егор проснулся оттого, что Ромка-джи мычал. Натужно мычал, страшно. Выгибало его дугой, сворачивало всё худое тело жгутом… эх, шайтан, язык! Язык бы не прикусил! Ах, как же это я заснул-то, а?

Болело всё тело, а особенно ломило в висках… вот беда.

Ромке-джи мы поможем… и Зию дотащим, хватит сил…

Кто, вот, только поможет мне — Егору? Дед, ты помоги! Умоли праведников просить за меня Господа-Аллаха! Один я… тяжело… а ты там, в небесах сияющих — помоги!

* * *

Старосте Володе Егор звонил, сказал всё, как было: грузовик теперь напрочь из строя выбыл, Савву в клочья разорвало, да и Зия — не жилец. Что могли, мол, собрали, тащимся теперь к городу. Староста Володя только охал. У них там тоже не празднично. Дядько Саша загибается, скорее всего, помрёт… и пока что один Господь-Аллах вам в помощь, а мы, дескать, только дня через три подойдём. Быть может, Егору лучше у тракта дожидаться? Где-нибудь в сторонке затаиться и ждать?

Егор обещал подумать.

А что тут думать? До города и до тракта — приблизительно одинаково. Но до тракта тащиться через поганые места… да и шатун-банды всегда у тракта пасутся, караваны перехватывать…

Нет, уж, пойдём мы напрямки и пусть староста там муллу-батюшку предупредит, чтобы получше за мониторами следил и не позже, через полтора-два дня выслал нам навстречу хотя бы одного, а лучше двух, человек. И с водой чтобы… и с верблюдом одним! С верблюдом, слышишь? Нет, три дня могу не протянуть. Сам выживу, а Ромку-джи потеряю. Нельзя мне его терять, никак нельзя!

А Ромка-джи пишет и пишет… пишет всё, что Зия говорит. Мол, надо это знать. Пишет, хотя у него — малый комп… детская игрушка. Часов на сто записи, не более… память маловата. Впрочем, пусть слушает, пишет и запоминает. Меньше о контузии думать будет. А то после его приступов и воды уходит не меряно — отпаивать его… да и при деле всё-таки. Тянуть постромку всё равно толком не может — так, одна видимость…

Долгий же в этот раз дозор получился.

Где-то болтаются сейчас осиротевшие «комары». Переключились, поди, на комп Зии… а толку что? Из Зии комп не вытащишь — имплантирован комп… аккурат в нервную систему, навечно. А Зия — не жилец, не жилец… эх, до чего же не повезло, — жаль человека! Так и будут годами «комары» над его могилой болтаться? Наверное. И денно, и нощно будут висеть полупрозрачным облачком, прячущимся в расщелинах скал на время песчаных бурь… и редея год от года. И где-нибудь лет через двадцать остается только один «комар». Он будет неподвижно висеть над сравнявшейся с поверхностью пустыни могилой… и ждать команды. И в один жаркий день вдруг упадёт. Быть может, ещё отчаянно пытаясь планировать на маленьких крылышках, или просто свалится на песок и глину. Какое-то время будет копошиться, упрямо пытаясь взлететь… день, два, три… и через некоторое время — затихнет. И кончится последняя примета, если бы кто захотел эту могилу отыскать. С этого дня навек исчезнет тело Зии с лица земли, ибо даже демонам не дано будет найти его среди мириадов одинаковых песчинок и камней, среди развалин, скорбно однообразных в своей унылой безликости.

Песок шуршит… песок-песок-песок-песок… что за напасть? Ведь даже староста признаёт, что были здесь когда-то леса и озёра.

Яхты. Они здесь плавали. Неподалёку, во всяком случае. Белые яхты…

* * *

— Где он, Савва? Где этот поворот? — бормотал умирающий Зия. — В каком месте история прекратила течение своё, в каком времени? Сеть… три уровня сети, это ты всегда был прав. Нам доступны полтора… Ох, да перестань ты, убери скальпель — больно же, больно! Не скажу… не скажу… я не знаю! Ну не хотят они допускать нас, как ты этого не поймёшь? Дожди… я люблю дожди… Хитрый ты, Савва… жестокий Савва… Савва… ты даже демонов жалеешь, имам-доктор. Демоны… церберы… не пустят. Что-то домыслим, а что-то украдём — наука!.. Никак нет, господин, не смогли. Виноват… огнём, огнём-то за что? Больно!.. Помоги, Ленка! Леночка… помоги…

* * *

— Егор… Ег-горка! — голос Ромки-джи болезненно ввинтился в голову заикающимся визгливым переполохом.

— Ну, чего тебе? — устало сказал Егор.

Идти было не так уж и далеко, но Егор чувствовал, что страшно вымотался. Дед как-то говорил ему, что доводить себя в дозоре до истощения может только дурак. Какой из тебя воин, если голова, как колючками набита… и все мысли только о том, чтобы напиться вдоволь воды и уснуть где-нибудь в тени развалин, накинув капюшон комбинезона и подняв повязку по самые воспалённые веки.

— Что там опять?

— Зия… от-отходит он…

Егор никак не мог привыкнуть к новой манере Ромки-джи разговаривать. Какие-то слова он произносил на вздохе, как бы задыхаясь… какие-то — выпаливал ломаной скороговоркой… пойди, разбери его, когда в висках и затылке вырос шипастый ген-саксаул… и тычет в голову, сволочь, прямо изнутри…

Егор остановился. Стараясь не делать резких движений, он устало снял с себя лямку. Место было хорошее — меж двух невысоких барханов. Переменится ветер и прикроет могилу толщей песка — не доберутся ни звери, ни люди. А на сороковой день, когда душа окончательно уйдёт и предстанет перед престолом Господа-Аллаха на суд праведный и беспощадный, останется в могиле только высохшая до хрупкости мумия… телесная оболочка, не нужная более никому, кроме Времени и Тлена.

Егор тяжело встал на колени у изголовья умирающего.

Ромка-джи, — Господь-Аллах, не дай ему снова впасть в судороги! — опустился по другую сторону. Егор приготовился — дел впереди было много: могилу копать, покойного раздевать, молитву читать… комбинезон Зии, шлем его и оружие упаковывать. Калаш Зии, как и положено, Егор рядом с умирающим держал, вынув обойму. Мужик Зия был правильный, так пусть до последнего будет бороться за жизнь… с оружием, не сдаваясь.

«Эй, Егорка, у тебя дед твой, горбатый, помер!» — полузабыто, похоронено и завалено… знакомо и весело прокричали где-то в голове, прямо за веками… и они внезапно стали тяжёлыми… и мокрыми… шлем Зии с опущенным щитком расплылся… защипало глаза.

Егор промокнул рукавом комбинезона лицо и веки. Ткань жадно впитала в себя влагу…

Ромка-джи открыл щиток умирающего. Лицо Зии было красным и сердитым. Он судорожно всхлипывал. Всё его жилистое тело дрожало. Руки вдруг вскинулись к груди беспомощными лапками ген-тушканчика. Лицо напряглось… рот открылся… Зия закричал… и обмяк.

Ромка-джи плакал, поскуливая, как двигатель грузовичка, если заставлять его поднять лапы резко вверх. Егор стал укладывать руки покойного. Всё должно быть по правилам… по правилам и по чести…

… Зия дёрнулся и открыл глаза…

— Где я? — хрипло, но спокойно спросил он и закашлялся.

— Ч-что?.. — заикнувшись от неожиданности, ответил Егор.

— Где это «ч-что»?

— И-и-и… и… и… и… — Ромка-джи утирал нос рукавом; глаза его, круглые и бессмысленные, дико блестели из-под пропотевшего жёлто-пятнистого солдатского платка-банданы, косо съехавшей узлом набок.

* * *

— А Савва?

— Его и комп не спас бы… вы же говорите — в клочья. Эх, беда-беда, спаси и сохрани душу его неуёмную, безгрешную… — Зия шумно вздохнул.

Он уже мог немного поворачиваться, хотя и жаловался на постоянное покалывание по рукам и всему телу ниже груди.

— Пальцы толком, может, и не восстановятся, — сказал он. — Во всяком случае, быстрого процесса я не жду, — слишком много чего в средней части позвоночника наворочано. Пожалуй, с месяц, не меньше, только и смогу, что ложку в ухо нести… да и то — трясущейся рукой. Вот ноги, те должны быстрее…

Ну, это-то понятно, что нескоро. Медицинский нанотех неуклонно сшивал оборванные нервы, пытался изолировать многочисленные кровоизлияния, проращивал новые связи, взамен утерянных… но не святым же духом, чтобы бац-бац и готово! А там, в позвоночнике, как в толстенных кабелях на Комбинате — миллионы жил, жилок и проводков!

Ох, и исхудал Зия — сколько же приходится нанотеху энергии с его тела брать! Ген-кумыса бы ему сейчас, воды побольше, глюкозы, мяса и ген-галет! Он бы у нас отъелся, порозовел и намного быстрее бы поправлялся. Ну, ничего, ждать немного осталось. Не утерпел Егор, сразу же сообщил старосте Володе… под несвязные крики Ромки-джи говорил — тот всё пытался неуклюже, как покалеченный верблюжонок, скакать и прыгать, а потом взял Зию за руку и заревел… смешной такой, друг мой закадычный.

Впрочем, у Егора у самого глаза на мокром месте были. Не каждый день видишь, как человек из лап Азраила, Ангела Смерти вырывается. Буквально из самых лап его загребущих, когтистых, — да не будут они названы долгие годы!

Конечно, пострадай мозг, ничего бы нанотех, направляемый вживлённым в Зию компьютером, не сделал бы. Получилось бы из Зии, — в самом страшном случае, — нечто вроде зомби. Дед рассказывал, как бродили по земле такие, когда он совсем пацанёнком был. Тело, — возблагодарим Господа-Аллаха за медицинский нанотех! — живо и процветает, да только кроме простейших рефлексов — нет ничего. Умерли мозги — души вместилище. Нет человека. Труп ходит. И не гниёт… жуть какая… спаси и сохрани!

Говорили, что даже карачи их стороной обходили. Мол, привяжи такого рядом со стоянкой — ни один карачи и на милю не сунется. Врали, конечно. Дед такого ни разу не видел… чтобы кто-то где-то зомби привязывал. Наоборот, шарахались, как от огня. Даже стрелять побаивались — было в этих «живых умерших» что-то столь страшное… «и живое ещё, да только без души» — обычно заканчивал дед. А уж тогдашние-то батыры не из трусливых были — многое чего повидали — Святой Джихад, знаете ли… чай не с тушканчиками воевали!

А потом, дед говорил, как-то враз зомби не стало. Не то нанотех медицинский круче стал, не то народ более стойкий. Все-таки, даже тогда, в войну, кое-какие новые ген-программы в ход шли. К примеру, дед говорил, что вроде как именно в это время повышенное давление крови у людей исчезло… мудрёное какое-то название было у этой напасти. Говорят, бич для людей был тот ещё! Интересно, как это — напор крови высокий? Она что, из пор сочилась? Фу, ужас какой, даже и представлять себе это не хочется…

— …И если бы вы, дикарята мои милые, бросили меня там, рядом с грузовиком — была бы мне полная крышка, — шептал в ларингах Зия, когда Егор засыпал.

После такого чуда обязательно надо немного поспать… правда, дед?.. пусть Зия с Ромкой-джи наговорятся. Один еле жив, а второй заикается — и надолго же у них разговор затянется!.. огради их святые угодники от бед и напастей…

А всё-таки скрытные мужики эти учёные. Святая Академия Наук… та же военная разведка и есть!

* * *

Из промежуточного доклада Саввы Оной-вана, сполох-десантника тайнороты «Динар» в чине имам-доктора Святой Академии Наук.

Файл от: 16 июля, 2198 г.

Начитка. Не обработано.

Тема: О политических аспектах института карачи

«… сам факт представляется мне вполне тривиальным. Суть развития института карачи за сто лет нисколько не изменилась. От миротворцев-наблюдателей Древнемирового Совета они деградировали до банальных полицейско-шпионских функций. Сообщения из Автономии Якут-Соха, Нью-Тикси, Дудинки, Капуст-Яра… э-э-э… и так далее, включая, кстати, и наблюдения туземца Егора в районе Каслей, складываются в единую картину, и вполне укладываются… чёрт-шайтан… «складываются-укладываются»… ложатся… кхм… прогибаются… э-э-э…

Эти сообщения укладываются в общую картину — карачи прекращают деятельность на уровне макро-роботов автономно-зависимых от Демон-сети. Теперь на сцену выходит новый тип — глобальное нано-присутствие. И это — уже свершившийся факт. Споры окончены.

(пауза, слышно, как поскрипывает двигатель)

Наверное, это означает крах всех наших надежд вырваться из опекаемо-охраняемых пелёнок… А точнее — прутьев клетки, сооружённых чуть менее века назад… я пользуюсь линейкой событий Шульгатого, а не Шьянги. Если ранее ряд мер по изоляции наших научно-политических обсуждений и принятия решений приносил свои плоды, то теперь об этом можно забыть… можно уже вскоре забыть. Нано-карачи отныне будут присутствовать везде. Естественно, что наши страхи по поводу мгновенной, в масштабах полушария Веры-Истины, перестройки карачи на повальное истребление людей, от этого становятся только сильнее. Однако, принимая во внимание почти шестидесятилетнее наблюдение и изучение карачи, я склонен предполагать, что имам-учитель Офеня был прав — в обозримом будущем положение дел не изменится — мы по-прежнему будем переносить унизительное положение туземцев, к которым прибыл Демон-Магеллан.

Мы принимаем от него бусы, иголки и пустые консервные банки… и несём ему ракушки, рабов и золото…

Отменить последнюю фразу. Ничего мы ему не несём… да и получаем безнадёжно устаревшее старьё… если получаем.

Последнюю фразу убрать.

Итак, в обмен на бусинки и иголки — сиречь, разрешённые для нас слои Демон-сети — мы не отдаём ничего, кроме своих новорождённых талантов и гениев… а их, похоже даже в Демонском полушарии в пробирках выращивать не научились! Кроме того, карачи прошли путь от роботов-миротворцев до наблюдателей и «гасителей» научно-технического прогресса… не всех его составляющих, а только тех технологий, кои способны… э-э-э… поставить нас на одну доску с закрытым Демонским полушарием… и путь этот привёл хозяев карачи к обследованию населения и выявлению среди новорождённых потенциальных гениев.

Заметно, что Демон-сеть добросовестно поставляет нам некие официальные сведения о жизни, культуре и достижениях наших соседей по планете. Некоторые свойства этих слоёв позволяют нам использовать их для дополнительной связи, создания неких виртуальных пространств и объёмов, включая детские игрушки и учебники… помимо нашей собственной официальной сети. Но обратной связи, равно, как и доступа к чужим научно-техническим, политическим и общественным сведениям мы как не имели, так и не будем иметь. Демоны плотно перекрыли границу своего мира и развиваются сами по себе, отгородившись от нас непреодолимой стеной.

При наших попытках определённого прорыва в технологии — подчеркнём, в технологии, а не в теоретических изысканиях… шайтан, как звучит-то унизительно!.. мы… мы тотчас оказываемся в жопе, дорогой и любимый президент-эмир — вера, опора, надежда!

Убрать последнюю фразу.

Отныне на сцену выходит глобальное… я подчёркиваю — глобальное нано-наблюдение… и это при наличии, как и прежде, немедленной реакции карачи на всё то передовое, что мы тут… шайтан!.. всё, что мы можем наковырять. Зачастую — и это уже не раз было — мы и сами не понимаем, почему на нас так окрысились. Видимо, дальнейшая разработка могла бы привести к определённому прорыву. Вот так-то, ваше величество…

Убрать последнюю фразу.

Разумеется, льготы и квоты на научные исследования, определённые земные орбиты и трассы космического пространства, сегменты земной и лунной коры сохраняются и будут сохраняться для нас… во всяком случае, в обозримом будущем.

И это — всё тот же главный вывод, каковой и был давно, блин, известен. Наша экспедиция не принесла ничего нового в познание и осмысление нынешнего положения полушария Веры-Истины.

Существующая политика замалчивания нашего положения, существующая политика придания официальной пропагандой демонических, сатанинских черт населению противоположного полушария — это, в моём понимании, пока единственно правильная — подчёркиваю, единственно правильная! — политика.

Учёным придётся взять на себя всю остроту оскорбления. Учёные, посвящённые в эту грязную тайну. Народы полушария Веры-Истины могут жить в относительном невежестве, но не могут и не должны прозябать в мучительном унижении. Жизнь в блаженном неведении, но не в перманентной гложущей ненависти — выхода которой нам не дано найти, кроме как на религиозной почве. Итак, в текущей политике — сохранение статус-кво и ещё более массивная пропаганда с ещё более резким креном в религиозную составляющую. Вот единственно правильный путь президента-эмира, да будет над ним благословление Господа-Аллаха.

Аминь.

Текст переслать. Кодировать по сегодняшнему стандарту. Доступ: Елена, Зия, Шульгатый…. Отмена «Шульгатый»… перебьётся пока Шульгатый…

Дополнительный доступ: Президент-эмир, лично. Президент-эмир Академии, лично. Особый доступ: Фатима-джан, в скрытом режиме. Вместе с удалёнными фразами. Прочтение Фатимой-джан данного файла — не регистрировать, перезапись без перекодирования запретить, пароль прежний. Добавить: Фатима, солнышко, я тебя люблю! И нежно-нежно целую. До связи, милая моя зайка!

М-да…

(пауза)

Так… едем дальше. Будем, несмотря ни на что, выполнять свой долг — а значит, ещё на шажок приблизимся к вратам рая. Хм… значит, касаемо фокусировки зет-полей сканирования. Ага… пишем: при введении переменной фита-прим с плавающим коэффициентом дивергенции в систему ходжа-уравнений, попытка интегрирования по всем обтекающим кривым в диапазоне от… э-э-э… оставим пока пробел… пусть Зия не выёживается и конкретненько так, нам это скажет… хе-хе!… эта попытка, значит, приводит к определённому математическому парадоксу… который я не без долгожданного ехидства назову «дурак-парадокс имени Зии»…»

* * *

Мулла-батюшка удивил Егора. Даром, что грозен и нелюдим. Но, ведь, лично прибыл, как раз в момент окончания привала, когда Егор тоскливо подумывал о том, чтобы продлить его ещё на полчасика.

И слава Господу-Аллаху, что прибыл, а то Егор совсем уж вымотался. Да и Ромка-джи еле-еле тащился. Дошли бы, конечно, что там говорить, — ползком, но добрались бы… но… всё равно — молодец мулла-батюшка, истинный воин и священнослужитель!

Самое смешное, что вместе со священником и Маринка прикатила. Вот уж не было печали! Перед девушкой её красоты надо орлом смотреться. Этаким крепеньким ген-саксаулом… зелёным и в пупырышках. Чтобы кудри по ветру и грудь колесом! А Маринка спорхнула с верблюда именно в том момент, когда у Егора болезненно ворочалось в животе нечто неуёмное… и тошнило, как Иуду.

Одно утешение — Ромка-джи и вовсе спал в надвинутом капюшоне и укутанный повязкой по самые глаза. Дёргался во сне, стонал… бедолага. А за компанию и не так обидно паршиво выглядеть, правда? Тем паче, что выходили они с Ромкой-джи кругом героями. Так сказать, по самые уши. Теперь на всю жизнь будет что рассказывать!

Мулла-батюшка сразу же начал осмотр Зии. Подивился тому, что тот крепко спит. Потом прикинул, что, скорее всего, именно сейчас медицинский нанотех взялся за наиболее болезненные жилки и посему усыпил пациента надолго. Егора похвалил за то, что тот обильно поил Зию, не поскупился на воду. Заворчал, когда Егор попытался, было, выглядеть орлом и, — вкалывая что-то Зие в шею, — велел Маринке Егора не щадить и проделать с ним всё то, о чём он ей в дороге говорил. Егор напрягся, но ничего страшного не произошло. Маринка просто воткнула ему иглу прямо сквозь рукав, а потом наклонилась над его лицом и, надавив на плечи руками, спросила:

— Сколько Маринок видишь?

— Одну… — недоумённо ответил распростёртый на песке Егор.

Нос у Маринки остренький, чуть-чуть курносый. На лбу крохотные капельки пота… так бы и попробовал на вкус… и солнце вокруг головы, как нимб у святого сияет. Красивая…

— Одну он видит! — серьёзно сообщила Маринка мулле-батюшке, — Других, говорит, таких, на свете нет!

— За периметром лучше следи, — заворчал священнослужитель, осторожно открывая лицо Ромки-джи. — Поди, не дома. Вот в городе нашуткуешься со своим милым…

Ромка-джи застонал.

— Ну-ну… тихо, тихо… Слышь, Егор?!

— Да, мулла-батюшка!

— Он кровью мочился?

— Вроде, нет… — смущённо ответил Егор, скосив глаза на Маринку. Вставать не хотелось. Хотелось лежать и смотреть, как она оглядывает окрестности с торчащего из песка раскалённого валуна, в тени которого раненная и контуженая троица отлёживалась вот уже второй час.

Ромка-джи закашлялся.

— Всё-всё… спокойно… — прогудел мулла-батюшка и поднял Ромку-джи на руки. — Маринка? Как там? — выпрямившись во весь рост, спросил он

— Чисто… вроде.

— «Вроде»… учишь вас, учишь… овцы кур-р-рдючные!

— Да чисто, чисто, дядя Коля!

— Дома я тебе «дядя Коля»… а здесь — командир!

— Чисто, командир! — Маринка спрыгнула с валуна и отдала честь розовой ладошкой.

Егор, кряхтя, сел.

— Зря кряхтишь! — сказала ему Маринка, помогая встать. — Я в тебя верблюжью дозу впрыснула! Ты теперь как ниндзя скакать и прыгать можешь… и вместо верблюда всё на своём горбу тащить!

Из-под её армейского шлема выскользнула коса и Егор, сам того не ожидая, вдруг развернул Маринку за плечи и быстро поцеловал её куда-то в скулу.

— Потом начеломкаетесь! — рявкнул мулла-батюшка. — Маринка, шайтан-девка, быстро в дозор!

Совсем, как Мама-Галя, когда упрямилась, Маринка отвернулась от священника, капризно дёрнула плечиком, поцеловала Егора в губы — едва коснулась… но Егору показалось, что земля и солнце на мгновение прокрутились вокруг него, слившись в огненное колесо… — и вскинув калаш по всем правилам, прикладом к правому плечу, опустила щиток шлема и быстро скользнула вперёд, в дозор.

На песке остались её маленькие аккуратные следы.

Иисус-любовь! Егор бы упал и поцеловал их… но было неловко перед открывшим глаза Ромкой-джи.

* * *

Тихо бренчал дутар. Зия допил ген-кумыс и трясущейся рукой утёр губы. За стеной привычно заорал младенец. Егор, потупившись, смотрел в пол. Полоса жёлтого света тянулась от двери через всю комнату к стене. В углу комнаты, в темноте мерцала невиданной красоты башня. Белые облака над ней сияли. «Гонконг» — непонятно темнела надпись… и дальше что-то совсем уж несуразное на демонском языке.

Зия остановил запись.

— Саввы нет, — сказал он. — Тот был великий знаток истории. Жаль, не успел он с вами, ребятнёй, толком поговорить.

В противоположном углу шевельнулся староста Володя.

— Соплякам мудрого не открывай, — скрипуче произнёс он, — не доросли ещё.

— Мы сами мудрее их будем, — прошептал Зия, откинувшись на подушки. — Ты сам говорил… — он осторожно кашлянул и голос его окреп, — вот чёрт, в почках ещё пока отдаётся… Ты, староста, сам говорил, что жизнь ваша прежняя прекратилась. Не уйти от жизни-то…

— Посмотрим, — спокойно ответил староста и встал. Он повздыхал, прошептал короткую молитву, похлопал Ромку-джи по руке и убрёл, обронив на прощание:

— Во многие мудрости многие печали. Пусть живут, пока молодые, — жизни радуются.

— Ничего, боевая юность России… их не так-то просто правдой сковырнуть, — сказал Зия слабым голосом. — Маринка, подашь, красавица, мне ещё чашечку?

— Угу… — Маринка сняла с плеча руку Егора.

— И м-м-мне… — подал голос Ромка-джи.

— Описаешься! — отрезала Маринка. — Лежи и не жужжи! Дядя Коля сказал, что ещё два дня лежать надо. А ты опять ночью до ветру потащишься!

— Да всего-то третью чашку прошу, — недовольно заворчал Ромка-джи. — Зия, вон, уже четвёртую пьёт! И потом, что бы мне до ветру не сходить? Что я должен, в чайничек сикать?

— Именно, — рассеянно сказала Маринка, помогая Зие поправить подушку. — В чайничек, в баночку, в штанишки… постельный режим! Зия, вам удобно?

— Удобно, ослепительная, удобно. Спасибо! Ну-с, сполох-десант деревенский, поехали дальше! Здесь у меня файлик есть… специально для вас вытянул. Но учтите, староста не зря ворчит. Это, так сказать, не для детского ума! И вообще, запрещённая тема. В Москве меня могли бы запросто прижучить… так что не болтайте потом, где ни попадя.

— Спаси Господь-Аллах! — тотчас горячо отозвался Ромка-джи. — Что мы, не понимаем, что ли?

Егор молчал. Маринка снова уселась рядом с ним, и он обнял её за плечи, укрыв прохладным одеялом. Говорить и думать не хотелось. Хотелось целоваться.

Эх, Ромка-джи, не видать тебе теперь Маринки, как своих лопоухих ушей!

Ну, да ничего… он теперь горит весь! Каждый вечер Зия что-нибудь новое рассказывает и показывает. Говорит, что нельзя, мол, более в дикости жить. Надо, говорит, и о мире больше знать, и о нашем месте в нём.

А наше в нём место хорошее… с Маринкой рядом…

Егор украдкой поцеловал Маринку в шею и почувствовал, как вспыхнули её щёки. Она повернула голову и еле слышно жарко прошептала Егору в ухо: «Руки убери!»… отчего Егора как будто пробил разряд — так это было замечательно!.. И захотелось сграбастать Маринку целиком и утащить куда-нибудь подальше от файлов, Зии, истории и Ромки-джи…

* * *

…Ох, сколько всего может за три месяца произойти! Господь-Аллах, и не поверишь! Дядьку Сашу похоронили… Райка-джан плакала-плакала, а потом вдруг закинулась — еле-еле старухи её от тела оттащили… вот жуть-то была!

На Установке пришлось неделю вкалывать, пока аврал не закончился — попёрла непонятно откуда вонючая дрянь, — пока её откачали, да все корни-каналы промыли, да новые режимы задали — приходил домой уставший и перемазанный, как шайтан… Мама-Галя кормила. Смешно, но протез глаза у неё оказался синим — зелёных-то не было. Привыкает. Говорит, что отвыкла от объёмного зрения. Красивая стала — просто ослепительно… несмотря на разные — колдовские прямо! — глаза.

В дозор шесть раз ходил. Недалеко, правда. Но благодаря Саввиным камерам целый сектор теперь на движение просматривается, можно и ближе дозорить.

Верблюд ничейный забрёл — еле поймали. Здоровый такой… рваная рана в боку. Но выходили. Куяшские мужики за него хорошую плату дали. Овцы болели… но, это, уж как водится летом и осенью. Дождь, вот, три раза был. Ген-саксаул сразу зацвёл и теперь по вечерам даже голова кружится от благоухания.

Слух прошёл, что опять хунхузы в степях с городом Полевским сцепились из-за пастбищ. Другой слух появился, как всегда, к осени — мол, Китай хунхузский Москве в очередной раз платить дань за Сибирь отказывается. Да, похоже, опять брехня.

А самое главное — свадьбу сыграли с Маринкой! И весь мир теперь был теперь где-то рядом… но не совсем.

А рядом всегда-всегда была она, — сумасшедшее счастье и радость каждого дня и каждой ночи. Повязала Маринка повязку на манер Мамы-Гали, фыркнула на старух, пытавшихся ей втолковать, что, мол, не по-женски это, — и не расставалась с калашом — гурия-воительница, да и только!

И любил её Егор, как никто никого и никогда на свете.

Хор-р-р-рошая жизнь началась!

Зия на поправку пошёл, с палочкой теперь ходит. В Совете заседает, — сам староста помалкивает, когда Зия речь говорит. Ждёт весны, чтобы уйти… авось через Полевской на Ивдель проберётся, а там лётом вполне можно и до Москвы двинуть. Да только к весне он не оправится — нет. Не для похода. Так что, лучше, уж, осени пусть дожидается. Ну, это мы ещё с ним поговорим…

Ромка-джи смирился с тем, что теперь ему два года Наташу-маленькую ждать, пока та до положенных пятнадцати лет вырастет… но это и к лучшему. «Наташка — девчонка спокойная и красивая, — рассудительно, как и полагается женатому взрослому мужчине, думал Егор. — Немного сдержит его порывы… а пока, пусть попрыгает, пока холостой!»

Словом, многое чего произошло за три месяца… а карачи по-прежнему возятся с давешней странной штуковиной.

Только теперь они встали кругом, зарывшись в песок. Над сетчатым куполом воздух дрожит… а ночью едва заметно светится и переливается. И пахнет окрест кислятиной какой-то.

— Нано-карачи гонят. Выдувают в атмосферу, — мрачно сказал Зия, когда после второго дежурства Егор показал ему несколько секунд записи на калаше. — С годик поработают, а там всё. Исчезнут в том виде, к которому мы за сто лет привыкли.

— И как они теперь детей воровать будут? — тихо спросил Ромка-джи, пришедший с дежурства на ферме.

— Да мало что изменится, — пробормотал Зия, привычно морщась и поглаживая поясницу, — просто раньше они напролом шли и забирали нужного им ребёнка, а сейчас, может, усыплять людей будут… а потом уже эвакуаторы ребёночка и заберут.

Ромка-джи вздохнул.

— Ну, чего ты? — обнял его за плечи Егор. — Мы же не знаем, зачем им это надо? Может, им твоя печень на обед бы пошла? Или ген-рабы им нужны…

Ромка-джи скинул его руку:

— Чего ты н-несёшь? Или совсем с… с… со своей с-с-вадьбой ничего не слышал, что м-м-мы с Зией… г-говорили?!

От обиды Егор оцепенел. Ромка-джи упрямо сопел, не глядя ни на кого. Зия молчал, откинувшись на подушку и прикрыв глаза. Егор встал и быстро вышел. С той поры он дня три не заходил к Зие, зная, что Ромка-джи пока целыми днями пасётся у него.

Даже теперь, в дозоре, воспоминания об этом царапали и грызли его, и жгли, и кололи… Господь-Аллах, как же это противно!..

Егор смотрел, как воздух дрожит над куполом.

Нано-карачи…

Давным-давно Демонское Полушарие намного обогнало другое в технологии и науке. Поди, и можно было догнать… но — отказ от нефти, как энергоносителя.

Но — глобальное потепление… а вместе с ним войны.

Святой Джихад — борьба за единую религию… «как логическое последствие переносимых тогда бед — климатической и экономической ломки и перестройки целого мира» сказал Зия.

«И в гордыне своей отделились демоны от человечества, укрывшись за океанами.

И Господь-Аллах сделал так, чтобы всякие контакты между Полушарием Веры-Истины и Демонским полушарием прекратились до Страшного Суда.

И теперь Россия мирно и счастливо процветает под крылом Веры-Истины!» — знакомо зазвучало в голове Егора.

Но контакты не прекратились.

Во-о-он они, карачи…

«Это не просто роботы-наблюдатели. Это, брат, те ещё сволочи! Помнишь, сколько их у Комбината? Смотрят… гады. Следят. Вдруг мы чего учудим… даже на развалинах, — сказал Зия. — Мудрое решение! Никакой гонки вооружений, никакой — даже гипотетической — конкуренции! Мечта Конфуция-лжепророка!»

«А Демонская Сеть?» — спросил его Ромка-джи.

«А мы, мой милый дикарёнок, её никак вскрыть не можем! — яростно отозвался Зия. — Она есть. Валяй, настраивайся! Только уровень программирования там другой, понял?»

«Так значит, я мог к демонам попасть…» — с непонятной интонацией сказал Ромка-джи.

«Мог. И должен был. Потому что единственное, чего, по моему разумению, не могут пока в Демонском Полушарии — так это выращивать гениев. А гений — это работа штучная и ценится во все времена. Это, брат, от Господа-Аллаха и никак иначе! И это — наша единственная и самая невосполнимая дань!» — зло… чересчур зло ответил тогда Зия…

«А что, у них своих нету что ли?» — пробормотал Егор.

«Есть. Генетически они ничем от нас не отличаются. Те же люди, что бы там ни говорил ваш староста. Однако таланты и гении, пропадающие без дела — слишком большое расточительство для цивилизованного человечества», — Зия осторожно повернулся на спину и закрыл глаза.

…и Ромку-джи с тех пор, как подменили.

Егор отполз назад. Ладно… пусть карачи стараются. В конце-то концов, дело не в том, летают демоны толпами в космос, или живут так же, как и мы. Пусть летают. Луна… Марс, орбитальные заводы…

А по Егору — так, вон, мулла-батюшка правильно говорит — мол, все мы из земли вышли и в землю прахом уйдём. Души наши, ежели безгрешны, силу ангелов обретут — и безразличие к делам плотским, земным. А сила у ангелов много больше, чем человеческая. Вот тогда-то и налетаемся… взявшись с Маринкой за руки.

Егору вдруг представилось, как вместе с Маринкой они взмывают ввысь, мимо Луны и Марса… прямо к тёплому, не жгучему солнцу… оставляя внизу Землю с её зелёными полосками лесов вдоль распухшего много лет назад Северного Ледовитого океана… с неизвестной оттаивавшей Антарктидой. Землю, с её войнами и набегами, раздорами и чересполосицей, талантами и бесталанными.

С её разделением на людей и демонов… которые вовсе и не демоны. И есть там, у них, — наверняка, — свои демонские Маринки и Егоры…

Егор активировал ларинги и сообщил старосте, что возвращается. Сменщик Карим уже должен был ждать его в условленном месте. Время дозора подходило к концу, и ноги сами несли в город, где ждала самая прекрасная девушка на свете… где ждал ещё не рождённый сын.

Зия говорил, есть племена, где детей специально относят к карачи. Карачи-культ. И если те не забирают ребёнка — все поют и пляшут. Мол, — ура! — считай, крещён и право на жизнь получил.

— Не-е-т, — громко протянул Егор, — это уж хрен вам!

Калаш привычно оттягивал плечо.

«А вдруг сыночку нашему будет там, у демонов, намного лучше, чем здесь, в пустыне?» — тихо-тихо прошелестел голос Маринки.

«Мы не сделаем вам ничего плохого! Вашему ребёнку ничего не угрожает!» — тотчас воззвали карачи из другого уголка памяти.

«Нет, любимая моя девочка, — ответил ей Егор, — нет. Не отдам!

Это — мой — сын!» 

Д-Е-В-Я-Т-Ь!!! ДОЛГОЖДАННОЕ НАСТУПЛЕНИЕ

Средний Урал, Ивдель, Академия МВ, 2147 год

Третьекурсник Василий Лахтин вытер лоб ладонью, машинально отмахнувшись от назойливого ментального щупа, причудливо извивающегося с правой стороны головного обруча. Собственно говоря, и щуп и обруч существовали только в его воображении, но менее реальными они от этого не ощущались. Сердце болезненно толкалось в рёбра, подло тошнило.

Да-а…

Такого противника он не встречал уже давно! Ловко и споро Василия загнали в болевую зону… и чуть было не выпотрошили с ужасающей скоростью и жестоким равнодушным профессионализмом.

«А я-то… хорош гусь-дубина! Нарисовался… с тремя дезинтеграторами — ха! Тоже мне — герой-разрушитель! В два счёта и схлопотал по мордасам!» — самокритично прошептал Василий, придавая спинке кресла наклон в 45 градусов.

Его подразделение, тройка бойцов, было бессильно помочь своему командиру. В конце концов, у каждого в бою своя функция, а начинает атаку всегда командир. И не потому, что он имеет некое воинское звание, более высокое, чем у других, а потому, что только в этом качестве он и может быть применён в бою. Рождён для этого, если хотите…

От стыда перенесенного поражения его бросило в пот. Вот вам и надежда курса, девичий любимец, эмир группы, чемпион хренов! Василий вспомнил лицо смешливой красавицы Cяо Мэй… и настроение его совсем испортилось. Правильно она при всех его уела… тогда, на последнем тренинг-погружении! Как эмир трёх звеньев, как командир группы, он должен признаться себе в этом: на том ментальном уровне, на котором он в гордыне своей настаивал, Василий Лахтин уязвим больше, чем он себе представлял. И то, что он смог всё-таки одолеть группу Cяо Мэй в учебном бою, не делает его уязвимость исчезнувшей сама собой. И он даёт себе слово Воина, что с первой же передышки в боях он будет отрабатывать и отрабатывать менто-файтинг — комплекс защитных мер, необходимых именно на данном уровне!

Василий понял, что окончательно пришёл в себя. Пора было перегруппироваться и снова вступить в контакт с мощным противником.

Клавиатура привычно сунулась под руки. Из зеленоватой глубины монитора всплыла и заколыхалась надпись:

«ВВОД ДАННЫХ ДЛЯ ПЕРЕЗАГРУЗКИ?»

В последнее время опять вернулась мода на старину. Интересно, почему? Вот уж, была охота городить все эти стильные экраны и декоративные клавиатуры… чисто древние крестьяне какие-нибудь!

— Да! — хрипло пробормотал Василий. — Ввод данных. Объект прежний. Фобии прежние. Загрузить дополнительную защиту по протоколам DDS, XOPI, YMD с максимальным расширением до нижнего ментального порога.

Василию очень хотелось рискнуть… прорваться через затруднение одним прыжком. Ошеломить, смять противника, которому на текущий момент удаётся грубой силой проломить контрзащиту Василия, выстроенную по строчке, по страничке, по ментальному файлику…

«ВОЙТИ В СИСТЕМУ «ФРЕДДИ КРЮГЕР»?»

Придумали названьице, тоже мне, программеры… умники-засранцы!

Шуточки им…

Василий хорошо помнил, как его грудь пронзала медная полоса, наискосок пересекающая пугающую тьму. Неясно видимые ржавые вентили и трубы, выпускающие беспорядочные струйки пара, пахнувшего тухлятиной, меняли свои очертания…

… и бледная девушка в отсыревшей ночной рубашке, нанизанная, как и Василий, на бесконечную медную полосу…

Она судорожно перебирала по ней руками с сорванными ногтями… и жадно продвигалась к нему… кровоточа пустыми глазницами.

Нанизанная на безжалостный металл, девушка неотвратимо подтягивала себя к Василию… и каждый рывок неожиданно быстро сокращал расстояние между ними…

«СИСТЕМА ПЕРЕНАСТРОЕНА. ВОЙТИ?»

— Давай! — упрямо сказал Василий.

Сейчас он всё-таки пройдёт до точки вектора сопротивления, пробьёт проход! За ним ринется его тройка: Гори, Мъяга-Хо и Женька. Общими усилиями они доломают защиту, — одним мощным ударом всё-таки вскроют хранимые ментальные файлы, столь необходимые для продолжения наступления!

Это наступление будет продолжено!

Это наше наступление не остановить!

И на острие всплеска всеобщего гнева будет он — Василий Лахтин, которому скоро исполнится заветные шестнадцать лет! И он — один из тех самых, — вы понимаете?! — тех самых шестидесяти курсантов, которых отобрали из сотен тысяч парней и девчонок по всей России!

Василий Лахтин!

Россия!

Мужчина и воин!

… три визжащие твари мгновенно вцепились ему в живот. Василий попытался оторвать их от себя, но они вгрызались в плоть, упруго скользя под пальцами. Василий закричал. Какая страшная, звериная боль!

Всё исчезло. Остались только он и боль.

Боль поглотила весь мир. Она была везде. Она была всем.

…и небеса померкли для него.

Когда милосердная система отключилась, Василий ухнул во тьму, где пахло нашатырём и йодом.

* * *

«… после удешевления производства компьютеров уровня квантового программирования, а также глобального развития беспроводной связи, Сеть стала единым организмом. Захват и уничтожение групп и формаций скоплений компьютеров не приводил к потере данных, многократно дублирующихся самой Сетью в процессе ввода.

Любая информация становилась «прозрачной». Пароли и системы защиты, рассчитанные на перебор триллионов комбинаций, взламывались менее чем за месяц.

Однако ещё до начала Святого Джихада человек научился подключаться к Сети с целью охраны массивов данных, — т. наз. «воин-пароль» (устар.). Кроме того, подключение достаточно быстро начало преследовать и более сложные задачи. Воины входили в ментальные контакты с целью разведки боем и силового перехвата глубоко законспирированных ключевых, каркасных и иных тайнофайлов, хранимых в ментальных слоях противника.

Начались безумные — во всех смыслах — ментальные войны, окончание которых пришлось на период…» 

(Учебник для младших классов «Развитие цивилизации от каменного века до наших дней»)

* * *

«… Ментальная война — это война подсознательных страхов и фобий. Даже если у вас не так уж и развито абстрактное мышление и художественное воображение, то всё равно, при малейшей поблажке самому себе — вы обязательно потерпите крах! Помните, вы воюете в мире, где возможно всё. Физическая, политическая и ментальная подготовка воина — залог его грядущих побед в мирах кошмаров и ужасов, неотличимых от реальности! Каждая ваша победа, это победа над собой, но не для себя одного, а во благо мира, во благо России!..»

(из Устава Ментального Воина)

* * *

В морге было прохладно и неожиданно уютно по сравнению с влажной жарой хилых акациевых аллей Академии.

Прозектор стянул перчатки и небрежно бросил их в хлюпнувшую пасть утилизатора.

— С каждым годом они всё моложе и моложе, — пробормотал он, закуривая модные нынче сигареты, стилизованные под старинные, табачные. — Помню, как года полтора назад меня дрожь брала, когда вскрывал первого шестнадцатилетнего пацана, умершего от обширного инфаркта. А теперь они косяком идут. И — ничего!

— А что вы хотели? — равнодушно ответила пожилая ассистентка, вглядываясь в работу автомата-бальзамировщика. — Воюют всегда молодые. С энтузиазмом. Во все времена, во всех странах. У них в группе только Cяо Мэй восемнадцатый год пошёл, а остальные — все моложе.

С потолка упала капля, разбившись о холодный живот Василия, на котором вертикальный разрез аккуратно зашивался суетливыми гибкими щупальцами.

— Чёрт, опять! Я отправил уже три служебные записки, чтобы наконец-то перекрыли течь на первом этаже! — раздражённо сказал прозектор, тыкая пальцем в клавиатуру: «Курсант Василий Лахтин. Причина смерти…». — Мало того, что мне третий день ремонтируют нормальный комп, так ещё и это!

Тёмно-вишнёвый ароматный пепел свалился с кончика сигареты и мягко рассыпался, попав между клавиш.

— Командирам теперь не до этого. Наступление! Сколько готовились-то! Ну, и пошло-поехало — считай, даже с третьего курса практически всех слизнули, а это всё-таки девятнадцать человек! — продолжила ассистентка.

— Они там как рассуждают? — не слушая, пробормотал доктор, вглядываясь в мокрое пятно на потолке, — Покойникам, дескать, всё равно, и вы пока в своём подвале перебьётесь. Нет, ну куда это годится?! Компьютер — рухлядь, потолок протекает…

— «Перебьётесь»! — злился прозектор, впечатывая в пробелы стандартного бланка результаты вскрытия. — Я им там «перебьюсь»…

Автомат-бальзамировщик наложил последний шов и залепил его лентой телесного цвета. Мозг Василия уже плавал в консервант-жидкости, ожидая более подробного исследования. Прозектор очень надеялся за время наступления всё-таки успеть набрать свежую статистику по глубоким ментальным поражениям по протоколам YMD и выйти, наконец, на звание имам-доктора. Что-то подсказывало ему, что именно в этом направлении можно что-то довольно быстро нарыть, а иначе войну он закончит в том же звании и в той же должности.

Итак, вон, приходится вскрытия трупов делать, как простому прозектору. Врач запихнул окурок обратно в пачку, на восстановление, вздохнул и дал бальзамировщику команду одеть тело в парадный комбинезон для церемонии прощания.

Курсант элитной Академии, третьекурсник, эмир трёх звеньев и командир подразделения глубокой разведки Василий Лахтин был полностью готов к почётной отставке.

Вечером свободные от боевого дежурства курсанты соберутся в Зале на траурную церемонию. 

В-О-С-Е-М-Ь!!! СЭЙВИНГ. ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

Полярный Урал, октябрь 2117 года

На зубах скрипела гранитная крошка. Далеко за спиной оседал вал жёлто-коричневой пыли, воняющей горелой взрывчаткой. Холодно, чёрт возьми, в этом году! Вот тебе и глобальное потепление.

Дед Серёжа установил прицел на 500 метров. Жаль, что автомат не входил в общую систему обороны, его невозможно было перенацелить на самонаведение и независимое ведение огня. Однако самоходных роботов-чужаков автомат распознавал и реагировал неплохо — пищал исправно, высвечивая на щитке шлема подозрительные передвижения многоногих тварей.

За тылы дед Серёжа не беспокоился. Чёрта с два они там пролезут, старпёры кривоногие, чума на все их Дома! А кто и сможет перепрограммировать оставшихся роботов на форсирование скальной гряды — так он, паразит, и кодов не знает. «Свой-чужой» — хе-хе-хе! — это им уже не по зубам. Пусть пыхтят, через равнину тащатся, старичьё убогое! Тьфу!

Впрочем, он тоже хорош. В спине подозрительно побаливает — того гляди вдарит так, что глаза на лоб полезут, шевельнуться не сможешь. Эх, где ж вы были, сучьи вы дети, — отцы и деды! Вам бы не многоногих этих роботов придумывать, а о здоровье своих чад и домочадцев заботиться!

Извольте теперь, вот они, последние хранители Сэйвинга, — правда, дед Серёжа предпочитал термин «Укрывище», — я и этот… неизвестно кто. Полюбуйтесь. «У одного геморрой, у второго — голова с дырой!» — как говаривал отец, Царство ему Небесное!

Ну, ладно, вход завален и закрыт… но кто знает этих гамешей?.. вдруг у них ума и сил хватит аварийный выход найти? Ну, уж нет! Сдохнем мы с этим… как его… тогда и мудруйте — шарьте по кодам и доступам. А пока мы здесь кости морозим — валяйте, засранцы, наступайте!

— Эй, солдат, как зовут? — крикнул дед Серёжа.

В ответ натужно закашлялись. «Мать твою, — подумал дед Серёжа, — да ты же, парень, совсем полуживой!»

— Поддержку вколи! — завопил он. — Слышь, служивый?

В ответ, проперхавшись наконец, с ненавистью ответили:

— Да заткнись ты, придурок! А то я не знаю! Пипец моей поддержке!.. Все капсулы пустые!

— Перекинуть парочку?

— Хорошо бы… — прокряхтели в ответ. — Но не получится. «Суслики» не спят.

«Суслики-сторожа» действительно торчали из-за каждой кочки перепаханного артиллерийским огнём предгорного безбрежья. На массовую атаку у гамешей явно доступа к сусличьему управлению не хватило… но в режиме «наблюдение-снайпер» эти чёртовы жестянки работали, как часы. Лупили по всему, что шевелится, не разбирая.

Так что обернулась против нас наша же автоматическая защита. Недаром дед Серёжа в своё время очень недолюбливал эти модели. И — что совсем уж смешно — отступить-то нам некуда! Чёрт понёс нас, дураков, на передовые позиции… кто же знал, что гамеши перекроют навесным огнём все траншеи, ведущие к основному рубежу Сэйвинга! Видать, долго готовились… в отличие от нас, торопыг… седых и плешивых радикулитников. Спасибо Пине-раковому. Сумел-таки активировать заградительный на дальних подступах. Молчал последние шесть часов — думали, что помер уже. Рак, он и есть рак. Ни своих, ни чужих не признаёт… а сгораешь от него мучительно и быстро. Пиня-раковый дня три стонал, а потом, видимо, отключился. Гордый был. Не хотел, чтобы мы слышали, как он отходит. Знал — кем же его теперь заменишь? Вот и гадали мрачно — как там он, бедняга, со смертью борется?.. да прикидывали, сдюжит ли до атаки? Гамешам тоже тянуть нельзя — поди, последние резервы притащились.

Сдюжил Пиня… спасибо тебе! Дождался-таки… и как он только из морфинного забытья своего, из болей предсмертных, вынырнуть умудрился? Старая закалка, старая…

Дед Серёжа внезапно вспомнил, как хоронили дочку Пини. Тогда ещё он крепкий был — орёл, а не Пиня. А дочь ссохлась совсем. Генетика… мать её за ногу. Напридумывали.

Перед смертью всё о сыночке плакала, звала, по линии связывалась. А что сыночек? «Мама, мама! У моего Потапыча лапа оторвалась, а няня говорит, что пришить не умеет! Мама, а ты когда придёшь? А папа придёт?» — и в рёв… матери душу травит… Дитё пятилетнее, что с него взять — безгрешная душа. Так Ленка до последнего на связи и тянула, не меняла аватару — пусть сыночек её молодой видит, красивой.

На глаза набежали слёзы. Тьфу ты… старик… совсем старик стал. Чуть что — из носа потекло и на глаза навернулось…

Не вспоминать!!!

Да только куда их денешь, воспоминания?

Машенька… смешная такая… в новом платье. За руку держится, за большой палец — не оторвать.

«Папа, а куда мы поехали?»

«В новый дом, Манечка, в новый дом…»

«А зачем? А там няни будут? А мультики? А в этом вертолёте туалет есть? Ой! Папа, ой! Полете-е-е-ли-и-и!»

И маленькие розовые ладошки радостно хлопают, радостно хлопают, радостно хлопают — ура! — как интересно!

И гамеши… гамешевская ракета… и только угли руками разгребаешь и, сам себя не слыша, кричишь-кричишь-кричишь… воешь… и хочется глаза себе выдавить — не должны они такое видеть, не должны…

И находишь.

И находишь.

И находишь её… что осталось… что ещё узнать можно.

Господи, так сердце и запеклось навсегда.

Однако в этот раз гамеши утрутся. Хватит! Раз уж хватило им ума сюда припереться — выкусите, суки! Может, ваш бог и победит, да только — через трупы друзей моих и мой труп. А через него вам не перешагнуть — нет!

Воняло горелыми мокрыми тряпками.

В ушах захрюкало.

— Слышь, сосед?

— На линии я, валяй, говори.

Ишь ты, сосед-то мой, чахоточный кашельник, сумел-таки разобраться во внутренней связи! Ну, молодец, парень! А мы уж считали, что во внешнем кольце только дуболомы дежурят… без специального образования. Впрочем, то, как этот орёл сюда прорвался, так это было красиво. В горячке боя дед Серёжа толком ничего понять не сумел, но успел увидеть, как дёрнулась из-за близкого горизонта горячая струя пара, как проломил небеса сухой раскат грома и раскорячились лапы индивидуальной капсулы-катапульты, впиваясь в гранит склона. Вывалилась из мягких объятий спас-кокона фигурка в сером комбинезоне и тотчас кувыркнулась куда-то за каменистый вал. А там уж и по капсуле гамешевские «суслики» саданули так, что в клочья разнесло…

— Сколько нас?

— Сколько ни есть, все в наличии! — сухо ответил дед Серёжа.

— Я к тому… кхе-кхе-кхе… б…дь, кашель задрал!.. — я к тому, что пипец нам выходит, командир.

— С чего бы это?

— С того, что гамешей там с полсотни, не меньше. И с ними Калиф.

— Калиф?!!

Вот уж сюрприз, которого нам на хрен не надо…

— А ты не перепутал? — мрачно спросил дед Серёжа своего снова закашлявшего собеседника.

В ушах долго перхали, а потом, отплевавшись, нехотя ответили:

— Не перепутал. Я его, суку, хорошо знаю. Жаль, не довелось прибить.

— А кто ты?

— В Кузбасском АНБ служил. Агентство национальной безо…

— Да знаю я, что это такое, не суетись! Лет-то тебе сколько?

— Тридцать один.

— Чего кашляешь?

— «Симмерин-шестнадцать», доза в 0,75… ориентировочно.

Дед Серёжа понимающе кивнул. Та ещё зараза. Если бы коэффициент предполагаемого летального исхода был 0,8 — вряд ли бы они сейчас разговаривали. В пару дней лёгкие выкашливаются. Однако парень неплохо держится. Видимо, всё-таки молодость своё берёт, а к Чума-старости у парня, как и у него, врождённый иммунитет.

— Как смылся?

— Повезло просто. Радика-Мустафу — начальника нашего — знаешь?

— Знал.

— Вот он меня и подрядил. Если, мол, нас сомнут — дуй к последнему рубежу. Я и ещё двое, кто помоложе… но тех ребят по пути гамеши, сволочи, сняли…

Из-за горизонта вымахнул сполох. Через несколько настороженных и томительных секунд гранит под ногами вздрогнул. Вскоре впереди вспушились облака пыли, покатившиеся к двум оставшимся защитникам Сэйвинга… и уж совсем под конец громыхнул долгий раскат.

— Это ещё что? — подозрительно спросил сосед.

— Это значит, что теперь гамешей поменьше стало, — ответил дед Серёжа. — Крота им послали. Вчера ещё.

— Долго он добирался, блин. Пораньше-то, не могли что ли?

— Спецов не было. Ладно, хоть этого наладить смогли.

— А роботы?

— В смысле?

— Ну, эти… из Сэйвинга?..

— Тамошние давно активированы. Но у них другая задача — вход охранять… если его разроют.

— Ну и?..

— Ну и всё.

Сосед снова начал кашлять.

— Завалили, значит? — прохрипел он.

— Позавчера. Сам видишь — охранять, кроме нас двоих, уже некому.

— Разумно поступили.

— А то!.. Слышь, друган, — мысленно махнув рукой на всё, сказал дед Серёжа, — слышь, что говорю? Водку пьёшь?

В ответ натужно кашляли. Так, что, похоже, кишки выворачивало. Ох, и нехороший же кашель у молодого! Впрочем, недолго уже. Скоро откашляемся… оба. Немного ждать-то осталось.

— Пью… — наконец прохрипело в ушах. — Ещё как пью! И рюмочками, и стаканами, и залпом и через соломинку.

Дед Серёжа довольно усмехнулся — знакомая присказка! Он, кряхтя, переменил положение, пожевал губами и, заранее улыбаясь, понизил голос до вкрадчивого шёпота демона-искусителя:

— «Таракана» сейчас к тебе пошлю, слышь? Не подстрели его сдуру.

— А что? — спросил собеседник и по его интонации дед Серёжа понял, что хитрый кашлюн уже знает ответ и улыбается, заранее пустив слюни. Эх, что-что, а до водки русский солдат всегда охоч был! А то и воевать неинтересно, без допинга, а?

— Перешлю тебе целую фляжку. Ну, и пару капсул… а то ты задрал уже своим кашлем.

— Серьёзно? Ну, браток, ну, уважил…

— Погоди радоваться. Значит так — ты там пулемёт видишь?

— Сейчас… — в ушах хрипло задышали. — Погоди немного… ага, вот он…

Щелчки передёргиваемого затвора, невнятное бормотание. Пауза, шуршание. Дед Серёжа поглядывал на экран обзора — вроде, гамеши притихли. Он активировал последнего «таракана» и проковылял к боковой ячейке. Достав предпоследнюю фляжку он на секунду заколебался — может, всё-таки передать початую, а полную оставить себе? Мало ли что… он-то, всё-таки в командном окопе, а кашлюн метрах в ста впереди, на передовой линии парится. Да и защита там послабее.

Он осторожно почесал ещё не совсем заживший шрам на щеке и мысленно упрекнул себя. Совсем одичал… водку пожалел. Смертнику, такому же, как и сам. Не по-божески, конечно. Машка, узнав такое, со стыда бы сгорела… если бы сейчас жива была. Да только, останься она тогда, в вертолёте, живой, сидела бы сейчас в Укрывище… в Сэйвинге этом… детишек, наверное, лечила бы… и знать бы не знала, что её старый папаша здесь ста грамм человеку пожалел. Перед смертью.

В ушах, запыхавшись, пробормотали:

— Вроде, всё в норме. И даже автоматический режим работает. Слушай, тут за углом один из наших лежит… отвоевался. Ты там не волнуйся, я всё честь по чести… прикрыл его, руки сложил. Он что, из православных был? Крест я ему в руки вложил…

— Лёнька это. Где-то там ещё Сашка-лысый был… да только его клочья только к завтрашнему дню и отыщешь… по запаху.

— Да уж, дёрнули сюда нехило… прямое попадание. Но твой Лёнька почти цел…

— Сам-то, в Бога веришь ли? — спросил дед Серёжа, аккуратно укладывая в контейнер «таракана» фляжку и две капсулы поддержки. С такими запасами самый, что ни на есть, доходяга развоюется — будьте любезны! Лишь бы «суслики» этого «таракана» сходу не накрыли, а то — прощай водочка!

— Мусульманин я… по рождению. Раньше не верил, а сейчас, вот…

— Ясно. Что ж ты с гамешами не пошёл?

Собеседник яростно засопел:

— А что, в гамешах только мусульмане? С такими-то настроениями мы и просрали всё на свете!

— Ладно-ладно, — пробормотал дед Серёжа, заканчивая настройку «таракана». — Горячий какой! И спросить нельзя. Силы побереги. Калиф с духом соберётся — поползут. Эх, докувыркались мы тут! Молиться надо, о душе думать… так нет! Непременно перед смертью напуляться вдоволь, да поубивать всех, до кого дотянулся… Так, слушай сюда, боец! Сейчас «таракана» к тебе направлю: водка, две капсулы, паёк дневной, вода. У тебя там с патронами нормально, а?

— Хоть жопой ешь. Я тут сейчас миномёт пристраиваю. Ну, вот… пяток штук он на автомате выдаст, а там — всё. Режим незнакомый, настроить не могу. Если что — придётся по старинке, вручную…

— Не грузись. Пулемёта хватит. Ну, и плюсом — твоя огневая поддержка. Много ли их там, гамешей-то, осталось… Поаккуратнее только, башку не высовывай. Готов? Мочи «сусликов», я поддержу. Внимание, «таракан» пошёл!

Робот проворно засеменил лапами, оступаясь на каменной крошке. Но приноровился и пошёл ходко. «Суслики» моментально открыли огонь. С передовой невнятно закрякал миномёт, накрывая их одного за другим. Незнакомец грамотно подстрелил двух роботов, вовремя меняя позицию. Оставшиеся «суслики» методично обрабатывали передовую, но мусульманский Бог хранил кашлюна. Оп! Третьего снял! Молодец! Эх, жаль, что ходы сообщения восстанавливать уже некому, а то можно было бы и без «таракана» обойтись.

Дед Серёжа, как мог, поддерживал бывшего АНБшника огнём из боковых FG-180, стараясь в ручном режиме накрывать как можно большие квадраты территории. Главное, не давать «сусликам» на кашлюне и на «таракане» сосредоточиться. Робот, кстати, неплохо шёл дистанцию, «маскируясь складками местности», как писали в учебниках по тактике.

— Дошёл «таракан»! — хрюкнуло в ушах. — Спасибо!

— Вот и отлично, — пробормотал дед Серёжа, промокнув лоб рукавом комбинезона.

Пахло горелым. Дед Серёжа откинул колпачок фляжки и сделал глоток. Водка приятно обожгла нёбо. Но запить водой всё равно пришлось — не молодой уже. Потом в носоглотке от сухости не избавишься, ежели не запить, да! А ведь, бывало, и спирт пивали-с, не морщились!

— Слушай, старый, а тебя как зовут? — спросил он, артритным пальцем тыкая в экран монитора, в котором оседали облака пыли и сообразительные «суслики» встревожено шевелили рецепторами, по-хитрому раскидывая их подальше от тела. Поквадратное сканирование говорило пока о полном отсутствии людей. Несколько роботов-«сусликов», похоже, выдохлись. Интересно, есть ли у Калифа кому им боезапас перезаряжать? Хорошо, что в своё время не смогли объединить этих сторожей в единую систему! А то передавали бы они сейчас друг другу боезапас, да и стреляли бы не все разом. Ох, возни бы тогда с ними было! Сейчас-то они каждый сам по себе воюют, как кому наиболее оптимальным кажется…

И всё-таки, как? Как получилось, что Калиф смог перепрограммировать «сусликов»? Не иначе, есть в его Старшем Доме хакер… или, точнее, был. Таких и осталось-то — кот наплакал… ан, вот — нашли! Не повезло, значит.

— Маратом меня кличут, — ответил кашлюн, судя по всему только что впрыснувший первую капсулу. — Марат Зигнатуллин.

— А меня Сергеем кличут. В Сэйвинге все дедом Серёжей звали. Торопов Сергей.

— Дед Серёжа — это звучит!

— Ага… особенно, когда тебе первая капсула, чую, начинает по мозгам елозить. Ты как там? Голова не кружится? Ты сегодня уже кололся?

— Не ссы… всё в норме. Всё под контролем… Главное, теперь дышится легче. А кололся я позавчера, к ночи, — сказал Марат. — Радик-Мустафа подкинул капсулку.

— Ну, нормально, значит, — устало ответил дед Серёжа. — До завтра дотянем. А там — кто куда. Я — в христианский рай, а ты — в мусульманский.

— Я думаю, там в стене между ними калитка точно есть, — усмехнулся Марат. — Я же твой должник… так что жди в гости. Если в рай, конечно, попадём.

— А куда нам ещё? — вздохнул дед Серёжа. — Заждались, поди. Все-то глазоньки проглядели — когда же наконец-то этот старый хрен под ручку с Маратом приковыляет?

Смешок, покашливание, молчание…

— Из спецназа — это ты или кто другой? А то мы там спорили с ребятами, — спросил Марат.

— Я, — неохотно ответил дед Серёжа. — Какой уж я сейчас спецназ, в наши-то времена.

— Не прибедняйся. Даже сейчас ты старик, так сказать, естественный.

— Да уж, повезло, врать не стану…

Внезапно вспомнилось, как он, по просьбе девчонок-воспитательниц, рассказывал им о своём первом ордене. И даже записал кое-что в сеть Сэйвинга. Может, кому и доведётся прочитать о том, как воевал дед Серёжа в далёкие теперь уже времена…

Дед Серёжа сделал большой глоток. Водка проскочила легко и нежно.

Калиф. Старый ты демон, гореть тебе в аду миллион лет! Жив ли, нет? Сколько вас там вообще после «крота» осталось, паршивых фанатиков, поборников глобальной смерти? Беспилотник бы… хотя бы один. Знал бы тогда всех вас наперечёт.

Были беспилотники, — да, конечно же были… да все вышли. Груды битой и небитой техники — колёсной, гусеничной, летающей, ползающей и прыгающей… тысячи тонн умной электроники и сверхпрочных сплавов, километры подземных переходов секретных штабов, целые заросли артиллерийских и миномётных стволов, стада «сусликов», полчища «тараканов», спящие умные бомбы и боеголовки, нерастраченные даже после долгих войн крылатые ракеты; ветшающие истребители и бомбардировщики; мрачно колышущиеся у стремительно меняющихся океанских берегов туши атомных левиафанов…

Старьё!

Война. Спецназ. Где они — бравые молодые парни с повадками тигров?

Война. Такой же дурацкий и обидный фокус, как бесконечность замкнутой окружности, как непрерывное заикание заезженной пластинки — о! ты настолько стар, что помнишь эти сверкающие чёрные диски и тонкое шипение иглы… Ты стар, спецназ, ты стар. И ты всё воюешь, дурак…

Их надо убить, во исполнение воли Божьей!

Их надо охранять во исполнение воли Божьей!

Бог сводит с лица земли народы свои!

Бог не лишает нас надежды на возрождение!

И хором, и те, и другие: «Бей! Бей! БЕЙ!»

И вот уже где-то вспухают атомные грибы нейтронных зарядов; бронированные машины, набитые обколотыми солдатами давят и рвут в клочья заводы по переработке и консервированию пищи, расстреливают стада коров; хитроумное лазерное наведение по овцам и птичникам…

Встающие по всему миру один за другим заводы, настороженные затемнённые города, методично отстреливаемая полиция, уголовщина, мародёры; зверьё; забастовки и бунты; резня; отделения солдат, охраняющих торопливо пашущие трактора, хмурые вооружённые мастера на заводских участках, колючая проволока и минные поля вокруг полупустых цехов и редких научных центров. Склады и строительные площадки сэйвингов, прикрываемые редеющими элитными частями и добровольцами всех верований и возрастов. Ощетинившиеся оружием эшелоны с продуктами, прикрываемые с воздуха беспилотниками, «Чёрными акулами», «Рапторами», «Апачами»…

Стремительно стареющие люди…

А в Сэйвинге малыши и подростки едят кашу и шумно укладываются спать на маленьких раскладушках…

А Господь дал одним надежду, а другим — тлен.

И там, высоко-высоко в сияющих небесах стремительно полнится Град Небесный новыми ангелами… и в недрах земли Сатана принимает новых грешников.

В ушах тренькнул кодовый сигнал. Звонила Главврач. Видеосвязь дед Серёжа включить не мог — накрылось видео намертво, один голосовой канал, вот и всё. Он кратко пояснил положение дел, сказал, что надеется на то, что Калиф рано или поздно отключит «сусликов» и потащится в атаку, прекрасно понимая, что на позициях осталось всего ничего народу; что если такое случится, дед Серёжа знает, как поступить и чем задницу прикрыть; что надеется — «суслики» останутся выключенными вовеки веков — аминь — и тем, кто когда-либо будет выходить на поверхность, нечего будет бояться снайперского обстрела.

Какое-то время они помолчали, слушая дыхание друг друга. Марат похрапывал на втором плане — видно, задремал. Дед Серёжа его канал к разговору не подключал и боец Зигнатуллин спал в тишине окопа, под неназойливое попискивание какой-то незнакомой птахи, деловито скачущей по брустверу… и, наверное, хмурился во сне.

— Слышь, Георгиевна? — спросил дед Серёжа. — Ты помнишь пластинки… эти, как их… ну, чёрные такие?

— Виниловые?

— Ага! — обрадовался дед Серёжа. — Помнишь, да? — он отхлебнул из фляги, по привычке стараясь не хлюпать; насчёт выпивки Георгиевна была строга.

— У мамы проигрыватель пылился до самой её смерти, — говорила Главврач. — Иногда мама доставала и ставила какую-нибудь пластинку. А мы — малышня — танцевали.

— Во-во… я даже помню, как в раннем детстве отец мне на ночь ставил сказку «Слонёнок пошёл учиться».

— «Иду к Свинье на именины, а сама — терпеть не могу свинины… тьфу, какая гадость!» — вдруг ехидно пропела Главврач.

— Точно! — воскликнул дед Серёжа. — Точно, были там такие слова!

— Это книжка такая была, Сергей Романович. И сказку я слушала тоже, только уже не на пластинке. А к чему вы вспомнили?

— Не знаю, Георгиевна… просто вспомнилось, и всё тут. Окопное дело скучное — знай, следи за обстановкой, да думай обо всём, что в голову придёт. У вас-то как там? Малолетки обедают?

— Заканчивают. К сончасу готовимся. В шестнадцатой группе один мальчик ногу едва не сломал — со шкафчика прыгал, в папу-парашютиста играл… ну, и по мелочи — синяки, ссадины, животики и горлышки. Слава Богу, в тридцать второй, подростковой, подозрение на кишечную палочку сняли.

— Ты там сама-то не суетись, Георгиевна, если ничего сложного. Не девочка всё-таки…

— Ничего, нормально пока.

— «Пока»… Вот перевалишь когда-нибудь за семьдесят, как я, тогда и поймёшь, что беречься смолоду надо!

Главврач фыркнула:

— Значит, через семь месяцев, сразу после дня рождения, я об этом и подумаю!

— Серьёзно? — слукавил дед Серёжа. — Вот оно — бабское счастье! Я-то думал, тебе не больше пятидесяти. Мол, отвоюемся — начну клинья подбивать, под тёплый бочок к молодушке подкатываться.

— Нехорошо врать в вашем возрасте, Сергей Романович, — строго сказала старая язва.

— Ну… это не враньё, конечно… — невинно ответил дед Серёжа и сам того не замечая, расправил плечи.

На экране появился шильдик-предупреждение. Пискнул сигнал оповещения. Веточки рецепторов обоих FG-180 напряглись, обрастая нежным пушком антенн.

— Ладно, Георгиевна, позже поболтаем, — сказал дед Серёжа — к нам, похоже гамеши лезут…

— Удачи вам, Сергей Романович!

— Да уж какая там удача… Погоди, Георгиевна, не отключайся на минутку. Я тут пару высокоточников вчера оживил — FG-180 — на автоматический режим. Если что — не забудьте там их вовремя отключить. Володе я все коды ещё на той неделе оставил. Включить их недолго. Лет двадцать они на автомате спокойно простоят. Минуты на три непрерывного огня их хватит. На всякий пожарный, поняла? Ну, и… если нас уже не будет, а чёртовы гамеши всё ещё будут здесь ползать. И пусть Володя в Программу воткнёт эти коды в шлюзовые программы! Обязательно! Не то, не дай Бог, они сдуру срежут всех, кто наружу выйдет. Поняла? Поняла, говорю?

— Поняла…

— Ну, Георгиевна, как говорят у нас в спецназе — ещё увидимся!

— Ещё увидимся… — эхом отозвалась Главврач.

Дед Серёжа помолчал… совсем немного… и отключился.

Марат не спал.

— Что там, старый? — спросил он. — Ни хрена не вижу. У меня с экраном проблемы на дальних расстояниях.

— Пять… нет, шесть «сусликов-самоходов» и что-то вроде БТР. Подожди… разгляжу.

— Всего-то? Фигня война… отобьёмся.

— Надо бы, — пробормотал дед Серёжа, пытаясь максимально увеличить изображение. — Ага… вот он! Ё-моё, да это же полицейский БТР! Даже водомёт не убрали. Тьфу, чёрт… на бортах система залпового огня навешена. Может и действует… а может, и нет. Похоже, гамеши, как и ты, только вблизи и видят.

— Летунов нет?

— Нет. Последнего «стрижа» недели три назад Лёнька сковырнул. Я удивляюсь, как они на эту-то рухлядь горючки набрали. Ишь, как коптит.

— Остатки посливали отовсюду, это уж точно. Но ничего, я тут на «таракана» несколько мин нагрузил. Если повезёт — он до них доскачет, долбанёт так, что мало не покажется.

Дед Серёжа попытался передать изображение на экран Марата, но ни черта не вышло. Внезапно он понял, что эта атака Калифа — последняя. Всё. Аут. Снимите шлемы и переждите минуту молчания. Война закончена. Во всяком случае, на этом рубеже, в этой части Урала… России.

«Суслики» и БТР не торопились. Осторожно, боясь мин-ловушек, они пробирались между воронками, остатками укреплений, «сусликами-сторожами», деактивированными Калифом, и ржавеющей битой техникой. Ствол водомёта был задран круто вверх. На нём колыхалась тряпица. Это уж точно гамешевский флаг, хотя отсюда пока не разглядеть. Символично… и чисто по-калифовски. Мол, «последний парад наступает». Поди, ещё и в чистое переоделись… борцы за идею, блин. Молитвы прочитали, «Откровение Саида Гамеша» помянули: «Бог стирает отжившее с лица Земли вашими руками!»

Калиф, похоже, подозревал, что отбиваться Сэйвингу на поверхности уже почти и нечем… и, откровенно говоря, подозревал он совершенно обоснованно. Выдохлись обе стороны, выдохлись. Перемёрли от болячек и ранений те, кто не был убит… в считанные месяцы одряхлели и развалились от иммунных и онкологических поражений, успев окрестить это последнее достижение биологического оружия горьким именем «Чума-старость». Ушли в холодный песок, истекли заражённой кровью…

— Слушай, старый! — сказал Марат, терпеливо дожидаясь, пока цели появятся в пределах прямой видимости. — А они не могут на этом БТР боеголовку притащить? Вдруг Калиф умудрился до кодов активации докопаться? Говорят, в Челябинске такие поганцы на Комбинате были, могли хакнуть собственное изделие.

— Вряд ли. Тогда бы гамешам нас атаковать никакого смысла не было бы. Дёрнули заряд километрах в трёх от нас, прямо в своём лагере, и засрали бы на прощание пол-Урала. Да и Сэйвинг не уцелел бы от такого удара. Просто обрушился бы и всё. Так что боеголовки у них нет — это точно.

— Ну, хорошо, — сказал Марат. — Честно говоря, не люблю, когда до ядерных зарядов дело доходит. А сейчас-то Калиф чего добивается? Вход-то завален!

— Уберут нас и начнут ползать по округе — аварийные ходы искать, рецепторы ломать, вентиляционные шахты всякой дрянью загаживать… мало ли что. Им за столько лет пакостить не надоело.

Марат молчал, покашливая.

— Не люблю, когда холодно, — с досадой сказал он. — Вот тебе и глобальное потепление — пар изо рта идёт.

— Ничего, Марат, продержимся.

— Мы, татары, народ двужильный, — пробормотал боец. — У меня, кстати, шестеро в кузбасском Сэйвинге отсиживаются. Две девчонки, три пацана и жена-врачиха. Та снаружи, конечно. Хотел поближе к ним быть, да служба сюда занесла. Жене тридцать три, а выглядит уже на все шестьдесят, а детям от пяти до двенадцати…

Да уж. Такую кару Господь на Землю обрушил. Со времён Саида Гамеша косит людей Чума-старость. Кроме детей, слава Богу, которых успели в своё время укрыть в Сэйвингах. И тех, кому просто повезло здесь, наверху — считанным единицам, как ему и Калифу. Как, возможно, повезло бы Марату, если бы не умирал он от «Симмерина-шестнадцать».

— Слышь, солдат?

— Чего?

— Если в этот раз Калиф самолично пожаловал, то здешней войне конец. Крот нехилый был. Я, грешным делом, надеялся, что он там всех пришибёт и атак больше не будет. Мы бы с тобой тогда «сусликов» потихоньку давили…

— Хорошо было бы… а то, глядишь, спустились завтра-послезавтра в Сэйвинг и стали бы свой век доживать. Я на гитаре неплохо играю, повеселил бы малышню. Опять же, в электронике кое-чего понимаю… — Марат с сипением вздохнул, но откашлялся почти нормально.

— Нельзя нам теперь туда. Перезаражаем всех.

— Да знаю я, знаю! «Уж и помечтать нельзя!» Помнишь такой анекдот?

Дед Серёжа пожевал губами и неопределённо хмыкнул.

— Может, пока по «сусликам» пощёлкать? Пока молчат, а? — спросил Марат.

— Боезапас кончается… да их так просто и не засечь. Те, что в прошлый раз проявились, в землю зарылись, даже рецепторы попрятали.

— Последняя модель, да? Я просто с такими не сталкивался.

— Последняя, конечно. Здесь сейчас всё последнее.

«Суслики-самоходы» резко прибавили в скорости.

— Ну, держись, командир! — крикнул Марат.

«Калиф, старая ты скотина… что же тебе всё неймётся?! — подумал дед Серёжа, плавно нажимая на курок. — На кой ляд всё это?»

* * *

Несколько часов спустя Главврач, потирая поясницу, вышла из Володиной комнаты. На экранах всё ещё дымил БТР. Рецепторы Сэйвинга осторожно выглядывали из-за камня — тихо. «Суслики-сторожа» молчали. Прав был дед Серёжа — кончились гамеши. Некому было снова перевести их в режим лупи-по-всему-что-движется-Господь-разберётся-кто-свой-кто-чужой.

Хотелось поплакать, но — нельзя.

Впереди обход в больничке. В двадцать шестой группе подозрение на ОРВИ. Программисты обещали закончить-таки несколько позарез необходимых режимов для роботов-нянек на Нулевой Рубеж — час, когда… когда — помни, это только гипотеза! — останутся только дети и роботы. Проклятая Установка опять барахлит. Воду тянет, а с глюкозой — сплошные проблемы. Техники говорят, снова корни промывать мало. Да и грунт — говно. Скудный грунт, ничего из него не вытянуть. Во всяком случае — в ближайшее время, пока нужные режимы не подберём.

Урожай в главном отсеке, вроде, неплохой будет, но рук не хватает для уборки. Рук не хватает, роботов не хватает… ВРЕМЕНИ не хватает.

И, главное — рано, рано, рано наружу выходить! Так и нахватаешься заразы. Да и мало ли кого сюда принесёт из тех, кто живы ещё наверху. Одичали…

Да, но посевы, посевы-то, можно делать!

Нет… рано ещё… так себя и выдашь, посевами. Если только подальше от входов, по весне… яблоньки, сливы… В скафандрах, с жёсткой дезактивацией при возвращении.

Ну, должно же, Господи, должно же там, наверху, всё распасться лет через десять!

И Трегубовский Миша, и Миллер, и Сэмюэль Эпштейн, и Сонечка Фанизер — все крупные учёные, все, к чьему мнению прислушивалась она, и кто ценил её многолетний опыт и аналитический склад ума, — все об этом говорят! — должен, должен распасться этот проклятый штамм! Выродиться и сдохнуть! А иначе — долгое угасание под землёй.

На мгновение Главврач ясно увидела этот странный мир подземных жителей… с искусственным освещением, химически чистой водой, соляриями и бассейнами… мир, постепенно пустеющий оттого, что выросшие девочки не хотят рожать детей, которым будет уготована та же участь — жить в толще гор, подобно уродливым гномам. И через много лет последний старик будет бродить по гигантским залам… и так и не решится выйти наружу, где над развалинами города по-прежнему властвует отвратительная смерть — Чума-старость.

Тамара Георгиевна подняла голову. Володя, оказывается, давно уже ковылял рядом, тяжело опираясь на костыль.

— Сам себя подорвал, — сказал он, хлюпая носом. Толстые щёки тряслись. — Сам себя…

— Он знал, что по-другому нельзя, — сухо сказала Главврач, ненавидя себя за этот казённый, ледяной тон. — Если вы, Володя, всё-таки сможете наладить связь с кузбасским Сэйвингом — обязательно передайте им о смерти Марата Зигнатуллина. Геройской смерти.

Она уже подошла к шлюзу, ведущему в жилые помещения, как вдруг обернулась, подумав о том, что необходимо сделать ещё одно — очень важное! — дело. Тщательно следя за своим тоном, не давая пробиться жалобным ноткам, Главврач дала своему заместителю подробное указание.

Утром, когда дошколята топали на завтрак, на одной из стен перехода из младшего отсека в общие помещения, уже висел большой портрет улыбающегося белобородого Деда Серёжи в полевой спецназовской форме.

— Лена Ви-та-ми-нов-на! — пропищал смышлёный кареглазый малыш. — Это кто? Добрый волшебник?

— Как Санта Кла-а-аус? — недоверчиво протянула курносая кнопка в белых бантах.

— Да, он добрый волшебник, — ответила Елена Вениаминовна, стараясь не зареветь. — Как Санта Клаус.

— Это военный Санта, — авторитетно заявил дисциплинированный пятилетка Сяо Ли, старательно дёргая за руку Женечку, пытавшуюся прыгать на месте, как кенгуру. — Он гамешей убивает! Всех-всех гамешей убивает! Я, когда вырасту, тоже буду на самолёте летать, мам спасать и гамешей убивать.

— И я!

— И я тоже!.. — загалдела группа.

— А я даже кошку ихнюю убью!

— А я…

— Да-да… — рассеянно сказала Елена Вениаминовна, сморкаясь.

Господи, упокой души Сергея Романовича и Марата, со святыми упокой! Ох, до чего же я плаксивая стала, — просто сами текут слёзы.

Просто сами текут и текут! 

С-Е-М-Ь!!! МОЙ ПЕРВЫЙ ОРДЕН

_ файл URAL- SAVING/memory_Ded_Sergey_003.txt_

— … тогда пошли, Серый, посмотрим? — сказал Горбатый.

И я согласился. А хрена ли — нет? Нас мурыжили уже две недели, бросая туда-сюда… видимо, пытаясь заткнуть нами какие-то дыры. К счастью, ко времени прибытия на указанную в директиве точку, позиции приморцев, как правило, уже переставали существовать… и фронт тяжело откатывался назад или не менее тяжело продвигался вперёд. Точь-в-точь огромные качели, каждое движение которых оставляло за собой огонь, дым и трупы. Отцы-командиры вытаскивали нас в тыл, твёрдо памятуя о том, что специалистов класса «ниндзя» на свете не так уж и много. Мы могли пригодиться в любой момент… но — увы… а точнее, слава Богу! — наша выучка и навыки спецназа не нужны были отступающей или наступающей приморской армии… а тем летом её положение менялось чуть ли не по два раза на дню.

Рвать мосты под носом у наступающего противника, — по паршивой панической привычке не заминированные бегущими частями, — или, наоборот, не дать разрушить мосты удирающему от нас противнику, — на это есть специально обученные люди. Наше дело — это… впрочем, знать было это не положено никому, кроме самого узкого круга. Сейчас-то это смешным кажется, а тогда — о-о! — тайна… блин!

Итак… Нас вытаскивали из-за линии фронта на вертушках или заставляли тащиться пешим ходом сквозь ночные дыры и проходы, проделанные доблестной армейской разведкой, — предоставляли баню, вежливо интересовались у Гадюки, мол, всё ли у нас есть… и видит Бог, наш зловещий паразит выжимал из начальства всё до последнего. Включая восемь комплектов пистолетов «Гюрза», — хотя, на кой чёрт нам нужны стволы элитного ОМОНа? — и флаконы чистого медицинского спирта… «чтобы ноги не потели!» — как выразился однажды Гадюка, глядя в глаза толстенькому и говорливому подполковнику.

Офицеришка дрогнул. Если Гадюка начинает свой любимый номер со впериванием взгляда в глаза собеседника, то — пиши пропало. Колется каждый. Да и расколоться нетрудно… сукин сын вытягивает шею, подбирается всем телом и, скалясь, тянется своей гадючьей мордой прямо к вашему лицу…

И судороги. Нервный тик. Подёргивание… едва заметное… левого века… и, — спонтанные внешне, — бешенные короткие «клевки» острым носом… и знаменитое:

— Не понял вас-с-с… под-пол-ков-ник!

Не-е-ет, мои хорошие, такого кошмара не выносит никто. Единственная мысль в таких случаях — ещё чуть-чуть и… я его пристрелю! От ужаса и омерзения.

Хе-хе-хе… ни у кого рука не поднялась.

Дрянь человечишко, — я так думаю… если, конечно, встретить Гадюку на воле, в быту. Но — незаменимый был командир подразделения!

Вот так-то.

Итак, я согласился пойти посмотреть на труп несчастного хунхуза, торчавший из горелого танка. Горбатому что-то там поблазнилось. Слюна у него закипела, видите ли… и пока весь состав добросовестно «десятиминутно передыхивал», мы с Горбатым (с молчаливого согласия Гадюки, конечно!) осторожно потащились к танку.

Времечко было спокойное. Вторые сутки мы были, так сказать, не у дел. Гадюка вёл нас кривыми ночными дорожками, огибая скопления хунхузов и отсиживаясь днём, когда всё живое радовалось солнышку и славило Господа. Если, конечно, это самое «живое» было ещё живо.

А тут мы расположились аккурат вблизи местечка, где накануне с воздуха накрыло колонну хунхузов. В суматохе, — как считал Гадюка, — торопиться сюда никто не станет. Похоронная команда вместе с техниками явно прибудет не раньше следующего полудня, так что днём можно было вполне спокойно отсидеться, а ночью начать наматывать километры, пробираясь на юго-восток.

Танк удачно сполз передом в балок, да так и догорел спокойно. Застрял на склоне, завяз в порослях кустарника. Снаружи от него была видна только закопчённая задница, неподалёку от которой застыли два разбитых боевых робота со снятыми второпях системными блоками.

Горбатый деловито проверил танк на наличие сапёрных ловушек, и по привычке мимоходом заглянул трупу в пасть. Золотые зубы в наши времена — редкость невиданная. Да и то сказать, если человек себе позволил золотишко в рот вставить, то уж от службы-то он наверняка отвертится! — а, вот, смотри-ка, обычай так и живёт! Тяжеловато наша братия от традиций отказывается.

Горбатый с хрустом вскрыл раздутую прожаренную брюшину и запустил руку куда-то под рёбра.

— Опаньки! — негромко сказал он и вытянул руку обратно, — ты глянь-ка, Сергуня, что тут у нас в пузике…

Я неохотно глянул… и меня чуть удар не хватил. Честное слово, просто никак не ожидал! Глушь, провинция, танчишко заурядный, хунхуз самый что ни на есть хунхузистый — обглодыш по призыву, — одно слово — трупак в ботинках. Однако же… мама родная!

Горбатый, — вот чутьё у мужика, всё-таки! — сполз назад, срочно докладывать командиру Гадюке о находке, а я занял наблюдательную позицию. Замаскировался мгновенно. Господь всеблагой на бриллиантовом облаке, да я с учебки так не старался!!! А буквально через тридцать секунд мы срочно снялись с места и ушли.

Такой, вот, рассказик вам, салаги… так сказать, воспоминания без героизма.

Батарейка у хунхуза там была. Биобатарейка. Ну, вы, сопляки, уже сами догадались. Не трудно, сейчас-то! Я тогда голову ломал… хунхузовские ребята ушлые, конечно, но как они несколько своих спецназовцев в общеармейской форме с простой колонной послали — одному Господу ведомо! Да ещё и тело погибшего умудрились не забирать долгое время. Для меня, так это и по сию пору загадка. Мы едва-едва ноги унесли, как налетели туда ихние вертушки и давай шебуршать по всей округе. Одно скажу, видимо, и у хунхузовских штабных тогда каша в головах была… не хуже, чем у наших.

А то бы и хунхузу не погибнуть так глупо, и нам бы оттуда не уйти. Пока представитель спецназа головой крутил, матерился да «наверх» о пропаже батарейки докладывал, пока армейские хунхузы по старой войсковой привычке хлопали ушами, исподтишка вставляя палки во все благие распоряжения спецназовца, — а где, в какой армии элиту любят? — в общем, пока суть да дело — мы и ушли.

Только тем, наверное, мы и спаслись. Пёрли двое суток, по глухим буеракам петляли. Но погони за нами не было, спасибо Господу за милость Его к нам, грешным!

А хунхузовский спецназ тогда покруче нашего был, ежели откровенно. Чего сейчас греха таить — батарейки вдвое больше быстродействие держали… а гаджетов в теле напихано было не меньше. Один хунхуз-спецназ против двух из наших вполне мог выйти и навалять по самые уши. Страшная это штука, вживлённые ускорители… это вам не с роботами тогдашними воевать. Хунхуз — он тоже человек… а со спецоснащением — чистый терминатор!

Помню, как-то в учебке, вывели нам на плац белобрысого хлюпика в одних трусах и велели рыло ему начистить. Мы по молодости и поскакали… Так этот заморыш, как в кино, за несколько секунд нас всех троих уложил, оружие собрал, да ещё и мне по морде ногой двинул, зараза… и даже не вспотел. Трофейная батарейка у него была, понимаешь?

Тогда вся эта петрушка в новинку была… вот и повесили нам по орденку каждому на грудь. Штабные аналитики, поди, до потолка подпрыгивали от возбуждения, а белохалатники принесённую нами батарейку чуть ли не на атомы разобрали. Нанотехнологии… то, да сё…

Года через три, когда в Приморье всё уже прахом пошло, в беспорядочную бойню превратилось, слух прошел, что, мол, и наши тоже биобатарейки изготавливать научились. И первым делом спецназовцев ими оснастят. Да только, мнится мне, чушь всё это. Пиар и пропаганда. Ни черта мы не получили.

Правда, нас тогда уже на Урал перебросили. Может, приморскому сполох-десанту чего и вживляли… не знаю. Нас на Урал перебросили, не до слухов было.

Дед Серёжа подумал, почесал голову и решил всё-таки добавить:

— Через три года, сразу после Второго Джихад-Перемирия, Гадюка в отставку вышел. Накануне не повезло ему — до обидного случайное ранение получил. Оно же недаром говорится, что пуля — дура! Ей, понимаешь, без разницы — гамеш или свой, спецназ или пехтура…

Отставка-то отставкой, да только крепко обидели тогда Гадюку. Чин не повысили, по деньгам наджабили, да не слабо. Припомнили, видимо, тыловые крысюки нашему Гадюке, как он на них глядел… как он с ними разговаривал! Да и начальство приморское тогда от Гадюки перед армейскими отмазывалось: «Ах, что вы?! Этот человек, если бы не армия, был бы просто серийным убийцей-психопатом! Держали только для того, чтобы он садизм свой на пользу Республике развивал. Всё равно его, если не гамеши, так свои бы вот-вот расстреляли! Да он и не служит уже давно!»

Да только начальству-то что? Оно отбрешется при любых раскладах! А отдуваться уже нашим солдатикам пришлось, да бесчисленному люду безвинному. Поскольку исчез наш Гадюка… а через некоторое время доходят до нас слухи, что у гамешей появился спецназовец по имени Калиф… 

Ш-Е-С-Т-Ь!!! ЧАС УРВАШИ

Южный Урал, элитный район Челябинска, июль 2074 года

Солнце наконец-то покраснело. Пыльное, горячее и скучное оно медленно заваливалось за горизонт. Сквозь открытое окно гигантский Челябинск дышал душным теплом. Мягко гудели кондиционеры, бессмысленно пытаясь охладить комнату, залитую красным закатным светом.

Урваши закрыла окна. Спросонок ей показалось, что в шуме кондиционера послышались благодарные нотки.

День неумолимо издыхал. Наступал ЕЁ час.

Час Урваши.

Она пошатываясь вошла в старомодную душевую кабинку и хрипло сказала:

— Поаккуратнее с кипятком…

— Не понял вас… госпожа? — отозвался приятный мужской голос компьютера.

Урваши вспомнила, как сын настроил компьютер душевой кабины откликаться на его команды нежным женским контральто. Иногда Дима ни с того ни с сего орал благим матом: «Мама! У меня в душевой какая-то тётка разговаривает!»

Всеблагие боги, как это её раздражало тогда!..

Красивое лицо сына было знакомо ей до последней родинки. Внезапно подкосились ноги. Урваши помнила, как какие-то мальчишки, дурно пахнущие неизменным коктейлем «шайтан-алкаш», швыряли в стройную фигуру её сына бутылки с коктейлем Молотова, и как горело его мерно шагающее тело…

Лохматая девица с татуированными веками задирала и задирала юбку прямо перед бампером машины… а Дима… Димочка… её дорогой мальчик только говорил ровным голосом, мол, вы нарушаете общественный порядок элитного района…

А Урваши сжимала руль потными ладонями… и БОЯЛАСЬ выйти.

И эти ужасные «тунгусы»… и с ними — какие-то размалёванные, вымазанные белилами кошмарные лица, — они размахивают обрезами… а один их них поднимает трубу самодельного огнемёта.

— … общественный порядок, — говорит Дмитрий за секунду до того, как превращается в шагающий факел.

— Вам нужна помощь? — спрашивает её Дима.

Он такой красивый в этой форме. И пёстрая нашивка, и подсвеченный номер МАШ-M: 1267-СТРАЖ/72 так тревожно и завораживающе переливается ярко-красным и жёлтым… ярко-красным и жёлтым

— Мальчик… мальчик мой! — бессвязно и беспомощно бормочет она, — Малыш, это же я… Димочка, это же я…

— Вам нужна помощь? — терпеливо, почти нежно, повторяет Дима и Урваши помнит каждую секунду его жизни… как он сучил ножками; как орал, когда болел животик… как пахли его розовые пятки… как приятно было чмокать его прямо в тугое сытое пузико…

— Женщина, я вынужден призвать вас к порядку, — строго говорит Дима и твёрдыми, как железо, руками держит её за плечи… не давая себя обнять… и она только бьётся в стальных объятиях… вырывается… беспомощно, как мягкий глупый ребёнок…

Со стороны это наверняка выглядит смешно…

Он отпустил её.

Но она уже поняла, что встреченный ею страж не был Димой. Он что-то сказал напоследок… ловким движением выхватил мобильник. С возникшего в воздухе экрана усатое лицо пожилого дежурного участливо спросило её: «Вам нужна помощь, госпожа? Вы находитесь за пределами зоны элитного проживания. Это опасно. Наш сотрудник отвезёт вас домой!»

Урваши только мотнула головой: «Нет-нет….» — но страж уже вёл её к машине.

Не он! Это снова был не он!

Она сидела на скамейке в своём строго охраняемом районе элитного проживания и смотрела, как в мягком, почти вечернем свете фонарей Дима стоял у городского фонтана… и медленно проехал мимо неё в машине, внимательно оглядываясь вокруг… и он же, проходя совсем рядом, сделал какое-то строгое замечание шумной стайке молоденьких «элитарок».

Когда он отвернулся, тощая девица со светящимися волосами, звякая музон-браслетами на костлявом запястье, сделала непристойный жест в сторону удаляющейся крепко сбитой фигуры.

Над головой густым приглушённым басом пророкотал автобус. Вальяжно качнувшись, он тяжело опустился куда-то за деревья. Урваши бессмысленно проводила его взглядом.

Внезапно ей стало понятно, где находится настоящий Дима.

В ангаре было бы совсем темно, если бы не огромная светящаяся труба прозрачного контейнера. Урваши спрятала в карман джинсов пластиковый цилиндрик с вмонтированным в него чипом доступа/взлома и неприязненно посмотрела на камеры слежения, переставшие наконец-то поворачиваться в её сторону, ловя каждое движение.

— Всё-таки Толик был прав, это довольно-таки просто! — пробормотала она, медленно семеня к контейнеру.

Голова просто разламывалась… воздух вокруг был вязким и приторным до тошноты. Огромные смутные тени угловато вырисовывались по сторонам. Урваши вспомнила, как её муж называл это огромное помещение «моргом» и неодобрительно поморщилась.

— Ты всегда был циничным, Анатолий, — одышливо прошептала она.

Где-то слева стояло несколько аккуратных девушек, пугающе неподвижных в полумраке. Мягко светились номера…

Урваши подумала, что назойливо повторяющаяся начальная аббревиатура МАШ-Ж на их кокетливых комбинезонах напоминает лагеря для беженцев.

Внезапно красотки одинаково повернули к ней белокурые головы. «Анимэ, вылитые анимэ!»

— Госпожа? — спросила ближайшая.

— Я ищу Дмитрия, — пробормотала Урваши, борясь с тошнотой. — Всё в порядке, девочки… ничего страшного…

Но ей было страшно. И она думала, что девушки знали об этом.

Она увидела Димочку лежащим навзничь совсем рядом с контейнером. Урваши задохнулась и упала на колени. Острая боль заставила её застонать, но она ползла, ползла, ползла вперёд, слыша топот быстрых ног.

— Мне ничего не надо, ничего… спасибо, мне ничего не надо… — бессвязно шептала она подбежавшим девчонкам. — Я тут… я рядом с сыном посижу… я недолго!

— Пожалуйста! — выкрикнула она.

— Вот же он, разве вы не видите, дуры вы безмозглые?! — выплюнула она в лицо этим дерзким потаскушкам.

— Не трогайте меня! — визжала она, видя, как те встревожено бормочут что-то в свои мобильники. Яркие пятна экранов кружились перед глазами и с каждого из них смотрели разные — жёлтые, чёрные, белые, смуглые бормочущие что-то взволнованные лица.

— Да пустите же меня, чёртовы сучки!!!

А Дима лежал совсем рядом и смотрел в темноту пустыми глазницами.

А другой мальчик… и тоже её Дима… ведь это же он… Димочка!!! — только слабо шевельнул губами. Пальцы его сломанной руки непрестанно шевелились, будто набирая сложный код доступа на невидимой клавиатуре… и глаза его были засыпаны цементной пылью…

А миниатюрная дисковая пила в её руке уже дрожала от нетерпения, накручивая сумасшедшие обороты.

Надо просто провести этим вибрирующим полукружием по телу Димы… вот так… прямо от подбородка до самого паха…

Он же живой!!! Вы что не видите? Он же задыхается!!! Ему тесно в этой скорлупе!!!

Мир жёстко провернулся в глазах… и пыльный цементный пол больно ударил её наотмашь.

И падая в гнусный ненужный мрак, она всё-таки успела увидеть, как Дмитрий, стоящий в синем свете контейнера, повернул к ней три десятка одинаковых голов.

— Ди-и-и-и…

В зале вечернего кафе было прохладно.

— Ну, теперь-то всё более или менее поутихло…

— Я помню, у нас тогда в 47-м квартале ментов все, кому не лень, пытались замочить. Они ещё не такими прочными были… Веришь ли, до гранатометов доходило! Мы с братом у Аль-Барази в Копейске ошивались. Отец нам — убью, паразиты! Вы, говорит, с братом до вышки докатитесь! Хе-хе… а потом брат в армию пошёл и…

— Хрен ты сейчас мента прошибёшь! Их, считай, каждые три-четыре года апгрейдят… одни корпуса чего стоят. Да их из пушки не разворотишь!

— Бюджет только зря тратят. Серия «СТРАЖ» вполне нормально справлялась…

— И как эта бедняга ворота открыла?

— Ну, у неё муж был спецом по этим делам… что, думаешь, даром что ли они в элитке живут?

— Не, ребята, я её понять могу. Хоть бы их выключали перед утилизацией… а то жуть! Смотрят прямо в глаза, шевелятся… бр-р-р!

— С точки зрения экономики их отключать нет смысла. Процесс апгрейда как раз представляет собой…

— Ты давай, руками не маши! Специалист тоже мне нашёлся… пиво расплескал, шайтан-дурак!

— …это ещё что! На будущей неделе, говорят, из Казани поступит партия порядка восьми тысяч штук… и все глазами моргают. Терентий вместе с этим, как его… вспомнил — Жора-башкир!.. говорят, что половина в переплавку пойдёт, как в прошлом году. И тоже не выключенными…

— Ну, ещё по кружке и — домой! Я вам так скажу, бархатное пиво — это по мне, а вот светлое можете выливать прямиком в сортир, потому что…

* * *

… так как андроид сменил человека в полицейской или рабочей униформе. Начиная с 2039 года и вплоть до 2063 в парламенте Конфедерации России действовала Комиссия по андроидам (подробнее см. Г.Ломис и Р.Степан-мл. «Дилемма века»). Именно тогда и были приняты основные стандарты типов лиц, к которым мы все привыкли: «милиционер», «рабочий», «официантка», «служанка», «солдат» и так далее — всего одиннадцать утвержденных высшим законом типажей. Но уже с введением «поправки трёх» (Дьяков, Хаснулла, Ли), роль Комиссия свелась к чисто консультативной. Следующим этапом развития системы юридических…

* * *

Солнце наконец-то покраснело. Пыльное, горячее и скучное оно медленно заваливалось за горизонт. Сквозь открытое окно гигантский город дышал душным теплом. Мягко гудели кондиционеры, бессмысленно пытаясь охладить комнату, залитую красным закатным светом.

Урваши закрыла окна. Спросонок ей показалось, что в шуме кондиционера послышались благодарные нотки.

Она взяла в руку фотографию. Тяжёлая серебряная рамка приятно холодила ладони. Дмитрий, улыбаясь, смотрел на неё серыми глазами. Дмитрий, Дима, малыш Ди, погибший много-много лет назад… навсегда оставшийся тридцатилетним смешливым парнем.

Доктор прав — ей действительно восемьдесят восемь. И, наверное, правда и то, что Ди погиб в Малом Джихаде Гамеша-предтечи тридцать два года назад…

Но какое это имело значение, если она всем сердцем чувствовала — Димочка где-то здесь… он ходит по этому городу-монстру, одетый в ладную форму стража… он просто забыл… он просто не помнит. Но она-то! Она-то ЗНАЕТ, что один из них — её сын! И ему тяжело… душно в этой непробиваемой скорлупе металла и пластика!

День неумолимо издыхал. Наступал ЕЁ час.

Час Урваши Че Столяровой. 

П-Я-Т-Ь!!! ВРЕМЯ ПОДКЛЮЧЕНИЯ

Средний Урал, Екатеринбург, лето 2059 года

Стас смотрел в кухонное окно, как дочь выскакивает из подъезда и тотчас, прыгнув в сторону, делает кувырок через голову, одновременно стреляя по кому-то, кого не было видно из-за угла дома. Она лёгкая и гибкая, как кошка… а он, как видите, уже давно отрастил брюшко и нет-нет, да и обнаруживал в причёске седые волосы.

Дочь, отстреливаясь на бегу, одним прыжком перемахнула через густые кусты акации и исчезла из виду. Метрах в пятидесяти в сторону молодой чернявый папаша лет тридцати, укрывшись за коляской со спящим младенцем, отстреливался длинными очередями.

Похоже, он вёл огневую дуэль одновременно с тремя противниками. Младенец казался Стасу свёртком небесно-голубого атласа с тёмным пятнышком лица и яркой точкой кружочка соски.

Стас вздохнул и отвернулся. В ухе пропищал телефон. Стас неохотно пробурчал:

— Связь.

— Папа! Ты меня дождись! — ворвался в ухо запыхавшийся голос дочери. — Без меня не подключайся!

— Дождусь-дождусь, — ворчливо сказал Станислав, водя пальцем по белой поверхности кухонного стола. — Трех суток ещё не прошло.

— Сегодня в десять как раз будет! — с укоризной защебетала дочь. — Ну, чего ты боишься, стыдно в наше время ходить с таким старьём! Вон, дядя Саша старше тебя на двадцать лет, и то подключился, а ты всё, как дряхлый дед, ворчишь и ворчишь…

— Ладно, дочь, не выводи меня из себя… подключился же!

— Ага! Пока я тебе всю шею не переела. Я уже всем подружкам рассказала, что у тебя новенькая модель… они такие все: «А он же не будет в MW играть!» — а я такая: «Подумаешь, Mobile War!.. У него художественные таланты!» — а они мне…

— Хватит-хватит… Ты, как там, отстрелялась? Всех убила или кто ещё остался?

— А я сейчас за мусорными баками сижу, они меня не видят. — хихикнула она.

— Нашла где сидеть! Выйди немедленно! Не хватало ещё, чтобы тебе на башку дрянь всякую накидали!

— Ага… сейчас! У меня уже двести восемьдесят три убитых… Ой, попёрли! Папка, я отключаюсь, пока!

В ухе пискнуло. Отбой.

— Вот теперь и ты тоже будешь за помойкой отсиживаться… — пробормотал Стас, с неприязнью листая инструкцию, сделанную, видимо, для таких, как он — непрошибаемых ретроградов — в виде яркой книжечки. На страницах оживали картинки, объясняющие ту или иную функцию телефона. Станислав перевёл языковой режим инструкции на русский и в ухе тотчас забормотал весёлый голосок, немного похожий на голос дочери:

— Вас приветствует сотовая компания «Jumbo-Jump»! Благодарим вас за то, что вы остановили свой выбор…

— Ещё бы не остановить, — хмыкнул Стас, — все уши прожужжала… весь год от неё покоя не было!

— …на связи нового поколения, разработанной лучшими специалистами нашей компании! — затараторила красивая азиаточка, девушка-инструктор, умолкнувшая было, когда Станислав выражал свой скепсис.

На станице запульсировала надпись: «Нет ответов на Ваш комментарий» — и потускнев, исчезла. Девушка продолжала скороговоркой перечислять пункты инструкции. Стас вдруг вспомнил, с какой неприязнью принял отец все эти говорящие и показывающие книжки… и как безумно радовался он, маленький Стасик, когда в четвёртом классе мама подарила ему самую первую такую книгу «Спецназ против зомби-монстроидов». Перевод, правда, был некачественный, но картинки яркие и сочные. Спецназ крошил в капусту уродливых и злобных чудовищ. Имена у спецназовцев были русскими, но говорили они с китайским акцентом — помнится, взрослые хихикали тогда, что министерство образования заказало серию детской литературы там, где подешевле. Но Стасику это не мешало. «Зашибательская книжка!!!» — кричали они с друзьями… и носились с игрушечными автоматами по двору, истребляя ужасных зомби и спасая родную планету.

Дополнительными бонусами можно было еженедельно обновлять главы. «Мыльная опера», как однажды непонятно выразился отец…

«Я становлюсь таким же, как и он, ретроградом, — подумал Стас. — Однако… однако, я всё-таки подключился!»

На часах была половина одиннадцатого. До возвращения дочери было ещё три часа. Стас постоял на пыльной лоджии, глядя на привычный двор с тремя чахлыми берёзками и купой густого кустарника акации, прорезанной дорожками, по которым сновал разнообразный люд.

Детишки носились, как угорелые и их визгливые голоса, похоже, хотели просверлить череп насквозь. Неподалёку пара девчонок, видимо, уже заслуживших статус снайперов и право на маскировочные комбинезоны, — виртуальные, естественно! — укрывшись за трансформаторной будкой, с серьёзными, почти задумчивыми лицами обстреливали кого-то на улице.

Из подъезда напротив вышел небритый и взъерошенный дядя Саша. Он постоял, осматриваясь и начал делать руками размашистые пассы. По его физиономии гуляла блудливая ухмылка.

Стас хотел, было, крикнуть, мол, — ау, дядя Саша, — опять голых девок разглядываем? Но передумал и вернулся в кухню. Внезапно захотелось поскорее со всем этим покончить. Он вынул из уха горошину телефона и аккуратно положил её в коробочку, где уже покоился контейнер с линзами-проекторами. Устаревшая технология… оставим на память. Куда теперь этот антиквариат?

Три дня назад он потел от волнения в офисе сотовой компании, дожидаясь своей очереди. С неприязнью он отметил, что в приемной парились лишь опрятные старушки и совсем уж зелёный молодняк, едва-едва достигнувший заветного двенадцатилетнего возраста. Несколько девчонок, похоже, сбежали прямо из-за стола с именинным пирогом. Наверное, он действительно уже пересидел, оттягивая до последнего момента покупку нового сотового. На работе он уже не раз выслушивал разные ехидные замечания. Впрочем, в офисе с ним работали в основном молодые дамочки-разведёнки, явно положившие на него глаз. Ещё бы! Хороший специалист, грамотный собеседник… немного старомодный вдовец… выгодная партия! Поэтому шуточки были, как правило, кокетливыми и беззлобными.

Ну, зато теперь он станет «как все».

Чёрт, самое нелюбимое выражение его отца…

Весёлый доктор зажал его голову в мягкие, но неумолимые лапки захватов. Рассказывая своей изящной ассистентке бородатый анекдот о глобальном потеплении, он постучал по клавиатуре и привычно вгляделся в экран за спиной Станислава.

— Ну, всё в норме! — почти пропел он. — Сейчас баиньки, через десять минут подъём, потом три дня нетерпеливого ожидания — и привет! Поздравляем вас с присоединением к миллионам счастливых пользователей компании.

Стас хотел было сказать, что, если бы не дочь, то его вполне устраивал бы и старый сотик… но мгновенно провалился в прохладную черноту…

А теперь пришло время.

Время Подключения.

Стас осторожно пощупал то место на голове, где три дня назад был введён коллоидный раствор сотового коммуникатора… и ничего не обнаружил.

— Научились, — вздохнул он. — Даже следа не чувствуется.

Глядя на страничку ввода системы в действие, он вдохнул глубже воздух и продиктовал код идентификации…

* * *

Ну, положим, особой разницы Станислав пока не почувствовал. Без привычной горошинки в ухе было как-то неуютно, но звук теперь был более мягким, а изображение, проецируемое ранее на линзы, а теперь непосредственно в толстенький жгутик глазного нерва, показалось чересчур ярким и раздражающим. Система управления была практически той же, что и у старого телефона и Стас отрегулировал цвета и объём. Он быстренько пробежался по сети, наугад прокрутив несколько роликов. Закрывшись в туалете при выключенном свете, проверил и отрегулировал систему ночного видения.

Всё было неплохо. Привычно, во всяком случае…

Оставалось самое главное. То, что он интуитивно оттягивал, откладывал на последний момент…

На кой чёрт было, спрашивается, убивать полчаса на банальную систему 3D Virtual Conference, да ещё и с демо-собеседниками? Да ещё и с различными системами речевого перевода? Нет, действительно, видимо, отцовская неприязнь к новизне передалась ему с генами…

Такие, как он, последними переходили с кремниевых ножей на обсидиановые… с этих чёртовых пирамид на потайные гробницы… с гусиных перьев на первые компьютеры… с автомобилей на продвинутые, но безумно дорогие слайдеры…

Думать о том, как коллоид выпускает тонкие ниточки коммуникационных каналов, похожих на ветвящиеся микроскопические корни… думать о том, как спокойно и неумолимо вживляется в твой мозг нечто чужое, принадлежавшее как ему, так и компании «Jumbo-Jump» — это было… это было… как-то не по себе.

Неужели он боится? Боится ЧЕГО?! Добрая половина мира пользуется Virtual Life! И небо не упало на землю, и Иисус не пришёл, чтобы одесную посадить малую толику праведников, ввергнув остальных в геенну огненную, где смерть и глад, и муки вечные…

Жаль, что он бросил курить…

— Активировать Virtual… — Стас откашлялся… о, Господи, с этого момента, дороги назад уже не было. — Активировать Virtual Life!

* * *

Странно… в первые две-три секунды ничего не произошло и Станислав уже собирался повторить команду. Потом под нежные такты «Remember me» вкрадчивый голосок поприветствовал его и предложил начать работу. В полном соответствии с законом, голосок начал перечислять всевозможные ограничения и Стас терпеливо подтвердил все пункты.

Итак, с чего-то надо было начинать…

Стас постеснялся выйти на улицу. Первым делом он начал с простейшего — перекрасил стены квартиры. Точнее, «наклеил» на них обои из числа, предлагаемых в сэмплах. Вышло как-то аляповато. Тогда он вытащил из памяти личного архива собственные фото и заклеил все стены зимними пейзажами, снятыми года три назад, когда они с дочерью выбрались-таки на природу. Хорошая тогда была зима, с настоящим снегом, не таявшим почти целую неделю!

Подойдя поближе, он провёл рукой по стене. Конечно, видно было, что «обои» существуют лишь в его воображении. Вспомнилось, как дядя Саша взахлёб говорил ему, как сделал из соседки голую Мэрилин Монро, качнув для этого пиратскую программу.

— Понимаешь, старик, — рассказывал дядя Саша, дыша перегаром, — метров с десяти не отличишь! Ближе, правда, мощи не хватает… изображение расплывается, в пиксели уходит. У меня же простенький сотик. А так — обрисовываешь свою старую каргу под молоденькую певичку, и занимайся с ней любовью, пока не надоест. Там, глядишь, другую нарисуешь. Хочешь попробовать? А-а-а… да ты же у нас, Стасик, не продвинутый… хе-хе-хе…

До таких степеней внутренней свободы Станислав ещё не дошёл, но аватару, — то бишь то, каким он будет видеться пользователям Virtual Life, — он выбрал достаточно скромную. Порывшись в сэмплах он отыскал образ крепкого сполох-десантника с седыми висками и прищуром внимательных глаз стального цвета. Проглядев на свои движения со стороны, он остался доволен. Всё лучше, чем в жизни. Хе-хе-хе, как говаривал дядя Саша, наверняка всё ещё меняющий мир, стоя у своего подъезда в застиранной футболке, спортивных мешковатых штанах, вытянувшихся на коленях, и расшлёпанных до ветхости, засаленных тапочках на босу ногу.

Станислав наконец-то рискнул выйти во двор. Дядя Саша узнал его по всплывающему над головой пользователя идентификатору.

— Подключился, значит, — удовлетворённо сказал он. Сам дядя Саша выглядел, как подгулявший гусар с лихо заломленным на затылок кивером. — Ты, Стасик, тактильные ощущения включил уже? А то у меня программка есть… на халяву такого нащупаешься!..

— Погоди пока… дай освоиться, — рассеяно ответил Стас, меняя цвет неба на зелёный. Дом он раскрасил в гранитные тона. Форму предметов, естественно, менять было нельзя, но то, что получилось, всё-таки смахивало на старинный замок. Порывшись в памяти, Стас добавил из сэмплов мшистые лишайники и родной дом тотчас приобрёл вид археологического памятника.

Мимо протащился небольшой двуногий ящер, волоча за собой шипастый хвост. Идентификатор показал, что это соседский пацан лет тринадцати, который как-то, играя в войну, сверзился среди ночи с трансформаторной будки и орал так, что уши закладывало.

С тактильными ощущениями особой возни, — вопреки опасениям Стаса, — не возникло. Потрогав висящую в воздухе китайскую музейную вазу, он насладился её реальностью, прохладным совершенством фарфоровой поверхности и небрежно убрав артефакт, на скорую руку перебрал несколько картин Сальвадора Дали. Картины на ощупь оказались шершавыми. Оказывается, каждый мазок на полотне существовал ещё и в третьем измерении… о чём, собственно говоря, Стас мог бы догадаться и сам.

Дядя Саша задремал, откинувшись на скамейке. Виртуальный кивер каким-то чудом держался на его голове. Станислав поморщился и отключил транслирование аватар пользователей. Дядя Саша возник перед ним во всей своей застарелой хмельной красе — майка с провисшими проймами, спортивные штаны и шлёпанцы, — а у пацана-ящера на заду светлых шортиков проявилось жирное пятно.

Стас превратил дворовые берёзы в пальмы, потом обратно в берёзы и увесил ветки драгоценностями из каталога Tiffany. Получилось очень мило.

Поглядев по сторонам и убедившись, что за ним никто не наблюдает, Станислав подошёл к углу дома и осторожно активировал режим Mobile War, выбрав в качестве оружия довольно тяжёлую штурмовую винтовку с оптическим прицелом. В соответствии с опцией «Contra Omne» он начинал охоту на всех пользователей игры… и соответственно, будучи врагом всем.

Маячки-указатели плавно перемещавшиеся в воздухе, показывали, что ближайшие противники находятся недалеко от стоянки престижных слайдеров. Пока Стас пытался нащупать кого-либо в оптический прицел, он отметил, что противник тоже обнаружил его. Маячки замерли и через некоторое время осторожно и вкрадчиво стали смещаться вправо. Прокативший мимо автобус показал, что в нём тоже есть враг… но увидеть его Станислав не успел.

Внезапно он получил несильный, но вполне ощутимый подзатыльник! На долю секунды всё вокруг окрасилось красным. Одновременно кольнуло шею, правое предплечье и спину, под правой лопаткой.

Стас присел от неожиданности. Винтовка исчезла из рук.

На какое-то жуткое мгновение он подумал: «Всё! Сбой системы! Я — инвалид!!» — но перед глазами возникло сакраментальное: GAME OVER!

— Подстрелили! — пробормотал Стас и, кряхтя, разогнулся.

Обернувшись, он увидел в окне четвёртого этажа торжествующую Елену Борисовну, потрясающую десантным автоматом. Через секунду она радостно задышала ему в ухо:

— Привет, Стасичка! А я смотрю, ты тут руками машешь… ну, думаю, подключился всё-таки! Вот точно он сейчас режим MW опробует. Ну, взяла тебя на мушку и дала форы. Думаю, заметит он меня или не заметит? Тебе, как новичку, маячки пользователей в течение месяца положены… а ты даже и не огляделся! Вот и получи первую плюху. Я в тебя четыре пули всадила! Знаешь, своего первого киллера на всю жизнь запоминают!

— Ты сняла с меня пыльцу невинности, — криво усмехаясь, сказал Стас.

— А то заходи в гости, у меня сегодня грибы с картошкой!

— Ладно, позвоню вечерком, — пообещал Стас, машинально поглаживая затылок. — Ловко ты мне засандалила… даже больно. Ну, пока!

— Неженка! — хихикнула Елена Борисовна и отключилась.

Станислав помахал ей рукой и поплёлся к своему подъезду.

«Пираты, — подумалось ему. — Эти чёртовы пираты. Если лицензионные программы таковы, то что же творится на чёрном рынке? «Садо-робот», «Вырви глаZZ!», «Дави! Их! Медленно!», «Кровь & кишки», «Бордель m-le Fanny», «Неистовый ЭмиR»… В офисе, посмеиваясь, дамочки шептались о том, что виртуальный секс не в пример интереснее реального… ну, это уж совсем пустая бабья болтовня, — даже пираты не могут охватить всё многообразие тактильных ощущений при занятии любовью… Что же так беспокоит меня? Почему на душе как-то нехорошо? Прикольно, спору нет. И может, пусть уж лучше бегают и прыгают, чем, как мой отец, постоянно сидят у монитора… а по воскресеньям — пейнтбол с друганами… плюс пиво-водка…

Внезапно ему захотелось куда-нибудь на озеро… порыбачить.

Ладно, освоюсь с сотиком и в ближайшие выходные вытащу дочь из парка Game Land… пусть посмотрит на настоящую рыбу, поболтает ногами в воде…

Впрочем, фигушки! Дорого, чёрт возьми, и ехать далеко… а ему ещё три года кредит за подключение выплачивать…

Ладно, сделаем озеро прямо в квартире. Пусть дочка немного отдохнёт от своего виртуального мира. Хм… конечно, тоже в виртуальном, но зато — папином… хе-хе-хе…

Станислав перезвонил дочери и попросил скинуть ему по сети её личную раскраску и убранство квартиры. Дочь отмахнулась было, но после отеческого внушения всё-таки выполнила просьбу. Станислав, поморщившись, оглядел безумство девчачьего крикливого кича и вернул квартире истинный вид, повесив, правда, несколько картин Рафаэля Санти на стену. Пусть смотрит. Это тебе не анимэ и не драфт-слайд-рокеры. Ишь, понавесила…

Озеро! Сегодня же вечером — озеро и рыбалка! И никаких войн!

Вздохнув, он полез в сэмплы на поиски нужных образов.

Озеро, чёрт возьми! С яхтами и рыбой! 

Ч-Е-Т-Ы-Р-Е!!! У КАЖДОГО ЕСТЬ АНГЕЛ

Средний Урал, Екатеринбург, 2033 год

Что бы уж сразу разобраться со всем этим делом — коротко скажу, что к январю я совсем опустился. Целей и желаний не было. Жить было скучно и неинтересно.

Я работал главным редактором новостей на одной из наших телекомпаний. Ну, сами понимаете — суета, дым коромыслом, матюги и оперативки, работа чуть ли не до полуночи и, практически, без выходных.

Сейчас, когда инет на самом своём подъёме, старые добрые команды новостёров, как ни странно, снова в моде. Все эти инет-пэты конечно же хороши, но одно дело смотреть пэт, тупо сдёрнутый с камеры слежения, а другое дело — не только показать новость, но и наполнить её смыслом закадровой начитки, да ещё и выразить своё личное мнение касательно произошедшего события.

Может, я просто становлюсь старым? Рановато, вроде бы….

Но, чёрт возьми, я хорошо помню, как появилась эта мода на сетевое воровство разных вуайеристских хохмочек, маленьких трагедий и трагикомедий — напрямую с уличных камер. Боже мой, я даже отчётливо помню те времена, когда слова «пэт» ещё не существовало, а в словаре, набрав английское «pat», вы получали в качестве перевода только: 1) похлопывание, 2) комок.

Ну, дурацкое дело — нехитрое. Хакнешь десятка два камер и набираешь материал, пока служба безопасности не перекроет тебе кислород. Самое большее, что тебе предъявят — небольшой штраф, да и то надо основательно насолить какому-нибудь человечку, чтобы дело до суда дошло. К примеру, запускаешь в инет тяп-ляп смонтированный сюжетец — пэт — о том, как некий гражданин в пьяном виде с проституткой торгуется, а потом в драку лезет, о цене не договорившись. Причём морду его пьяную чёрным шильдиком не прикрываешь, а, наоборот, во всех ракурсах показываешь. А тот возьми, да и окажись средней руки чиновником или мало-мальски приличным бизнесменом.

Естественно, шум-гам, дым коромыслом. Да только поймать тебя на том, что это именно ты сюжетец монтировал — стоит денег… да немалых. Вот и утрётся такой тип, предварительно обложив матюгами все пэты мира, глобальный инет, его доступность, всех хакеров, законы и их служителей, а также чёрта, чёртову мать, правящие круги и всю вселенную в придачу. Хотя — не шляйся по ночам в пьяном виде, а уж тем более не скандаль со жрицами любви!

Честно говоря, пэттинг — забава совсем уж для дебилов. Бывает, кликнешь на свежеиспечённый инет-канал и кроме самопадающих невест на свадьбе, уличных драк, перестрелок и автомобильных аварий так ни черта и не увидишь. А такого барахла по инету — тьма. Незачем и искать.

То ли дело официальное инет-СМИ. Тут уж приходится покрутиться. Зато сюжеты наши — от официозных до хохмочек — нарасхват. Самые крупные инет-каналы нашими сюжетами пользуются. У нас всё без обмана, а уж тем более без этих новомодных штучек, когда человеку вклеивают чужое лицо и моделируют под него голос. Иной раз даже специалисты едва-едва докапываются, что пэт, где изрядно наклюкавшийся губернатор в обнимку с пьяной бабой на вечеринке в бассейн падают — не более чем подделка.

Ну вот, разворчался, сел на любимого конька. А дело-то не в пэтах! Я — мужик достаточно солидный и занятой. Поэтому, повторюсь, вымотался к марту до полного отупения.

На Китайский Новый год я, правда, немного отдохнул, ухватив в качестве любовницы одну смазливую корреспондентку, которую недавно принял на работу вопреки желанию нашего босса-учредителя. Толстый такой бабай… терпеть его не могу.

К сентябрю девочка закатила мне истерику, мол, ей надоело, что её все воспринимают всего лишь как любовницу шеф-редактора, отважно прыгнула в постель солидного банкира, а к октябрю выскочила замуж за его заместителя, сына одного крупного чиновника из правительства Пермской автономии.

Всё это для меня прошло на удивление без эмоций… слишком много было работы. События следовали одно за другим, начиная с июля, в котором, по традиционному течению жизни, информповодов для новостей и быть-то не должно! Рухнул строящийся пешеходный мост; стреляли в ночном кафе-шашлык и уложили с десяток азербайджанцев; премьер-министр правительства Малого Урала неожиданно подал в отставку; в Кремле показали дулю нашему губернатору по поводу его любимого проекта и старик по этому поводу опять нахимичил с пошлинами на дорожных магистралях. Вдобавок, две крупных компании перегрызлись между собой из-за землеотвода; в лесах под городом искали следы инопланетян, а нашли упавшую иранскую ракету; к нам приезжали несколько «легенд русского рока»; учредители нашего инет-канала всерьёз заявили о том, что намерены продать нас, как непрофильный бизнес. И под занавес всей этой летнее-осенне-зимней суматохи моя бывшая жена подала на меня в суд за слишком низкие алименты, подозревая, — вот дура-то, — что я отстёгиваю ей денежку только с официальной зарплаты… Словом, вокруг меня все, как с цепи сорвались.

К ноябрю, который и в мирные-то времена никогда не был тихим и спокойным, я весь издёргался, много ругался, ещё больше пил и 29 декабря на корпоративной новогодней вечеринке от души съездил по морде нашему жирному бабаю. Сила отдачи мгновенно выкинула меня на улицу, в ранге полностью безработного… и с негласным «волчьим билетом», как какого-нибудь нашкодившего кандидата в граждане Малого Урала.

Но я не унывал, поскольку в чуланчике, в стареньком неработающем роботе-пылесосе, чей корпус держится на двух винтах, у меня хранилась радующая глаз тугая пачка американской валюты. Память о последних предвыборных баталиях, кстати, более обогативших меня мизантропией, чем долларами. Честно говоря, начиная работать в команде нашего всеми уважаемого начальника трассы Екатеринбург-Новосибирск господина Бо Цзюй-И, я не был таким циничным. Однако к концу кампании этот самый цинизм лез из меня, как перья из старого пуховика.

Жаль, пачка худела намного быстрее, чем мне бы хотелось, поскольку теперь уже с цепи сорвался я… и изо всех сил «оттягивался по полной программе», пока сырой январской ночью не обнаружил себя на незнакомом шоссе где-то за городом.

В носках.

Плащ и всё остальное было на мне. Не было только модельных «эмирских» сапог с загнутыми носками, купленных ещё в те времена, когда я был счастливым семьянином. Ногам было зябко.

Покачиваясь, я нащупал резиновыми пальцами кошелёк в кармане. Стараясь не переступать с ноги на ногу деревянными холодными ногами, я прищурился в чёрную глубь кошелька. На ощупь что-то бумажное в нём было… но сумма не определялась. Пришлось тащиться метров пятьдесят до ближайшего фонарного столба.

Странно… деньги были на месте, равно, как и ключ-пароль от квартиры, часы-сотик на руке и обручальное кольцо на пальце левой руки. Оглядевшись, я ещё раз убедился в том, что нахожусь, скорее всего, на кольцевой объездной дороге. Вот, вдали светятся знакомые огоньки старой телевизионной башни, а за чахлыми деревьями лесополосы просвечивает редкими огоньками жилой массив с неизменным ярко-красным фонарём пропускного пункта…

Опять же… если вспомнить, что по обочинам междугородных шоссе фонарей обычно не ставят… то можно сообразить, что я всё-таки близок к городу… к нашему чёртовому мегаполису, где разгуливать по ночам в носках не принято. А уж тем более на Крещение, при температуре плюс четыре градуса мокрого январского Цельсия.

Возможно, на морде у меня красовался синяк, но на ощупь определить было трудно — физиономия всё ещё была онемевшей, как это обычно бывает как у основательно наклюкавшихся безработных шеф-редакторов, так и у простых людей. Плащ был чист… во всяком случае, спереди.

Какого чёрта? Как я здесь оказался? И где моя обувь?

Я попытался порыться в памяти, но вспомнил только, что утром менял доллары… и по старинке взял всё кэшем… а потом… потом — трёх симпатичных девочек, сидевших на скамейке с дорогим шампанским, которое мы с Вовкой разливали им по пластмассовым стаканчикам. На коленях у самой красивой девушки лежала коробка с конфетами… и… ёлки-палки, я купил каждой из них по золотой цепочке!

Точно. И полулегальная ювелирка красовалась всего-то в двух шагах…

И помнится, мы с Вовкой выспрашивали девушек о стоимости одной модной цепочки, а они отвечали нам, что кавалеры могут купить им одинаковые, поскольку они (девушки) есть навек неразлучные подруги и красоваться в идентичных цепочках им — хи-хи-хи — не в лом! И вообще, при местном демографическом напряжении — соотношении женщин к мужчинам как десять к шести, замуж они могут выйти только гипотетически, да и то форма брака будет определяться, как «официальное многожёнство». А им, мол, такое не очень-то нравится. Словом, обычный трёп с девочками, непрерывно хихикающими, посасывающими насвой под языком и пожирающими конфеты «Сугомак» со страшной скоростью. Девочками, до заикания обрадованными тому, что на них обратили внимание. По-моему, они даже сменили насвой на лёгкий афродизиак-насвой, готовясь, так сказать, не оплошать, если дело дойдёт-таки до старого, как мир, «чмок-чмок, джага-джага».

А потом непослушными пальцами я отстёгивал им деньги, смутно соображая, сколько же всё-таки надо отдать, а сколько оставить.

Весело…

Они, значит, всё-таки отоварились. И даже вернулись к пьяному дяденьке-спонсору и его забавному другу, а Вовка (или я сам? не помню…) за это время уже прикупил три бутылки шампанского «Янычар» и коробку конфет «Гора Сугомак», чтобы отпраздновать знаменательное событие — знакомство. Ах, да… ещё и водка была… о-о-о, Господи! И мы её пили.

Ну, парень, ты даёшь!

Впрочем, хрен с ними, с деньгами. Как говорится, откуда пришли…

Будем решать проблемы по мере их поступления. Прежде всего, я сканировал окружающий район. Конечно, сканер-программы, установленные на частные сотики — серьёзное нарушение закона. Однако в один прекрасный день я выложил кругленькую сумму за эту штуку и никогда не пожалел о содеянном. Сканер информировал меня о том, что поблизости не было ментов. Уже хорошо… и даже больше! Очень хорошо, великолепно! Людей поблизости также не было, разве что те, кто отключил свои девайсы, лелея коварные планы…

Но для грабежа заштатная дорога плохо подходит. Здесь можно проторчать до самого рассвета, отключив свой сотик, чтобы быть недоступными для сканера, но так никого и не дождаться. Как говорится, овчинка не стоит выделки. Мне это было понятно даже в том затуманенном состоянии, в котором я пребывал.

Некоторое время я погордился собой, глупо улыбаясь…

С десяток камер наружного наблюдения торчали вдоль дороги и, естественно, много их было в жилом микрорайончике неподалёку. Но в поле их зрения я попадал на пределе зоны охвата. Впрочем, до того, как я попал на дорогу, я прошёл мимо, как минимум, полутора десятков этих неусыпных глаз… не считая тех, что беспристрастно зафиксировали мою пьяную личность в подъезде и в пропускном пункте. Ведь откуда-то я здесь появился?! Не унесло же меня ураганом из четырёх ласковых рук девиц на выданье прямо на обочину пригородного шоссе! Маленькая Дороти и её длинное путешествие к алкоголизму… Великому и Ужасному.

Ну и ладно… хватило ума нарезаться — будь готов к тому, что тебя выставят на посмешище твоим друзьям, родственникам и знакомым. Честно говоря, ума не приложу, кому бы это было нужно. Разве только какой-нибудь местный скучающий прыщавый юнец неумело сляпает пэт и выложит эту скучищу в инет.

Теперь надо как-то добираться домой. Машины нет-нет, да и проезжают… но ловить «бомбера» мне не хотелось. Тем более в носках…

Я попытался внятно и чётко назвать адрес. Губы слушались плохо. Вновь и вновь, я вполголоса проговаривал заветные слова, чтобы в нужный момент, заплетающийся язык меня не подвёл. С пятой попытки фраза выговорилась. Вот теперь можно звонить в таксопарк. Хорошо бы пришло RT — сити-такси с равнодушным и вежливым роботом-водителем…

Водитель был небрит, мрачен и неразговорчив. Впрочем, я тоже был нерасположен к болтовне. В машине было тепло и уютно. По ногам, удивительно кстати, дул горячий ветерок от обогревателя. В нагрудном кармане я обнаружил смятую пачку с единственной сигаретой.

— Курить можно?

— Кури.

— Спасибо… о, блин, зажигалку посеял…

— Держи.

— Спасибо.

— Не за что.

Я затянулся. От тепла голова снова закружилась, но теперь это было даже приятно.

— И что им ещё надо? — с горечью сказал водитель.

— Кому, пс-с-стите?..

— Да им, соплякам этим! Долбишься, долбишься на трёх работах… а потом он приходит домой и заявляет, что ты для него говна не стоишь! Слышь, а? Ты, отец, для него — говно на палочке!

— Сын?

— А кто же ещё? У тебя дети есть?

— Дочь. Одиннадцать лет. Я в-в-в разводе…

— Ну, жди. Тоже прилетит тебе плюха. Сейчас-то женат?

— Нет.

— Повезло… потом, хоть, легче будет от одной плюху словить… чем сразу от обеих.

Водитель долго рассказывал о том, как сын поступал в престижный ВУЗ, как пришлось «сунуть кому надо в лапу», как кувыркался он, отец, по всей автономии, выискивая работу поденежнее… как работал, как и сколько откладывал. О том, как жена профукивала деньги на тряпки и отдых… хотя сама и не работала. «А что? Я думал, пусть с сыном поездит, пока возможность есть! Я уж, так и быть, вкалываю, так зато сын обут-одет. И инет тебе, и скрэббл-драйв, и скейт-ганг, и мать твою за ногу, и прочие удовольствия!»

— Веришь ли, курорты ему оплачивал, дубина! Лишь бы учился хорошо, престижную работу получил. Он, блин, и получил! Вот она, мечта, сбылась! Водку пей, салют заказывай… а — шиш!!

Сегодня, — точнее уже вчера, — сын объявил о том, что, мол, папаня — человек несостоявшийся, старомодный и глупый. «Нет, ты видал сучонка, а?!»… Интереса у сына к нему, как к отцу и гражданину, нет никакого. И вообще, маму он, видите ли, еще как-то ещё терпит, потому что жалеет, а отец для него — противный злой дядька, вечно отсутствующий с утра до вечера, вечно ворчащий и вечно ругающийся с матерью, а по воскресеньям ещё и мрачно дующий бамбуковую водку в местной узбекской чайхане.

— Прикинь, друган, он мне заявляет, что моё высшее образование — это, мол, при царе Горохе получено! А я, между прочим, на заводе, как папа Карло… и не токарем-слесарем, всё-таки, а инженером-конструктором! Да хрен бы я с оборонного завода ушёл, если бы мне не нужны были эти долбанные деньги! Причём, заметь — на его учёбу! А тут он такое выдаёт… тьфу!

Водитель умолк. В голову мне лезло только какое-то сопливое: «Знаете, ваш сын ещё поймёт, что всё-таки любит вас!» — но это прозвучало бы говённо. Да и от тепла салона моя голова кружилась всё больше и больше… и это становилось уже неприятным.

Подкатив к самому подъезду, водитель остановился. Я неуклюже вылез, сходу угодив ногами в ледяную лужу, сунул ему в руку пару бумажек, что было ровно вдвое больше той суммы, о которой мы договаривались, махнул рукой на его вялую попытку полезть за сдачей во внутренний карман куртки и захлопнул дверцу машины.

Потоптавшись в луже, я снова открыл дверцу, сознавая, что от меня несёт жутким перегаром:

— Ты… это… ладно, чего уж там… дети есть дети. Когда-нибудь поймёт…

Водитель что-то буркнул в ответ, кидая в рот зелёную горошинку насвоя.

— Ладно, спасибо. Удачи! — сказал я, захлопнул дверцу и поковылял к подъезду.

Красный насвой — возбуждающий, синий — для памяти, зелёный — успокаивающий…

В лифте воняло.

Утром меня разбудил звонок нашего старого доброго криминального информатора Вовки, моего вчерашнего собутыльника. Зелёный с похмелья Вовка, ловко перекидывавший языком жёлтый, полулегального замеса, насвой, пытаясь как можно скорее избавиться от бодуна и обрести нежный кайф, открыл мне глаза на Великую Тайну Исчезновения Сапог. Оказывается, вчера мы вдвоём поехали к нему в гости. Куда делись розовые, как поросята, осчастливленные мною девицы, он не помнил. На его счастье его жена с детьми, — ты прикинь, братан, как повезло! — должна вернуться только завтра, в понедельник, что, кстати, вчера утром и подвигло Вовку на поиски весёлой компании.

Приехали.

Пока Вовка пытался соорудить закуску из того, что было в холодильнике, я безмолвно оделся и тихо исчез… неосознанно оставив в прихожей обувь, и кредитку на пятьсот американских долларов на тумбочке в прихожей.

В это время пребывавший в кулинарных хлопотах Вовка обессилел и уснул прямо на кухонном полу. Проснувшись поутру, он долго соображал, что к чему и — тотчас — ты не сомневайся, братан, я всё сразу понял! — позвонил мне с предложением «поправить голову» и забрать модные «эмирские» сапоги и валюту.

Я сказал ему, чтобы уж он сам добирался до меня и купил по пути не только пиво, но и свежий зелёный насвой. Я не очень-то люблю эту жвачку, но, в конце концов, пора было выбираться из запоя!

Потёртый старенький смартфон с десятками, если не сотнями, адресов и телефонов, когда-то непременно лежащий на моём рабочем месте, а со времён увольнения валяющийся в ящике домашнего письменного стола, я достал и положил на видное место. Пришло время составления резюме, звонков, рассылок и собеседований…

Поправлю голову, дам Вовке взаймы, как всегда, и выпровожу его из квартиры.

Надо начинать жить заново.

Тем более…

…тем более что моя дочь всё равно любит меня!

Вечером я лежу на диване, перегнав изображение со стен на потолок. Монитор-обои у меня ещё совсем новенькие и я любуюсь сочными цветами картинки. На одном из инет-каналов молодой человек интересно рассказывает о том, как глобальное потепление повлияет на Землю. «Не думайте, что просто-напросто в полузатопленной Якутии будут выращивать апельсины, а в Антарктиде вырастут секвойи, — говорит молодой человек. — Всё гораздо сложнее. Перераспределение влажных ветров приведёт к опустыниванию одних мест и постоянной слякоти в других. Готовьтесь к неприятному, необычному для нас будущему! Глобальный потоп? Не смешите меня! Выбросьте все карты, на которых рисуют 22-й век, как океан с торчащими пупырышками горных вершин. Нашим потомкам не придётся отращивать плавники, поскольку механизм динамики образования талых полярных вод…»

Я ловлю себя на том, что глаза мои закрылись. Полусон-полуявь окутывает меня блаженным покрывалом. Я вижу какие-то огромные, но изящные парусники, гордо несущиеся по тёплым волнам.

«…Пора строить стены, отгораживаясь от беспокойных соседей. И учиться жить за этими стенами!..» — говорит молодой человек.

Я плыву в пронизанных солнцем тёплых струях океанских течений. Надо мной плавно движется туша огромного белого кита. Он легко обгоняет меня…

«…Пора понять, что пятьсот лет гуманистической философии кончились. Начинается новая эпоха! Битва цивилизаций уже разгорелась!» — говорит молодой человек.

Вне всякой связи с его словами, я вдруг вижу себя гуляющим с дочкой по набережной. Она крепко держит меня за руку, и я думаю о том, что впереди мою Настёну ждёт счастливое будущее. Я знаю, что дочь — всё самое лучшее из того, что было и чего ещё не было со мной. Я знаю, что она — всё то, что есть и будет хорошего во мне. Я знаю, что…

«…жесточайшая борьба за новые ресурсы!..» — говорит молодой человек.

Настёна поднимает голову и настойчиво дёргает меня за руку.

— У каждого есть свой ангел! — строго говорит она.

И во сне я вдруг легко понимаю истинный смысл этих слов и радостно смеюсь, ошеломлённый необъятным океаном грядущих времён, который открылся мне, понявшему их глубинное значение, словно слова эти были ключом, распахивающим колоссальные железные врата, доселе скрывавшими от меня вселенную будущего.

Утром я просыпаюсь, но не могу вспомнить… помню только восторг открытия и щемящую радость любви к чему-то огромному и светлому… открывшемуся мне лишь на мгнеовение. Но я упрямо повторяю приснившуюся мне фразу, как некую мантру, помогающую мне очистить сознание, очистить душу, очистить мир:

— У каждого есть свой ангел! 

Т-Р-И!!! АНДРЕЙ НУЛИН ПОСЛЕ СМЕРТИ

Южный Урал, Комбинат, вне пространства, в полосе времени с 1959 по 2000-е годы 

Я медленно плыву по воздуху вдоль рельсов, ощущая запах нагретого солнцем гудрона, которым пропитаны новенькие шпалы.

Как и в детстве, я внимательно рассматриваю мелкий щебень, облитый чёрной маслянистой жидкостью, — мы считали, что гудрон — это тоже «застывшая смола» и даже пробовали жевать кусочки, отколотые от огромной окаменевшей кучи.

Просто я вычитал где-то, что индейцы жевали смолу… и рассказал об этом всей нашей шайке…

Гудрон.

Он зловеще булькал в котлах. Иногда на его поверхности проскальзывали едва различимые язычки пламени, — неподвижное жгучее солнце заливало белым пыльным светом всё вокруг.

Здоровенные, голые по пояс, дочерна загорелые дядьки шуровали в копоти и дыму огромными совковыми лопатами, разбрасывая щебень и поднимая облака белой горячей пыли.

А потом гигантский закопчённый каток, грохоча и выбрасывая из трубы сгустки тьмы, управляемый кем-то, сидящим невыносимо высоко на маленьком жёстком сидении, неотвратимо прокатывал раз и другой красивые неровности, в которых можно было увидеть и горные цепи, — на вершинах горели тревожные сигнальные огни и всадники-рыцари уже скакали на подмогу, — и ущелья, — в них таились гнусные враги-пигмеи, — и красивые серые замки, покрытые таинственной белой пылью.

Сквозь меня проходит паровоз. Я всплываю вверх, посмотреть, как страшно движутся его мощные стальные, блестящие маслом рычаги, а дым из трубы, сырой октябрьский ветер, вопреки всем нашим детским рисункам, отдувает вперёд, туда, куда паровоз ещё только едет…

А из стрелки, из самой жуткой её части, которая может зажать тебе ступню, — если ты будешь шляться по рельсам и опять не выучишь уроки, — торчит ботинок на шнуровке с окровавленной костью неизвестного мне мальчишки — я тогда был в пионерском лагере и гордый Генка рассказывал мне, завидующему, как он был на похоронах. И врал, что сам помогал оттащить перерезанного почти пополам парня. А когда я спросил его — как МАШИНИСТ вёл себя? Генка смутился и ответил, мол, уехал, а хрена ли ему здесь торчать? Пацан сам виноват… а у поезда груз важный — атомные бомбы… И я понимал, что Генка врёт… но и что? я сам был вдохновенным сказочником и пацаны, старше меня на год-два-три, слушали меня, открыв рты… причём в самом буквальном смысле этого слова…

— Я испугался, — говорит мне незнакомый белобрысый мальчишка, — надо было дёргать ногой изо всех сил, а я слабо трепыхался… видя, как паровоз с остановившимися визжащими колёсами наваливается на меня… и смутно понимал, что описался… и стыдился…

— Может, поэтому ты и не смог вытащить ногу? — спрашиваю я.

— Наверное, — улыбается он. — Мне было двенадцать… и мне было стыдно и очень-очень страшно.

А потом паровозы потихоньку исчезли… даже тот, старый, мрачно стоявший на тупиковой ветви. Мы облазили его весь, а Сашка даже пытался залезть в трубу, но убоялся гнева матери… очень уж несло копотью. Мы были бесстрашными «неуловимыми мстителями», мчавшимися в кабине сквозь адское пламя горящего моста… и враги уже настигали нас, — Бурнаши на крыше!!! — и Мишка Музафаров ревел, когда выяснилось, что ему осталась только роль Ксанки… ибо Сашка Гурба уже был Данькой, я — Валеркой-гимназистом, поелику начитан и в очках, а Генка с гордостью именовал себя Яшкой-цыганом.

А усатый Буденный ждал нас с орденами… и мы пели, возвращаясь в сумерках домой:

— И пока я хожу

Езжу на войне,

Ты, Маруся, не верь

Са-та-не!

И дружно, во всё горло:

— Через год на печи

Ложками звенят

То ли пять, то ли шесть

Са-та-нят!..

Если подняться повыше, в густое синее небо, то можно увидеть всех четверых, копошащихся на чёрной стальной туше. И разглядеть рядом берёзу, в ветвях которой таится штаб… четыре доски от забора, укреплённые кем-то в развилке… а забраться можно по многожильному кабелю, завязанному узлами. Кое-где изоляция лопнула и видны разноцветные жилки… девчонки плетут из них кольца и браслеты… и даже ожерелья наподобие гривен.

На березе мы — отважные космонавты или бесстрашные исследователи, путешествующие на машине времени. Два времени интересуют нас, времена рыцарей и Великая Отечественная война. Эх, жаль, что мы родились так поздно. Мы бы показали этим проклятым фашистам!!!

И великий фильм «Четыре танкиста и собака», надолго вытеснивший все остальные темы для игр! В час показа очередной серии — летние улицы, на которых не видно ни одного школьника… разве только кого несчастного насильно выставили по хозяйственным делам…

Будущее… мы все — каждый из нас! — отчётливо видим его! Я твёрдо знаю, что стану только космонавтом! Или танкистом… а может и хрононавтом… и воочию увижу величественные здания из бронзы и хрусталя, вздымающиеся выше самых высоких облаков.

Это — Озёрск ХХIII-го века!!!

Я спрыгиваю с забора и объясняю ребятам, что такое слайдер, бластер и нуль-переход. Через минуту боевое звено слайдеров с рёвом летит на бреющей высоте сражаться с гигантскими железными динозаврами, которых Гитлер тысячами напустил на Нашу Советскую Родину… и мы проходим через нуль-переход и ловим Гитлера в подвалах берлинских подземелий, кишащих ужасающими чудовищами…

Вечером, уже засыпая, я представляю себе космические корабли и Магеллановы Облака. Книга Станислава Лема о корабле «Гея» на котором несколько тысяч землян отправляются далеко в космос, кажется мне слишком скучной и я сержусь… а где же приключения?!. «Магеллановы Облака»… и всё-таки эта книга тянет меня к себе… нет-нет, я перечитываю её… я готовлюсь к Будущему, которое наступит, как только придёт ХХI век.

И я высчитываю, что в 2001 году мне исполнится… сорок два года. Я буду уже стариком. Старик!!! Я понимаю, что мне останется совсем мало времени для того, чтобы насладиться Будущим… и я расстраиваюсь. Но засыпаю я всё-таки с мыслью, что советские учёные всё равно изобретут к тому времени пилюли молодости. И мы всегда будем встречаться… все вместе… и будем снова играть вчетвером…

Смотрите-ка, и старый каток тут, как тут!

И деревянная высокая горка на нём. С горки в новогоднюю ночь мы спустили старого козла, — ох и воняло же от него куревом и перегаром! Козёл тряс бородой и требовал красного вина — мужики всегда вливали ему в глотку полстакана и угощали окурками. Шерсть у него была свалявшейся и вонючей… и девчонки визжали, когда рогами он пытался наподдать кому-нибудь вбок… но, съехав в этой орущей куче шубок, телогреек и курток, варежек и шапок, красных щёк, валенок и синих носов, козёл ускакал по льду куда-то в темноту и больше мы его не видели…

Девчонка в пирсинге пробегает прямо передо мной, перескакивая через ослепительно вытертые рельсы. Лучик солнца вспыхивает на дешёвом камушке в пупке. В наушниках квакает Эминем.

Я поворачиваю к дому. Вон он, второй этаж, — как же я завидовал Сашке! — его балкон выходил во двор… и сквозь гущу тополиных крон видны были все пути и все составы, медленно грохочущие по стрелкам. Ночью внезапно и резко включался голос откуда-то с небес: «Третий! На второй путь! На второй, не слышишь, что ли?!» — но только с Сашкиного балкона видна была мачта с громкоговорителями, торчащая из крыши жёлто-коричневого домика.

В окнах нашего дома гордо выставлены самодельные колонки и победоносно ревут битлы и «Deep purple» — «Дип Парпл! А переводится, как «глубокие колодцы»», — горячо уверял Сашка. Старушки на лавочках у подъездов грозят сухими кулачками. А мы вдвоём стоим на балконе второго этажа и делаем вид, что не замечаем бабушкины угрозы, пуская мыльные пузыри… и ребятня внизу ловит их и хохочет, а кто-то уже и ревёт — в глаз брызнуло. Мы вытаскиваем тазик с водой и выливаем её вниз, стараясь, чтобы тонкой струйки хватило на всех. Пьяненький дядя Паша в пиджачке, надетом прямо на засаленную майку, звенит медалями, пытаясь станцевать чечётку, — за спиной у него свисают меха гармошки. Но это уже позже, в ласковом и тёплом сентябре 1967-го.

— Опять ты, б…дь, нажрался, скотина! — голосит с балкона третьего этажа его простоволосая, розовая жена.

— Помолчи, дура! Имею полное право!

На третьем этаже прямо на подоконнике открытого окна торчит громоздкая эстонская радиола и свисает на телефонном двужильном шнуре-«лапше» выносной динамик.

— Говоря-а-ат, не повезё-о-от,

Если чёрный кот дорогу пе-рей-дёт!..

Я улыбаюсь. Общага! Цокает пинг-понг в подвале… где потом мы с Сашкой толкали штангу, а после хлопали из мелкокалиберной винтовки в этом же зале, из которого наша 32-я школа сделала тир для учащихся.

Потрёпанный мерседес углом вплывает в прозрачный москвичок, сиротливо приткнувшийся к краешку огромной лужи на добрую треть двора. В самые жаркие дни лужа всё-таки высыхала и в углах поребрика, в слоях её пересохшего донного мусора, дорывшись до самого асфальта, мы находили «дореформенные» монетки — десять, двадцать копеек… почти такие же, как и новенькие — 1961-го года, только цифры были в рамочке….

Такой двугривенный вполне заменял собой трёхкопеечную монетку, если хочешь выпить газированной воды с сиропом из автомата. Иногда поздно вечером, меня немного мучает совесть и я даю себе слово не искать более этих старых монеток… но когда на нас накатывает очередная неизбежная волна кладоискательства, я с увлечением принимаю участие в поисках.

А вот и строительный вагончик, возле которого равнодушные строители слушают лекцию человечка в потёртом костюме… 1958-й… «Величественная Программа строительства коммунизма…» — говорит он… и сидящий на гусенице бульдозера мужичок чиркает спичкой, раскуривая потухшую беломорину. Дом почти готов. Крупнопанельное строительство… по городу колесят огромные панелевозы и густой мат тучей обволакивает опрокинувшуюся на ухабе машину. Растерянный водитель нервно ерошит волосы. «Деревня, б…дь! — орёт на него прораб. — Ты у меня на говновозе сгниёшь, паразит!»

Я проплываю сквозь наслоившиеся друг на друга временные пласты. Вот и Генка, радостно несущий к себе домой картонную коробку с ГДР-вской игрушечной железной дорогой… выклянчил у меня поиграть на денёк… а вернул только через месяц…

И сладко вскрикивает в ночных кустах акации рыжая девчонка… вот теперь ты — женщина…

Общага!

И хмурые менты тащат к труповозке повесившегося тихоню…

— Я же её больше жизни любил, а она с Гришкой, сука… — шепчет мне на ухо смутно видимый силуэт. Я не помню его… почти не помню. Невысокий, вроде бы…

А вот милицейскую труповозку и стрекозу, севшую на запылённое ветровое стекло я помню отчётливо… вон она, стоит там, где сейчас раскорячился чей-то джип…

И мы, переезжающие в новенький дом, только что переделанный из общаги в жилой, — Ленина, 83… самая окраина молодого города, выросшего «по велению партии» среди лесов, озёр и гор Южного Урала… стране нужно атомное оружие!

И грохочут по проспекту многотонные самосвалы… и отец жалуется на то, что после ночной смены уснуть невозможно… и едкая чёрная пыль просачивается сквозь рамы, покрывая свежеокрашенные подоконники. А мама хлопочет на кухне, гордая тем, что «своя квартира»! Первая в нашей жизни — полностью своя.

Я вижу, как свежеет черепица и светлеют проёмы чердачных окон, как деревья втягивают ветки и становятся ниже. Мелькают похороны — на табуретки ставят гроб, в котором каменно желтеет чей-то мёртвый профиль, — весело орут по подъездам свадьбы… «а теперь — испытание для жениха! Каждая ступенька — ласковое словечко для жены!» И мы бежим в школу… и мама кричит вдогонку: «А ну-ка шапку надень! Живо! Простыть захотел?» и медленно, зигзагами тащимся после уроков… заглядывая во все водосточные трубы, мечтая и грезя — вот вырасту большой!

И мечтаю о велосипеде… чтобы, как у Сашки Гурба — старенький и лёгкий спортивный… и на мой первый в жизни юбилей — десятилетие — я вскакиваю в шесть утра и бегу босиком по холодному полу на кухню: вот он!!! Новенький, в смазке, моментально перепачкивающей и руки, и майку… и ногам холодно… и я сажусь в ледяное седло, и ставлю босые ноги на педали… а в дверях уже стоит взъерошенный со сна отец и мама в самодельном, пошитом по выкройкам таллиннского журнала «Моды», халатике улыбается — с днём рождения!

Эх! И почему я родился в апреле! Сейчас бы сесть — и поехать!!! А на улице снег… снег…

… плечи обжигает солнце — я лечу на своём «Школьнике» — догони! что? кишка тонка?! Удочка брякает по хромированному рулю и испуганно звякает звонок — ребята-а-а!!! Делай, как я!!! Я — лётчик-истребитель…

Я проплываю сквозь струи горячего летнего ветерка и выхлопы новенького «запорожца» — мы плющим носы в боковые стёкла — о! новенький! мы такого ещё не видели! А я вру напропалую, что уже видел, и даже катался в нём… ну, там, далеко, у дяди в Алапаевске… А «запорожец» пахнет свежестью, когда сдержанно-гордый хозяин распахивает дверцу, приглашая мужиков осмотреть салон…

И мы увлечённо машем мётлами на апрельских субботниках, поднимая кошмарные клубы пыли в подвалах… потом сморкаешься чёрными катышками — и это почему-то смешно! «Айда листья жечь! Дядя Мухтар сказал, что сейчас бензину плеснёт!»

А вот и вся шатия-братия сидит на теннисном столе. Они играют «в ножички» и лениво спорят о том, что я, наверное, всё-таки помру: «Тётя Нина в больнице с ним, прямо в палате разрешили жить. Значит, помрёт… у нас так бабушка умерла»

— Я тогда на похоронах венок понесу.

— И я тоже!

— Не дадут. Они же тяжёлые… взрослым дадут…

— Аллё! Генка! Андрюха тётининин из больницы вернулся! Пошли к ним! Тётя Нина пирог стряпает!

Вон и я, пробирающийся по чердаку с биноклем. Мы сидим с Сашкой Гурбой у слухового окна на горячей черепице и я рассказываю ему о книге «Пещерный лев»… о том, как Ун и Зур в доисторические времена путешествовали, охотясь и сражаясь в таинственной стране.

— Давай, сыграем, — говорит Сашка. — Ты будешь Зур — ты же слабее и младше на два года. А я буду Ун. А почитать дашь? На два дня, а то у меня тренировка завтра… в секции.

Я не против:

— Надо топоры сделать каменные. И копья. И лук со стрелами.

И мы бежим по гулким доскам чердака к люку. И — кубарем — с четвёртого этажа вниз… где уже мается Генка, потерявший друзей. Мы грабим Генку, вынесшего из дома кусок манника, и несёмся через рельсы…

«Интересно, а как этот кремний выглядит… по-настоящему?» — думаю на ходу я.

Но топоры и копья мы делаем из вездесущего щебня…

Генка пробегает прямо сквозь меня… сквозь штакетник, поставленный в 80-х вместо нашего любимого забора, на котором порвано немало штанов… и сижено на его зубчиках немало… и переспорено, и перемечтано…

И — позже — горячая девичья шея… томительные, невыносимо томительные поцелуи…

Ночь. День. Солнце. Дождь. Ветер.

Вечер.

И столик под тополем… и дядя Паша играет на гармони «Тёмную ночь»… и водка поблёскивает в темноте стеклянной бутылкой…

— Так по спине пулей и чиркнуло, слышь, Егор? Прямо по спине и прошло, как бритвой!

— …соседу моему кишки вырвало… это под Прагой уже…

— Х…ли ты мне говоришь?! Я сам три раза в танке горел! Третий Украинский это был!

— А ну, брысь отсюдова, пацаны! Нечего вам на ночь тут слушать!

— Мамки-то, заругают, поди…

— При пацанах не матерись, Пашка. При пацанах, говорю, не матерись…

И сквозь сумерки, сквозь запах акаций, сквозь горький паровозный запах и сладкий папиросный дым, сквозь неясные призрачные громады лет:

— Андре-е-ей!! Домо-о-ой! Дети, Андрей с вами?

— Я ещё немного поиграю, мам!.. Ну, мама-а-а!

— Домой говорю!

— Ладно, иду… Иду, говорю!

И я иду домой.

Домой! 

Д-В-А!!! ЗАЛОЖНИКИ

Средний Урал, Екатеринбург, февраль 2005 года 

Начитка в студии вечерних новостей (эфир 03.02.05 повтор утром 04.02) телекомпании АТР: «…командование военной части не сообщило нам никаких подробностей побега. Как сообщает интернет-агентство «Полли. РУ» — неофициальные источники подтверждают, что количество самовольно покинувших часть военнослужащих первого года службы — 6 человек. Все они вооружены. Управление МВД продолжает оперативные мероприятия по поиску и задержанию дезертиров. Мы продолжаем следить за развитием событий. После короткой рекламы вы увидите блок деловой информации и прогноз погоды по Екатеринбургу и области. Оставайтесь с нами…»

Из телефонного разговора, сразу после выхода в эфир:

— … Ещё раз будет два раза подряд «сообщило-сообщает», практически в одной фразе — ругаться будем, поняла?

— Я не заметила…

— А кто должен замечать, Пушкин?..

— Я не…

— Мишенкова позови!..

— (обиженно) Сейчас… Ро-о-омка-а-а!!! Трубку возьми-и! Борщ звонит. На меня наорал.

Это может показаться странным тем, кто знал Андрея Нулина вне, так сказать, его телевизионной деятельности, но с самого начала именно он, Андрей, остался относительно спокоен. Даже тогда, когда за плотно закрытыми дверями студии внезапно поднялся многоголосый женский визг, оттеняемый неразборчивой мужской руганью, а через секунду все звуки глухо перечеркнула автоматная очередь, Андрей Нулин, ведущий прямого эфира телевизионной программы «Звони — ответим!», только досадливо поморщился, быстро взглянув на монитор. Слава Богу, он не в кадре и зрители не видят его гримасы. Мало того, что голова чумная после вчерашнего, — зря водку согласился пить, зря! — теперь ещё и с эфиром проблемы… Но и — пятница!

Три дня в неделю ему приходилось отсиживать на телекомпании до позднего вечера. Предварительная беседа с гостем прямого эфира — 19–00, грим себе и гостю — 20–00, выход в эфир — в 20–30. В понедельник и среду — ещё вполне пристойно, но в пятницу…

К тому времени, как Андрей усаживался в кресло ведущего, пёстрое население ЗАО «Телекомпания «АТР» уже весело оттягивалось пивом и прочими радующими душу дешёвыми напитками, так что «телевизионные деятели искусств» нет-нет, да и устраивали в коридоре родной компании шумный бардак. Тем паче, что сегодня с утра ещё и выдали зарплату.

В наушнике, в левом ухе неразборчиво хрюкнула что-то Светка-режиссер. Гостья прямого эфира — молодая симпатичная дамочка от сети аптек «Здравица» резко осеклась. В руках она по-прежнему держала несколько упаковок иммунокорректора «Бронхо-мунала П» (по десять капсул первые десять дней каждого из трёх месяцев, — спрашивайте в аптеках города, — приходите, мы будем рады). Лицо её, крупным планом показываемое на экране монитора, было удивлённым и почему-то испуганным.

— Галина Львовна, — поспешно сказал Нулин, — сейчас наш режиссёр подсказывает мне, что возникли небольшие проблемы с эфиром…

В коридоре грохнуло что-то очень похожее на выстрел. Женский визг стал глуше и отдалённее. Кто-то гнусавым голосом страшно заорал под самой дверью: «Сука, б…!!! Ты, б…, с-с-сука!!!»

— Так что давайте-ка, прервёмся на рекламу, — заторопился Андрей.

«Говнюки! — хотелось ляпнуть вслух, — надо же было так нажраться!» Впрочем, тут же мелькнула успокаивающая мысль о том, что звуки эти телезрителям толком и не слышны. Работали всего два микрофона-петлички, — у ведущего и гостя, а они практически не берут звуки от источника, расположенного далее, чем 3–4 метра. Разве только именно так надрываться, как сейчас надсаживался незнакомый голос в коридоре…

Так что, между нами говоря, всё могло и обойтись. Впрочем, как говаривал автор программы «Облом!» язвительный Вадим Переверзенцев: «Чего вы хотите, юноша? Не ОРТ!»

И лампы лопались в прямом эфире, и микрофоны отказывали, и за декорациями обнаруживался, заснувший было, пьяненький оператор Сашка по кличке Водолазик; и у того же самого входа, не далее, как месяц назад, мадемуазель Корнеева дико верещала: «Деньги дают! Идите! Деньги дают!», — пока рассвирепевшая Светка не выскочила из режиссёрской комнаты и не отвесила Корнеевой знатного подзатыльника. Корнеева глянула на неё бессмысленными глазами и, не переставая вопить, понеслась по коридору к отделу новостей.

Похоже, она так и не осознала, что только что получила плюху… зато очень хорошо помнила, что все уже заждались, и радостно спешила оповестить родной коллектив.

— На рекламу? — тихо пробормотала Галина Львовна и вдруг прижала к груди коробочки с препаратами. — Ой, какая реклама!.. Там же… там же убивают!

И вот тут-то для Андрея Нулина всё и началось по-настоящему.

А ведь осталось каких-то десять минут до того времени, когда можно было с приятной улыбкой сообщить телезрителям: «Дружный коллектив нашей программы прощается с вами, всего вам доброго, до свидания!»

Ручка входной двери дёрнулась несколько раз, и в студию ввалился невысокий крепкого телосложения солдатик с автоматом наперевес. Ствол плясал в воздухе, описывая немыслимые восьмёрки. Солдатик боком, пригибаясь, пролетел вдоль стены и, въехав плечом в стойку бокового софита, хрипло заорал: «На пол! На пол всем, суки! На пол!»

Стойка медленно заваливалась на бок. Из коридора выплеснулся густой мат. Женский визг стал уже постоянным приглушенным фоном. Похоже, все девочки, ещё остававшиеся на телекомпании, хором вопили где-то в конце коридора, у самого стола охранника. Оператор Роальд Вячеславович пытался развернуть камеру на штативе в сторону солдатика.

Стойка дёрнулась, туго натянулся силовой кабель. Шаркнув по боковому щиту декорации с огромным, 2,5 на 6 метров фото «руины Парфенона», софит с грохотом рухнул на пол студии прямо за спинами Андрея и несчастной фармакологической Галины. Горячие осколки стекла хлестнули по ногам. За нами уже нет ковролана! — мелькнуло в голове Андрея. — Там же паркет этот долбанный! А так бы и не разби…»

— На пол, говорю! — взвизгнул солдатик.

Голосом Светки над головами зло захрипел динамик громкой связи:

— Убери руки! Я тебе, скотина, говорю!

— Ты кто такой? — подал голос Роальд Вячеславович, сражаясь со штативом камеры. — У нас тут эфир, между прочим!

Солдат был уже в кадре. «Во, народ сейчас дивится — хорошенькие, мол, дела творятся на телекомпании АТР!» — подумал Андрей.

— Это захват! — громко провозгласил динамик незнакомым и почему-то торжественным, голосом, а в ухе Андрея прорезалась Светка:

— Андрей! Тут какие-то менты!

— На пол всем! — трясся солдатик. — Жить надоело? Щ-щ-щас я тут вам всех вас на хрен разнесу!

— Не стреляйте — слабым голосом прошептала Галина и стала торопливо сползать куда-то под стеклянный стол, на котором ещё полчаса назад лично, красиво расставила препараты, предлагаемые сетью аптек «Здравица»… «с эксклюзивной скидкой».

В распахнутой двери студии возник худенький боец. Автомат у него, как показалось Андрею, смотрел ему прямо в лоб. Боец что-то бормотал и дико косился на соседние весёленькие декорации, где умильно улыбались плюшевые мишки и зайчики, приготовленные для ежевечерней деской программы «Сказки на ночь от Алёнушки». Лицо очередного воина скривилось, и с трудом оторвав взгляд от радостного зверья, он неуверенно пролаял: «Руки вверх!»

— На пол всем! — взревел динамик.

— Иди ты на хрен! — яростно сверлила ухо Светка, переругиваясь с кем-то, кого не было видно сквозь стекло, отделяющее студию от режиссёрской комнаты.

— Это захват! — возникло за плечом второго солдатика возбуждённое, мокрое лицо Кирилла Деревнева. Казалось, он смеялся. От этого на него было жутко смотреть

— Захват! Камеру не выключайте, камеру! — крикнул Кирилл, отшатнулся, исчез за косяком двери, и развернувшийся худенький боец испуганно выпустил длинную очередь куда-то вбок. Андрей привстал из-за стола, вытягивая шею. Вылезти из-за стола ему можно было, только отцепив петличку, провод которой звукорежиссер Гоша добросовестно намотал на ножку стула, дабы провод не маячил в кадре. Петличка дёрнулась в вырезе рубашки, потянула книзу, провод чуть-чуть подался, но Андрей машинально пригнулся, чтобы микрофон петлички не был вырван с корнем. Ему не было видно, что случилось в коридоре. Казалось, что корреспондент криминальных новостей Кирилл Деревнёв принял на себя все выпущенные пули.

— Кирилл! Что там? Кирилл! — неуверенно позвал Андрей.

— Это что, не розыгрыш? — упавшим голосом спросил Роальд Вячеславович, подняв голову из-за повёрнутой к двери камеры, и его морщинистое лицо, как мельком отметил Андрей, мгеновенно осунулось.

Из коридора глухо донесся знакомый голос Деревнёва:

— Ты что же это вытворяешь, гад?

Голос звучал скорее удивлённо. В студии резко запахло чем-то знакомым. Ах, да… порох…

— Кирюш, ты там живой? — осторожно позвал Андрей.

Дребезжал по стеклянной столешнице пейджер, поставленный на режим вибрации. Андрей механически взял его. Пейджер неприятно дрожал. На его экранчике мелькнуло «&&& почему нет бронхамунала ваптеке 327? Елена Юревна». Безумно хотелось холодного пива, но, увы, сейчас оно медленно нагревалось в сумке, оставленной под столом в рекламном отделе. Одну бутылку он выпил днём, осталось ещё семь. Ольга сказала, что ей больше хочется хорошего вина. «А будем пить замечательное пиво!» — несколько раздражённо ответил Нулин…

А Ольга сказала, что ей вчерашнего хватит и вообще, она терпеть не может пить с новостёрами. «Хорошо. Выпью всё один, окосею. И буду хватать тебя за твои красивые коленки»… «Ну-ну, посмотрим…»

Режиссёрский голос в левом ухе исчез, сменившись неприятным шипением и треском. За стеклом вскинулась Светка. Кто-то в камуфляже хватал её за руки. Слабо донёслась возмущённая Светкина ругань. Мелькнул вскочивший со своего места и тут же севший обратно Гошка. Солдатик, топтавшийся у стены, неуверенно шагнул к Андрею и неловко двинул ему прикладом в висок.

Журналист и корреспондент газеты «День Екатеринбурга» Яна Полозова перевернулась на другой бок и, сладко потягиваясь, пропела:

— Ой, девочки-и-и!.. Что-то я разомлемши!

Телевизор буркнул нечто вроде«…ение ВВП» и включился окончательно. Экран налился светом. Знакомо запищала мелодия заставки программы «Звони — ответим».

— Вот, ведь, пять тысяч баксов, а какое говно! — с чувством пробормотала Яна, поочерёдно поднимая ноги.

Пять тысяч баксов было заплачено за изготовление «графического оформления программы», — в том числе, кстати, и за музыкальное оформление. История была недавняя, весьма нашумевшая, поэтому всё ещё неприятно колола самолюбие.

— За такие бабки я бы Моцартом стал! — кричал Кирилл.

Помнится, Яна ядовито заметила:

— Моцарт из Дуная — как из собачьего хвоста сито.

Дунаев Макс, в быту «Дунай», снял, как с куста, пять тысяч баксов за это самое оформление. Как желчно шипел Кокс, — «телекомпанский криэйтор и стилист» — именно это и было напечатано на его визитке — «это, типа, пацаны юмор такой», — так вот, Кокс шипел, что «за пять саузэнд гринз можно было не пользовать исключительно сэмплы» и рисовал сигаретой в воздухе какие-то дуги и полосы.

Однако за Максом стояли слава невиданно крутого компьютерного графика, принимавшего участие в оформлении НТВ первого состава. «Нет, вы чувствуете?!! Первого состава!» — многозначительно поднимала палец начальница рекламного отдела. А за Коксом стояла лишь она, вечно пилившая его за затягивание сроков изготовления «элементов компьютерной графики», как значилось в прайс-листе на изготовление рекламы. К тому же сомнительная репутация хакера Кокса — человека странного как внешне, так и внутренне — не позволяла ему огребать по пять тысяч американских рублей за простенькую работу. Во всяком случае — пока. Во всяком случае, пока не забудется то, что Кокса выдрали на телекомпанию с места банального дизайнера одной из многочисленных вечно загибающихся рекламных газетёнок.

— Но всё-таки, господа, у нашего Кокса есть ге-ни-аль-ные креативы! — пробормотала Яна фразу, давно ставшую сакраментальной на телекомпании. Именно так, ласково и любовно, буквально-таки пропела эту фразу начальница рекламного отдела сразу же после пятнадцатиминутного выступления, в котором просто размазала Кокса за лень и непонимание важности Коксовой деятельности. Для него самого эта работа была скучной, вялотекущей и даже противненькой. Креативная душа Кокса ныла. Во время публичного разноса Кокс уже мысленно собирал барахлишко, втайне радуясь тому, что свободен, как вдруг его обласкали и даже похвалили. С той поры Кокс «просёк фишку», усвоил нужную манеру общения с глупым начальством и стал невыносим в повседневном быту, обленившись окончательно.

— Добрый вечер! В прямом эфире программа «Звони — ответим!»

На экране появился серьёзный Андрей Нулин и начал отрабатывать свой телевизионный хлеб. На пятой минуте эфира в студии зазвучал голос одной из дозвонившихся телезрительниц. Ей не нравилась цена препарата «Бронхомунал П», но сказать об этом прямо она, похоже, стеснялась. Мсье Нулин честно вопрошал гостью-фармацевта.

— Галину Батьковну… как её? Забыла! Но Андрюшка — молодец! — рассеянно пробормотала Яна, раскладывая гладильную доску. — Лично я бы не села в эфир после вчерашнего, понял, Зюзя? Блин, где гладильное покрывало?..

Кот Зюзя лениво прищурился. Ему явно было наплевать на иммунокорректоры.

— И где покрывало — кота не интересовало… — констатировала Яна, наконец найдя всё, что нужно и принимаясь за глажение. Вскоре зазвонил телефон и Яна, прижимая трубку плечом, перестала следить за эфиром.

— Ну, ребята, это вам Познера нужно, а не меня, — устало сказал Нулин, трогая ссадину на виске. — У нас эфир коммерческий, специфический… Как, хоть, звать вас, террористы… в погонах?

Рядом тихо всхлипывала Галина. Хотелось приложить лоб к прохладному стеклу стола, — пусть на нём и осели пыль и бетонные крошки от потолка. Двинув прикладом в висок Андрея, солдатик коротко саданул в потолок из автомата. Противно взвизгнула рикошетирующая пуля, крякнула одна из верхних поперечных двутавровых балок. Качнулись и выпрямились тени от подвешенных ламп. Мягко завалился на бок принявший в себя пулю. серый Мишка-косолапый — дешёвая китайская игрушка «Сказок на ночь от Алёнушки». Коротко взвыл динамик под потолком.

А сейчас, после суматохи первых минут захвата, все были какими-то обмякшими. Парень, яростно ругавшийся со Светкой в режиссёрке, сейчас молча смотрел в коридор. Автомат в руках бойца присевшего на корточки в углу студии, успокоился и уже не дёргал стволом на каждый звук. Женский визг там, в конце коридора, стих. Доносился лишь какой-то невнятный гул, напомнивший Андрею будничный звуковой фон телекомпании.

Кто-то пробежал по коридору, тяжело бухая сапогами.

— Где? — запыхавшись, крикнули у самой двери. Похоже, бегал тот самый солдатик субтильной наружности, чуть было не пристреливший Кирилла.

— Бу-бу-бу… запирается… — донеслось из общего гула.

— Да нет там никого в рекламе, не видишь что ли?! — вот и сам Кирилл орёт в ярости. Сапоги затопали дальше, голос Кирилла стал глуше, удаляясь.

А в отделе новостей о чём-то спорили, но не на повышенных тонах, а так… в духе обычной пятничной оперативки в 22–00, посвящённой разбору полётов за неделю. Того и гляди по коридору пробежит розовощёкий умница Олежек и провозгласит стандартный пятничный призыв: «Эй, на кого пиво брать? Тебе чего? Две сиськи? Двухлитровых? А бабло? Нет балабасов — нет спиртного!.. Зёма, между прочим, полтинника не пожалел. А тебя жаба давит. Склизкая!»

— Как мне к вам обращаться? — повторил Андрей. — А, господа-захватчики?

В студии было жарко и душно.

— Он говорит, зови его «второй», — ожил динамик голосом Светки. — Они тут все по номерам.

— Конспирация, — сказал Роальд. Он вздохнул и решительно произнёс. — Курить хочется.

— Курите, — пробормотал «второй», — Мне-то что! А меня Володя зовут, — с неожиданным вызовом сказал он. — Да что ты колготишься, всё равно они уже знают! — он встал, на секунду повернулся к стеклу, за которым рассерженно жестикулировал подельник.

— Да заткнись ты, — с досадой пробунчал динамик. Было видно, как светловолосый «первый» наклонился к микрофону режиссера. Видимо, он уже познал великую тайну технического общения со студией. — Передачу не прекращайте. Тут со мной два человека. Если что — все на хрен взлетим на воздух. Обращение мы сейчас зачитаем. Я его зачитаю. Чтобы меня видно было, понял?

— Дожили, — вздохнул Роальд. — У меня сигареты в куртке. Вон, на Алёнкином диване лежит, где зайцы. Можно я возьму, а?

— Можно, — сказал Володя и его ствол плавно повернулся в сторону Роальда Вячеславовича.

— Ты поаккуратнее со своим ружьём, — морщась, посоветовал Андрей. В голове кто-то тыкал шилом в такт пульсу. Было не столько больно, сколько муторно и неприятно. — Я хочу, чтобы никто не пострадал. Гоша! Можно как-то кондиционер включить? Гоша, ты там?

Кондиционер висел под потолком аккурат над застеклённым окном в режиссёрку.

— Да я сам включу, — пробормотал Роальд и осторожно шагнул к столику, на котором лежал бледно-серый дистанционный пульт.

Кондиционер заворчал, жалюзи его выходного поддувала медленно открылись. Потянуло прохладной струёй. Обычно кондиционер на время эфира отключали, дабы не издавал посторонних звуков. Несколько раз об этом забывали и спохватывались, этак на половине эфира, когда звукорежиссёр вдруг обнаруживал, что надоедливый, но слабый звуковой фон — это не его личный шум в ушах и не таинственные наводки в кабеле. Режиссёр яростно кричал видеооператорам в наушники, те тихо матерились и бесшумно бегали на цыпочках по студии за камерами, стараясь не пыхтеть и не спотыкаться. Гость в студии с немалым удивлением косился на эти грациозные, таинственные перемещения, что немало веселило потом всю съёмочную бригаду. Естественно, уже после эфира, после того, как режиссёр устраивал разнос «звукарю» за врождённое разгильдяйство и профессиональную некомпетентность. Такие проколы, естественно, случались не всегда. Правилом было то, что кондиционер выключался за полминуты до эфира, и к концу получасовой программы в студии становилось жарковато. Как ведущий, так и гость программы начинали блестеть лицом. Во время рекламной паузы визажист Леночка залетала в студию и быстренько припудривала лоснящиеся физиономии.

В такие минуты Андрею очень нравилось чувствовать, как её прохладный бок прижимался к его плечу. «Ну, спасибо! — говорил он и целовал Елене руку. Это производило колоссальное впечатление на гостей эфира. Они-то, как правило, выходили из гримёрной с видом снобов-аристократов и Леночку-визажиста принимали за некий второстепенный технический персонал. За полчаса до эфира Елена «рисовала гостям умное лицо» — как выразилась однажды Ольга, — после чего гостя усаживали за стеклянный стол в студии…

Роальд закурил, деликатно выпуская дым куда-то за декорации программы «Сказки на ночь от Алёнушки». Он аккуратно поворачивал вторую камеру в сторону стеклянного окна режиссёрской комнаты, примеряя необходимую высоту штатива. Андрей посмотрел на помертвевшую Галину и тихо похлопал её по локтю.

— Вы не волнуйтесь, ладно?

Галина что-то пискнула.

— Роальд! «Воздуху» мало — неохотно пробурчал динамик голосом Светки.

— Я сейчас, Светик, я вижу — готовно забормотал Роальд и поправил свои наушники из которых торчала вялая груша микрофона. В эфирном мониторе режиссёра изображение плавно отодвинулось. «Воздуху» — свободного пространства над объектом съёмки, стало больше.

— Так лучше? Ты, Светочка, попроси, чтобы Гошенька там, в режиссёрской, свет включил, а то видно вас всё-таки плохо… отсвечивает.

— Свет-то им можно включить? — хмуро спросил Андрей, глядя в стекло.

Внутри, за стеклом, беззвучно шевельнулась знакомая тень. Внезапно стало чётко видно, что творится в режиссёрке. Отходящий от выключателя и усаживающийся на своё место Гошка испуганно глянул прямо в глаза Нулина. Над макушкой лохматой Светки нависало свирепое лицо солдата «номер один». Он что-то сказал, и макушка протестующее мотнулась. Андрей представил, как Светка досадливо дёрнула плечом, и почти услышал, как она зло прошипела: «Сам бы и включал, раз такой крутой!»

— Светик, спокойно! — сказал он, и на секунду Светка подняла голову, и хмуро глянула в его сторону:

— Тут телефон надрывается… — сказала она.

Голос прервался. В динамике коротко рявкнуло.

— Шнур вырвал, дурак! Телефон поломал, — напряжённо сказала Светка. — И что? Нам всем песец?

Пауза.

— Света, работаем? Работаем? Светик?

— Работаем — решительно отчеканил динамик. — Ну, мать мне башку свернёт! Опять ей с Леркой до утра одной сидеть.

Невнятное бормотание, «номер один» наклоняется к микрофону.

— Через пару минут мы сделаем официальное заявление. Передачу не прекращать. Телевидение заминировано. Если что, мы всё здесь взорвём, понятно? — угрожающе гремит динамик.

— Понятно, — прошептала Галина.

Глаза её нехорошо закатывались. Андрей снова потрогал висок и спросил:

— Ребята? Давайте мы Галину Львовну отпустим? А её петличку я Диме отдам, а то он стоит тут и его толком не слышно.

— Какому Диме? — нервно спросил Володя, озираясь.

— В смысле — тебе… Э-э-э… Володя. Это я оговорился.

— Какому Дмитрию? — повторил Володя. — Ты что тут мутишь, как жопа?

— Сам ты жопа, — внезапно для себя самого разозлился Андрей. Ладони моментально вспотели. — Иди ты сам в жопу! Врываешься тут, с автоматом… Иди, вон, и сам снимай, если тебе надо! Что ты тут выёживаешься? Ну, оговорился я… Иди и сам снимай!

— Андрюшенька, Андрюшенька… не надо! — предостерегающе вытянул руку Роальд. Столбик пепла бесшумно упал на серый студийный ковролан, испещрённый вмятинами от ножек штативов. — Спокойно, ладно? Спокойно!

— Нет, Роальд Вячеславович! — запальчиво крикнул Андрей, — Что за дела? Я не понял! Что за манера — орать тут, врываться!..

— Андрей, пожа-а-алуйста! — простонала Галина. — Вы их злите…

— Тихо! — заорал динамик.

Андрей видел, как ствол автомата неуверенно повернулся к нему. Володька, похоже, по-детски испуган.

— Андрей, он же стрелять буд… буд… дет! — задохнулась Галина

Яна вдруг почувствовала запах раскалённого металла, всегда, кстати, напоминавший ей запах подгоревшего сахара, когда её, пятилетнюю Яну Полозову, старший брат учил делать леденцы. «Ты бери немного сахара на ложку, поняла? Капни три капли воды — и держи ложку над газом. Как только края начинают чернеть — суй под воду! А то будет палёным вонять на весь дом!»

— На весь дом — повторила Яна дрожащим голосом, сама не понимая, что говорит.

В телевизоре в это время камера Роальда как-то боком наехала на лицо солдатика Володи. Глаза его бегали. Он пытался хорохориться, но было видно, что за какие-то десять минут, идея с захватом изрядно потускнела в его глазах. Володя что-то сказал, но слышно было лишь невнятное бормотание. Зато неровное дыхание Галины-фармацевта перебивало всё.

— Господи, отцепите у неё микрофон — простонала Яна. — Не слышно же ни хрена!

Из дырочек в подошве утюга дыхнуло паром. Не глядя, она машинально отключила утюг и вздрогнула — пронзительно взвыл телефон.

На экране в это время переключили картинку. Теперь общим планом была видна студия — Андрей, держащий правую руку у виска и Галина, съёжившаяся на стуле.

— Мы продолжаем, Андрей — громко сказал злой голос женщины-режиссёра. Яне он показался знакомым, но кто говорил — она так и не смогла понять.

— Короче, солдаты, — упрямо сказал Андрей, глядя прямо в глаза Яны (вот она — привычка ведущих смотреть всё время в камеру! Даже сейчас!) — Короче — мы всё сделаем, чтобы город вас услышал. Только не надо на нас давить, ладно? Здесь народу много… это же телевидение! Если хоть кто-то не на ту кнопочку нажмёт — городу ни хрена не будет видно. Так что не нервируйте нас.

— Мы меняемся — квакнул динамик. — Второй… Вован! Ко мне! Я там буду заявление читать… Да подожди! Подходи к двери, и я выйду, а там меняемся, понял?

Дверь в студию, — с тамбуром, шикарная, с яркими ручками «под золото», — и вход в режиссёрскую — совсем рядом, под прямым углом друг к другу. Поменяться местами солдатикам совсем просто. В дальнем конце коридора, судя по приглушенным возгласам, кто-то отрывисто орёт, как лает, на новостёров. А может, журки орут на захватчика. Вот, загалдели. Похоже на спор на повышенных тонах. Андрею кажется, что он слышит Кирилла. Прорезалось «мы же про вас сюжет сегодня делали! Оксанка… Серёга, вон, ездил, да?.. да я сам, я сам ментов синхронил… что ты мне впариваешь?!»… Живой Кирилл, слава Богу! Опять орут. Господи! Хоть бы уж никто не лез на рожон… с Кирилла, так станется! Мало ему ножевого ранения в живот… и катастрофа ещё прошлогодняя дурацкая… ох, мать твою, точно — хреновый день!

Телефон продолжает надрываться. Яна не глядя, протягивает руку и берёт трубку. Громкость телевизора почти на максимуме и в комнате шумно дышат Андрей и Галина. На экране «номер первый», поменявшись с Володей едва слышно спрашивает, тыча стволом куда-то за кадр:

— Это что? Городской телевизор?

— Городской — слышен громкий голос Андрея. Камера неуверенно наезжает на автомат.

— Можно переключить на любой канал — спокойно говорит Андрей.

Видимо, он отвечает на не услышанный Яной вопрос. В кадре крупно рука «номера первого», камера рывком отъезжает. Виден солдат, наклонившийся над студийным монитором — простым телевизором LG. Солдат косится на камеру и неуверенно тычет в кнопки. Невнятная речь (громко-громко сопит Галина, — слышно, как она шмыгает носом… хоть бы кто её отключил!) и в кадре появляется Роальд и переключает каналы. Андрей объясняет:

— Это обычный городской телевизор. Вон, в углу, логотип АТР. Его только на эфире ставят. А это СГТРК… второй канал… тут реклама… А что ты хотел? Что про тебя все телеканалы говорить будут? Круглые сутки? Вот будут новости… Нет, мы-то как раз в прямом эфире… Какая запись?! Ну, ты включи на АТР — нас и увидишь! И весь город нас сейчас видит, если на нашей кнопке, конечно, телевизор смотрели. Роальд Вячеславович, включите вы ему, а то я даже встать толком не могу из-за этого провода!..

— Яна! Ты АТР смотришь? — кричит кто-то в трубке, — Яна! Яна, включи АТР!

— Пива бы… — негромко говорит Андрей. — Холодненького… Вот, так! Видишь себя? Эту картинку теперь полгорода рассматривает.

— Ненадолго! — громко бубнит динамик. — Сейчас набегут менты, отключат всё и будем в темноте сидеть, штурма ждать.

Номер первый неразборчиво кричит. Но слышно его, как из подвала:

— … не отключать!..

— Я же говорю, давайте передадим микрофон Галины Львовны…

— Янка, мать твою! Ты что там, оглохла?! — пищит трубка.

Дрожащий голос Гошки из динамика:

— Андрей, у меня на пульте звонок. Включаю!

Слабый голос откуда-то со стороны:

— … вы чё, ох…ели?!..

Динамик внезапно оживает типичным телефонным голосом:

— Алло! Алло! Вы меня слышите? Это передача? Передача, да?

— Господи, да что же это такое? — стонет Галина.

— Это программа «Звони — ответим». Слушаем вас, — со знакомой профессиональной интонацией говорит Андрей. На секунду Яне кажется, что всё происходящее было каким-то дурацким сном.

— Я спросить хотела вашу гостью… Ой! Что у вас там?.. Это… это что такое?..

Испуганные короткие гудки. Связь резко обрывается. Яна почти видит эту неизвестную телезрительницу, добросовестно набиравшую вечно занятый телефон прямого эфира… и дозвонившуюся наконец-то!.. И минут пять сидевшую с немой трубкой, после Гошкиной сакраментальной фразы — подождите, мол, немного, — через некоторое время я включу вас в эфир. Как правило, счастливчику, удавшемуся пробиться прямо в передачу, немедленно хотелось бежать к телевизору, чтобы увидеть реакцию ведущего и гостя на его, зрителя, персональный выстраданный вопрос.

И вот несётся такая тётка к телевизору, на ходу выпаливая подготовленную фразу, раздражённо машет на мужа, давно переключившегося на какой-нибудь хоккей на другом канале, торопливо щёлкает пультом… а там!

Яна нервно хихикает. На диване начинает пиликать сотовый.

Алло! — мелькает в голове. — Алло, кто бы вы ни были — этот наш чёртов дурдом на проводе! Валяйте, выкладывайте ваши проблемы, проблемки, проблемищи… в самом, что ни на есть прямом эфире!

— Да? — вслух произносит Яна. Трубка начинает взволнованно пищать чьим-то голосом. Красивой, известной всему полуторамиллионному городу журналистке и поэтессе Яне Полозовой хочется беспомощно, по-детски зареветь.

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

Половинка листа. Торопливый почерк Светки-режиссёра. В углу темнеет высохшее пятно от пирожка. На обратной стороне листка: «График выхода работников АВМ-2 на ________ 200__ г. Вечерний эфир». На чистой стороне, памятка. Шариковой ручкой, вкривь-вкось:

04.__.__ (пт) ВЫСТАВИТЬ КАССЕТУ!!!

… Роальд Вяч-ч — общаки — воздух слева!

… оператор: водолазик (зачёркнуто; дописано «Мишка» и тоже зачеркнуто)

… Гоша — ПЕТЛЯ!!! (радио) Убью.

… Кассету потом в эфирку!!! (подчёркнуто двумя линиями)

… Лена — грим. Или Катя?

… Реклама — 2`43" — 24-я касс. BETA — Оля К. — Ел. Бор. — отдать + Мирра

… НА ПРАВАХ РЕКЛАМЫ — много!

… Титры — заставки — Саша — КУБ (кассета?)

… Роальд — 20–57 — Андрею знак — кончаем!

(приписка чьей-то шкодливой рукой, после слова «кончаем»: «ОРГАЗМ??»)

Ниже нарисован глазастый пушистый заяц с морковкой и какие-то закорючки. У зайца на пузе написано «Лерка». Под зайцем — другим почерком:

Светка-конфетка! Не забудь вставить рекламный блок!!!

Андрей Н.

P.S. А то, ежели как в прошлый раз, так я сделаю с тобой, чего Содома не делала с Гоморрой:)

Ещё ниже, карандашом, размашистым почерком Кирилла Деревнёва: «Содома с геморроем».

Сидевшая в рекламном отделе Ольга переложила телефонную трубку в другую руку и попыталась ещё раз перевести звонок на пульт звукооператора Гошки. Занято!

— Я записала ваш вопрос, — сказала она в трубку. — У нас перегружены линии. Да-да! Непременно зададим! До свидания.

Когда-то, на заре становления программы она просто набирала 224 и нажимала кнопку «flash». На столе у Андрея тихо звонил телефон. Андрей снимал трубку с бодрыми словами «наши операторы вывели в студию звонок с наиболее характерным вопросом, — его задаёт большинство зрителей… Алло, вы в прямом эфире! Задавайте ваш вопрос!» Звукорежиссёр нажимал на пульте какую-то кнопку и в динамике раздавался громкий голос зрителя.

Пару месяцев назад от такой схемы почему-то отказались, — Андрей не переставал ругаться по этому повод, — и теперь Ольга просто переводила разговор звукорежиссёру на пульт. Практически всегда звукооператором был румяный кругленький Гошка. Он бодро бормотал дозвонившемуся, мол, подождите, я вас включу, сообщал об этом видеооператору, тот молча делал Андрею какой-то условный знак и Андрей говорил:

— Вот, мне тут подсказывают, что сейчас мы услышим звонок телезрителя…

Счастливый Гошка нажимал кнопочку и динамик под потолком выпаливал голосом телезрителя, уже слегка обалдевшего от стремительной смены людских голосов: Оля, Гоша, Андрей в студии:

— Алло? Это передача?..

По мнению Ольги, эфир от этого стал каким-то доморощенным, но рекламодатели ничего не заметили, были довольны, и график программы был забит практически до мая…

— Хорошо, что Андрей перетащил тебя на телевидение, — говорила ей мама. — Сидела бы сейчас на своём заводе.

— Я сама нахожу заказчиков и спонсоров! — невпопад ощетинивалась Ольга. — Там половина — мои фирмы! Ну, пригласил, и что? Я иногда даже больше его зарабатываю!.. — почему-то ей казалось неловким то, что Андрей действительно привёл её в отдел рекламы прямиком с оборонного завода, где она отработала год после института.

Как и водится на небольших телекомпаниях, приходилось успевать везде. Формально Ольга была менеджером («манагером», как дразнился Нулин) по рекламе. Однако когда проводили самый первый прямой эфир, Андрей предложил ей посидеть в рекламном отделе у телефона, «попринимать звонки».

— Всё очень просто, не трусь, — объяснял он ей, — Слава мини-АТС, любой звонок переводится на любой телефон компании. Телефон прямого эфира — это телефон, что на моём столе стоит. Садишься и дежуришь. Если человек по делу говорит, спрашивает разумно, коротко и в тему — переводи его звонок в студию, я там уже с ним сам разберусь. Список желаемых заказчиком вопросов у тебя есть. Опять же, рядом с тобой в отделе будет сидеть человечек от заказчика… а то и два человека. Если звонящий спрашивает что-то сложное — переводи этот звонок прямо на соседний стол — пусть человечек сам за свою продукцию отвечает. А ежели, душа моя, в телефоне вопрошают о чём-то понятном и простом — кидай этот вопрос к нам на стол. Пусть на него гость в студии отвечает. А если звонков слишком много, проси людей записать телефоны рекламируемой конторы. Пусть уж завтра они сами выясняют напрямую, что к чему. Нормально, малыш?

После первых успехов «Звони — ответим!» Ольге даже обещали приплачивать за всю эту «прямоэфирную подработку», но, как водится, ни черта не доплачивали. Поскупилась начальница рекламного отдела добавить хоть немножко к зарплате. А ведь приходилось отвечать на вопросы телезрителей ещё и днём, когда в записи шёл повтор передачи, и люди названивали ничуть не меньше, чем по вечерам.

— Ну и пусть, — легкомысленно говорил Андрей. — Зато после такого эфира заказчик — твой и душой и телом. Ты для него не просто какая-то там банальная манагерша, а та самая Оля, — о-го-го! — мы же с ней в прямом эфире работали, помните?!

Самое смешное, что так оно и было. Через 2–3 минуты после начала программы телефон пищал непрерывно. Заказчики, как правило, приходили вдвоём или втроём. Гость прямого эфира сидел в студии, а его спутники усаживались за свободными столами рекламного отдела. Вместо того, чтобы просто смотреть на экран небольшого телевизора, стоявшего на офисном платяном шкафу, гости моментально вовлекались в трудовой процесс. Ольга перекидывала вопросы посложнее на телефоны, стоявшие практически на каждом столе отдела. Гости трудолюбиво отвечали, и время для них пролетало совершенно незаметно. Чаще всего, в конце программы Андрей сообщал зрителям, что «наш гость ещё полчаса после эфира будет отвечать на ваши вопросы, звоните по тем же телефонам»; звучала мелодия финальной заставки, и минуты через две взволнованный и счастливый гость вместе с Андреем появлялся в рекламном отделе. Ольга тут же вручала гостю телефонную трубку со словами: «Вот, тут Вас здесь спрашивают…». На трубке потом оставались следы крем-пудры. Коллеги гостя разноголосо гудели на разных телефонах, делая друг другу какие-то непонятные, но вполне довольные знаки.

— Ну, как, малыш? — спрашивал Андрей. — Судя по физиономиям гостей — всё в норме? Денежки потрачены не зря?

— Как всегда, гениально, — ехидно говорила Ольга. — Я как села на телефон, так на экран и не смотрела, и не слышала ничего — некогда было. Иди, отмойся, а то ты в этом гриме, как трансвестит какой-то…

— Я не трансвестит, я телевизионный деятель искусств. Двуликий Янус — продюсер, ведущий. И рекламный агент, и сценарист, и пиарщик, и ваш покорный слуга…

— Двуликий анус! — Кирилл просовывал голову в дверь. — Ну, вы пиво-то будете жрать?!

— Деревнёв!!! Здесь дамы!

— Дамы вы дома, а здесь — «покуда война не кончится, все в среднем роде ходить будем»! Андрюха, Оля, пошли, а? Выжрут там всё пиво и нам не оставят — неделикатно и грубо.

— Кирилл, я сейчас! Морду лица отмою и приду.

Ольге всегда нравились эти вечера, особенно пятничные. Однако сегодня в коридоре было как-то чересчур шумно. Зарплата…

Гостья сегодняшней передачи фармацевт Галина Львовна, как человек, просидевший в эфире уже трижды, в наставлениях не нуждалась. Пришла она сегодня почему-то одна. Перед самым началом эфира Ольга позвонила Гоше, убедилась, что связь работает, заперла изнутри дверь в рекламный отдел и выключила верхний свет. Опять полезут все кому не лень — думала она — а то ещё и Борщ припрётся со своей водкой, — идут они в баню!

Споткнувшись в потёмках об сумку Андрея (в сумке призывно звякнули бутылки с пивом, припасённые для всей бригады прямого эфира), Ольга поправила телефонный аппарат, зажгла настольную лампу на столе Андрея и положила карандаш на чистый лист бумаги. На колпаке лампы тускло поблёскивала рекламная наклейка со слегка подправленной лихой надписью «ХОЧЕШЬ (выскоблено)ОХУ(выскоблено)ЕТЬ, СПРОСИ МЕНЯ, КАК!»

Звук в телевизоре она убрала практически полностью. Да и стоял он сегодня почему-то почти боком, и смотреть на него из-за Андрюшиного стола было неудобно. Лезть на стул и поворачивать телевизор не хотелось.

— Ну и чёрт с ним! — подумала Ольга. — Маленько видно — и ладно. Господи, как мне эта дурацкая наклейка на лампе надоела!..

Двадцать минут эфира пролетели, как обычно. Ольга уже вторую минуту терпеливо беседовала со въедливой телезрительницей, зажав трубку плечом, как вдруг ей показалось, что в коридоре что-то гулко рассыпалось. Завизжали голоса.

— Минуточку, я вас переведу в студию, — быстро проговорила Ольга. — Трубочку не бросайте, ладно?

— Девушка, а можно я…

Кнопка «flash», номер 223. Гошка:

— Оля?

— Гоша, вопрос, — торопливо сказала Ольга и повесила трубку. В коридоре дико заорали матом и завизжали ещё громче. Стало неуютно и страшно. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Ольга быстро выключила лампу и испуганно притихла. Телефон надоедливо пищал.

— Подрались что ли? — прошептала Ольга и, нащупав разъём, ломая ноготь, выдернула шнур. Через пару секунд звонок автоматически перевёлся на соседний стол. Телефон там пищал намного громче. Встать было страшно.

Вскоре надрывались все телефоны отдела. Задребезжал звонок факса. В сумке ожил сотовый. Почти одновременно разудалая мелодия «Тореадора» сотового телефона Андрея приглушенно вырвалась из ящика его стола. В дверь несколько раз дёрнулись. В коридоре чей-то знакомый голос крикнул:

— Да нет там никого в рекламе, не видишь что ли?! Ушли давно!

«У вас, Оленька, сегодня в голове дождик идёт!» — почему-то вспомнилась фраза одного из заказчиков… смешливого и расторопного Бориса Аркадьевича, директора строительной фирмы «Пропилексум». Этот дождик представлялся Ольге весёлым, тёплым и скоротечным. Чисто женским таким!.. Ну, побрызгал немного — зато теперь солнышко!..

В дверь раздражённо ударили. Забубнили голоса, двинулись влево, становясь тише.

Уходят? Ольга съёжилась ещё больше. На экране беззвучно прыгали какие-то незнакомые фигуры. Видно было плохо, но вглядываться не хотелось.

Что-то в мире неумолимо и жутко съезжало с катушек. И это был уже не дождь.

— Осторожнее, а то стекло грохнешь, — сказал Андрей.

«Первый» пристраивал автомат на стеклянной столешнице. Перед этим он преувеличенно аккуратно сдвинул в сторону коробочки из-под препаратов.

— А микрофон как? — спросил он.

— Давай прицеплю.

— Я сам!

— Сам, так сам… Ты эту коробочку зацепи за ремень, там скобка есть…

— Там лампочка должна гореть, на корпусе, — голосом Гошки забубнил динамик под потолком. — Горит? Андрей?!

— Да горит-горит, — досадливо сказал Андрей и вздохнул. — Вот пятница, а?

— Это, как в анекдоте… ни хрена себе неделька начинается! — сказал из-за камеры Роальд и улыбнулся. — Андрюшенька, ты подвинься немножко вправо… в смысле, влево от тебя, я хочу вас обоих общаком взять. Что ты говоришь, Света?

В наушниках у него пропищал Светкин голос.

— А я, Светочка вторую камеру сейчас немного поверну, — заторопился Роальд Вячеславович, снимая наушники. — Третью — на коридор, да? Тогда у нас все три точки будут под контролем.

Отчаявшись отключить пейджер — что за ерунда? руки трясутся — Андрей вынул из него батарейку. Пейджер наконец-то перестал дрожать. Последнее сообщение было, кажется «Держись!!! мы с вами! пригласите вику в сту…»

«Первый» пыхтел, пытаясь левой рукой справиться с крокодильчиком радио-петлички. Андрей ещё раз вздохнул и сказал:

— Что ты ссышь? Давай я помогу! Никуда мы не денемся, не убежим.

— Сам ты ссышь… — заворчал раздосадованный «первый».

— Ты только случайно не пальни, ладно? А то мы все тут повеселимся…

Неловко повернувшись к солдату и прицепляя крокодильчика, Нулин прошептал, стараясь придать голосу самые убедительные интонации:

— Галине Львовне плохо, ты обещал…

— Мустафа, нах! — вдруг повелительно заорал «первый». — Отведи тётку к остальным! Короче, боец!

— В микрофон не кричать! — испуганно хрюкнул динамик голосом Гошки.

Всхлипывающую Галину за руку выдернули из студии. Какой-то раскосый солдатик, ещё не появлявшийся в студии, на секунду заглянул в дверь, ухмыльнулся и исчез. Слышно было, как несчастная Галина разрыдалась. Невидимый солдатик неожиданно ласково напутствовал её:

— Пи…дуй прямо по коридору. Филон! Слышь, Филон?! Тут ещё одна к Малому!!

— А… — донеслось со стороны отдела новостей.

— Ну, мы работаем, наконец, или нет? — сердито рявкнула Светка. — Роальд, да хватит тебе там елдыриться!

— Всё-всё! — Роальд уже вернулся к камере и надевал наушники. — У меня всё. Андрей?

Андрей посмотрел прямо в объектив. На зубах почему-то скрипнула бетонная крошка. Он облизнул губы.

— Итак, мы продолжаем нашу программу… Несколько неожиданно тема нашей беседы, э-э-э… изменила свой вектор, как говорят политики. Вот, товарищ «первый» сейчас сделает заявление. Кстати, я очень прошу все соответствующие органы не устраивать пока… не устраивать вообще никаких штурмов. Здесь, на телекомпании, полным-полно народу и… и все очень напуганы. Если уж говорить откровенно.

— Никаких штурмов, — сипло сказал «первый» и нервно сглотнул. — И газов.

Затем он вдруг полез в нагрудный карман.

— Петличка! — беззвучно простонал Роальд, делая страшные глаза.

Для телезрителей шорох клапана кармана, к которому и была прицеплена петличка-микрофон, превращался в грохот, заглушающий все звуки в студии. Андрей беспомощно пожал плечами. «Первый» наконец-то достал из кармана бумажку и неуклюже стал разворачивать её одной рукой, прижимая к пыльному стеклу стола. Андрей машинально помог расправить листок и поставил на его уголок коробочку «Смекты».

— Так. Это, видимо, нечто… э-э-э… вроде вашей петиции? — сказал он.

— Чего?.. Это наше обращение, — хрипло сказал «первый». — Мы его написали вчера. Ну… все вместе… — он откашлялся.

— Вы, пожалуйста, глядите прямо в камеру, хорошо? — Роальд работал так, как будто за столом сидел обычный гость. — Не в телевизор смотрите, а вот сюда, а то зрителю от вас только профиль видно будет. И не волнуйтесь.

В дверях снова появился раскосый Мустафа. Светка-режиссёр немедленно переключилась на третью камеру, и на экране возникла его переминающаяся с ноги на ногу фигура. Мгновение спустя, всплыли титры «Галина ПЕРВАКОВА, директор сети аптек «ЗДРАВНИЦА». Титр мигнул, сменился на «На правах рекламы», исчез. Зазвучала тихая музыка, которую звукорежиссёр подкладывал мягким фоном на весь прямой эфир.

— Музыку уберите, а? — сказал Андрей. В голове по-прежнему стучало. Кажется, даже подташнивало.

— Это Сашка тут со страху портачит, — ответствовал динамик.

Музыка прекратилась. О, Господи, там же ещё и Сашка-маленький за компьютером! — вспомнил Андрей. Забился в свой уголок, ближе к батарее… Светка только покрикивает — у него это всего лишь второй месяц работы. Воистину, «повезло» парнишке. Он, бедняга и так-то вечно что-нибудь, да отчебучит на эфире, а тут… Надо будет попросить, чтобы его отпустили. Отпустили — куда? Может, здесь нам всем безопаснее? И как там Ольга? Сейчас, наверное, забилась в толпу журок, то бишь, журналистов, и трясётся, бедная. Мышка, ведь, по гороскопу… Эх, блин, пятница!

— Можно? — спросил откашлявшийся «первый».

— Легко, — пробормотал Андрей. — Работаем… Тишина в студии. Автоматом только не елозь, а то сам себя заглушишь. И скажите там, в новостях, чтобы потише галдели… или дверь в студию закройте.

Раскосый бессмысленно ухмыльнулся. С места он не тронулся. За стеклом, в режиссёрке уныло маячил Вован с автоматом наперевес. От Светки, как всегда, была видна лишь макушка.

— Давай, Андрюха. Работаем! — буркнула она в наушнике Андрея.

(телефонный разговор) 

— Эдуард Эдуардыч! Добрый вечер! Это я… Да, я! У нас тут ЧП… (в трубке треск и сопение)

— Ты, давай, короче, а то я уже к Миронову подъезжаю.

— У нас тут захват на АТР.

— Где?

— На телевидении. На АТР! Ну, где директор этот… Чижов… тьфу!.. Ершов!

— На АТР? На телеканале?

— Да! Захват! Это те солдаты, шесть человек… предположительно все шесть…

— Б…дь, вас там оставить нельзя ни на день!

— Так откуда нам было…

— Давно?

— Минут двадцать назад. Эдуард Эдуардович, они в прямом эфире. Требуют, чтобы не отключали! Вы, как губернатор…

— Подожди ты!.. Ну, вы, б…дь, даёте… Ванников в курсе?

— Да! Он мне позвонил… он до вас не дозвонился и — мне… В Москве уже знают. Я думал, вам там уже сказали…

— Ну, б…дь… Вот, как на грех, и-м-е-н-н-о сейчас!..

Гудят, названивают телефоны…

— Пашка, ты?!

— (неохотно) А, привет… Ты чего?

— Паша, у меня информация — захват телестудии АТР. Я тут один пока, понял? Шёл к своим, бутылку нёс, а там… Давай, шилом — баннер! И на первую страницу — молния! Я сейчас надиктую!

— Это… тут уже нет никого! Васька ушёл, а…

— Захват, дубина! Захват в прямом эфире! Дёргай всех, кого надо. Я сейчас около АТР. Толкани там кого-нибудь, пусть карточек купят МТС-овских и сюда, пока здание не оцепили! А то и просто кинут денег на мой номер, пункты ещё работают. У меня на сотовом деньги кончаются. Ты понял?

— Тут нет никого уже… там Вася… они… в этот пошли… с Димкой…

— Ищи! Всех!! Понял!!? Упустим на хрен! Я сейчас на первом этаже. Ты Вальке звони, понял? Слышны были выстрелы! Понял?! Мне уже Лариска звонила!.. (прерывистое дыхание) Вот… я уже между первым и вторым этажом… Тут холодно… темно… (понизив голос) А на баннере — крупно «Террор» и три восклицательных знака. Ниже — «выстрелы в прямом эфире», понял?.. Кровь из носу — пиши всё, что показывают. Прямо с домашнего телевизора пиши! Всё, что показывают!

— Не слышно ничего… Игорь, где, говоришь, показывают?

— В шиз-з-з-зде, мать твою!!! Недоумки чёртовы! Вы что там, бл…ь, о…ели совсем?!! На АТР захват!!! АТР, понял?!! Может тебе ещё и по буквам прочитать, скотина?!

— Адрон, они же там всех поубивают, сволочи!

— Яна, ты мне номер дай, номер режиссёра или ещё кого!

— Да нет у меня номера!

— В сотовом нет что ли?

— Ой… в сотовом… Адрон Алексеевич, я вам перезвоню сейчас…

(пауза, попискивают кнопки; пауза; вызов)

— Адрон Алексе…

— Нашла, нет?

— Записывайте — восемь, девятьсот два, восемьдесят четыре… (диктует, всхлипывая)

— … пятьдесят два?.. Что? Пятьдесят или шестьдесят? Шестьдесят? Шестьдесят два… Записал!

— Адрон, вы же депутат Госдумы! Сделайте что-нибудь! Ну, там… ну, вы же знаете!..

— Яночка, ты не волнуйся так… всё будет хорошо… генералу Ванникову я звонил и…

— Андрюша там… Оля… да ВСЕ же там!

— Яна… Яна, возьми же себя в руки, чёрт тебя побери!!! Мне твоя машина нужна, срочно, слышишь?.. Свою взять не могу — охрана сразу за мной потащится!.. Садись и дуй к АТР. Меня на перекрёстке подхватишь. Около универсама «Дория»! Я буду прямо у перекрёстка! Да, мы едем туда!

— (шёпотом) Мама? Это я.

— Оля, ты?!

— Мама…

— Оленька!

— Мама, тише…

— Оля! Господи, что там у вас?.. Мы звонили… всё время занято… там они Андрея так ударили, прямо в лицо… Оля, ты где… ты на работе, да?

— Мама, я в отделе… здесь… на месте…

— Да что же это такое… (плачет)… уходи скорее оттуда…

— Мама, ты в милицию звонила? Ой… (пауза) мама, тут так страшно… (всхлипывает) Там что показывают?

— Они читают что-то… манифест какой-то… тут, вот, папа трубку рвёт у меня…

— Какой манифест?.. Папа, ты?

— Я сейчас приеду! Оля? Оля, слышишь? Я сейчас приеду!

— Ну, что ты говоришь, папа!!! (плачет) маму только не пускай никуда… и водишь ты плохо…

— Оленька!

— (совсем тихо) Папа! (всхлипывает) Я перезвоню…

— И-ри-ноч-ка! Привет!

— Привет!

— Вы телевизор смотрите?

— Я только что пришла…

— Ой, включай скорее на АТР!

— Что?

— Ну, у нас это седьмая кнопка… АТР!

— Я…

— Там ужас такой! Мы с Витей сейчас смотрим. Там солдаты… Дезертиры прямо передачу захватили!.. Я даже звонить туда хотела, а номера не помню, а его уже не показывают… ты не помнишь?

— Солда-а-аты?

— Да! Солдаты! С автоматами!

— Ой… у нас АТР не показывает… Володя настраивал-настраивал… А что?

— А мы с Мансуром сидим, — он говорит, давай, переключи! А я говорю…

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

Видеокассета N003/59-05 «Террор. Касс.1… дата.

Вложение (расписано: Черепанова М.)

Хроном. — 3`57» 204-Захв-1/4-05

— … подогнать БМП… и чтобы никто… и никого! Чуть что — взрываем всё на хрен… и чтоб ни одна сука… в купюрах по сто долларов… Мы требуем… дедовщина… президент… олигархи… заложники. Мы хотим… пацаны!.. нам обещали… армия… дума… заложники… контрактная армия… заложники… и чтобы никаких отключений!

(закадровая начитка, Телекомпания «Студия-44», новости 21–30, экстренный выпуск, на экране — архивное фото здания АТР)

— Требования террористов были вполне ожидаемыми… подогнать БМП… и чтобы никто… никого… в купюрах по сто долларов. По предварительным данным все шестеро дезертиров… Губернатор, находящийся в Москве судя по всему не способен… Несмотря на усиливающиеся протесты… Москва… дума… министерство обороны… хаос… правоохранительные органы… заложники… Дубровка… Норд-Ост… газ… штурм… ГУВД… и прилегающие здания… заложники… уральский военный округ… оцепление… под контролем… губернатор… Москва… «Единая Россия»… мэр… ОМОН… спецназ… МЧС… губернаторские попытки скрыть… не смотря на… губернаторская команда — бессилие и растерянность чиновников… мэр города выступил с резким заявлением… Белый дом… Серый дом… областное Правительство. А через несколько минут — экстренный прямой эфир — выступление мэра Екатеринбурга на «Студии-44»!

Сюжет в новостях телеканала «Губерния»; титры: Влад Прекраснов, корреспондент. В правом верхнем углу экрана висит логотип-блямба: пламя взрыва и чёрная надпись «Экстримальная ситуация — захват»

На следующее утро — звонок в телекомпанию:

Мужчина: — … проверочное слово «экстрЕмум»! Это же математический термин! Поэтому, надо писать «экстрЕмальная ситуация», понимаете? Вы же свою репутацию портите!

(гнусавый девичий голос, возмущённо) — Мужчина-а-а… А я тут при чём? Это рекламный отдел! Вы не туда звоните!

(короткие гудки)

Мужчина: — Погодите… Алло?! Алло… вот, дура!!!

Девушка из рекламного отдела (повесив трубку): — Откуда я знаю, кто? Дурак какой-то звонил…

Белобрысому Валерию Филону всё нравилось. Типа, пацаны, по приколу. На секунду он даже остановился у зеркала в коридоре. А что? Он сам собой любовался в форме. Эх, сейчас бы фотку! Сфоткать тот самый момент, когда он засандалил очередь! Нет, жаль, никто толком не видел! Этого бугая… Кирилла, что ли… аж метра на три сдуло. Он не знал, что Филон и не хотел в него стрелять. Это же не кошка, всё-таки! Кошку, там, собаку, — можно, — но всё равно, даже не в Кирилла — момент вышел краси-и-ивый!

А на фотке, чтобы всё нормально вошло — и он, с закатанными рукавами, и Кирилл с удивлённым лицом спиной вперёд летит, и брызги крошек от пуль и дыры на стене… как в кино! «Если кто ещё рыпнется, — думал Филон грохоча сапогами по коридору, — прямо над головой дёрну. Пониже, чтобы чётко так. Или в пол, как в боевике. А они ногами, ногами — дрыг-дрыг!.. прикольно!»

Кирилл этот нарывается, ходит с мордой недовольной, будто Валерка ему лох какой из деревни. Пальнуть, что ли? Нет, лучше девки какие-нибудь. Они визжат в кайф…

— Давай к остальным, — сурово сказал Филон, — весь коридор уже проверили.

— Не, ребята, вы точно охренели, — горячо сказал Кирилл. — Вас же тут всех постреляют, понял? Всех! И нас тоже, вместе с вами. Вы хоть баб отпустите. Бабы-то что здесь делают? Ну, меня оставьте в заложники. Я и в студии сяду, вместо ребят. Я же криминальный репортёр, понял?

— Разберёмся, — гордо сказал Филон.

Он был ниже Кирилла на полголовы. Кого-то ему этот мужик напоминал, но кого? Кого-то хорошего или плохого? Филон не мог вспомнить, но всё равно, было приятно чувствовать, что Кирилл относится к нему с уважением, может быть, даже немного завидует, что вот он, Филон — Валерий Феофилов, потомок тульских мастеров и крутой рейнджер, — стоит, расставив ноги, и с небрежной улыбкой командует этим здоровенным мужиком.

— Давай-давай, — сказал он в растяжку, — двигай!

И пошевелил стволом для наглядности.

— Тьфу ты, блин, пацан, — плюнул Кирилл.

От него пахло спиртным, как, бывало от мамашкиных подружек с тульской фабрики «Заря». Трудового Красного Знамени фабрика. Соберутся тётки в общаге, пьют и треплются. А потом песни поют. Тоже мне, швеи-мотористки задрипанные. Мать, как без путной работы осталась — постоянно водярой попахивала. Что хорошо — когда сама пахнет, то Валеркиного запаха уже не чувствует. Главное, сильно не нажраться, она и не заметит.

Кирилл развернулся и пошёл по коридору. Филон конвоировал его. Слово всплыло откуда-то из памяти, и было хорошим, сочным словом — «конвоировать». Кирилл что-то прошипел. Очень похоже было на «гниду мелкую», но Филон решил сделать вид, что не слышит. Перед самой дверью в отдел новостей, откуда доносился многоголосый взволнованный хор, Валерка вдруг вспомнил.

— Стой! — сказал он.

Кирилл обернулся. Вид у него был — злее некуда.

— Ну, что ещё?

— Дайте закурить, — неожиданно просительным голосом выдавил Валерка.

Сработал рефлекс. Из в/ч салабоны с набитой мордой постоянно бегали стрелять сигареты и деньги для дедов. Сердобольные тётки на жалобное обращение клевали — порывались сунуть мелочь. «Ой, мой-то балбес скоро так же бегать будет!»

Мужики обычно давали только курево и все, как один, снисходительно трендели, типа, «я сам в Забайкалье служил» или ещё что похожее. Ну, могли и пива бутылку дать, только не все, конечно. Главное, шмыгать носом и ёжиться. Жалобнее надо. Вот интонация в память и въелась.

«Надо было сказать — сдать сигареты… или нет… сдать содержимое карманов!!!» — запоздало подумал Филон.

Кирилл неожиданно смягчился.

— Обычно я не поощряю детское табакокурение, — пробурчал он, — но у тебя, блин, аргумент — весомый. Держи. У меня ещё есть. Зажигалка?

И протянул поверх ствола почти полную пачку сигарет.

— Есть у меня зажигалка, — хмуро пробормотал Валерка и взял пачку. — Спасибо.

— На здоровье… Слушай, — внезапно спросил он, — вас же шестеро из части убежало, а я, вроде, только пятерых насчитал?..

— Это… иди давай! — крикнул Валерка.

— Да, уж, не задержусь, — тут же озлился Кирилл и вошёл в открытую дверь. — Спасибо, боец, за информацию.

Какую ещё информацию? Херня какая-то… Репортёр, тыр-пыр… а сам «Пётра Первого» курит. На его месте Валерка бы сигары курил и на джипе катался. Хреновый, поди, репортёр…

Вдоль всей стены висели портреты каких-то солидных дядек. Валерка остановился, разглядывая разнообразные физиономии. Сзади гудели журналисты. Малый что-то громко сказал, и несколько человек возмущённо затараторили в ответ. Малый, блин, та ещё жопа… хитрый, как этот…

Оба-на! Этого Филон узнал — Жириновский! Это они в студии снимали. Надо же, понесло его сюда… А в Тулу не приезжал. Ага… эта, как её, Хама-мада, что ли… А ничего, симпатичная. Старая только. Во, наверное, денег в Кремле зашибает! Ничего, мы тоже на мерседесах покатаемся. Москвич говорит, у них, мол, план — зашибательский…

… Что-то изменилось… что-то стало не так…

Филон поглядел по сторонам, пожал плечами. Вроде, всё на месте…

Он забычковал сигарету и неторопливо пошёл по коридору в сторону студии, к Мустафе, ошивающемуся в коридорчике у дверей, вместо того, чтобы контролировать вторую часть коридора.

Валерка вдруг представил себе, как сержант Забелин ползёт перед ним на карачках, а он подпинывает сучонка прямиком к сортиру. К специально нечищеному сортиру. На расстрел.

Или, как в фильме «Спецназ», — лейтенант Валерий Феофилов (нет… капитан Валерий Феофилов!) пощёлкивает по микрофону и небрежно говорит: «Клим! Минус два!..» Он даже поднёс руку к подбородку жестом актёра Галкина и холодно улыбнулся.

… Мать моя!..

… Мать моя армия, до Филона, наконец, дошло!

Телефоны!

Телефоны молчат!!!

И, вроде, недавно совсем перестали…

С улицы донёсся вой сирен и невнятное кваканье мегафона…

Валерка уже был у поворота к дверям студии, как что-то неясное дохнуло по коридору… Валерка шарахнулся к стене, и чуть было не открыл пальбу.

Фу… поблазнилось… просто сквозняк.

Стоп. А что это у нас так засквозило, а?

Ё-моё, да это же из-под двери рекламного отдела несёт! Вон там, чуть подальше… где Мустафы, падлы, сектор, а не его, Валеркин!..

Вот, суки, а? Там же не было никого!

Валерка попятился назад и заорал:

— Мустафа!

— Чё орёшь, — выглянул из-за угла Мустафа. — Тут передача идёт, а ты орёшь… — он широко улыбался.

— Вот, чурка, блин… секи! — Филон мотнул стволом в сторону двери. — Секи, Мустафа, там фигня какая-то…

— Где?

— Вон, та дверь, сечёшь? Этот… Кирилл говорит, что там нет никого. А теперь — из под неё свистит…

— Это… Москвич говорит, рано ещё!

— Москвич, Москвич! Хрена ли, Москвич?! А вдруг они уже в окна лезут?

— Бля-а-а… — ошалело протянул Мустафа. — Не… Филон… рано же!

Обоим стало не по себе. Валерка вдруг почувствовал, что ему трудно глотать.

— Может, гранатой? — шёпотом сказал Мустафа.

— У нас… — Филон всё-таки сглотнул слюну. — У нас их всего… — он оглянулся и прошептал, — всего две, тупак! Забыл что ли?

— А вдруг там спецназ?

— Не… Москвич сказал, они раньше, чем через тридцать-сорок минут не приедут! — ему вдруг очень-очень захотелось, чтобы Москвич был прав. Он же из Москвы! Он же знает!!! Он же говорил, что тут — провинция! Чёрт, он, правда, и про Тулу так же говорил.

Мустафа тупо посмотрел на него и осторожно спросил:

— А сколько сейчас? Этого… как его… времени сколько?..

Всё было ясно, всё было понятно — чего уж там голову в песок прятать. И было жутко, жутко, жутко… как в могиле.

— А ты и так в могиле, — прошептал кто-то над ухом, и Ольгу пробила крупная дрожь.

С трудом удержавшись от крика она не сразу поняла, что слышала собственные мысли. Всё же ясно, правда? Это захват — это я сразу догадалась. В дверь они не вломились — думают, что здесь нет никого — свет не горит, телефоны надрываются. Милиция скоро понаедет, спецназ… кто там ещё в таких случаях приезжает?..

А потом либо в перестрелке прикончат, либо газом каким-нибудь отравят… или эти… террористы найдут. И будешь тогда сидеть вместе со всеми и под себя мочиться, как в Беслане.

Ольга вдруг вспомнила, как совсем маленькую, папа брал её кататься на лыжах на озеро Шарташ. Снег блестит, лыжи поскрипывают… чай у папы в термосе такой сладкий… а потом домой, переодеваться (шерстяные носки — немедленно! — совсем девчонку заморозил, отец родной называется! — Ольга, марш в ванную отогреваться!) и потом сидеть рядом с мамой и папой, чистой и согревшейся… и смотреть вместе телевизор…

Здешний телевизор она выключила. Зачем-то пригибаясь, подбежала к шкафу, встала на цыпочки, закрыла глаза и от страха никак не могла нащупать кнопку. В какой-то момент она навалилась на шкаф, и ей показалось, что он сейчас упадёт… В одно мгновение ей представился грохот, топот ног там, за дверью, выстрелы, кровь… смерть… но кнопка щёлкнула и Ольга открыла глаза. Всё было в порядке. Так же пригибаясь, она вернулась к столу и съёжилась рядом со стулом.

«Хочешь смотреть телевизор дома, а не на работе — приди в себя! — сжав зубы и пытаясь не заплакать, сказала она себе строгим маминым голосом. — Думай, дурочка, что делать?»

Выбор был невелик — сидеть, сидеть и сидеть. Ждать, что произойдёт. Только от этих непрерывных звонков всех телефонов Ольга вот-вот сойдёт с ума.

«Так… — прошептала она, зажимая уши, — чем я могу помочь Андрею?»

Андрей. Господи, она же любит его!

Он же всё для неё сделает!

…

А ты? Что ты можешь сделать для него?

Ответ был безжалостен.

Ничего.

Ничего нельзя сделать. Всё, что приходит на ум, всё может сделать только хуже, чем есть сейчас.

«Слушай, малыш, — улыбаясь, прошептал в темноте Андрей, — пора нам отсюда сматываться. По-английски, не прощаясь. Здесь становится чересчур весело».

— Это ты сказал мне вчера, — едва слышно пробормотала Ольга.

Казалось, что кто-то внезапно налил в неё ледяную воду. От пяток до макушки всё стало холодным. Заломило затылок. Ольга встала. Двигаться, чувствуя себя резиновой куклой, под завязку налитой жидким льдом, было непривычно. Всё получалось как-то плавно, как во сне.

Нащупав свою сумку, Ольга повесила её на плечо, подошла к шкафу, открыла его и достала свою дублёнку, сняв её с поперечины вместе с проволочной вешалкой.

На секунду она замерла, положив руку на куртку Андрея. Потом прижалась лицом к рукаву и глубоко вдохнула знакомый запах — кожа… табак… Андрей…

— Помоги мне, ладно?

Господи, сколько раз она просила Андрея именно этими словами?

Сто? Тысячу?

Всегда?

«А ты, малыш, не телись. Давай-ка, поднажми! — теперь его лицо в темноте было хмурым и озабоченным. — Скоро будет поздно».

— Иду. Ты только не уходи, хорошо?

Окна в рекламном отделе были заклеены на зиму. Но не так давно, на Новый год, 28-го декабря, на телекомпании была вечеринка. Кирилл и Андрей в конце концов вздумали курить прямо в отделе и со страшным скрежетом раскрыли одно из окон. Ольга с Наташей и Еленой Борисовной вытолкали их за дверь. Ох, сколько было женского визгу!..

Ольга слабо улыбнулась, отодвинув в сторону какие-то лежалые папки и машинально протерев ладонью пыль. Плавно потянула шпингалет. Слёзы почти высохли.

Телефоны вдруг резко стихли, но она уже не замечала этого.

А Кирилл, между прочим, всё время приглашал меня танцевать, вот! И Игорь тоже. И у меня было самое красивое платье. А ты в это время Наташке глазки строил… а потом сказал, что не строил и только меня и любишь… а потом… а потом было всё таким счастливым…

«Я помню, — грустно сказал Андрей. — Жаль, что я не танцевал с тобой»

«Ловлю тебя на слове. Ох… здесь же высоко… и окно так скрежещет, когда открывается… я же предлагала бартер на пластиковые окна… их и заклеивать не надо, правда, Андрей?.. ну, вот, открыла».

Черновик-справка (журналистский блокнот с логотипом телеканала НТВ, написано от руки, торопливо):

5 февр. Екат-г, по телефону:

Здание — фабрика «Русские узоры». Не оборонка!

Стоит на перекрёстке: Голенищева-Кутузова и Губернской (бывш. Юрковского).

Телекомпания занимает половину третьего этажа.

Окна телекомпании выходят на ул. Губернскую (4 окна крайние справа) и на Голенищева (8 окон — от левого угла до центрального входа).

Козырёк с подпорками-колоннами- между 1 и 2 этажами — огибает угол и — до центрального входа.

Голенищева — 1 эт. — вход на АТР (отд. дверь), правее — магазин «Ткани»

Губернская — 1 эт. Кафе «Золотой ключик» (слева), плюс центральный вход.

Окна телекомпании также выходят и во двор фабрики. Пристройки, перпендикулярно — какой-то цех. Въезд на завод — со стороны Голенищева — перекрыто. С другой стороны Голе-ва — угол городского парка (сквера?) — чугунная ограда, деревья.

Охранник — ЧОП (?) Пенс (?) Выяснить!

КСТАТИ: Погода: -2-0 град. Цельс. Ночью до -5. Ветра нет. Гололёд.

Ольга перегнулась через широкий подоконник, запоздало подумав о том, что во дворе могут быть люди — милиция или эти… террористы.

Никого не было… Так и есть! Под окном жестяная будка для баллонов с газом! И с толстой шапкой снега! Как он только держится?.. ведь, крыша покатая…

Всё равно, высоко…

«Я была в этом дворе всего один раз, помнишь? Привезли по бартеру железные шкафы, и надо было тащить их к нам, на третий этаж. Я ещё ругалась, что никто не идёт, а вы с Кириллом корячитесь одни… а потом все набежали и стали тащить и материться… но не зло — деловито… а Кирилл сказал, что если бы не ты, Андрей, то он бы меня украл и женился…

Мамочки, высоко!!!»

«Прыгай, всё равно — прыгай, малыш!»

Ольга бросила вниз дублёнку. Она почти беззвучно упала на крышу будки. Ей казалось, что снег съедет по покатой плоскости, однако дублёнка была лёгкая. Специально для машины, а то за рулём не повернёшься…

Сумку, — в ней бесперечь пиликал сотовый, — она бросила подальше. Сумка шлёпнулась во двор, перелетев крышу будки. Прощай, телефон!.. Где-то недалеко заныли сирены и невнятно закаркал мегафон — это меня не касается. Это там… в другом мире… а я пока здесь…

Хорошо, что будка высокая и широкая.

Сколько там баллонов?

Эх ты, ты же инженер… с высшим образованием… масса на скорость в квадрате пополам… худела-худела, а всё равно — много…

Она глубоко вдохнула и повернулась на животе, высунув ноги в окно. Пальцы крепко вцепились в подоконник. Так… теперь надо перехватиться вот за эту палку… порог… как её… не знаю — и хрен с ней. Я электрик, а не строитель. Электрик высоких напряжений, вот! Руки вытягиваем… висим. Всё! Висим! Теперь обратно не залезешь, Андрюшенька! Рукам больно…

Она подумала, что может удариться о подоконник второго этажа, и вдруг отчётливо вспомнила, как Андрей с сигаретой в руке стоит напротив железных дверей будки…

«Вот так-то, Кирилл. Мы с тобой, оказывается нарушители!»

«Да ну, Андрюха… там же не пропан… углекислый газ!»

«А написано «Огнеопасно!»

«У меня на сарае «п…да» написано. Я заглянул, а там — дрова!»

«Де-рев-нёв!!! А ещё бывший учитель литературы!!!»

«Оленька, пардон, я тебя не заметил!..»

— А будка-то высотой как раз до подоконника второго этажа! — прошептала Ольга. — Я же вспомнила! САМА вспомнила!

Она зажмурилась, оттолкнулась руками и ногами и полетела вниз.

…

Удар был сильным. Ольге показалось, что её ударили по ногам, потом, сразу же — плашмя — по животу, локтям и подбородку…

Затем что-то хрустнуло, и сразу онемели спина и затылок…

Было удивительно тихо. Она открыла глаза.

«Я лежу на спине. Вон и окно… совсем оно низко, как отсюда кажется. Я, наверное, себе всё переломала и теперь инвалид, Андрюшенька. И ты меня бросишь такую, всю разбитую…»

На глаза навернулись слёзы. Она подняла руку и вытерла их. Надо же, а руки шевелятся…

«Оля, вставай, — мягко сказал Андрей. — Вставай, малыш. Ты ударилась ногами о крышу, потом на пузе съехала по ней и упала на спину. А теперь, пора вставать и уходить. Думаю, у тебя ничего не сломано…»

— Тебе хорошо говорить, — прошептала Ольга, но послушно — тихонько-тихонько — повернулась на бок. Её вырвало и немного погодя стало легче.

«Оля, поторопись!»

«Сейчас-сейчас… я уже… подумаешь, вырвало… помнишь, как мне стало плохо на лоджии от мерзкого коньяка и я так быстро-быстро… ты потом говорил, что это, как по пословице — «метнула харч» — хорошо, что не было никого… Одиннадцатый? Нет, Андрей, десятый этаж… нет, это ты путаешь, а не я…»

Она, шептала, сама не замечая этого. Подобрала сумку, оглянулась, соображая, куда идти — голова кружилась, и всё ещё тошнило — побрела, сутулясь, по двору, волоча за собой сумку, в которой пищал сотовый телефон — маленькая фигурка в холодном гулком колодце серых зданий…

— Ты не думай, Андрей, я справилась… Я тебя очень люблю… я всех люблю… а тебя — сильно-сильно… хоть ты и ростом с меня… маленький… и старый… и усатый… и борода у тебя к вечеру отрастает… колючая… нет, я не реву… это ты ревёшь, а я не реву… это просто снег… это просто… я….. я… за тебя боюсь… ты только живи, ладно?.. я даже замуж за тебя не пойду — живи только….

Только живи!

(рация)

— … Да! Одна. Говорит, с телевидения…. Была у сторожа… Да нет, всего минуты три, не больше… Что? Нет, жива. Сотрясение мозга может только… А? Сторож? Не слыхал он ни хуя! Они с родного входа вошли, а со двора никого не было… Да! Значит, пять окон. Что? Нет, она не знает. Ну, выясняем, выясняем!!! Движения в окнах пока не обнаружено… Да хрен его знает, почему!.. Ладно… ладно… Нет… Домой звонит. Ну, лицо немного, подбородок… голеностоп… Хорошо… К чёрту!

Сайт «Полли. РУ» (баннер):

ОНА ВЫРВАЛАСЬ ИЗ АДА!

СРОЧНО:

Одна из заложниц смогла бежать!

СРОЧНО!«…жестокость и насилие… бывшая заложница находится в шоковом состоянии… смятением и ужасом охвачен весь город… данные о количестве убитых расходятся… количество заложников может достигнуть 40 человек… епархия только что распространила заявление… православие… архиепископ Викентий в своём обращении… бандиты-дезертиры… психологическая помощь… надломанные судьбы… террористы… бесконечный эфир продолжается!

— Захват заложников, стрельба. У нас теперь всё, как у взрослых, господа новостёры, — сказала Вика.

— Ну. Теперь будут мочить в сортире, — пробормотала Оксанка.

— Кого, нас?

— Да всех. По мере попадания на глаза… Вика, давай пересядем? У нас же окно прямо за спиной. Так в спину и всадят.

— Жалюзи закрыты.

— Тем более!!!

— Ну, давай… Эй, солдатик! Можно мы пересядем в уголок?

— Сидите, где сидите, — настороженно сказал Малый.

Он сидел у входа в отдел новостей, там, где обычно сидела Вика. Развлекался тем, что разглядывал отключенные сотовые телефоны.

Оксана вздохнула и пробормотала:

— Солдафон…

— Может, пасьянчик раскинем, чтобы не скучать?

— Не трави душу, — отрезала Оксана.

Все компьютеры были тоже отключены. Серенькие экраны выглядели тоскливо-слепыми. Без суматохи и светящихся мониторов комната казалось какой-то неприглядно-нищенской и праздной. «В первый раз вижу такое, — подумала Вика. — Здесь даже на ночь оргтехнику не отключают. Обычно… за что и получаем постоянно по ушам… А хорошо бы сейчас втащил сюда своё пузо директор Ершов, дал всем пи…дюлей, и разогнал по домам…»

Она представила себе, как дородный Ершов орёт на Малого и пинком выталкивает его за дверь. У Малого виноватая морда. Ершов громогласно обещает ему урезать зарплату… скупердяй старый, можно подумать, он платит всем здесь выше крыши…

А ещё лучше, вваливается сюда вся моя рота отдельного такого-сякого полка…. Ребята матерятся, дают Малому по шее, отбирают автомат… и лейтенант Тихонов, муженёк мой так и не состоявшийся, баран мой тупой и недогадливый, видит меня и обнимает… целует. Целовался-то он хорошо… никто так не целовал меня, дуру неугомонную… судьба это, Вика, говорит. Судьба навеки… а сам… спокойно!.. не надо об этом… отгорело и прошло… пусть живёт со своей сучкой новой… а я буду жить и жизнь свою и дальше сама строить!

После первой суматохи, когда все надсадно орали и толкались, стало спокойнее. Самое ужасное было, когда Малый стал стрелять в потолок. Вика здорово испугалась. Вот, ведь, — мать его, — в Чечне не так страшно было!

Всё так мило шло! Новости оттарабанили без происшествий. Цербера Борща, Игоря Борчикова, шеф-редактора, пописывающего то там, то сям под псевдонимом Марк Резкий, сегодня ещё не было — отлёживался в отгуле, после вчерашнего дня рождения. Обещал, правда, когда в очередной раз звонил по телефону, сразу после новостей провести «разбор полётов», но так и не пришёл.

— Опять, наверное, где-нибудь в Белом доме ошивается. Пятница, — сказала Оксанка. — Помяни моё слово, через пару месяцев или в банк уйдёт пресс-секретуткой, или на «Студию-44» заместителем по развитию.

— В банк и я бы пошла!

— Ой, только не надо, Вика, — дёрнулся Кирилл. — Ты же на голову больная репортёрством. Ты же в банке сдохнешь от тоски! Опять же, новости ведёшь. Диктор. Звезда!

— Не надо ля-ля! — подбоченилась Вика. — Я уже резко поумнела, глядя на некоторых… хрен с ней, со звёздностью!

Кирилл поднял белый пластмассовый стаканчик и провозгласил:

— За процветание банковского дела!

В комнате роилось, как потом выяснилось, восемь человек. Операторы Нестор и Лекс (в миру Нестеров Дмитрий и Сашка Фаридов, подрабатывающий ещё на двух телеканалах); Оксанка-корреспондент, Вика — ведущая новостей и «репортёрщица», как дразнил её Кирилл. Сам он, кстати, должен был сегодня вместе с Лексом ехать к учредителям на завод цветных металлов, но в последний момент позвонил директор Ершов…

— Пришёл гегемон и всё пошло прахом! — в который раз рассказывал Кирилл. — И вообще, хрена ли я тут с вами сижу? Как говорил Гоголь, устами одного из своих персонажей — сижу, греха набираюсь. Даже водители все разъехались.

— Ну, иди, что сидишь? — кокетливо говорила Оксанка.

— Ишь, как попочкой крутит! — орал Кирилл. — Оксана, почему у тебя такая красивая попа? Как у Малахова этого… «Большая скидка» который!..

— Это потому, что он её непрестанно тренирует, — ядовито вставила Инна-архивариус.

— Во-во! Сжимает и разжимает, сжимает и разжимает… и так — каждое утро!

— Фи, старый анекдот! — пьяненько крикнула из противоположного угла Оксана-вторая, притиснутая с двух сторон Нестором и Лексом.

— Слушай, Кирилл, заткнись, а? — немедленно надулась Оксанка.

— Ради тебя… и Виктории… я готов понести любую кару! — Кирилл нагнул голову. — Повинную голову и сеч не мечёт… тьфу — меч не сечёт!

— Девки, мне идти пора, — сказала Вика.

— Вика, ты меня бросаешь… среди этих пьяных животных?! — орала Оксана-вторая.

— Испугалась баба… этого самого, — сказал Кирилл и подцепил пластмассовым ножом огурчик в стеклянной банке. Огурчик сорвался и упрямо плюхнулся обратно.

— Вилку возьми, наказание ты моё, — Вика протянула ему свою.

Кирилл ей очень нравился. Но, — ёлки-палки! — мало ей было красавца-мужа?! Удалой такой… лейтенант. Тоже, бывало, все девки на него вешались! Ну, и где он теперь? Вместе со своими тремя тысячами рублей оклада?.. «денежного воздержания», как сам же и шутил. Нет, девочки-мальчики, нечего тут нищету плодить. Кирилла, вон, и ножом в живот пыряли, и в аварии он попадал, и в драки… а всё на пиво не хватает! Зато вся физиономия в шрамах. Конан-варвар… уральский…

— А всё-таки хорошо было бы замуж за банкира выйти, — задумчиво сказала она.

— Ага, а он скажет — хрена ли ты круглые сутки среди красавцев вращаешься? И бросит тебя. Из ревности, — глубокомысленно сказал Кирилл.

— Это где они, красавцы?

— Там же, где и большие зарплаты, — ехидно вставила Инна.

— Это мы-то не красавцы? Вон — Лекс, Махно, Тарас… Кирилл Деревнёв, в конце концов! Ваш покорный слуга.

Тарас сидел у видеомагнитофона и, надев наушники, расписывал синхроны и видеоряд. Рядом стояла банка с пивом.

— Вот, девки, Тарас. И трезвый, и работает! Чем не жених? Молодой, холостой, незарегистрированный! Скоро Парфёновым станет… местного разлива…

— Мы тут все скоро кем-нибудь, да станем, — раздражённо сказала Оксана и поглядела на часы.

— Что, не едет? — осведомился Кирилл.

Оксана немедленно окрысилась:

— По мне, так пусть вовсе не появляется. Я его не жду.

Она встала и вышла из комнаты.

— А что я? — сказал Кирилл. — Мне по хрен. Хоть с Дедом Пахомом.

— Ой, да ладно, — пропела Инна. — Ну, клеится она к Борщу, и что?

— Он не Борщ! Он, в рот ему лягушку, Марк Резкий, — недружелюбно пробормотал Кирилл. — Нет, девушки, пора мне идти… на холодное жёсткое холостяцкое ложе. Ты слышишь, Вика? Я по глазам вижу, что ты взволнована. В тебе уже зашевелилось сострадание?

— Это у тебя кое-что зашевелилось, — ответила Вика.

— Как зашевелилось, так и отшевелится, — вставила Инна.

— Ну, уж нет! — Кирилла сегодня несло. — Это самое… будет последним, чем я шевельну, покидая сей яростный мир. Я буду способен на любовь до последнего содрогания бренной оболочки.

— Что-то мало нас сегодня, — задумчиво сказала вошедшая Оксана.

— Так ить, матушка! Время-то позднее! Которые путёвые — давно уже по домам и по барам разбрелись.

— Ой, ты разбредёшься… на твою-то зарплату.

Кирилл помрачнел.

— Ты ударила меня по самому больному месту. Можно сказать, плюнула в душу и ногой растёрла… морда ты бессовестная, басурманская.

Прозвище «басурманка» с год назад приклеилось к Оксане, когда, после интервью с архиепископом, на укоризненное замечание архипастыря, мол, курить православной девушке должно быть неприлично, Оксана, невинно хлопая ресничками созналась в том, что она — некрещёная, склонная к атеизму дамочка со стервозным характером.

— Не душа в тебе, Оксана, а пар один, — мрачно сказал Кирилл. — Одно слово — нехристь.

— Парфёнов, на НТВ, говорят, пятьдесят тысяч баксов в месяц имел, — забубнили в углу.

— И что? Ершов, говорят, на выборах триста снял…

— Не триста, а двести восемьдесят.

— Так он тебе лично и поручил… посчитать. Слюни подбери, журка!

Словом, всё сегодня было, как обычно по пятницам, только не так весело. Вчера все основательно наклюкались и сегодня, с бодуна, не веселило ни пиво, ни водка. «Ничего, зато голова перестала болеть», — подумала Вика.

Разговор шёл вяло. Инна, зевая, уже осведомилась у Тараса, собирается ли он сидеть здесь до утра, — ей нужно было взять у него две архивных кассеты и закрыть, наконец, помещение архива. Тарас поклялся, что ему остались сущие пустяки, и застенчиво улыбнулся в бороду.

Полчаса назад к ним заглянула Леночка-гримёр (сама она всё-таки предпочитала термин «визажист») и наскоро попрощалась со всеми. Сегодня она не оставалась на эфир, потому что завтра с утра должна была прийти к 7-30 гримировать Алёнку для записи «Сказок на ночь от Алёнушки» и сидеть ей лишних полчаса совершенно не хотелось.

Обещал вернуться Олежек с Земляникой и Кузей, да что-то их не было до сих пор. Впрочем, завтра они собирались на рыбалку — чёрта ли им сегодня здесь отсиживать?

Заглянул, было, и Дед Пахом — охранник. Прозвище («Дед Пахом и трактор в ночном» — помните?) ему совершенно не шло. Скорее — мальчик-одуванчик, как сказал однажды Кирилл. С его, — непрестанно декларируемой, застарелой ненавистью к голубым, — розовые щёчки и опрятные лапки длинного Деда Пахома раздражали Кирилла несказанно. Деду Пахому налили полстаканчика водки, дали пирожок и отправили выполнять свой долг. Иначе бы он не ушёл. Работал он недавно и ему, похоже, нравились все, без исключения, девушки АТР.

— Ладно, — уныло сказал Кирилл, — вот ребята придут, и я с ними от вас уйду. В ночь и туман. «А в животе у крокодила — темно и скучно и уныло». И лишу вас своего молодого упругого тела. Вон, Деда Пахома вам оставлю. Для совращения малолетнего… пусть узнает, что с девушками — тоже можно!

В этот момент всё и началось…

…

А теперь это самое «всё» было просто и незатейливо — мелко, тоскливо, мерзко… Вика вспомнила бесланских детей, и ей стало совсем грустно: «Мы-то взрослые все… ну, за исключением Деда Пахома… а там… там они были маленькие…»

«Как Артёмка» — немедленно доложил внутренний голос…

«Б…дь, заткнулся бы!!! Заткнись!!! Слава Богу, Артёмка у мамы, в Алапаевске…»

«А зачем ты его туда отправила, коза? — ехидно осведомился внутренний голос. — Ты любви ждёшь, звезда ты… местного масштаба! И если нет на свете любви большой и чистой, то ждёшь хотя бы маленькой и похотливой… но — своей. Своей, понимаешь, да?

«Ну и что?»

«А то!.. Ты бы к Андрею прилепилась, если бы он вчера опять с этой девочкой не ушёл!.. Он тебе нравится… и Кирилл тебе нравится… а он не пришёл… и вообще, ты с кем была, помнишь?»

«Не помню»

«Ты с Махно была, дура ты ненормальная! А сейчас он около Оксаны-второй ошивается… утешает…»

«Ну, и что?»

«Это сейчас «ну и что», а ночью ты здорово ревела, помнишь? Ты же разобиделась на Махно, что он около тебя отирался, а провожать не пошёл! Потому что мужик… Потому что хочется, чтобы не просто Вику-отчаюгу, матершинницу и Мисс Строптивость в тебе видели, а женщину… чёрт бы их всех побрал!!! Женщину, а не военфельдшера или журналистку с красивыми ногами и киногиеничным лицом…»

«Да ты ЗАТКНЁШЬСЯ, или нет?!!»

Вика вдруг вспомнила, как визжала Оксана-вторая: «Ты чего? Вы чего? Ну, хочешь, боец, я тебе отдамся?! Тебе, лично! Только не трогай его, слышишь?!..»

Впрочем, все мы визжали…

Кирилл матерился, орал. Солдат этот, Малый, стрелял в потолок коридора. Бегали все, дёргались… дурдом! Дед Пахом, бедный, с разбитой мордой сидит. Дамочка с прямого эфира… не знаю, как зовут… на ней вообще лица нет. У Малого коробка эта… страшная, с динамитом. А, ведь, дети. Сущие дети!

Динамик ожил и пробурчал:

— Ты нормально?

— Нормально, Светик.

Только что влетел возбуждённый Мустафа. Он несвязно, путаясь в словах и оглядываясь, бормотал что-то про какую-то дверь. Андрей не сразу понял, что они имели ввиду и теперь холодел, думая о том, что за этой дверью может сидеть перепуганная Ольга.

Из коридора доносились осторожные, но вполне внушительные удары. Два придурка пытались прикладами сковырнуть врезанный замок.

— Слушай, — не выдержал Андрей. — Там, около сортира, есть шкаф. Железный. Справа. В нём инструменты должны быть.

Москвич набычился:

— А что это ты так ёрзаешь?

Андрей хотел уже сказать дерзость, но удержался.

— Жена у меня там сидела, — сухо сказал он. — Не знаю — ушла или нет.

… что сейчас подумала Ленка — бывшая жена?.. и дочь?.. Он мысленно взмолился, чтобы они ничего не видели, вообще не смотрели телевизор и ни о чём не знали.

Мустафа выскочил обратно в коридор. Удары внезапно прекратились. Похоже этот… Филон, высадил-таки хлипкую деревянную дверь. Андрей вспомнил, что на днях её нечаянно выворотил сын директора Ершова. Вместе с косяком. Так, мимоходом толкнул, балуясь…

— Что там? — заорал напрягшийся Москвич

— Ща… — донеслось из коридора, — посмотрим!..

— Филон, сами не лезьте! — ещё громче кричал взвинченный Москвич, вставая и судорожно поворачивая ствол от Роальда Вячеславовича к двери студии.

— Давайте, я загляну! — взмолился Андрей, путаясь пальцами в проводе петлички.

— Да любого давай! — испуганно орали из коридора. — Тут окно открыто!

Господи, хоть бы не убилась! — мелькнуло в голове. Всё стало ясно — Ольга всё-таки рискнула… молодчина!.. малыш мой любимый… хоть бы…

— Сидеть! — кричал Москвич, больно тыкая Андрея под рёбра своей чёртовой железякой.

— Хватит орать! — яростно захрипела Светка, и динамик взвизгнул.

Видно было, как рядом с ней топтался внезапно побелевший Вован, прикладывающий автомат к плечу. Похоже, ему уже мерещились спецназовцы, лезущие в окно режиссёрки.

— Иду! Иду уже! Тихо! — вдруг по-заячьи пискляво закричали в коридоре. — Не стреляйте, иду!

— Гошка… — обречённо выдохнул Роальд. — Убьют же…

Слышно было, как Гошка яростно кричал уже из рекламного отдела:

— Ну, чего вы сыте, козлы, нет здесь никого! Вот вам вот шкаф, столы, стулья!!!…нетникогопаразитыуродыпоганые… нет тут! никого!!!

— Давайте все успокоимся, а?!! — не своим голосом взвыл Андрей.

Стало тихо. Совсем-совсем тихо. И в этой тишине за стеклом появился взъерошенный Гошка с заплаканными глазами, вытер рукавом мокрое красное лицо, наклонился к пульту микрофона и сказал севшим голосом:

— Там никого нет, Андрей. И во дворе никого видно.

В дверях появилась сконфуженная рожа Филона. Он явно хотел что-то сказать, но только открывал рот, глядя на Москвича.

— Так, — сказал Москвич, ни на кого не глядя, — Мустафа и Филон сейчас забаррикадируют дверь…

Из коридора вдруг радостно донеслось:

— Пацаны! К нам депутат! Из Москвы-ы-ы!

— Не понял… — растерянно сказал Москвич.

Из-за стекла донёсся истерический хохот Светки.

— Господин депутат Государственной Думы и член комитета по безопасности Адрон Басов ругаются, как извозчик-с, — наконец, не утерпела Яна, набирая очередной номер.

После того, как Басов размахивая депутатским удостоверением («а то его каждая собака в городе не знает» — подумала она) наорал на каких-то квёлых, но настойчивых ментов, пытавшихся вытолкать их из подъезда АТР, самым главным было дозвониться хоть до кого-нибудь внутри студии.

— Вы только, Бога ради, не стучите в дверь! — трясущимися губами шипел Борщ, он же Марк Резкий, он же Игорь Борчиков, шеф-редактор отдела новостей. — Блин, слава Богу, я опоздал! — в сотый раз нервно хихикнул он.

«Вот, ведь, странный парень, — подумала Яна. — Трусит, дрожит… а не уходит!.. Почему? За коллектив боится? Что-то не похоже на него, ох, как не похоже!..»

Время от времени сотовый телефон Басова или Яны начинал пиликать. На звонки не отвечали. Времени было потеряно — уйма и теперь срочно нужна была связь с заложниками.

— Ещё минут пять-десять и нас отсюда вытолкают, — бормотал Басов, без конца набирая какие-то телефонные номера.

Он уже успел вдоволь наораться с силовиками, властями и всеми, кто хоть как-то мог повернуть ситуацию в неблагоприятную сторону. В общем, нажимал на рычаги и пружины.

— … ни хрена! — орал он. — Пока эфир идёт, никто не пострадает. И не вздумай обрубать им электричество!.. Ты ему так и скажи!.. Да, говорил с ним!.. Согласовано, говорю… сам ты ни хрена не имеешь права!!! Вот, приезжай сюда, я тебе абсолютно всё подпишу, хоть собственный приговор! Всё! Некогда нам!

Борчиков болтался между третьим и вторым этажом и непрерывно бубнил. Каждые пять минут он звонил кому-то и речь его приобретала знакомые профессиональные нотки… однако, судя по доносившимся выражениям, эти репортажи были чересчур трагичными.

— … это я жизнью рискую, твою мать! — шипел он. — Я тут в любой момент могу пулю на хрен схлопотать! Да!!! Именно на хрен!!! Дальше давай: «Требования террористов прислать БТР подтверждаю. Ситуация накаляется с каждой минутой! Только стало известно, что одной из заложниц удалось вырваться из кровавых объятий смерти! Ты фамилию знаешь? Хрена ли ты там вообще делаешь?! Так… Пиши… Несколько минут назад снова раздались выстрелы!..»

Ну, и так далее.

— Заливаешь, засранец, — пробормотала Яна, — в потёмках судорожно роясь в записной книжке. — Чёрт, не может быть, чтобы никто не отозвался! Адрон Алексеевич, у меня — всё… в смысле некому уже звонить…

Она всхлипнула и вдруг шагнула и забарабанила кулаком с зажатым в нём телефоном в проклятую железную дверь. Сотовый хрустнул. Брызнули осколки корпуса.

— Открывайте, кретины вы долбанные!!!

— Там же растяжки, дура! — благим матом заорал снизу Борщ.

На первом этаже наперебой завопили что-то менты. По всему подъезду гулко загрохотало эхо…

В ответ кто-то оглушительно грохнул в дверь с той стороны.

— Чё надо? — дурашливо крикнули изнутри.

— Я - депутат Государственной думы Адрон Басов, — подскочил к двери Адрон. — Я хочу, чтобы вы обменяли меня на заложников! Эй, да заткнитесь вы там, внизу!!! Спросите у журналистов — они подтвердят, что я депутат!

— Пока свет горит — мы в эфире, — сказал примирительно Лекс. — Так уж сетевую разводку слепили в своё время, помнишь, Оксан? Всё на одном входящем кабеле. Субботники наши помнишь?

— Нет, — рассеянно ответила Оксана, — глядя на Малого, — я в конце мая сюда пришла.

— Точно… а мы тут с самого начала… — начал, было, Махно. — Я от Жанны ушёл 18-го, а 20-го февраля уже на АТР. Скоро восемь лет испол…

— Малый, — громко сказал Кирилл. — Давай включим телевизор? Новости по всем каналам должны быть… и давно уже…

— Стоять! — лениво протянул Малый. — Здесь я командую.

— Слушай, родной, — торопливо сказала Вика, — ты пойми — от того, что мы сейчас сидим в неведении, я точно скоро обоссусь от страха! А там нас уже по всем каналам обсасывают… и заяву вашу, и что в городе делается. Ну, тебе что, самому не интересно?

Малый давно уже слышал какие-то приглушенные вопли за входной дверью, но относился к ним спокойно. Ещё, когда бойцы входили в телекомпанию, Малый решил, что такую бронебойную дверь не всякий снаряд возьмёт. Ну, может, снаряд и возьмёт, но дверь себе телекомпания отгрохала явно не по чину. Косяк сварной; засов, как у слона хобот, глазка нет совсем… не, пацаны, в банке такие двери должны стоять! Малый не знал, что дверь была приобретена по бартеру и с ней была уйма возни, поскольку действительно предназначалась для других целей. Короче, с дверью им крупно повезло.

А телевизор он не позволял включать из чувства странно уязвлённого самолюбия. Небось, Москвич на всю страну морду свою поросячью выставил… красуется, падло!

Не, посто-о-ой, — а с другой стороны, случись чего — он, Малый, почти и не при чём! Девки, вон, даже хихикали с ним, глазками стреляли. Особенно эта — пьяная рыженькая… как её?

… И что эти придурки, Филон с Мустафой, в коридоре колотят? Делать нечего?..

В общем, так и так — был втянут под страхом смерти. Заложников жалел, не бил, не пугал… нравился им, помогал, сопли вытирал, прокладки сушил. Достоин быть оправданным у этих… пристяжных, что ли. По телику про этих пристяжных говорили — мол, они даже убийцу могут оправдать. Это зашибись, это нам нравится…

— Ладно, развлекайся, — спокойно протянул он. — Нет, не ты, Кирилл… там этот, с бородой… Тарас? Ага… Может, мультики покажут, а, Тарас? Что, пульта нет? Это вы зря…

Нет, Малый определённо нравился самому себе.

Журналисты вразнобой заголосили:

— Тарасик, НТВ, да? На хрен НТВ, ТВЦ! Не, у них выход уже был… Тарас — пятая кнопка!

Тарас молча несколько раз нажал на кнопочку. Телевизор заорал неожиданно громко:

— … бования террористов. Находящийся прямо у входной двери в телекомпанию депутат Государственной думы Адрон Басов, только препятствует органам, — говорил какой-то толстый мент.

Заиграла печальная музыка и на экране появилось изображение какого-то грустного усатого чувака, рядом с которым, — а вот и я! — сидел гордый Москвич.

— Андрей, Андрюшенька — засюсюкали бабы, увидев усатого грустилу.

Тарас вдруг выключил звук, обернулся и удивлённо сказал:

— Люди, а ведь тут Басов у нас под дверью ошивается!

— Ну, девочки-мальчики — радость-то какая! — фыркнула Инна.

В коридоре, где-то около студии, вдруг заорали, затопали. Все притихли, прислушиваясь. Кирилл было дёрнулся, встал, но Малый многозначительно покачал стволом. Кирилл вызверился на ствол, но промолчал. И не сел.

Что-то пошло не так.

Малому всё это вдруг перестало нравиться. Если бойцы кого-нибудь завалят — быть беде. Штурм, трали-вали… вон, об окне орут, мол, открыто, открыто, ай-я-яй!

О, ё-о-о!!! А не спецназ ли там лезет?!!

Малый почувствовал, что потеет.

Вика, евшая его взглядом, вдруг ласково сказала:

— Слушай, давай Басова запустим? Он у нас человек известный, с Путиным на короткой ноге. При нём точно никого убивать не станут и требования ваши выполнят.

— Да он в Кремле ногами двери открывает, — подхватил Кирилл.

— А помните, ребятки, как он с Джорджем Бушем разговаривал? — серьёзно сказал Тарас.

— Ой, я помню! — во весь рот улыбалась рыжая Оксана, — Я на съёмки ездила.

— А я снимал, — вылез Махно. — На камеру SUPER-VHS!

Малый мгновенно принял решение. Если эти козлы не трендят, депутат — фигура ценная. Вон, на «супер» какой-то снимают… на простую камеру его, значит, западло снимать. А если это всё-таки спецназ, вопреки умненькому Москвичу, придумал какую-то хитрожопую штуку — пора зарабатывать очки — я, мол, тута самый случайный и нехреново всем помог.

«Если что — прямо всех, на хрен, вместе с Москвичом — на глазах у ментов… геройский поступок солдата… служу России…» — пронеслась в голове холодная трезвая мысль. Мысль, кстати, очень толковая, пацаны! Обмозговать её надо крепко…

Он уже выходил, пятясь, в коридор и следя за стоявшим Кириллом. Выстрелов не было слышно. Да и вообще, было тихо.

Ох, неужели газ?!!

Нет… бубнят… и во входную дверь вдруг заколотили со свежими силами.

Он увесисто торкнул в дверь прикладом. Во, поди, там в штаны наложили! Гы-гы…

— Чё надо?

О, как там заорали!… Ну, пусть орут… мы и так в курсе. Пусть вползают, он их на мушке подержит… и граната — друг солдата… вот она, малышка, наготове.

— Пацаны! К нам депутат! Из Москвы-ы-ы! — радостно надрывался он, чувствуя, что всё складывается клёво — что как бы там оно ни повернулось, он, — Зломанов Стас по кличке Малый, — всегда вставит Фортуне в очко по самое «не хочу»…

… только что был запущен… нет, не «запущен»… Пиши — «несколько минут назад бандиты заманили на территорию телекомпании АТР депутата Государственной думы, — торопливо орал в свой телефон Борчиков, выскакивая из подъезда АТР, — и известную журналистку Яну Полозову… требования террористов… БТР… долларов… бандиты не позволили никому, кроме двух человек… обмен — двое на двое. Басов, по собственной инициативе… он потерял осторожность и был практически захвачен… ничего не оставалось, как пойти на… бессмысленный террор…. прямой эфир… фамилии выпущенных заложников уточняются. В настоящий момент все сотрудники телекомпании согнаны в студию прямого эфира и находятся под бдительным надзором бандитов.

… я уже на улице. Всё, пипец, теперь никого никуда не пропускают. Всё. Я на сорок четвёртый. Ты Матвея туда гони, я прямо на балконе сорок четвёртого интервью дам… да, там всё здание видно… На крыше? Если на крышу пустят, то конечно. Оттуда АТР, как на ладони. Да, вначале для НТВ… потом — прессуха уже у тебя, понял?

На баннере обязательно: «Единственный из журналистов, напрямую общавшийся с заложниками!» Длинно? Ну, думай… смысл должен быть именно таким — эксклюзив и прочая мутотень…

… да это нам по барабану! Она ни хрена не знает… ну, сбежала, и что?.. мудак ты, так и пиши — «в интересах следствия»… Дома? Домой отпустили? Ну, звони, если дурак! Что она тебе скажет?.. сам напиши!.. да… да… Ты это, там сильно не расписывай, разогнался!..

… хрен его знает… Нет, ты умный, блин, как Ленин! Иди! Что ты сам не идёшь?!! Янка? А это её проблемы, понял?

Светка-режиссёр вдруг вспомнила, как Вика рассказывала, что у них в Чечне, когда она там служила, какой-то офицеришка, мразь, повесил в туалете солдата. Дескать, отказался унитазы зубной щёткой чистить. Вика тогда ещё с Кириллом сцепилась… тот у нас известный скептик.

Нет, Кирюха, врёшь… я Вике верю! После этого я бы тоже из МЧС ушла… даже на нашу идиотскую работу. Повесил, сволочь! А в рапорте написали, что, мол, сам повесился. «Не выдержал тягот армейской службы»…

… суки… суки… суки… сукисукисуки…

Спокойно!!! Спокойно, поняла?

… хорошо, что у меня дочка…

Сашка рядом… притих, сопляк… сколько ему? Восемнадцать или девятнадцать? Данилу моего напоминает, молоденького ещё… непьющего… урода, говнюка моего любимого… а что ему? Болтается сейчас на съёмках в тайге, сукин ты сын мой любимый паразит мой сладкий люблю тебя у Лерки глазки твои такие же ясные когда ты в настроении всё равно люблю гад ты гад и дурак бестолковый наказание моё и мука моя мамаправдуговориламнедуреаяневериланихрена…

… Спокойно! Спокойно, дура!

Светка тряхнула лохматой головой… Спокойно… Вот, вроде, отпускает…

Она посмотрела на Сашку. Дел у него в эфире не так много — с компьютера титры выдавать по режиссёрскому свистку, программные заставочки, рекламный блок. Правда, на всякий случай, всё это есть на кассетах, но… не Москва, не ОРТ… мало ли что?.. сколько раз рублём наказывали… подстраховываемся… технология не отработана, мать её…

— Что Сашка, ссышь? — тихо спросила она.

Сашка молчал. Плохо дело…

— Набей-ка титры, Сашка, — вкрадчиво попросила она. — Ну, там «Адрон Басов, депутат долбанной Думы» и прочее…

Сашка молчал и бессмысленно водил стрелочкой мышки по экрану.

— О-о, блин, — пробормотала Светка, — как всё запущено…

Она протянула руку, нажала на кнопку на подставке микрофона, нагнулась к нему и сказала:

— Андрей! Слушай сюда. Хрена ли мы Сашку не отпустили вместе с Пахомом и этой… гостьей… доктором Пилюлькиной?

— Будь моя воля, я бы всех отпустил, — вызывающе сказал Адрон.

— Слушайте, бабоньки, заберите-ка вы его к себе, ладно?

— Ой, у нас тут прямо посиделки — пропела Оксана-вторая. — Давай к нам, Сашка, я тебе всё прощу!

— Слышь, Лёня, Светка дело говорит.

— Хорошо, — сказал Москвич Лёня. — Пусть идёт… Филон! Проконтролируй.

— Чуть что, сразу Филон… эй-эй… куда?

Светка уже поднимала подмышки чумного Сашку. Вован топтался рядом, не зная, что делать, и растерянно глядя по сторонам.

— Вован, нах! — не выдержал Малый, — помоги ты ей, дятел! Куда он денется?

Москвич в упор посмотрел на Малого, но тот сделал вид, что не замечает пристального взгляда. Вован с облегчением кинулся помочь. Сашка бессмысленно смотрел перед собой. Андрею показалось, что из уголка рта у него тянулась тонкая ниточка слюны. «Надеюсь, парень не обоссался, — неожиданно цинично подумал он, — нам здесь и вовсе не продохнуть будет…»

Однако всё прошло мирно и гладко. Сашку усадили в самом уголке, Оксанка-вторая обняла его за плечи и что-то зашептала в ухо. Андрею показалось, что парень этого даже не замечает, но он вдруг обнял Оксанку и положил ей голову на грудь.

Вован и Светка пошли обратно в режиссёрскую. Адрон поймал отчаянный взгляд Гошки, оставшегося без присмотра, и едва заметно покачал головой. Яна видела этот мгновенный немой диалог — и у неё оборвалось сердце, когда ей показалось, что Гошка встаёт…

— Ну, девки, я сегодня с кавалером…. - пробормотала Оксана, обнимая безвольного щуплого Сашку.

— Во всяком случае, ночь ты проведёшь с молоденьким и симпатичным, — сказал Кирилл. — Кстати, я тоже себя что-то совсем плохо чувствую… Светик! Иди ко мне, я себя буду хорошо вести!

— Кому плохо, так это мне, — заявила Яна. — У меня зов природы.

— Да уж… — сказал Махно, — давно пора… носики припудрить.

— Поддерживаю, — это уже Роальд Вячеславович.

— Чего? — тупо спросил от дверей Филон.

— Люди хотят удовлетворить свои большие и малые физиологические нужды, — деревянным голосом сказал Андрей.

Его не отпускало острое чувство опасности. Опасность была во всём — в квёлом Сашке, во взглядах, которые иногда Филон бросал на студию, поводя автоматом, в крепкой фигуре Вована, неутомимо надзиравшего за всеми сквозь стекло… в том, как Москвич потрагивал висящую на груди гранату… в напряжённости Басова, сидевшего вместе со всеми… в сухом внимательном взгляде Яны.

— Мы хотим писать и какать — серьёзно пояснила Вика.

— Причём одновременно! — нервно хихикнула Оксанка.

— Это, как в анекдоте, — вдруг вставил Басов. — Пошла Машенька в лесу под кустик — пописать. А там — Серый волк… Заодно и покакала.

Все ухмылялись, даже насупленный Москвич.

Проблему решили просто. Филон стоял в коридоре и следил за обстановкой, а стайки дамочек, по трое, конвоировались до обоих сортиров и обратно смущённым Мустафой. Благо, идти было всего метров двадцать.

Мустафе приказывали никуда не уходить, — а то, мол, без охраны страшно, — и запирались. Время от времени кто-нибудь невинно спрашивал сквозь дверь: «Ты как? Не подглядываешь?»

Мустафа глупо улыбался и переминался с ноги на ногу.

— Ну, вот, — горько говорил в это время Кирилл, ёрзая на диванчике — так оно всегда. Пока девки там намоются, натреплются, да напомадятся, мы все наложим полные подштанники.

— Это ещё херня, — сказала ему Оксана-вторая, — сейчас я пойду, а ты будешь желторотика обнимать… если что, убаюкаешь. Пока меня не будет.

Кирилл шумно вздохнул и сказал только, что с мальчиками дело не имеет, как ярый враг всяческой голубизны. Сашка ни на что не реагировал. Он, казалось, просто спал. Поэтому Оксана-вторая, когда пришла её очередь оправиться, просто уложила его в углу на охапку зайцев и медведей, дала ему в руки большого плющевого щенка и прикрыла куском синей ткани для хромокея. Сашка ни на что не реагировал, но дышал ровно, порозовел и выглядел уже вполне прилично. Москвич наотрез отказался даже думать о том, чтобы как-то вытащить его на волю.

— Двоих выпустили и хватит. Если что — я его первого в расход пущу, — неожиданно заявил он, — чтобы, б…дь, не думали что я тут с вами дуркую. Умрёт во сне, счастливым.

— Никто. Никого. Убивать. Не будет. — примирительно сказал Адрон… и улыбнулся.

(телефонный разговор)

— … чё делаешь?

— АТР смотрю.

— Ой, у меня тоже все сидят… Ты за кого болеешь?

— Дура-Машка, это тебе что, футбол?.. Мне Кирилл нравится…

— Ой, а этот Москвич такой… Мне мамашка говорит — он придурошный, — а я такая, сижу и говорю, чё ты, как дура…

— … не-е-е, Кирилл клёвый. А он где живёт?

— Не знаю… Жанка говорит на Эльмаше…

— А у этой, у Вики, прическу видела? Такие фенечки, как у Кристины… и татушка на руке — змейка такая классная…

— Ой, а как мальчика этого жа-алко!..

(телефонный разговор)

— … я бы ему ка-ак двинул по рогам, козлу!

— Ага… смелый такой… чисто Джеки Чан…

— Не, ты чё?! Дал в горло и автомат — хап!.. Чё, козлы, довыёживались?!

— Ты в школе Добику двинь, гы-гы-гы…

(телефонный разговор)

— … Ой, я вас умоляю, не надо! Это же Басову просто клад! За такой пиар люди огромные деньги платят! А тут — вот!

— Да ну… на хрен нужен такой пиар.

— А что, там же пацаны одни! Альфовцы их просто порвут, как грелку!

— Ну, не знаю… в Беслане тоже говорили, что…

(телефонный разговор)

— … А я говорю, нет, дорогой — хрен тебе! Когда ты служил, это совсем другое дело! Я своего сына отдавать не намерена. Что?.. Не знаю. Говорят, пятьсот баксов. Нет, это ты говоришь по инвалидности, там гораздо больше! А в военкомате — пятьсот… Мужик-то мой? Да вон, сидит с пивом своим, не отрывается… А-а-а… Ромка у меня тоже говорит — мама, мне Оксанка больше понравилась…

Не-е-е, Вика грубовата. Слушай, а евреечка там такая, глазастенькая, сидит слева, это кто?.. А?.. Ой, слышно плохо… Инга? А, Инна… Она, вот, совсем участия не принимает… и звук такой плохой, странно, да? Вон, «Дом-2» там всё слышно хорошо! Да они просто денег жалеют… Ой, не говори…. Адрон какой молодчина, не ожидала прямо… а ещё говорят депутат. Что? Да! Прямо сердце кровью обливается… да… да… и не говори… Этот-то, худенький такой, в дверях… Ну, правильно, какая там кормёжка? У меня, вон, у одной на работе, сын пришёл из армии. Веришь ли, смотреть страшно!.. Сейчас, подожди, я на кухню с трубкой перейду… мужик разорался — не слышно ему, видите ли…

(телефонный разговор директора телекомпании АТР Ершова со своим коммерческим директором)

— … рейтинг — пипец просто!

— Коню понятно.

— Теперь это дело, главное, не потерять.

— Ну?

— Заставки меняем, Андрея пора на политику переключать. Я считаю, что он уже вырос из коммерческого эфира. Продюсером, конечно, мы его оставим, если хочет.

— Ты же говорил, он не хочет политику…

— Это когда было! Да и что такое «не хочет»? Процент определим и лады!

— Хорошо, посмотрим… Главное, Басов теперь у нас.

— Да-а… сколько мы его раскручивали, а? Теперь надо будет Юле вместе с Татьяной его окучивать, пока свежо в памяти.

— Это тебе самому делать надо…

— Ну, само собой… я это под контроль. Я тут прикинул коммерческое предложение….

— Порешаем…

— Нет, я серьёзно! У Басова теперь к нам — кредит доверия. Совместные переживания, дружба, рождённая экстримом и так далее.

— Слушай, у тебя там в сейфе…

— Слава Богу, всё забрал! Все балабошки у меня.

— Ты к девяти подъезжай, отдашь…

— Конечно-конечно!

— Лишь бы только не развалили всё на хрен. А то, как начнут эти… знаю я их…

— Херня. Под восстановление нам учредитель деньги даст — даже не поморщится… Это ж какой рейтинг! Кстати, идея! Отдельное коммерческое предложение для бизнесменов «Восстановим АТР»… ну, или нечто такое. Всенародное восстановление телекомпании! Любимой телекомпании! Той самой телекомпании! Строители там, мебельные магазины… всех можно привлечь…

— Ты посчитай-посчитай… покажешь мне… я тут тоже кое-что прикинул. Бартер только надо сокращать… Ну, ладно, давай, пока! Мне тут на пресс-конференцию…

…

(телефонный разговор)

— …тоска. Одни новости по всем каналам. А?… Давай!.. ну… ну… ну…. Да легко! Сколько пузырей брать?.. Танька будет… нет?.. а где? А-а… да понятно-понятно… прикольно… в натуре только брат в прокуратуре!.. Чего?.. ну, не знаю…. На кой?….я, блин, что тебе и говорю! Ну, давай!

(остановка трамвая)

— … не ходят, я вам говорю, не ходят, бабушка! И пятнадцатый не ходит. Все трамваи по этой ветке — перекрыли. Что?.. А, это, вон, пройдите за угол и там увидите автобусную. Не за что!..

(деревня Шатры, 130 километров к северу от Екатеринбурга)

— … чеченцы, говорят, какие-то переодетые, с пулемётом. Поубивали полгорода. Говорят, миллиард долларов давайте и самолёт… бомбу, мол, атомную взорвём, и весь Урал… к аллаху.

— Мобилизация будет…

— Это, как у нас на Даманском, был случай….

— Сталина на них нет…

(Кремль, спецсвязь)

… не тянет, не тянет. Упустили время! Мучеников хотите расплодить? Короче, ускорьте подготовку кандидатуры… Да, я подумаю… вопрос серьёзный, не торопитесь… область?.. ничего, это реально через Думу провести…

(хрущёвка, мама и дочка)

— Мама, а где Алё-о-онушка? Я хочу «Сказки на ночь от Алё-о-онушки»!

— Алёнушка уже спать пошла и ты сейчас спать пойдёшь.

— А му-у-ультики? Хны-хны-хны…

— Завтра посмотрим, ладно?

— Я когда вырасту, у меня такое же платье будет, как у Вики и как у Оксаны… и как у Вики во-о-олосы…

— Пойдём спать… Я кому сказала — спать пошла? Я кому сказала, дрянь такая!

(цех, курилка, ночная смена)

— .. да подстава это, подстава, тебе говорю!

— Да ладно тебе, подстава! Чего пи…дишь?

— Я тебе не телевизор, пи…деть не умею. Херня всё это, а не захват. Я бы, б…дь, всех там раком поставил — каждые полчаса по одному, — бэмс! — и труп в окно! Они бы у меня, суки, через час бы уже и бабки, и вертолёт и драть твою мать, и всё бы было! А ну, дятлы, на колени вдоль стены!!! и пошёл щёлкать по одному!..

— Ну, развоевался… Не, Николаич, ребят жалко…

— За такие бабки, как в телевизоре им дают, я бы их там всех сам перех…ярил! Чё ты лыбишься?! Проезд — льготы отменили, б…дь, билет один уже шесть рублей!!! Я, да баба, да сын — туда-сюда — тридцать шесть рублей в день! А в месяц?! Да ты, б…дь, за год ни х… столько не получаешь, сколько они там за месяц! Ты чё думаешь, у них, там, по пять тысяч рублей оклады?.. ты думаешь, они на ржавой «копейке» на работу ездят?!.. чудило ты грешный, дубина!.. так всю жизнь горбатиться и будешь, как я… Дурак, ты, Марат, точно дурак, татарин безмозглый… Спорнём на пузырь, у нас ещё смена не закончится, как там всех на хрен оттуда выметут!.. Я бы по окнам из огнемётов — ищи потом, кто тут кому вдул!… А Жириновского своего засунь себе в задницу… такой же полудурок, как и все, — только орать и умеет, а как льготы отменять — язык в жопу засунул…

(комната Ольги)

— Оленька… на-ка, выпей… и я с тобой, конечно… тихо, а то мама спит… давление…

…в стакане? водка, конечно, а ты думала… Не реви, жива и слава Богу… лежи-лежи… а то опять разболится… знаю, что взрослая уже… для нас с мамой ты всегда лялька… да-а-а… вот ведь, беда какая… Андрей?.. хороший парень… ну, что я могу сказать, я же его не знаю совсем… а-а, это когда мы с мамой приехали, а всё домашнее вино — тю-тю?.. а он мимо нас — шмыг! «До с-с-свид-д-дания!»… ну, утрирую-утрирую… мать и охнуть не успела, а тут ты… по стеночке… «Мама, что-то я та-ка-я пьяная!»… да нет, не сердился, мама только поворчала и всё… да, мне тоже смешно было… ладно-ладно, телевизор не буду выключать… ты поспала бы, а?.. ну хорошо… если что — зови, ладно?.. пойду, лягу, а то что-то тоже спине нехорошо… нет… это просто мы все переволновались… да ещё звонки эти бесконечные… завтра телефон включу… всё будет хорошо… а ты верь, что всё будет хорошо… ну, давай, доча, лежи… я пойду, прилягу… воды принести? Нет?.. ну, лежи…

— Ты сходи к ребятам, Свет — сказал Гошка и поднял глаза на Вована, — Можно? Ну, поест, хоть, выпьет со всеми. А я пока микрофон поставлю по центру, а то не слышно толком ничего, я уже замаялся звук выставлять…

— Нет… ну… — замялся Вован, — А микрофон-то зачем?

— Иди-иди, Свет, оставь общак на третьей камере и иди… Микрофон? Видишь, тут не слышно. Пишем звук с петлиц только. А это — микрофон для начитки сюжетов, он вполне годится. Кстати, я сейчас посмотрю, — можно? — тут в шкафу должна быть ещё одна петличка… и всё. У меня всего четыре канала по звуку… говорил я Ершову, говорил…

— Ладно, иди, Света, — сказал Вован и замялся, — Ты мне не прихватишь немного, а? Жрать хочу, спасу нет…

— Ладно, — буркнула Светка, встала, потянулась всем телом и, поймав взгляд Вована, нахмурилась. — Откормишь тебя, на свою задницу… приставать начнёшь…

Пока Светка наспех готовила бутерброды и тащила их в режиссёрку, а Гоша ставил микрофон и бегал на пару с Махно выставлять звук и цеплять третью петличку к одной из запасных микрофонных стоек, Филон жевал пирожок и тщательно держал их на мушке.

— Слушай, ты задрал уже! — удивительно спокойно сказал Кирилл. — Мы же все добровольно остались здесь, что ты ссышь?

Андрей выпил водки, плескавшейся в заляпанном пластмассовом стаканчике, и немного отмяк. Слава Богу, всё стало похожим на капустник. Правда, был момент, когда Адрон выложил на стол запасы из огромной сумки, а Кирилл с восторгом заорал «ну, сейчас нажрёмся, как свиньи в берлоге!», — Филон и Москвич вдруг напряглись и рука Москвича схватилась за гранату:

— Но-но-но… брось, ты!

Кирилл добродушно посмотрел на них, держа в руке солидного вида раскладной нож:

— Ребятки, я колбасу буду резать, сало… а потом отдам его вам — Бога ради! И вообще, — продолжал он, открывая бутылки и нарезая колбасу неожиданно тонкими аккуратными ломтиками, — если бы я был жестоким дураком, то смог бы прирезать Филона… ну, Малого, может быть, прихватил… Андрей бы Москвича завалил… а дальше?

— А дальше, — подхватил Адрон Басов, — соответствующие органы, увидев, что член комиссии по безопасности Госдумы подвергается опасности, стали бы палить во все стороны… вместе с Володей… вон, обратите внимание на его глаза — он бы выполнял свой террористический долг и мочил бы всех подряд!

— А Мустафа пошёл бы и замочил бы меня в сортире, как Путин… — сказала Инна. — Мне на роду написано — умереть на воде!

— Мочите меня в сортире, хрен с вами, — страстно сказала вновь захмелевшая Оксана-вторая, — но перед смертью — изнасилуйте… жестоко и многократно!

— Это и я могу, — заметил Лекс. — С превеликим нашим удовольствием.

— Дура Лекс, сед Лекс, — это уже Оксанка-младшая…

— Старо-о-о!

— Ой, девочки, а давайте устроим оргию! Шоу за стеклом, пусть весь город любуется!

— Ну-у, поехало, — протянул Андрей. — Мы же в эфире, что вы, как дети малые, ей Богу!

На самом деле он был рад. Все ещё держались. Солдатики были настроены благодушно… после водки и еды. Чёртов ящик, только, глаза мозолил… интересно, есть ли в нём взрывчатка? Или блефуют?

«А хорошо бы все сейчас напились, наелись, разбрелись, кто куда, а утром опохмелились, собрали манатки и разошлись… и никакой стрельбы, взрывов… а Ольга бы сказала — ну, как всегда! — а я бы сказал — извини, компания была хорошая, все жалели, что тебя не было…»

— Адрон Алексеевич, как это вы дотащили столько, а? — спросила Инна.

— Инночка, я, как узнал обо всём, ломанулся сюда. По пути заскочил в универсам, набил сумку всем, что под руку попалось…

— А что охрана ваша? — осведомился Махно.

— Ну, куда я тут с охраной? Чудо, что нас с Яной из подъезда не выперли. И Малый не пристрелил…

— Да, уж, как он эту сумку увидел… Малый, скажи честно, что ты подумал?

— Гранатомёт, — ответил Малый с видом человека, поддерживающего неудачную шутку…

— Яночка, тебе ещё налить?

— Не откажусь!

— Ой, Янка, хорошо, что ты с нами, дурёха ты бестолковая, лохматая! Вот за что я тебя люблю, это за то, что ты, ради друзей…

— Та-а-ак, Оксана набралась….

— На себя посмотри!

— Это я другую Оксану имею в виду…

— А я люблю пьяных женщин… Роальд Вячеславович, а вы-то что остались? Три оператора на три камеры — это для АТР — до хрена! Я, да Лекс — неужели не справимся? Сидели бы сейчас дома и смотрели на нас по телику!

— Ну, я — человек здесь самый старый, самый опытный, кто ещё за вами присмотрит?

— Он просто знал, что будут маринованные огурцы. Филон! Ты огурцы любишь? Держи! После армейских харчей — сказка!

— Ой, девочки, Москвич… Лёнечка то есть… у нас сегодня какой-то мрачный!…

— Лёня, а если всё получится — возьми меня с собой. Х-х-хочу на Майями!…

— Ну, Оксана, тебе точно пора перестать пить. Что ты машешь? Ты же меня забрызгала!

— Оксана, посмотри, как там Сашка? Может, разбудить?

— Тарас, я спра-ши-ва-ла-а-а… он спит, как сурок! Адрон Алексеевич, а когда вы меня в

Думу возьмёте… пьяную, но крас… сивую и талантливую…

— Хоть сейчас, Оксана. Нарежемся все вместе и — вперёд…

— Ро-альд Вя-че-сла-во-вич, я вас просто люблю! Но меня вы высвечиваете плохо… и не спорьте! — я в среду была, как чучундра! И под глазами синяки — ужас…

— Викушка, там контровой свет… было просто невозможно… я брызнул немного ярко-жёлтого, солнечного, но мощностей, мощностей не хватает! У нас на киностудии… помнишь фильм «Угрюм — река»? Я там… А вообще, вот, ведь, гадство — экономим на освещении, а на декорации вываливаем такие суммы!

— Правильно, на одних откатах можно квартиру купить! Помните, какая у Ершова дохленькая машина была, когда его к нам назначили? А сейчас? Человек разбогател на телевидении — офигеть!

— Тише, дурачок, мы же в эфире.

— Да насрать! Надоело всё это б…дство, вот, что я тебе скажу! Адрон Алексеевич, когда в России б…дство закончится, а? Ты же там, наверху, тебе всё видно!

— Тих-х-ха! — вдруг заорал Москвич.

В наступившей тишине бренчал сотовый Басова, лежащий перед Москвичом на столе. Он гудел и вибрировал, и полз по стеклянной поверхности, как большой сердитый жук. Москвич накрыл его ладонь. Включил.

— Ну?

Пауза.

— Какие ещё переговоры? Мы уже обо всём переговорили. Что?.. Не понял!.. А это мне без разницы, где!.. По карманам поищите… Причём здесь депутат? Я с вами говорил. Всё, надоело мне.

Он выключил телефон.

Все молчали. Москвич упорно разглядывал сотовый.

— Что там? — спросил Малый.

— Херню городят — ответил Москвич, не отрывая взгляд от красивой серебристой игрушки.

— И что?

— Как обычно — того нет, этого не успевают… Дождутся, блин, что мне придётся кого-нибудь кончить! — зло процедил он.

— Ну вот, — сказал Андрей. — Пировали, веселились, пили водку… и, вдруг, — на тебе!

Паша Васильев осторожно мочился в узенькое горлышко бутылки из-под «Обуховской». Мать его за ногу, это уже в третий раз за час! Это долбанное дешёвое пиво «Охотник», — пять банок, которого перепали ему от главного инженера Жени Лаптева за помощь в монтаже дополнительной линии под интернет в 8-ю комнату, — выдавило из него уже много больше, чем было выпито. Один раз уже пришлось осторожно выливать мочу, высунув бутылку в окно, между прутьев решётки. «Второго раза, надеюсь, не будет, — подумал он, — а то попаду какому-нибудь спецназовцу на тупую башку».

Пашка был почти уверен, что группа захвата сидит сейчас на широком козырьке, проходящем под окнами между первым и вторым этажами. Ей, Богу, он просто видел этих ловких и тренированных перцев со всеми их приспособами — приборами ночного видения, складными лёгкими лестницами и прочими хитрыми причиндалами. И какой-нибудь спокойный мастер уже держит под прицелом окно его маленькой комнатки, угадывая неясную Пашкину тень сквозь стандартные китайские жалюзи.

Пашка не любил спецназ. Он не любил «краповые береты». Он не любил ОМОН. Он не любил боевики. Но, раньше, как его старший брат, бредил всем этим со школы. Брат спортом занимался… мечтал… рвался. Служил в ВДВ и пёр танком вперёд, к заветным рубежам, аккурат до вожделенного крапового берета. Когда он всё-таки ушёл из армии, Пашка первое время выпытывал у него хоть какие-то подробности «многотрудной, но почётной солдатской службы». Тот молчал вглухую…

Брат, кстати, быстро женился. Его темноволосая, смешливая Тамара ходила уже с изрядным животом, когда однажды, на сетования Пашки о том, что родной брательник не желает поделиться жизненным опытом, Тамара вдруг заплакала. Пашка перепугался. Тамару он просто боготворил, видя, как нежно относится к ней брат. И вообще, он давно решил для себя, что найдёт себе именно такую девушку — стройную, с живыми тёмно-карими глазами… умную и всё-всё умеющую делать по дому. Жаль, мама не дожила, она всё говорила, что «достанется Димке какая-нибудь лахудра…

— Ты чего, Тамара?

— Дурачок ты, Пашка! Береты, спецназ, десант… Думаешь, у них там дедовщины нет? Знаешь, сколько о его башку, глупую, табуреток переломали? Он же оглох на одно ухо… боли головные… томог… томог… — её всю трясло; выпавшая из рук недовязанная пинетка с торчащими спицами упала на пол, как мягкий зверёк, пронзённый стальными стрелами, — томография… томография… — и она разрыдалась.

И Пашка с ужасом узнал, что его обожаемый старший брат, кем он неустанно хвастал перед всеми, кем только можно, часто не может уснуть от головных болей… что не помогают таблетки… что назначена ему томография по подозрению в опухоли головного мозга… что курить брат стал не просто так… и что он, Пашка, никогда, ни под каким видом не должен идти туда, где из красивых спортивных парней делают инвалидов…

Вот уже три года сидел Пашка Еманжелинов в эфирной комнате АТР. Располагалась она как раз посередине, между двумя студиями. Стояло в ней у стены несколько столов в ряд, три стула и небольшой диванчик. В углу — рогатая вешалка с Пашкиной курткой и шапкой «из пожилого кролика». Над столами навешена была широкая крепкая полка, на которой впритык громоздились несколько телевизоров и разнокалиберных магнитофонов, мониторов, блоков и даже новенький осциллограф.

Функции Пашкины были разнообразны. Но самая основная из них — чтобы сигнал от телекомпании легко и свободно уходил по оптоволокну на Московскую горку, на РТПЦ. В смысле, в контору, со времён СССР ответственную за передачу сигнала по всему городу… и области, кажется. Там с сигналом происходили разные технические чудеса, но это уже не входило в сферу интересов Пашки.

Прежний технический директор, Пашкин тёзка, нет-нет, да и наведывался ко всесильным деятелям. Уж, что он там делал, никто толком не знал. По слухам — пил водку, давал взятки, в общем, делал всё для того, чтобы телекомпания АТР бесперебойно была в эфире.

Между нами говоря, Пашку-эфирщика мало интересовала его работа. Друзья, узнав о том, что он «работает на телевидении», первое время приставали к нему с вопросами, касающимися частной жизни местных «звёзд».

— Слушай, а Алёнушка с кем трахается? — вот один из вопросов, перепиливших Пашке всю шею…

Но Пашка редко выходил из эфирки и ни с кем толком не общался. Благо, что не курил, и в вечно шумной курилке делать ему было нечего. Конечно, он знал всех авторов программ, дикторов-ведуших и прочих ребят, «работающих лицом» в эфире, благо, что кассеты с записями подготовленных программ они частенько приносили ему собственноручно (и очень часто, паразиты, — за пару-тройку минут до эфира!).

Но, говоря откровенно, Пашке было начихать на них. Свою работу он делал хорошо — на остальное — насрать. Из всех «телекомпанейских» только Андрей знал о том, что Диме становится хуже. Несколько раз Андрей тайком вставлял в программы платные медицинские сюжеты, — а один раз даже провёл целый прямой эфир, сказав директору, что эфир — бесплатный и делается чисто для социального резонанса — и по бартеру Диме доставались дорогие лекарства и процедуры. И даже ту самую томографию Андрей пробил через директора медицинской конторы, очень довольного своим собственным выступлением в «Звони — ответим».

Три года назад это было ещё в новинку… да ещё и в очереди не торчать… и бесплатно… Пашка тогда был очень доволен, что, вот, какой он всё-таки деловой — использовал свои связи! Тогда ему ещё казалось, что всё обойдётся…

Андрей каждый раз почему-то смущался…прятал глаза… а Пашка — нет, ведь это было для Димы! Это же не куртка какая-нибудь… или машина… по бартеру. Нет! Ничего в этом зазорного Пашка не видел! А то, что от Ершова это надо скрывать — так это и так ясно. Для чего ещё он на эту телекомпанию назначен? На кормление! Себе бабло качать!

Но всё-таки, Андрей — хороший дядька. Катя-секретарь говорила, что у другого на его месте давно было бы бабок, как у дурака — фантиков. Однако, Андрей… да ладно, хороший мужик, вот и всё.

А всё чаще смотрел на Пашку с мягкой, виноватой улыбкой, как бы пытаясь что-то сказать, но не находя слов… а может, просто не узнавал, когда на него наваливалась мягкая, но неотвратимо тяжёлая волна…

Красивый, но какой-то потерянный и обмякший, он совсем не походил на того полубога, который тренировал Пашку «на космонавта», мог отвесить ему дружескую затрещину, кому со школы девицы писали сумасшедшие записки, кто хвастался тем, что легко отслужил срочную и теперь «сдохнет, но докажет»… Теперь он, всё больше лежал… обрюзг… и подолгу всматривался в армейские фотографии… все пацаны там такие весёлые… или напыщенные… или с автоматами… или серьёзные… разные… и, глядя иногда на эти лица, Пашка всё пытался угадать, кто же из них, всё-таки, бил его брата… и кто бил их самих…

Тамара хлопотала о какой-то пенсии, работала… Пашка возился с ребёнком — весь в папочку, улыбалась Тамара, — ждал те редкие дни, когда сонная одурь Димы исчезала, и он становился прежним… вот только на имена и лица память его становилась всё хуже… но армию он по-прежнему любил… он любил её, суки вы поганые, слышите?!..

Платили так себе. Пашка уже несколько раз ходил к директору Ершову, просил добавить, хотя бы рублей пятьсот… «На девочек?» — спрашивал тот и улыбался отеческой улыбкой… но денег не добавлял. А про Диму говорить этому брюхану почему-то казалось стыдным.

И теперь Пашка испуганно мочился в бутылку из-под минералки и размышлял о том, как выкрутиться из ситуации. Когда солдатня шастала по коридору, Пашка, откровенно говоря, здорово перепугался. Орали и стреляли те, кто в воспитательных целях бил его брата, — а он любого из них мог прибить одной левой рукой! — Пашка был уверен в этом! — … а суки-офицерики доказывали, что именно в этом и есть воспитательный процесс… кто не задумываясь, мог нажать на курок… а ведь он ещё обещал Тамаре, что поможет ей с ребёнком завтра, после дежурства в эфирке (оба побаивались, что может ребёночка уронить и старались не оставлять его с папой на руках)… и со стиркой… и хотел ещё позвонить Дашке, чтобы сходить с ней в кино… получка, всё-таки… и Дашка согласилась.

За дверью Кирилл прокричал — мол, эфирка это! — нет там никого, кроме электрических железяк… видишь, мол, огонёк горит! А это мигает огонёк замка, открывающегося с помощью карточки — по бартеру поставили, за изготовление рекламного ролика, плюс прокат. В ответ что-то пискляво процедили и…

… и с той поры Пашка сидел один и вздрагивал.

Он пытался потихоньку звонить по всем телефонам, но менты и так всё уже знали, и не разобравшись, пригрозили судом за то, что он хернёй занимается»… за телефонного террориста приняли, наверное. Светку-режиссёра звать по телефону было глупо… а потом и поздно… да и она, наверное, просто забыла о нём среди всей этой суматохи… а после вся связь враз замолчала. Сотовый? Сотового у Пашки отродясь не было!

… Оп-па! Но электронной-то почтой воспользоваться он мог!..

Пашка шевельнул мышкой… потухший, было, монитор засветился и Пашка облился холодным потом. Торопливо путаясь в клавишах, он попытался набить письмо, — что-то вроде, караул, спасайте!

Ёлки-палки, отправлять-то КОМУ?… WWW.FSB.RU?… или своим кому-нибудь… по аське… пусть сообщат, куда следует… или…

Жаль, хорошая мысль, как всегда, пришла поздно… отключили и Интернет, и почту. Видимо, ещё тогда… одновременно с телефонами телекомпании.

Шиздец, приехали.

Что же делать-то, а?

Внезапно в окно поскребли… тихо так… в первый момент он даже не испугался…

Светка помнила о Пашке. Но связи с ним не было никакой. «Нечего голову забивать, — подумала Светка в очередной раз. — Или он там, или его нет — мало ли, смотался за пирожками, пока эфир шел… молчи, дура, нечего зря колготиться…»

Андрей помнил о Пашке, но надеялся, что тот давно выбрался через окно. Подумаешь, решётки… знаем мы эти решётки, сами по бартеру договаривались — говно это, а не решётки… отогнуть пару прутьев и на козырёк прыгнуть… давай же, Пашка, давай! — только второпях глупостей не наделай…

Оксана-вторая, — она же рыжая, — помнила о Пашке… не далее, как сегодня утром, по согласованию с программным директором, извещала его о том, что новый промо-ролик о спецпроекте новостей «Авторитет: жизнь и смерть Александра Базарова» должен выходить как можно чаще и вставляться там, где рекламный блок был заполнен не до конца. И первый выход ролика должен был быть сразу после программы «Звони — ответим». «Ну, вот, нажралась опять… ничего в голову не приходит… главное — не сболтни, хорошо?.. не думай об этом, и всё… а то ещё накаркаешь парнишке».

Инна, естественно, помнила о Пашке — это наши ссыкухи только о себе и помнят, а ей, серьёзному и правильному человеку, ничего забывать не пристало… не к лицу ей такое… не девочка какая-нибудь…

Кирилл помнил о Пашке… иначе не уверял бы Филона, что за дверью — просто «электрические железяки». Выберется Пашка, козырёк близко, а парнишка молодой, самостоятельный! Кирилл напрочь забыл о решётке…

Борчиков Игорь, он же Марк Резкий помнил о Пашке и уже дал показания молодому военному с изрытым оспинами лицом, о том, что среди прочих сотрудников телекомпании, плечом к плечу сидящих в студии, Пашки не видно…

О Пашке помнила Вика — ей всегда нравился этот серьёзный мальчишка… жаль, нет у неё младшего братика — забавно, наверное, иметь такого малыша в семье и говорить ему что-нибудь, с высоты собственного опыта — вот, мол, учись, пока я жива. Жаль, что его дежурство, а не дуры этой толстой… хотя — дуру тоже жалко бы было… Чёрт, всех жалко! И себя, и… нет, не думай об этом! Улыбайся, коленки показывай — авось обойдётся всё, уговорим…

О Пашке вспоминали Лекс и Махно… и Тарас… но, независимо друг от друга, решили помалкивать — отсидится, небось, если что… «Мне бы так — и хрен бы с ней, с водкой, закуской и эфиром! Лишь бы не здесь…» — с неожиданной тоской, которая напугала его самого, подумал Махно…

Сашка обнимал зайца… или что там ему дали… мягкое и пушистое… «если вы белый и пушистый, вам пора на эпиляцию и в солярий…»

О нём забыли. Забыли, забыли… обидно, да? Деда Пахома выпустили, гостью эту — новую русскую фармацевтку… а об Александре Воскобойникове забыли напрочь! «Оно и правильно, — говорила ему бабка. — Таких, как мы — от Москвы до Читы раком не переставишь!» Хорошая у Сашки была бабка… правильная…

А стрельба эта… это вам всем, городским, она вроде боевика… а Сашка с бабушкой и матерью из Узбекистана уехали, да не из Ташкента — где русских было не меньше, чем узбеков, а из Ахангарана. «Господи, — говорила его бабушка, — да у нас советской власти сроду не было! А сейчас басмачи совсем за жопу взяли!»

Хорошо соседям, продали свой дом за сто (сто, именно сто!) долларов. А Сашке с бабушкой и этого не досталось. Слава Богу, сами живыми уехали… всё бросили, что от отца и мамы оставалось. Бабка свои медали и грамоты «За добросовестный труд» побросала… дедовы фотографии (а уж дороже этого ничего у неё не было!)…

«Что вам ещё надо, сволочи? Ну, нет у нас ничего — нет! Вот, исподнее от старухи берите!.. голая пойду, пусть все видят!..»

Спасибо, вам, Адронина Анатольевна за добросовестное исполнение своих служебных обязанностей. За то, что в маленькой прохладной больничке были вы операционной медсестрой долгие годы и почти все местные знают вас… а сейчас…

«Да только и они люди, — вздыхала бабка, — дети у них… А эти басмачи… это не местные, Санька, воду мутят, это всё ташкентские, бывшие партийные. Мариам, вон, ночью прибегала, а сама чуть жива от собственной смелости… Хорошая девочка, чуть было мы с Ниязом Нургалеевичем, — Царство ему небесное! — её не потеряли. Нуриев орёт — зажим, зажим! — а я думаю, мать честная, отходит девчонка… всё!.. так, ведь, до прямого массажа сердца, Санька, чуть не дошло. Слава Богу, запустили мы ей моторчик! Нияз Нургалеевич как вышел из операционной, так и сел… руки трясутся… Зато, смотри, какой красоточкой стала наша Машенька — и детей уже трёх родила. Для меня она Машенька, а муж пусть как угодно кличет…»

Любит его бабушка прикинуться неграмотной богомольной старушкой, как сама говорит — «от сохи»… и нет у Сашки никого, кроме неё… И помнит Сашка Воскобойников, каково это, когда врываются, стреляют, ставят к стенке, вертят перед носом ножом, орут по-узбекски, хотя русский знают не хуже Сашки… и гори всё синим пламенем! Сашка отдал бы многое, лишь бы не слышать, не видеть и не понимать ни-че-го, что творится вокруг!

— Ребята! Это я, Паша Воскобойников! Это я! Только не стреляйте! Паша я… Воскобойников! — орал Пашка, прильнув к стене рядом с дверью. Он вытянул руку и барабанил кулаком в дверь, отчаянно боясь, что кто-нибудь из солдат-дезертиров выстрелит сквозь дверь и пули оторвут ему руку. Но это было не так страшно, как присутствие за окном кого-то, кто в любое мгновение может принять его за террориста и всадить в спину очередь из автомата с глушителем.

У этих придурков хватит ума! С перепугу. Господи, Господи, Господи, хоть бы не стреляли! Лучше там, с ребятами, со знакомыми лицами, со спокойным и рассудительным Андреем, чем безымянным и безликим Одним Из Них… из тех, кто будет с удовольствием стрелять. Он будет заполошно и злобно верещать, стрелять веером, нажимать на курок до тех пор, пока вокруг всё не покраснеет от брызог крови и мозгов, пока с выпученными глазами он не ворвётся в студию, перешагнув через разорванный в клочья Пашкин труп… перешагнёт, наступив в кровавую лужу, — этот краповый берет, альфовец, этот спецназовец… или как его там….

Словом, Пашку переклинило. За окном был не человек. За окном было что-то неумолимо тупое и угрожающее, как Устав несения службы… как солдат с бешенными от стрельбы глазами… как обдолбанный сержант из какого-нибудь спецподразделения.

… как его брат, позирующий на одной из фотографий — подмышкой зажата голова армейского дружка… штык-нож у горла — мол, ещё одна секунда и…

В студии стоял гвалт.

— Пашка! Открывай и выходи! Не делай резких движений! — надрывался Кирилл.

— Это Паша… это наш эфирщик… видео-инженер!.. — наперебой кричали девчонки.

Андрей пытался, не размахивая руками, быстро, но спокойно втолковать Москвичу, — мол, Пашка это… эфирщик, понимаешь?

Москвич, полуприсев, водил безумно дёргающимся стволом. Опрокинутый стул путался у него под ногами.

— Если спецназ… всех на хрен… всех! — хрипел он.

Кончилось тем, что Мустафа, который размяк от выпитой водки и, похоже, не совсем отдавал себе отчёт в серьёзности положения, двинул прикладом в дверь и фальцетом закричал:

— Выходи по одному!

— По од… кха-кха… одном… му, — закашлялся севшим вдруг голосом Филон.

Какое-то тягостное мгновение Андрею казалось, что оба выпалят сквозь дверь. Но дверь щёлкнула кодовым замком и из неё боком выпал Пашка, закрывая затылок руками. Дверь моментально захлопнуло сквозняком, звук удара был слышан даже через всеобщий ор. Мустафа ухватил Пашку за ворот свитера и потянул к студии. Филон неуклюже двинул его прикладом по спине.

— Иди давай! — и ещё ногой наподдал.

— Кто это? — спросил Малый, поглаживая автомат.

— Это инженер эфира, — в сотый, наверное, раз прохрипел Андрей. — Садись, Паша, со всеми… водки ему налейте, водки.

— Какая, б…дь, водка? — рявкнул Москвич. — Он откуда там взялся?

— Я там с самого начала был, — испуганно пропищал Пашка. Девчонки дёрнули его за штаны, и он неуклюже плюхнулся на колени к Тарасу.

— Подвигаемся, девочки, — старательно тараторила Яна, — подвигаемся… так… вот и стакан тебе. Голодный? Да? Успокоились все! Вика, у тебя юбка задралась, поправь!

— Господи, так и инфаркт получить можно, — проворчал господин депутат Государственной думы Адрон Басов. — Ну, вы, блин, ребята, даёте… никого там ещё больше нет?

— Я думаю, что теперь, уж, точно никого, — преувеличенно спокойно сказал Андрей. — Разве, что здесь, за кулисами где-нибудь поддатый оператор завалялся…

— Ага, — подхватила Вика; она старалась улыбнуться, но её чёрные глаза с синими полукружиями вокруг, были огромными и абсолютно серьёзными. — Помните, как он во время новостей вылез? Штаны расстёгнуты…

— Парень пописать захотел, с бодуна, — подхватил Кирилл. — Вика за столом в камеру чего-то трендит, а Водолазик стоит, качаясь, сзади неё и ширинку расстёгивает.

— Я тогда чуть не окочурился, — серьёзно сказал Роальд Вячеславович. — Смотрю на монитор, а там — такая порнуха…

— Тихо, — выпалил Москвич, — хватить трепаться! Ты, пацан! Ты чего так орал?

— Испугался я, — нервно ответил Пашка. — Телефоны не работают, выходить страшно… и кто-то в окно скребётся….

Стало удивительно тихо. Беззвучно выматерился Кирилл, закатив глаза в бессильной злобе.

— Кто поскрёбся? — шёпотом спросил Малый.

— Не знаю… — обречённо пробормотал Пашка и осёкся; запел телефон Басова.

Москвич нажал на кнопку и, не поднося телефон к уху, громко отчеканил:

— Ещё раз там кто поскребётся — всем каюк, поняли? — и нажал отбой.

— Вот и разобрались, — рассудительно подытожила Инна.

— Давайте-ка, господа, выпьем по маленькой и продолжим посиделки, — осторожно предложил Адрон. — Ежу понятно, что спецслужбы сейчас копошатся по всем этажам и карнизам этого здания.

— Они в те комнатах могут пробраться, где уже нас нет! — выпалил вдруг Валерка-Филон.

— И пусть сидят, — примирительно сказал Андрей. — Никакого штурма быть не должно. Мы тут все, как кильки в банке — дышать уже нечем. Какой тут штурм? Один выстрел — Боже упаси — и…

Динамик вдруг включился и пробурчал:

— Мне тут ваш Вован чуть башку не пробил своим автоматом, урод долбанный! Задёргался… и двинул стволом прямо в макушку. Теперь затылок щиплет… козёл! — динамик хрюкнул и отключился.

Сквозь стекло было видно красное лицо Вована. Похоже, он пытался оправдываться — губы его шевелились.

— Переживёшь, — отрезал Москвич. — Всё! Тишина! Всем сидеть!

— Леонид, — вкрадчиво сказала Яна, — не дёргайся, ладно? Я тут чуть трусики не намочила с перепугу — хватит уже кричать, ладно? Давайте, наконец, поговорим спокойно, а? И водки выпьем…

Пашка затравленно жевал сыр. Почему-то ему вспомнилось, что дома он стеснялся есть много — маленькому надо оставить, и брату с Тамарой…

— Лопай, Пашка, лопай, — отечески пробасил Кирилл. — И водочки, вот, тяпни маленько. Сегодня — можно! Если что — скажешь, мол, дядя Кирилл всё разрешил сегодня.

— У меня уже вся задница мокрая, — ни к селу, ни к городу выдал Андрей и сам себе удивился. Увидев, что все смотрят на него изумлённо, он добавил, — Стулья дурацкие — кожаное сиденье… сколько можно на них париться.

— А ты, Андрюш, подложи чего-нибудь, — рассудительно молвил Роальд Вячеславович.

(разговор на кухне)

— … они там все немножко красуются! Этот ваш Басов…

— Да ладно тебе!

— Нет, солдат я понять могу. Наполеон, например, отменил наказания в армии, понимаешь? Порка, там… шпицрутены. Униженный солдат — плохой солдат. Наполеон оставил расстрел, как меру наказания — для мародёров и прочих… а телесные наказания — отменил! И никакой дедовщины! У него и воевали так, как никто в те времена!

— Так это же Наполеон! Сравнил, тоже, тамошних с нынешними…

(телефонный разговор)

— … этих командиров сраных, как Пушкина, в солдаты!

— Не Пушкина, а Лермонтова. В смысле этого… как его… Мартынова, который его убил!

— Вон, у америкосов, отслужил своё — бесплатно в институт!

— Ну-у-у, сравнил жопу с пальцем!

(Екатеринбург, Белый дом, кабинет)

— … политикана только за одно место можно укусить — за рейтинг.

— Это у него самый жизненно важный орган…

— А я что говорю! Прикинь, какие проценты Басов на будущих выборах наколотит! Нет, не наливай… ну, хорошо, чуть-чуть… изжога. Если он живым оттуда выйдет, Кремлю придётся с этим считаться, понял?

— Кремль хрен положит на это.

— Ну и козлы. Получат второго Ющенка! Давай… ох, чёрт, аж горло обожгло!.. Слушай, у тебя телефон Басова где-то был…

— Ты же против него пиарил!

— Адрону, если что — команда нужна будет, понял?… Команда!

(телефонный разговор)

— … тушь кончилась.

— Да привезу я тебе тушь! В общем, текст такой: «Ребята, мы с вами!» — записал? — «Долой произвол! Молодёжь — за профессиональную армию!» Записал? И подпись.

— Там не видно будет…

— Спокойно! Там, на этом доме… там ещё нет никого — я сегодня специально смотрел. Быстро повесим — и пусть смотрят. Кешке позвонил?

— Кешка не будет такое снимать… он что, дурак?

— Ну, Юрку наймём, подумаешь! Менты приедут — держаться! Главное, полчаса с этим плакатом продержаться, понял? Юрка снимет… на бытовую камеру, хоть цифру, хоть VHS, это уже по фигу!

— Серый, моё дело что? Написать! Я, лично, его вывешивать не буду! Снять-то всё можно, да только кто разрешит тебе всё это в новостях показывать!

— Ты мне, главное, плакат нарисуй! Мы там сами разберёмся!..

(остановка трамвая)

— …ой, да не надо ля-ля! Они же, как ниндзя — пять секунд и все на полу!

— Ага… «на полу»…

— Мы в 68-м в Праге…

— Что вы мне старьё всякое рассказываете? «Мы, мы»!..

— Какое, на хрен, старьё?! Да мы бы там всех бы, в пять секунд!

— Тебе бы только стрелять… по детям нашим!

— А у меня у самого сын в армии служил!!!

— Ты, тля, руки убери! Понял, ты!?

— Мужчины… мужчины! Хватит ссориться!.. Ой! Мужчины!!!

…

(оперативный штаб по спасению заложников)

— Шестой дезертир, предположительно, откололся от всех.

— Это точно?

— Ну… он дагестанец. Предположительно, он где-то ещё на свободе. Проверяем.

— Сколько у них гранат?

— Похищено было шесть. Предположительно, не менее двух-трёх Казбек забрал с собой.

— Что за херня?! «Предположительно»… «наверное»… Вы что здесь?!

— Выясняем…

— «Выясня-а-аем»… развели тут! На картах, мать вашу, ещё погадайте!..

…

(телефон, спецсвязь)

— … был подготовлен план «Мост». Пресса должна была распространить следующую версию произошедших событий — в связи с тем, что все горожане стремились смотреть по телевизору этот прямой эфир, произошла перегрузка сетей. Следствием этого случилась авария на подстанции, приведшая к временной потери электроэнергии во всём районе. Когда свет в здании внезапно потух, бандиты запаниковали и начали стрелять. Спецназ вынужден был начать штурм.

— Потери?

— Что?

— Предполагаемые потери среди заложников?

— Не более 3–4 человек.

— Много! Понял?

— Так точно!

— Так… поработайте над этим… Дальше?

— Ну, мальчики-девочки, — сказала вдруг рыжая Оксана-вторая, — теперь у нас есть своё телевидение и своя армия. Может, революцию устроим? Тем более что и водка у нас есть.

— Водка — главный двигатель революции! — пробормотала Яна.

— Будем штурмовать Белый дом, — загорелся, осоловевший было, Кирилл. — Адрону Алексеевичу флаг сошьём… из Пашкиной рубашки. И — вперёд, ура! За Басова, за родину, за демократию!

— Будешь, Адрон, у нас первым президентом Уральской республики, — поддержал Андрей, ожесточённо почёсывая кисть руки, — Чёрт, от нервов, что ли? Учесался весь…

— А я, господа, буду первой леди, — вставила Инна.

Все загалдели. Солдатики испуганно моргали глазами. Всё вдруг приобрело оттенок какого-то весёлого безумия.

— Я уже женат! — отбивался Адрон.

— Ну и что? Я буду премьер-министром, как Маргарет Тэтчер! — кокетливо хлопала глазами Инна.

— А жену оставь себе, пусть дома… ой!.. в смысле, в резиденции твоей, пыль вытирает и пироги стряпает!..

— Домашние пироги для послов иностранных…

— А губернатора нашего на пенсию!

— Швейцаром!

— Сторожем резиденции… его же… бывшей!

— Нельзя, мальчики, раз-во-ру-ет…

— Инна пусть у нас иностранными делами заведует, у неё по языкам в школе одни пятёрки были…

— Андрюху — министром пропаганды!

— Ой, девки-и-и! Чур, я по делам молодёжи! Буду по мальчикам бегать…

— Лёньку-Москвича фельдмаршалом назначим, пусть с тюменскими воюет… за нефтяные и газовые месторождения! А Мустафу — к туркменбаши — послом!

— Вован, хочешь возглавить тайную полицию?

— Ну-ну… — это встряла по громкой связи Светка, — он нас всех пересажает. А меня — пытать будет, садист!

— Ар-р-ристократов — на фонарь! Термидор! Долой десять министров-капиталистов!

— «… в белом венчике из роз впереди — Иисус Христос…»

— Тарас, у тебя бородка под Иисуса. Надо только розы… и вперёд.

— Янка, стрелять умеешь? Поддержишь нас огнём и пером…

— Всё, порешили! Адрон, пиши первую Конституцию — пункт первый — все бабы объявляются народным достоянием! — перекрикивал шум Кирилл Деревнёв, — Спорные экземпляры разыгрываются по жребию!

— А мужиков — всех после тридцати — кастрировать! — взвизгнула с восторгом Оксанка. — Тогда они будут дома сидеть и налево не бегать!

— Дура-баба! На фига он тогда нужен?

— А пусть по хозяйству возится…

— А мы — себе — ещё неохваченных брать будем!.. Этих… не порченных… некастрированных ещё!

— Мужики! Грудью встанем на защиту собственного достоинства! Мужская гордость — дороже всего!

— Ой, тоже мне, «гордость» нашли… СТРУЧКИ!!! А, вот, говорят, в Африке — гордость, так гордость!

— Ну, и мотай в свою Африку… — неожиданно окрысился Нестор Махно.

— Нефиг белую расу разбавлять! — поддержал его друг Лекс сквозь общий хохот.

— Между прочим, — задумчиво сказал Андрей, — любопытная мне в голову мысль пришла. Взять, и принять такой закон, чтобы в правительстве и в парламенте было строго больше половины женщин. Ну… ну, скажем, 51 процент, не менее. Для большинства голосов.

Девицы тут же подняли визг, мол, ура, правильно, в точку, так и надо!

— Самое ехидное насекомое на свете есть — женщина! — процитировал Кирилл Деревнёв русского классика А. П. Чехова. — Ты чего, Андрей, матриархату захотел?

— Смешно, но я думаю, что если бы женщины всем командовали, было бы гораздо меньше войн. Охота ей своих детей на войну отправлять? Столько с ними возни — вырасти, выкорми и… здрасьте, пожалте на бойню! Не-е-е… бабы нам всем бы зенки выцарапали, а никакой войны не допустили… А вот мы, мужики, — нас хлебом не корми, дай только вволю кулаками помахать.

— Правильно! — вдруг пискнул Пашка и страшно покраснел, уткнувшись носом в бутерброд.

— Да! Есть в этом смысл! — неожиданно встал на сторону Нулина госдеп Адрон. — Только, ведь и женщины разные бывают…

— Ага, Латвиенко, например, — подал вдруг реплику Москвич.

— Мне она тоже не нравится, мужик в юбке, — вздохнул Тарас.

— Зато — верная дочь партии и правительства, — назидательно поднял палец Кирилл. — Мужики, сами справимся!.. Нет, лично я — не против… процентов пять-семь сажаем в парламент — пусть заседают…

Возмущённый гвалт заглушил Кирилла. Дамочки орали все вместе, Инна стукнула Кирилла по спине, и в довершении ко всему включился динамик и Светка, мощно перекрывая бабий бунт, рявкнула:

— Только приди ещё ко мне, Деревнёв, в режиссёрку… со своим пивом дурацким! Вышвырну на хрен!

— Ребята, а действительно, — задумчиво протянул Адрон, когда шум немного улёгся, — Вот он перед вами — представитель законодательной власти, Басов Адрон, то бишь, я. Это — раз. На нас смотрит, пусть не вся страна, но очень много народу. Это — два. Цензуры у нас — никакой. Это — три…

— Выключить могут! — как в школе поднял руку Малый.

— Могут. Но не должны. Уговор был такой — до утра никаких фокусов. БМП подаётся, едем в аэропорт Кольцово… и так далее… Речь сейчас не о том…

— Да понятно, Адрон Алексеевич, — сказал Андрей. — Мы часто жалуемся, мол, вкалываешь, как бобик, снимаешь, монтируешь, душу вкладываешь… а смотрят — единицы. А вот вам, журки, идеальные условия!!! Я уверен, что рейтинг у нас просто заоблачный — давайте! Режьте правду-матку или выкладывайте свои… э-э-э… как это сказать…

— Свои дохленькие мысли об устройстве Вселенной, — вздохнула Инна. — Это, как у нас в Центре… как начнут шуметь… Ну, что ни Лейба, то, — прямо, — Карл Маркс!

Инна активно участвовала в работе Еврейского Центра, где, в основном, аккуратно вела всё делопроизводство. К активистам Центра относилась с нескрываемой иронией, но работала спокойно и добросовестно. Была она умна, красива и удивительно строга. Правда, в кругу «старых работников телекомпании», — то есть тех, кто работал на АТР с самого начала, все восемь лет, — она была хорошим и вполне весёлым человеком.

— Иннушка, любовь моя, — страстно взмолился Кирилл, — не наступай на горло нашей песне! Не души инициативу масс! Ты позволишь?.. Спасибо! Можно, я первый, а?

— Господи, у нас что, диспут? — растерянно улыбалась Вика. — Тогда я — следующая за Кириллом!

— А я — за тобой, — вдруг произнёс Тарас.

Компания была поражена. От неожиданности Андрей только кивал головой.

— Исто-о-омин!.. — восхищённо прошептала Оксанка, глядя на смущённого коллегу огромными сияющими глазами.

Все благоговейно смотрели на молчуна Тараса Истомина… вдруг, — в кои-то веки, — решившегося высказаться, да ещё в присутствии толпы незнакомого народа!.. Нет, это действительно была ночь чудес!..

— Тарас, а ты что не спишь? — в полной тишине укоризненно сказал Роальд Вячеславович, и все с облегчением захихикали.

Кирилл поёрзал, сел удобнее, хлопнул полстаканчика водки, крякнул и вдохновенно начал:

— Так… вначале — эпиграф к моему горячему и, смею заметить, незаурядному выступлению:

Мы все летели, как Тиль-тиль,

Вперёд! Туда! За Синей Птицей!..

Потом нам вставили фитиль

И в руки сунули синицу…

Кирилл переждал смешки, строго посмотрел на Адрона и продолжил:

— Господа! Я недоволен великой буржуазной революцией 1991-го года. Она не оправдала моих ожиданий. Я помню, с каким жаром мы споспешествовали развитию и победе… заметьте, безоговорочной победе сил Добра над силами Зла…

— Джедай Кирилл Деревнёв. Скрытая угроза, — перебила оратора Оксанка.

Народ в студии… то есть, если пользоваться терминологией Кирилла, демократические силы Добра, заржал.

— Сей выпад я парирую легко и непринуждённо — да, именно Добра… во всяком случае нам всем так казалось. А теперь? Возьмём, к примеру, меня. Я — учитель русского языка и литературы…

— Бедные дети… — пробормотал Адрон, опустив голову.

По аудитории прокатилась лёгкая волна оживления.

— … поэтому, — упрямо продолжил Кирилл, — я вправе был ожидать, что робяты-демократы дадут мне возможность нормально преподавать в новой России. Хотя бы в благодарность за то, что я их поддержал. Без меня — хрен бы что у них получилось! Я, конечно, имею в виду общий план… так сказать, глобальный принцип. Несмотря на мою глубокую неприязнь к гомосекам и прочим пидорам, я закрыл глаза на засилье их на попсовой эстраде. Моя задача была перетянуть подростков на свою сторону — привить им любовь к изящной словесности и прочему… без чего немыслим русский интеллигент. Однако, как говорят на Востоке, мне пришлось свернуть ковёр нетерпения и уложить его в сундук ожидания.

— Кирилл, ближе к телу! сказал Андрей.

— А я о чём говорю? — поразился Кирилл. — Я говорю именно о самом главном! Где простор для развития моих педагогических талантов? Почему Кирилл Деревнёв, который раньше, до революции, краснел при слове «какашка», как, мать его, майская роза, теперь стал грубым и невоспитанным криминальным журналистом?!

Конец страстной речи Кирилла потонул в бурном хохоте. Смеялись даже Москвич и Филон. Вика от хохота кашляла, и Оксанка в восторге лупила её по спине.

— Ой, я больше не могу… простонал Адрон, утирая слёзы.

— Думаешь, я могу?! — с напором отозвался Кирилл, чем вызвал новую бурю. — Я ещё больше твоего не могу, потому что ни хрена не депутат! И потому, что рот затыкают на этом долбанном телеканале… думаете, почему я в криминал подался, а? Нешто я не мог бы, как некоторые… с политиками в студии общаться? В галстуке и свежевымытой сорочке. А то лазишь по помойкам вместе с ментами, да трупы считаешь! Так что, получается, что при нынешней власти — не могу я, опять, ни хрена, как и при советской!

— Можешь! — свирепо сказал Адрон, — Можешь! Ну, не можешь своё «Я» сказать на телеканале — делай программу где-нибудь на продакшн-студии. У нас в городе 13 местных телеканалов! Если программа будет интересной — её всё равно где-нибудь, да и разместят!

Народ неприлично заржал. Адрон смутился:

— Что вы все гогочете? Или я что-то не то сказал?

— Ох, Адрон Алексеевич, — горестно сказала Вика. — Совсем вы там, в Госдуме, от народа оторвались. У нас в Екатеринбурге студии-продакшн с-а-м-и платят телеканалам, чтобы их программы разместили!

— Сами? — поразился Адрон. — Да ну, разыгрываете! Все каналы в Москве покупают программы…

— Так то Москва! — отрезала Инна.

Народ дружно загалдел в том смысле, что да, ни хрена не Москва…

— Ну, ребята… я с телевидением никогда особо не… — пробормотал Адрон. — А я-то думал…

— Ну… и началось это обдиралово, кстати, с губернаторских телеканалов. Гони деньги за эфир и ещё отдай им рекламный блок.

— Вот он, твой ставленник, дедушка губернатор, пропихнул ты его на свою голову, — язвительно сказала Оксана-вторая и ткнула пальчиком в Адрона.

— Ребята, милые вы мои, поймите вы, наконец, что и я не ждал такого! — тут же закипел Адрон. — У меня совсем другие планы были в начале 90-х… планы и мечтания. И не менее романтичные, чем у Кирилла! Вспомните, как мы против партийной мафии за губернатора нынешнего боролись? Каким он тогда был, а? Демократ, рубаха-парень из народа, от сохи и от корней, да и только! Иначе никогда бы ему губером не стать!..

— По-моему, он всегда таким, как сейчас, был… — нерешительно вставил Лекс.

— Не-е, ребята, не путайте божий дар с яичницей! Он тогда совсем другим был… демократичным, рьяным, быстро реагирующим, харизматичным, умным!

Народ снова зашумел.

— Ой, Адрон Алексеевич, не надо! Натащили к власти всякое говно, а теперь…

— Так что же вы голосовали-то за него?! Причём тут Басов?

— Это ты, может быть, за него голосовала, а я — нет!

— Ага, ты за партию мэра голосовал.

— Не голосовал, а голым совал… я вообще на выборы не хожу никогда!

— Ну и не ной теперь, что жить плохо!

— А губернаторов теперь вообще — назначают, так что не галди…

— У мэра партия была? Была! У губера — партия, у Басова — партия… так мы и до мышей дотрахались!.. Ешьте теперь единороссов, нате!

— … от ста до двухсот тысяч в месяц за программу отваливать — не хило?

— … демократы полностью обосрались на выборах…

— … фигушки… я сразу поняла — подтасовки… административный ресурс…

— … история, как маятник, — от диктатуры к демократии и обратно…

— … ты это, вон, ему, Лёньке скажи, террористу сопливому, про исторический процесс…

— … сам ты дурак!

— Ничего! Будет и на нашей улице пень гореть!

— За что бор-р-р-ролись? — это уже Кирилл перекрыл всех своей мощной глоткой.

— Так… подерёмся, что ли? — потёр висок Андрей. — Сцепимся клубком… как некрещёные дети, и покатимся. Короче, кто там следующий?

— Я! — вдруг вылезла раскрасневшаяся красивая Яна. — Я понимаю — не моя очередь, но я коротюсенько! Ладно?

— Ну… — растерялся Андрей и вдруг представил себе, как Ольга тянет руку на общем собрании и застенчиво встаёт, получив слово, одёргивая короткую чёрную юбку и машинально оглядываясь на Андрея в поисках поддержки… — Ну, я думаю, благородные сэры не будут возражать…

— А чего это? — запальчиво встрял Махно.

— Мы с Яной всё-таки гости, — улыбнулся Адрон.

— И ихнюю водку пьём! — вставила Оксана-вторая.

— А-а-а, — уважительно согласился Махно. — Ну… пусть… я что? Я не против…

Яна, волнуясь начала:

— Мне кажется, нет национальной идеи… Нет, не перебивайте! Я понимаю, это звучит чересчур… чересчур заезжено, что ли… Вот ты, Москвич… Лёня… у тебя есть понимание того, зачем тебя в армию забрали? Что ты должен делать после армии? И за каким чёртом ты затеял всю эту свистопляску? Есть такое понимание?

— Есть, — зло сказал Москвич. — Сваливать надо отсюда, вот и вся идея. Вы тут шумите, руками размахиваете, а нам всем с пацанами, если поймают, такое сделают, что пожалеешь, что не сдох. Тоже мне… армия… священный долг. Филон! Сколько у нас пацанов опустили, а? Шесть?

— Шесть, — отозвался Филон. — Месяца два назад один повесился.

— Помню, — сказал помрачневший Кирилл. — Я к армейским пузанам за сюжетом мотался… ни хрена толком не сказали… «слабый, неприспособленный»…

— Неприспособленный… херня! Его замордовали, вот и всё. Вован в армию сам пошёл, хотя мог отмазаться. Вован! Слышь? Били тебя по почкам? В говно носом тыкали?

За стеклом Вован густо краснел. Динамик включился и недовольно буркнул Светкиным голосом:

— Отстань от него! Нашёл о чём распространяться, придурок!

— Сама ты дура, — оскалился Москвич, — вас в армию не забирают, и сидите, не рыпайтесь! Отожрались тут… вас бы так!

— Я два года в Чечне по контракту — от звонка до звонка, — вскинулась Вика, — а у Светки муж месяцев шесть там же с камерой под пулями носился… Мы тут что тебе, девочки-припевочки?

— И я в Чечне был, — вздохнул Кирилл. — Сколько я вам девки, говорил — нечего на войне бабам делать.

— Кириллу брюхо распороли, — встряла Оксанка-вторая, — и стреляли в него… думаешь, нашли, кто? А за что? За криминальные новости!

— Ты уж извини, Лёня, но ты действительно всерьёз думаешь, что здесь одни лохи сидят? Бывшие очкарики-отличники? — спокойно спросил Андрей. — В Екатеринбурге иной кондуктор в трамвае получает практически столько же, сколько корреспондент.

— Мы тут все немного ёкнутые, — вдруг раздражённо сказала Оксанка. — На голову больные. Нас, видите ли, телевизор засосал. «Ах-ах! Телевидение, это нечто вроде наркотика! Это не работа, а образ жизни!» — бред собачий! Долбишься за копейки. Вон, Андрей и Вика хотя бы лицами в экране светятся… а я? А Инна? А Тарас?..

— Ну, морда в экране это тоже не сахар, — примирительно заметил Андрей. — Как правило, приличные люди к тебе в трамвае не пристают, зато алкаши лезут со страшной силой. «О-о-о, это же этот… как его… я же тебя по телику видел!!!» Иногда, от избытка чувств, могут и по морде заехать. Помните, как Вадику Переверзенцеву навесили? Именно от всенародной любви!

— Ленка его на следующий день еле-еле зашпаклевала, — сказал Роальд Вячеславович. — Я его уж и диафрагмой выбелил, и общаком держу, а он всё, как неживой — одной пудры с полкило…

— А вот не надо было ему накануне губернатора ругать, — рассудительно заметил Махно.

— Нет, ребята, — перебила Яна. — В армии всё-таки хуже! Вот вы хоть убейте меня, но я не понимаю — зачем она нам нужна в таком количестве?

— Это потому, что у тебя — сын! — скривился Кирилл. — Если бы ты девку родила — тебе бы на эту армию было — тьфу!

— Ах, я, значит, не способна о чужих детях беспокоиться?! — всерьёз завелась Яна. — Ну, спасибо, Кирилл Деревнёв! И, между прочим, у меня — дочка!

— Сиди уж! — Оксанка насмешливо ткнула розовым пальчиком с ухоженным ногтем в лоб Кирилла. — Развыступался…

— Нет, а что, неправда? — попытался контратаковать Кирилл, но Вика дёрнула его за ухо и погрозила кулаком.

— Грубой силой берёте… — заворчал Деревнёв, — нет, чтобы аргументировано! Только на чувства и давите…

— Кирилл! — это уже Адрон, — мы же тебя старались не перебивать!

— Давай, Яна, — выступил Лекс, — мочи козлов!

— Лучше иметь дочь проститутку, чем сына — прапорщика! — поддержал Нестор Махно.

— Я серьёзно говорю! — волновалась раскрасневшаяся красавица Яна. — Ведь, если разобраться, где-то мы все — вся Россия — упустили понимание того, что нам всем нужно. Нужно по-настоящему! Андрей, ты ведь учёным был? Ну, до 91-го года?

— Учёный — это громко сказано. Я в НИИ работал…

— Но у тебя, я помню, пять авторских изобретений в цветной металлургии! И готовую кандидатскую ты не защитил только потому, что ваш институт развалился. А, между прочим, это был самоокупаемый институт! Он же солидную прибыль приносил, я знаю!

— Было дело… — вздохнул Андрей. — Это ты правду говоришь.

— Из всех здесь сидящих только я, да Инна имеем диплом журналиста… и Роальд Вячеславович ВГИК заканчивал. А остальные? Оксанки обе из машиностроительного, Ольга — инженер-электрик, Кирилл — учитель, Лекс — программист…

— Хреновый я программист. И Ольга — хреновый инженер. Мы здесь гораздо больше зарабатываем! — возмутился Лекс. — И работать здесь интереснее, правда, Махно?

— Оксанка — хороший репортёр, — невпопад брякнул задумавшийся о чём-то своём Махно.

Москвичу стало тоскливо. Его пацаны, разинув рот, смотрели, как журналисты в главе с политиком, рассуждают о спасении страны. Молодняк… деревенщина, что с них взять. Самому Москвичу все эти разговоры надоели с детства.

Мать, тоже… дура. «Служи, сынок!» Давай, мол, поддержи честь Отчизны… Нет, прав был Радик Щукин: «Хочешь в армии гнить — ну и гний!» Безграмотно, может быть, но в самую точку. Ведь первый курс заканчивал! Если бы не Маринка… сука… давалка… любовь моя на всю жизнь…

Во… опять сцепились… «демократия», «свобода слова»… понеслась душа в рай!

Сколько помнил себя Москвич, всегда о профессиональной армии говорили… и что? Вот, пожалуйста, сидим, блин, ждём БМП и дороги в аэропорт…

Шумят журналисты, шумят… вон, Кирилл заорал, руками размахивает, Тараса перебивает…

Москвичу казалось, что всё это — бред беспросветный. На его взгляд Россия отличалась только одним — переменой полярности во взглядах на жизнь. Где у всех путёвых плюс — у нас минус. И наоборот.

Тот, кто просрал всё и разворовал — неизменно на белом коне. А тот, кто истово задницу рвал и себя не жалел — как мамочка моя бестолковая — обязательно в говне окажется. Но одну толковую мысль маманя высказала… за все последние годы — мол, для нас, русских интеллигентов, сама работа — уже и награда, и наслаждение…

Стоит ли удивляться, что не платят ни хрена? Ты, значит, работой наслаждаешься — и тебе же ещё и деньги платить? Вот и эти… глас народа… ишь, начальство им не нравится — ворует, мол, много… денежное довольствие, значит, маленькое у них…

Ага… политик говорит… Адрон который… что там у него? «Инициатива, как и всё путное, должна снизу расти. Сверху только сосульки и сопли вырастают!»

Золотые слова! Вот я и подсуетился… проявил инициативу… и Казбек тоже…

Нет, Казбек просто дёру в свой Дагестан замыслил, а я придумал План… я! И пацанов сгоношил на это дело.

Москвич прикрыл тяжёлые веки и вдруг отчётливо увидел, как по залитому солнцем белоснежному песку, под неестественно синим небом, идёт весёлый и бородатый Фидель с сигарой в зубах.

Не нынешний, нет… а тот, загорелый и могучий адвокат, весёлый сын зажиточных родителей… только что завоевавший власть в бесшабашной курортной стране.

И не в кителе, а в плавках… и на плече акваланг. И смеётся, как в книжке «Куба — да!» — найденной ещё в детстве и залистанной до дыр. Странно, но за все эти годы Москвич так и не прочитал текст тощенькой книжонки. Главное в ней были — фотографии. Чёрно-белые… но такие яркие! Красавец Че Гевара с бородкой и мужественными часами на стальном браслете, и сам Фидель… отчаянные парни с автоматами, которые выглядели — ну, просто карнавальной бутафорией, не способной убивать!

Филон — дурак. Будь у нас профессиональная армия, он бы с радостью… и дослужился бы до типичного прапорщика. Мустафа — просто добродушный осёл (или ишак, если уж говорить о корнях), который потянулся за всеми по привычке быть ведомым. Малый… только Малый мог понять замысел. Но Малый есть Малый. «Да, он малый не дурак, но и дурак — немалый»…

А что касается Вовки — он просто честная деревенщина. Небось, предки на Демидова пахали, как бобики… по железу. Рудознатцы хреновы…

Никому из них нельзя было рассказать о своём Великом Плане. Филон, идиот, наверное, думает, что вытребованный самолёт Москвич направит прямо в Америку… на Бродвей, блин.

А Малый… хрен его знает, что думает Малый…

Но идея срубить тысяч, этак, пятьсот баксов его здорово заводит.

Вован, поди, мечтает на эти бабки корову купить… или СD-плейер… или что там у них, в среднеуральской деревне, сейчас популярно.

«А всё-таки я — молодец, — вяло подумал Москвич. — Хорошо, что я их всех в кучу собрал, прямо в студии… и с прямым эфиром — тоже неплохо… пусть показывают… и политик этот, Басов, вовремя прибыл, прямо дар Небес… и небо, и море, и Фидель Кастро… и Че собирается в Боливию… не заснуть бы… после водки…

Фидель… господа, я ещё не красный, я пока только розовый и от вас зависит, покраснею я, или побелею… Куба, любовь моя… Маринка… бессаме мучо… целуй меня крепче… любовь… не усни…»

«История — это просто список сюрпризов, — сказал я. — Она может научить нас только одному — готовиться к очередному сюрпризу. Пожалуйста, запишите!»

Курт Воннегут «Балаган, или конец одиночеству».

— …а как ты представляешь себе будущее? — спросил Андрей.

— Мне кажется, что это будут свободные, гордые люди! — ответила Яна. — Их чувство собственного достоинства будет практически врождённым! Они будут чётко понимать то, до чего мы доходим своим умом, ободрав к тридцати годам бока и насобирав синяков и шишек.

— Здоровыми будут! — выкрикнула Оксанка и виновато моргнула густыми ресницами. — Ой, я вас перебила… но очень хочется, чтобы не было больных и недужных.

— Нанотехнологии и генная инженерия помогут, — вставил Роальд Вячеславович. — Я тут одну статью прочитал, где говорится, что лет через тридцать не будет ни кариеса, ни аппендицита, ни камней в почках. Нанороботы всё в организме исправят и отрегулируют. Живёшь и не болеешь… красота!

— «Всё говорили — вот изобретём радио и настанет счастливая жизнь! Радио изобрели, а счастья как не было, так и нет!» — пробормотал Андрей.

— Зря ты так, — заметил Адрон. — Для чего и нужен прогресс, — для уменьшения меры страдания людей!

В нескольких километрах от них Ольга прижала к себе плюшевого Потапыча. Ей вдруг показалось, что воздух вокруг задрожал и сгустился в какие-то перепаханные равнины. Дохнуло удушливой жарой и резким запахом пропотевшей одежды.

— Адрон дело говорит! — заметил вошедший в комнату папа и протянул Ольге плед. — Держи!

…

(телефонный разговор)

— … а я пойду!

— Ночью-то?

— А что? Наши все идут, вся группа.

— Холодно, блин…

— Термос возьми!

— Ссать против ветра…

— Чё ты, как этот?!. Там три группы будут, как минимум — наши, стройфак подойдёт… Ленку помнишь?.. девяносто четвёртая группа… эти, как их, с физмата…

— Мишка говорит, с архитектурного…

— Ну!

— Я не знаю… мать всю шею переела…

— Да ладно тебе! Скажи, что на день рождения…

— Ночью-то?

— Ну… соври там… Короче — я тебя жду, понял?..

— Я не знаю… я то что? Я то, хоть сейчас…

(НТВ, ночной репортаж, Екатеринбург, площадь 1905 года)

— На главной площади Екатеринбурга, площади 1905 года… Стоп! Хреново — площади, площади… Готов? Пишем! Площадь 1905-го года — исторический центр Екатеринбурга. Позади меня несколько тысяч студентов уральских вузов пытаются организовать митинг в поддержку журналистов, оказавшихся заложниками в бессмысленной акции захваченной… Тьфу, блин… Подожди… Бессмысленной, бессмысленной… захвата… Так, пишем! Пишем? Поехали!.. Площадь 1905-го года — исторический центр Екатеринбурга. Позади меня тысячи студентов уральских вузов уже несколько часов пытаются провести митинг в поддержку журналистов, оказавшихся заложниками в бессмысленной акции захвата телекомпании АТР в прямом эфире. Разговоры о так называемом Стокгольмском синдроме…

(спецсвязь)

— Выводи их на хрен! Тебе сто шестьдесят вторая сейчас подходит на смену! На смену!

— Тут пацаны эти… студенты… чуть ли не на стволы лезут!.. На стволы, говорю, прут! С плакатами и пивом!

— Ты там смотри, не дай Бог кто выстрелит!

— …

— Что?

— Я говорю, прямо в душу лезут, сволочи! У меня ребята ворчат… ну… понимаешь, льготы убирают… за квартиру — хрен расплатишься… меня самого баба задрала вчера…

— Ты что, охренел?! Это тебе не телефонный разговор!

— Да дерись оно всё конём! Я говорю, ребята чуть ли не брататься готовы!..

— …

— Леонидыч, ты не мохай… всё будет путём… обидно просто! Ты там ближе к верхушкам — скажи им, не дай Бог приказ на разгон будет — греха не оберёмся… Настроение у всех хреновое — впору самим митинговать… Что? А-а-а… ну и хрен с ними, с суками! Пусть слышат!!! Я… двадцать четыре года стажа!.. Чечня!.. Да я им что?! Я кровь за кого, за них что ли проливал?!!..

…

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

ФАЙЛ ИЗ НОУТБУКА ПОГИБШЕГО АНДРЕЯ НУЛИНА (отрывки из неоконченного сборника рассказов «Городские легенды — мистика Екатеринбурга»)

В самом начале 90-х весёлое было время. Братаны делили полуторамиллионный город, как хотели — вдоль, поперёк, через задницу, сверху донизу, в Бога, в душу и чёртову мать. Бывало, захлопают выстрелы посередине ночи — народ на балконы и лоджии выскакивает посмотреть бесплатное представление.

Да что там говорить — по Белому Дому из гранатомёта запузырили. Аккурат на уровне этажа десятого выбоина была. Слава Богу, в окно не попали.

В общем, развлекались, как хотели. Автор этих строк лично наблюдал, как полупьяненький, — полон рот золотых зубов; сам весь в наколках, — коммерческий директор конторы, занимающейся продажей лифчиков, трусиков, кофточек и футболочек, — «на стрелку» собирался: автомат АКМС под пиджачок, «Макарова» в штаны за спину. Парочка молодых с автоматами с ним в машину — прыг — поехали в ресторан киноконцертного комплекса «Космос», перетереть вопросик по поводу эксклюзивности продаж. Директриса, кстати, из комсы была — бывший инструктор обкома комсомола… в этом же здании и контору свою держала.

Вот, как-то летним вечерком и не сговорились меж собой две солидных фирмы — до разборок дошло. Ну, как водится, сошлись в кафушке. Слово за слово — пальба началась.

Мочилово, как говорится… а слово это только для рафинированных эстетов смешным кажется.

Полетели кровавые брызги в разные стороны, захрипели и завизжали раненные; заохал бледный бармен, получив пулю в живот; заикал предсмертной икотой, руки к груди скрючил и быстро-быстро засучил по грязному полу ногами упавший боец, получивший пулю в голову… в общем, всё, как водится в таких случаях… увы — ничего нового.

А бандиты — они же только в кино такие импозантные…

Случился в рядах одной из сторон молодой придурок. Каким уж образом, не знаю, но был у него автомат Калашникова с подствольником. Рад был, дурачок, как свинья в луже — только что не хрюкал. Раза два за городом пальнул и — проникся. Всё мечтал в деле себя показать…

Вот случай и представился. Шарахнул дурак по врагу — да снарядик сквозь разбитое окно кафушки на улицу высвистел. А там, пригнувшись, мужик молодой пробирался — домой торопился. Смена у него закончилась, вот и спешил к троллейбусной остановке кратчайшим путём.

И снесло бедняге полголовы. Нос, мочки ушей и челюсти остались, а всё остальное по асфальту разбрызгало.

Как братаны по машинам разбежались и уехали — прикатили менты… из окрестных домов им все телефоны оборвали.

Сердобольная чья-то душа ментов за рукава хватает, в глаза заглядывает — посмотрите, мол, там мужчину ранило… скорую-то мы уже вызвали, а они на перестрелку не очень-то и торопятся… может, хоть вы чем поможете?

Пошли…

Господи, спаси нас и помилуй, дёргается тело, а вместо головы — кошмар какой-то!

А тут и скорая боязливо подкатила… водитель наотрез отказался прямо к кафе подъезжать. Вот и пробираются, прячась за кустами акации, молоденький парнишка-фельдшер и медсестрёнка — бедолага незамужняя. Парнишка только-только из армии, с горячей точки — знает цену пуле. Два курса фельдшерского училища — несчастная любовь — пьянки — прогулы — армия… О! да ты у нас почти врач! валяй на таджикскую границу, а то там от дизентерии и дистрофии до сложных проникающих ранений в брюшную полость… а ни врача, ни медбрата, ни фельдшера на три погранзаставы уже с полгода не имеется!.. кругом марш!

И повезли дёргающееся тело в ближайший травмпункт. Там молоденький врач очумевший вконец. Мало того, что две смены уже отпахал, так он ещё и в ветеринарной клинике подрабатывает, — ездит по вызовам клиентов, — кошек, собак и прочую домашнюю живность лечит и оперирует. Вот и выходит — «Бери от жизни всё!»… но только не сон.

А в приёмной тьма народа сидит. Накопились за субботу вывихи, порезы, синяки, переломы и трещины, резанные бритвой синюшные наркоманские руки… и всяк ноет и ругается, мол, суки поганые — и страну развалили, и элементарной медпомощи от вас не дождёшься!

И ввозят на залитой кровью каталке фельдшер и заблёванная медсестра жуткое тело: ноги дрожат, руки рубашку на груди перебирают… до груди полы рубахи собрал, только голый живот ходуном ходит… и с каждым выдохом брызги крови летят…

Так и смыло из приёмной травмпункта всех болящих и страждущих! Как струёй вынесло, только слышно, как на ступеньках натужно выташнивают свои ужины.

Врач высовывается — какого хрена ко мне привезли?! Ох, мама родная… да куда же мне его?

Так ведь… это… он же жив ещё…

Какого хрена — жив?! С ума посходили! Вон, задвиньте каталку в угол и ширмочку прихватите — загородите от глаз людских. Сердце у мужика идеальное было… отходит он долго, вот и всё! А лучше всего — увозите его сразу в морг, мне меньше хлопот будет.

Ну, уж нет! Пока сердце не остановится… Хотя… И вообще — мы скорая помощь, а не труповозка! Это ты ментам звони!

Пока суть, да дело — отошёл несчастный. Упокой, Господи, душу его безвинно убиенного…

Словом, уехали эскулапы от этого кошмара подальше. Но ментам позвонили — мол, не волнуйтесь, тело в травмпункте. Документы вами же изъяты, сообщите родственникам — умер.

Через час звонит врач травмпункта тем же ментам и, заикаясь, объясняет, что тело исчезло. Мол, переложили на кушетку в ванной и старой дырявой простынёй прикрыли. Пока то, да сё… хвать, а трупа и нет! И двери в ванную закрыты, чтобы кто-нибудь из ночных травмированных нос не сунул. И ключ оставался в халате у врача.

Никак, доктор спиртику лишку на грудь принял, решили служители 02 и аккуратно записали происшествие в журнал. Доктор ещё два раза звонил… ну, его вежливо на утреннее посещение участкового спровадили. Дышите, доктор, глубже, а утром к вам Пётр Васильевич заглянет… там ему всё и расскажете. А пока — заприте окна и двери и — хе-хе-хе! — не принимайте наркотических веществ и содержащих алкоголь препаратов.

Рано радовались… к утру на те же 02 звонит молодой человек с противоположного конца города и бормочет, что, мол, хочет сознаться в убийстве… посредством выстрела из гранатомёта. Что? Да вот вам и труп, у дверей лежит! И, б…дь, приезжайте скорее!

И не один звонок, а штук десять… и все из одного подъезда. Труп. Труп! Труп!!! Без головы практически!!! Приезжайте, ради Бога, а то мы тут все в панике!

Вот он, пропавший покойник — это почти сразу выяснили. Поперёк дверей лежит.

И дурачок в углу рядом забился — глаза пустые… в мокрых штанах на корточках сидит. Как позвонил, так и впал в полный ступор… кататонию… или как там это у эскулапов называется…

Сложив два и два, менты в ужас пришли. Налицо похищение трупа и перевозка его к убийце. Кто? Зачем?!!

А хуже всего, что по документам на жену невинно убиенного вышли. А та заявляет, что, мол, господа, ошибочка у вас вышла. Приехал муж домой. Позднее, правда, чем обычно, но был весел до возбуждения. И жену полюбил, и по квартире метался — собирал вещи. Сказал, что уезжает надолго, но зато за очень хорошие деньги. И — срочно! Командировка.

Но теперь — особенно подчеркнул — ТЕПЕРЬ — всё будет хорошо и он за неё и детей спокоен.

И двух детей поцеловал прямо в кроватках, и её любил крепко… а потом она, счастливая, заснула — чудо какое-то… даже до дверей не проводила…

Ой, постойте… да вот же — сумка собранная стоит!.. и денег не убыло…

И вообще, всё, как во сне было… вот и дети говорят, что папа их ночью разбудил…

Ну, с детей какой спрос! Мало ли что дети напридумывают спросонок… но — сумка, жена?.. Уж не хитроумная ли комбинация?

Аг-га-а-а!!!

А фигушки.

Как на грех соседке не спалось. Видела она, как счастливый сосед ключом дверь в три часа ночи открывал… ещё подмигнул ей и сказал, что, мол, жизнь налаживается. И кто-то из соседнего подъезда его видел в это же время, и тоже удивился — насколько весел мужик.

Словом, ходил наш мертвец и тут, и там… а утром оказался у дверей спрятавшегося после боя дурачка… убийцы своего… и напугал его до полной потери дееспособности. Грех сказать, дурак дрожит и под себя валит… и сожительница его настаивает, что её дело маленькое — только меня ни во что не впутывайте. Надо вам, ментам, вы и крутите это дело. И заберите подозреваемого, пожалуйста! Воняет!

Жена покойного конечно на опознание тела мужа ходила, бедняжка. Вместе со своей мамой, тёщей убитого. Та тётка твёрдая — кремень, а не тётка! Бывшая операционная медсестра. Она, собственно, и опознала труп — жену валерьянкой отпаивали…

И на следующий день после похорон заявляется к зарёванным женщинам двоюродный брат жены. Помните, как немцы из Союза ломанулись на историческую родину по призыву Дойчланд? Вот Никита К. и уехал, поскольку к 1986-му году был женат на поволжской немочке, чьи родители оказались после всех сталинско-исторических передряг в Узбекистане. Там он со своей будущей жёнушкой и познакомился в своё время, а когда пришла пора — уехал вместе с ней и с народившимся сыном в ФРГ.

Из Германии позже перебрался в Австрию, да там и осел. Неплохо жить начал — непьющий и руки золотые… но с двоюродной сестрой практически не переписывался. Помнит её совсем ещё малюткой, когда с родителями в Свердловск приезжал.

Как? Почему приехал?

Как это «почему приехал»? Вот, телеграмма пришла! Да где же она? Сейчас… ох, потерял… да чёрт с ней, с телеграммой, главное — сестрёнку поддержать!

Ладно — жена, горем убитая… она могла всё что угодно отправить… и адрес вспомнить… и тотчас забыть всё напрочь… но, ведь, не ходила никуда! Мать её тоже не отлучалась…

Подруги матери, конечно же, всё объяснили… мол, это душа мужа её дочери приходила. Гадалку пытались позвать… и прочих экстрасенсорных уникумов, включая сомнительного монаха, шляющегося обычно в районе автовокзала и собирающего «чего Бог послал» на выпивку. Но в хлопотах вызова в Австрию и оформления бумаг это как-то всё мимо прошло.

Квартирку быстро продали… Господь помог, не иначе! Люди попались совестливые — не выдрали из вдовы жилплощадь за копейки — по совести заплатили. Дай Бог им здоровья и долгих счастливых лет жизни — не нажились на чужом горе!

И уехали мать, дочь и двое сироток.

А в Австрии знакомится несчастная вдова с хорошим австрийским мужчиной… и через три года совместного проживания замуж за него выходит. Своих-то детей у него не было… жена рано умерла. И сразу же после скромной свадьбы просыпается он в слезах… мол, Луиза моя с твоим покойным мужем нас навестили… благословили на брак… вот только что, ещё дрожь бьёт!

У неё сердце оборвалось. Господи, мало мне мистики было!..

Да только прав был австриец — всё нормально у них. Уже который год.

Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!

И теперь, вздыхая и крестясь, говорят её бывшие соседки: «Дай Бог Наташеньке и дальше везения! Недаром муж её, Димочка, тогда ночью говорил — жизнь теперь у неё долгая и счастливая настанет. А какой мужчина был надёжный и любящий — теперь таких нет, да!»

Да и Наташа его любила.

С десятого класса…

(телефонный разговор, межгород)

— … что? А, смотрим, конечно. И вы тоже?

— Конечно! Что там — час езды до Свердловска — показывает у нас! Рябит только. Ты бы приехал, антенну посмотрел, а то Фарид лазал-лазал, крутил-крутил…

— Мам, ты доски сама не таскай, ладно? Мы в воскресенье подскочим с Нелькой, перетаскаем.

— Да я по чуть-чуть… чего там! Я хоть и пенсионерка…

— И по чуть-чуть не надо! Не таскай, а? Мы на сад пойдём и сложим их с Нелькой сами…

— Ой, смотрю сейчас, ребяток этих жалко как! Вчера Равиль говорит — какие они террористы — сопляки! Выпороть, мол, и по домам. А я говорю, — тебе бы только пороть! Забыл, как сам-то в армии натерпелся? Он же у нас слабенький был, мать всё говорила, что…

…

(телефонный разговор, межгород)

— Сидят пока. Разговаривают. Там этот… Адрон, правильно про ЖКХ говорил.

— Все они там, в думе, правильно говорят! Не делают только ни хрена!

— Не, погоди… он хорошо говорил, по-честному…

— По-честному — нечего народ грабить! Вот как по-честному! Вот, смотри, у меня в Синячихе на химкомбинате оклад — две с половиной тысячи рублей. Это ладно ещё, я в своём доме живу, — так вот, если разобраться, то…

…

(ВВС News, сюжет)

— Well… в эфире! Совершенно неожиданно для властей, ситуация приобрела скандальный и трудно прогнозируемый для них характер. На площади тысяча девятьсот пятого года разворачиваются события, достойные её названия. Напомним, что в 1905 году в России…

(разговор вполголоса)

— Ты думаешь?

— Чёрт, у них ума хватит, не знаешь что ли?

— Ну, значит, в воздух стреляем и всё. Они там одурели от большого ума, а нам потом отдувайся…

— Я и в воздух не хочу… ну их на хрен всех! Ни денег, блин, ни почёта, ни льгот… и ещё давай — вперёд! Не-е-е, надо как-то сваливать!

— Может, водомёты подгонят… чтобы мирно…

— Жди, как же! Не-е-е… они там со страху такого тут наприказывают…

…

(сотовый)

— Привет!

— Здравствуйте, Геннадий Андреевич!

— Слушай, что там у вас?

— Это… ну… захват!

— Это я и без тебя знаю, что захват! Я спрашиваю, почему я не вижу коммунистов на площади?

— Готовимся, Геннадий Андреевич! Мы…

— Плохо готовитесь, медленно! Я гляжу, там уже и яблочники суетятся… и эти… Да вы что там? Не понимаете?!

— Геннадий Андреевич! Мы…

…

(спецсвязь)

— Как? На подстанции?!

— Там уже болтаются камера и корреспонденты…

— Чьи?

— Ну, не наши же!.. В общем, кто-то слил информацию. Теперь Бога молю — не дай Бог кто об кабель споткнётся и свет погаснет — всё на нас свалят!

— Какой кабель, что ты несёшь?

— Ну, это я так… образно выражаюсь… Короче — утечку искать надо. Учти, там не только местные корреспонденты… там много кого налетело.

— Плохо… в общем, надо как можно скорей заканчивать со всей этой бодягой! Эх, мать вашу за ногу, аналитики хреновы!!!

— Что?

— Аналитики, говорю, консалтеры-имиджмейкеры… говно! «Случайная авария на подстанции»… тьфу! Слушай сюда — ускорьте подготовку варианта с БТР, понял? И чтобы ни один козёл стрельнуть не вздумал! К самолёту чтобы ни камушка на дороге! Не хватало нам ещё жертв…

— И мученика Басова… павшего за народ…

— Во-во! И с Басовым пытайтесь связаться постоянно, поняли? Пусть, что хочет делает, лишь бы уговорил их сдаться! И нечего ему там пиариться — трибун, блин, народный нашёлся!!! Проявил, тоже, инициативу — полез!

— Ну… он парень молодой, горячий…

— «Горячий»… как вы только его пропустили?!

— Быстро всё произошло, кто же знал!

— Чёрт… нам сейчас только этого не хватало…

— Прикинь, рейтинг у него полезет…

— Рейтинг, как хрен — долго стоять не будет! Да и чёрт с ним… сейчас бы всё на тормозах спустить, остальное — потом. Вы, главное сейчас, из народа слезу давите. Почаще интервью с охранником — морду его разбитую крупно показывайте, — девицу эту, которая сбежала… Ужасы стрельбы, кошмары по ночам… поруганные судьбы, поломанное детство и т. п. Психологов давайте, на Стокгольмский синдром. Дагестанца этого расписывайте, мол, он всех запугал и запутал…

— С ним вообще морока… может он там, с ними, а может, откололся с самого начала.

— То-то и оно… короче, валите всё в кучу, размывайте имидж мучеников, размывайте!..

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

ФАЙЛ ИЗ НОУТБУКА ПОГИБШЕГО АНДРЕЯ НУЛИНА (отрывки из неоконченного сборника рассказов «Городские легенды — мистика Екатеринбурга»)

Среди всех иных-прочих достопримечательностей Свердловска-Екатеринбурга главная, конечно — недостроенная телевизионная башня, торчащая на берегу Исети, аккурат в самом центре города. «Ну, не достроена и не достроена, — скажет кто-нибудь, — экая важность! Атомные крейсеры и те не достроили в своё время… а тут — башня. Эх, провинция!»

Дело и впрямь не шибко великое. Да только хотели эту башню возвести уральским жителям на радость, дотянув её чуть ли не до Останкинской. Нет, конечно, поперёк Москвы никто лезть не обучен… ищи дурака! Поэтому отгрохать её хотели метров на четыреста с гаком и заслуженно получить звание «Башня N2 СССР».

Шуму, помнится, много по этому поводу было. И то сказать — экая махина вознесётся! Ну, и начали её, эту самую башню, строить. Попёрла вверх красавица: стройная бетонная труба в изящных круглых оконцах. И выросла она на двести с лишним метров, как раз до того уровня, где вращающийся ресторан должны были соорудить. А тут — хлоп — привалила Великая Августовская буржуазная революция 1991 года. А как пелось в своё время на стихи то ли Евтушенко, то ли Вознесенского: «Есть у Революции начало — нет у Революции конца!»

Это точно. Конца у этой революции нет. А начало было бурным, как и подобает государственному российскому перевороту. Вымело из магазинов всё подчистую… даже то, что каким-то чудом при коммунистах ещё лежало на полках. Защёлкали по дворам выстрелы братанов, заохали беззарплатные работяги по многочисленным уральским оборонным заводам. Забегали инженеры… «Инженеры — мысли пионеры, а где же ваши схе-е-емы? Наши схемы — там же, где и все мы, вот где наши схемы! Фьють-фьють!»… забегали, говорю, инженеры — в галстучках и костюмах, побрякивая дипломатами-мыльницами, ибо страсть как хотелось всем и каждому стать «брокером». А проще говоря, тиснуть где-нибудь на заводских путях пару вагонов с металлом, — желательно цветным, — продать… кэш в зубы и… ищи ветра в поле!

Помнится, завлаб наш, Игорь Наумович, влетает как-то вечерком в лабораторию, где научные сотрудники с горя спирт казённый попивают. Так, мол, и так, мужики, за углом бесхозный сварочный аппарат приключился. Тяжёлый, гад, одному не уволочь! А ну-ка, впряжёмся, спиздим, и будем подрабатывать, — это помимо всего прочего, — ещё и заказами на сварку! Побежала пьяненькая научная интеллигенция, потащила аппарат. А из окна третьего этажа хозяин аппарата ка-а-ак высунется! Да ка-а-к начнёт поливать нас сверху донизу, вдоль и поперёк, включая всю родню нашу и ныне, и присно, и вовеки веков….

Так и не состоялось обогащение Игорева Малого Предприятия «Now & Tech» посредством приобретения средств производства.

С тем же принципом и строительство башни встало. Что могли — спёрли, остальное — так оставили. Нехай стоит. Авось как-нибудь в стране устаканится, оботрётся, переможется… а там и продолжим.

Со временем сорвало с самого верха конус из жести, закрывающий механизм лифта; растащили всё, что можно было открутить-оторвать-отрезать; выломали дверь, ведущую в самое основание башни… и стала Башня (теперь уже — с большой буквы) многие лета жить самостоятельной жизнью.

NB. Из граффити на наружной и внутренней стене основания Башни:

«Толкиен говорил, что гномы боятся высоты. И он был прав!»

«Я люблю свободу!»

«Я хочу быть с тобой! NAUTILUS»

И жутковатые надписи, рядом с которыми стоят даты жизни:

«Володя, ты смог сделать это. 12.06.199…г.»

«Он любил Башню и Она забрала его к себе»

«Лена. 7 августа 199…г.»

Как видите, Башня действительно зажила собственной жизнью. Окружённая диким бурьяном, ржавыми расхряпанными механизмами, бетонными блоками, сваленными вкривь и вкось, молодыми подрастающими кустами и топольками, — выстрелом в небо рвалась она прямо в серые уральские тучи… и стоя у подножия, восхищённые пацаны теряли шапки, вглядываясь вверх.

Вначале в Башню только самые оторвы и лазили. По наружной стене можно было подняться — ещё крепка была лестница. Внутри же лифт давно раскурочили и подниматься можно было только по стальным конструкциям внутренних лесов и прочих технических балок и поперечин.

Потом это, — уж как водится, — в моду вошло. Телевизионщики с камерами не раз, пыхтя, наверх забирались; пацаны с девчонками романтические свидания устраивали. Несколько раз бэйсеры вниз успешно сигали… да мужик-альпинист с палаткой, крючьями и верёвками три дня на самую верхотуру пёрся. Словом, жизнь кипит!

За пару ходок — перчатки, как решето. Ржавое всё…

На самом верху, кстати, жутковато. Перила чисто технологические — два брусочка и поперечинки. Стоишь, облокотившись на них, и полное ощущение того, что ты голенький на 220-метровой высоте за прутик от веника держишься. Сама площадка напоминает снизу шляпку гвоздя, то есть диаметр её раза в полтора больше, чем сама Башня в верхней её части. Так эта площадка, мать её, ещё и в технологических отверстиях вся, как сыр голландский. Самое большое напоминает незакрытый проём люка в подпол. Сделаешь, сдуру, шаг в сторону не поглядев… и полетел!

И надпись рядом с этой дырой масляной краской в бетон въелась: «EXIT FOR MAN»

Шутки юмора такие.

Забивали дверь в основание Башни, охранять пытались — да где уж там! Прутся все, кому не лень, адреналином накачиваться… это вдобавок к пиву-водке и прочим прелестям бытовой наркомании…

Ну, и порой… вниз.

Человек тридцать с лишним Башня таки унесла…

Кто — сам. Кто — нечаянно.

Помню, девчонка одна так на ржавые перекладины с самого верха рухнула, что пополам несчастную разорвало. Подружки увидели и ублевали всё вокруг. Это не считая массовой истерики. Бывалым ментам и то тошно стало.

И появилась на стене Башни ещё одна надпись… и даты жизни.

Другая девушка на мокром железе внутри Башни ослабла. Вверх-то добралась, а назад — силёнки уже кончились. Ржавое всё, холодное. Дождь Башню насквозь пронизывает. Рука в перчатке соскользнула и девчонка с первых же метров обратного пути вниз — ах! — да так шеей где-то на высоте метров ста зацепилась. Спасатели несколько часов возились, труп доставали. А «в утешение» родителям сказали, что, мол, хорошо — голова не оторвалась. Сами удивляемся. В гробу теперь целенькая лежать будет.

В общем, контингент, «ходивший на Башню», как на свидание, был тот ещё: от пьяненьких семиклассников, до солидных дядей в дорогих спортивных костюмах. И нет-нет летели они сверху вниз, невзирая на опыт, возраст, снаряжение и социальное положение…

И был среди завсегдатаев Клуба Башни парнишка один. Из русских эмигрантов. Приехал с матерью откуда-то из Средней Азии. Дембель ему на 1992 год выпал, а на родине, — ещё помните? — этнические конфликты бушуют. Это их по телевизору так стыдливо называют. На деле — упаси Господь, — совсем озверели людишки со своими национальными гордостями и прочей жестью.

Среди своих парнишку звали Генка Курбаши. Никто, правда, к нему сам не подходил. Подойдёшь к нему, ага! Зыркнет на тебя гневным глазом и молча пошёл вверх, словно торнадо. Ты ещё на первом ярусе соплю утираешь, а Курбаши уже на самом верху. Сядет, бывало, верхом на тонкие перила, ноги в пустоту свесит — как не навернётся — непонятно… смотреть-то на него страшно! — и курит задумчиво…

Злость сжигала этого парня, как раковая опухоль. По слухам, насмотрелся он в своей короткой жизни такого, что на роту ночных кошмаров хватит. Пробовали было подъехать к Генке с разговорами — высота, она располагает… покурить, пофилософствовать — да только Курбаши всё больше «да» и «нет», а чего другого — не вытянешь.

Разговаривал иногда, конечно, что там…

Каждый день основной контингент всё тот же. Поневоле здороваться, да общаться начнёшь. Идти многим некуда, кроме, как на Башню. А там, глядишь, кто сигареткой, кто пивком угостит. Пацаны, как на работу бегали, с утра и… до самого позднего вечера. Вот и ходили слухи, что Курбаши хочет во французский Иностранный Легион податься. Мол, не сегодня-завтра.

А то, ни работы, ни денег, ни хрена… хоть по помойкам ройся. А там, где берут — прогибаться надо. Да ещё и наебут по деньгам не единожды. Вон, Пашка-то, третий месяц свои полтора лимона ходит, выклянчивает. А к братанам Курбаши не хочет… во всяком случае — давно бы у них был, если бы захотел.

— И чего ломается? После армии всё-таки, взяли бы к братанам в бойцы. Все так начинают!

— Тренируется Курбаши, тренируется… зачем? Куда?

— О-о-о! Зверюга-лось! На одних руках уже наверх подымается! И быстрее — хы-хы-хы — чем некоторые здесь присутствующие — с помощью всех конечностей!

И Курбаши стал на Башне легендой.

Мало ему было просто так на самый верх вскарабкаться — начал он на время восхождения и спуски делать. А когда и это приелось, то руки себе сковывал, завязывал глаза… и… пошёл судьбу испытывать.

Пристрастился по внешней лестнице на время взбираться. А там кое-где угол наклона отрицательный. Это значит, что чуть ноги соскользнули оттого, что задница перевесила, и ты уже висишь, как на турнике…

Да ещё и сама лестница во многих местах от поверхности Башни оторвалась давно… и болтается.

Вот и прёт Курбаши по этой лестнице, только скрип стоит и ржавые хлопья вниз летят! Смотришь, а он уже наверху. Минут десять-пятнадцать посидит, покурит и — снова вниз.

Висишь, бывало, где-то внутри, вцепившись в гнилое железо, и с тоской прикидываешь, что вниз — гордость не позволяет, а наверх — кишка тонка… а в огромный круглый проём окна Башни до тебя снаружи доносится, как Курбаши — дррррррынь! — вниз со скоростью небывалой слетает…

Девчонки пытались ему глазки строить… да куда там! Глянет, как раскалённым углём прожжёт и снова вверх, вверх, вверх!

Башня его жизнью была. И только она.

Нашли Курбаши поутру, осенью, когда верх Башни тонет в серой мгле низких скучных облаков. Лежал он на спине в луже крови и остывшими глазами смотрел, как ветер треплет самую сложную часть пути — оторвавшиеся от стены проёмы лестницы. Два «башенника» тоскливо рассказывали не выспавшимся хмурым ментам, что приходил Курбаши ночью, — естественно, приходил, а как же! Посидел, покурил. С Федькой, вон, по сто грамм выпили, а то холодно и промозгло…

А потом ушёл. Как всегда — не прощаясь. Ни криков они не слышали, ни удара.

Да и поутру-то, прямо скажем, не сразу они Генку увидели. Если честно — то не было его здесь, на этом месте! Или он где-то в Башне скрывался и позже упал, или сами не знаем, что! Вон, гляньте, он же целый совсем! Затылок только и разбит! А если бы он с верхотуры загремел? Сами же не раз видели, как это бывает…

Ну, поди, самоубийство, молвили менты и равнодушно погрузили тело Курбаши в труповозку. Дело — хлоп-шлёп — довольно быстро прикрыли, ибо вариантов никаких не просматривалось: либо парень от безысходности прыгнул, либо доигрался… сам сорвался… надолго ли собаке блин?

Заварили дверь в очередной раз… а к вечеру уже на Башне поминки по Генке были…

Хрена ли нам эта дверь? Так… на пару ковыряний ломиком.

И пошла жизнь дальше.

Лет пять-шесть назад прикрыли Башню полностью. Шиш теперь в неё попадёшь. Так и гниют внутри балки и поперечины, да на головокружительной высоте давно уже не увидишь никого.

Иногда только… вне зависимости от времени суток и погоды… если в бинокль глядеть — видно: да вот же он, Курбаши!!! Видите, да!?

Сидит, курит… и ветер относит в сторону искры от дрянной сигареты «Прима», без фильтра.

И смотрит Курбаши куда-то поверх городских крыш и башен… зло смотрит, непримиримо и зло.

Один, как всегда.

…

Ольга вдруг подумала о том, что никак не может вспомнить последний разговор с Андреем. Это испугало её. Она села на диване, поджав ноги, закуталась в одеяло, — в квартире было традиционно холодно зимой и удушливо-жарко летом, — закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Сосредоточиться не получалось. В телевизоре уставший Андрей говорил что-то о том, что насилие порождает только насилие… глупенький, только бы жив остался и не рвался куда-нибудь, под пули…

В коридоре отец разговаривал по телефону с очередным журналистом.

— Ну же, ну! — зажмурившись, прошептала Ольга.

Внезапно она скинула одеяло и лихорадочно сдёрнула красивую накидку с компьютера. От пыли и для красоты — говорила мама…

Где же этот чёртов выключатель… вот он! Она щёлкнула тумблером на удлинителе, к которому были подключены и монитор, и системник. Выключатель загорелся тусклым оранжевым светом. Компьютер крякнул и загудел.

— Грузись, грузись короче! — прошептала Ольга, не замечая, как облизывает губы и переминается с ноги на ногу.

Даже в шерстяных носках ногам было холодно, но она совсем не думала об этом и только непроизвольно ёжилась в своём стареньком халатике. «Андрюша тогда сказал… ты в нём такая красивая… а я говорю — с ума сошёл, ему в обед — сто лет… а он говорит, у тебя ножки такие славные, что и в дерюжке — хороши… Вот, наконец-то заработал! Так… пароль…»

— Папа! — крикнула она. — Мне срочно нужен модем! Трубку повесь, ладно?

— Что ты говоришь? — заглянул Валерий Владимирович, прижимая к груди телефонную трубку. — Оленька, я не расслышал!

— Модем, папа… скорее!

— Хорошо! — просто сказал Валерий Владимирович и сказал в телефон. — Извините, я сейчас не могу говорить.

Трубка пискнула.

— Всё, отключил, — папа тихонько прикрыл дверь.

Андрей обещал ей небольшой рассказик. Он часто писал какие-то смешные зарисовки, стихи и сбрасывал Ольге на домашний e-mail. «Это тебе сюрприз — не подсматривай! Я тебе потом мылом скину». «Я же от любопытства помру, пока домой еду! Ну, что там? Ну, хотя бы намекни!» «Любопытство сгубило кошку…»

Обижалась, ведь… Серьёзно-серьёзно! Я обижалась на то, что он не даёт мне посмотреть, что он там для меня печатает!!! А я уже дня два почту не смотрела… Ох, лишь бы не геройствовал… лишь бы не полез под пули!

Последнее письмо от Андрея было самым коротким.

Outlook Express

От: asn@atr_tv.com

Дата: (…)

Кому: (…)

Тема: Любопытному котёнку — сообщение

Я тебя очень люблю!

Андрей

:о)

Ольга прочитала письмо и немного поплакала…

…

Роальд Вячеславович спал. Во сне ему виделись огромные софиты, поле и темнеющий вдали лес. Ставилась батальная сцена из жизни Древней Руси. Взъерошенный режиссёр носился среди статистов-солдатиков и шумел. Мелкий дождик обрызгивал блестящие остроконечные шлемы. Статисты держали копья, как грабли, и лениво отбрехивались от наскоков режиссёра.

«Автоматы-то им зачем?» — спросил Роальд у помрежа.

«Это захват!» — гордо ответил помреж, и по лицу его потекла густая струя крови.

Роальд Вячеславович вскрикнул…

— Тихо-тихо… — успокаивающе сказала Вика, на плече которой спал старый оператор.

Мерно гудел кондиционер. За стеклом виден был Вовка о чём-то беседовавший со Светкой. Светка вдруг подняла руку с зажатой между пальцами сигаретой и сделала какой-то замысловатый жест перед носом Вована. Тот виновато усмехнулся, отмахнув от лица дым…

— Фу ты… сон такой идиотский приснился… — пробормотал Роальд Вячеславович. — Надо же, рядом с такой красоткой… и всё-таки кошмары снятся…

— А что вам приснилось? — спросила Оксанка.

Роальд Вячеславович потёр ладонями лицо.

— Как тебе сказать… снилось мне, что я к Вике на свидание иду… а она мне отказала.

Девчонки тихо засмеялись.

— Вовремя вы проснулись, Роальд Вячеславович, — прошептал Тарас. — Москвич с Ванниковым разговаривает. Похоже, скоро поедем в Кольцово.

— На самолётике покатаемся, — мрачно пробурчала Оксана-вторая, которая, похоже, тоже недавно проснулась. — Блин, всю водку выжрали, теперь голова болит…

— Не всю, Оксана, — помахал рукой Кирилл. — У меня тут полторы бутылки… из новостей прихватил, ещё тогда…

— Тёплая, поди? — капризно сказала Оксана-вторая. — Ну, ладно, за неимением кухарки спят и с дворником… давай сюда!

— Мы тут новости смотрели, пока вы спали, — прошептала Инна. — Бардак творится — с ума сойти!

— Президент ещё не выступал? — серьёзно спросил Роальд Вячеславович.

— Готовится. Сами понимаете — такое событие! Ему фрак шьют. Двух французских портных уже расстреляли… за срыв сроков, — понёс Кирилл.

Оксанка захихикала.

— Как только фрак привезут… вечерней кобылой из Парижа… сразу и выступление будет, — закончил довольный её смехом Кирилл.

— Замечательно! — прошипела Инна. — Вы заткнётесь, или нет? Не слышно, кроме вас, никого! Роальд Вячеславович, вам немножко кофе налить?

Роальд кивнул. Москвич тихо гудел в мобильник Адрона, повернувшись ко всем спиной и прислонившись плечом к проёму двери. Видно было, как рядом топтался Филон, приоткрыв рот и во все глаза таращась на командира.

Малый сидел на своём месте, положив левую руку на коробку. Автомат он держал стволом вверх, уперев приклад в колено. Указательный палец поглаживал предохранительную скобу. Судя по тому, что не было видно Андрея, Адрона, Яны и Махно. Мустафа торчал, наверное, в коридоре, сопровождая их в сортир… или они принимали участие в переговорах Москвича по телефону, и всех их просто не было видно за углом.

Роальд посмотрел на себя в экране телевизора и спохватился:

— Как там камеры? Всё нормально было?

— Нормально, — подал голос Лекс. — Мы с Нестором следим. Светка тут просила немного по-другому скомпоновать…

«Подрезали у картинки левый край лишку…» — подумал Роальд, но ничего вслух не сказал.

— Эфир в норме. Идёт, — сказал Пашка и вздохнул.

— А Саша где? — вспомнил Роальд.

— Здесь я, — пробурчал из угла Сашка.

— Как ты, Сашенька, всё нормально?

— Нормально.

— Он тут у нас поел и даже немного водки выпил, и в туалет сходил, — улыбалась Оксана-вторая. — Я его сама покормила.

— Кормящая мать, — пробормотал Кирилл, — А ведь ещё вчера ты была незамужней бездетной дамочкой…

Все заулыбались.

— Ладно тебе, Кирилл… — донеслось из Сашкиного угла.

Москвич вышел в коридор. Наперебой забубнили неразборчивые голоса.

Малый ухмылялся. Бессонная ночь не наложила на него никакого отпечатка. Видно было, что он доволен жизнью… и вообще.

— Малый, — внезапно спросил Кирилл, — ты сам-то откуда?

— Из Озёрска… там, где Комбинат, на котором атомные бомбы делают, — охотно отозвался Малый.

— Ха! Как Андрей Нулин! Тот сюда, поди, ещё до перестройки переехал! А я, кстати, Озёрск знаю. Я на вашем комбинате был ещё в 1997 году. Завод снимали для одной телепрограммы.

— Там заводов этих на комбинате — до хрена. Вы на каком были?

— Ну, там, на переработке ядерных отходов. И около озера Карачай снимали… Ты как в армию угодил? Там, вроде, бронь была не проблема?..

— Ну… забрали и всё. Пипец подкрался незаметно.

— А родители?

— А что родители? Мать поревела. Батя репу почесал и всё.

В студию вошёл Москвич. За ним потянулись остальные. Сразу стало шумно. Адрон Алексеевич Басов сиял.

— Так, ребята, никакого штурма не планируется. Я сейчас разговаривал с Ванниковым и с губернатором. Официально заявляю, что через несколько минут мы будем собираться. У нас водка осталась?.. О! Спасибо, Кирилл! Ну, за что выпьем?

Динамик вдруг ожил и громко рявкнул голосом Гошки:

— За нашу и вашу победу!

Видно было, как в режиссёрке Гошка садится на место, довольный собой.

— Какая победа? — удивился Андрей, усаживаясь на своё место. — Я считаю, что победу наши воины могут одержать только тогда, когда — штык в землю и на свободу с чистой совестью! В конце концов, никого не убили…

— Кончайте меня уговаривать — перебил его Москвич. — Всё уже. Не уговорили и нечего тут!

— Ладно, не вибрируй! — пробасил Кирилл. — Девок только отпусти, а?

— Отпустим, — Москвич сел на своё место и положил на стекло ствол, направив его в сторону телевизионщиков. — Слушай сюда. Расклад у нас такой…

— Погоди, — перебил его Адрон. — Давай по порядку: я расскажу о том, как переговорил с властями. Пусть зрители тоже послушают… Кстати, эфир-то наш… идёт?

— Идёт! — поднял руку Пашка. — Всё нормально.

— Ладно, говорите, — кивнул головой Москвич.

— Господи, — думала Яна. — Если мы выберемся отсюда живыми… что я напишу в своей книге? Правду? А в чём она? Как всё это опишешь? И страшно… и всё-таки как-то сроднились уже с этими бестолковыми мальчишками…

Я же всегда старалась писать правду! Даже, когда был заказ на ту или иную статью! Я же не могу, НЕ МОГУ писать о том, во что не верю…

А во что сейчас верю я? В то, что всё обойдётся? В то, что сейчас на площади митингуют… пьют пиво такие же пацанчики… разворачивают свои глупые лозунги… а напротив мёрзнут хмурые менты…

Я верю в то, что Адрон всё уладит?.. Папочка всё уладит, дорогая…

Я верю в то, что всё справедливо?

Я верю в то, что сейчас мать не включает телевизор при дочке и старательно врёт ей, что её мама-Яна опять срочно уехала по делам? И тайком смотрит на меня сейчас и плачет?

Во что я верю? Почему я здесь?

Яна закрыла глаза.

Господи… Ты, там, на сияющем облаке… видишь всё и читаешь в душах людей… имя Твоё, слава Твоя, голос Твой… воля Твоя…

Она открыла глаза. Рядом полулежа, таращил глаза Сашка, прижимая к себе зайца. Яна наклонилась к нему и прошептала:

— Саша… ты мне веришь?

— А что? — так же шёпотом серьёзно спросил Сашка.

— Бог… я чувствую его повсюду, — проглотив комок в горле, тихо-тихо сказала Яна.

Сашка испуганно смотрел на неё. В глазах его застыл страх.

— Ты мне веришь? — настойчиво спросила Яна, вглядываясь в серые Сашкины глаза.

— Яна… я… я тоже, — наконец пробормотал Сашка. — Я не умру, я знаю.

Яна погладила его по коротко стриженой голове, и в душе провернулось что-то большое и горячее… подступило к глазам. Голова была тёплая… как у дочки.

(телефонный разговор)

— Боекомплект не ставить! Хватит с них и БМП! Что? Громче говори, хули шепчешь? А-а… понял… Есть возможность холостые им дать?.. Так… Так… угу… Ладно, авось, обойдётся!.. Дорогу очистите? Что? Какие ещё люди? С ума сошли!!! А если они отчебучат что-нибудь?.. Ах, личного состава тебе не хватает… Ума тебе не хватает!!! Пусть старой дорогой едут… О, чёрт! Верно… Ладно! Тех, кто просочится — гнать к долбанной матери! И смотрите там, без эксцессов!.. Что?.. Инструктируй!!! Я что ли за тебя это делать буду? Никаких там… этих… ну, ты понял! Какой ещё вертолёт? Что?!! Ну, вы точно с ума съехали! Кто позволил? Да мне начхать, что Би-Би-Си! Хоть Вашингтон!!! Ну, б…дь, вы даёте! Не допускать! Ни под каким видом! Не знаю. Топливо слейте… пилота напоите — что хотите, но в воздухе его быть не должно!

(зажав трубку) Единственный вертолёт в городе, и то…

Что? Это я не тебе… Какой ещё ЧОП у вертолёта? Как название? Не знаю такого. Кто директор? Б…дь, в первый раз слышу! Мне насрать, что коммерческий рейс! Кто его пасёт? Ну, кто там крыша у него, у этого ЧОПа? Так выясни!!! А?.. Звони Грише Далматскому, дави на него. Ни хрена себе — ЧОП у них вертолёт охраняет… с ума посходили… Давай, Жовнер, действуй! И учти — головой отвечаешь… даже не погонами!.. Что?.. Да мне по хрену, понял?!

(разговор вполголоса)

— Не ори так, ребёнка разбудишь.

— Не ору я, а шёпотом ругаюсь!

— Нет, орёшь!.. И не пойдёшь ты никуда!

— Сонечка, перед ребятами неловко… там всё-таки все наши…

— Дурак ты, вот что! (плачет) Мало тебе было…

— Да брось ты… делов-то!

— Ага, это тебе «делов-то», а я опять — сиди и реви… дурак!

— Ну, дурак… ты же за меня замуж вышла… знала…

— Я думала… я… (решительно) Я с тобой пойду. И Ванечку возьму.

— Ты что?!

— Не ори, Ваньку разбудишь.

— Ты с ума сошла!

— Вот-вот… понял теперь? А я пойду!

— Сонечка, подожди… это не разговор… тут даже и обсуждать нечего!

— Пойду. Ваньку закутаю… рюкзак возьмём… он у меня за спиной… ему и тепло будет…

— С ума сошла… Соня… Сонечка… Я же быстро…

— Слушай, мне по фигу вся ваша политика!

— Не кричи… ну вот… разбудила…

— Я с вами иду… и не ори на меня… Ванечка проснулся… (плачет) Ванечка… зайка мой маленький… зайка…

…

(остановка автобуса)

— А всё, пипец, бабушка, не ходят автобусы на Кольцово!

— Постыдился бы, при старой женщине материться!

— Не, бабуля, не ходят и всё!

— А ты что остановился?

— А я смотрю — старая женщина стоит… эй-эй, люди, не лезьте, говорю вам, — не ходят автобусы!

— Шеф, ты чего?

— Совесть имей, шеф, холодно же!

— А что мне твоя совесть… эй! Куда?!

— Мужик, отвези, мы скинемся… Сколько?

— Эх, баба меня точно выгонит… ладно! (в микрофон) Граждане пассажиры! Если что — я вас не знаю, и вы меня не видели, понятно?

— Сколько, хозяин?

— Иди ты на хрен, пацан! Сегодня — бесплатно… Ну… трахнет меня сегодня баба в мозг и по самые помидоры!..

— Музыку потише сделайте, пожалуйста!

— Ты что, бабуля! Нормальный ход! Это же «Наутилус»!

…

«… я не видел картины дурней, чем шар цвета хаки… Раз-раз, левой!!!»

…

«Ну, вот… момент истины… — подумал Андрей. — Оленька, малыш… хорошо, что тебя здесь нет… Так и не выходил бы отсюда… Господи, что это со мной? Надо, надо идти… не просидишь тут всю жизнь… под водочку… а интересно всё складывается, а? Митинги какие-то… поддержка. В центре внимания. Только нам-то что? Ну, не выдержат нервы… бабахнут… на штурм пойдут…»

Неуютно. Андрей постоянно ощущал у себя за спиной окна.

Когда-то в этом помещении был актовый зал. Его разделили на две студии, две режиссёрки и комнату эфирного оператора. Окна заложили звуконепроницаемыми плитами и налепили листы фанеры.

Со стороны улицы окна были хорошо видны. Тёмные и слепые. В них никогда не горел свет. А за окнами были студии…

Андрею вдруг представилось, как некие военные обсуждают план действий: так, мол, и так — судя по изображению на телеэкранах, Андрей Нулин сидит вот здесь… крестиком обозначен…

А Москвич — тут. Вот он, в прицеле… сквозь окно…

«Влепят прямо в спину… — думал Андрей. — Из крупнокалиберного. Дальше пуля пролетит в Басова, а потом…»

— Андрей, твои соображения? — спросил Басов.

Андрей разлепил губы:

— Девчонок если оставим — я - «за»!

— Оставим.

— Нет, мы с ребятами, до конца!

— До какого конца… до анатомического, именуемого «пенис»?

— Кирилл! Перестань!

— Девушки, хватит… не будем ссориться.

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

ФАЙЛ ИЗ НОУТБУКА ПОГИБШЕГО АНДРЕЯ НУЛИНА (отрывки из неоконченного сборника рассказов «Городские легенды — мистика Екатеринбурга»)

Упрекают меня часто: «Какого же чёрта не расскажешь ты о знаменитом Ипатьевском доме? Чай, на весь мир прогремели вы, екатеринбуржцы, тем, что убили последнего царя. А ты, хмырь-автор, ни гу-гу!»

Только, граждане, легенд, связанных с Ипатьевским домом — нет.

Вот нет, и всё тут. «Как сваркой срезало», — говаривал один мой старый знакомый. Помнится, как Василий Иванович Воронцов, старший научный сотрудник ВНИИ Энергоцветмет рассказывал, как в семидесятых, летом, будучи студентом, подхватил халтуру на ремонт квартиры… аккурат в Ипатьевском доме.

Ну, и говорит хозяйка квартиры, разомлев от обилия молодых горячих студентиков, мол, пошли, покажу вам подвал, где царя убили со всей семьёй! Спустились, поглядели. Подвалы тогда были дополнительно на какие-то клетушки-сараюшки разделены перегородками. В одной дровишки хранятся, в других велосипеды заперты, в третьей мрачный мужик в мини-слесарке железяку напильником обрабатывает, только скрежет стоит.

Потоптались в той самой комнате, тупо на пол с выбоинами, забитыми слежавшимся мусором посмотрели… в мутное окошко под потолком глянули… и с чистой душой обратно пошли. Вот вам и все привидения и прочие «призраки Русской Смуты».

Теперь на этом месте Храм стоит. С памятником семье царской. Говорят, что Храм — точная копия знаменитого московского… ну, того самого, что недалеко от Кремля. Стены белые, купола золочёные… красиво! Солидно и державно.

Однако, шибко торжественный какой-то, чтобы не сказать — помпезный.

Не та церковь, в которую вечером зайти можно… на иконы перекреститься, со стареньким батюшкой словечком перемолвиться, свечечку зажечь…

А потом выйти с полегчавшим сердцем и в кои-то веки не бутылочку горькой в магазинчике прихватить, а зайти к соседской старушке и спросить — надо ли чем помочь? Ну, как не надо! — всегда что-нибудь, да и приключится у горемыки. То телевизор ветхий барахлит, то бачок в туалете льёт и льёт воду, то у шкафа дверца ни с того ни с сего на одной петле повисла… то просто поплакать бабушке хочется — так и не пишет дура-дочь, а за неё, бестолковую, всё сердце у матери изнылось…

И сесть, поговорить со старухой искренне и сочувственно…

…и помочь, чем можешь…

…а ночью проснуться от того, что не спится, выйти на балкон, закурить, глядя на огромный, никогда не спящий толком город… и внезапно подумать: «Не так уж и плохо у меня всё, да?»

И откуда-то… не сверху, а отовсюду — как мягкая тёплая волна — приходит с Отцовской улыбкой ответ: «Да ладно тебе! Всё будет хорошо!»

Словом, Храм всех святых, в Российской земле просиявших — Храм торжественный. Великодержавный. Этакое официальное благословление Вертикали Власти.

Только в июльские душные ночи — не ходите рядом!

Ни у берега Исети, ни в так называемом Литературном Квартале — особенно! Ни у памятника Комсомолу Урала. Один не ходите. Особенно далеко за полночь.

Собаки где-то глухо лают. Пахнет акацией и сухим горьким дымом тянет со стороны далёкого вокзала… гудок еле слышный с привизгом каким-то донесётся. Ну не так сейчас тепловозы гудят, не так! Это больше на «овечку» времён начала железного ХХ века похоже…

Смех детский… и в темноте смутно мелькнёт детская матроска и высветится огонёк папироски…

Да вон же, вон — прямо за пыльной тополиной листвой белеют платья с пышными юбками и доносятся спокойные девичьи голоса!

А то вдруг протарахтит мимо, сворачивая в сторону ВИЗа грузовичок-недомерок, зачихает мотором, оставит после себя едкий, почти серный, вонючий запах… блеснут штыки, торчащие поверх дощатого кузова, гоготнут напряжённо молодые глотки и полетит на дорогу самокрутка, прочертив в воздухе огненную дугу…

А во дворе Первомайской, 1, говорил мне один мужичок-охранник, отсиживающий там сторожем, в прошлом году вообще жуть приключилась.

Здание это с 19-го века — бывшая Пробирная Палата Екатеринбурга. Ну, вокруг натыканы домишки чуть помоложе. Замкнутый двор с воротами ещё на моей памяти бурьяном был покрыт. На прогретых дневным солнцем досках дровяного сарая, торчавшего с 30-х годов, котята бездомные грелись, а по ночам за крысами гонялись. До Ипатьевского дома по прямой — три минуты ходьбы.

Так вот… выходит прошлым летом этот мужичок-сторож в ночной двор на предмет осмотра и бдения. Часа в три ночи, говорит, вышел. Двор сейчас полностью заасфальтирован, — машинёшки разнообразные стоят, ворота заперты…

Вышел…

А вот нет ни машин, ни асфальта!

В глухой кромешной тьме слабо фосфоресцирует трава… как стрелки на часах… аккуратным прямоугольником светится.

Дома, двор окружающие, глыбами мрака ворочаются, стонут глухо. Сомкнуться тужатся, задавить…

И стоят на траве столы ровными рядами. Лежат на них люди в белых саванах, ликом светлые и в восковых руках у каждого свечечка теплится.

Колокол откуда-то со стороны Верх-Исетского завода, от церкви — бом-м-м… глухо так… и звук стелется, затихая, в хрип отдаёт…

Как мужик на ногах устоял — сам не упомнит. Заперся у себя в комнатке и залпом выдул бутылку водки, накануне припасённую. Утром скандал, конечно… попёрли его с работы… а он и рад.

Вот так-то.

Нет, не ходите июльскими ночами в тех местах, не ходите! Уверяю вас — это не интересно

Это — страшно.

Я, вот, честно говоря, к этому не готов.

…

Господину телевизионному оператору Нестерову (Нестор Махно, — естественно, а какое же ещё прозвище ему могли дать?!) сложившаяся ситуация совсем не нравилась.

И дёрнул его чёрт вчера подкатывать яйца к Оксане-второй! Ну, Лекс, понятно… старая любовь не ржавеет, а он-то за каким хреном попёрся на АТР, да ещё не в свою смену? Нет, конечно, на миру и смерть красна, но не настолько уж Махно любил коллектив, чтобы сидеть в студии, в полутора метрах от отмороженных солдатиков и увесистой коробки с динамитом…

Когда вчера Москвич предложил пяти человекам уйти, он, к сожалению, имел ввиду только девиц. Правда, они все уходить отказались. И зря, как всё более уныло думал Махно.

Впрочем, авось, всё обойдётся. Москвич по сотовому говорил делово и сухо. Адрон поддержал — депутат как-никак, — так что, может, и выйдем отсюда без травм, а, ребята?

Махно вздохнул. Сегодня утром они должны были с Олегом Спицыным и прочими друзьями закатиться на рыбалку. Эх, рыбалка!.. «А рыбы не будет — и так напьёмся!» Надо завязывать с операторской работой — ну её на хрен! Денег толком нет… ни на одном из телеканалов. Всё говорили, мол, на АТР будет шоколадно… ага, как же! Пятьсот рублей добавили, зато в новости сунули. А там набегаешься, как обдолбанный бобик…

Махно снова вздохнул… Блин, ведь были времена! Они, правда, и сейчас временами бывают… вон, например, практиканточки… прошлым летом! Набежало их с первого курса журфака УрГУ… или как там сейчас университет называют? Хор-р-рошие были девочки! Лекс, правда, сгоряча назвал, было, их «куклы-неваляшки», но очень скоро выяснилось, что валять их можно и нужно. И валяли… только шуба заворачивалась!

— Что это ты, батька Махно, вздыхаешь? Всю душу вывернул, — сказала Инна.

— Да ничё… — пробормотал Нестеров, бессмысленно глядя на Инну.

Мысленно он был ещё там, с гладкими и проворными девчонками…

— О бабах вздыхает, о чём ещё? — встрял некстати догадливый Лекс. — Я всегда об ей думаю!

— Мало вам… — брезгливо дёрнула плечом Оксанка-маленькая, — всю операторскую презервативами загадили. Самим-то не противно там сидеть? Зайти тошно…

— Ну! — встряла Оксана-большая. — Они их под стол кидают, засранцы… лень до сортира два шага шагнуть!

— Святое дело — презерватив — сказал Кирилл и поднял кверху палец, — Об этом даже по телевизору рассказывают. Мол, не в радость дом, если отсутствует кондом! Это в тебе зависть клокочет, что предметы сии не с тобой использованы были…

— Ну, пошли трепаться, кобели некультурные, — поморщилась Инна.

— Деревнёв, замолчи, а?! — немедленно обиделась Оксанка.

— Поддерживаю, — подал голос Андрей. — Нам, господа-товарищи о душе подумать пора, а мы всё о бабах мечтаем!

— С чего это, «о душе»? — подозрительно спросил Пашка.

— А о ней всегда думать надо, — назидательно сказал Адрон. — Повергать себя, так сказать, ежедневному допросу — а хорошо ли ты прожил сегодняшний день, сеньор Пашка. Не обидел ли кого.

— Может мы обидели кого-то зря, — календарь закроет этот лист! — фальшиво пропела Оксана-вторая и нервно поёжилась. — Так что и думать об этом не хочу… Ох, журки… и депутаты с террористами… я что-то вся взволновалася!

— Нормально всё будет, — отрезал Москвич. — Значит, так: бабы по бокам, мы в центре. Мужики — впереди всех. Из подъезда выходите, встаёте по бокам, прикроете нас, пока мы в БМП влезем. С нами до самолёта поедут…

Он замолчал. Тягостная пауза мрачно повисла в спёртом воздухе.

— Я с вами поеду, — спокойно сказала Вика.

Москвич мрачно смотрел на неё воспалёнными глазами. Ему вдруг представилась Вика в армейской форме американского морского пехотинца. На плече М-16… улыбается во весь рот… а рядом загорелый и крепкий Коменданте Че…

— Жить надоело? — с искренним недоумением спросил Малый.

Из коридора подал голос Мустафа:

— Мы с женщинами не воюем! — и, смутившись, отодвинулся за угол.

— Хрень какую-то несёте! — вскинулась Вика. — У меня спина переломана, осколок в ребре… в Чечне два года… думаете, МЧС — это лучше армии? Меня там, почему-то, никто не спрашивал, женщина я или целка! Я с вами еду — понятно?! Андрей! Адрон! — неожиданно взмолилась она, — Что вы молчите?

Адрон вдруг улыбнулся:

— Ох, Вика-Вика… ты бы ты перед директором Ершовым так права качала… глядишь, он бы и платил вам всем гора-а-аздо больше… Что ты кипятишься?

— У тебя же мальчик… сын, в смысле, — вдруг сказал Сашка. Он сидел, прижав к груди зайца, и смотрел на Вику круглыми блестящими глазами, — Как же ты?..

— Вика, ты что? — тихо положила ей руку на плечо Инна. — Не надо…

— Как вы не понимаете? Вы пацаны все здесь, пацаны! Вы же жизни не знаете, вы же этих ублюдков не знаете! Если не будет хотя бы одной женщины, они же всех перестреляют на хрен! И на вас же свалят… на трупы ваши… что вы первые начали! — крикнула Вика и вдруг заплакала, по-мужски неумело вытирая слёзы. — Свиньи вы… девушку до слёз довели… — пробормотала она в полной тишине и отвернулась, уткнувшись в костлявое плечо Тараса.

— Я вот что скажу… — начал рассудительный Тарас, обняв Вику.

— Тихо все! Чапай думать будет! — сказал Москвич.

Видно было, что он чувствует себя не в своей тарелке.

— Есть ещё добровольцы? Учтите, кого я наметил, те так и так пойдут, — он помолчал и зачем-то добавил, — как миленькие…

— Не, ребята, давайте без ура-патриотизма, — заметно волнуясь, вскочил Адрон Алексеевич.

— Ну, я здесь самый старый, так что, мне сам Бог велел… — перебил его Роальд Вячеславович.

— Роальд! Без тебя в студии одна фигня останется… Лекс, не обижайся! — заорал Кирилл. — Тебя нельзя отдавать! На тебе здесь всё держится! А моя жизнь — копейка! Я же криминальный репор…

— Тихо! — рявкнул Москвич.

Голос его сорвался.

— Б…дь, только этого не хватало, — просипел он.

— Надо было не орать, а в воздух выстрелить, — серьёзно сказал Андрей. — В кино все террористы так делают.

Никто не улыбнулся, только в коридоре дурашливо хихикнул Мустафа.

— Может, с другого конца пойдём… с правильного? — вкрадчиво спросил Адрон. — Может, есть те, кто хочет остаться? С обеих, так сказать, сторон?

— Не понял? — кашляя сипел Москвич.

— Ну, может, действительно — штык в землю?

Тишина. Воздух мгновенно сгустился… звякнули под ногами журналистов пустые бутылки.

Выстрелы прозвучали неожиданно и гулко.

У Главпочтамта образовалась толпа. Большой телевизор, висевший над входом и давно уже не показывавший никаких передач, никаких рекламных роликов, теперь работал. В окне над телевизором торчала довольная физиономия журналиста областных теленовостей Лёшки Карпова, примчавшегося сюда час назад. В глубине окна виднелись ещё чьи-то головы. Лёшка помахал рукой, что-то невнятно прокричал и скрылся.

— Погромче сделает… — пронеслось по толпе. — Насколько можно, говорит, сделаю…

Красное лицо Лёшки показалось менее, чем через минуту. Вдвоём с какой-то девушкой он взгромоздил на подоконник огромную колонку. Колонка захрюкала и вдруг заработала.

Автомобильная пробка, несмотря на усилия вялых гаишников, не рассасывалась. Огромный джип первым рванул по тротуару и затормозил в последний момент, едва не протаранив людские спины. Два крепыша, выскочив из машины, протискивались через толпу:

— Чё там? А? Мужик, чё там?

— Да тише вы! — страдальчески простонал женский голос, — И так слышно плохо!

За джипом, едва не сталкиваясь и нервно сигналя, рванулись несколько автомобилей

Над толпой сиротливо колыхался оранжевый шарф, нацепленный на ветку тополя, которую сжимала в руках какая-то очкастая девчонка. Несколько девушек сидели на плечах у своих парней. Снег падал тихо и плавно. Кому-то было плохо, и ему в стороне, озираясь на экран, зачем-то прикладывали снег ко лбу,

Выстрелы прозвучали неожиданно и гулко…

В толпе послышался истеричный женский визг.

— Ой, убили, убили! — громко заголосила краснолицая старуха в сером пуховом платке.

— Да заткнитесь там! — закричали сразу с нескольких сторон, — Не слышно же!

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

ФАЙЛ ИЗ НОУТБУКА ПОГИБШЕГО АНДРЕЯ НУЛИНА (отрывки из неоконченного сборника рассказов «Городские легенды — мистика Екатеринбурга»)

Край у нас, прямо скажем, страшноватенький… каторжный. Сколько здесь народу за триста с лишним лет повыморили — жуть! И то верно, пока из земли руду выковыряешь, пока её привезёшь, обогатишь и выплавишь искомое… а потом ещё и прокуёшь не на раз, да обработаешь…..просто костями всё устлано, ей-богу!

Ну, и народ соответствующий. Адрон Павлович Чехов как-то заметил, что «в Екатеринбурге на каждом шагу встречаются лица, глядя на которые думаешь, что при рождении этого человека присутствовал не акушер, а механик».

Однако, слышь, живём!

Не Москва, конечно, не Питер… но Екатеринбург тоже не пальцем делан — есть на что посмотреть. И легенды у него, как у всякого большого города, довольно разнообразны. Тут тебе и «чёрная рука» и «кровавый трамвай», и прочие страшилки для обоеполых детей… как младшего, так и детородного возраста. Впрочем, мы с вами люди возраста не детского и говорить будем страшилках взрослых, пугающе реальных…

Жила на улице Фрунзе одна бабулька. Смешная такая — сухонькая, как позапрошлогодний гриб в бумажном пакетике, что рачительная хозяйка в кухонном шкафу хранит. Семенит, бывало, бабка в магазин и на машину, грязью её окатившую, палкой своей машет. Вот, мол, я вас, засранцы паршивые! В магазине платочек сердито развернёт и 22 копейки из жалкой горсточки отсчитает — на буханку хлеба.

Ну, по праздникам, бывало, и водочки возьмёт. Сама-то не толклась у прилавка, а выберет мужичка с лицом поприятнее и просит его: мол, молодой человек, купи, уж, бутылочку, не обмани старушку! Времечко было ещё не лихое — покупали, не позарились на бабушкины 3 рубля 62 копейки люди добрые, дай Бог здоровья им!

Вообще-то, надо сказать, ох и колоритнейший же народишко у винных магазинов в те времена толокся! Особенно минут за двадцать до закрытия.

Помнится, идут два мужика в телогрейках, обнявшись за плечи, — один машет рукой с зажатым в ней рублём и горстью мелочи, — и оба размеренно кричат:

— Нужен третий, рупь-писят! Нужен третий, рупь-писят!

И подскакивает к ним человек, готовый довложиться на этот самый рубль и пятьдесят копеек… и, пошушукавшись буквально три секунды, один из телогреечников радостно отделяется от троицы и несётся к магазину. И обратно бежит с водочкой. Глядишь, уже и стаканчик готов… ну, это там, в скверике, в кустах акации неподалёку от магазина, где лежит поперёк небольшой полянки бревно, вытертое рабочими штанами, а на сучке болтается гранёный стакан, по которому ползает любопытный муравей.

А вот и плавленый сырок «Дружба» осторожно раскрывается и делится на три части… и потекла беседа. Беседушка! Кто, где и как… на каком фронте воевал… как после войны пристроился… и каков начальничек-ключик-чайничек — скотина непомерная.

Эх, тема эта неподъёмная, вечная. Хотите — читайте «Москва-Петушки». Как уверял меня один мой хороший знакомый — наш мужик эту повесть написал, наш, уральский! «А то, что там болтают, — мол, в Москве-е-е жил, — это вы не верьте. Его ж пол-Тагила знает! Сидел он там… вот те крест! И мужик со мной работал, что с ним на зоне был! Хороший, говорит, был человек, правильный! Блатные даже уважали!»

А то, что молодёжь бесперечь портвейн «777» брала — так это ж надо было додуматься, такую отраву продавать! Нет, наш брат, уральский рабочий класс, такое пойло сходу рекомендовал в Африку сбагривать. Нехай там над джунглями распыляют, чтобы контрреволюционные антиленинские негры дохли. Опять же — можно отправлять бутылки обратно советским республикам-производителям с припиской: мол, у нас все заборы и без вас покрашены — краска больше не нужна, заберите ваш портвешок… и привет мировой революции!

Однако же, есть и среди приличных людей сволочи.

Просит, так-то вот, бабулька молодого интересного… морда красная, дублёночка, кейс-дипломат, шарф мохеровый — интеллигентный мужчина! — давай, мол, уважь старость, купи бутылочку на светлый Христов праздник Победы 9 мая. Не вибрируй, бабка, — отвечает ей молодой ретивый, — стриженая девка косы не заплетёт, как я обернусь!

И пропал.

Стояла бабулька долго, всё подслеповатыми глазками всматривалась в людей, входящих в магазин и выходящих из него…

Алкаши, голь перекатная, работяги беспорточные пожалели — скинулись бабушке на бутылочку… правда, половину-то сами тут же и выдули… да много ли бабушке надо? И на том спасибо!

Выпила дома рюмочку, альбом достала и поревела на старыми фотографиями, где коса у неё — в руку толщиной… талия осиная и глазищи, как у хвалёной Софи Лорен. Пашеньку своего помянула… остаточки в бутылке уговорила… послушала радио, где Кобзон весь день глотку дерёт… плакала-плакала, да так и заснула. И снился ей Павел… двадцати ему так и не исполнилось. Косая сажень в плечах — наш корень-то — кузнечный, ВИЗовский. Бывало, здоровенные чушки железные под молот клещами, как пёрышки кидал!

Смеётся… ну, говорит, Валентинка, и старая же стала… дурёха ты смешная! Нашла, кому денежки свои пенсионные доверить — скотине тыловой! Ну, да ладно… живи спокойно, молись за солдат, невинно убиенных, за кровь их, в землю ушедшую… а я уже пятьдесят с лишним лет жду тебя, милую мою девчоночку строптивую, красавицу голубоглазую…

А сучонок к тому времени ворованную водочку ради праздничка попивает, радуется. Ну, жена, конечно, бухтит: мол, что ни праздник, так ты и на рогах! Пьёте, мол, и пьёте… когда же зальётесь-то, наконец, алкоголики?!

И — как в воду глядела!

Залился наш сучонок — на всю жизнь залился, гад!

По первости никак сообразить не мог — что же это такое, граждане? Ну, поутру понятно — не протрезвел ещё. Намахнул пивка из полиэтиленового мешочка, в холодильнике припасённого, спать прилёг, чтобы молодой ядрёный организм токсины вывел… да только и к вечеру никак не протрезвеет! И так, и этак… не проходит хмель.

День, другой… неделя… месяц!!!

Мечта алкоголика… да только хмель-то какой-то тяжёлый, рвотный. И потеет, как свинья. И тоска кабацкая, хоть голову об стену разбивай — тошно так.

В общем, таскала его жена по разным специалистам, вплоть до академиков, а те только руками разводят — нет ни хрена в сучонке никаких отклонений! Здоров, как бык — брёвна на нём возить… если протрезвеет, конечно.

А у нас не Москва, академиков мало! Довольно быстро всех и обошли. Бабе вскоре остопротивело с вечно пьяным вонючим козлом по врачам бегать. Так и бросила его… и квартирку себе у этого ремка запойного отсудила.

Сгинул мужик где-то под забором, так и не поняв — за что.

Может, перед смертью что-то поблазнилось… Говорят, нашли его, а морда вся зарёванная… и в руках бутылка. Полная. И пробка не свёрнута.

И говорят теперь постаревшие соседки… кто при жизни бабушки, ещё сопливыми девчонками, польской косметикой глаза намалёвывал, по танцам бегал и «Над землёй летели лебеди…» слушал: «А баба Валя — она всё-таки, хоть и ругалась иногда, хорошая была! Хоть и старая, а всё понимала. И парень у неё красивый был… показывала она фотки… и сама красивая в молодости была — даже не верится!»

Как померла бабушка, так, — странно даже, — эти девчонки, под барашка кудрявого стриженные (мода была в конце 70-х) — взахлёб ревели. И примета, слышь, такая повелась, что у бабушки на могиле непременно надо фотографию своего парня, улыбающегося, на ночь оставить. Если скрючило, разъело фотку сыростью, черты лица исказило — внимательна будь! А если лежит фотография под ржавым памятником, как будто только что положенная — держись за этого человека, как чёрт за грешную душу! Надёжный, значит, парень, радуйся…

…и люби его крепко, как Валентинка своего Пашеньку.

Жизнь — штука короткая, где уж нам знать, как и что.

А тот альбом девчонки-соседки бабушке в гроб положили. Настояли на своём.

И то сказать, сколько я таких выброшенных альбомов видел… кому они нужны, кроме тех, кто умер?..

Пусть Валентина с собой этот альбом хранит.

А цветы, нет-нет, да под памятником — свежие — обнаруживаются.

И фотографии…

…

— Господи, что же они творят?! — простонала Ольга.

На экране телевизора Филон, только что выпустивший короткую очередь в многострадальный потолок коридора и ворвавшийся в тесную духоту студии с дымящимся стволом автомата, трясся от ненависти и орал:

— Козлы! Козлы! Козлы! Вы же говорили… вы же обещали! Москвич… он классный план… а вы?! Адвокатов предлагали?! Не пойду я обратно, не пойду, понял?! Я вас всех, я вас… я…

Ольга почувствовала острый укол где-то под сердцем. Ноги стали ватными… по спине поползла противная струйка пота…

— Тихо, Филон, не истери! — орал Кирилл.

Микрофон взвизгнул противным звуком обратной связи.

— Да заколебал ты уже, — неожиданно спокойно сказал динамик голосом Вована. — Хрена ты разорался? Они же для нас как лучше хотят…

Филон осекся. На какой-то томительный и страшный миг проглянул дураковатый и невзрачный парнишка, вечная мишень для идиотских и жестоких мальчишеских преследований, готовый мстить за всё… стрелять веером… убивать. Филон попятился обратно к дверям, из которых он только что выскочил, размахивая стволом автомата.

— Ну… ты, блин, чуть было не спровоцировал власти на штурм, — слабым голосом сказал Адрон и утёр пот со лба.

— Мать его… я почти обосрался… — прошептал Андрей.

Кирилл только крутил головой. Он привстал, сжав здоровенный кулак…

— Кирилл! Тишина в студии! — страдальчески выкрикнул Андрей.

Кирилл дёрнулся, но на плечо ему легла рука Инны и он, махнув рукой, сел и понурился. Тихо пискнул в своём углу Сашка и Оксана-вторая, наклонившись к нему одновременно с Яной, наперебой зашептали что-то успокоительное, непроизвольно оглядываясь на Филона.

— Вот так я чуть, было, и не заработал себе второй инфаркт, — ни к кому не обращаясь, тихо молвил Роальд Вячеславович.

Лицо его блестело бисеринками пота.

— Очуме-е-еть… — слабо протянула Вика.

Инна только закрыла лицо руками. Оксана-маленькая блестела огромными голубыми глазами на осунувшемся красивом лице. Тарас сгорбился, почти уткнув голову в колени. Лекс и Махно, видимо совершенно не отдавая себе в этом отчёта, прижались друг к другу и на их лицах как-то сразу расплылись, смазались черты, превращая их совершенно разные физиономии в два одинаковых белых блина…

— Обещал, — свистящим шёпотом прошипел Адрон, — Обещал! И повторяю ещё раз — если вы сдаётесь — я нанимаю адвокатов, я подключаю прессу, я буду держать вас всех под… под вниманием… вы… вы не будете одни! — выкрикнул он.

— Филон, с-с-сука! — обрёл голос Москвич, — Говно! В коридор, ты, тля, на хрен, в коридор, боец!!!

— Не ори на него, — нервно пророкотал динамик. — Херня всё это. Лично я — остаюсь.

(телефонный разговор)

— Что там, что?

— Парнишка этот, как его, который с режиссёром… со Светой — говорит, что остаётся.

— Сдаваться?

— Ну, да! Они там сейчас орут на него… подожди… вот, этот, Москвич орёт…

— Блин, у нас ни черта не показывает… говорят, профилактика… и, главное, именно АТР не показывает!

— Да брехня всё это! Погоди… вот, Адрон говорит, что, мол, молодец…

— Ох, зря он… замордуют парня в тюрьме!

— Ну… Адрон хочет адвокатов хороших, депутатское расследование…

— Расследование… Завтра ему такой срок влепят — мама, не горюй! Охранника бедного, как сильно побили — ты видела? Тут показывали маму его… молодая такая ещё женщина… одна его воспитывала. Муж, говорит, бросил, так она на двух работах успевала…

— Ну, я сама вечно кручусь, и ничего! Не хуже других двоих воспитала, между прочим!

— Тебе же родители помогали!

— Ага, родители! Мать пятьсот рублей от пенсии подкинет, и корми её, и пои на эти деньги! Болтаешь, тоже, сама не знаешь — чего!

— Ой, да ладно! А отец у тебя машину, как ветеран получил! Когда ещё!

— Чё ты к этой машине привязалась, как дура! Да ей уже в обед — сто лет… ржавая вся!

— А у меня и такой нет… и сама болею без конца!

— «Без конца»… без х…я ты болеешь! А придатки болят, так таскаться меньше надо было!

— Что?! Это я-то таскалась? Сама-то, небось, с этим криворотым туркменом… а?

— Криворотый, значит… А что ж ты, потаскуха, к нему клеилась на дне рождения?!

— Сама ты потаскуха! Я…

(телефонный разговор)

— Ну, козёл!

— А чё, козёл?.. нормальный ход! Всё равно их там в Кольцово всех постреляют…

— Да хрен там!

— Чё ты орёшь?

— Сам ты орёшь… козёл!

— За козла получишь… ты, пельмень!

(смех)

— И куда они полетят, а? Ты башкой своей, тупым набалдашником, думал?

— Это… ну… ну, не знаю, они же что-то там кумекали! Не, я бы ни за что не остался…

— Слышь, Копыч, а чё по физике задавали?

— Не помню… Радику позвони, а?

…

— Вовка, ну зачем тебе автомат и граната… ты же остаться решил? — устало спросила Светка щурясь на мониторы и привычно переключая камеры.

— Не знаю, — тоскливо пробормотал Вован после тягостного молчания. — Сдаваться не хочется…

— Ну и езжай со всеми?

— Не… не верю я…

— Правильно делаешь, Володя, — тихо сказал Гошка.

На шее у него висели наушники. Круглое лицо было почему-то виноватым.

— Мы же всё-таки пресса, мы тебя не оставим…

— Пресса! — зло фыркнула Светка. — Ты ещё про четвёртую власть расскажи… Бредни всё это.

— И что мне делать теперь? — совсем тихо спросил Вовка.

— Не знаю, Володь, — честно сказал Гошка.

— Не трави душу! Что ты, засранец, без мыла в жопу лезешь? — повысила голос Светка. — А ты не ссы, Вован. Ну, виноват… Что теперь, кровью блевать что ли? Не под расстрел же…

В режиссёрскую заглянул Мустафа.

— Ну, мы пошли. Выметайтесь.

— Гошка, ты иди… а я с Вовкой останусь. Знаю этот спецназ… при мне они его не тронут…

— Москвич сказал, всем идти, — растерянно протянул Мустафа, оглядываясь на взъерошенного Филона.

— Ты чего, Вован? Иди лучше с нами… — просунул голову Филон. — Дисбат хуже тюрьмы!

— Я сказал — останусь, значит, останусь, — медленно, как во сне, проговорил Вован. — Я прямо в студии сяду. Ты, Свет, иди… камеру только оставь… чтобы видели меня…

— Ну, пошли тогда, — встала Светка, — не хрен тянуть. Сяду с тобой, пусть спецназовцы вваливаются.

— Москвич сказал… — завёл своё Мустафа.

— Ну и засунь его себе в жопу! — рявкнула Светка. — Давай, Гошка, что расселся?

Гошка хотел что-то сказать, но только вздохнул и вдруг начал протискиваться мимо Светки и Володи обратно к окну.

— Эй-эй!.. — неуверенно подал голос Мустафа.

— Сейчас… я только… вот…

Гошка пошарил мышью Сашкиного компьютера, раскрыл пару каких-то таинственных икон, кликнул… и печальная музыка тихо заплакала в пустой студии.

— Ну… и зрителям будет слышно, и вам… там, в студии… я по обоим каналам, — не глядя ни на кого, пробормотал Гошка. — У меня только там… попса… но — хорошая… удачи тебе, Вован, ладно?

Все уже были в коридоре, когда Москвич вдруг вернулся в студию.

— Вован… ты как?

— Нор… мально, — медленно сказал Вовка.

Он уже сидел в студии на диване рядом со Светкой. Перед глазами у него всё плыло, как в бреду… как тогда, когда второклассником он болел гриппом. Звуки доносились сквозь слой мутной воды. Лицо онемело. Сердце бухало… немного тошнило… как на качелях…

— Ну… мы пошли… Ты… — Москвич махнул рукой и повернулся к выходу.

Уже в дверях он обернулся и виновато промямлил:

— Володя?.. Ты это… удачи! — и вышел, осторожно закрыв зачем-то дверь.

(спецсвязь)

— Седьмой! Движение в подъезде… вижу через окна…

…

— Сохатый! Могу снять их всех в коридоре. Как два пальца…

— Отставить самодеятельность! Вести наблюдение. Студию будете брать по команде, понял?.. БМП-шка отъедет — тогда дам отмашку… И это… аккуратнее там, мужики… Чинно-благородно. Пацана не калечить. Эфир не отрубать, понял? Пока не выведете. Пусть видят, что у нас всё тихо и мирно, как в аптеке…

— Понял… Слышь, Сохатый… пиво тут чьё-то в сумке… э?

— Разговорчики! Нашёл время трепаться…

…

На крыше высотки, верхние два этажа которой занимает телекомпания «Студия-44», толпился народ. Здание завода «Русские узоры» отсюда, с крыши, видно, как на ладони. Виден и вход на телекомпанию АТР, у которого грузно осел пятнистый БТР и сверкали чистенькие бока милицейских машин оцепления. На крыше камеры, журналисты, менты.

— Имеем право! Мы — «Студия-44», это наша крыша!

— Я вам русским языком говорю…

— Да отойди ты… Камеру, Роман, береги! Камеру!.. Чёрт!..

— Эй-эй! Ты чего!

— Не трогайте его!

— Уйди, дура!

— Не трогай её, ты, мент паршивый!!!

— Я вам русским языком…

— Нам генерал Ванников разре… Роман, камера!!!

— Мужики… мужики… тихо… Мы с вашими же ментами и не такое снимали…

— Ты что, не понял, а? Нет, ты что, не понял?!!

— Ксюха, звони! Хрена ты… Ванникову звони!!! Ты!! Убери р-р-руки от камеры!!!

— Так… что здесь происходит?

— Слышь, майор… чё за херь?!! Мы на своей крыше, между прочим!

— У нас есть разрешение от генерала Ванникова! Вы не имеете права!

— Спокойно! Спокойно — я сказал! Стоять!!! Разберёмся…

— Ксюха!

— Алло!… Уйди… уйди а то я вниз прыгну!!! Алло! Это телекомпания… это Ксения беспоко… что?.. Нам снимать не дают… товарищ генерал, вы же говорили!.. Да! Да! И телефон хотели отобрать! Нет! Мы на крыше!.. Да! Сейчас передам! Держи трубку!.. Коз-з-зёл… синяки теперь будут… урод…

— Товарищ генерал, майор Першин!.. Да… да…

— Блин, пропустили всё… Что там? Не вижу ни хрена…

— Вышли! Вышли! Я Андрея вижу! Тарас… девочки… Роман, ты поймал?

— Держу… держу…

— Товарищ генерал, я…

— Роман, наезд… плавно… Ксюха, дай бинокль, а?

— Свой надо иметь… Ой, смотри — Инночка!!! А Вика, Вика где?!

— Блин, полна крыша народу… не толкайтесь, навернёмся ведь через край!

— АТР-овцев пропустите! Эй, мэрские! АТР пришёл!

— Не хрен опаздывать, Вадик!

— Да нас там менты, внизу… смотри, смотри! Оксанка ревёт!

— Что там? Что?

— Товарищ генерал! Мне…

— Майор! Иди ты на хрен со своим телефоном! Орёт тут над ухом… вон туда отойди!

— Ты мне покричи ещё, придурок!!! Всякое говно…

— Ксюх, дай бинокль, а?

(Свердловская область, разговор в деревне недалеко от Ивделя)

— …подгоняют танк… они в него — прыг! Ну, башню повернули и пошли крушить… прямо к Белому дому…

— Это в Москве что ли?

— Сам ты в Москве, Семён!!! В Свердловске тоже Белый дом есть. Они в каждом городе есть, понял?.. Да выключи ты пилу! Заколебал уже…

— И что? Дальше-то что?

— Ну, саданули из пушки. Так, мол, и так — долой олигархов! Деньги — народу! Мафию к стенке! Крестьянам — землю! Пенсию — по тыще долларов!

— Да ну… прямо-таки и по тыще…

— А хрена ли? Нет, ты, Семён, скажи — хрена ли не по тыще, а?!

— И что, что дальше-то?

— Ну, что… с самолёта их и покрошили всех на хрен…

— Эх-х-х…

— Народ хотел их поддержать, да всех войсками прогнали. Из Москвы войска прибыли. Зверюги! Все здоровенные… в Чечне воевали…

— По тыще, говоришь… эх… это бы неплохо…

— Да-а… мать их, у нас и телевизор-то ни хрена не показывает…

— Так это ж по ихнему телевидению показывали, по свердловскому… здесь-то ты хрен что увидишь…

…

Адрон Алексеевич Басов был недоволен собой. Что-то пошло не так. Уж, казалось, всё было сделано «на ять», как любил говаривать «имиджмейкер и консалтер», а в прошлом — аспирант кафедры биологии Уральского университета, Жора Лыткин.

— Адрон! Дай мне казус белли… и я пропиарю… сделаю тебя хоть губернатором! — орал пьяный Жора на новогодней басовской вечеринке. — Ты только брось эту фигню — интеллигентское прошлое… брось! Оно тебе надо? Электорат любит дерзких, электорат любит наглых… насильников он любит, чу?.. Нет, ты понял, да!? Вожак-павиан… в стаде… нет, ты понял? Он ломает под себя другого самца и совершает с ним ритуальный гомосексуальный контакт… и все мартыш… тьфу! — павианы — ап… ап-лодируют… Ты — крутой… но — не ж-ж-жесток-кий, понял?..

Казус был.

Казус был — будьте любезны.

Пиар-возможности превышали степень риска в разы… только давай!

Рисковать собой на глазах у телезрителей, гасить конфликт, произносить речи, достойные быть включёнными в фильм «Переговорщик» по своей успокаивающей тупости… чёрт, да это мечта каждого смелого политика!..

Ребят только жалко.

Эх, давно он не бывал на АТР, предпочитая выступать, как депутат Госдумы, где-нибудь на более рейтинговой «Студии-44»… или у этого, как его… в очках который.

В общем, плохо мне, плохо… Они же живые, они же такие… они… они в глаза смотрят — прямо внутрь… туда, где не депутат я никакой, а просто Адрон Басов…

Адрон! Они же смотрят на тебя не с надеждой, нет! Они же забыли, что тебе и 40 лет не исполнилось. Ты же для них не Власть, не Порядок!

Ты же для них просто… друг.

Ты приехал.

Сам.

Ты же теперь с ними. Думаешь, они не подумали… ну, так, мельком… не подумали о том, что ты пропиариться хочешь?

Ну, да! Подумали… а потом — потом ты просто БЫЛ с ними…

И с ужасом понял, что это — твои ребята… они нравятся тебе… ты же жалеешь уже, что приехал!!! Если с ними что-то случится, тебе же не всё равно уже будет!!!

Кирилл помогал тебе сумку тащить… когда их отдела новостей перебирались… он что, эту сумку тащил потому что ты — Власть?

Вика первой в коридор вышла, когда двоих заложников выпускали. Помнишь, как она тебя отодвинула, помнишь? «Ты депутат, а я — фельдшер и женщина». Она в тебе депутата видела?

А как Яна окрысилась на Филона, когда он тебя стволом в спину ткнул? Что, босса защищала?..

Янка… сумасбродная, красивая и вечно летящая куда-то на крыльях вдохновения… Янка ревела, когда я ей звонил…

Ну, у баб всегда глаза на мокром месте…

… циничным хочешь быть?..

…Янка их всех знает не первый год…

…она их знает такими, какими я их узнал сегодня…

…они сказали вчера: «Мы все остаёмся здесь»…

Ох, ребята, что вы делаете со мной?! Зачем же вы так? Я же просто политик… для меня все люди пешками должны быть!

Нет, не пешками… это слишком глупо звучит…

«Статистическими средними величинами»?..

Нет…

«Россиянами»…

«Р-р-рос-с-сияне! — как гнусаво-раскатисто произносил Ельцин… — Я уже подписал Указ о том, что…»

…

Да. Россиянами.

Только теперь без кавычек.

Теперь я знаю, ЧТО именно имел в виду тот фронтовик, в Серове — «друзей на смерть посылать… нет, самому умирать легче, если ты человек совестливый»

…

Ну, уж нет! Никто сегодня не умрёт. Не умрёт — и всё тут. Точка! Не хочу, слышите? НЕ ХОЧУ!!! Кирилла не отдам, Вику, Оксанок обеих… Пашку этого перепуганного, Светку, Инну… не отдам НИКОГО, и всё тут!

…

…и они там, на фронте, так же думали, да?

…мои сейчас дома с ума сходят…

…какая она, Смерть?

(телефонный разговор)

— Мишка! Слышь? В студию будут входить спецназовцы. Там, в студии, двое. Девушку звать Светланой, — режиссёр, — и Владимир… ну, Вован. Предварительная готовность — пять минут.

— Тут обзор говённый, Димон… ни черта не видно… дерево заслоняет.

— Ничего, ты подъезд держи… и окна, — на всякий пожарный… Спецназ наготове… наверное, вот-вот выходить будут.

— Да говорю тебе — дерево! Я от БМП-шки только жопу вижу!

— А окна?

— Что окна? В них-то, блин, точно ничего не видно…

— Мишка, не выёживайся! Твоя камера на самом удачном месте… тебе лучше всех вход видно!..

— У меня только две кассеты.

— Ну и пиши на них… что — в первый раз замужем?.. Мишка? Алло?

— Да слышу я…

— Мишка, мы же, дятел, на «Тэффи» работаем! Слушай сюда: Эдика на хрен пошлём… отмонтируемся — и я прямым ходом отсылаю всё в Москву!

— «Тэффи»… У меня штатив — говно. Сколько раз я говорил… А Светку я знаю. Мы вместе с её Данилом на Шайтан-камне фильм снимали… я ещё у них на дне рождения был…

— Мишка! Выходят! Слышь, выходят!!! Ты снимаешь?!

— Да вижу я… вижу… не верещи…

(газета «Ваша газета», Екатеринбург, экстренный выпуск, передовица «КОНЕЦ ПРЯМОГО ЭФИРА!»)

«…бледные, с синяками под глазами, со следами пережитого на лицах, они встали шпалерами, перекрыв короткий проход от стеклянной двери подъезда до входа в БМП. Вы уже наверняка видели эти, ставшие историческими, видеокадры ребят, обнимающихся и плачущих от радости; отважных спецназовцев, закрывающих их своими телами и оттаскивающих за пределы сектора обстрела; БМП удаляющаяся в аэропорт Кольцово и рванувшиеся за ней машины милиции и спецслужб…»

Телезрителям был виден только диван весёленького зелёного цвета. Рядом с ним грудой лежали зайцы и медведи, высовывал морду оранжевый крокодил. Еле слышно пела Глюкоза: «Серый вокзал… зализал холодными ветрами… секретами…»

На диване сидела хмурая Светка, обнимавшая за плечи Володьку. Видимо, кто-то зашёл в дверь, потому что она подняла голову, и чёрные глаза её полыхнули яростью.

— Пошли вон! — крикнула она, ещё крепче прижимая Вовку к себе. — Дайте ему хоть немного времени, сволочи!

В кадр вдвинулось плечо в камуфляже. Чей-то голос спокойно произнёс:

— Ладно, Светик, мы подождём… спокойно… не кричи…

Светка что-то шептала Володе, косясь прямо в камеру. Лица солдатика не было видно, он прятал его на груди у Светки… и вот бесшабашная, грубая Светка тоже заревела, размазывая тушь по щекам и обнимая ходящие ходуном мальчишеские плечи. Володька что-то сказал сквозь всхлипывания, и Светка затрясла лохматой головой:

— Нет-нет-нет! Не вздумай, дай сюда! Господи, да что же это такое!..

Вовка поднял голову и показал прямо в камеру, тому, невидимому, стоявшему у двери, обе руки с побелевшими пальцами. Неслышно упала на ковролан чека гранаты.

— Эй-эй, парень, ты чего!.. — послышались торопливые голоса.

Камеру слегка задели, она дёрнулась.

— Уходи, Света… — прошептал Володя. — Тебе не надо тут.

Нестерпимый ужас плавал в его глазах. На щеках блестели грязные разводы слёз. Он прижал гранату к груди, осторожно освободил левую руку и попытался оттолкнуть Светку.

— Вовка… — севшим голосом сказала Светка, — Вовка, гадёныш, что же ты делаешь?!.

— Один… я один хочу… — глядя вбок бормотал Володя, — а ты иди… иди… не надо тебе здесь…

Он повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Светка замерла. Потом осторожно взяла его лицо в ладони, поцеловала в губы — быстро, едва касаясь. Вовка тихо прошептал что-то… не слыша сам себя…

— Хорошо, — медленно сказала она.

Светка поднялась и несколько секунд стояла, глядя зрителям в глаза. Безумно красивая какой-то сумасшедшей, дикой красотой…

«Тай… тай… тай на руках моих снег… тай, превращайся в слёзы…

ответы мои…

серый вокзал наказал твоими обманами… ранами…

ждать и курить… не забыть — зрачок сокращается —

не считается…»

— Смотрите, да? — сорванным голосом крикнула Светка. — Шоу, сволочи, смотрите?!

Она шагнула к камере и изо всех сил толкнула её обеими руками. Изображение косо ушло куда-то вверх, потом дёрнулось… на секунду покрылось рябью…

Камера лежала на боку. Звук исчез.

Видна было часть пола, какие-то кабели, смятая бумажка от шоколада, несколько сиротливо приткнувшихся к дивану пустых бутылок… сапоги.

Обычные пыльные армейские кирзачи… и над ними колени Володьки и часть руки, прижатой к груди…

Несколько секунд всё было неподвижно.

Потом изображение исчезло…

…

На всех экранах в городе шёл снег.

«… тай на руках моих снег… тай, превращайся в слёзы…»

Горбом выперли сквозь алюминиевые рамы серые клочья стекловаты и чёрные пузыри звукоизоляционных матов. Сквозь щели и трещины просачивался желтоватый дымок. Бьющуюся в истерике Светку спецназовцы тащили вниз по лестнице. Она вырывалась из рук, запрокинув голову, и ребята с трудом удерживали её…

…

Прямой эфир закончился.

…

(городская больница, телефонный разговор)

— Алло! Это ма-а-а-ама?

— (устало) Я, зайка, я!..

— А ты когда придё-о-о-ошь?

(в трубке шуршание, стук, приглушенный женский голос)

— … куда же ты? Вот, стрекоза!.. Светочка? Она за кошкой бегает, еле-еле к трубке её дозвалась!

— Ладно…

— Светочка, я сейчас приеду! Как ты? (всхлипывание)

— Нормально.

— Светочка…

— Ой, ладно, мам… хватит… Слушай, Данилка звонил?

— Звонил, летит уже, наверное… у них там буран… или, я не знаю, в аэропорту сидит…

— Хорошо. Поняла. Слушай, мам…

— Что, Светик? (всхлипывания)

— Я скоро приеду… тут машину дают… обещали… В общем, там у меня в столе… слышишь?

— Слышу, Светочка, слышу…

— Там это… презервативы… пачка. Выкинь их на хрен. (усталая, давящая пауза) Я детей хочу.

— Господи, что ты говоришь… у тебя нервный срыв…

— Выкинь, слышишь?!

— Выкину-выкину!

— Детей хочу… сестрёнку Лерке… и братика…

(в трубке чей-то мужской голос: «Ну, куда же ты, мать, после укола?.. Ты же языком еле ворочаешь! Вот поспишь немного — тогда… ну, давай-давай, приляг…»)

— (вяло) Мам… я посплю немного и приеду…

— Хорошо-хорошо… (плачет)

— (еле слышно, медленно, уже засыпая) Не реви, мам… у тебя что, в голове дождик?.. А я решила, что Ленка будет… дочка… и Вовка.

(та же больница)

— Отвалите вы все от неё!..

— Я следователь, мне нужно…

— Мне по хрен, кто ты, понял? Я врач и здесь командую я!

— Предупреждаю… я…

— Слушай, ты… когда ты подыхать начнёшь, знаешь, кто между тобой и смертью будет? Я! За четыре с половиной штуки рублей буду тебя откачивать. Иди отсюда… пациент хренов…

— Кх-м… почему «пациент»?

— Все мы потенциальные пациенты, понял? А так же предмет будущего интереса патологоанатома, понял?.. И не дави на меня! Охота поорать — вон, на площадь иди!

— Да ладно тебе…

— Ну и ладненько… До утра — никаких разговоров. Слушай, погоди, ты что куришь, служивый?.. О-о-о… неплохо милиция живёт… «Ротманс»!

— Да это для понта… так-то я «Балканские» курю… подешевле. А где здесь можно?

— Пошли, покажу. Покурим. Учти, на халяву я курю не по-детски… А Светку не трожь, понял? Пусть спит… я ей лошадиную дозу вколол… Слушай, а парнишка этот, Володя… как?

— Как-как…

— Понятно… У нас тут всё отделение выползло, когда Светлану привезли… бабы ревут, мужики матерятся, менты орут… кошмар!

— Да… парнишку жалко…

— Не то слово… Слава Богу, моему ещё пять только…

— Моему — два с половиной… слушай, у тебя стаканчика где-нибудь нет? У меня тут… во фляжке…

— Ерунда у тебя во фляжке! Пошли, спиртиком помянем парнишку…

…

…

— Маринка, не реви… все под Богом ходим… О-хо-хо… ну, за упокой…

— Чёрт… крепкий…

— А то!.. Это тебе не МВД, у нас в ординаторской — всё на пользу…

— Марина… вас ведь, Мариной зовут? Вы не плачьте…

— Не реви Маринка… а? И так тошно… и всю ночь ещё дежурить…

— У меня племянник… в а… в а… в армии… Машка — дура… а родила… а я… а я…

— Ну-ну… вернётся он, что вы, ей-богу… я сам служил…

— Ребята… Маринка, подожди реветь, у тебя три послеоперационных сегодня!.. Давай, выпей, умойся… Так, подождите… Где тут этот сидюк… ага! Вот, давай, поставим — и как следует… по христианскому обычаю…

— Ты чего?

— Подожди… где она… вот! А теперь тихо. Стаканы берите и молчите.

«…тай… тай… тай на руках моих снег… тай, превращайся в слёзы… ответы мои… серый вокзал наказал твоими обманами… ранами…»

— Та самая песня, да?

— Да.

«… ждать и курить… не забыть — зрачок сокращается — не считается…»

— Ты ничего?

— Нормально…

— Командир не оттрахает?

— Да пошли они все на хрен… ребят жаль…

— Всех жаль…

«… прямо под облака залетела луна, пока

я попробую зажигать

звёзды…»

— Ребята… а она… Светочка… мне сказала, что ей Володя шептал… ну, там… вы же видели…

— Что, Мариночка? Господи, да не ревите вы…

— «Я тебя люблю»…

(Москва, телецентр Останкино, студия новостей Первого канала)

— «… по только что полученным данным, один бандит покончил с собой». Марат! Я не буду. Это читать.

— Окстись! Ты чего?!

— (сдавленно) Я. Не буду. Это. Читать.

— Б…дь, до эфира пять минут! Ты с ума сошла… стой, стой! Ты куда?! Что это она, а?

— Марат, что там?

— Да вот… заревела и убежала…

— Что?!! Вы что там, охренели все?!!

— А что ты на меня-то орёшь, а?!! Нет, ты что на меня орёшь?! Я что ли, б…дь, эту дурь написал???

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

(Оксана К., заложница, предварительные показания)

— Оксана, успокойтесь. Всё позади. Вот, воды попейте…

— Мы же все вместе хотели… Слышь, командир, только не стреляйте в них, слышишь?!

— Тихо-тихо! Никто стрелять не собирается…

— Мы поедем… мы поговорим с ними, слышишь? Что вы нас здесь держите?! Мы в Кольцово… мы… мы же все вместе должны быть!

— Ну, все бы вы были Москвичу только помехой…

— (тоскливо) Эх, пацаны… ну не козлы ли?.. Мы же говорили — все вместе…

— Оксана, вы поэтому плакали, да? Там, у подъезда, вы поэтому плакали?

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

(Инна М., заложница, предварительные показания)

— Инна, вы, пожалуй, лучше всех держались.

— (устало) Ну, и?

— Москвич ничего не упоминал при вас?

— Он много чего упоминал.

— Извините… Он не говорил, куда хочет направить самолёт?

— Нет, гражданин следователь, не говорил. И не надо смотреть на меня так, будто это я сама там с автоматом прыгала! Я устала, как собака, родители с ума сходят… а я тут с вами сижу и мечтаю о ванной…

— Ну, может из разговоров…. Нет? Угу… вот здесь распишитесь, пожалуйста… Кстати, Аркадий Ильич в «Мемориале» не ваш ли родственник?

— (равнодушно) Евреи все — родственники… тем и живём… (встаёт) Вы мне вот что скажите — они живы? Ребята наши… и солдатики эти… живы?

…

— Адрон, — дёрнулась Яна, — возьми меня за руку, а?

Адрон стиснул узкую горячую ладошку.

— Страшно?

— Не то слово… — пробормотала Яна. — Ты видел там спецназовцев?

— Не успел… — виновато сказал Адрон. — Мы с размаху в эту железяку вбежали…

— А я видел, — хохотнул Филон, идиотски улыбаясь. — Круто, блин! В шлемах…

Пальцы его теребили ремень «Калашникова».

— Они… они как роботы… лиц не видно… — прошептала Яна, но в грохоте двигателя БМП никто, кроме Адрона, не услышал.

— Всё будет нормально! — прокричал Кирилл. — Раз сразу по башке не дали — будем жить… до Кольцова во всяком случае!

Мустафа нервно зевал… Ему страшно хотелось по-маленькому… как всегда, когда он волновался. Попроситься выйти? Притормозите, мол, пожалуйста, я отолью… Они-то, может, и притормозят, да Москвич разорётся…

Ой, ё-моё, как ссать охота!

Обидно — десять минут назад даже намёков не было… ещё и зевота напала…

Вдруг вспомнилось, как точно так же, незаметно для себя самого, нервно позёвывал отец — начальник смены уранового обогатительного цеха комбината имени Ленина, — когда в поезде на самой границе с Россией их шмонали какие-то, одетые в пятнистую форму, небритые люди.

— Русский я, русский, — судорожно позёвывая, говорил отец… и машинально дёргал пуговицу воротника рубашки… глаза его были огромными, блестящими и безумными… — Жена у меня узбечка, а сам я русский. Вот, в Россию едем… товарищи. В России будем жить… это родина наша, это не Узбекистан… Вот, Миша у нас Пушкина любит… правда, Миша? Миша, прочитай что-нибудь, да?.. Ну? «Ночевала тучка золотая…», а, Миша? Как там дальше? Что? Лермонтов? Тоже наш, русский великий поэт…

А Миша, — а ныне Мустафабилятнерусскичуркадолбаный, — только кивал головой, не в силах оторвать глаз от несчастной пуговицы, и с ужасом чувствовал, как вот-вот напрудит в штаны…

— Вована-то, поди, повязали уже! — заорал вдруг Малый и смутился… прозвучало чересчур громко и как-то визгливо.

— Он же сам захотел, — сразу помрачнев, ответил Филон. — Теперь уже поздно…

В БМП они заскакивали быстро. Воздух сверлил писк автомобильных сигнализаций. Видимо все легковушки, толпившиеся обычно у входа в кафе «Золотой ключик», спецназовцы немилосердно распихали по сторонам, освобождая проход для БМП.

В последний момент Адрон сделал попытку оттолкнуть Вику, но она, свирепо ощеряясь, решительно впихнула его в машину:

— Покомандуй мне тут ещё!

Всего их было пятеро: Андрей, Кирилл, Вика, Адрон и Яна.

— Куда же тебя, Яночка-Тыночка, несёт? — пробормотал Андрей, и внезапно притянув её к себе, поцеловал в щёку, шепнув. — Янка, ты с ума сошла…

Вика вдруг разревелась. Она ничего не могла с собой поделать — слёзы лились сами. Было обидно… по-детски обидно… Андрей, ты не думай, что это из-за того, что… просто само собой ревётся… Янка — хорошая девчонка… Просто… просто обидно… и страшно.

Страшно. Страшно потому, что начиналось самое главное… и где-то уже, наверняка, орали в микрофон: «Готовность номер один! Снайперам приготовиться!»

Молчаливый, коротко стриженый водитель БМП, одетый почему-то в штатское, смотрел только вперёд. Чувствовалось, что ему неуютно… в сантиметре от его затылка дёргался ствол автомата Москвича. Машину слегка качнуло, ствол царапнул шею чуть ниже волос… загривок водителя сразу взмок, он втянул голову, но не обернулся.

Кирилл нерешительно обнял Вику за плечи:

— Ну… что ты? Не надо… ладно? Ты же у нас… вон, какая боевая…

— Вни… ма… ния не обращай, — всхлипнула Вика и уткнулась в пропахший табаком пиджак Кирилла, — Сейчас я… сейчас… истерика это… я сейчас…

— Ты уж лучше пореви… легче будет…

Двигатель ревел мощно и гулко. Где-то за бортом завывала сирена…

«Если совсем припрёт — прямо тут поссу!» — думал несчастный Мустафа.

— Вика…

— Что, Кирюш?

— Ты красивая…

— Нашёл время…

— Нет… сейчас как раз и надо это сказать…

— Дурачок ты, Кирилл… я битая-перебитая вся… потасканная…

— Не наговаривай на себя… ты же знаешь, что я не люблю врущих женщин…

— Ох, Кирилл-Кирилл…

— Не говори ничего…

…

— … Вика, когда всё кончится — никому не позволю за тобой волочиться… никому теперь тебя не отдам…

…

(Екатеринбург, Белый дом, спецсвязь)

— … в Гавану… скорее всего!

— Да иди ты!

— Нет, это точно. Процентов на девяносто! Наши всё у него дома перерыли. Опрошены все, кто хоть как-то с ним знаком…

— В Гавану, говоришь… Хрен знает, что за дурь. Ну-ну, посмотрим, чего твои аналитики стоят! Хм… в Гавану…

— В этом есть определённая логика, во всяком случае, с точки зрения Москвича! Он же зелёный ещё… пацан! Куба теперь с нами не дружит, вот он и думает… И до Америки близко…

— Ни хрена себе — логика! Башню у них у всех сковырнуло, вот что!.. Ладно — что там у тебя ещё?

…

(трасса на аэропорт Кольцово, оцепление, толпа)

— Едут! Едут!

— (мегафон) Товарищи! Немедленно отойдите! Не напирайте на солдат!

— Господи… да что же это такое!..

— Бабуля, не лезь под колёса…

— Немедленно прекратите!

— Плакат, Серёга, плакат разворачивай!

— О, блин, водку пролил… есть там ещё в автобусе?

— Ребята! Мы с вами!

— Ур-р-ра!

— Ну, разорался… это тебе Первомай, что ли?

— Слышь, сынок? Я в Прибалтике… 386-я гвардейская, ордена Красного…

— Товарищи, соблюдайте спокойствие, не выскакивайте на трассу!

— Сынки! Держитесь!

— Господи, лишь бы все целыми остались…

— Тьфу, ты… фотоаппарат в сугроб уронил…

— Снимай, снимай!

— Ребята! Долой!!!

— Ты, сынок, главное не стреляй, понял?..

— (плачущим голосом) Да отъебись ты от меня, старый козёл!

— Сам ты козёл, понял? Ты, б…дь, пацан!!!

— Да мать твою перемать, за ствол не хватай!

— Товарищи, не напирайте!

— Ребята! Держитесь! Мы с вами! Мы требуем! Справедливого и беспристрастного!..

— Студенты с вами!.. Пацаны! Студенты с вами!

— Долой! Антинародный! Режим!

— Вставай, страна огромная!… Вставай на смертный…

— Ну, коммунисты, как всегда…

— Это вы развалили свободу…

— Вы с вашими олигархами…

— Всех вас, сволочей! И правильно делал! Всех вас в ГУЛАГ! И Адрона вашего! И Чубайса, и…

— Сынки! Только по своим не стреляйте!

— …независимая! Парламентская! Комиссия! Которая включит в себя…

— Вика! Вика! Вика! Девки, громче! Вика! Вика! Вика!

— Андрюха-а-а! Ребята! Держитесь! Кири-и-илл!

— Ленин с нами! Ленин… с нами!

— Уберите руки! Вы не имеете права!

— Менты-ы-ы! Козлы!!!

— До-лой! До-лой! Антинародный!.. До-лой!

— Ви-и-ика-а-а!!! Яна! Оксанка-а-а!

— Полинка, ты чё, как дура… Оксанка там осталася…

— Москвич! Давай! Моск-вич, да-вай! Ур-р-ра!

— Москвич! Они Вована убили!!!

— Осторожнее, ребёнок! Не видите что ли?

— Бельма-то зальют и шарахаются, как овца по ссакам…

— Товарищи! Соблюдайте…

— Ты снимаешь, да? Снимаешь?

— Ой, я все ноги отморозила!..

— Девушка! Водочки налить, чтобы ножки согрелись?

И над всем этим Господь, Царь Небесный. И ныне, и присно и вовеки веков. Да святится имя Твоё. Да будет Царствие Твоё… только… только все мы… и они… слышишь?! пусть ВСЕ будут живы!!!

Осторожно взрёвывая двигателем БМП аккуратно поворачивал к зданию аэропорта. По обочинам дороги торчали продрогшие солдаты и менты. Метрах в пятидесяти цепь военных сдерживала небольшую толпу разношерстного народа. Андрей на секунду увидел, как какая-то, потерявшая шапку девушка, отчаянно подпрыгивала, размахивая вялым флагом. Флаг показался Андрею неуместно пёстрым и чересчур большим для простоволосой пигалицы…

Что-то давило прямо на грудь. Что-то невыносимо противное. Что-то вязкое и омерзительно горячее сдавливало сердце. Во рту пересохло.

Машинально пытаясь сглотнуть слюну, Андрей вдруг почувствовал, как мир вывернулся из-под ног… и нехотя встал на место.

Слава Богу, никто ничего не заметил.

— Ещё немного, и я бы заблевал весь пол… — пробормотал Андрей.

Москвич на мгновение обернулся. Пожелтевшее лицо с синими тенями под глазами, заострившимся носом, блестело от испарины. Он что-то рявкнул, но Андрей, ничего не разобрав, лишь кивнул головой, борясь с новым приступом дурноты. Москвич оскалился и, наконец, повернулся к водителю.

— Что это со мной? — смутно прозвучало где-то над ухом. — Заболел?

— Да уж, какой там — заболел! — мрачно ответил голос, отдававшийся в ушах… да так странно — прямо в такт грохоту двигателя…

Андрей слабо удивился тому, что за его спиной, где-то снаружи, прямо на ходу, неизвестные люди обсуждают его состояние здоровья…

…«И как они взобрались на броню?..»

И только через некоторое время понял, что слышит собственные мысли…

Валерий Владимирович вздохнул. Жена никогда не одобряла его привычки вечерком, — не каждым вечером, а по случаю! — выпить с дочерью по рюмке водочки.

— Тише ты топочи! — прошептала Вера Леонидовна. — Разбудишь!

Валерий Владимирович подозревал, что Оленька не спит, а просто отключилась… обморок… или что там бывает у женщин… и не мудрено, всю ночь не спала, и всё утро… вот с рюмки её и сморило…

Он осторожно прикрыл дверь в комнату, где на диване калачиком свернулась одетая дочь.

— Пусть спит, — всхлипнула жена. — Куда тоже… собралась! Там в Кольцово и не пускают-то никого… наверное. Перекрыли уже всё…

— Как она быстро… я только на минуту вышел — Женьке позвонить, чтобы он на своей машине подъехал… — Валерий Владимирович покрутил в руках бутылку «Матрицы» и поставил на место. — Прямо, как… не знаю… как сознание потеряла.

— Типун тебе на язык! Выключилась просто… столько пережить! Да не топочи же ты! — шёпотом взмолилась Вера Леонидовна. — Сядь уж! Разбудишь!

Валерий Владимирович покорно сел.

— Парнишка этот… Володя… как отца его звали… Ольгиного деда, — зачем-то пробормотал он.

Тихо отсчитывали секунды декоративные ходики…

Тик-так-тик-так… нет больше бестолкового и неуклюжего Вовки-Вована… тик-так… нет больше новостной студии АТР… тик-так… холодными ветрами… секретами… каждый гудок со всех ног… тик-так… и Глюкоза тихо-тихо напевает:

— Я по капиллярам

Не запустила

Твоих телеграмм…

По стене текла прозрачная вода, холодная, как ослепительный и прекрасный хрусталь…

В воде сновали маленькие глазастые и смешные рыбки — вверх, вниз.

Папа с мамой на кухне шептались… готовили праздничный белый фартук…

… мама пришивает к нему такие красивые белые рюшки… а в ванной, в тазике с холодной водой, плавают алые бутоны роз…

— Тай-тай… тай на руках моих снег…

— Ждать и курить

Не забыть —

Зрачок сокращается — не считается…

Букет надо отдать учительнице… все так делают в первом классе… и Андрей тоже принесёт букет… и возьмёт меня за руку… и я перестану бояться… и не отпущу его… пусть говорят, что хотят, пусть шепчут, что хотят, пусть думают, что хотят!

— Серый вокзал наказал… твоими обманами… ранами…

— Прощай, малыш…

— Как же я без тебя… в первый класс… мне страшно… и холодно…

— Почему — без меня? Я всегда с тобой… ты просто не видишь.

— Андрей… зачем Володя здесь? Андрей… страшно же, Андрюшенька, он же умер…

Андрей гладит её по щеке… странно… она заснула, а ведь надо ехать — сегодня пятница, сегодня прямой эфир и надо сидеть на телефоне!

— Тебе понравятся розы… и в школе тебе тоже понравится…

И уже уходя —

Господи, как она потянулась к нему — всем телом! -

— Спи, малыш, спи! Завтра будет другой день.

И шёпотом:

— Ещё увидимся!

— Ты обязательно приходи… сегодня приходи, ладно? — капризно прошептала Ольга… и поток роз подхватил её, закружил, заморочил… унёс.

…

— Москвич… мы подъезжаем!

— Ну, ребята… момент истины…

— Чёрт, кроме ТУ-154 ничего лучше не нашли?

— Ногу отсидела… Андрей, помоги…

— Ну, посидим на дорожку?

— Мать твою… тут как в Чечне… жутко…

— Вика… сплюнь!

— Филон, возьми у Малого коробку! Да осторожнее ты, боец! Малый — последним пойдёшь. С Викой.

…

Осторожно поднимаясь по трапу Андрей не чувствовал под собой ног. Нет, он не спотыкался, не плёлся, едва-едва отдирая подошвы от ступеней, как это бывает с заключёнными, которых ведут на казнь, полностью ушедшими в свои думы. В видоискатели и оптические прицелы Андрей выглядел спокойным и собранным. На самом деле перед ним стремительно проносились какие-то удивительно яркие обрывки воспоминаний об уходящей жизни. Вот он идёт в первый класс в Озёрске… вот он заканчивает институт… вот он работает на Комбинате. Вот в конце 80-х, после развода, внезапно для самого себя, уезжает в Свердловск, который ещё и не подозревает, что скоро станет Екатеринбургом. А вот и Андрей-свердловчанин, который думать не думает о телевидении, но уже пишет свои первые вещи… А вот и голодные времена, увольнение из развалившегося НИИ, работа в нескольких нарождающихся рекламных агентствах. Снова оборонка, но уже в другой отрасли и в другом качестве — надо создавать отдел рекламы и выставок за рубежом, — это совсем не денежно лично для него, но безумно интересно… и очень выгодно для завода… работа-работа-работа… и вот — телевидение. Ольга… Оленька… милая испуганная девочка Оля, которую всегда хотелось опекать, охранять, учить… любить. Любить нежно, носить на руках бережно. Беречь и любить всегда… всегда-всегда!

Всё это бывшее и нынешнее счастье виделось отчётливо, абсолютно ясно, как видна каждая капелька дождя, если сквозь разрывы туч внезапно выглядывает солнце, подсветив каждую дождинку, превращая её в мгновенный росчерк бриллиантовой нити…

«Господи, как я люблю всех этих людей! — бессвязно думал он. — За эти встречи, споры, радость и нетерпеливое вдохновение каждого дня! Любовь… друзья… каждый день, каждый день! Не за деньги, не за «звёздность», а, на самом деле именно за эти простые и столь необходимые всем нам минуты, часы и дни! Господи, спасибо тебе за то, что всё это было! Что всё это — есть! Что всё это останется со мной навсегда — любовь, друзья, вдохновение… Счастье!»

Наверное, глаза его светились немалой толикой этого счастья, потому что два человека в лётной форме, — наверное, кто-то из экипажа, — поджидавшие в кабине, растерянно, — видимо, совершенно неожиданно для самих себя, — улыбнулись Андрею в ответ, глядя на него из-за спин Москвича и Филона только что подошедших к двери.

…

Пресс-конференция депутата Государственной думы Адрона Алексеевича Басова

Место проведения — пресс-центр Делового Центра «Мега-бизнес»

Кассета N _______

Собственность телекомпании АТР

— … подготовлены пять человек. Двое — настоящие члены экипажа, а трое — спецназовцы.

— А вы не почувствовали никакого подвоха?

— Молодой человек, нам было не до подвохов…..чёрт, да мы прекрасно понимали, что вот-вот что-нибудь такое обязательно случится… в полном соответствии с законами подобных… э-э-э… случаев.

— Адрон Алексеевич, сейчас в прессе… Да-да, я в микрофон… Скажите, кто первым открыл огонь?

— Я уже говорил… мы ничего не успели понять. Москвич прошёл в кабину экипажа… за ним Филон… Валера… Андрей чуть позже пошёл за ними… а мы все толпились в хвосте, как и было договорено… и вдруг…

(выкрик из зала) — Говорят, что у Андрея пуля в голове, а не осколок!..

(шум)

— Не знаю. До результатов расследования думской комиссии я ничего не могу вам сказать. Только… только отверстие в виске у Андрея было небольшим… действительно, как от пули… Я ещё подумал, что обойдётся… ну, может, контузия, не больше. Вот в кабине рвануло… в кашу… Всё-таки у Малого в коробке действительно была взрывчатка. Он отдал её Филону ещё в БТР.

— Скажите, а…

— Подождите. Я хочу сказать, что… Я попросил бы всех встать. Мне кажется, что мы должны почтить память всех погибших — как солдат… мальчишек, так и Андрея Нулина…

(молчание)

— Я… извините… я сегодня не готов говорить… Жалко ребят. Понимаете? Перед глазами стоят… все — Андрей, Филон, Малый, Мустафа, Володя… (пауза) Москвич… те двое ребят из спецназа…

(пауза) Извините, мне надо ехать в больницу.

(выкрик из зала) — Как они там?

(шум)

— Тихо-тихо! Всё в порядке. Вика — надломлена ключица… мне сейчас звонили. Кирилл — несколько мелких осколков… пулевое ранение в предплечье… лицо…

— А Янка? Адрон, это правда ты её прикрыл?

— Ну… мы ничего не успели сообразить. Всё было так внезапно… Яна сильно ударилась затылком, но сотрясения нет… Наверное, нам с ней просто повезло… кроме ушибов — ничего. Ну, контузия у меня — это больше выдумки прессы…

— А, правда, что Андрей…

— Всё-всё! Ребята, мне действительно надо ехать… Ребята, очень прошу — не терзайте вы пока там никого, ладно? Им сейчас и так нелегко. Тем, кто выходит сейчас на улицы… на митинги и шествия, я хочу сказать — будьте милосерднее друг к другу, будьте терпимее, добрее и человечнее! Мы все потрясены, все. Не надо нам умножать меру страданий людей…

— Адрон, от нас приветы ребятам передайте, пожалуйста!

— Обязательно… спасибо всем! Мне действительно надо торопиться! До свидания!

(шум)

(Екатеринбург, кафе «Жемчужина», сдвинуты вместе два столика)

…

— А потом?

— Ну, они с Басовым… погоди, под грибочки я сейчас налью… вот… Ну, они все тут начали…

— Хватит-хватит!

— По половиночке… ладно? А то окосеем…

— Угу… И что?

— Значит, пацаны эти, солдатики, стали их переводить в студию, где прямой эфир.

— А Басов что?

— А что Басов? Сумку здоровенную тащил. Там еда, водочка, закуска какая-то… потом Кешка, чудак на букву «м», упорно намекал, что, мол, Басов специально всё это организовал… сам, представляешь?! Мол, с целью самопиара подговорил бойцов на подвиг самопожертвования!

— Я вас умоляю, давайте о Кешке не будем говорить! Мы же за столом!

(смех)

— Слушай, а ты что, в натуре, ничего не видел?

— Мужики, я же говорил… только я с самолёта выхожу, а мне Жанка сходу выдаёт — так, мол, и так…

— Как там, кстати, на Кубе отдохнулось?

— Да нормально там, — пальмы, негры… сервиса — никакого. Дальше-то что?

— А дальше — сплошные непонятки. Слушай, нас всех уверяли, что солдат было шестеро, понял? А по кадрам, по передаче, их только пятерых насчитали. Никто толком не знает — то ли один где-то на телекомпании затаился, то ли, вообще, с пацанами не пошёл и сейчас где-нибудь в бегах.

— У нас в п-полку…

— Вжику не наливайте больше! Вжик! Слышишь, Вжик?

— Нормально я… уф-ф-ф… чё ты, как этот?..

— Сахарович, ты там давай, свистни эту девочку… чай, кофе…

— Мужики, не томите… и что?

— Они пошли все в студию и там пацан… Малый… в общем, Малый притащил коробку. Там, по идее, динамит, понял? Но, может, и нету. Расселись, водку открыли, и тут Басов говорит, мол, давайте, мужики… в кои-то веки такая возможность представится… поговорим по душам? Ну, типа, один хрен, помирать, так, хоть, перед смертью наговориться на весь Ёбург!

— Я бы, блин… автомат… на хрен!.. Мочил бы со страшной силой… козлов… уф-ф-ф!

— Я же просил, Вжику не наливать…

— Да не наливал я!

— Вжик! Ты живой? Сахарович, где кофе? Мы же договаривались!

— Да принесёт она! Девушка! Я же кофе просил!

— Блин… Вжик, как всегда…

— Уф-ф-ф… Не пи…ди.

— Да ладно вам! Нормально всё со Вжиком, что вы! Дальше что?

— Ну, сидят, бухтят…

— «Репортаж под дулом автомата» — это Борщ тут разливался.

— Ты что! Парень на все сто пять процентов отпиарился.

— Ну, Борщ у нас не без драматических талантов…

— В своей манере пиарился?

— Ну, а как же! Всё в кучу — леденящий ужас, лезвие бритвы, горноуральский кошмар, рвущие душу крики невинных девушек, стынущая в жилах кровь…

— Уч…ч. читесь, козлы-ы-ы…

— Тихо-тихо, Вжик… потом… на, вот, кофейку испей… ладно?

— Я в Белом дом-ме… и не жужжи… сам, понял?.. Борчиков… это голова.

— Бриан — две головы. Я Бриану палец в рот не положил бы!

(смех)

— Ну, и что?

— В общем, Борщ пиарится, пресса надсажается, губер в Москве, а его команда мышей не ловит… растерялись.

— Как их не отключили? В смысле, АТР?

— А тут ни хрена не понятно. На Московской горке, на РТПЦ караул поставили… Слухи были, что вот-вот штурм, а потом — бац! — отбой.

— Да они просто зассали, как всегда. Если бы отрубили от эфира сразу…

— Ну, короче, пока туда-сюда, а Басов с ребятами уже освоились. В обмен на него и Янку выпустили охранника и гостью прямого эфира… её прямым ходом в кардиологию. Дамочка, бедная, едва дышала… Вжик, осторожно! Не облейся… Тихон, помоги ему!.. Ага… А потом все поголовно, даже девочка из архива, отказались покинуть студию.

— Серьёзно?

— Мы тоже офонарели.

— Ностальгия по настоящему. Романтика революции.

— Скорее всего. Но, мужики, это было гениально! Пипл у телевизора не спит, не жрёт, Москва орёт, в госдуме орут, бибисишники толкутся, органы не подсасывают ни хрена, вся политтусовка в куче — на АТР рвётся… попиариться на казусе… Резкий Борщ волосы на заднице рвёт — не тот курс взял!

— А что Ванников?

— А тот тёртый генерал, — сразу права качать начал. У меня, мол, личный состав разбегается. Дескать, льготы похерили, коммуналку похерили… в общем, ловите сами. И вообще, охранник из ЧОПа, молодой дурак… а не мент.

— На площади какой-то мальчонка оранжевую простыню приволок… в первую ночь…

— Простыню?

— Ну! Оранжевая, махровая! И давай её к шесту прикручивать, как на майдане…

— А менты?

— А что менты… свистят, непонятно, чему радуются. Журки налетели, давай пацана пытать, мол, с какого гороху ты сюда мамкину простыню приволок, — за Ющенко голосуешь? Так он уже давно президент… А он гордо так: «Долой, ядрёна вошь, олигархов, пидоров и в Бога душу мать!»

(смех)

— Ол-лигар…хи… говно.

— Ну, господа, вклеит сегодня Татьяна Вжику… по самое не хочу…

— А что, хохлы тоже думали, что власть у них непрошибаемая. Сковырнули, однако!

— Ну, у нас не Украина…

— Да брось ты! Вся фишка в позиционировании. Коллективное бессознательное учитывать надо!

— Ладно, господа пиарщики, имиджмейкеры, консалтеры и политконсультанты, давайте по одной! За профессию! У нас теперь работы будет — по самые уши…

— Ты, главное, с Адроном поговори!.. Вжик, ты чего?.. Нет, тебе лучше кофе…

— За профессию и за Адрона!

— Бог даст, мы с ним поработаем… Эх, хорошо прошла! Я тут планчик набросал, завтра посмотрим. Тихон, бросай на хрен своего кандидатишку, не до него будет.

— Ага, разбежался! А если Адрон сам нас на хрен пошлёт?

— Не пошлёт…

— Кроме нас — некому… а ему теперь надо двигать дальше — на волне, так сказать. Здесь мы ему и пригождаемся.

— А вообще, мужики, даже не верится! За три дня всю Россию перебаламутило!

— Значит, назрело…

— Девушка, ещё кофе и коньячку, грамм триста!

…

ФАЙЛ ИЗ НОУТБУКА ЯНЫ ПОЛОЗОВОЙ(отрывки из книги «Мы, заложники»,2006 год)

«…Увы! Мы любим страдать. Некоторые из нас умеют страдать очень красиво и натружено долго. Какое сладостное удовлетворение от процесса! Как восхитительны иллюзии от ожидаемых жалости и сочувствия!

Мы словно играющие, забавляющиеся дети Вселенной, верим в то, что нам больно. Мы умеем представлять эту боль во всех мучительных деталях и на всех этапах.

Но почему мы не верим в то, что нам может быть хорошо? Почему так боимся собственного счастья?

Что нас окружают удачи?

Что хороших людей больше? — извечный повод для сомнений…

Почему нам не хватает сил оторваться от илистого дна — отказаться от надуманных слез и соплей и просто стать счастливыми?..»

* * *

Они сидели в палате у Кирилла, почти в темноте. Роальд Вячеславович хмуро смотрел в окно. Щурилась заплаканная Оксанка. Тарас переминался с ноги на ногу у окна… Лекс и Махно на цыпочках вышли в коридор покурить… Пашка, Саша, Оксана-вторая, Гошка….

Вика устроилась у изголовья Кирилла. Один раз он взял её за руку и поцеловал у ладони, в запястье, там, где врачи меряют пульс. Пашка взглянул Вике прямо в глаза и еле заметно кивнул головой — вы нужны друг другу. Сашка видел этот мгновенный немой диалог и беззвучно заплакал оттого, что бабушка сейчас не может видеть рождающейся любви Кирилла и Вики — двух сильных и красивых, много переживших людей… и что Андрей никогда не узнает об этом… и что он, Сашка, не может пока вот так спокойно и честно, как Паша, посмотреть Вике в глаза и одобрить её любовь… но быть может, когда-нибудь он сумеет это?

Оксана-вторая обняла его, и он уткнулся лицом в её плечо.

— Всё-таки это Филон динамит грохнул… первым, — упрямо сказал Кирилл, морщась от боли. Лицо его, заляпанное йодом, с распухшими губами, кривилось. — А Мустафа уже от испуга стрелять начал… а Малый даже выстрелить не успел ни разу.

— Кирилл, какая разница… — тихо сказала Инна.

Адрон шумно вздохнул и обнял за плечи молчавшую все эти дни Ольгу.

— Яночка, ты там ближе всех… налей нам понемножку…

Когда всё было налито, Адрон повертел в руках пластмассовый стаканчик и негромко сказал:

— Когда мы с Яной… в общем… когда мы Андрея повернули, он сказал… он…

— … а в голове — дождь, — вдруг, улыбнувшись, прошептала Ольга…

…

Андрей был где-то… он был где-то там —

… ВЛЕВО И ВВЕРХ… ВВЕРХ… В САМУЮ СИНЕВУ…

…которая была не видна за вечерними тучами — но она же, всё-таки, там! -

Он улыбался… и Ольге впервые в жизни было совсем-совсем не страшно… одной… не страшно, лишь только немного грустно.

И почему-то постоянно грезился лёгкий, высвеченный солнцем, весёлый и счастливый дождь…

…

— Да, Оля, — помолчав, просто ответил Адрон.

— У всей России в голове — дождь, — хмуро прохрипела Вика и закашлялась.

Яна покачала головой… но не стала ничего говорить. Вика — умная, гордая, красивая Вика, за эту ночь ставшая для Яны почти сестрой, — ошибалась. Она просто не видела Андрея в эти несколько секунд. И сейчас она не поняла. Это непонимание было не страшным и не обидным для памяти погибшего Андрея. Но так хочется, чтобы Вика увидела…

Роальд Вячеславович смотрел в окно. За окном в темноте неутомимо выплясывали снежинки. Кто-то, смутно видный в метели, согнувшись, брёл по двору, борясь с ледяным ветром.

Рядом на подоконнике сидела мрачная, страшно красивая Светка и крутила в руках незажженную сигарету. Роальд Вячеславович думал обо всех этих взрослых детях: о том, что голос Светочки в его наушниках всегда был сильным и уверенным… и что Андрюшенька был прекрасным телеведущим… и что очень-очень жаль Оленьку… что, наверное, Вика будет всё-таки счастлива… и что все ребята теперь долго будут вместе, пока Великая Утешительница Жизнь не разведёт их в разные стороны, навсегда оставив в каждом из них живую частицу бесконечного прямого эфира.

Горела настенная лампа над кроватью Кирилла. В телевизоре мелькали какие-то интервьюируемые высокопоставленные персоны, растерянно разводившие руками… толпы, флаги… снова чиновники и снова толпы…

…на несколько томительных секунд снова всплыло улыбающееся лицо Андрея и все замерли…

…но звук был отключен.

Надо было выпить в память обо всех…

Надо было помянуть.

Надо было жить дальше.

Здесь и сейчас. 

О-Д-И-Н!!! ЖИВЫЕ УМЕРШИЕ. ТЕЛЕВИЗИОННЫЙ СЮЖЕТ КИРИЛЛА ДЕРЕВНЁВА

Сентябрь 2001 года, остановка «146-й километр» ветки СвЖД «Екатеринбург-Алапаевск»

«Живые умершие» — так в Древнем Египте называли военнопленных и рабов.

…

Ох, и завеселели бабульки, с бутылочки-то моей!

— А мы стареньки, да удаленьки! А мы чё? А мы ничё! Мы ишшо раскорячимси… и через забор пересикнём, и с мушшинами раскудакнемся! Кабы соседушка моя, Ленка, ходила, а то всё на меня, всё на меня — ты тебе и коси, и носи… вот и робишь, и робишь… А так — чекушечку-то разопьём, она у меня — гляжу — и повеселела… Ленка-то…

А ноги у ей ишшо когда отнялися — у-у! Слышь, Ленка?! Когда, говорю, ноги отнялися-то у тебя? А?..

Ейный сын в городу в тюрьме сидит. Непутяшший. Не-е-е… совсем непутяшший! Алчет и алчет, водовку-то… всё никак не нальётся, прости Господи… А то притащится — мол, дай, мамка, на бутылку! А какова пенсия-то, а? Не шчитал? А-а-а… воно оно чего… не шчитал значит… А не шчитал — и не надова нам такова, иди, откель пришёл! Вот…

Так он — в кулаки! Только дверь запирай, а то зашибё-о-от… Много надо-то нам?.. Раз — и убил. Изробилися, укаталися… Всё уж… сколько можно?

Чё уж я… без песни-то?

Мы подружки веселеньки,

У нас голые коленки!

Мы на поле не пойдём,

Женихов себе найдём!..

Эх, спасибо тебе, Кирюша… порадовал бабулек-то нищебродных. Слышь, Ленка, крестися, говорю! Человек-то добрый, кинокамера, вон, у него… с оператором! В телевизоре кажный день, а брезговать не стал с убогих-то… на полустаночке!

Тьфу… и глуха же тетеря ты, Ленка, — прости, Господи…

Хде смотреть-то надо будет? А-а… ох, нет, милок, у нас телик и не показывает давно. Пусть уж другие на нас полюбуются. Нам стыдиться нечего. Укатали сивку крутые горки.

Да-а-а… теперь, вот, и помирать пора.

Слышь, молодой человек, говорят, Путин пенсию-то подымат? А? Подымат, говоришь? Это хорошо-о-о…

А то ить, совсем худые здоровьишком стали, совсем худыя… беда! Якимыч-то, соседушка наш, как помер, так и теперя одни мы с Ленкой… так мы вдвоём тута мы и кувыркаемся… на всю деревню — мы тебе и комсомол, и народ, и правление…

Губернатор? А-а-а… ну, нам до него, как до Китая пешком! Москва далеко, Бог высоко. Одни мы тут небо коптим, Божий свет засираем.

Ну — ничё, ничё. Не война. Картошечка, вот, уродится — заживё-о-ом… щавёлка там пойдёт, лучо-о-ок с укропом… Что? А я на сад-то и не хожу уже. Что? Да и пущай зарастает! Огородишко при избе ковыряем себе, да и ладно. Вот худо будит, чиво доброго, если совсем ноги откажут. И-и-и… Господи, помилуй! Помилуй нас, дур грешных — так и сгниём в избушке-то… слышь, Ленка? Сгниём, говорю! Понимат, Ленка-то, всё понимат… орать ей только надо… Спасибо, узкоколейка раз в неделю фурычит, тащит нас, старух до станции. А тут уж при электричках и побираемся. Валька, вон, с вагонного… когда с нами, а когда и не может. Спину ей всю согнуло — дома чичас лежит. А товарка моя, Машенька, — прости, Господи, — кровью так и ссыт. Веришь ли — чисто кровью и ссыт! На химии ей все кишки-то пожгло. Пять лет химии ей дали, да она потом так у нас и прижилася, когда освободилася, иишо в семидесятых. Вот мы с Ленкой и притащилися сёдни… сам-друг.

И-эх, Ленка-Ленка ты моя,

Милая Ленеточка,

Жить осталося — х…йня —

Год, да пятилеточка!.. 

Н-О-Л-Ь!!! ОТСЧЁТ ЗАКОНЧЕН. МЕНЕДЖЕРЫ СРЕДНЕГО ЗВЕНА ВЫЗЫВАЮТ ДЕМОНА

Средний Урал, 1995 год 

Солнце лениво перекатывалось к закату. Новые районы города смотрелись праздничными кубиками, брошенными в тёплую зелень. Синяя змейка реки к горизонту превращалась в манящее своей синевой озеро. Трамвай бодро погромыхивал по рельсам, готовясь к многочисленным долгим петлям, по которым он должен был спуститься туда, где за тысячи лет река размыла целую долину, полную лесов и кустарника.

Захаров стоял, держась обеими руками за поручни, и с наслаждением подставлял лицо прохладе, рвущейся в открытое окно. Вечер пятницы грел душу. Впереди была суббота! Впереди была вечеринка на его законной, свежеотремонтированной квартире. Захаров приподнялся на цыпочки, стараясь высунуть голову подальше в узкое трамвайное окошко, и улыбнулся.

Бодро проскакав двор, заставленный машинами, Захаров ловко увернулся от говорливой соседки, набрал код на панельке домофона и ворвался в подъезд. Взлетев над суетой в дребезжащей кабине лифта, привычно попахивающей мочой, Захаров с удовольствием подошёл к двери своей недавно отремонтированной квартиры и, не удержавшись, погладил рукой лакированные рейки отделки двери. Железная дверь обошлась ему в немалую сумму, но на вид была строга и скромна, как красивая бизнес-леди. Захаров сунул руку в карман и…

…и не нашёл ключей.

* * *

Ночью, утомлённому донельзя Захарову снились удивительной красоты угодья в пойме реки. Живописные крепостные мелькали тут и там. Барин Захаров катил на двуколке, осматривая праздничные окрестности. Крестьяне снимали шапки и радостно кланялись. В кристальных струях реки отражались элитные многоэтажки.

— Виват! — истово вскричал Захаров, привстав, и срывая с головы белую помещичью фуражку. — Господи! Хорошо-то как! — свободно прокричал он сияющему солнцу, щедро льющему благодать на природу и человеков.

В мире царили покой и гармония.

* * *

На следующий день Захаров и Стрижов, нагруженные бутылками и закусками, стояли у той же двери.

— Ключи — это мелочи жизни, Захаров! — радостно сообщил Стрижов, разглядывая раскуроченную дверь. — Дверь — не задница, можно и поцарапать.

— Тебе хорошо говорить, — возразил Захаров, сражаясь со свежим замком. — Ибо завистлив ты и гнусен по природе своей.

— Ну, конечно же, приятно, когда ближний твой страдает! На том мир стоит, Захаров! Зато ты можешь вволю поплакаться Надюшке на свою сволочную жизнь, понимаешь? И добиться от неё интимной близости. Как лицо пострадавшее.

— Что ты орёшь на весь подъезд? — заметил Захаров, хотя они уже разувались в прихожей. — И потом, что есть Надюшка? — продолжал он, распаковывая салаты.

— Надюшка есть Надюшка, — пропыхтел Стрижов, пытаясь ввинтить штопор в тугую пробку. — Крашеная блондинка. Ты вчера ей звонил? Перенёс пьянку на сегодня? Ага… Поломал девке кайф! И она отдалась Ширяеву. В отчаянии и скорби…

— Что ты ковыряешься? Возьми нормальный штопор в ящике… да не в этом, дубина! А Надюшка вчера у себя дома на телефоне просидела. Потом до глубокой ночи мне названивала — ох и ах, и как же это так?! А ты в куртке смотрел? А ты в офисе не искал? Ах, я даже плакала!

— А чего ты хотел, олух? Ты у нас — кавалер на выданье. Молодой, холостой, с новой квартирой… с дверью. Ха-ха-ха!

Сладко заныл домофон. Захаров, вытирая на ходу руки полотенцем, ринулся в коридор. Стрижов с хрустом вскрыл коробку с тортом и, выпятив пузо, свободно макнул пальцем в завитушки крема.

— Захаров! — заорал он, облизнув палец. — Ты не тот торт взял! Этот — рыбой припахивает! Шляпа!

Захаров что-то неразборчиво ответил, бряцая засовом.

Стрижов плеснул коньяк в маленькую стопочку и, крякнув, выпил. Вытирая усы, он вальяжно вышел из кухни и двинулся к двери, заранее раздвигая руки:

— О-о-о! Какие дамы! Леночка, радость моя! Надюшенька — моё почтение!.. Как вы вовремя, заиньки мои! На стол накрывать пора, а Захаров и не чешется!

* * *

— Мне нравятся мужчины старше меня! — заявила Леночка, сидя на коленях у Стрижова.

— Это потому, что мы умные и красивые, — захохотал Стрижов, развалившись в кресле и лениво поглаживая загорелую коленку Леночки. — Ты смотри, цыплёнок, вот, к примеру, Захаров — сие есть человек, проектировавший в своё время разнообразные математические конструкции. Начитался он умных книжек по самое не хочу, но не стал человеком засушенным и унылым! И даже перестройка не погасила в нём жизнелюбие и реальную тягу к знаниям. Потому и сидит он сейчас в приличном офисе в кожаном кресле, факсы шлёт, пасьянсы на компьютере раскладывает, и бумажки с места на место перекладывает… и всё это — за вполне конкретные деньги. И никакой кибернетики, никакой электроники, маленькой зарплатки, никакого там первого отдела и прочей заплесневелой секретности! Плесни-ка мне немножко коньячку, радость моя… ага… благодарствую! Так вот — интеллект в Захарове прёт наружу и вы, красавицы, это чувствуете!

Захаров вспомнил, как полгода сидел в подвале «хитрого НИИ» и кропотливо выстраивал свою «логическую установку». Пальцы в пятнах растворителя и ожогах от паяльника ныли весь вечер… а с утра младший научный сотрудник Захаров снова бежал в подвал и в сотый раз перепаивал систему тензорных датчиков по схеме, пришедшей ему в голову ночью.

— А вы кем были? — спросила Леночка, ласково погладив Стрижова по волосатой груди и запустив прохладную ладошку под воротник его рубашки.

— О-о-о, моя прелесть, я — корабел! Потомственный! — самодовольно прогудел Стрижов. — Берёшь лист ватмана и чертишь на нём, понимаешь ли, обводы океанского лайнера. Я на Урал в конце восьмидесятых из Северодвинска приехал…

— Я бы сейчас не отказалась от круиза на лайнере! — захлебнулась от восторга Надюшка. — Захаров, тебе налить коньячку?

— Конечно, — ответил Захаров, перебирая диски. — Вот, нашёл! Сейчас поставлю нам музычку… на компьютере!

— А теперь вы все — менеджеры по перепродажам перепроданного, — сухо сказала Аллочка, с неприязнью наблюдая за разомлевшей Леночкой.

— И это правильно! — прогудел Стрижов, целуя Леночку в плечико. — Там купил, здесь продал… и все вокруг благоденствуют! И никаких, понимаешь, селекторных совещаний, металлургических цехов и прочей грубой действительности! Хотя наш Захаров, между прочим, принимал активное участие в самодеятельном театре нашего родного НИИ!

— А мне, вот, сон такой приснился, — перебил его Захаров, плюхаясь на диван и обнимая Надюшку за талию, — что просто всё отдай — и то мало!

И он принялся рассказывать о своём сне, чувствуя приятное опьянение и полёт духа…

* * *

— …и крестьяне какают в речку! — заявил Стрижов, смешивая мартини с коньяком и щедро вливая в эту смесь апельсиновый сок. — Ты не представляешь себе, Захаров, каким экологически чистым было дерьмо в 19-м веке. Я не удивлюсь, если оно вообще не пахло. И в сортирах не ставили на полочку освежитель воздуха… Что? Нет, ты не перебивай меня! Это сейчас мы жрём и пьём… правильно, Леночка, химию! От наших фекалий в речке скоро можно будет плёнку проявлять! Дерьмо перестало быть удобрением. И это — эпохальное событие, которое ещё повлияет на будущее человечества, помяните мои слова! — он многозначительно поднял палец.

Леночка икнула и, хихикнув, шумно хлебнула сок. Захаров поник головой. За сон было обидно. Только-только жить начали! Ни тебе талонов, ни институтской столовки, ни «дай три рубля до получки»… хорошо!

И лошадка была такой… белой-белой…

— Я бы с тобой вместе на конике покаталась, — шептала ему в ухо Надюшка, прижимаясь к плечу упругой грудью.

Алла хмуро жевала яблочные дольки, аккуратно отрезая их ножичком для фруктов. Когда она глядела на Надюшку, глаза её вспыхивали недобрым огнём.

«Подруги… — подумал Захаров, всё ещё переживая сладость приснившейся сегодня ночью идиллии. — Чёрненькая и беленькая… вот, что бы им не вдвоём-то… со мной… а?» Он представил себе черную и белокурую головки, лежащие рядом с ним на подушке, и сладострастно вздрогнул.

* * *

— Ой, что это? — взвизгнула Надюшка, вытаскивая из шкафчика стенки «логическую установку». — А проводов-то, проводов! Это из оргстекла склеено, да? А зачем проводочки?

— Это Захаров себе на память оставил. Титаническая работа! — заржал довольный Стрижов. — Прорыв в 21-й век! Выпьем за человеческий гений!

— Это установка такая… — улыбаясь, сказал Захаров, чувствуя, что язык уже начал слегка заплетаться. — Понимаешь, для вероятностного расчёта траектории полёта…

— Наш Эйнштейн брал таракана и запускал его в этот лабиринт… — перебил его Стрижов.

— Подожди, я сам обя… объяс-ню!..

Надюшка брезгливо поставила «установку» на журнальный столик.

— Таракан шнырял по лабиринту во всех трёх измерениях, пытался выбраться. Датчики срабатывали, а Захаров посредством электронно-вычислительного устройства всю эту одиссею записывал на перфоленту! — орал Стрижов, машинально пощипывая млеющую Леночку за грудки. — А потом анализировал тараканьи бега и выводил разнообразные математические алгоритмы… — Он умолк, потеряв на мгновение нить.

— Зачем? — удивилась Алла, мягко положив ухоженную ручку на колено Захарова.

— Это… короче — для программирования мозгов у крылатых ракет! — победно заявил Стрижов. — Я же говорю, он — гений! Мы с ним и познакомились-то в одной хитрой конторе ещё при советской власти. Я по морю плаваю, Захаров пуляет умными ракетами — и всем хорошо! Кроме Америки!

— А зачем таракан? — нежно выдохнула Леночка, заманчиво склоняя красивую головку на плечо Стрижову.

— Я же об… объясняю!.. — упрямо продолжал Захаров. — Алгоритм…

Ручка Аллочки нежно пожала ему колено. С другой стороны Надюшка, ласково обхватив Захарова за шею, прихлёбывала мартини, не замечая наглых деяний подруги.

* * *

— Если бы я жила в 19-м веке, я бы повесилась, — заявила Надюшка, презрительно покосившись на Аллочку, забравшуюся в кресло с ногами. — Ходить в этих ужасных юбках — фу!

— Точно… не видно ничего… — пробормотал Захаров. — Однако, сударыня, не сие волнует душу мою!

— Ага, не сие! — самодовольно загудел Стрижов. — Небось, всех девок просто глазами ешь-раздеваешь, а, Захаров? Ну-ну, не смущайся! Ты у нас — известный сердцеед. Бабник! — и он ткнул в Захарова толстым пальцем.

— Влюблённость — лучшее время для мужчины, — дипломатично сказал Захаров, наливая мартини в Аллочкин бокал.

— Женщина нуждается во внимании! — гордо сказала Надюшка и поставила ножку на стул. — Гладкая голень, идеальное колено…

— Скульптурно вылепленное колено, — сладко сказал Захаров.

— И нежное, но крепкое бедро, — лукаво продолжала Надюшка, поднимая до пояса и без того короткую юбчонку-разлетайку. — Округлая попочка…

Стрижов оглушительно засвистел в два пальца.

— … а между бёдер находится штучка, при одном упоминании о которой немеет язык и на глаза наворачиваются слёзы! — громко сказал Захаров.

Эту фразу он ещё в детстве вычитал в «Тысяче и одной ночи» и она имела неизменный успех у дам.

— Штучка! — заорал Стрижов, и Леночка поперхнулась от смеха.

Стрижов довольно стучал её по спине.

— Прикрой задницу-то! — презрительно прошипела Аллочка. — Не на пляже… в плавочках-то выёживаться!

— Захаров, красивые у меня ножки? — не слушая, кричала Надюшка, вскочив на стул. — Красивые, да?

— Романтичные, Наденька, ро-ман-тич-ные! — пропел Захаров, помогая ей сойти со стула.

Жизнь была хороша. Мартини и коньяку оставалось много. Солнце светило. Музыка играла. Девки липли. В свои пятьдесят, он, как и Стрижов, выглядел гораздо моложе. В ещё непривычно чистенькой квартире витали довольство и радость. К осени планировалось остекление лоджии, белая «Тойота» и даже сотовый телефон — пейджер для солидного менеджера это уже прошлый век. Спасибо тебе, Господи!

А на неделе и дверь заменим.

* * *

— Я тут нашла книжку одну… — перекрикивала музыку Алла, блестя странно остановившимися глазами — Предсказания! Там говорится, что ждёт вас большая беда! Ключи потерять — это к смерти. Да и сон у вас такой, знаете ли… нехороший.

— Мы все умрем! — ответил хмельной Захаров бессмысленно ковыряя вилкой в зелёных оливках. — Такова природа гомо сапиенс… и всего живущего на Земле. Аминь.

— В таких случаях, — гнула своё Алла, — надо обратиться к Помощнику! Вызвать его из глубин, понимаете?

Пьяненькая Леночка, стянувшая с себя кофточку, весело скакала топлес рядом с потным Стрижовым. Тот топтался не в лад музыке и периодически взрёвывал:

— Перси! Нагие юные перси! Девы младой!

Леночка хохотала, подрагивая красивыми грудками, и пыталась изобразить «цыганочку», надвигаясь на Стрижова. Багровый Стрижов восхищённо покачивался на месте, раскинув здоровенные лапищи. Надюшка извивалась рядом, увлечённо раскачивая белокурой разлохматившейся головой и временами делая Захарову призывные жесты.

— … просить его помочь, заклиная Царём Духов!

— Что? — тупо спросил не слушающий Аллочку Захаров.

Леночка потеряла равновесие и рухнула на компьютерный столик, чуть было не своротив с него монитор. Проигрыватель работал, — на мониторе причудливыми спиралями ритмично вспыхивали красивости Windows Player, этого гениального приложения к недавно поставленному на компьютер Windows 3.1, - но звука не было.

— О помощи просить! — заорала Аллочка во внезапно наступившей тишине.

Захаров вспомнил, что, готовясь к вечеринке, он подключал колонки на живую нитку, небрежно скрутив проводки.

— Не надо просить о помощи, — бормотал Стрижов, поднимая юное создание. — Мы и сами справимся с голенькими наядами… и дриадами… Как потомственный корабел, не могу не позволить себе… за очаровательные молочные железы…

Леночка хохотала и вырывалась.

* * *

Захаров проснулся оттого, что его трясли за плечи. В комнате по-прежнему было светло. На улице подвывала потревоженная автомобильная сигнализация.

— Вставай, кибернетик! — распаренный Стрижов тыкал ему в нос чашку, в которой плескался густой кофе. — Сейчас или никогда! Демона вызываем, Захаров, понял? Демона из зада… в смысле — из ада!

— Ночью надо, — сказала Надюшка, на коленях которой возлежал разомлевший от коньяка Захаров.

— Ночью — это было в прошлом веке! — заржал Стрижов, могучей дланью поднимая Захарова. — Надо смелее идти вперёд, как завещал великий Ленин! Пей, Захаров, пей! Это — самый значительный день в нашей жизни, не считая дня вступления в КПСС!

Захаров отхлебнул кофе, обильно сдобренный коньяком и лимоном. Соображалось туго. Стол был задвинут в угол. В кресле, свернувшись калачиком, спала голенькая Леночка. Её трусики висели на люстре. Аллочка ползала по полу, соблазнительно оттопырив задок. Она добросовестно рисовала мелом причудливые знаки, сверяясь с рисунком в книге.

— Много ещё? — капризно сказал Стрижов, топчась у компьютера.

— Да всё уже! Практически… — ответила Аллочка, продолжая выводить замысловатые фигуры.

— Боже, какой разгром! — простонал Захаров, косясь на Леночку.

А неплохая, однако, у девочки фигурка. И характер такой… отзывчивый. Ай, да Стрижов, старый хрен! Что же он-то, Захаров, клювом щёлкал? Надо, надо было ему как-нибудь к ней подъехать…

— Ничего, приберёмся, — нежно пропела Надюшка, протягивая Захарову запотевший бокал с холодным соком. — Я помогу. Поколдуем, Ленку выгоним вместе с Стрижовым, и всё приберём…

Раскрасневшаяся Аллочка подняла голову, — остренький носик её был слегка запачкан мелом, — тряхнула головой и мстительно сказала:

— Я потом пол вымою… я вечером тоже останусь здесь и вымою… вы не волнуйтесь!

Захаров расплылся в улыбке. Мечты начинали сбываться.

* * *

Они сидели на коленях в разных углах комнаты. Захарову досталось место у кресла. Он мог видеть розовую щёку, по-детски прикрытую локоточком спящей Леночки. Крутое бедро стремительно переходило в нежную талию, сводя с ума совершенством и точностью линии. Математическое уравнение этой линии было таким же изящным, как и она сама.

— За руки берутся и садятся в кружок только в кино, — тихо сказала Аллочка.

На лбу её дрожали крупные капли пота. Вот одна из них скользнула вниз и, вспыхнув на мгновение лучиком солнечного света, упала на модную вышивку воротничка:

— Все видят друг друга?

— Лучше всего мне видна Леночкина очаровательная попка… и её грязные пяточки, — пробормотал внезапно притихший Стрижов.

Никто не улыбнулся.

Захаров посмотрел на Надюшку, чувствуя, как покрывается гусиной кожей. Его голова странным образом расширялась… оставаясь на месте. Зрение обострилось — он мог видеть микроскопический кусочек «моркови чу» на подоле юбочки… крохотные поры вспотевшего носика, биение пульса на загорелой шее, дрожание ресниц закрытых глаз, комочки туши на них…

Что-то происходило, — определённым образом что-то властно присутствовало здесь, в комнате, наполненной розовым светом заходящегося солнца, отражённого от высотного дома напротив.

— Мне солнце бьёт прямо в глаза, — севшим, совершенно не своим голосом медленно произнесла Надюшка… и слезинки воровато выскользнули из-под ресниц.

Захаров тряхнул головой. Алла, не отрывая глаз от лежащего перед нею листка, монотонно бормотала какую-то абракадабру. Захарову захотелось вскочить и закричать — в конце-концов, в каждой шутке всегда должен быть момент, когда все всё уже поняли и можно не продолжать! Ноги не слушались его. К спине прилипла рубашка, комната перед ним расплывалась, неотвратимо подкатывала тошнота. Что-то он видел с ужасающей чёткостью, а что-то смазывалось, практически исчезая в мороке. Он видел оскаленные в крике зубы Стрижова и совершенно чётко различал на правом глазном зубе незаметную обычно линию перехода живой эмали в мёртвый пластик дорогой пломбы…

И у этой линии тоже есть своё уравнение… можно взять интеграл…

Воскресшие из мёртвых динамики ёрничали и кривлялись:

— …Михаил Веллер, писатель и философ считает, что в 2025 году евро-атлантическая белая цивилизация будет стремительно приближаться к своему закату и распаду. На смену ей в Европу придет варварство, которое будет носить оттенки восточный и юго-восточный. Национальные, расовые, религиозные противоречия обострятся до предела. Коренные народы окажутся на грани исчезновения», — пишет философ!

Этот маленький домик из оргстекла… это же всё-таки домик, да!?

Таракан, задыхаясь, бегал по нему, поминутно шарахаясь от неясных теней, шевелящихся в мутных полупрозрачных стенах. Он хватал ртом сухой, отравленный воздух, пропахший растворителем и канифолью. Иногда он останавливался, держась рукой за исцарапанную стену и, согнувшись, пытался отдышаться. Несколько раз его вырвало. Сказывались курение, лета и выпивка…

Проклятые датчики, ни обойти, ни перепрыгнуть которые было невозможно, пронзали тело болезненными спазмами. Однажды, поскользнувшись, он сильно ударился головой об острый угол и на миг потерял сознание. Очнувшись, он понял, что обмочил брюки…

Выхода не было.

— Да что же это такое, — взмолился он, перевернувшись на спину и глядя в загаженный канифолью и экскрементами потолок, — что происходит?

Внезапно, совершенно неожиданно, как-то даже исподтишка… во всяком случае, так показалось застонавшему таракану, в глаза ему ударил ярчайший свет. Обухом, оглоблей, кувалдой — чем-то твёрдым и жестоким, как сама жизнь.

Вот он — алгоритм!

Вот!

ДА ВОТ ЖЕ ОН! Приплясывает на кончике языка, дразнит и ускользает!

Записать! Срочно записать, пока не ушло!

Таракан вскочил на ноги. Мокрые вонючие брюки его уже не беспокоили. Господи, да он просто ничего не замечал! Всё растворилось в божественном экстазе сияющих в голове строк. Ряды бесконечно прекрасных математических символов, словно по волшебству выстраивались в геометрически правильную решётку. Где-то в одном из выводов всё упрощалось до дивной краткой формулы, потрясающей своей лаконичностью… обманчиво простой, но таившей в себе неоткрытые математические миры…

Всё это нужно было срочно записывать. Но записывать, — хотя бы выцарапывать! — на бугристой глади оргстекла было нечем. Таракан Захаров заорал, как безумный, лихорадочно оглядываясь. Что же делать, Господи, что же делать? Ключи, ключи! Если бы в кармане летних брюк у него по-прежнему были ключи!!! Оскальзываясь ногами в мокрых носках, он завертелся на месте, тяжело упал на карачки и завыл.

Поздно вечером Захаров и Стрижов в одних трусах сидели на кухне и пили водку. Шла она тяжело и не приносила никакой радости, только тяжелели головы и заплетались языки. Впрочем, сидели они молча. Стрижов иногда нюхал руки, брезгливо морщился и машинально вытирал их полотенцем, криво висящем на коленях.

Дамочки давно ушли. Поддерживая друг друга, они молча вывалились из квартиры и нестройно застучали каблуками-шпильками вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Аллочка несла в руках полиэтиленовый пакет для мусора, в котором скомканными тряпками кисло нижнее бельё всех троих. У подъезда равнодушно желтело такси.

— Дерьмо… — медленно пробурчал Стрижов. — Всё в дерьме. Всё, что я хотел, так это заниматься любимым делом…

— Ах, оставь ты это, пожалуйста — пробормотал Захаров и положил голову на руки.

В ванной комнате дребезжала стиральная машина «Вятка-автомат», терзающая их брюки. Футболки, густо засыпанные порошком, комьями отмокали в тазике.

Эсминцы… сторожевые корабли… странно грациозные туши авианосцев… НИОКР и конверсионные программы…ерунда всё это.

Алгоритм! Алгоритм ушёл безвозвратно!

Через час Захаров снова засыпал в машинку порошок, чтобы брюки менеджеров были постираны по второму разу.

— Дай мне какое-нибудь трико, — сказал Стрижов, с тоской глядя в угол кухни. — Такси вызову и поеду. И футболку дай…

Оставшись один, Захаров достал из шкафа стенки старый надувной матрас. Диван, обмоченный и обгаженный им и девицами, был прикрыт двумя одеялами, но в комнате всё равно стоял густой и тяжёлый запах. Пол они с Стрижовым вымыли на три раза. От дерьма, пепла и таинственных фигур, нарисованных мелом, не осталось и следа… лишь дико темнело выжженное пятно на том месте, где сама собой сгорела книга с магической абракадаброй.

— Эсминцы… алгоритмы управления крылатыми ракетами… — прошептал вдруг Захаров. — Всё-таки — это было нужно лишь для того, чтобы убивать человеков… Ведь, правда, да? — жалко спросил он, сам не зная, к кому обращается…

«Правильно, — услужливо забормотал глумливый внутренний голос, — всё правильно! Не жалей, не жалей, нежалейнежалейнежалейнежа…»

Захаров надул матрас, положил его на полу кухни, застелил простынёй и тихо улёгся. Если бы установка не исчезла, он, может быть, поставил её на стол и до утра вглядывался бы в лабиринт тараканьих ходов и переходов, пытаясь хоть на мгновение вспомнить…

Но в голове было пусто; только давешний глумливый голос повторял, как заведённый, одну фразу:

— Эффективность работы менеджеров среднего звена… Эффективность работы менеджеров среднего звена… Эффективность работы менеджеров среднего звена… 

ЭПИЛОГ

Преисподняя, вне времени и пространства 

Вельзевул вызвал меня совершенно неожиданно. Между нами говоря, совсем даже не вовремя. А если уж совсем откровенно — никакого желания появляться на глаза начальству у меня не было…

За последние четверть тысячелетия я привык существовать в одиночестве, иногда чувствуя себя чуть ли не единственным Духом Разрушения в этой стране. Однако, как ни крутись, рано или поздно верхи низвергают тебя в бездну, вызывав на ковёр… и ты понимаешь, что для тебя вряд ли припасли пряник. У нас в Преисподней на хвалу не сильно падки. Всё больше дьявольски ругают, гнобят, оплёвывают и выколачивают вам бубну.

Впрочем, мне казалось, что я поработал вполне прилично.

Конечно, как и во все времена, отдельные люди и целые сообщества верили в Бога, жертвовали собой ради других, прозревали свет Истины и попадали в рай. Но стократ не оскудевало адское пополнение! Вечно голодные бесы не оставались без загубленных и прогнивших душ — те исправно поступали в Преисподнюю, поддерживая наше яростное неугасаемое пламя.

Собственно говоря, беспокоиться мне особо не о чем. Всепланетные передряги упростили нравы и сократили численность человечества… вот, правда, в заслугу это только себе единолично я поставить не могу. Глобальное потепление, например, не мои козни. И даже, — подозреваю, — не Вельзевула. Слишком уж масштабно…

Но — тс-с-с — не будем пока об этом!

Итак, задание я выполнял вполне успешно: растлевал, подстрекал, гасил надежду, внушал гордыню. С помощью неизмеримо более могущественных сил или без неё — мне многое удавалось. Когда Бог и Сатана играют в свои вселенские шахматы, они всегда помнят Главное Условие этой игры: каждая фигура-человечек ходит по правилам доски… но всегда имеет свободную волю, которая и побуждает человека сделать указанный ему ход или поступить по-своему…

Фигура может даже поменять цвет… что и становится главной целью соперничества Высших Сил.

Именно это и делает Игру такой интересной! Иначе, зачем бы Господь и Сатана тянули всю эту волынку, которая многим людям кажется дьявольски затянувшейся и дьявольски бессмысленной. С их точки зрения, конечно… хе-хе-хе! Всё-то им замысел Божий подавай, в чистом виде, причём. С точными размерами, сборочными чертежами и спецификациями. А иначе, мол, этот самый человек не только понимать, но и верить отказываемся. Ну, вроде, как трёхлетний сын требует от отца, чтобы тот подробно, понятно и ясно объяснил ему, чем это там папаша на работе занимается?! А тот, как на грех, занимается составлением эмпирических таблиц для будущего расчёта альбедо нейтронных полей в зависимости от форм и материалов защиты…. ха-ха-ха!

Эх, люблю философию — царицу наук, дьявол забери меня совсем! Люблю перетереть под водочку и коньячок пару-тройку вечных вопросов. В подходящей компании, конечно… а русские — мастера на компании, разговоры и вечные вопросы.

Кстати, о русских и о России — единственное, чего я так и не понял, так это того, чего не понимал и в свою самую первую аудиенцию: почему именно я?

Я не увидел ничего специфического в этой стране. Направление её движения было заложено кем-то, причём, давным-давно. За десятки лет до того момента, когда на её просторах по приказу Вельзевула появился я — молодой, подающий надежды мелкий бес. Тот, кто действительно задал вектор этого движения России в будущее, и был, несомненно, величайшим злым гением для России. Увы — это был, как видите, не я!

Однако что-то я с вами разоткровенничался. Привык, понимаете, вываливать в пивной на первого встречного содержимое своей души — хе-хе-хе! Всё равно забудет… или попытается пересказать и переврёт так, что и смысл потеряется. Так что пейте, дети мои, за всё заплачено, а мне собираться пора.

Но раз уж вы меня выслушали, то, так и быть, я дам вам всем один адски интересный, искренний совет: думайте! Думайте сами, ищите мою дьявольскую тень, ищите МЕНЯ САМОГО. Того, кто все эти четверть тысячелетия бродил тут и там, и в разных обличьях принимал самое непосредственное участие во всех историях, рассказанных мною сегодня.

Думайте! — говорю я вам…

…несмотря на то, что, если вы вдруг научитесь думать, то моему делу тотчас придёт конец. Как видите — я откровенен! Я говорю с вами без опаски!..

…потому что вы не хотите думать.

В раскалённых сумерках ада, в вечном хаосе отчаянных криков грешников и визгливого хохота моих собратьев-демонов, я раболепно встаю на колени и прижимаю свою рогатую голову мордой к стонущей земле.

Я возношу восхищённую хвалу Сатане, ибо никто, кроме него, не мог бы сделать так, чтобы вы — вы все! — не захотели думать!

КОНЕЦ