Дэниел МОРАН

ПОСЛЕДНИЙ ТАНЦОР

ХОЛЛИ, КОТОРУЮ Я ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ

* * *

Автор выражает благодарность Ричарду Соммерсу, другу, чья помощь позволила мне закончить эту проклятую книгу и чьи советы по крайней мере однажды удержали меня от срыва; Энджел, Джоди и Кэти — за их веру и любовь; доктору Дез, любезно разрешившей мне включить в мое произведение Николь Эрис Лавли, персонаж: ее романа «Фальшивые пророки», второго из цикла о пророке Гарри; Дэвиду Джеролду, позволившему мне «съесть» его мозг едва ли не в той же манере, как это делают японцы с мозгами обезьян; Дороти Фонтена, не только угощавшей меня непревзойденным чили собственного приготовления, но и попытавшейся однажды улучшить мои человеческие качества, подвергнув воздействию Большого Джаз-банда на Голливудской Арене; Стиву Барнсу и Тони Янгу — за дружескую поддержку, а также Доуну Кэллану, их компаньону и совладельцу мастерской «Сущность воина»; Эми Стаут, Лу Ароника и Ральфу Мудрому и Могучему — за их поразительное терпение; группе «Кинкс» — за песню «Фантазия рок-н-ролла»; Мелиссе Этеридж, своей песней «Мне никогда не стать уж той же самой» помогавшей мне преодолеть депрессию.

Особенно хочется выделить Дона Хенли, за «Потерянную невинность» и «Суть дела»; последняя, кстати, не позволила мне окончательно съехать с катушек. Быть может, благодарность в данном случае неуместна — в конце концов, я заплатил за его музыку наличными, точно так же как вы за эту книгу, — но ведь не зря же говорят, что мыслить надо сердцем, а не умом... Еще раз большое спасибо.

Как правило, далее автору положено высказываться в том духе, что вышеуказанные лица невиноваты, если он где-то напортачил, несмотря на их профессиональную поддержку. От меня не дождетесь. Любой ляпсус, который читатель обнаружит в «Последнем Танцоре», целиком и полностью лежит на их совести. Особенно это касается Эми Стаут, Стива Барнса, Дэвида Джеролда, Дороти Фонтена и Ральфа Винчинанца. Все они являются экспертами, каждый в своей области, и должны отвечать за свои слова.

Их уже нет, вдохновенных Танцоров.

Ныне мы зрители и актеры...

Маска героя глаза застилает

Толпам, свистящим, орущим и диким,

Алчными взорами кто провожает

Смену ролей в пьесе жизни великой.

Джим Моррисон

ПРОЛОГ

ТАНЦОР

В последний предзакатный час Танцор бежал через лес, покрывающий подножие гор.

Деревья здесь были высокими и чахлыми, с тусклыми, серебристо-белыми листьями. Они росли негусто, но ровно, и в надвигающихся сумерках Танцор видел не дальше чем на десять-пятнадцать шагов впереди себя. Ветер становился все холоднее, температура понизилась еще даже до наступления ночи. Танцор едва замечал это, только мельком подумал, сможет ли холод как-нибудь задержать того из Защитников, который его преследует.

Если это Мара, то может быть. Но Танцор считал Мару погибшим, а это означало, что за ним гонится Дван. Дван наверняка почувствует холод — он не принадлежит к числу Танцоров.

Но это его остановит.

Когда склон стал круче, Танцор побежал быстрее; его поджарое, жилистое тело двигалось легко и грациозно.

Так или иначе, все скоро кончится.

Сзади послышался резкий, скрежещущий звук выстрела из китжана. Ближе, чем было раньше. Нервная система Танцора, гораздо более чувствительная, чем у обычного человека, отреагировала болевым спазмом. Китжан очень опасное оружие, четверо из восьми друзей Танцора погибли в муках от его прикосновения, и если Защитник, преследующий его, слишком приблизится, то сам Танцор окажется пятым. Он увеличил скорость, принуждая свое великолепное тело работать с полной отдачей. Скользя между деревьями и рассекая холодный ночной воздух, он дышал ровно, втягивая носом разреженный воздух, содержащий необходимый для жизни кислород, согревая его в носоглотке и направляя в легкие. Лес вокруг поредел. Беглец поднимался все выше, а горный склон становился все круче. Теперь ему чаще приходилось помогать себе руками при подъеме.

Над верхушками деревьев вновь показалась массивная горная гряда. Он продвигался по длинному ущелью, по обе стороны которого поднимались крутые откосы. Здесь было не слишком темно, поэтому Танцора можно было заметить с любой точки, исключая только чащу леса. Это самое опасное место, и здесь спрятаться ему не удастся.

Удачный выстрел — на таком расстоянии это не могло быть ничем другим. Плеть китжана коснулась Танцора буквально на долю секунды. Нервные окончания словно взбесились, каждая превосходно натренированная мышца в его теле сжалась в спазме. Он упал, сильно ударившись о землю, и безвольно покатился вниз по склону, совершенно перестав контролировать себя.

Очнулся он в расщелине, над которой нависал покрытый льдом валун. Танцор лежал на холодной, твердой земле, борясь с подступающей обморочной слабостью. Он проверил работу сердца, обнаружив, что оно остановилось от импульса китжана. Завел, быстро убедившись в том, что оно снова может биться. Судорога свела мышцы живота, сделав невозможным свободное дыхание. Танцор сконцентрировался на том, чтобы расслабить мускулатуру, и сумел восстановить дыхание до того, как потерять сознание от удушья. Зрение медленно возвращалось. Танцор, дожидаясь, лежал на замерзшей земле. Еще дважды провизжал китжан. Первый импульс лег далеко — Защитник не мог четко видеть его после падения. Второй оказался ближе, и еще одна волна невыносимой боли накрыла Танцора — все то же невезение, что заставило его упасть.

Теперь совсем стемнело. Давным-давно, когда Танцоры еще не умели управлять температурой своего тела, отсутствие света все равно ничего бы не значило, потому что Защитники различали тепло, исходящее от тела, столь же ясно, как и сами Танцоры. А сейчас темнота могла спасти ему жизнь. Лежа без движения у подножия валуна и глядя на гору, Танцор заметил какое-то движение среди редких деревьев. Это приближался Защитник. Танцор замедлил дыхание, кровь не спеша, тягуче текла в его венах. Сначала он ощутил это в руках, по мере того как тело остывало, сравниваясь температурой с морозным воздухом окружающего мира. Наконец беглец сдвинулся с места, начав продвигаться ползком. Он почти не чувствовал своих конечностей. И двигался очень осторожно, не зная, как близко подобрался Защитник, по расщелине направляясь к единственному месту спасения.

К пещере.

Внутри почти ничего не было, кроме тайника, где хранились инструменты с корабля. Пещера была маленькой, и, несмотря на то что Танцор очень давно здесь не появлялся, он быстро нашел необходимое — ключ, удобно укладывающийся в ладонь человеческой руки.

В темноте Танцор ощупал поверхность ключа и большой палец приложил к овальной кнопке, которая обеспечит ему безопасность.

Стоящий за его спиной у входа в пещеру Джи'Тбад'Эовад'Дван тихо произнес:

— Прощай, Седон.

Импульс китжана настиг Танцора в промежутке между двумя словами. Он так и не услышал своего имени. В предшествующий смерти момент, когда воздух вырвался из его легких вместе с отчаянным, судорожным вскриком, большой палец Танцора конвульсивно нажал на кнопку, управляющую темпоральным шаром.

Пещера находилась на том уровне, где уже не росли деревья. Джи'Тбад'Эовад'Дван стянул из-за спины старинный лазер, и его лучом докрасна раскалил ближайший скальный выступ. Защитник сел у входа в пещеру так, что шар с зеркальной поверхностью оказался у него за спиной, и принялся ждать. В предутренние часы арктический ветер с недалеких ледников принес смертельный холод. Двана так сильно трясло, что даже поблизости от скалы, время от времени подогреваемой лучом до вишнево-красного цвета, он не был уверен, что переживет ночь. Его одежда, сделанная из обработанной кожи и отороченная мехом, хотя и грубая, но достаточно теплая в большинстве случаев, для сегодняшней ночи явно не подходила.

В эту ночь он почти не спал. И не терял времени на раздумья о Танцоре. Седон был мертв. Хронокапсула может отложить момент окончательной гибели, но Дван был уверен, что выполнил свою задачу. Медицины, способной спасти Танцора, с близкого расстояния пораженного импульсом китжана, на этой планете пока не существовало.

Ночь казалась вечной. Ближе к утру Дван задремал, и ему привиделось, что из темноты, сбоку от горячего камня, на него смотрят чьи-то сверкающие красные глаза, — возможно, того самого зверя с рыжей шерстью, что привел его к Седону, духа, посланного Безымянным. Он тут же проснулся, озираясь по сторонам, но ничего не заметил.

Когда наконец наступил рассвет и озарил горные вершины вокруг, Дван осмотрелся, запоминая местность, фиксируя в памяти расположение скал. Это заняло некоторое время, но в конце концов картина отчетливо запечатлелась в его мозгу. Теперь Дван был уверен, что узнает это место при следующем посещении, даже если пройдут тысячелетия.

Вскоре он встал, потянулся, избавляясь от онемения во всем теле, и стал спускаться по склону.

С тех пор прошло тридцать семь тысяч лет.

ИНТЕРЛЮДИЯ

2062-2069 по григорианскому календарю

1

3 июля 2062 года в ночь, кошмары которой будут преследовать людей годами и столетиями и составят часть человеческой мифологии, в отеле «Истгейт» в центре Манхэттена два француза-миротворца в черной униформе стояли на посту в противоположных концах пустого вестибюля. Младший, Морис Шарбоне, занимал один угол, держа под прицелом входную дверь отеля. Снаружи, на противоположной стороне улицы, виднелись два разбитых аэрокара, горевших под проливным дождем. Пока он смотрел, еще одна машина обрушилась с неба, врезалась в стену многоквартирного жилого дома и вспыхнула. От взрывной волны задрожали и зазВенсли гласситовые окна, выходящие на улицу.

Морис сидел и наблюдал за тем, как перед входом в отель расхаживает взад-вперед Нильс Логриссен. Логриссен, террорист из группы «Эризиан Клау», был единственным человеком, убитым Шарбоне. Иногда тело Логриссена спотыкалось, дергалось, а потом снова выпрямлялось, словно марионетка на веревочках. Выпуклые, безжизненные глаза Логриссена, не отрываясь, смотрели на Мориса, и только однажды, когда аэрокар воткнулся в здание на другой стороне улицы, Логриссен отвернулся и некоторое время изучал происходящее.

Шарбоне был благодарен судьбе за эту передышку. Он пытался убедить себя, что все события последних часов — не более чем очень неприятная пьеса, в которой он участвует по ошибке. «Пьеса, в которой ты играешь главную роль», — прошептал внугренний голос. Пока что это не помогало, но, может, он не очень старается?

Шарбоне до смерти боялся, что Логриссен соберется с духом и войдет, и если так случится, то Шарбоне не знал, как ему поступить.

В другом конце коридора его командир, сержант Миротворческих сил Жорж д'Аржантен беспокойно вышагивал перед магнитными лифтами, куря одну сигарету за другой и рукой небрежно сжимая свой многоуровневый боевой лазер. Регулярно он выходил за пределы коврового покрытия и ступал на голый пол перед лифтом. В пустом коридоре эхом отдавался единственный звук: стук его каблуков; потом тишина, затем снова каблуки — и опять тишина. Этот ритм так успокаивал и был столь предсказуемым, что Шарбоне вздрогнул, когда звук затих. Он посмотрел на сержанта и увидел, что тот стоит неподвижно, прижав палец к скуле под правым ухом.

Д'Аржантен не шевелился, вслушиваясь в голос старшего офицера. Наконец тот слегка встряхнулся и возобновил ходьбу.

— Морис?

Шарбоне не был уверен, что голос, прозвучавший у него в голове, настоящий. Его отец, умерший пятнадцать лет назад, в течение последнего часа разговаривал с ним. Это началось с той самой минуты, когда телепаты Кастанавераса стали угрожать всему остальному миру и Миротворческим силам Объединенных Наций, пытавшимся их уничтожить. Через мгновение Шарбоне прикоснулся к собственному наушнику:

— Сержант? Это вы?

Д'Аржантен ответил не сразу, и Шарбоне догадался, о чем тот думает. Советник Карсон приказал, чтобы Морису сделали инъекцию успокоительного, сержант проигнорировал приказ, а теперь сомневается в том, что поступил мудро.

— Конечно, это я. Твой отец мертв, Морис. И Логриссен тоже. Они оба давно покойники.

Шарбоне знал, что не стоит спорить с командиром. Он еще не потерял рассудок и понимал, что сейчас ведет себя как сумасшедший. Шарбоне отчетливо помнил, как хоронил своего отца, и еще лучше — как убил когда-то Логриссена.

— Да, сержант, я постараюсь не забывать этого.

— Мне только что сообщили, что Космические силы готовы. Генеральный секретарь Амньер одобрил инициативу сержанта гвардии Венса, предложившего нанести термоядерный удар по Комплексу Чандлера.

Шарбоне обдумал информацию и сказал:

— Тогда они, считай, уже мертвецы. Ведь все телепаты заперты в комплексе.

Д'Аржантен кивнул с другого конца коридора:

— Похоже, что так.

Шарбоне покрепче перехватил автомат.

— Кроме тех двоих, что Карсон держит наверху.

— Это всего-навсего дети, — резко возразил д'Аржантен. — Они еще не обладают этой силой. Только у взрослых есть, а все взрослые скоро будут уничтожены.

— Так точно, сержант.

В этот самый момент Карл Кастанаверас убивал миротворца, несущего охрану на крыше отеля. Когда Морис Шарбоне отвернулся и снова принялся наблюдать за Нильсом Логриссеном, самый старший и самый опасный из всех телепатов на Земле уже спускался в лифте на восьмой этаж, где находился номер Советника Объединения Джеррила Карсона. В одной руке он держал автомат, в другой — лазерный карабин «эскалибур» второй серии.

Он шел за своими детьми.

Дэнис Кастанаверас перестала хныкать только несколько минут назад. Она плакала не от страха, а от злости. Страх остался где-то далеко позади, а ярость, что она испытывала, была такой огромной и всепоглощающей, что едва ли могла сравниться с каким-либо из ее прошлых чувств. Ей уже исполнилось девять лет, и она намеревалась убить Джеррила Карсона, если представится для этого хоть какая-то возможность.

Они сидели на полу — двое черноволосых близнецов со светлой кожей и зелеными глазами. И у нее, и у Дэвида руки были скованы за спиной, а рты заклеены липкой лентой. Ее ноги, как и у брата, не были связаны, и дети могли бы подняться, если бы им позволили. Несколько часов назад Дэвид допустил ошибку, попытавшись встать. Сейчас у него на скуле багровел здоровенный синяк. Советник Карсон ударом наотмашь сшиб мальчика с ног, даже не взглянув на него.

Девочка не задумывалась, почему она не испытывает ничего, кроме ненависти. Понятия не имела, как сложилась такая ситуация; не вникала в детали конфликта между Карсоном и ее отцом; она не представляла, отчего их личная неприязнь друг к другу переросла в войну, заставившую этой ночью телепатов Кастанавераса бросить вызов всей военной мощи Объединения.

Все это ничуть не волновало Дэнис.

Ее помыслы сосредоточились только на том, как бы убить этого подлого гада.

Советник Карсон с автоматом в правой руке почти не обращал внимания на двойняшек. Дэнис краем глаза наблюдала за ним, делая вид, что смотрела на огромный голографический экран, показывающий их дом — Комплекс Чандлера. Советник давно выключил звук, и в комнате, если не считать свиста ветра и стука дождевых капель, царила полная тишина.

Внезапно изображение Комплекса исчезло, и его сменила двойная картинка — снова их дом и вид, передаваемый внутренними камерами отеля. Они показывали вестибюль и двоих миротворцев, охраняющих его. Один из них стоял напротив лифтов, прицеливаясь из автомата, второй лежал на животе в конце коридора, выставив перед собой ствол лазера и прикрывая напарника.

После долгой тишины голос часового прозвучал пугающе громко:

— Мы потеряли контакт с крышей, мсье.

Карсон резко поднялся, повернулся и диким взглядом окинул двойняшек. Дэнис уставилась ему в глаза, мысленно повторяя: «Я убью тебя. Убью!» Ей еще недоступен был Дар, и Карсон оставался столь же глухим к ее эмоциям, как любой другой человек, но все же на секунду замер, смутно ощутив исходящую от нее волну ненависти. Передернувшись всем телом, Советник в два прыжка преодолел расстояние, отделяющее его от детей, рывком поднял их на ноги и развернул лицом к двери. Сам же встал сзади, держа в правой руке автомат, а левой крепко сжимая их скованные за спиной запястья. Соприкоснувшись с пальцами Карсона, Дэнис сразу почувствовала, как сильно он дрожит. Голографическое изображение переместилось вместе с Карсоном, сдвинувшись на метр правее, чтобы не перекрывать обзор двери.

Очень долго ничего не происходило. Двадцать секунд. Тридцать.

Дэнис увидела на экране, как двери лифта свернулись. Миротворец, охраняющий коридор, стоял напротив, держа автомат на уровне пояса. Он начал стрелять, как только просвет немного расширился. Дэнис услышала грохот выстрелов даже сквозь запертую дверь номера. Внутренность лифта на экране не просматривалась, но снизу кабинки внезапно полыхнуло рубиновым пламенем, и миротворец застыл на месте, охваченный ореолом ионизированного излучения. Его черная форма вспыхнула, автомат выскользнул из разжавшихся пальцев, и охранник рухнул на мраморный пол.

— Проклятье! — процедил сквозь зубы Советник Джеррил Карсон.

С правой стороны голограммы светилось омытое дождем элегантное белое здание Комплекса Чандлера.

Из лифта показалась рука с автоматом. Две короткие очереди прошили пространство коридора в направлении номера Советника. Миротворец в левом углу экрана тоже начал стрелять, и Дэнис с ужасом увидела, как широкий луч лазера зацепил руку и автомат в ней. Дальше все происходило так быстро, что девочка чуть не пропустила самое главное. Раненый перехватил оружие здоровой рукой и дважды выстрелил. Первая пуля попала в голову охранника и вдребезги разнесла череп, а вторая оторвала ему руку у самого плеча. Двери лифта начали закрываться, и в этот миг из кабины вывалился ее отец и покатился по полу, одновременно продолжая вести огонь. Он еще дважды выстрелил в охранника, но разрывные пули только больше изуродовали уже мертвое тело.

Джеррил Карсон чуть слышно пробормотал:

— Господи, нет!

Карл Кастанаверас тяжело поднялся на ноги, жутко оскалившись от нестерпимой боли. Его левая рука, сожженная лучом лазера, повисла плетью. Спотыкаясь, он заковылял по коридору и остановился перед дверью номера Карсона.

Несколько мгновений стояла полная тишина.

Затем дверь разнесло в щепки.

В тот же момент экран озарила ярчайшая вспышка, окрасившая стены номера в неестественно белый цвет.

В дверном проеме как ангел-мститель возник Карл Кастанаверас... и замер на месте при виде своих детей, живым щитом прикрывающих прячущегося за их спинами Карсона.

На экране, несколько секунд назад показывавшем Комплекс Чандлера, в ночное небо Южного Манхэттена медленно вздымалось грибовидное облако.

Пуля, выпущенная из автомата Джеррила Карсона, попала Карлу прямо в грудь. Его сшибло с ног и отбросило назад, к стене коридора. Но отец Дэнис все же успел нажать на спуск, и луч его «эскалибура», вонзившись точно в крошечный промежуток между девочкой и ее братом, разрезал голову Карсона пополам.

Сильно ударившись о стену, Карл безжизненно сползал на пол, оставляя за собой кровавую полосу. Дэвид первым сориентировался в изменившейся обстановке. Сев на полу, он поджал ноги и протиснул под ними скованные руки. С облегчением сорвал со рта липкую ленту и хрипло проговорил:

— Повернись.

Дэнис сразу догадалась, что он задумал. Брат ухватил мертвую руку Карсона и прижал к ее запястьям. Автоматические наручники, считав папиллярный узор на подушечке его большого пальца, расстегнулись. Не обращая внимания на боль в плечевых суставах и онемевшие руки, она яростно содрала с губ полоску пластыря.

Мысль отца достигла их обоих:

«Дэвид, возьми лазер у охранника».

Брат метнулся в коридор и вернулся, неся то самое оружие, из которого ранили их отца. Казалось, Карлу стоило огромных усилий выпустить из одереВенсвших рук лазер.

«Возьми, Дэнис».

Она наклонилась и торопливо подняла оружие. Мысли отца были какими-то сумбурными и ускользающими, совсем не похожими на те, что исходили от него раньше. Видимо, он тоже это почувствовал и постарался сконцентрироваться. В головах близнецов отчетливо прозвучало:

«Внизу еще один пост, дети мои. Один там миротворец или двое, точно не знаю, но убить их уже не смогу. Придется вам».

Дэвид кивнул:

— Мы сделаем это, отец.

«Ваше появление смутит их. Они не смогут сразу выстрелить в детей».

Дэнис чувствовала, как по щекам катятся слезы, но голос ее звучал ровно:

— Мы не будем колебаться, папа.

Карл беспомощно осел на пол.

«Хорошо. И помните, что вы сильнее них».

Некоторое время он собирался с силами. Следующее мысленное послание отца навсегда запечатлелось в глубинах их памяти, словно выжженное клеймо, — столько в нем было боли, горечи и выношенной годами ненависти.

«Но это не главное. Главное в том, что вы лучше них. Лучше всех».

— Мы запомним, отец, — пообещал Дэвид.

«Хорошо. — Голова Карла бессильно упала на грудь. — Теперь идите».

Дэвид встал и подошел к лифту. Дэнис прильнула к отцу, крепко обняла, почувствовала его боль, а отпустив и поднявшись на ноги, не сразу заметила, что вся в крови.

— Прощай, папа! — прошептала она со слезами на глазах и бросилась к лифту.

Последняя мысль Карла Кастанавераса настигла их, когда двери лифта уже закрылись:

«Убейте этих сволочей!»

Лифт начал опускаться, и Дэвид Кастанаверас мрачно проговорил:

— Убьем.

Он потерял связь с верхним этажом.

Шарбоне потребовалось несколько секунд, для того чтобы понять, что сказал ему д'Аржантен. Его отец все больше раздражался тем, что Морис считал его мертвым. Логриссен перестал ходить и теперь просто стоял без движения у входа в отель, в упор глядя на Мориса. Шарбоне неотрывно смотрел на кишки, свисающие из дыры, проделанной его автоматом летом 20559 года в брюхе террориста. Наконец Морис произнес:

— Сержант? Вы что-то сказали?

— Да. Я потерял связь с Советником Карсоном, — вздохнув, сказал д'Аржантен.

— Хотите, чтобы я поднялся и посмотрел, что случилось? Сержант задумался, затем решительно ответил:

— Нет, ты останешься здесь. Я сам схожу. Следи за дверью, чтобы никто не вошел в отель.

Морис кивнул, и сержант повернулся к лифтам. Дверь центрального слегка дрогнула за мгновение до того, как д'Аржантен прикоснулся к кнопке вызова, и свернулась.

Морис видел, как дернулся сержант, словно прикоснувшись к проводам под током; рука еще тянулась к кнопке, а лазерные лучи уже превратили его фигуру в пылающий факел.

Люди настороженно вышли из кабины, переступив через обгоревшее тело д'Аржантена. Морису говорили, что это просто дети, и сейчас он убедился в этом собственными глазами. Он опустил автомат, с любопытством разглядывая высший триумф генной инженерии — детей-телепатов, направляющихся к выходу. Мальчик направил лазер на Мориса, и тот улыбнулся ему. Девочка была очень хорошенькой, но она смотрела в другую сторону, после того как убедилась, что ее брат держит миротворца под прицелом. Морис вежливо, но с сильным акцентом произнес по-английски:

— Здравствуйте.

Мальчик задержался в дверях, проводив взглядом выскочившую на улицу сестру, и Морис впервые усомнился в том, что сержант д'Аржантен лгал ему; ни один из детей, казалось, не замечал улыбающегося Нильса Логриссена, чей оживший труп стоял как раз у входа в отель.

— Дэвид, пошли! — обернувшись, позвала брата девочка. Дэвид Кастанаверас шагнул к Шарбоне. Морис еще раз улыбнулся мальчику, направлявшему ствол лазера ему в грудь.

— Здравствуй, — повторил он. — Меня зовут Морис Шарбоне. Дэвид заговорил так тихо, что Морису пришлось напрячь слух, чтобы услышать его слова.

— Добрый вечер, мсье Шарбоне. Меня зовут Дэвид Кастанаверас, а это вам за моего отца.

На какую-то долю секунды Морис ощутил болъ, такую сильную и всеохватывающую, что воспринял ее как нечто совсем иное, быть может, прикосновение Господа, призывающего его к себе. Наверное, так оно и было. Луч лазера пронзил ему сердце, и больше уже ничего не осталось — ни боли, ни мыслей, ничего, навсегда, аминь.

Двойняшки растворились в ночи, озаренной пламенем уличных пожаров.

Истекал первый час с начала Большой Беды.

2

Я тот, кого именуют Рассказчиком.

3 июля 2062 года по григорианскому календарю Миротворческие силы Объединенных Наций под командованием сержанта гвардии Мохаммеда Венса воспользовались тактическим термоядерным оружием, чтобы уничтожить группу телепатов, живших в Комплексе Чандлера в центре Манхэттена. Свыше 240 детей и взрослых, чье появление на свет было результатом экспериментов в области генной инженерии, погибли в огне ядерного взрыва.

В сражении, предшествующем их гибели, Кастанаверасы объединили свои способности и нанесли невероятной силы телепатический удар, что нарушило мозговые функции и сделало безумцами более четверти населения штата Нью-Йорк, а также явилось причиной Большой Беды, которая продолжалась около двух лет и привела к краху правового и социального уклада в столице. Не имея возможности восстановить прежний порядок, миротворцы разбили всю территорию на сектора патрулирования, и основная часть того, что прежде было Нью-Йорком, превратилась в смертельно опасный приграничный район, известный под названием Фринджа, то есть Грани.

Лишь трое детей из Комплекса Чандлера избежали участи остальных телепатов. Двое из них — девятилетние двойняшки, Дэвид и Дэнис Кастанаверас, дети Карла Кастанавераса и Дженни Макконел.

Третий не был телепатом. Он был вебтанцором по имени Трент.

Прошло семь лет, прежде чем Дэнис снова увидела его.

3

13 августа 2069 года Дэнис Кастанаверас лежала в темноте рядом с Трентом. Несколькими часами ранее она вместе со старым другом Трента Джимми Рамиресом вызволила его из тюремного комплекса Миротворческих сил, находящегося в центре города.

Ей уже исполнилось шестнадцать.

Сквозь окна их номера, расположенного на тридцать втором этаже отеля «Красная Линия», Дэнис наблюдала за тем, как миротворцы охотятся за Трентом. Тысячи аэрокаров бороздили небо над городом, десятки тысяч видеокамер передавали изображения. На расстоянии огни патрульных аппаратов сливались в вихрь красных звезд, разрезаемый игольно-острыми лучами белого света.

Дэнис и Трент были гениками, результатом блестящих научных экспериментов в генной инженерии, проводимых давно погибшей Сюзанной Монтинье. Но различия между ними перевешивали черты сходства.

Дэнис видела, как сцену снаружи освещал сумеречный отблеск ночных фантазий миротворцев; Трент — не видел. Ночь становилась все холоднее, и на окне конденсировалась влага, что смешивало яркие, резкие лучи света с этим тусклым мерцанием.

Девушка пошевелилась и сразу почувствовала, как напряглась обнимающая ее рука Трента.

— Когда ты уйдешь?

Он ответил так тихо, что она едва расслышала:

— Скоро. Но еще не сейчас.

— А куда?

— Пока не знаю.

Мысли Дэнис становились медленными, тягучими, она засыпала.

— Ну ладно.

— Они должны преследовать меня, — словно издалека проговорил Трент. — Их надо отвлечь от тебя, а если они будут разыскивать меня, то не станут искать тебя. Погибну я, это ничего, ерунда. А вот если ты, значит, они победили. Дэвид, наверное, уже мертв. С твоей гибелью, Дэнис, больше ничего не останется, а Амньер, Эддор, Венс — все они смогут наконец отпраздновать победу.

Он беспокойно покрутился в кровати, потом сел, опираясь на изголовье. Дэнис свернулась калачиком и положила голову ему на колени, глядя в темноту потолка и видя только пустоту, которой не было конца.

— Куда ты отправишься, Трент?

— Думаю, на Свободную Луну, а если не получится, то на Марс или в города Пояса. Куда-нибудь, где нет власти миротворцев. Они не оставят меня в покое на Земле. Думаю, эти парни теперь вообще никогда не оставят меня в покое.

Она ощутила далекий спазм боли и подавила его, едва заметив. Пусть боль подождет до тех пор, пока он не уйдет.

— Наверное, ты прав, — сказала она. — Очень жаль, но это так. Быть может, мы зря тебя спасали.

«Вы оба чуть не обделались со страху».

Он не произнес этого вслух, и она была благодарна ему за тактичность.

— Ничего. Пообещай мне кое-что, Дэнис.

— Обещаю.

— Ты даже не хочешь узнать, что именно?

— Я и так знаю, что это насчет Джимми.

— А-а. — Трент кивнул. — Ну ладно. Только смотри, чтобы он не просек, что ты за ним приглядываешь. Ему это очень не понравится.

— Понятное дело. Ты уверен, что Берду будет хорошо с Джоди Джоди?

— Они прекрасно уживались вместе в самом центре Фринджа, когда я с ними познакомился. И чудесно устроятся в секторе патрулирования и без меня.

Дэнис медленно и глубоко вдохнула, наполняя легкие кислородом, — комплексу дыхательных упражнений, несущих покой и расслабление, успел научить девочку еще отец незадолго до своей гибели.

— Будь осторожен, — прошептала она в темноту. — Ты единственное, что у меня осталось.

За короткий промежуток времени, предшествующий погружению в сон, Дэнис обнаружила себя в его мыслях, — в том бесконечном континууме воображения, являющемся индивидуальной вселенной человека, впоследствии ставшего известным под именем Неуловимого Трента. Сбой в безукоризненной работе генного инженера Сюзанны Монтинье оставил его без Дара, который, как он считал, принадлежал ему по праву рождения. Через несколько месяцев после того как он выяснил, что не принадлежит к телепатам, их уничтожили по приказу сержанта Элиты Миротворческих сил Мохаммеда Венса. Окружающий мир нанес Тренту очень сильный удар, причем в самом начале его жизненного пути.

Дэнис пострадала не меньше.

«Но я вылечилась, — сонно подумала девушка, а он нет. — Ей даже в голову не пришло, что она может ошибаться. Дэнис снова ощутила прикосновение боли, только немного приглушенной близостью сна. — Он даже не понимает, как сильно меня любит. И не верит мне, когда я ему об этом говорю».

Вскоре после этого она заснула. И сразу перед ее глазами возникло полузабытое воспоминание далекого детства.

Ей девять лет, а Тренту одиннадцать. Они вместе в парке Комплекса Чандлера туманным весенним днем, и она спит, положив голову ему на колени. Длинные черные волосы девочки, ниспадая, закрывают ей половину лица. Мальчик сидит неподвижно, боясь пошевелиться, и с нежностью смотрит на нее сверху вниз.

Когда Дэнис Кастанаверас проснулась, Трента уже не было. Он не стал будить ее перед уходом. На тумбочке у кровати девушка обнаружила белую розу, а на пульте управления головизором записку со словами: «Не волнуйся. Все будет хорошо».

ЛЕТО 2075 ГОДА

Они учинили сплошной разгул,

Чтоб тяжесть с души стряхнуть;

Они разломали последний стул,

Чтобы свое вернуть....

Чтобы свое вернуть.

Малая Кутура. День независимости

1

— Жасмин!

В пустом пространстве холодного спортивного зала оклик прозвучал как глас Божий.

Женщина, называющая себя Жасмин Мартинес, выдохнула, перестав задерживать дыхание, расслабила пальцы ног и выпрямилась. Она выполняла упражнения на растяжку для мышц задней поверхности бедер. Сидя на полу и держась за ступни, она склонялась к ногам, буквально складываясь пополам. Стены огромного зала покрывали зеркала, и она могла видеть себя как бы со стороны. Черноволосая женщина среднего роста с ярко-зелеными глазами на слегка азиатском лице и с такой удивительно рельефной мускулатурой, что по ней можно было бы изучать анатомию.

Голограмма, висевшая в воздухе в метре от нее, передавала изображение Алайи Гюртраг, занимавшейся в «Доме Богини» бизнес-контрактами и другими сделками. В 6.30 утра, еще до начала рабочего дня в офисе, Алайя была уже одета в строгий деловой костюм из чистого шелка, настолько дорогой, что он украсил бы и жену столичного мэра, но для скромного провинциального городка в округе Санленд, штат Калифорния, такой наряд показался Жасмин слишком уж претенциозным. Она стерла с носа капельку пота и через мгновение ответила:

— Слушаю?

— Сегодня вы нас покидаете?

«У тебя это уже четыре месяца как в календаре записано, лицемерка!» — подумала Жасмин.

— Да.

— Дорогая, вы не могли бы зайти ко мне после обеда?

— Конечно, зайду. Что-нибудь еще?

Проклятая ведьма улыбнулась Жасмин, что явно потребовало от нее немалых усилий:

— Нет. Это все.

Жасмин кивнула и, ничего больше не сказав, вернулась к упражнениям. Ей не нравилась Алайя — собственно говоря, и послужившая одной из причин ее ухода, — что Мартинес и не скрывала.

Жасмин разминалась уже больше часа. До отъезда ей оставалось около пяти часов, и она собиралась заниматься до тех пор, пока не останется времени, только чтобы успеть собраться, перед тем как оставить поселение под названием «Дом Богини». Она знала, что способна продолжать упражнения весь день, не останавливаясь и не замедляя темпа. Всего четыре года назад Жасмин зарабатывала на жизнь профессиональными танцами, но даже тогда не была в столь великолепной форме.

То, что она не такая, как все, не беспокоило Жасмин Мартинес ни в малейшей степени. Но иногда девушка гадала, где же предел ее возможностей и когда она его обнаружит?

Временами она боялась саму себя.

После растяжек Жасмин поработала со штангой, затем отжималась и делала приседания. В 7.15 пришли еще две девицы, которых она немного знала. Быстро разогревшись, они принялись наматывать круги по обрамляющей зал беговой дорожке длиной в четверть километра. Жасмин не обращала на них внимания; после приседаний она подождала, чтобы восстановился пульс, потом прикрепила к каждому запястью грузы в пятнадцать килограммов. На секунду замерла, задумавшись, и с сожалением отказалась от мысли поставить Кутуру. Малия Кутура была ее любимым композитором, но музыка у нее слишком медленная, а Жасмин хотела подвигаться.

— Команда: политика танца, — сказала она.

Музыка, произведение бразильского автора, умершего за пятнадцать лет до рождения Жасмин, вначале лилась медленно, так же медленно, как любая вещь Кутуры. Жасмин закрыла глаза, позволяя музыке захватить ее, впитывая медленный ритм барабанов, взлетающую все выше и выше мелодию саксофона и невольно ощущая, как учащается ее дыхание в предвкушении чуда. Музыка обрушилась словно волна цунами, затопив Жасмин сплошным морем звука. Она медленно шагнула вперед, раскидывая руки, словно цветок навстречу солнцу, повернулась, подняла одну ногу и закружилась, отведя руки с грузами назад, что придало ее вращению дополнительную скорость. Барабанная дробь усилилась, становясь все быстрее и быстрее, а Жасмин Мартинес самозабвенно танцевала под волшебную музыку, пропуская ее сквозь себя, отгораживаясь от внешнего мира и глупых девиц, прекративших бег и глазеющих на нее с разинутыми ртами. И пока мелодия удерживала и поглощала Жасмин, она двигалась, двигалась, двигалась. До тех пор пока могла двигаться.

Сумерки уже сгущались, когда она вошла в офис Алайи. Жасмин оделась для путешествия в черный обтягивающий костюм с серебряными молниями и мягкие серые полусапожки. Все ее пожитки уместились в черном саквояже, который она несла в правой руке: система макияжа, смена одежды, ручной комп с выходом в Инфосеть. На жестком диске два письма без подписи — от Неуловимого Трента.

Вечер выдался теплым, с легким летним ветерком. Небо на юге слегка озарялось отблесками огней далекого Лос-Анджелеса. Белые и желтые фонари освещали улицы поселка, дружелюбно подмигивая, когда Жасмин проходила мимо. «Дом Богини» был небольшим поселением, где проживали восемь тысяч феминисток. По пути она заметила нескольких мужчин, их посещения поощрялись, но на ночь их не оставляли, и им запрещалось жить среди женщин.

Для большинства феминисток отсутствие мужчин не представляло никакого неудобства. Многие из них были лесбиянками, а остальные полагали, что без ежедневного контакта с мужчинами жить куда легче.

Из ее ручного компьютера раздался голос Ральфа Мудрого и Могучего:

— Рейс подтверждается. Мне пришлось уничтожить хранителя Сети в Далласе; не подключайся к Инфосети, когда будешь делать там пересадку. Что касается остального, то твое путешествие должно быть безопасным.

Жасмин знала, что от нее не ждут ответа, поэтому промолчала. На самом деле, послание от Ральфа не нарушило течения ее мыслей и только слегка отвлекло от меланхоличного настроения по поводу того, что она покидает родной дом.

Поселение отличалось от всего того, что Жасмин знала раньше. Здесь не было бегущих дорожек и автомобилей, кроме тех, что предназначались для трех обитательниц, искалеченных до такой степени, что даже современная медицина не смогла им помочь. За всю ее сознательную жизнь это было первое место, с которым Жасмин чувствовала некую общность. Многие встречные женщины приветствовали ее, называя по имени. Ближе к ночи феминистки собирались либо в единственном парке, либо в одном из пяти кафе на бульваре. Отовсюду доносились их голоса — сотни женских и с десяток мужских — привычные и знакомые звуки.

«Я буду скучать, — мелькнула непрошеная мысль, за которой сразу последовало: — Но оставаться слишком опасно».

— Я должна успеть на поезд, отправляющийся из Бербанка в девять пятнадцать. Буду очень благодарна вам, если вы изложите все как можно короче.

— Конечно, — тепло проговорила Алайя. — Садитесь.

Жасмин опустилась в кресло, поставив саквояж между ног. Ее немного позабавил тот факт, что сиденье располагалось настолько низко, что приходилось задирать голову, чтобы видеть глаза Алайи, хотя та уступала ей в росте. Старый трюк, но до сих пор действует безотказно. Алайя сменила утренний деловой костюм на повседневный наряд и красовалась в желтых шортах и белой шелковой блузке. Ее босые ступни прятались в густом длинном ворсе бледно-голубого ковра, покрывавшего пол офиса.

Сам кабинет отражал те черты личности хозяйки, которые она хотела выделить особо. Один энергетический кристалл висел на толстой золотой цепи над дверью, а второй, несколько крупнее, покоился на подставке у стола Алайи. Письменный стол являлся предметом американского антиквариата. Он был сделан более ста пятидесяти лет назад из настоящего красного дерева и вручную отполирован до такой степени, что горел темным багрянцем в мягком желтом сиянии светящейся краски стен. Комнату также украшали картины неоимпрессионистов периода двадцатых годов прошлого века — женщины с зонтиками на пляже, мужчина на велосипеде, двое ребятишек, по очереди облизывающих рожок с мороженым, — все выполненные в теплой желто-голубой и зеленой гамме.

— Чем я могу вам помочь, Алайя?

Алайя Гюртраг сидела, сложив перед собой руки. Серебристые волосы, гладко зачесанные назад, заплетены в длинную косу. Яркие голубые глаза уставились на Жасмин.

— Нам будет не хватать вас, — заявила она без обиняков.

— Да, мне об этом говорили. Но между нами, Алайя, мы с вами никогда не были подругами и вряд ли станем скучать, когда расстанемся. Так чем я могу быть полезна?

Алайя усмехнулась, однако Жасмин ее веселость показалась наигранной.

— Что ж, изложено четко. Что вы можете для меня сделать, Жасмин, так это удовлетворить мое любопытство, касающееся одного делового вопроса.

— Да? И какого же?

— Почему вы нас покидаете?

Прямота, с которой был задан вопрос, заставила Жасмин задуматься.

— В самом деле, — продолжала Алайя, — вы не смогли бы выбрать более неподходящее время. Через шесть дней наступит четвертое июля, День независимости. Начнутся беспорядки. Здесь, в поселке, безопасно, за всю нашу историю в «Доме Богини» ни разу не случалось никаких эксцессов. А вы не единственная, кто от нас уезжает. В этом году текучесть контингента превысила двенадцать процентов.

— Двенадцать процентов?! — сочувственно ахнула Жасмин. Алайя кивнула.

— Я не оглашала эту цифру. В следующем месяце исполнится ровно год, как я работаю здесь главным менеджером, и впервые «Дом Богини» покидают чаше, чем поселяются тут. Я допускаю, что это из-за меня, но не понимаю почему.

Жасмин, взвесив все, ответила:

— В основном причины, заставившие меня уехать, личного порядка, Алайя. Но две из них я изложу. У меня финансовые проблемы. Я больше двух лет не работала, не считая выполнения общественных обязанностей, и мои сбережения почти закончились. Две мои профессии, позволяющие заработать на жизнь — танцовщицы и инструктора по самообороне, — не востребованы в поселке. Здесь слишком маленькое население, чтобы можно было создать танцевальный ансамбль...

— Мы пытались набрать для вас класс по самообороне.

— Вам это не требуется, — терпеливо продолжала Жасмин. — Я так и сказала тогда. Хулиганство в поселке большая редкость. Те же из вас, что выходят во внешний мир, незнакомы с насилием и недостаточно тренированы. Если бы я стала учить женщин тому, как себя защитить, они, скорее всего, все равно пострадали бы в первой же переделке. Желание сделать больно противнику, намерение причинить ему вред гораздо важнее знания, как это сделать, а этому намерению я не могу научить. И не уверена, что хочу. Системы персональной защиты, как бы дороги они ни были, — это лучшее вложение капитала поселения. И вы не так уж часто выходите отсюда. — Жасмин пожала плечами. — Вы об этом уже слышали. Дело в том, что в Лос-Анджелесе, да и в любом крупном городе, я могу заработать благодаря любой из своих профессий. А в «Богине» они не востребованы. Вторая причина, которую я не стану скрывать, еще проще. Когда я пришла сюда, ваше место занимала Марта Трейсинг. Уравновешенный человек, мне легко было с ней общаться. С тех пор как она умерла, религиозная нетерпимость выросла до такой степени, что я здесь более не чувствую себя уютно. Думаю, я выразилась достаточно откровенно. Алайя медленно кивнула:

— Раньше вы избегали этой темы, но сейчас мы наедине и вы уезжаете. Так честно скажите, что вы думаете о Викке?

Жасмин вздохнула:

— Да какая разница?

— Но ведь Викка — это...

— Алайя не скрывала своего расстройства, — это же смысл существования нашего поселения, причина, по которой оно было создано. Если вы здесь не из-за Викки, то почему тогда здесь? — Она помолчала. — Или, если хотите, зачем вы здесь жили?

— Я не говорила, что мне не нравится Викка. Это... жизнеутверждающая система взглядов. Теологически она не глупее христианства, и если кажется такой, то лишь потому, что не имеет за плечами двухтысячелетней истории. Она вызывает здоровые эмоции точно так же, как и любая другая религия, с которой я знакома. Ее ритуалы не настолько тщательно проработаны, как в более древних религиозных культах, хотя это тоже скорее положительная черта. Но поймите, Алайя, когда внешняя сторона доктрины и подробности ритуалов становятся для вас важнее, чем связь с божественным — для чего, собственно, и осуществляется служение, — тогда вы начинаете превращать Викку в некое подобие древних авторитарных религий, которые так презираете на словах. Я не верю в вашу Богиню, Алайя. И я не верю в христианского Бога. Я верю лишь в то, что сама почувствовала. В юности я искренне считала, что именно такое называют Господом. А поселившись здесь, некоторое время думала, что это может оказаться и викканской Богиней. Но сегодня я признаюсь, что столь же далека от понимания, и у меня даже нет слов для обозначения этого. А когда вы настаиваете на том, что я должна слепо верить записанному вами на бумаге или проговариваемому во время своих ритуалов, тогда вы теряете меня, Алайя. И, очевидно, множество других людей.

Алайя прикусила нижнюю губу:

— Спасибо за откровенность.

— Надеюсь, это кому-нибудь поможет.

— Хорошо. С этим все. — Алайя с видимым усилием сменила тему разговора. Когда она заговорила снова, то явно нервничала. — Есть кое-что еще, что я хотела с вами обсудить, если у вас найдется минутка. Я очень быстро.

— Пожалуйста. У меня еще полчаса в запасе, чтобы успеть на «Пулю».

— Меня интересует, как вы попали к нам три года тому назад.

— Разве этого нет в моем личном деле?

— В личном деле указано очень мало. Марта записала в нем два коротеньких абзаца, объясняя ваш прием личными обязательствами. Мистер Макги что-то сделал для нас около десяти лет назад. Несомненно, что-то важное, но об этом в досье вообще ни слова. А три года назад он подал прошение, чтобы вас приняли в общину. Думаю, вы единственная женщина из всех, кто когда-либо жил здесь, чье прошение было представлено от лица мужчины. — Жасмин кивнула:

— Марта так и сказала.

Алайя выжидающе смотрела на нее. Жасмин держала паузу, непрерывно улыбаясь. Когда истекло двадцать секунд, она тихо произнесла:

— Я научилась этому от отца. Он часто так поступал. Молчал и ждал, пока люди сами не заговорят. Я была совсем маленькой, но уже тогда меня удивляло, как часто такое срабатывает.

— Но с вами так не получится, верно? Вы не собираетесь рассказать мне, как попали в поселок? Жасмин покачала головой:

— Это было частным соглашением — между мной, мистером Макги и Мартой. Марта умерла, а с Макги я не смогу связаться, даже если от этого будет зависеть жизнь.

Алайя кивнула, и, поколебавшись, резко произнесла:

— Вы настоящая.

Жасмин осторожно спросила:

— Простите?

— Многие женщины, исповедующие культ Викки, занимаются оккультизмом, рисуют магические круги и пентаграммы, но они... — Алайя замялась, очевидно подбирая слова. — Многие из них — да почти все, черт побери! — просто обманывают себя. Но вы настоящая, в вас что-то есть. Во мне тоже есть немного, но достаточно для того, чтобы понять, когда заклинание сработало, круг замкнулся правильно. Иногда я осознаю, о чем люди думают и что чувствуют. Но когда вы входите в комнату, где нахожусь я, раздается звук... нет, даже не звук, а гудение тысячи пчел, и я ничего не слышу. Люди лгали мне в глаза, но рядом с вами я этого не понимала.

Жасмин задумчиво кивнула. Не считая Алайи, в поселке она встретила еще троих, обладавших неким подобием Дара. Но подавляющее большинство женщин здесь не имело и намека на настоящие способности, да и те трое, похоже, слабо представляли, как распорядиться своим зачаточным Даром.

— Я понимаю, о чем вы, — тихо проговорила Жасмин. — Я ощущала в вас то же самое.

— Вы лжете, — без злобы ответила Алайя. — Я настолько же отличаюсь от вас, как Мэрией Лайзачайлд от меня. Она считается самым популярным телепатом в поселке, но Мэрией мошенница, и мы обе отлично знаем это. — Она сделала паузу. — У вас зеленые глаза.

Жасмин с тоской подумала о том, что уже знает, чем это все кончится.

— И что с того?

— Вы родились с такими?

Жасмин долго сидела молча, позволив вопросу повиснуть в воздухе, потом сказала:

— Кажется, мы закончили?

— Я так не считаю.

Жасмин холодно посмотрела на собеседницу:

— Что вы имеете в виду?

Менее самоуверенная особа приняла бы во внимание предупреждение, прозвучавшее в ее голосе. Алайя Гюртраг пошла напролом.

— В две тысячи шестьдесят втором году двое геников из семейства Кастанавераса, были похищены из Комплекса Чандлера на Манхэттене, до того как Комплекс уничтожили ударом из космоса. Что потом произошло с этими детьми, так никогда и не выяснилось. А вы...

Перед глазами Жасмин за одно мгновение промелькнули тысячи образов и событий. Она ощутила, как пахло от матери Алайи, почувствовала ровное, безмятежное тепло, исходившее от ее отца. Увидела его улыбку, узнала спокойную решимость перед лицом опасности, уверенность в том, что дочь сможет справиться со всеми трудностями. Разделила непреходящую боль потери, лишь тринадцать лет спустя утратившую первоначальную остроту, — ту особенную боль утраты любимого человека, научившего ее читать, хвалить ее первые картины и утешать, когда ей было двадцать и она рассталась со своей первой любовью...

Жасмин мягко высвободилась, отчасти недовольная тем, что Алайя все-таки сумела навязать ей телепатический контакт.

— Мне очень жаль, Алайя. Но то не моя вина. Голос Алайи слегка дрожал.

— Мои родители пропали во время Большой Беды.

— Я знаю и сочувствую. Но и мои погибли.

Алайя кивнула, не сводя глаз с Жасмин, и ее правая рука скользнула под край стола. Жасмин Мартинес негромко проговорила:

— Пожалуйста, не делайте этого.

Алайя быстро облизнула губы, очень правдоподобно изобразив на лице выражение совершенной невинности.

— Не делать чего?

Жасмин услышала, как выдвинулся ящик стола. Она выдохнула, полностью освободив легкие, закрыла глаза и покинула свое тело.

Комнату наполнил грязно-серый, клубящийся туман.

В промежутке между двумя ударами сердца Жасмин Мартинес отделилась от своего тела и прошла сквозь стол. Она не узнала марку оружия, которое Алайя хотела достать из ящика стола. Какой-то пистолет, судя по размерам, девятимиллиметровый. Уже со спущенным предохранителем. Она прикоснулась к нему, провела пальцем по металлу обоймы — пятнадцать патронов, один уже в стволе...

Жасмин не представляла, что Алайя собиралась делать с таким оружием, но и не испытывала желания ждать, пока это выяснится. Она выпустила пистолет, ухватила Алайю за руки чуть повыше локтей и погрузила пальцы в узлы светящихся синим нервных окончаний. От прикосновения Жасмин руки Алайи немели. Потом Мартинес открыла глаза — и мир вокруг снова обрел цвет и привычные очертания.

Пистолет бесшумно выскользнул из бесчувственных рук Алайи и упал на ковер. Жасмин смотрела на нее в упор сверкающими глазами и силой своего Дара перестраивала связь, налаженную с Алайей. А когда та глубоко вдохнула, готовясь закричать, прикоснулась к ее душе.

Жасмин медленно приходила в себя, почти не ощущая, что по ее щекам катятся слезы, а сама она сотрясается от безудержных рыданий. Она горевала о родителях, потерянных Алайей во время Большой Беды, и о том, как постепенно, один за другим, оставляли ее друзья. Она испытывала боль от непонимания, с которым сталкивалась Алайя, когда мужчины и женщины, становившиеся ей дорогими, чурались ее любви, принимая ее чувство за вмешательство в свою личную жизнь, а ее робость и застенчивость-за навязчивое кокетство. Алайя ужасно переживала, что уже слишком стара для того, чтобы продолжать ждать принца на белом коне, и смертельно боялась, что, так и не познав настоящей любви, состарится в одиночестве, никому не нужная.

И умрет.

Алайя заморгала. Ей потребовалось мгновение, чтобы зрение вновь стало четким. После этого она с внезапной заботой посмотрела на девушку:

— Вы в порядке, дорогая?

— Да... все прекрасно, — удалось выговорить Жасмин.

Дикая головная боль пульсировала в висках; такое происходило каждый раз, когда она использовала глубинные возможности своего Дара. Жасмин собралась с силами, вытерла слезы, взяла свой саквояж и немного неуверенно поднялась на ноги.

— Спасибо за то, что поговорили со мной. Я... А впрочем, ничего, забудьте. Спасибо еще раз. За возможность узнать вас немного лучше.

Выражение легкого непонимания скользнуло по лицу Алайи и исчезло. С искренним сочувствием в голосе она проговорила:

— Жаль, что вам приходится уезжать. И это так понятно, что вы печалитесь о той жизни, которую оставляете. Если наш поселок и не стал для вас всем, все-таки он был для вас настоящим домом.

Жасмин задержалась в дверях, повернула голову и тихо сказала:

— Прощайте, Алайя.

Она успела на «Пулю» за двадцать секунд до отправления.

2

На скорости, превышающей скорость самолета, поезд несся на восток по проложенному под землей туннелю.

Жасмин купила билет до Атланты, штат Джорджия. За пятнадцать минут до того, как сверхскоростной экспресс должен был остановиться в Далласе, она встала и прошла в туалет. Там, сняв всю одежду, она, стоя обнаженной перед зеркалом, пощелкала переключателями в системе макияжа. Кожа, покрытая шоколадным загаром, подобранным в тон костюму, начала быстро бледнеть, приобретая золотистый оттенок. Губы и веки тоже посветлели, а под высокими скулами появилась россыпь мелких серебристых звездочек. Жасмин на миг задумалась, не изменить ли еще цвет глаз при помощи контактных линз, но отказалась от этой идеи — слишком долго возиться. Система служила ей почти десять лет и ни разу не подвергалась модернизации. Имплантаты последних моделей придавали коже чудный блеск и позволяли произвольно менять радужную оболочку. Жасмин же приходилось в случае необходимости пользоваться линзами.

Она распустила волосы и буквально за считаные секунды стала платиновой блондинкой. Достав из саквояжа босоножки и желтое летнее платье, переоделась. Потом дважды нажала на кнопку идентификации на ручном компьютере, подождала, нажала в третий раз.

— Какую идентификацию выбрать? — осведомился ровным голосом невидимый собеседник.

Выбор был невелик: Дэнис Даймара, Жасмин Мартинес и Эрика Мюллер. Под первым именем ее знали в бараках Департамента общественных работ, куда она попала в возрасте девяти лет, остальные два были введены для нее в программу Неуловимым Трентом задень дотого, какой покинул Землю и начал, по меткому выражению новостных Танцоров, свое «долгое бегство».

— Эрики, — тихо ответила Жасмин. Компьютер тотчас откликнулся:

— Есть доступ.

В Далласе с черного ночного неба лил дождь. Станцию прибытия «Пули» и вход в космопорт разделяли всего тридцать метров. Войдя в здание, успевшая слегка промокнуть Эрика Мюллер подошла к кассе «Транспланет». Когда она заговорила, в ее голосе присутствовал слабый, но отчетливо различимый нью-йоркский акцент.

— Я хотела бы выкупить билет. Заказ на имя Эрики Мюллер. Робот в кассе вежливо отозвался голосом Адама Сельстрёма:

— Да, мадемуазель Мюллер. Пожалуйста, подтвердите свою идентификацию.

Эрика прикоснулась к окошку оплаты монитором ручного компьютера, оно загорелось зеленым.

— Благодарю вас, мадемуазель Мюллер. Пройдите, пожалуйста, к выходу А-одиннадцать. Ваш шатл отправляется в пять минут второго ночи и прибывает в космопорт Объединения в Нью-Йорке в четыре двенадцать утра по восточному времени. Благодарим вас за то, что вы воспользовались услугами «Транспланет».

Эрике Мюллер досталось место у иллюминатора. Когда перегрузки, связанные со взлетом, исчезли, маленький худощавый мужчина, сидевший рядом с ней, попытался завязать беседу:

— А вы зачем летите в Нью-Йорк? Лично я на конференцию торговых представителей — продаю высокочастотные чипы, которые встраиваются в зуб. Капитолий не представляет собой ничего интересного, но остальной Нью-Йорк все еще неплох для...

Облака внизу казались океаном, почти полностью скрывавшим землю; лишь редкие полоски голубого и коричневого проглядывали сквозь снежно-белый покров. Все заметнее становилась кривизна земной поверхности. Не поворачивая головы, Эрика сухо сказала:

— Я не хочу с вами разговаривать.

Она снова приникла к иллюминатору и весь остаток пути до Нью-Йорка не отрываясь любовалась величественной панорамой земного шара.

Эрика не думала, что за ней следят после отъезда из поселка «Дом Богини».

Во всяком случае, не в реальном времени — если бы кто-то попытался сопровождать ее сквозь Хрустальный Ветер, то Ральф Мудрый и Могучий наверняка засек бы «хвост».

В 4.48 утра, в пятницу, 29 июня, Эрика Мюллер прикоснулась монитором ручного компа к счетчику такси, подождала, пока на счетчике загорится зеленый свет, и вышла из салона. Автоматический аэрокар доставил ее в самое сердце Гринвич-Вилледж, остановившись у подъезда древнего пятиэтажного дома, где Роберту принадлежали три верхних этажа. В здании не было лифта, и она воспользовалась лестницей. На площадке третьего этажа была только одна дверь с красовавшейся на ней табличкой: «Инструктор Йо».

Эрика перевела определитель Инфосети на идентификацию Даймары и один раз постучала. Подождала, потом прикоснулась монитором к решетке на двери и прижала ладонь к определительному окошку. Несмотря на то что в последний раз она была здесь три года назад, дверь опознала ее имя и отпечаток и распахнулась, пропуская.

Хозяин не ждал гостей, но девушка была уверена, что он не спит. Роберт Дазай Йо никогда не спал по ночам; он ложился, когда вставало солнце.

Роберт сидел один в центре зала на сером татами, расстеленном на потемневшем от времени деревянном полу, приобретшем свой цвет исключительно потому, что на протяжении последних пятидесяти лет его скребли вручную.

Светящаяся краска была такой тусклой, что даже слегка мигала, а широкие полосы света неравномерно ложились на потолок. Но это никоим образом не беспокоило Роберта — он сидел закрыв глаза, дыша глубоко и размеренно. На нем было простое черное спортивное кимоно, перехваченное на талии белым поясом. Руки покоились на коленях ладонями вниз. Хотя он принадлежал к американской культуре, как и пять поколений его предков, черты лица тренера безошибочно выдавали азиата.

Она с его слов знала, что ему немного за пятьдесят. Иначе ни за что не смогла бы определить его возраст без ошибки в двадцать лет в ту или другую сторону.

Стены зала были увешаны оружием. В большинстве своем современным, включая многоуровневые лазеры, но имелось и другое: например, катана на восточной стене вполне пришлась бы ко двору сегуна Минамото Ёритомо, правившего Японией в двенадцатом веке.

Стоя у края татами, Дэнис Даймара, урожденная Дэнис Кастанаверас, известная также— под именами Жасмин Мартинес и Эрики Мюллер, сняла босоножки. Она оставила обувь и сумочку у мата и подошла к медитирующему Роберту. Не говоря ни слова, села в позу лотоса напротив него и стала дожидаться, когда он заметит ее присутствие. Через несколько минут он открыл глаза и посмотрел на нее.

— Ты сделала биоскульптуру, — заметил он. — Эта азиатская внешность хороша. Тебе идет.

— Я не была уверена, что ты меня узнаешь.

— Не знаю никого, кто ходил бы так же, как ты. Танцоры двигаются так же легко, но они не настолько бесшумны, а те, кто натренирован вести рукопашный бой, редко бывают столь грациозны.

— Грациозны? Но ты же сидел с закрытыми глазами, Роберт! Он пожал плечами и улыбнулся, а его черные глаза заискрились весельем.

— Значит, я подглядывал. Кроме того, ты единственная, не считая меня, на кого запрограммирована дверь. Где ты была?

— Отдыхала.

— Три года?

— Еще кое-что изучала, — призналась Дэнис.

— Что?

— В основном культ Викки. Феминистскую религию.

— Правда? Ты изучала Викку? — Роберт помолчал, явно не ожидая от нее никакого ответа. Когда он снова заговорил, стороннему наблюдателю могло показаться, что он решил сменить тему: — Почему ты так внезапно уехала из Нью-Йорка?

— Кое-кто хотел убить меня. Человек по имени Макги. Не думаю, что ты его знаешь.

— Ты убила его?

— Конечно же нет! — Дэнис захлопала глазами. — Он неплохой человек.

— Понятно.

— Все произошло в результате досадной ошибки. В общем, я с этим разобралась. А когда все закончилось, мне просто не захотелось возвращаться.

— А-а... — Роберт понимающе кивнул. — Мы по тебе скучали. Мне пришлось нанять нового инструктора для утренних занятий.

— Жаль.

— Мне тоже. Ты брала дешевле.

Потом они долго молчали. Дыхание Дэнис замедлилось, и она почувствовала, что дышит в одном ритме с Робертом. Тепло и покой окутывали их словно одеялом. Когда Роберт наконец заговорил, его голос звучал почти сонно, хотя глаза оставались ясными, а взгляд — прямым.

— Чему тебе удалось научиться?

— Я, наверное, не слишком правильная феминистка. Знаешь, в основном я согласна с ними, но мы расходимся во взглядах, когда они начинают утверждать, что прежде всего я женщина, тогда как на самом деле я прежде всего личность. — Дэнис внезапно улыбнулась. — Тот человек, Макги, что пытался меня убить... Как-то я спросила у него, что он думает о женщинах, и он ответил, что они хороши только для секса и для того, чтобы рожать детей.

Роберт неодобрительно изогнул тонкую бровь.

— Это меня так разозлило! Я спросила, не шутит ли он, и он ответил, что нет, нисколько. Люди вообще его восхищают, но когда я разделяю их на мужчин и женщин, то какого еще ответа я от него жду? Я поняла. Вот почему для меня оказалось невозможным стать феминисткой в том смысле, какой они вкладывали в это понятие. Они провозглашают приоритет женщин, рьяно участвуют в культовых обрядах Викки, поклоняются Богине, считают себя колдуньями и ясновидящими, причем искренне считают... Я не смогла последовать их примеру, я прежде всего человек. А еще поняла, что не люблю ярлыков. Хотя, быть может, те ярлыки, что уже навешаны, просто несовершенны. Если и есть слово, обозначающее меня, то я его пока что не узнала.

Роберт улыбнулся, отчего его гладкая кожа покрылась забавными морщинками:

— Даже если такое слово и придумают, оно все равно не подойдет. Вот я, Роберт, который делает то-то и то-то, или я, Дэнис, занимающаяся тем-то и тем-то. Уже ближе, но все равно недостаточно точно.

— Я скучала по тебе, — тихо проговорила Дэнис.

— Конечно, — кивнул Роберт.

— А недавно мне вдруг так захотелось поговорить с тобой. Смешливые морщинки вокруг его глаз стали глубже.

— Правда?

— Просто у меня выдался очень тяжелый год.

Он пожал плечами:

— Бывает. Вставай.

Дэнис вышла из позы лотоса и поднялась, глядя на Роберта сверху вниз.

— Повернись кругом.

Она грациозно повернулась; наставник внимательно наблюдал, как движется под желтым платьем ее тело, и на его лице снова появилась улыбка. Одним скользящим движением он вскочил на ноги.

— Ты все это время занималась?

— Конечно.

— Ты даже в лучшей форме, чем была.

— Да.

— Хочешь вернуться ко мне?

— Вообще-то мне нужна работа.

— Я уволю инструктора утренней группы, он мне все равно никогда не нравился.

Дэнис покачала головой:

— Извини. Я не это имела в виду.

Последнее письмо от Трента пришло год назад. Дэнис знала его наизусть. В каждой его строке сквозила такая нестерпимая страсть, как будто Трент находился в соседней комнате.

«Приезжай ко мне. Или оставайся на Земле, если не хочешь. Я знаю, что там плохо, и знаю, что становится хуже, и будет еще хуже, пока не станет лучше. Но если ты ничего не делаешь, то не имеешь и права злиться. Черт побери, делай же что-нибудь! Прими на себя обязательства, чтобы хоть как-то изменить ситуацию. И повзрослей наконец!»

Роберт вопросительно посмотрел на нее:

— Чем же тогда ты хотела бы заняться?

Дэнис Кастанаверас спокойно и твердо произнесла:

— Я бы хотела заняться политикой.

— Ну что ж, твоя жизнь — тебе и решать, — фыркнул Роберт.

Дэнис расположилась в свободной комнате. Возраст дома насчитывал почти два века; он был построен вскоре после того, как Линкольн освободил негров. Подобные здания вебтанцоры называли «мертвой зоной», так как большинство помещений в них не имели выхода в Инфосеть. Поздно ночью, когда ее посетил Ральф Мудрый и Могучий, ему пришлось просочиться сквозь ограниченный радиодоступ ее ручного компьютера.

Дэнис никогда долго не спала — обычно ей хватало четырех-пяти часов сна, но в случае необходимости она легко обходилась и меньшим. В два часа ночи в воскресенье, когда она лежала в постели, читая одну из книг Роберта, монитор ее компьютера засветился и в изножье кровати вспыхнул голографический куб. Голос искусственного разума, бывший Образом Неуловимого Трента, произнес:

— Здравствуй, Дэнис.

Дэнис положила книгу на столик и села, кутаясь в одеяло от легкого сквозняка.

— Здравствуй, Ральф. Что ты обнаружил?

Дэнис не требовался яркий свет, чтобы четко видеть черный текст на белом фоне, она даже притушила светящуюся краску на потолке. Возникшее изображение заметно усилило освещенность в комнате. Оно слегка подрагивало по краям, являя собой мужчину неопределенного возраста в темной, струящейся одежде. Его слегка аскетичные черты лица напоминали внешность Трента, человека, написавшего программу, благодаря которой появился Ральф. Дэнис не знала и никогда не интересовалась, был ли этот образ таким, каким он сам себя видел, или Трент просто создал некое отвлеченное изображение, предназначенное для удобства общения.

В случае с настоящим репродуцированным искусственным разумом верным, скорее всего, было второе предположение. Но Ральф Мудрый и Могучий являлся уникальной структурой. Когда-то обычный Образ, он сделался репликантным с помощью искусственного разума по имени Кольцо. В отличие от большинства себе подобных Ральф обладал важными качествами представительской программы, той самой, что создал Трент, когда Ральф был его репликой, или отображением в Инфосети. Это делало Ральфа, по мнению Дэнис, гораздо более похожим на человека, чем большинство ИРов.

— Ничего нового, — тихо сказал Ральф. — Как ты уже, возможно, знаешь, Дуглас Риппер не воспользовался сегодняшним интервью в «Электроник тайме», чтобы заявить, что он выставит свою кандидатуру на пост Генерального секретаря, однако такое заявление с большой степенью вероятности следует ожидать в ближайшие недели. Новые сведения: у Риппера хорошо поставлена защита информации, но мне удалось списать код, которым он пользуется, ведя пакетную коммуникацию по радио. Вчера, выходя из лимузина, он получил сообщение на ручной компьютер. Короче, в этот вторник он освободил от занимаемой должности одного из личных охранников.

— Одного из тех, что для него тренировал Роберт? — поспешно спросила Дэнис.

Ральф покачал головой:

— Нет.

— Хорошо.

— Да. — Ральф помолчал, потом высказался: — Мне недавно рассказали один анекдот.

— Какой?

— Забавная шутка, — продолжал Ральф. — Я услышал ее от одного репликантного ИРа.

— Ты расскажешь ее мне?

— Не уверен, что тебе понравится.

— Почему?

— Этот анекдот о человеке.

— Ты имеешь в виду, что репродуцированный ИР, — медленно проговорила Дэнис, — рассказал тебе анекдот о человеке?

— Да.

— Я всегда считала, что у ИРов нет чувства юмора.

— Обычно так оно и есть. Но должен отметить, что тот, который рассказал мне шутку, включил в себя код Образа.

— В самом деле? — Дэнис выпрямилась в постели. — А я думала, что ты единственный Образ, способный проделать такую штуку.

— Я тоже так думал. Однако за последнее время я несколько раз сталкивался с ИРами, которые соединились с представительскими программами Образа — в основном это те ИРы, чьи интересы по каким-либо причинам требуют от них постоянного общения с людьми.

— Зачем им это?

Ральф Мудрый и Могучий пожал плечами:

— Не могу сказать. Но эта ступень развития просто завораживает своими возможностями.

— Так о чем шутка? Он помолчал.

— Она плохо переводится с нашего языка. По сути, она о человеке, вебтанцоре, принявшем неправильное решение и попытавшемся оправдать его тем, что оно «показалось ему логичным».

— "Показалось логичным"?

— Да.

— И ты считаешь это забавным?

Дэнис и представить не могла, что голос Ральфа, создания, думающего в двадцать тысяч раз быстрее ее, способен звучать иначе, чем ровно и размеренно, однако на этот раз у нее сложилось впечатление, будто она крайне удивила его.

— А ты разве нет?

На следующее утро у Роберта было какое-то личное дело в Столичном городе, и они вместе отправились туда на такси.

Столичный город, или Капитолий, как все чаще стали называть его в последние годы, — это даже не город, а просто участок территории Нью-Йорка, занимающий центральную часть Манхэттена. Это цитадель Объединения, место, откуда осуществляется управление всей Землей и большей частью Луны. Семь стратоскребов — в 2075 году четверть всех зданий такого типа на Земле — располагаются в центре Капитолия, здесь же находятся администрации Генерального секретаря и Совета Объединения, Миротворческих сил и Министерства по контролю за рождаемостью, Космических сил и Бюро по биотехнологиям.

Сидя рядом с Робертом на заднем сиденье такси, Дэнис не могла не вспомнить, как в последний раз побывала в Капитолии. За шесть лет до этого она при помощи Джимми Рамиреса устроила Неуловимому Тренту побег из Центра предварительного заключения Миротворческих сил, находящегося в самом сердце Капитолия.

— Не вздумай лгать. Для Риппера это главное: он фанатик во всем, что касается правды. Возможно, причиной является его политическая деятельность; все априори считают, что он профессиональный лжец, и это, я думаю, сводит его с ума. — Роберт отвлек ее от воспоминаний.

— А разве это не так?

— Конечно так, — усмехнулся Роберт. — Но он очень не любит, когда люди говорят об этом в открытую.

На машину упала тень, Дэнис подняла голову и бросила взгляд на Семерку, чьи уходящие ввысь бесконечные этажи закрывали собою солнце и небо.

— Понятно.

— За последние полгода Риппер нанял у меня двух охранников, Джона и Брюса. А еще направил в мою школу главу своей администрации Ичабода Мартина, чтобы взять несколько уроков.

— Ичабода?

— Я не выбирал ему имени, просто тренировал.

— Риппер доволен твоими людьми? Роберт улыбнулся:

— Еще как! Но уверяю тебя, ни Джону, ни Брюсу, даже будучи в ударе, никогда не сравниться с тобой на татами.

— Риппер когда-нибудь нанимал для своей охраны женщину? Роберт сухо усмехнулся:

— Нет. Но ведь все когда-нибудь происходит впервые, верно?

Дэнис молча кивнула.

Контрольный пункт подстерегал их на Парк-авеню, на границе между Капитолием и остальным Манхэттеном. Такси плавно затормозило.

Двое миротворцев в черной патрульной униформе подошли к автомобилю с разных сторон. Один из них остановился на расстоянии пяти метров, держа оружие на изготовку, но не направляя его непосредственно на машину, а второй приблизился вплотную и постучал по крыше прикладом своего автомата. Окошко открылось, Дэнис передала Роберту ручной комп-идентификатор, и тот вручил его вместе со своим ожидающему миротворцу.

Безмолвно приняв их, постовой просунул в окно сканер. Если он и говорил по-английски, то не стал затруднять себя этим. Автомобильный компьютер перевел с французского:

— Пожалуйста, посмотрите на сканер.

Дэнис обнаружила, что невольно напряглась, и поняла, что Роберт заметил это. Она заставила себя держаться спокойно, пока луч лазера скользил по сетчатке сначала ее правого, затем левого глаза. Миротворец взглянул на экран собственного монитора, подключенного к Инфосети.

— Дэнис Даймара и Роберт Дазай Йо?

— Да.

— Мадемуазель Даймара, у вас на два пятнадцать назначена встреча с Советником Объединенного Совета Дугласом Риппером?

— Совершенно верно.

— Мсье Йо, у вас встреча с Советником Объединенного Совета Тулиенсом в двенадцать тридцать?

— Да.

Постовой вернул им ручные компьютеры:

— Пожалуйста, проезжайте. Следуйте полученным инструкциям, от кого бы они ни исходили.

Он отступил на шаг назад и махнул рукой, освобождая проезд.

Автомобильный компьютер с изысканной вежливостью сообщил, как только они тронулись с места:

— Уважаемые пассажиры, мы въезжаем в Капитолий. Дэнис не смогла сдержаться и нервно хихикнула:

— С ума сойти!

Сидя в одиночестве в маленькой комнате на 413-м этаже стратоскреба Совета Объединения, Дэнис смотрела на второй пустой стул и терпеливо ждала. Она знала, что ей предстоит, и занималась пока тем, что регулировала дыхание. Ей не пришлось ждать долго. Ичабод Мартин влетел в комнату и без паузы выпалил:

— Счастлив познакомиться с вами, мадемуазель Даймара. Вы когда-нибудь подвергались допросу на «детекторе лжи»?

Начальник охраны Дугласа Риппера оказался очень высоким мужчиной с густой черной бородой, сильно напоминающим немного потасканного медведя гризли. Вживленный под кожу инскин — внешний канал передачи информации — украшал его левый висок.

— Нет, никогда, — безмятежно соврала Дэнис.

— Прекрасно.

К ним присоединился чернокожий в штатском. Чуть пониже ростом, но сильно накачанный, и весил, должно быть, не меньше ста двадцати килограммов. Здоровяк занял позицию позади Даймары и стоял, не разговаривая с ней. Мартин, похоже, не был вооружен, но у охранника за спиной Дэнис краем глаза успела заметить прикрепленный к бедру ручной мазер.

— Я хочу, чтобы вы сделали вот что, — сказал Ичабод, открывая небольшой черный кейс, в котором лежали три маленьких плоских стержня из белой керамики. — Возьмите по одной пластине в каждую руку. Третью мы прикрепим у основания вашего черепа. Смею я прикасаться к вам?

Дэнис встретилась с ним взглядом:

— Что? Ах да. Мне действительно не нравится, когда ко мне прикасаются незнакомцы. Но если надо...

— Увы.

— Хорошо.

Ичабод отвел волосы с ее шеи, и Дэнис почувствовала прикосновение холодной керамики. Еще две пластинки Мартин вложил в ее раскрытые ладони. Его мысли, приятные и прохладные, нахлынули на нее, когда он коснулся ее кожи.

— Пожалуйста, сожмите их крепко.

Дэнис сжала пальцы в кулаки. Ичабод сел напротив нее, почти касаясь коленями.

— Не волнуйтесь насчет того, что будете нервничать. Это никак не повлияет на результат, — Дэнис кивнула, и он ухмыльнулся. — Итак, насколько вы погрузились?

— Что вы имеете в виду?

Его глаза расфокусировались, он явно настроился на вживленный под кожу канал.

— Так, посмотрим... у «альфы» высокая амплитуда, у «теты» низкая, «бета» — около семнадцати герц, импульсы мозга синхронизированы. Вы работали с очень хорошим оборудованием обратной биосвязи, раз в таких условиях сохраняете столь ясное сознание.

Отец когда-то научил ее этому упражнению, но Дэнис впервые услышала, как телепатический Дар Кастанаверасов похвалили, приняв за отличное оборудование обратной биосвязи. Она улыбнулась Мартину, ничего не ответив. Он пожал плечами:

— Знаете, не имеет никакого значения, насколько глубоко вы способны впадать в транс. Если вы осознаете окружающее в достаточной степени, чтобы отвечать на мои вопросы, значит, будете отдавать себе отчет и в том случае, когда солжете. Детектор обязательно это уловит.

— Я не намерена лгать вам.

— Смотря как пойдет, вопросы могут оказаться глубоко личными. Никто, кроме Брюса и меня, никогда не узнает, что вы отвечали. Даже Советник Риппер. Брюса тоже можете не принимать во внимание — он здесь лишь для того, чтобы следить за тем, как я наблюдаю за вами. Поверьте, он даже не прислушивается к нашей беседе. Понятно?

Дэнис приподняла одну бровь:

— Даже Риппер?

— Риппер хочет знать, мадемуазель Даймара, уравновешенный ли вы человек и не работаете ли на кого-нибудь другого. А также убедиться в том, что вы намерены выполнять те обязательства, которые на себя возложите.

— Прекрасно.

Ичабод удовлетворенно кивнул:

— Тогда начнем. Я хочу, чтобы вы ответили «да» на первую дюжину вопросов. Вам сто восемь лет?

Дэнис словно со стороны видела, как внутри ее черепной коробки струится поток мигающих голубых нейронов.

— Да.

Последовали нервные спазмы, сотни различных точек в ее нервной системе беспорядочно заметались. Наверное, пара дюжин из них были расположены достаточно близко от пластин, чтобы четко показать результат. Лицо Мартина приобрело задумчивое выражение.

— Хорошо. Вы понимаете, когда лжете. Вы бы изумились, узнав, сколько социопатов у меня здесь побывало.

В голове у Дэнис молнией пронеслась мысль: «Нет, не изумилась бы».

Мартин продолжил допрос:

— Вам двадцать два года?

— Да.

— Вас зовут Фред Дворкин?

— Да.

— Вас зовут Дэнис Даймара?

— Да.

— Вы... — Ичабод замолчал. — Вас зовут Дэнис Даймара?

— Да.

— Хм-м... Вы когда-нибудь меняли имя?

— Да.

— Ладно, мы к этому еще вернемся. Ваш рост три метра?

— Да.

— Ваш рост метр семьдесят два сантиметра?

— Да.

Ичабод медленно проговорил:

— Хорошо. Итак, продолжим. Теперь вы можете отвечать «да» или «нет», но больше ничего. Ваши чувства по отношению к Дугласу Рипперу в основном положительные?

— Да.

— У вас нет никаких серьезных сомнений в отношении личности Советника Риппера?

— Нет.

— У вас не возникает серьёзных сомнений в правильности законодательной программы Советника?

— Нет.

— Вы считаете, что он в недостаточной степени американец?

Дэнис заколебалась, размышляя.

— Нет.

— Вы считаете, что Советник Риппер неадекватно представляет американские интересы?

— Я не могу ответить ни «да», ни «нет».

— Как вы считаете, Советник представляет американские интересы адекватно своим убеждениям и уровню интеллекта?

— Да.

— Вы считаете себя американкой?

— Да.

— Вы сможете быть лояльно настроенной по отношению к Дугласу Рипперу?

— Да.

— Ваши интересы ни в коей мере не противоречат интересам Дугласа Риппера?

— Насколько я понимаю, нет.

Ичабод нахмурился, но принял такой ответ.

— Претендуя на эту должность, вы не представляете никаких других интересов?

— Кроме своих собственных?

— Кроме своих собственных, вы не представляете ничьих интересов?

— Нет.

— Вы искренни в своем желании работать на Дугласа Риппера?

— Да.

— Есть ли в вашей жизни что-нибудь такое, о чем бы вам не хотелось рассказывать другим людям?

— Да.

— Возможно ли, чтобы кто-нибудь подкупил вас?

— Нет.

— Возможно ли, чтобы кто-нибудь шантажировал вас? Дэнис задумалась.

— Нет.

— Я вижу вы не уверены. Ну что ж, можете ответить на этот вопрос не односложно, а как захотите. В чем суть предмета, которым, по вашему мнению, вас можно шантажировать?

Дэнис смутно ощущала, как пластинки в ее руках стали скользкими от пота. Она геник, ее родители вызвали Большую Беду, и если Объединение ее поймает, то убьет — и это еще если ей повезет, а если нет, то превратит в животное. Она осторожно проговорила:

— Еще будучи в утробе матери, я подверглась генетическому усовершенствованию. Я знаю, что это незаконно...

— Так вы геник?

— Да.

— Ничего страшного, не расстраивайтесь. Мы частенько с ними сталкиваемся, Риппер даже однажды нанял такого. Какое имя вам дали при рождении?

Локализация — здесь, здесь и здесь — замедлить синапсы, расслабить нейрорецепторы.

Без малейшей паузы Дэнис ответила:

— Дэнис Сейшелл.

Повисла долгая пауза, пока Мартин сканировал свой вживленный канал. Наконец он встряхнулся и посмотрел ей прямо в глаза:

— Роберт оказался прав — вы невероятно хороши, мадемуазель Даймара. Я еще не встречал никого, кто столь замечательно мог бы контролировать свою нервную систему. Вы погасили более девяноста пяти процентов первичных реакций на собственную ложь.

Дэнис разжала пальцы и положила на колени две влажные керамические пластинки.

— Ичабод, до этого я поступала так, только когда спасала свою жизнь. И чего бы это ни стоило, простите меня. — Она повернула голову и коротко приказала стоящему сзади охраннику: — Тебе пора спать.

Снова повернулась к Мартину и, пока Брюс оседал на пол, обнаружила, что огромное тело собеседника с удивительной скоростью приближается к ней. Дэнис не предприняла ничего, чтобы защититься, не стала терять времени на то, чтобы увернуться, но секунды вдруг потекли очень медленно, и она успела прикоснуться к Ичабоду Мартину и изменить его в тот самый момент, когда он всей своей массой обрушился на нее, словно марионетка, освобожденная от веревочек.

Ичабод Мартин очнулся, чувствуя себя как-то странно. Он потряс головой, и лицо его перекосила легкая гримаса.

— Болит?

Брюс пришел в себя чуть раньше и теперь стоял, напружинившись, на прежнем месте. Ичабод посмотрел на него, потом на молодую женщину, сидящую напротив.

— Мадемуазель Даймара... Что у вас с лицом? Она моргнула и поднесла руку к наливающемуся под глазом синяку.

— Вы об этом? Ничего, пустяки. Я обновлю макияж, чтобы прикрыть его, перед тем как отправлюсь на встречу с Советником Риппером.

— Что ж, прекрасно. — Мартин пожал плечами. — Уверен, что все пройдет удачно. С нетерпением жду, когда мы начнем работать вместе с вами, мадемуазель Даймара. Я смотрел видео, присланное Робертом, где вы засняты в движении. Это потрясающе! Жду с нетерпением, — повторил он.

— Спасибо вам, Ичабод.

На его лице опять появилось недоуменное выражение.

— А ведь у меня действительно болит голова. И здорово болит, черт побери!

Дэнис Даймара сочувственно кивнула и мягко проговорила:

— Вы не можете себе представить, что творится с моей.

Встреча Дэнис с Риппером была назначена на 14.15. Ей надо было чем-то занять еще час. Она направилась в комнату отдыха для женщин, притушила свет до минимума — это была общественная комната, и полной темноты не получилось, — потом прошла в кабинку и заперла дверь. Там она опустила сиденье, села, закрыла глаза, и принялась ждать, пока затихнет пульсирующая боль в голове.

Прежде чем выйти из дамской комнаты почти час спустя, она задержалась у зеркала и переключила систему макияжа на светло-голубой тон, чтобы замаскировать синяк, которым украсил ее физиономию Ичабод Мартин, навалившись на нее всей своей тушей. Этот вариант не совсем подходил к ее белому с серебром костюму, но был лучшим из того, что удалось подобрать в цветовой гамме системы.

Дэнис дождалась, пока ее кожа поменяет цвет, и отправилась на встречу с Советником Объединенного Совета Дугласом Риппером.

3

В будущем нам наверняка придется идти на компромиссы.

Но это будут или должны быть компромиссы,

затрагивающие лишь частности, но не основные принципы.

Мы способны изменить свои политические позиции,

но не самих себя. Мы можем избежать столкновения интересов,

не предавая своих идеалов. При этом необходимость

разумного компромисса не исключает нужды в

существовании тех идеалистов и реформаторов, кто

продвигает наши компромиссы вперед, и предотвращает

развитие любой политической ситуации по сценарию,

написанному Шоу: "Запятнанные компромиссом,

испорченные оппортунизмом, совращенные выгодой,

потерявшие собственное лицо из-за постоянного дерганья

за веревочки и насквозь прогнившие из-за коррупции".

Компромисс.не обязательно означает трусость...

Джон Фицджералд Кеннеди. Очерки о смелости

Офис Советника Дугласа Риппера занимал большую часть 414-го этажа стратоскреба Совета. Территория была огромной — более двадцати пяти тысяч квадратных метров, не разделенных даже перегородками. Здесь ничего не было, кроме стола у одной из стен. Стол из какого-то черного камня простирался на три метра в длину и два в ширину. Приближаясь к нему по мягкому серому ковру под ярким светом, Дэнис ощущала раздражение — вся эта гигантомания предназначалась лишь для того, чтобы внушить посетителю сознание собственной ничтожности, и девушка должна была признать, что прием срабатывал.

Три темно-серых стула напротив огромного черного стола были такого же размера и той же модели, что и стул Риппера. Человек, сидящий за столом и наблюдающий за приближающейся девушкой, показался ей на удивление невзрачным. Дэнис почувствовала странное разочарование. Риппер выглядел как исполнительный директор среднего звена, работающий в какой-нибудь корпорации; высокий, с карими глазами и темными волосами, в безукоризненно сидящем синем костюме в тонкую полоску. Лицо с правильными чертами было слегка загорелым, довольно симпатичным, но не сказать чтобы красивым. Когда она подошла поближе, Риппер вышел из-за стола и направился ей навстречу, чтобы поприветствовать.

— Мадемуазель Даймара.

Его рукопожатие оказалось крепким, но не демонстрирующим силу, а руки мягкими, без мозолей, как у человека, никогда в жизни не занимавшегося физическим трудом. Через секунду он выпустил ее ладонь и жестом указал на средний из трех стульев. Дэнис села:

— Приятно познакомиться с вами, Советник Риппер.

— Взаимно, мадемуазель Даймара. Роберт очень лестно о вас отзывается.

— Я знаю.

Риппер откинулся на стуле, без смущения разглядывая ее:

— Видел вашу запись, мне нравится, как вы двигаетесь.

— Спасибо.

— Я знаю Роберта на протяжении, думаю, уже двадцати лет. И когда он рекомендует кого-то, у меня это, как правило, вызывает интерес. За минувшие десять лет я нанял пятерых его учеников. — Риппер вдруг замолчал и задумался. — Нет, вру, за тринадцать. Первого я взял в охрану сразу после того, как был избран Советником Объединенного Совета в конце две тысячи шестьдесят второго. Скажите, почему вы хотите работать на меня, а не, скажем, на Генсека Эддора?

— Эддор — человек, начисто лишенный морали. Риппер в упор посмотрел на нее. Мягкая сардоническая усмешка заиграла на его губах.

— В самом деле? А я, по-вашему, не лишен?

Дэнис Кастанаверас, не сводя глаз с человека, способного рано или поздно стать Генеральным секретарем, ровным, спокойным голосом, без нажима и насмешки, осведомилась:

— А вы сами как считаете?

— Ха! — рассмеялся Риппер. — Чертовски хороший вопрос. — Резко сменив тему, он продолжил: — Я прослушал ваше резюме. Оно впечатляет, но ничего не говорит о вас. Расскажите мне о себе. Начните с детства.

— Я занималась с Робертом с четырнадцати лет. Вначале...

— Еще раньше.

Дэнис замолчала и задумалась, мысленно сортируя факты на безобидные и те, о которых никто знать не должен, и выделяя правдивую информацию из числа первых; к собственному удивлению, она обнаружила, что почему-то не хочет лгать Рипперу.

— Мои родители погибли во время Большой Беды. Оба. Я не очень хорошо помню детство. У меня был брат, мы потеряли друг друга во время погромов, и я не видела его больше двенадцати лет. Он, наверное, погиб. Я была... — Она снова замолчала. Ей не приходилось притворяться, будто ей трудно вспомнить, — первые несколько месяцев Большой Беды действительно были смутным периодом в ее жизни. — Я нигде не задерживалась дольше чем на неделю или на месяц. Иногда люди кормили меня, а иногда я воровала еду. По меньшей мере однажды меня изнасиловали. Может, и больше, не помню.

— А дальше? — мягко проговорил Риппер.

— Однажды утром я проснулась в большом бараке. Это были Общественные работы, но я тогда этого не знала, вообще не знала, что это такое. — Дэнис пожала плечами. — Вот и узнала. На Общественных работах я провела четыре года. Когда мне исполнилось тринадцать, женщина по имени Оринда Глейгавас заплатила мой долг и забрала меня. Она была танцовщицей и преподавателем. Она дала мне жилье и отправила заниматься к Роберту.

— Оринда Глей... Как там?

— Глейгавас.

— Абсолютно незнакомый человек — и заплатила ваш долг? Почему?

— Она делала это для многих девочек. Она была богата и хотела хоть как-то помочь людям, пострадавшим по время Большой Беды. Совсем маленькой я немного занималась танцами и спортивной гимнастикой. Мадам Глейгавас учила танцевать, а Роберт тренировал мои мышцы. Тогда я и поняла, что боевые искусства нравятся мне куда больше, чем танцы.

— Понятно. Черт, крутится на языке, но никак не могу вспомнить, откуда мне известно ее имя?

— Оринда Глейгавас? Пару лет назад она погибла — несчастный случай, — а до этого руководила тем, что любила называть лучшей танцевальной труппой в Солнечной системе. Это и была лучшая труппа. Вы же политик и, даже если не припоминаете фамилии Глейгавас, то должны помнить название «Левиафан». Группа Советников Объединенного Совета пыталась запретить постановку, потому что их не устраивало...

Дуглас Риппер внезапно сел очень прямо, впервые с начала разговора он выглядел заинтересованным не только профессионально.

— Ах вот оно что! А ведь я вас знаю.

— Правда?

— Вы танцевали в «Левиафане». Теперь я вспомнил.

— Вы его видели?

— Дважды. Сколько же вам тогда было? Шестнадцать? В шестьдесят девятом?

— И в семидесятом. Да.

— Боже мой. Вы были самой... — Риппер повел плечами, нетерпеливо махнул рукой. — Постановка была отвратительной. Инакомыслие самого дурного пошиба — я пару раз встречался с Жюлем Моро, до того как он погиб, и со всей ответственностью утверждаю, что между ним и героем «Левиафана» нет ничего общего. Но вот тот кусочек в конце, где ваша героиня Марина соблазняет его... Я вижу, после этого вы сделали биоскульптуру. — Он нахмурился. — Почему?

— Мне не нравилось, как я выглядела. Грудь стала слишком большой для танцев. Заодно переделала глаза, потому что считала, что так будет красивее.

— Так и получилось. Значит, вы четыре года были заняты на Общественных работах. Ваше отношение к системе ОР?

Дэнис удивилась силе внезапно нахлынувших на нее эмоций — еще секунду назад она даже не собиралась упоминать об этом. И с яростью воскликнула:

— Недопустимо заставлять детей заниматься Общественными работами! Недопустимо. И если уж мы не можем обойтись без Министерства по контролю за рождаемостью, то должны сначала уничтожить существующее, а затем создать новое с нуля. Миротворческие силы необходимо выдворить из Соединенных Штатов, да и вообще отовсюду. Я чувствую, что... что должна... сделать что-нибудь для этого. — Она открыто встретила жесткий, скептический взгляд, заставив Риппера опустить глаза и тихо закончила: — Изменить хоть что-то!

Дуглас медленно кивнул:

— Роберт не зря вас хвалил. — И с искренним интересом спросил: — Но почему вы все-таки выбрали меня?

— Чтобы изменить что-то, необходимо стать кем-то. В семьдесят шестом вы наверняка выставите свою кандидатуру на пост Генерального секретаря...

— Возможно, — с улыбкой поправил ее Риппер.

— По рейтингу вы по меньшей мере на пять пунктов опережаете ближайшего соперника. Вы не можете не победить. Последние шесть месяцев я изучала всех членов Совета Объединения. Вы американец. В возрасте двадцати восьми лет вы уже стали сенатором. Если...

Риппер фыркнул:

— А когда мне было двенадцать, я выгуливал чужих собак. Меня выбрали в Сенат в таком молодом возрасте, потому что это был бессмысленный пост и никому больше не понадобилась эта чертова работа, чтобы перехватывать ее у меня.

— Но благодаря этому бессмысленному посту вы попали в Совет Объединения, — возразила Дэнис. Риппер пожал плечами:

— Советник, чье место я получил, погиб во время Большой Беды. Я просто оказался в нужном месте в нужное время. Мадемуазель Даймара, вы не отвечаете на мой вопрос. Если вы решили заниматься политикой, это прекрасно — желание послужить на благо обществу в наши дни вызывает насмешки, но оно существует. И все же ваш выбор меня несколько смущает. Вы умны и талантливы, и я полагаю, что не менее полудюжины других Советников помимо меня с удовольствием приняли бы вас на службу по рекомендации Роберта. И я не единственный, кто нанимает его учеников.

— Почему вы? — Дэнис задумалась, как бы выкрутиться, потом решила высказаться прямо: — Действовала наугад. Я вас не знаю, и то, как вы голосовали в Совете, вовсе не наполняет мою душу абсолютным доверием. Но вы не хуже большинства Советников и гораздо лучше некоторых, а тот факт, что вы американец, многое для меня значит. То, что Объединение сотворило с Оккупированной Америкой, — это преступление.

Риппер помрачнел и неохотно кивнул:

— Да, гнев и ярость поселились в сердцах многих. Мы все это знаем и все живем с этим. Это осталось во всех нас, даже в тех, кто стал частью Объединения. Наша работа заключается в том, чтобы не допустить взрыва. Другими вещами мы тоже занимаемся, но эта задача ключевая. То, что вам не понравилось в моем голосовании, — это результат компромисса с другими Советниками, обмен голосов по вопросам, которые для меня не имеют значения, на их голоса по вопросам, имеющим значения. Вот почему то, как я голосую, иногда кажется непоследовательным, но это неизбежные издержки нормального политического процесса. А все вместе подчинено главной цели: вовремя выпускать пар из кипящего котла страстей в стране, вот уже двадцать лет готовой взорваться. Мы просто обязаны не допустить восстания, в котором Оккупированная Америка не может победить. Как вы думаете, почему я собираюсь стать Генеральным секретарем?

Объяснение, данное ему Дэнис, почти слово в слово повторяло то, что двумя месяцами раньше сказал ей Ральф Мудрый и Могучий:

— Это третий, и последний, срок правления Генерального секретаря Эддора. Если бы ему позволили выдвигаться еще на один срок, вы бы просто не стали выставлять свою кандидатуру. Вы тоже пользуетесь популярностью, но его рейтинг неизмеримо выше, и тогда бы вы проиграли. Полагаю, против него не выстоит никто из действующих политиков, за исключением разве что Мишеля Моро. Но Моро не пожелал участвовать в выборах, а Эддор в семьдесят шестом году уже не сможет выставить свою кандидатуру. Сейчас опросы общественного мнения дают вам тридцать два процента. Это на пять процентов больше, чем у Чжао Пена, даже со всеми китайскими голосами. Он получит свой миллиард «за», но не больше. И ни один француз, кроме Моро, не имеет никакого шанса победить в честных выборах. Единственный ваш реальный противник — это Сэнфорд Мтумка из Пан-Африки. Действующая администрация вызывает нарекания из-за возрастного состава, а вы даже моложе Эддора, что многие сочтут за недостаток. Мтумке за восемьдесят, и большинство стариков проголосуют за него, но, даже принимая во внимание его расовую принадлежность, это принесет ему только девятнадцать процентов. Риппер рассмеялся:

— Вы разыграли все как по нотам. Хотите работать на победителя и решили, что я могу им стать, не так ли?

— Не знаю, Советник. Знаю только, что у вас есть шанс.

Риппер внезапно замер, словно беркут в воздухе, и появившимся откуда-то пронзающим, невозможно жестким взглядом пригвоздил ее к месту. Ежась под этим взглядом, Дэнис впервые поверила, что этот человек действительно сможет через восемнадцать месяцев стать лидером Объединения и фактическим правителем всей Земли.

— Дэнис, если я возьму вас на работу, вам придется ездить со мной повсюду и во время поездок жить рядом со мной в большей близости, чем с кем бы то ни было, двадцать четыре часа в сутки — с момента, как мы покинем Капитолий, до момента возвращения. Исполняя свои обязанности, вы должны быть готовы заслонить меня своим телом и убивать без сомнений и колебаний, если это окажется необходимым для моей защиты. Вы сможете это сделать?

— Вы весьма красноречивы, Советник Риппер. Риппер осекся — реплика Дэнис выбила его из колеи.

— Имея хороших спичрайтеров, нетрудно прослыть Цицероном, — усмехнулся он.

Дэнис уже знала, какого ответа он ожидает от нее.

— Я еще никогда никого не убивала, Советник Риппер. Но думаю, что способна сделать это по крайней мере однажды. А дальше — пока не знаю.

Риппер удовлетворенно кивнул:

— Достаточно честно. Пожалуй, вы мне нравитесь. Перед уходом подойдите к мистеру Мартину. Ко всему прочему, он еще исполняет обязанности моего личного секретаря. Ичабод ознакомит вас с инструкциями и тем, как ведется проверка безопасности. — Он встал и протянул ей руку. — Добро пожаловать на борт.

— Я еще не сказала «да».

Риппер на мгновение застыл с протянутой рукой, потом широко улыбнулся: — Неужели?

4

Вечером в понедельник они сидели в комнате друг против друга по обе стороны татами. Окно, выходящее на запад, было открыто, сквозь него лился яркий и теплый солнечный свет и слышался городской шум.

— Значит, все прошло хорошо.

— Думаю, да. Он нанял меня.

— Он бы оказался дураком, если бы не сделал этого.

— Риппер сказал, что ты послал ему мое видео. Роберт кивнул:

— Старое, конечно. С открытого первенства по фристайлу в Сан-Диего, в семьдесят первом. Тебе тогда исполнилось восемнадцать, и если бы я не боялся, что ты зазнаешься, то тогда назвал бы твою форму безупречной. А сейчас ты еще лучше.

Дэнис прикусила губу:

— Спасибо.

— Правда — это не комплимент. Просто так и есть. Я никогда не встречал никого, кто двигается так, как ты, Дэнис. Никогда. Ты производишь впечатление на меня, что совсем не просто, и я уверен, что ты произвела впечатление на него.

— Он тоже произвел на меня впечатление. Сильное. Лицо Роберта ничего не выражало.

— Да?

— Вначале я не разглядела этого, — взахлеб заговорила девушка. — Я имею в виду Риппера в роли Генерального секретаря. Он так не похож на Эддора. Да еще в таком костюме, в котором, его можно представить себе разве что вице-президентом какого-нибудь банка. И голос у него немного безжизненный, к тому же он не умеет им пользоваться. Ему надо больше работать над собой.

— Как и большинству людей, — заметил тренер.

— Но потом мы начали разговаривать. Он хорошо выражает собственные мысли. Он рассказал о своем желании работать на благо общества, и я совсем не почувствовала в его словах фальши. — Дэнис помолчала, потом уверенно закончила: — Да, Риппер произвел на меня сильное впечатление.

— Производить впечатление — это его работа, Дэнис. Поэтому его выбрали и продолжают выбирать. Но не позволяй ему слишком воздействовать на тебя. Он часто ошибается, и если ты проработаешь с ним достаточно долго, то когда-нибудь он обманет твои ожидания. Как любит повторять Дуглас, политика — это тоже бизнес.

Дэнис отвела взгляд, а потом сказала:

— Мне не хватало твоей мудрости. Роберт улыбнулся и ласково произнес:

— Ты заблуждаешься, девочка моя. Такого понятия не существует.

— Да?

Улыбка его исчезла, и он ответил ей очень серьезно:

— Дэнис, опасайся людей, имеющих ответы на все твои вопросы. Ответы, что я нашел сам и которые кажутся тебе мудростью, — они не твои. Да и мои они только на сегодня. Завтра я уже стану другим человеком с другими потребностями, а мир и люди слишком сложны, чтобы какая-то одна система верований могла отражать все возможное разнообразие. Когда ты узнаешь что-то сама, придерживайся этого знания, но не ожидай, что оно сработает и для остальных. Иногда сработает. Но гораздо чаще — нет.

Дэнис ухмыльнулась:

— Ты вот сидишь и уверяешь меня, что такой вещи, как мудрость, не существует, а потом бац! — и выливаешь ее на меня целое ведро. Я так рада, что вернулась, Роберт. Ужасно приятно снова оказаться дома.

Он кивнул, потом медленно проговорил:

— Когда неделю за неделей, месяц за месяцем от тебя не было никаких вестей, я решил, что потерял тебя навсегда. И сейчас не могу выразить, как я счастлив, что этого не случилось.

После того как она ушла, Роберт остался сидеть в темноте на татами лицом на север. Недалеко от него на деревянном полу стоял чайник из блестящего синего фарфора. Внутри подставки из такого же материала горела свеча. Одна свеча будет поддерживать чай горячим почти всю ночь.

Роберт сидел, пил чай и ждал, когда наступит ночь и к нему явится гость. Ожидая, он слушал музыку.

Было странно, что знание музыки — в его эпоху показатель высокой культуры — теперь стало столь распространенной чертой. Роберт недостаточно изучал историю, чтобы понять, как это произошло, но предполагал, что такая тенденция появилась в начале века, — это был очень серьезный период во всемирной истории. В начале нового тысячелетия люди столкнулись с необходимостью в течение долгих десятилетий исправлять ошибки минувшего века. И тогда под руководством Сары Алмундсен мир принял вызов. Результатом стала война за Объединение, а потом...

Почти все экологические проблемы, вставшие перед человечеством, и большинство социальных явились прямым результатом того, что планета стонала под тяжестью слишком большого количества людей. Этого факта никто не мог бы оспорить.

После Объединения появилось на свет МКР — Министерство по контролю за рождаемостью.

То было суровое время, породившее серьезные проблемы, которые реально угрожали самому существованию человеческой расы. С другой стороны, в процессе их решения оказалось утраченным что-то неуловимое, но очень важное, некая утонченность, стремление к культуре и веселью. Мир стал более мрачным. Этого Роберт даже не замечал до тех пор, пока около восьми лет назад не встретил Дэнис Даймару. Она прекрасно себя контролировала, и прошел почти год, прежде чем он убедился в том, что она не только геник, но и, без сомнения, имеет прямое отношение к злополучному клану Кастанаверасов.

Роберт считал, что ему посчастливилось узнать и полюбить ее. Уже тогда она была превосходной танцовщицей. Он обучил ее контролю над своим телом, а она, дитя улиц, познакомила его с музыкой. Больше всего его поразило тогда, что прежде он никогда не ощущал, как ему не хватало музыки в жизни; теперь ему казалось, что источник любого движения зарождается именно в ней.

Откуда-то из прошлого всплыл вдруг в голове фрагмент полузабытой мелодии, сопровождающей куплет старой песенки:

Элвис от скверны очистил меня,

Он душу мою сохранил;

Явился из бездны, заблудших храня,

И рулетом с желе угостил.

Стихи забавляли его, иногда он гадал, кем мог быть этот Элвис? Наверное, какой-нибудь религиозный лидер, один из тех, кого в бессчетном количестве породил двадцатый век. Старые песни нравились Роберту больше всего, хотя зачастую он даже не знал имени исполнителя. Просто набор песен, «альбом», подаренный ему одним из учеников пару лет назад, после чего тот переехал вместе с родителями в Европу, и Роберт потерял с ним всякую связь.

Сегодня он ждал гостя под музыку и тонкий флер голоса певца. Музыка омывала его, а потом из тишины и темноты на свет вышла фигура, окутанная тенью. Тогда звуки, и ощущение гладкой, теплой чашки в руке, как и все ощущения внешнего мира, перестали существовать для Роберта Дазай Йо.

Он поставил чашку на деревянный пол и слегка наклонил голову. Больше он не сделал ни одного движения.

— Добрый вечер, сэр.

Камбер Тремодиан выглядел ожившим портретом. Немного выше Роберта, одетый в черное, белое и серое. Тени свивались вокруг него словно живые. На том месте, где должно было находиться его лицо, клубилось темно-серое облако. Роберт давно обнаружил, что чем пристальнее он вглядывается в этот туман, тем сильнее у него устают глаза. Позже он научился не смотреть.

На груди Камбера виднелся круг, составленный из концентрических окружностей, в центре его горела одна строчка, которую Роберт не мог прочесть — круги и слова сливались перед глазами дрожащим маревом, как иногда случается при жаре свыше сорока градусов.

Когда гость наконец заговорил, голос его звучал ровно, размеренно и безжизненно.

— Здравствуй, Роберт.

— Она вернулась ко мне.

— Я знаю.

— Конечно, знаешь. — Роберт помолчал. — Я скучал по ней. Ужасно скучал.

Камбер сделал еще шаг вперед, ближе к свету. И все равно его фигура не стала четче, тени скользнули вместе с ним, вновь обернув в расплывчатый серый саван.

— И об этом мне тоже известно.

Роберт изо всех сил старался не выдать ту боль, что наполняла его сердце.

— Служа тебе, я потерял всех, кого любил. Неужели я должен потерять и ее?

Темная фигура мягко проговорила:

— Не уверен, возникнет ли в этом необходимость. А пока могу сказать тебе только то, что ты и сам уже знаешь: если сумеешь защитить ее, защити. Но она идет своей дорогой, а ты своей. Если, служа мне, ты потеряешь ее, значит, тебе придется с этим смириться. Думаю, я на какое-то время перекрыл врагам подступы к Неуловимому Тренту, большее сейчас не в моих силах. Отклонение в этом году составляет почти двенадцать процентов. Человечество приближается к пику развития, над которым мой противник установил контроль. Возможно, это мое последнее посещение. Минимум два года и четыре месяца, а может и дольше, меня здесь не будет, и я не смогу вести тебя и советовать.

— Тебя здесь не будет? — удивился Роберт.

В словах Тремодиана сквозила безмерная усталость.

— Мой злейший Враг добился своего, Роберт. Мы заключили сделку — он и я, хотя нет никакой гарантии, что кто-то из врагов Трента, живущих в режиме Неразрывного Времени, не причинит ему вреда. Но от своего Врага я Трента уберег. За исключением опять же того варианта, что здесь и сейчас присутствует аватара моего противника. Детали нашего соглашения не должны тебя волновать, но к концу этого десятилетия, возможно, ты снова увидишь меня, правда, в Другом Месте, где я совсем не такой. Да и я тоже не всегда смогу узнать тебя там.

— Ты как-то говорил, что если мне не повезет, то я могу однажды встретиться с твоим противником.

— Сейчас это еще более вероятно, чем раньше, и становится тем реальнее, чем ближе мы подбираемся к пику. Даже мое сегодняшнее посещение исключительно опасно — агенты противника в этом времени более многочисленны и сильны, чем мои. Подозреваю, что тебя уже раскрыли и есть вероятность, что Враг попытается отвратить тебя от службы мне.

— Или убить?

Камбер Тремодиан поколебался, потом ответил прямо и откровенно, как равному:

— Нет, Роберт, я так не думаю. Ты один из шести живущих шивата этой эпохи, и я сильно сомневаюсь, что мой противник осмелится на Убийство, как бы живописно ни выглядела твоя смерть. Я — Ночной лик, он тоже, и если твоя гибель повлечет за собой утрату шиабры, это уничтожит нас обоих. Но наряду с нами в этом времени существуют еще пять Ночных ликов, и я не могу с уверенностью обещать, что Враг не сделает такой попытки. Роберт, я не могу предугадать.

— Если я встречу противника, как я его узнаю? Собеседник пожал плечами:

— Если он захочет, чтобы ты узнал его, ты узнаешь. А если нет, то нет. — Человек без лица внезапно рассмеялся заразительным веселым смехом. — Если ты увидишь кого-то, одетого так же, как я, но это буду не я, значит, это он. Только он будет в белом.

— В белом?

Голос Камбера все еще излучал веселье.

— Да. Это долгая история. Возможно, когда-нибудь, лет через десять или двадцать, я тебе ее расскажу. Но если тебе выдастся такая возможность, не стесняйся, попроси об этом Врага. Клянусь, тебе в жизни не встретить лучшего рассказчика.

— Дэнис не угрожает опасность с его стороны? Камбер покачал головой:

— Нет. Во всяком случае, не от него и не в том плане, что ты имеешь в виду. Я не могу защитить ее так, как защищал Трента, но Дэнис меньше нуждается в защите, потому что она его прямой предок и он не станет рисковать, угрожая ей. Моим предком она не является, но жизни ее потомков часто пересекались с моей жизнью. Я однажды попытался убить ее отца, но к тому времени Дэнис уже родилась, и смерть его тогда спасла бы девочку от гораздо большей потери. — У Роберта возникло странное ощущение, будто Камбер Тремодиан заглянул ему в глаза. — Но учти, Роберт, если возникнет необходимость в ее смерти, я приму это. И если будет нужно, чтобы вы с ней навсегда расстались, я тоже приму это.

— Ты слишком многого требуешь от меня.

— От других требовали большего. И они давали это. — Он помолчал. — А с Дэнис спрос еще больше, чем с тебя. Роберт прямо взглянул на Камбера Тремодиана:

— Ты жесток.

— Нет, Роберт, — ответил тот, и Роберт безошибочно уловил боль в его ровном, спокойном голосе. — Я — необходимость. — При этих словах тени заклубились вокруг его фигуры, и ночной гость исчез столь же внезапно, как появился.

Роберт посмотрел на чашку с чаем, зная, даже не прикасаясь, что он холодный. Мужчина долго сидел один, в темноте, наедине с музыкой.

Я думаю, ты любила меня

Так же, как я любил.

Что толку гадать теперь, чья вина?

Но я тебя не забыл!

... Но я тебя не забыл.

Потом он встал и пошел наверх спать, и во сне к нему пришла, принеся боль и желание, та женщина, которую он не видел тридцать лет.

ПРЕСС-ДАЙДЖЕСТ:

ШОУМАК О ЛИТЕРАТУРЕ.

(Выдержки из выступления перед группой писателей в Де-Мойне, штат Айова. Шоумак появился перед аудиторией с бутылкой виски в руке и с места в карьер заявил: «Как только содержимое этого пузыря иссякнет, я сразу же заткнусь»).

Откуда берутся мои долбаные сюжеты? Неужели в ваши тупые головы не пришло ничего более оригинального? Ты хочешь быть писателем и задаешь такой вопрос?

Лучше я скажу вам, откуда они не берутся. В шестьдесят третьем году, когда власти запретили вождение вручную, эта акция, безусловно, принесла облегчение некоторым из нас. Безопасность и все такое прочее... Но в мою кочерыжку идеи чаще всего приходили, когда я вел машину. Это было опасно. (Ладно, ладно, это было здорово. Но все равно опасно. Если меня попросят, я, может быть, расскажу, как однажды врезался в фургон. Его задние дверцы открылись, и оттуда вывалились две блондинки. Но только если уж очень сильно попросят, потому что это слишком грустная история, чтобы вспоминать ее за тот мизерный гонорар, который мне обещали за выступление)

Но если вам этого мало, я попробую ответить. Все очень просто: я звоню в Сюжетный банк, Пеория, штат Иллинойс. И обрабатываю новые сюжетные варианты, что они мне подкидывают. Это довольно дорогостоящий метод, но надо же как-то работать.

Какой у них номер? Ну ты, придурок, хрен собачий, это же была шутка! Вам вообще знакомо такое понятие, как чувство юмора? Нет никакого гребаного Сюжетного банка. Я его придумал.

На самом деле сюжет рождается примерно следующим образом. Сначала витает в воздухе. Потом потихоньку просачивается сквозь мой череп, строится и перестраивается, растет и набирает силу с каждым проходящим моментом, пока я не просыпаюсь посреди ночи — и вся эта гремучая смесь вскипает и выплескивается прямиком в память моего персонального компа. А потом становится рассказом, повестью или статьей.

Так жить интересно. Можете себе представить, на что это похоже? Не уметь безопасно обращаться с тяжелым оборудованием, с оружием или взрывчаткой? Заработать себе репутацию грубияна, потому что можешь внезапно посреди разговора прийти в себя и понять, что не знаешь, о чем толкует человек, с которым ты беседуешь? Вернуться из страны чудес и блаженства с какой-то противной железякой и вдруг осознать, что понятия не имеешь о том, сколько времени осталось до взрыва гранаты, которую ты держишь в руке?

Некоторые из вас могут себе это представить. Вы станете писателями, и другие люди в свою очередь будут задавать вам дурацкие вопросы. И вы никогда ни от кого не дождетесь сочувствия. Никогда! А от меня тем паче, поскольку у меня собственных проблем выше крыши.

Так что жрите, ребята, что дают, и закаляйтесь на будущее.

А что касается остальных, кому не светит приобщиться, скажу одно: все вы тупицы, придурки, дебилы — и навсегда ими останетесь.

Все, выпивка кончилась, и я закругляюсь.

5

Вечером 3 июля 2075 года Терри Шоумак сидел за банкетным столом в конце зала и мутным взглядом наблюдал за прибытием гостей. Он был мертвецки пьян. Внезапно он повернулся к сидевшему рядом человеку и заявил:

— Непохоже, чтобы кто-нибудь из номинантов был хоть на что-то годен.

Уильям Дивейн, новостной Танцор газеты «Электроник тайме», кивнул. Когда он заговорил, в его голосе слышался явный ирландский акцент, и для мужчины его размеров — для мужчины вообще — голос звучал очень мягко и нежно.

— Я сам частенько так думаю.

Уильям Дивейн не походил на новостного Танцора. Смуглый, черноглазый ирландец, с таким гладким лицом, словно только что после депиляции, он даже в смокинге больше напоминал культуриста, чем кандидата на высшую награду «Электроник тайме» в номинации «за репортерское мастерство».

Лет сто пятьдесят назад он наверняка стал бы самым злобным и жестоким ирландским копом на своем участке.

— Вот ты, например, — продолжал Шоумак. — Не сочти это за выпад, но неужто ты и вправду считаешь, что твоя статья о бунтовщиках из «Общества Джонни Реба» — один из пяти лучших художественных репортажей за последний год? Нет, в самом деле? А что ты скажешь по поводу моей постоянной колонки о фейерверках? Вот она, судя по откликам, действительно затронула людей за живое.

Губы Уильяма тронула легкая улыбка, которая не коснулась его глаз.

— Наслышан.

— А моя статья о пенсионных пособиях, — не умолкал Шоумак. — Мое исследование на предмет того, каким образом фактор увеличения продолжительности жизни влияет на желание крупных корпораций выплачивать пенсионные пособия, которые были законно заработаны. Блестящий материал! — отрывисто проговорил он. — И прекрасно написано. — Он внезапно схватил бутылку виски со стола, запрокинул и секунд на десять присосался к горлышку. Поставил обратно и злобно уставился на Дивейна. — Думаешь, тебе удастся победить?

Дивейн пожал плечами, его массивные мышцы легко заходили под черной тканью смокинга.

— Трудно сказать, мсье Шоумак.

— А ты знаешь, что меня еще ни разу не выдвигали?

— Знаю.

— Ах да. — Шоумак осоловело заморгал и вернулся к своей бутылке. — Кажется, я об этом уже говорил.

Уильям Дивейн сидел и спокойно наблюдал, как заполняется зал. Он не очень любил бывать в Нью-Йорке, и если бы его не выдвинули на премию, то вообще бы не приехал.

И ему не слишком-то нравился Терри Шоумак.

В посещении столицы имелся, правда, и свой плюс, но только один.

Спустя шесть часов Дивейн, по-прежнему в смокинге, пересек Барьер и двинулся пешком по ночным улицам Лонг-Айленда. Огни патрульных аэрокаров и «глаза» воздушных видеокамер тихо мигали в небе над головой, но Дивейн не позволял себе поддаться ложному чувству безопасности. Миротворческие силы не придут на помощь одинокому человеку, бредущему ночью по территории Фринджа, если с ним случится какая-то беда.

Дивейн, однако, вовсе не имел намерения доводить дело до крайности. Дважды, пока он добирался из сектора патрулирования до дома Макги, к нему приставали бандиты из Цыган Макута, завернутые в американский флаг в честь завтрашнего Дня независимости, но Дивейн попросту не обращал на них внимания. И оба раза Макуты, сами не понимая почему, покорно расступались и позволяли ему пройти.,

Над дверью Макги тускло поблескивала объективом единственная камера наблюдения. У входа стояли двое. Один держал лазерный карабин «эскалибур», второй выглядел безоружным. Ростом и мускулатурой оба могли с успехом посоперничать с поздним посетителем.

— Уильям Дивейн, — представился тот. — На встречу с мистером Макги. Он меня ожидает.

После ужина они вернулись в кабинет Макги на третьем этаже. Здесь были сплошные окна: одно выходило во внутренний двор, где размещался ресторан, второе — наружу, на Фриндж. Из третьего открывался вид на реку и ночной парад стратоскребов Манхэттена.

И это были настоящие окна, не голограммы. Фриндж за минувшие годы стал куда менее опасным местом и рассадником преступности, нежели в былые времена. Это было неизбежно: те, кто больше всего пострадал во время Большой Беды, теперь умерли, а их дети, хоть и превосходящие крутизной родителей, пребывали, в отличие от последних, в достаточно здравом рассудке. Беспорядочная пальба по всему живому, возникавшая раньше по поводу и без, нынче сделалась редким явлением, и иметь окна вновь стало безопасным.

Единственную стену без окна украшал большой американский флаг.

Над столом висела плоская любительская фотография яхты, которой когда-то владел хозяин дома.

Экран в углу был настроен на заседание правления «Электроник тайме», вторая голограмма, рядом, показывала сцены из «Ньюсборд». Эпизоды бунта — горящие машины, погромы, стычки с миротворцами — один за другим сменялись на экране.

По иронии судьбы, уличные беспорядки, приуроченные ко Дню независимости, во внутреннем мире становились все более ожесточенными, в то время как в пределах Фринджа постепенно сходили на нет. Макги видел только одно горящее здание.

— Это было восхитительное зрелище, — сказал Дивейн. — Новостные Танцоры, даже из числа номинированных, то и дело сбегали из зала во время награждения, чтобы посмотреть, как проходят бунты.

Старик рассеянно кивнул.

— Вас не огорчило поражение?

Дивейн отпил кофе с бренди, приготовленный ему Макги, и улыбнулся:

— Так, немного, говоря по правде. Награда затруднила бы мне возможность работать анонимно. Да и вообще, я редко берусь за художественные материалы. — Он задумался, может ли Макги представить себе, как сильно он хотел проиграть? Вслух же заметил: — Хотя премия сама по себе штука неплохая.

— Пять тысяч кредиток, верно?

— Это далеко не все, Макги. Лауреатам платят по более высоким расценкам. И даже не столько за работу, сколько за право поставить его имя на первой странице. За год я заработал бы в несколько раз больше премиальной суммы.

— Вам точно не обидно? Дивейн помотал головой:

— Нет. Но кто знает, что принесет будущее? Небольшой запас кредиток никогда не помешает. Макги ухмыльнулся:

— Вполне с вами согласен. Я сам за свою нелепо долгую жизнь разорялся чаще, чем хотелось бы вспоминать. — Он помолчал, потом неожиданно спросил: — Чисто из любопытства, сколько вам лет?

Дивейн даже глазом не моргнул:

— Сорок семь.

Макги покачал головой:

— Неправда. Я как-то упомянул Боба и Рея в разговоре с вами, и оказалось, что вы о них знаете. Никто из тех, кто не слышал их выступлений, не помнит о них сейчас.

Дивейн без труда вывернулся:

— Послушайте, Макги, у вас удивительно подходящий для новостного Танцора склад ума: вы всех подозреваете. На самом деле все очень просто. Я как-то проводил исследование в архивах Техасской театральной комиссии и постоянно натыкался в старых документах на имена Боба и Рея, считавшихся в то время одним из лучших комических эстрадных дуэтов.

— Пусть так. Но вы и в других случаях реагировали аналогично. Вы помните слишком многое из того, что помню я. Вы помните вещи, которые не может помнить человек не моего возраста. — Макги пожал плечами. — Так что не рассказывайте мне сказки. Я сам трижды прошел экспериментальный курс омоложения, без которого такие, как мы, давно бы загнулись. Мне просто хотелось узнать, где то же самое проделали с вами? Взять, например, вашу кожу. Ни морщин, ни складок, ни обвисания, да и суставы на руках как у мужчины во цвете лет. Кто бы ни потрудился над вами, результат меня впечатляет.

— Приятно слышать, — вежливо наклонил голову Дивейн, после чего резко сменил тему: — Я очень благодарен вам за копию проекта решения МКР снова начать стерилизацию занятых на Общественных работах. Этот материал здорово помог мне в написании статьи.

— Нисколько в этом не сомневался, — кивнул в свою очередь Макги, демонстрируя тем самым, что не настаивает на продолжении предыдущего разговора. Когда он снова заговорил, его голос звучал мрачно. — Это было глупейшим решением, Уильям. Мы близки к тому, что Миротворческие силы перестанут называть мятежи беспорядками, а назовут их восстанием. Всего лишь год отделяет нас от празднования Трехсотлетия, а Министерство возвращается к самой непопулярной мере по контролю за рождаемостью из всех, какие только видела Оккупированная Америка. У одного из моих официантов сестра была на Общественных работах. К сожалению, я не знал об этом, иначе просто заплатил бы долг и освободил девушку. К тому времени, как он обратился ко мне, было уже слишком поздно — они ее стерилизовали. И мне наплевать, что там утверждают чинуши из Министерства. Я знаю, что этот чертов якобы безвредный для организма трасформирующий вирус, который они используют, убивает людей.

Уильям Дивейн согласно кивнул:

— Должен сказать вам, что и я не жду ничего хорошего от будущего лета. Это будет плохим временем для Земли, а особенно для Северной Америки.

Макги поднялся из-за стола и подошел к окну, держа в руке открытую банку пива. Дивейн подумал, что он забыл о нем, поскольку не сделал ни глотка с тех пор, как откупорил жестянку.

— Вы в курсе, что я теряю деньги на этом ресторане и гостинице?

— Да.

— Люди считают меня богатым. — Макги фыркнул. — Фринджу нужны эти заведения, вот я и держу их. Отель предоставляет помещение для того, чтобы Макуты и Храмовые Драконы вели переговоры. Это нейтральная территория, которой они нигде больше не найдут. Ресторан — просто спокойное место, куда люди могут прийти и посидеть, зная о том, что их не побеспокоят. В пределах Фринджа, Господь свидетель, такие заведения по пальцам одной руки пересчитать можно.

Дивейн на этот раз воздержался от комментариев.

— Сам Неуловимый Трент частенько сюда захаживал. До того, разумеется, как выбрался из Фринджа и стал знаменитым. Дивейн заинтересовался:

— Вы никогда об этом не говорили. Вы его знали?

— Близко — нет. Он тогда был таким же подонком, как все остальные.

— Из этого можно выжать что-нибудь для статьи?

— Едва ли. Не берите в голову, просто к слову пришлось. Дело в том, Уильям, что в последнее время я начал отказываться от заданий Министерства. Меня уже тошнит от этой работенки. Да и раньше, честно говоря... Особенно когда задания поступали из Отделов спецопераций и технологической оценки. Как правило, они обращались ко мне, когда какой-нибудь геник вырывался из-под контроля и его надо было срочно найти и остановить. Между прочим, меня ни разу не пытались нанять, чтобы прикончить беглеца. Если один из них погибал в ходе преследования, что случалось крайне редко, заказчики оставались весьма недовольны. Сомневаюсь, что они опять решат воспользоваться моими услугами. На прошлой неделе я отказался от работы, которая... — Макги запнулся на середине фразы и искоса бросил на Дивейна подозрительный взгляд. — Не важно, это детали. Политическое дело и крайне щепетильное. Я ведь раньше никогда не отказывался от работы по политическим мотивам. Боюсь, что мой отказ их сильно разочаровал. И не удивлюсь, если их разочарование выразится в каких-то конкретных действиях. — Макги в упор посмотрел на собеседника. — Я вел записи обо всех операциях, которые проходили с моим участием по заданиям Министерства. Более того, я сохранил эти записи, хотя дважды давал подписку о неразглашении, согласно подзаконным актам сорок восьмого и пятьдесят четвертого годов.

— Вы отдаете себе отчет, мистер Макги, что, всего лишь рассказывая мне об этом, вы уже совершаете государственную измену? — тихо произнес Уильям Дивейн.

— Я готов продать свои дневники, — невозмутимо продолжал Макги, пропустив мимо ушей слова журналиста.

— Я вас внимательно слушаю.

— Мне нужны наличные.

— Сколько?

— Десять тысяч.

— В ваших материалах найдутся сенсационные факты?

— По меньшей мере один. Но и все остальное представляет собой весьма ценную информацию к размышлению. Попадается такое, о чем вы нигде больше не узнаете.

Уильям Дивейн посмотрел ему прямо в глаза и уверенно объявил:

— Продано. Так о чем там речь?

— Хорошо, — медленно произнес Макги. — Вы когда-нибудь слышали о хронокапсуле в виде шара, найденной в Швейцарских Альпах в семьдесят втором? И о парне, обнаруженном внутри?

Пассажирский шатл перенес его в Ирландию через Атлантику быстрее чем за час.

В затемненном салоне Уильям Дивейн просматривал записи Макги. Это действительно был на редкость любопытный материал, отражающий сорокалетнюю работу старика на Отдел спецопераций и другие департаменты МКР. Дивейн сильно сомневался, что заполучил полное описание всей деятельности Макги на этом поприще. Старый лис наверняка тщательно отредактировал дневники, прежде чем продать их ему. С другой стороны, Дивейн был почти уверен в том, что все купюры сделаны по чисто личным мотивам — с целью обезопасить себя и, может быть, еще кого-то из действующих лиц.

Вот только обещанная сенсационная история оказалась полной нелепицей.

Сферическая хронокапсула, якобы найденный внутри человек, особое внимание к находке, проявленное самим Генеральным секретарем, наконец, таинственное исчезновение содержимого, переданного на попечение и под охрану Миротворческим силам, — все это за милю отдавало высосанной из пальца статейкой в каком-нибудь бульварном журнальчике. Дивейн был прагматиком и не смог бы, как ни старайся, представить более неблагодарный материал, нежели тот, что попал ему в руки. Репутация журналиста будет безнадежно испорчена, если нечто подобное когда-нибудь увидит свет под его именем.

Скорее всего, историю сфабриковали, а Макги каким-то образом введен в заблуждение. Если же, что крайне сомнительно, в этом содержится хотя бы доля правды, то публиковать такой материал было бы верхом идиотизма. Дивейн миллион лет назад усвоил, что не следует простому смертному слишком сильно раздражать властей предержащих. А Шарль Эддор вызывал у Дивейна такое уважение, как мало кто из государственных деятелей со времен Алмундсен и Моро. В списке действующих политиков, кому Дивейн посмел бы доставить неудовольствие подобной публикацией, Эддор занимал последнее место.

Через полчаса полета новостной Танцор выключил ручной компьютер и откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза.

Он не закончил чтение всех записей Макги, но, если в «информации к размышлению» не окажется еще какого-нибудь неожиданного «бриллианта», по всему выходило, что он сделал неудачное приобретение.

Впрочем, его мало волновали уплаченные за материал деньги: такие покупки всегда рискованное дело, а Макги — человек честный. Дивейн без сожаления выбросил эту историю из головы и приготовился вздремнуть.

Беда в том, что мысли постоянно возвращались к бумагам Макги, что и не давало ему покоя.

Поскольку ему не удалось купить билет сразу до Дублина, пришлось сначала лететь в Белфаст и уже оттуда добираться до места назначения. На стоянке космопорта он нанял такси, дал свой домашний адрес и попытался заснуть. Путешествие из Нью-Йорка в Ирландию заняло меньше часа, такси понадобилось вдвое больше, чтобы доставить его до дома, — за триста километров к югу от Белфаста и за пятьдесят от морского побережья.

История, черт бы ее побрал, занозой засела в башке.

Дивейн закрыл глаза и честно постарался заснуть. Но уже через десять минут после начала поездки он раздраженно вздохнул, открыл глаза и включил компьютер, в растерянности обнаружив, что не знает, с чего начать.

Уставившись в светящийся монитор, он поднес трасет к виску и, задумавшись на мгновение, дал команду: суммарный анализ. Он сам не знал, что его дернуло добавить к заданию после небольшой паузы уточняющую деталь: поля замедления времени.

Он все еще продолжал считывать выдаваемую информацию, когда аэрокар приземлился в самом центре округа Корк.

Дом, казалось, вырастал прямо из склона холма, нависая над небольшим ручьем. Его стены были сложены из нетесаного камня, окна представляли собой узенькие амбразуры, да и весь он выглядел каким-то убогим и невзрачным, хотя в действительности являлся гораздо большим, чем представлялось снаружи. В противоположном конце долины виднелись развалины старого замка Килгард, в котором, как смутно припоминал Дивейн, ему когда-то довелось жить.

К дому вела полуразбитая бетонка. Ей было более ста лет, и она напоминала о тех далеких днях, когда машины передвигались на колесах, а за рулем сидели люди. Такси приземлилось. Двигатели стихли, как только аэрокар коснулся грунта. Дивейн прикоснулся монитором к счетчику, вышел и остановился в начале дорожки, ведущей к дому. У него было прекрасное зрение, и через мгновение он увидел, как мигнул крошечный огонек у фундамента дома. Это означало, что система безопасности опознала Дивейна. Он уверенно зашагал по дорожке, поднялся по ступенькам, приложил ладонь к двери и подождал, пока она откроется.

Дверь была еще одним показателем возраста дома — она не отъезжала и не сворачивалась; сделанная из прочного дуба и укрепленная полосами из нержавеющей стали, она распахнулась. Дивейн сам навесил ее в тысяча девятьсот двадцать втором году.

Он и дом построил сам, своими руками укладывая камень за камнем, более четырехсот лет назад.

Внутри автоматически зажегся свет. Жилую комнату освещала пара торшеров, переделанных из софитов, когда-то использовавшихся при съемке фильмов. Дивейн приобрел их на распродаже в Голливуде в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году.

Он поднялся в спальню. Здесь начиналась маленькая лесенка, ведущая на поросшую травой площадку на вершине холма, откуда прекрасно были видны все подходы к дому Дивейна.

В подвале находились замаскированные входы в три подземных туннеля. Один из них достигал подножия холма, два других вели в противоположных направлениях. Длина каждого составляла четыреста метров, и ему потребовались десятилетия, чтобы выкопать и укрепить их.

В доме также имелись водопровод и электричество; тридцать лет назад Дивейн установил в подвале автономный генератор и постепенно отключился от энергетической системы Ирландии. Он не платил по счетам и не покупал ничего в местных магазинах.

Его доступ в Инфосеть осуществлялся через небольшую тарелку, установленную на склоне холма. Для налоговой полиции он не существовал как частное лицо и официально являлся ирландским представителем импортно-экспортной компании, зарегистрированной в Оккупированной Америке.

Насколько это было возможно, он не оставлял следов своего существования, но все равно было трудно добиться достаточной степени анонимности, и с каждым проходящим веком это становилось все сложнее.

Спальня могла бы сойти за каюту какого-нибудь английского капитана девятнадцатого века. Здесь он установил самое современное оборудование. Дивейн разделся, повесил одежду в шкаф, а на тумбочку у кровати положил оружие — карманный мазер и нож для ближнего боя.

Уже лежа в постели, в тепле и безопасности, он вдруг обнаружил, что по-прежнему не может заснуть. Через полчаса Дивейн вскочил, злясь на весь мир и на самого себя, накинул халат и снова принялся читать записи Макги.

ВЕСНА 2072 ГОДА

ОТГОЛОСКИ ВЗРЫВА

1

Суббота, 13 февраля 2072 года.

На черном мраморном полу коридора в Институте передовых археологических исследований в Лионе, засунув руки в карманы пальто, стоял старик, чьи потускневшие с возрастом светло-серые глаза беспокойно шарили вокруг. Он казался символом самой старости, но не из-за внешности, а благодаря своим манерам, скупым жестам и экономным движениям, обучиться которым до достижения столетнего рубежа не успевает никто. Кожа на его руках и шее была дряблой, однако во всем остальном, если судить по внешнему виду, он мог быть немного старше шестидесяти.

На самом деле он родился в тысяча девятьсот двадцать втором, и недавно ему исполнилось сто сорок два года.

Через несколько минут заметно нервничающая женщина-администратор предложила ему присесть. Хотя старик превосходно владел французским, он ничего не ответил, а она не решилась повторить предложение.

Он промыкался так больше часа, когда наконец прибыл доктор Свен Айнгардт. Старик не спешил, он стоял перед двойными стеклянными дверями, наблюдая, как по улицам растекается туман, и игнорируя появление профессора. Уличную сцену он предпочел дешевой стенной голограмме — серии не слишком удачных картинок, рекламирующих сам Институт. «Порядок приема пожертвований, — информировала его надпись крупным Шрифтом на французском, — вы можете узнать по четвертому каналу ваших наушников». «Еще один аргумент против этих чертовых новомодных прибамбасов», — с циничным удовольствием подумал старик.

Айнгардт говорил по-английски почти без акцента.

— Мсье Макги. Рад вас видеть. Пожалуйста, примите искренние извинения за опоздание. Подъемник отключили на время проверки рельсового пути до Лиона. Вероятно, угроза террористического акта со стороны «Эризиан Клау».

Макги не отвечал в течение примерно пятнадцати секунд. Наконец он оторвался от изучения туманной аллеи и в упор посмотрел на доктора, нерешительно протягивающего ему руку для пожатия. Айнгардт был высоким, худым человеком лет пятидесяти, щека его то и дело подергивалась от нервного тика. Макги холодно кивнул, не вынимая рук из карманов, и процедил сквозь зубы:

— Мистер Макги, если вы не возражаете. Что ж, пойдемте посмотрим на вашу игрушку.

В лифте, во время спуска в подвальное помещение, доктор сделал ошибку, попытавшись завязать разговор.

— Я слышал, вы держите ресторан на территории Фринджа в Нью-Йорке, мистер Макги?

— Да.

— И еще гостиницу там же. Любопытное хобби для служащего Министерства по контролю за рождаемостью.

Макги коротко взглянул на Айнгардта, сверкнув бледно-серыми глазами.

— Я не работаю на охотников за младенцами. Я выполняю отдельные задания Отдела спецопераций, являющегося всего лишь одним из департаментов Министерства, и делаю это только тогда, когда мне захочется. Ресторан и гостиница — это мой бизнес. — Старик помолчал, задумавшись. — А вот охота за гениками-бродягами и прочие глупости для Отдела технологических оценок — это как раз хобби.

В подвале было так же холодно, как на улице, и Макги порадовался, что не снял пальто. В такую рань в субботу большинство служащих института отсутствовало, что тоже совсем не огорчило старика.

Шар находился в центре свободного пространства радиусом примерно двадцать метров. Все было именно так, как предупреждали Макги. Зеркальная сфера около четырех метров в диаметре с идеально отражающей поверхностью. Она покоилась в огромном кольце, подвешенном на толстых цепях из какого-то тусклого металла, возвышаясь над железобетонным полом ровно настолько, чтобы под ней мог проползти человек. Макги провел кончиками пальцев по шару. Тот был таким скользким, что казался влажным. Старик положил ладонь на поверхность и слегка толкнул. Шар чуть-чуть качнулся в поддерживающем его кольце. Айнгардт торопливо заговорил:

— Его обнаружила немецкая альпинистка Кандейс Тренинг. Две недели назад. Она путешествовала в горах Валь-д'Энтремо в Швейцарии; это примерно две тысячи триста метров над уровнем моря. Команда: картинка первая.

Рядом с шаром появилась голограмма, показывающая скалистый перевал в Швейцарских Альпах. На изображении превалировали белые и синевато-серый тона.

— Это рядом с перевалом Сен-Бернар, немного севернее итальянской границы. Команда: дальше.

Вторая голограмма демонстрировала громаду скалы с серебристым пятнышком на фоне серой каменной стены.

— Недавний обвал открыл часть сферы. Тренинг очистила поверхность насколько смогла, сфотографировала шар под разными углами, а потом спустилась. Коллега в Гамбурге — это на севере Германии, — которому она показала фотографии, отправил их мне, потому что мы расположены ближе всего к объекту.

— Я знаю, где находится Гамбург. Доктор Айнгардт неуверенно улыбнулся:

— Прошу прощения. Вы, американцы, часто несильны в европейской географии. — Макги уставился на доктора, отчего улыбка сползла у того с лица. — Ну не все, разумеется, — поспешно добавил Айнгардт.

— Продолжайте, доктор.

— В прошлый уик-энд мы отправились на место — я и двое моих помощников. Кирки и лазеры, никакой взрывчатки. Мы заранее договорились действовать предельно осторожно, чтобы не повредить объект.

Голограмма мигнула, превратившись в видео, снятое ручной камерой. Качество было плохим, и Макги понял, что это не подделка. Наблюдение, сделанное им многими годами раньше, привело его к парадоксальному выводу, что фальшивые документы, голограммы и записи почти всегда отличаются высоким уровнем профессионализма и очень часто превосходят качеством настоящие. Изображение крупным планом представляло сферу, вокруг которой Айнгардт и его помощники производили раскопки.

— Мы взяли образцы породы. Как вы здесь видите — в непосредственной близости от шара. Нам повезло: в четырех сантиметрах над поверхностью сферы мы обнаружили окаменелость в виде ветки кустарника и провели сравнительный радиоуглеродный анализ. Я установил его возраст. Он составляет тридцать две тысячи шестьсот плюс-минус четыреста лет. По моим предположениям — а это всего лишь предположения, хотя они и подтверждаются косвенными доказательствами, — сфера была захоронена несколько раньше, возможно, тридцать пять-сорок тысяч лет назад. Мы знаем, что ее покрывали слои льда в конце ледникового периода, так как на самой нижней части скалы остались характерные борозды. Сфера обнаружена на территории, находящейся выше уровня роста деревьев. Поэтому и не отыскали ничего подходящего для радиоуглеродного анализа, кроме того кустарника, о котором я уже упоминал, отделенного от шара слоем скальной породы четыре сантиметра толщиной. Во всяком случае, когда слой льда сполз с этого гребня около двадцати тысяч лет назад, в конце ледникового периода, он оставил — вот здесь, по бокам гребня, — то, что называется горизонтальной мореной. В основном это коллекция из валунов и гальки, которую сгреб ползущий ледник и завалил вход в пещеру. Можно предположить, что землетрясение в шестьдесят шестом году обнажило сферу, и с тех пор она находилась там, ожидая, пока кто-нибудь придет и обнаружит ее. — После этого профессор замолчал, как будто дожидаясь реакции Макги. Когда же стало ясно, что тот не намерен ничего говорить, Айнгардт тяжело вздохнул и усилил освещенность. — Мистер Макги, могу я поинтересоваться, почему именно вас прислали сюда? Это одно из самых волнующих археологических открытий нашего века, возможно даже — за всю историю человечества, а я не могу заставить никого из Отдела технологических оценок хотя бы выслушать меня. Мадемуазель Ларон наложила запрет на публикации, никто не отвечает на мои звонки, я не могу...

— Она уверена, что это подделка.

Реплика визитера определенно выбила профессора из колеи.

— Прошу прощения, что вы сказали?

— Мадемуазель Ларон считает, что ваша сфера — мистификация, — терпеливо повторил Макги.

— Но... как?.. — Айнгардт даже заикаться начал, а потом взорвался: — Почему?1.

— Есть основания, — уклончиво проговорил Макги, с преувеличенным интересом разглядывая кончики пальцев, которыми прикасался к шару, потом поднял голову, взглянул на Айнгардта и вкрадчиво спросил: — Насколько я понимаю, вы утверждаете, что обнаружили артефакт, изготовленный на высоком технологическом уровне, возраст которого составляет порядка тридцати пяти тысяч лет?

— Да! Думаю, это оставленный пришельцами... Макги кивнул.

— Так вы и написали в письме мадемуазель Ларон. Что заставляет вас так считать?

Айнгардт побагровел и так надулся, словно силился выразить сразу несколько важных мыслей. Немного овладев собой, он с жаром воскликнул:

— Но это же очевидно!

— Не для меня. И не для Габриэль Ларон.

— Но... послушайте! — с отчаянием в голосе взмолился доктор. — Общеизвестно, что артефакты не обнаруживаются вне своего культурного слоя. Возьмем простейший пример: вы не найдете металлических предметов, не обнаружив по соседству примитивной плавильной печи. Вы не найдете сшитой вещи, без того чтобы не откопать поблизости хотя бы костяной иглы. Этот шар — продукт высокоразвитой цивилизации, и он очень старый. Тридцать пять тысяч лет назад такой цивилизации на Земле не существовало. Наша находка просто не может быть не чем иным, кроме как свидетельством визита пришельцев из космоса. Никакая человеческая цивилизация того времени и близко не была способна произвести изделия такого рода. Этот шар был захоронен в конце среднего палеолита. Орудия труда и инструменты в те времена были произведениями искусства и изготовлялись вручную из кремня, мистер Макги. Неандертальский тип хомо сапиенс еще не сделался доминирующим на планете. Это было очень давно.

Макги рассеянно кивнул:

— Вот и мадемуазель Ларон так считает. Томас Джефферсон как-то сказал, что ему гораздо легче поверить в то, что пара американских астрономов врет, чем в то, что с неба падают камни.

Доктор Айнгардт тихо проговорил:

— Но камни действительно падают с неба, мистер Макги. Старик ухмыльнулся, лицо его на миг перекосила злобная гримаса.

— Падают, падают. На следующей неделе команда из Отдела технологических оценок заберет это у вас.-Айнгардт открыл было рот, но Макги опередил готовый вырваться из его уст протестующий возглас: — Что бы ни случилось, вы меня больше не увидите. Спасибо, что уделили мне время.

2

Пятница, 27 февраля 2072 года

— Это очень медленное поле замедления.

— Пей, — весело поторопил физика Макги. — И расскажи мне все об этом.

Кевин Хольцман, худощавый, высокий и слегка сутулящийся молодой человек был уроженцем Великобритании. За те две недели, что он занимался исследованием швейцарского артефакта, Макги искренне полюбил этого парня. У Хольцмана висело три серьги в правом ухе и пять в левом, его прикид отличался яркой крикливостью, и о нем частенько поговаривали, что выглядит он совсем не тем, кем является на самом деле, а именно лучшим физиком своего поколения, не подключенным к искусственному разуму. В той узкой области, где он был специалистом, молодой человек демонстрировал могучий, всепроникающий интеллект, порой приводивший Макги в замешательство.

К счастью, Кевин еще и пил. Как в компании, так и без.

Макги и Хольцман сидели в тихом, тускло освещенном, отделанном красной кожей зальчике бистро в предместье Парижа. То обстоятельство, что кожа для обивки была выращена искусственным путем в одной из промышленных лабораторий генной инженерии, а не содрана со спин животных, мало беспокоило Макги, даже если он об этом и задумывался. В конце концов его собственная печень, правая нога до колена, оба глаза и вся кожа с макушки до пят тоже являлись результатом работы генных инженеров.

Хольцман покосился на остатки жидкости в своем бокале и единым махом опрокинул его в рот.

— Ладно. Я не должен бы говорить тебе это, Макги...

— Я знаю. И ценю.

— ...но я не понимаю, какого дьявола тот тип из Отдела спецопераций интересуется...

Макги жестом остановил возмущенные излияния физика:

— Я бизнесмен, Кевин. Я держу отель. И ресторан. Хольцман кивнул:

— Конечно. Так вот, дело в том, что это не подделка. Не может быть подделкой. То, что находится в шаре, настолько необычно, что я... — Он замолчал, подбирая слова, потом снова заговорил: — Слушай, я даже не знаю, как тебе это объяснить...

— А ты попытайся, — предложил Макги.

— Ладно, попробую. — Хольцман махнул роботу-официанту, который крутился возле столика, приказал: — Еще пару того же, — и повернулся к Макги. — Во-первых, там нет внешнего источника энергии. Те поля замедления, что мы можем создать сегодня, питаются от внешнего источника. Допустим, мы поместим источник энергии внутри поля. Тогда, при включении поля, источник, снабжающий его энергией, тотчас замедлится тоже. Понимаешь? Чем медленнее поле ты пытаешься генерировать, тем медленнее действует источник внутри и тем меньше энергии он генерирует. Очень скоро твое поле перестает действовать. Самое большее, на что его хватает, — это около шестнадцати часов. Макги, мы уже на протяжении двадцати-тридцати лет знаем, что должен существовать какой-то прорыв, критическая точка, после которой поле начинает само себя поддерживать.

Для этого требуется быстрый источник энергии и бесконечно медленное поле замедления. Батареи не сработают. Ядерная реакция уже ближе, но идеальным вариантом была бы полная аннигиляция материи, в процессе чего высвобождается столько энергии, что даже небольшой ее источник, размером, скажем, с футбольный мяч, сможет поддерживать функционирование вневременной капсулы в течение сотен тысяч лет.

Официант поставил перед Хольцманом виски, а перед Макги пиво в фигурной бутылке черного дымчатого стекла. Одной из причин, по которым Макги выбрал это бистро, послужило то обстоятельство, что здесь было единственное место в Париже, где не подавали пиво в опостылевших пластиковых упаковках. Капли скатывались с запотевших боков бутылки, Макги проигнорировал поставленный перед ним бокал и начал пить прямо из горлышка.

— Как ты думаешь, вы сможете открыть его? Хольцман медленно кивнул, любовно поглаживая наполненную почти до краев пузатую рюмку.

— Думаю, да. Наверное. Представляешь, Макги, эта чертова штука — она медленная. Мы обстреливали эту фигню из нейтринной пушки. Так вот, анализы показали, что отражающая способность сферы составляет девяносто десять и шесть девяток после запятой процентов. Мы измерили, сколько проникло внутрь, и произвели расчеты. — Физик поколебался, потом тихо произнес: — Возраст этого шара, когда его откопали, определили в тридцать пять тысяч лет. Макги, за эти тридцать пять тысяч лет внутри шара прошло около трех минут.

— Ого! — чуть не присвистнул старик и добавил после паузы: — Очень... очень любопытно. Хольцман согласно кивнул:

— Да уж. Мы все гадаем, что обнаружится внутри этой чертовщины.

Макги выпрямился.

— Вы знаете, как его открыть?

— Думаем, да. Нужно поместить шар в другое поле замедления. Загвоздка в том, что мы пока не способны создать поле, действующее внутри другого поля. Теоретически это возможно, но мы не знаем, с чего начать. Некоторые уравнения становятся... бессмысленными. Мы собираемся воспользоваться полем замедления в швейцарском научно-исследовательском филиале корпорации «Титан индастриз». Это частная лаборатория, но она спонсируется Объединением. Ты знаешь Марка Паккарда?

— Нет.

— Он президент «Титан индастриз», а лаборатория — их дочернее предприятие. Нам потребуется его разрешение, чтобы очистить от персонала весь комплекс "Б", где поддерживается поле замедления. Это самое большое поле в Системе, Макги. Не самое медленное — в Поясе уже создано микрополе почти с такими же параметрами, как у нашей хронокапсулы, — но только там оно достаточно велико, чтобы вместить шар. Мы собираемся взять гвардейца Миротворческих сил, надеть на него защитный скафандр и поместить вместе со сферой в поле лаборатории. Скафандр — на тот случай, если внутри шара окажутся вирусы, отравленный воздух и все такое прочее. — Хольцман натянуто улыбнулся, губы его подрагивали. — Ты вообще понимаешь что-нибудь в физике замедления?

Макги только фыркнул в ответ.

— Ясно. Хорошо. — Хольцман надолго замолчал, присосавшись к выпивке. Оторвавшись наконец от рюмки, он взглянул на старика: — Думаю, мы позволим гвардейцу пробыть внутри сферы сорок пять секунд. Во внешнем мире это составит неделю времени. Допустим, Паккард пойдет нам навстречу. Допустим также, что мы правильно разобрались с функциональным назначением шара, а не имеем дело с чем-то принципиально иным. Так вот, если мы при всем при этом еще и нигде не лажанулись, — закончил он, заглатывая остатки виски, — торжественная церемония открытия состоится в четверг.

3

Вневременной шар, холодный и чужеродный, покоился в центре экспериментального комплекса "Б" лаборатории «Титан индастриз» — длинного и тускло освещенного ангара, где генерировалось самое мощное на Земле поле замедления.

Облаченный в черный с серебром скафандр, сержант Гвардии Миротворческих сил Сэмюэль де Ностри сидел на скамье в конце помещения. Шлем от гермокостюма лежал рядом с ним.

Остальные миротворцы стояли на постах по всему периметру ангара, попарно охраняя каждый вход и выход. Отдельная группа гвардейцев, вооруженных универсальными «эскалибурами», оцепила хронокапсулу. Всем им было строго запрещено разговаривать друг с другом, а особенно с де Ностри.

Несмотря на слабую освещенность, де Ностри, как и другие гвардейцы, отлично видел все окружающее. Его глаза сильно отличались от тех, с которыми он появился на свет двадцать семь лет тому назад. Модифицированные органы зрения гвардейца-киборга превосходили натуральные по всем параметрам. Зрительные нейроны в мозгу сержанта воспринимали зеркальную сферу как сверкающую в огнях елочную игрушку. Он старался не смотреть на медботов — медицинских роботов, выстроившихся в ряд справа от него. Их присутствие нервировало сержанта.

А еще он изо всех сил старался не смотреть в сторону важных шишек: представителей командования Миротворческих сил, МКР, референта из Администрации Генерального секретаря и еще полудюжины чиновников высокого ранга, стоящих на наблюдательной платформе по левую руку. Двоих он знал лично. Макги был агентом Отдела спецопераций Министерства по контролю за рождаемостью, а референт, Александр Моро, родной внук самого Жюля Моро, по слухам, являлся близким другом Генерального секретаря Эддора.

Но пуще всего он страшился встретиться взглядом с Мохаммедом Венсом, офицером по особым поручениям, пристально наблюдающим за ним с платформы. Де Ностри не знал, что его ожидает. Венс не сказал ему, когда предложил вызваться добровольцем. Само собой подразумевалось, что такое предложение — высочайшая честь, оказанная ему исключительно благодаря безупречному послужному списку и происхождению: ныне покойный дядя Сэмюэля, Жан-Луи де Ностри, заслуженно считался величайшим генным инженером двадцать первого столетия. Стоит ли говорить, что сержант согласился, не раздумывая.

И только теперь, когда он узнал, что ему предстоит, Сэмюэль де Ностри начал подумывать, не слишком ли он поторопился, подписавшись на это дело.

Внутри этого чертова поля могло оказаться все что угодно, абсолютно все! Предыдущей ночью Сэмюэль так и не смог заснуть, вспомнив сказку, которую ему рассказывали в детстве, — сказку про джинна в бутылке.

Джинн обладал огромной мощью, и через тысячу лет, проведенных в заточении, он дал клятву, что исполнит любые три желания тому, кто откроет пробку и выпустит его на волю.

Спустя две тысячи лет он поклялся вечно служить тому, кто освободит его из бутылки.

Через три тысячи лет разочарованный джинн в сердцах дал страшную клятву, что до конца времен будет мучить и терзать несчастного, который вернет ему свободу.

Сэмюэль де Ностри все утро тщетно пытался забыть эту сказку.

Кевин Хольцман похлопал его по плечу и сказал:

— Поднимайся на платформу и стой у отметки.

Сэмюэль де Ностри сделал три шага вверх и два вперед. Сейчас он находился внутри периметра черных опор, которые будут генерировать внешнее поле. Отметка, о которой говорил Хольцман, представляла собой просто кусок липкой ленты, в спешке наложенной на сияющую чистотой поверхность платформы.

Теперь киборг имел возможность рассмотреть зеркальную поверхность капсулы с расстояния всего тридцать сантиметров. Лучше бы он этого не делал. Оболочка сферы отразила его собственную физиономию в чудовищно искаженном виде, как кривое зеркало в комнате смеха.

— Надеть шлем.

Де Ностри с молниеносной быстротой, выработанной годами практики, защелкнул шлем. Вот и еще одна из причин, по которой ему предложили вызваться добровольцем: он три года прослужил там, где привычка носить скафандр становится второй натурой. Все звуки внешнего мира исчезли, и де Ностри почувствовал легкую вибрацию. Его периферийное зрение было замещено индикаторами шлема. Теперь шар стал всем его миром, единственным, что он видел.

На индикаторе в крайнем правом углу поля обзора загорелась красная семерка. Первые шесть каналов представляли общедоступные частоты связи. Каналы номер семь и восемь были резервными и использовались только Миротворческими силами. Остальные, с девятого по двенадцатый, предназначались для Космических сил.

Де Ностри четко произнес:

— Команда: на седьмом.

Через мгновение до его ушей донесся глубокий, рокочущий голос комиссара Гвардии Мохаммеда Венса:

— Сэмюэль?

— Я, мсье комиссар.

— Помни, что ты представляешь интересы и защищаешь репутацию Миротворческих сил. Не теряй головы и не натвори глупостей.

— Слушаюсюв, мсье комиссар!

— Надеюсь, я не ошибся, выбрав для этого задания тебя. Доктор Хольцман хочет поговорить с тобой на третьем канале. Де Ностри нахмурился.

— Есть. Команда: на третьем.

Голос ученого, резкий и скрипучий, заполнил шлем де Ностри. Говорил он с преувеличенной бодростью:

— Ну как, готов встряхнуться, старина?

Де Ностри плохо понимал по-английски, а в радиосвязь не была введена программа перевода, поэтому ему потребовалось несколько секунд, чтобы перевести иностранные слова.

— Если я правильно понял вас, то да. Думаю, я готов. Вы... вы говорите по-французски, мсье Хольцман?

— Конечно.

— Пожалуйста, перейдите на этот язык. Секунда полной тишины, потом сухой смешок Хольцмана. Он заговорил на французском почти без акцента:

— Как хочешь. Нам осталось минута и тридцать секунд. Я буду отсчитывать по пять в обратном порядке, начиная с тридцати секунд. Когда установится внешнее поле замедления, шар раскроется почти сразу же. Помни: самое важное, что ты должен сделать, — это выключить генератор поля шара, если ты его обнаружишь и поймешь, как это сделать. Только не повреди его; возможно, он работает на аннигиляции материи и антиматерии. Поверь, мне никак не улыбается выключить поле через неделю и обнаружить внутри спекшуюся корку.

— Надеюсь, до этого не дойдет, мсье.

Стоя в пяти метрах за панелью управления полем, Хольцман удивленно моргнул — гвардейцы Миротворческих сил никогда не отличались чувством юмора, — а потом немного устало улыбнулся.

— Я тоже. Если ты не сможешь выключить генератор, постарайся находиться как можно дальше от него при счете «сорок пять». Когда наше поле ослабнет, шар восстановится. Ладно, начинаю отсчет... тридцать секунд... двадцать пять...

Де Ностри обнаружил, что невероятно сильные мышцы его брюшного пресса, укрепленные при помощи трансформирующего вируса, бесконтрольно и болезненно сжались.

— ...двадцать...

Глубокое дыхание. Нанокомпьютер в основании черепа заметил выброс адреналина и включил стандартную программу реакции на угрозу. Сэмюэлю пришлось отвлечься, чтобы блокировать программу, когда компьютер попытался включить лазеры, скрытые в кончиках его указательных пальцев. Он с ужасом представил, как объясняет комиссару Венсу, почему он прожег дыры в собственном гермокостюме, и мысленно содрогнулся.

— ...десять...

«Через пятьдесят пять секунд, — отвлеченно подумал Сэмюэль де Ностри, — пройдет неделя».

— ...четыре... три... два... один...

В последнее мгновение сержант вспомнил, что надо зажечь фонарь на шлеме.

— Пуск.

Табло в левой части шлема мигнуло и показало ярко-красную цифру «45».

Мир исчез в светящемся белом облаке.

Он обнаружил, что заключен в тесный, сияющий кокон.

Кубическое поле замедленного времени в лаборатории «Титан индастриз» едва вмещало шар пришельцев. Де Ностри стоял, а поле находилось у него за спиной, над головой и под ногами. Оно окружало платформу с хронокапсулой, и это основание, еще недавно устойчивое и твердое под ногами, внезапно показалось ему зыбким и эфемерным. Единственный свет давал его фонарь, но между зеркальной поверхностью поля замедления и зеркальной поверхностью вневременного шара было так светло, что фонарь через секунду автоматически убавил яркость.

Таймер показал «43».

По-прежнему ничего не происходило. Де Ностри протянул руку в перчатке, пробежал пальцами по скользкой поверхности. Прошло уже несколько секунд, а шар по-прежнему остается в поддерживающем кольце, неподвижный, без всяких изменений. Неужели ничего не случится?

Сержант убрал руку с шара и в изумлении заморгал, когда... «34»... чья-то нога пнула его прямо в лицо.

Сфера исчезла. Внезапно появилось очень много пустого места, и встроенная программа самозащиты де Ностри отреагировала, не дожидаясь приказа его разума. Тело гвардейца оттолкнулось одной ногой, сложилось, отпрыгнуло назад и опустилось на полусогнутые ноги, балансируя на кончиках пальцев, метрах в трех от бьющегося в эпилептическом припадке тела... человека?

Спустя мгновение, оправившись от испуга, Сэмюэль понял, что на него никто не нападает. В трех шагах от него, на безукоризненно чистой поверхности платформы корчился, беспорядочно суча конечностями, человек. Даже сквозь шлем до гвардейца доносились его дикие крики. Мельчайшие детали запечатлелись в мозгу де Ностри с необычайной яркостью...."29" на таймере... Что-то латиноамериканское проскальзывало в чертах неизвестного, да и кожа была оливкового цвета. Из носа у него текла кровь, на губах пузырилась пена. Его одеяние из звериных шкур почему-то вызвало у де Ностри нелепую ассоциацию с опереточным траппером из второразрядного сенсабля о временах освоения прерий Дикого Запада.

Но ничего похожего на генератор, выключатель, тумблер... Одним словом, никакой техники, которую ему было приказано найти. Внезапно в правой руке «траппера» что-то блеснуло. На таймере осталось всего 22 секунды. Де Ностри ринулся вперед, обеими руками схватил правое запястье незнакомца и уперся ногой ему в плечо. Неловкими из-за перчаток пальцами де Ностри все же удалось вырвать штуковину из руки человека, невзирая на то, что тот вцепился в нее мертвой хваткой. Сержант чувствовал, как лопались связки запястья дикаря, и ломались его пальцы, когда необычайно сильные руки киборга отбирали у него устройство.

С этим механизмом в руке программа де Ностри не позволила ему находиться в непосредственной близости от опасного объекта. Один прыжок доставил его назад, к самому краю поля замедления, как можно дальше от бьющегося человека в шкурах.

Часы с правой стороны шлема показали "5".

Де Ностри с интересом уставился на предмет. Он показался ему на удивление тяжелым, хотя легко умещался на ладони. Около двадцати килограммов — вес значительный даже для его усиленных трансформирующим вирусом мышц. Продолговатый сфероид с парой гладких, овальных вмятин с одного края, похожих на клавиши. Очевидно, нажимая на одну, можно включить устройство, а на другую — выключить. Но на какую?

Он все еще гадал, когда таймер закончил отсчет. Внешнее поле замедления исчезло, и на невыразимо короткое мгновение де Ностри увидел несколько десятков фигур в гермокостюмах, плотной толпой окружающих платформу.

А потом вневременной шар снова закрылся.

Вокруг него.

В течение недели, которую де Ностри провел внутри поля замедления, блестящий зеркальный куб был окружен тройным слоем дезактивационных камер, каждая со своим отдельным шлюзом. Эту процедуру предложил провести Кевин Хольцман, поскольку такие же предосторожности применялись в нанотехнологии и генной инженерии, двух науках, где малейшие ошибки могли привести к далеко идущим последствиям. Три таких блока отделяли поле замедления от внутренности ангара, где его генерировали. Все ученые, работавшие внутри, были одеты в герметические костюмы.

Приготовились ко всем неожиданностям, насколько это было возможно. Четыре медбота ждали у края платформы: если де Ностри появится из поля с какими-либо повреждениями, самые лучшие медицинские технологии Системы будут к его услугам.

Внешняя дезактивационная камера всего на несколько метров не достигала крыши ангара, доходя по периметру почти до самого края платформы наблюдения. Несмотря на естественное любопытство и персональное приглашение Хольцмана присоединиться к работавшим внутри тента ученым, Макги предпочел остаться на платформе вместе с другими представителями правительственных учреждений и высшего командования.

Вместе с остальными он смотрел на голограмму, показывающую серебристый куб. Голос Хольцмана звучал немного напряженно, что не удивило Макги: минувшая неделя действительно выдалась тяжелой.

— Мы планировали выключить поле в два часа, но готовы уже сейчас. Даже если оставим все как есть, это добавит де Ностри всего лишь ничтожную долю секунды. Вот. Так какого черта мы ждем?

Макги не помнил, как вскочил на ноги и подошел к экрану. Боковым зрением он видел остальных вокруг и слышал, как они реагируют. Мохаммед Венс тихо сказал:

— Как интересно.

На какую-то долю секунды, такую малую, что Макги не был уверен, что действительно это видел, он заметил де Ностри на правом краю платформы, там, где действовало внешнее поле замедления. Потом снова проявился шар, но не один: на крайнем левом краю платформы бился, кричал и корчился какой-то человек в звериных шкурах.

На экране монитора Макги было отлично видно, как Кевин Хольцман сделал шаг на платформу, а потом замер.

Миротворец Сэмюэль де Ностри исчез, заключенный во временной капсуле пришельцев.

Шар оставался на месте ровно секунду — достаточно для того, чтобы эта сцена врезалась в память каждого. А потом легко, поскольку был теперь свободен от кольца, в которое его поместили до начала эксперимента, скатился с платформы, со звоном, похожим на колокольный, коснулся пола комплекса "Б" и покатился, словно мячик — самый большой мяч во Вселенной.

Все присутствующие на миг замерли, завороженные зрелищем бьющейся в судорогах человеческой фигуры и катящегося зеркального шара. Затем послышался раздраженный голос Хольцмана, срывающийся на крик:

— Где медботы? Я требую сию секунду доставить сюда эти гребаные медботы!

Джи'Суэй'Ободи'Седон боролся за свою жизнь. В первые секунды после прикосновения импульса китжана он понял, что погибнет без помощи товарищей. Сквозь пелену боли какая-то часть его мозга продолжала думать и делать все, чтобы отсрочить смерть. Он не осознавал, что вокруг него образовался временной шар, не чувствовал, как погрузился в темноту. В полном мраке он всеми силами старался установить хотя бы частичный контроль над собственной нервной системой, отчаянно пытался отдавать необходимые приказы, чтобы успокоить хотя бы частично огромную массу словно взбесившихся нейронов. Дважды ему удалось возобновить работу сердца после того, как оно останавливалось, и быстро заставить легкие снова дышать.

Седон не воспринимал отсутствия света, пока тот не появился вновь. Впервые после Посвящения кто-то посмел прикоснуться к нему без позволения, а потом причинить ему боль. Седон лишь смутно ощущал, как кто-то ломает ему кости правой руки, вырывая ключ от вневременного шара. Эта боль не шла ни в какое сравнение с муками, причиненными выстрелом из китжана, но даже сквозь их пульсирующую багровую пелену он сумел зафиксировать этот момент и поклялся отомстить.

Внезапно он почувствовал укол в шею — где-то в районе сонной артерии. Почти сразу вслед за уколом возникло ощущение легкости и полной опустошенности. Боль почти перестала беспокоить, равно как и все прочие внешние раздражители. Седон моментально зафиксировал, что в его кровеносной системе начинает циркулировать какое-то химическое соединение блокируя синапсы и снимая судороги мышц. Биение его сердца полностью прекратилось, а когда Седон попытался снова завести его, это ни к чему не привело. Полный контроль над нервной системой — главное, что делало его Танцором, — у него отобрали, причем сделали это сознательно и насильственным путем. Волна неудержимого гнева захлестнула его, переполняя мозг. Даже от Защитников он никак не ожидал подобного неуважения. Ни один из них не позволил бы себе так поступить, пусть даже с опальным и мятежным Танцором!

Когда его тело успокоилось и перестало бессмысленно биться, он почувствовал, что погружается в глубины настоящей смерти.

И тут его настиг удар тока.

— Тишина, пожалуйста! — Хольцман стоял в центре комнаты для совещаний. Он взглянул на сообщение на мониторе ручного компьютера и снова поднял глаза: — Все готовы?

Было чуть больше семи часов вечера.

Макги замер в дальнем углу и внимательно наблюдал за окружающими Хольцмана людьми, на чьих лицах отражался самый широкий спектр эмоций: от полного обалдения до кипящей ярости.

— Итак, — начал ученый, — позвольте мне проанализировать, что, на мой взгляд, случилось. Де Ностри внутри шара. Большинство из вас пропустило этот момент, но камеры запечатлели всю картинку. Сержант появился на экране за одну двенадцатую долю секунды до того, как вокруг него образовался шар. При замедленной демонстрации записи отчетливо видно, что он держит в руке некий предмет, возможно являющийся генератором поля. — Хольцман помолчал. — Если честно, то мне эта штука кажется чертовски маленькой, чтобы служить источником необходимой энергии — даже при условии использования аннигиляции, — но и отметать такую вероятность мы не имеем права. Не исключено, что внутри существует некий микрореактор, созданный на этой базе. В любом случае де Ностри ничто не угрожает. Как только мы сможем — полагаю, это произойдет уже завтра рано утром, — снова сгенерировать поле, мы вытащим его тем же способом, каким извлекли того, кто находился там раньше. Даже если не удастся выключить генератор. — Хольцман сделал паузу, потом принялся объяснять дальше: — Что касается нашего гостя, как мы его называем, могу констатировать, что он определенно принадлежит к человеческой расе. Можно также предположить, что он попал к нам из той же эпохи, что и шар. Его... одежда ясно на это указывает. Медботы обнаружили несколько странностей в его физиологии, но мы пока не представляем, насколько серьезны эти аномалии. — Хольцман снова взглянул на монитор. — Перед тем как я пришел к вам, он впал в состояние клинической смерти. Это уже в третий раз. До этого дважды останавливалось сердце, а сейчас отказали легкие. Медботы возвращают его к жизни, но он слабеет. Проблема в том, что они не знают, из-за чего это происходит. Первым делом они накачали его транквилизаторами, чтобы прекратить конвульсии, но, похоже, это было ошибкой: успокоительные отключили всю его нервную систему. В результате пришлось вот уже два раза запускать его сердце. Искусственный интеллект, управляющий медботами, предположил, что часть мозга, отвечающая за сердцебиение, находится у него под контролем сознания. Вколов ему успокоительное, мы тем самым отключили ее. Вся его нервная система воспалена как на нейронном, так и на общефизиологическом уровне. Медботы ввели ему нановирус, предназначенный для того, чтобы немного снизить внутричерепное давление, и это, кажется, помогло. В данных условиях медботы справляются настолько, насколько от них можно ожидать. Но нам все равно необходимо отправить нашего гостя в настоящую больницу, к врачам-людям, способным провести диагностику того, с чем мы не встречались раньше.

Хольцман внезапно умолк, словно у него сели батарейки и одновременно иссяк словарный запас. Он стоял почти неподвижно, слегка покачиваясь на носках и ожидая вопросов.

И последние не заставили себя долго ждать.

Макги ушел через пять минут — задолго до того, как дюжина представителей администрации Объединения исчерпала все интересующие их темы, — тем более что Хольцман все равно был не в состоянии прояснить большую их часть. Старик взял такси до космопорта, где сел на шатл до Капитолия.

В Оккупированной Америке его ожидало задание министерства — охота на очередного геника. Как намекнули в Отделе спецопераций, возможно, на кого-то из небезызвестных двойняшек Карла Кастанавераса. Макги вовсе не огорчил столь поспешный отъезд с места главных событий. Из нескольких доверенных источников ему уже стало известно, что дальнейшая разработка хронокапсулы пришельцев, какие бы научные перспективы она ни сулила, признана слишком опасной и пока преждевременной.

На борту Макги полчаса занимался обновлением записей в дневнике. Закончив, он закодировал доступ и переключил внимание на полученное им информационное сообщение, касающееся охоты на геника. Там было немного, но достаточно для того, чтобы начать.

Макги захлопнул крышечку монитора, закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Телепат. Это должно быть интересно.

На секунду он ощутил дрожь предвкушения, а потом заснул.

4

12 марта 2072 года

Самый влиятельный человек в Системе, Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций Шарль Эддор с высоты двух километров рассеянно любовался из окна панорамой Капитолия, колыбелью Объединения в центре Манхэттена, городом, откуда управлялась вся Земля и большая часть Луны.

Окно, у которого стоял Эддор, было ненастоящим — в целях безопасности. Да и сам офис на самом деле располагался не в стратоскребе на высоте двух километров, а на глубине полутора километров под землей, защищенный от всего, включая прямое попадание термоядерной бомбы.

Генеральный секретарь краем уха слушал доклад своей секретарши, прибывшей из Швейцарии. Ее присутствие в его офисе было данью особой предосторожности. Эддор не мог допустить, чтобы информация, касающаяся «гостя», посылалась по Инфо-сети, которую контролировали ИРы. Нетерпеливым жестом он прервал доклад на полуслове.

— Так вы считаете, что Хольцман настроен серьезно?

— Похоже на то, мсье. Он не может сказать того же о «госте», но убежден, что технология замедления времени, используемая в шаре, намного выше нашей, в том числе разработанной в любом из Вольных Городов, входящих в Гильдию.

Эддор молча наблюдал, как мигают фары аэрокаров, бесшумно скользящих в небе Капитолия. Мысли его в тот момент представляли собой почти абстрактный водоворот творческого мышления человека, бывшего в своей области деятельности таким же гением, как Хольцман в своей. Он одновременно жонглировал обрывками мыслей, включающих «Общество Джонни Реба» и «Эризиан Клау» — две самые крупные террористические организации Америки и Европы, ситуацию со Свободной Луной, как всегда, напряженной, его собственное недоверие к Миротворческим силам, их взаимное недоверие к нему и растущую опасность того, что Гильдия может проявить более активный интерес ко внутренним делам Объединения.

Последняя опасность оставалась пока сравнительно небольшой, но нарастала с каждым уходящим днем, как корпус семикилометрового боевого космического корабля «Единство», самого большого из когда-либо построенных линкоров. В руководстве Гильдии, а тем паче Общины Объединения дальнепроходцев, насчитывалось немало тех, кто видел в «Единстве» угрозу расширения власти Объединения, давно лелеющего планы присоединения Свободной Луны, Марса, Гильдии и спутников Юпитера. Даже без «Единства» Космические силы Земли могли с успехом попытаться захватить чужие владения; с ним же противостояние закончится, не успев начаться.

Как на все эти факторы влияет появление человеческого существа из вневременного шара, Эддор вряд ли смог бы объяснить. А если бы попытался, что уж совсем невероятно, то лишь несколько сотен человек во всей Системе смогли бы понять его объяснения, причем большинство из них принадлежали к его союзникам или политическим противникам.

Шел две тысячи семьдесят второй год, и в декабре Шарля Эддора ждали выборы — выборы на третий, и последний, срок, в течение которого он законно сможет занимать должность Генерального секретаря. Он рассчитывал победить, но как раз это и не представляло проблемы.

В экранном окне Эддор увидел, как вильнул в сторону какой-то аэрокар. Всего через несколько секунд пара «аэросмитов» миротворцев резко опустилась ниже линий движения, осветила нарушителя лучами прожекторов и начала прижимать к земле.

Эддор наблюдал, как аэрокар заставили сесть. Кто-то внутри, очевидно, пытался управлять им вручную. Водитель, скорее всего, попадет на Общественные работы, если только его не казнят как идейного противника режима. Прошло почти десятилетие с тех пор, как был принят закон, запрещающий самостоятельно управлять транспортом в пределах юрисдикции Транскона — Трансконтинентальной Автоматической Системы Транспортного Контроля, — которая сегодня охватывала почти всю Землю.

Через несколько минут после того как аэрокар и преследующие его миротворцы скрылись из виду, Эддор с некоторой долей раздражения проговорил:

— Если окажется, что нашего гостя невозможно спасти, может быть, это и к лучшему.

Секретарша согласно кивнула и оставила его одного.

5

Когда мир вокруг него наконец приобрел очертания, Седон понял, что его куда-то перевозят. С трудом прорываясь сквозь пелену транквилизаторов, он попытался наладить свой слуховой нерв. Голоса были слабыми, далекими и едва различимыми. И все равно он услышал достаточно, чтобы усомниться в том, что это слова из языка шиата. Его мыслительный процесс оставался расплывчатым, но все равно услышанное немного успокоило его; если мужчины и женщины вокруг не говорят на шиата, значит, он все еще находится среди варваров.

Не понимая смысла слов, он все-таки запоминал их на будущее.

Чьи-то руки подняли его и закрепили на теле какие-то ремни. Затем последовал короткий период мягкого ускорения, прижавшего его к поверхности, на которой он лежал. Как ни пытался, он не мог открыть глаза, как ни напрягался, не мог пошевелить даже мизинцем. Седон изо всех сил старался заглушить свой страх, но и в этом не преуспел.

Откуда на этой проклятой Силами Зла планете-тюрьме взялся летательный аппарат?!

Когда протяженная волна заглушаемой наркотиками боли схлынула, Седон почувствовал себя калекой — координация мышц и нервной системы практически отсутствовала.

Эти люди, кем бы они ни были, ничего не знали о том, как лечить Танцора. Такая мысль мелькнула на периферии его сознания, пока он систематизировал информацию.

Если присутствие охранников у дверей его палаты что-нибудь означает, он в такой же степени заключенный, как и пациент. Охранники его заинтересовали. Их было трое, и они менялись по три раза за сутки. Тот, что наблюдал за Седоном по ночам, немного его беспокоил. Его черты казались смутно знакомыми, но за долгие часы наркотического полусна Седону так и не удалось вспомнить, где он мог видеть это лицо.

Два раза они пытались допросить его, вводя в кровь препараты, полностью лишающие контроля. Один из них делал его сонным и веселым, а второй придавал яркости всем цветам в комнате и вызывал галлюцинации. Даже если бы они говорили на шиата, эти попытки не увенчались бы успехом. Обращаясь же к нему на различных языках, которых Седон не знал, допрашивающие только впали в полное расстройство. Седон догадался об этом по их голосам.

На восьмой по его подсчетам день, после того как он сюда прилетел, Седон впервые проснулся бодрым и с ясной головой. Еще не все органы чувств пришли в норму, и он не смог бы Двигаться, даже если бы от этого зависела его жизнь. Но мысли его уже приходили в порядок, а память, нарушенная уколом китжана и наркотиками, применявшимися для допроса, начала восстанавливаться.

И первой четкой мыслью Джи'Суэй'Ободи'Седона за тридцать семь тысяч лет стала мысль о мести. Со своей кровати он смотрел на неестественно неподвижное лицо гвардейца Миротворческих сил Сэмюэля де Ностри, человека, который вырвал у него из рук ключ от вневременного шара, сломав ему пальцы, и с наслаждением думал о том, как медленно и мучительно будет его убивать.

Максимилиан Бошан мало заботился о своей внешности. Он рано облысел, но не стал обращаться к биоскульптору. Низенький, плотный, суетливый лингвист включил ручной компьютер, склонился над изголовьем кровати и улыбнулся пациенту.

Не дождавшись ответной улыбки, Бошан позволил себе более внимательно присмотреться к «гостю». Кожа оливкового цвета вызывала ассоциацию с выходцами из Латинской Америки. Возраст на первый взгляд немного за тридцать. Трудно поверить, что совсем недавно, где-то с неделю назад, тот находился на грани жизни и смерти. Сегодня он выглядел как реклама преуспевающего биоскульптора. Взгляд карих пронзительных глаз вызывал беспокойство. Они редко моргали и постоянно перебегали от Бошана к гвардейцу, дежурившему у дверей, и обратно к Бошану. Лингвисту запомнились и мелкие детали. В первую очередь аристократически длинные и изящные пальцы. Несколько десятков лет назад, до появления медботов, с такими пальцами «гость» мог бы стать первоклассным хирургом. Мускулы легко скользили под его кожей, такой гладкой, какую Бошан встречал только у детей или у стариков сразу после регенеративного лечения. Лицо пациента было полностью лишено волосяного покрова, как будто он только что произвел депиляцию, а волоски на руках казались совсем тонкими и светлыми.

Бошан присел на край постели. Он не думал, что установление контакта займет у него много времени. Лично он свободно говорил на восьми языках, а благодаря вживленному в череп инскину имел почти мгновенный доступ к любому языку, известному человечеству. Его немного удивило, когда он получил инструкцию ограничиться французским. И все же это не станет большим неудобством, если пациент пойдет на контакт.

Пациент пошел на контакт с неожиданной готовностью. Вначале это приятно обрадовало лингвиста, но чем дальше заходил процесс, тем сильнее раздражался и злился Бошан.

Ровно в 3.30 пациент внезапно прервал сеанс, и лингвист покинул палату, трясясь от страха и негодования.

Комната, где Седон окончательно пришел в себя, была большой, светлой и почти пустой. Здесь стояла кровать, под ней небольшое приспособление, которым он должен был пользоваться, когда мочился; еще были дверь и потолок, излучающий свет в том же спектре, что и солнце этой системы. Имитация была неплохой, хотя и не такой яркой, как настоящее солнечный свет. Человек-охранник просто стоял у дверей, постоянно наблюдая за пациентом. Его присутствие бесило Сед она до такой степени, что он едва позволял себе задуматься над этим.

Слишком большую часть своей жизни он провел в заключении или под надзором.

Круглый, лысый коротышка, посланный побеседовать с ним, оказался скучным и предсказуемым типом; Он хотел обучить. Седона своему языку и выучить язык Седона. Для этого он пользовался приспособлением, записывающим слова пациента, и сравнивал их со словами своего языка, чтобы тот их выучил. Приспособление показывало в воздухе образы предметов, помогая им подобрать слова к различным картинкам и действиям. Вначале шли части человеческого тела, потом последовали образы мужчины и женщины, выполняющих различные функции. Сидящие, бегущие, поднимающие и роняющие что-то. Едящие, пьющие и — очевидное смущение коротышки при этой демонстрации порядком позабавило Седона — справляющие нужду. Значит, они не очень-то цивилизованный народ, раз у них до сих пор существуют табу на естественные функции человеческого тела.

Некоторые картинки Седон вообще не мог понять. Одна, например, показывала мужчину и женщину, прижавшихся губами друг к дружке; следом две женщины в той же позе, а потом двое мужчин. Было ясно, что коротышка придает этим образам какое-то особое значение — когда они появлялись, он наблюдал за Седоном более внимательно, чем обычно. Должно быть, эти картинки отображали эротическую сферу жизнедеятельности аборигенов.

Они перешли к одежде, потом к различной мебели. Кроме «стула» и «стола», остальным предметам Седон не мог дать никакого названия, хотя, судя по тому, как пользовались ими люди, становилось ясно, что это именно мебель. В таких случаях он выслушивал предложенное слово, но не давал соответствующего своего. Для «кровати» он нашел слово, хотя знал только одно для нескольких типов мебели, предназначенных для сидения. То же самое касалось большинства транспортных аппаратов, показанных ему — различные типы летающих, крылатых машин вроде той, что доставила его сюда, и еще одна поменьше, какая-то обрубленная, главной задачей которой была транспортировка по земле. Это средство передвижения имело четыре колеса, а другое, совсем маленькое и удерживающееся в вертикальном положении при помощи небольшой металлической ножки сбоку, — всего два.

В 3.30 Седону показали вид транспорта, форму которого он не сразу распознал, хотя что-то шевельнулось в глубине памяти. Аппарат походил на тонкую иглу, расположенную в самом центре толстого, широкого кольца из какого-то серебристого металла; яркое золотистое пламя вырывалось из одного конца иглы и разлеталось далеко по сторонам.

Седон наконец-то понял, что это такое, и испытал шок.

Ракета на фоне звездного неба.

ЗВЕЗДНОГО.

Паника, которую ему так хорошо удавалось сдерживать до этого момента, охватила его заново. Седон с силой зажмурился. Перед глазами поплыли красные круги. Он сосредоточился на том, чтобы дышать ровно, но дыхание все равно оставалось прерывистым. А тут еще он со стыдом заметил, что руки у него дрожат, и испытал приступ жгучей ненависти к Непрерывному Времени и всем тем, кто видел его слабость.

Силы Зла, у этих варваров есть космические корабли.

Он еретик. Он предал своих богов, за что боги отказались от него. Поэтому он закинул голову к небу и завопил от боли, завопил на шиата, и слова, вибрируя, эхом отражались от стен его тюрьмы. Джи'Суэй'Ободи'Седон не получил ответа, да он и не ждал его.

— Ро Харисти! Как же долго я пробыл внутри?!

— Такого языка не существует! — Щеки Бошана пылали, а пуки тряслись, как будто хотели сделать что-то сами по себе. — Он придуман. Полностью. «Вата» означает лицо, но еще это означает холод. «Ро» — это «здравствуй» и еще «смотри». Язык создан специально, чтобы запутывать. У слов нет общей базы ни с одним из существующих ныне языков. Этот язык умно составлен, с определенной логичностью, но это уловка, мсье Венс. Это не вариация, не потомок и не предшественник ни одного из земных языков за последние несколько тысяч лет. Примерно пять процентов слов совпадают с вышедшим из употребления диалектом телугу, дравидийским языком, которым владеют всего несколько человек в Южной Индии, но это лишь означает, что тот, кто его придумал, провел кое-какие исследования, чтобы придать своему произведению некоторое правдоподобие. Невероятно, чтобы настолько сложный и хорошо развитый язык, как этот, остался бы неизвестным в наши дни. Невозможно!

Мохаммед Венс дождался, пока прекратится поток слов, на одном дыхании произнесенных Бошаном, и мягко проговорил:

— Спасибо, мсье Бошан. Вы, конечно, оставите нам копию анализа ваших исследований.

— А потом, когда я показал ему космический корабль, он заорал на меня... — Лингвист осекся, сообразив наконец, о чем толкует Венс. — Прошу прощения?

— Мы больше не нуждаемся в ваших услугах, мсье Бошан. До свидания.

Гвардеец сидел неподвижно, бесстрастно наблюдая мертвыми черными глазами за тем, как Бошан скованно кивнул и поднялся. Из ручного компьютера он извлек и передал Венсу единственный инфочип.

— Здесь все. Я пришлю вам счет.

— Вы в курсе, что это предмет особой секретности?

Бошан собрался и с огромным чувством собственного достоинства проговорил:

— Кому же я могу рассказать? Я даже не знаю, где я! Венс улыбнулся ему, сморщив лицо, и лингвист непроизвольно вздрогнул от этого жутковатого зрелища.

— Считайте себя счастливчиком, мсье Бошан. Если бы вы знали, где находитесь, вам не позволили бы уехать.

Полтора дня с Седоном разговаривал голос, не принадлежавший человеку, и использовались образы, висящие в воздухе, — голограмма, вот как это называлось! — для того чтобы установить какое-то подобие отношений. Этого удалось достичь быстрее, чем Седон мог бы предположить. Его собственная память была настолько близка к совершенству, насколько это возможно для белковой формы существования материи; память механического существа, разговаривающего с ним, также казалась безупречной.

Вечером на одиннадцатый день после полета за ним пришли и отвели в плохо освещенную комнату. Здесь ему выдали одежду, совершенно не похожую на халаты, в которые одевали до этого. Штаны, рубашка и пара тапочек. Седон долго вертел в руках рубашку, пока ему не показали, как действует застежка.

Один из охранников шел впереди, второй сзади. Они несли оружие, которое Седон не смог классифицировать, но был уверен, что тот, кто первым направит на него это оружие, умрет. Оба сопровождающих двигались механически быстро, но им не хватало плавности из-за того, что их человеческие тела были когда-то переделаны и искажены. Седон почти не сомневался в том, что знает, кто они. Из далекого прошлого его народа дошли легенды о таких существах.

Их создание было ошибкой, за которую пришлось очень дорого заплатить.

В затемненной комнате его ожидал еще один подобный экземпляр.

— Я Мохаммед Венс, комиссар Гвардии Миротворческих сил, — произнес он удивительно глубоким голосом, вполне соответствующим груди такого объема, и указал на стул. — Садитесь, пожалуйста.

Седон сел, спиной ощущая, что люди-машины встали за его спиной, держа оружие наготове. Непосредственно перед собой он уловил присутствие прозрачного, но непроницаемого барьера, отделяющего его от сидящего напротив. Седон даже не попытался прикоснуться к нему.

Модифицированный человек по ту сторону барьера был крупнее тех двоих сзади и выше самого Седона, на протяжении многих тысяч лет считавшегося гигантом среди коренастых варваров этой планеты-тюрьмы.

— Как вас зовут?

Огромным усилием воли Седон усмирил накатившую волну ярости. Вопрос звучал в высшей степени оскорбительно, но он понимал, что это существо просто не отдает себе отчета, о чем имеет наглость спрашивать. Овладев собой, он назвал одну из вариаций своего Истинного Имени. Для варвара и такой ответ сойдет.

— Я Седон из клана Джи'Суэй. Вы можете называть меня Седоном.

Существо кивнуло.

— А вы можете называть меня комиссаром Венсом. Почему вы оказались в хронокапсуле?

Седону потребовалось несколько секунд, чтобы перевести вопрос.

— Меня преследовал... один человек... который хотел... — Седон беспомощно замолчал. В этом языке не было слов, подходящих для обозначения того неслыханного деяния, которое намеревался совершить Дван. — Он собирался... истребить меня, — нашел он наконец подходящий термин. — До того как я вошел в тулу адре — хронокапсулу, он выстрелил в меня из китжана. — Он снова замолчал. — Я не знаю вашего слова для обозначения китжана. Это такое оружие, наподобие того, что у тех двоих позади меня. Если после поражения его импульсом не принять срочных мер, это грозит смертельным исходом для... для таких, как я.

Машина по имени «комиссар Венс» улыбнулась. Само его присутствие несло запрет, устрашение на подсознательном уровне. Седон с интересом наблюдал, как природная часть мозга отреагировала коротким импульсом страха. Это было разумно; он понимал, что в своем теперешнем состоянии не сможет противостоять скорости и мощи механических людей.

— Мы приняли срочные меры, — сказал Венс, — однако процесс выздоровления несколько затянулся.

— Как долго я находился внутри?

— Вы знаете, что год — это один оборот нашей планеты вокруг Солнца?

— Четыре смены сезонов?

— Да.

— Я знаю, что такое год. Венс удовлетворенно кивнул:

— Ваш шар замедления работал с коэффициентом уплотнения шесть с половиной миллиардов к одному. Как долго вы намеревались оставаться там?

— Возможно, на секунду внутреннего времени. Чуть больше двух сотен лет. — Седон пожал плечами. — Тогда моему преследователю надоело бы ждать, и он бы ушел. Может, мне пришлось бы ждать еще секунду или три. Времени было достаточно... — Седон сделал паузу, потом повторил вопрос спокойно, без запинок, без эмоций, которые эти варвары смогли бы распознать: — Как долго я находился внутри?

Мохаммед Венс коротко взглянул на Седона и сухо ответил:

— Вы находились в шаре тридцать семь тысяч лет.

Седон считал себя готовым к любому ответу, поскольку уже видел космический корабль. Три тысячи лет, четыре, пять — этого явно недостаточно, чтобы потомки дикарей-кочевников, какими были аборигены, когда он вошел в шар, построили такую цивилизацию.

Но тридцать семь тысяч лет!

И когда настал момент истины, оказалось, что он не был к этому готов.

Грохочущая темнота обрушилась на него, увлекая за собой в пустоту.

Он не знал, как долго оставался без сознания.

Седон снова очнулся, ощутив резкий, едкий запах. Скорее всего, прошло лишь несколько минут. А может, и часов — его ощущение времени еще не восстановилось. Он находился в той же комнате, в обществе тех же троих механических людей. Ему предложили выпить какой-то жидкости, и он принял ее, не спрашивая о составе, — если бы они хотели усыпить его или отравить, то сделали бы это раньше.

— Мсье Седон, вы можете продолжать?

Легкое нетерпение, прозвучавшее в вопросе, заставило Седона сделать только небольшую паузу. Он в немой тишине выпил прохладную, терпкую жидкость, не думая ни о чем, ничего не чувствуя. Его мышцы слегка дрожали. Наконец он поднял глаза и ответил на вопрос существа:

— Да, могу. Кто вы? — спросил он, переходя в атаку. — Ваша кожа, скорость, с которой вы двигаетесь, глаза — они не такие, как у ваших людей.

Немигающий взгляд Венса словно уперся ему в переносицу.

— Справедливое замечание. Я гвардеец Миротворческих сил. Наша служба охраняет Землю — весь наш мир — от людей, которые хотят возвращения к тому времени, когда на Земле было много правительств, а не одно. В мире миллионы миротворцев. Гвардейцы — Элита землян, лучшие из них. Наши тела преобразовали при помощи механизмов и генной инженерии — так называемых трансформирующих вирусов, — чтобы увеличить нашу скорость, усилить зрение и слух. Мы сильнее обычных людей, и нас труднее повредить. Атеперь, если вы удовлетворены, я хотел бы услышать от вас ответ на тот же вопрос. Кто вы, мсье Седон? — с нажимом произнес миротворец.

Седон знал слово, которое следовало употребить.

— Я Танцор, — уверенно проговорил он. — Я был сослан на эту планету, — он быстро сосчитал в уме, — примерно пятьдесят тысяч лет назад. С другими Танцорами и другими особями, чьи здравомыслие, уравновешенность и генетическая ценность находились под вопросом. Могу предположить, что вы наши потомки. Как давно вы овладели письменностью?

Венс на мгновение отвернулся, как будто консультируясь с кем-то притаившимся в темном углу комнаты.

— По моим сведениям, где-то около три тысячи сотого года до нашей эры. Чуть больше пяти тысяч лет назад. Что вы подразумеваете под термином «танцор»? Вы развлекаете людей?

— Нет. Я не знаю необходимых слов.

— Попытайтесь.

— Танцор — это священник. Судья. Хранитель. Собственник. Президент. Генеральный секретарь. Высшего разряда. Мы лучше, чем вы. Более... дисциплинированны и сбалансированны. С более широким кругом способностей. Вы сказали, что вами только недавно стало руководить какое-то одно... правительство?

— Да. Чуть больше пятидесяти лет. До этого существовало много наций. Сегодня есть только одна Земля. Кое-где в Системе имеются независимые... правительства... нет, это неподходящее слово... Видите, оказывается, я, вроде вас, тоже не знаю, как их назвать. Одно из этих образований называется Общиной Дальнепроходцев, другое — Гильдией Вольных Городов. Есть и еще государства, каждое из которых управляется самостоятельно и по-разному. — Венс на миг задумался. — Итак, вы утверждаете, что были сосланы на Землю пятьдесят тысяч лет назад. Мы же вычислили, что во вневременной шар вы вошли тридцать семь тысяч лет назад. Если я правильно понял, вы прожили тринадцать тысяч лет, разделяющих эти два события?

— Я не понимаю вопроса.

— Вы не постарели. Не изменились с возрастом.

— Нет. Старость — это болезнь. И вполне излечимая, о чем, я думаю, ваши ученые уже начали догадываться. Когда наши дети начали умирать от нее, после высылки в этот мир... — Лицо Седона будто окаменело и потеряло всякое выражение. — Мы обезумели от горя. Впервые с тех пор как Зарадины покинули нас, мы позволили себе умирать подобным образом. И то, что мы не могли помочь им, причиняло нам боль.

— Но вы прожили тринадцать тысяч лет. На Земле. Седон невозмутимо встретил недоверчивый взгляд черных глаз киборга.

— Я не знаю точно, сколько времени прошло. Часов не существовало, а моему летоисчислению по смене сезонов нельзя доверять. У меня превосходная, но не абсолютно совершенная память. В любом случае этот период минимум вдвое превышает временной отрезок, на протяжении которого вы имеете письменность.

Последовала долгая пауза.

«Что-то здесь не так, — подумал Седон. — Похоже, он обиделся».

— Вы не верите мне, когда я называю свой возраст? Существо снова улыбнулось Седону.

— Мне действительно трудно представить себе человека, достигшего того возраста, на котором вы настаиваете.

Он достаточно услышал от офицера Венса и достаточно долго наблюдал за ним, чтобы попробовать рискнуть. Седон чуть наклонился вперед, изменил голос, заставив его звучать на тон ниже, и перешел на Истинную Речь:

— А что вы считаете старостью, комиссар Венс? В сравнении с кроликом я стар, согласен. В сравнении с деревом тоже немолод. Но для горы я не более чем жалкий юнец. Поверьте, по меркам моего народа, я нахожусь сейчас в самом расцвете сил. Зачем мне лгать вам? Какая мне от этого выгода?

Существо по другую сторону барьера замерло, упоенно вслушиваясь в звуки слов. Используй Седон шиата, эффект был бы существенно выше, но и этот их французский тоже обладает достаточно широким диапазоном, чтобы стать оружием в умелых руках. И Седон с восторгом убедился, что очень быстро сумеет полностью им овладеть.

— Вы... — Голос Венса прервался, он резко поднялся из-за стола, повернулся и вышел, не оглядываясь.

Дверь за ним захлопнулась. Одно из существ за спиной Седона спокойно проговорило:

— Пожалуйста, следуйте за нами. Мы проводим вас до вашей комнаты.

Седон был в шоке, он не сводил глаз с того места, где только что сидел офицер Венс. В голове вспугнутой птичьей стаей заметались мысли. «Он понял, что я пытался сделать. Он не знал, как я это делаю, но все равно понимал, что я намереваюсь предпринять...»

— Пожалуйста, следуйте за нами немедленно. Седон беспрекословно встал и пошел за ними.

Стоя на крыше, Венс отдал приказ:

— Дайте ему отдохнуть ночь. Завтра утром языковая программа продолжит опрашивать его до тех пор, пока он будет в состоянии отвечать. Ему не дозволяется разговаривать ни с кем из вас. Если он начнет задавать вопросы, сделайте вид, что не слышите.

С темного ночного неба спустился небольшой шатл, притушил ходовые огни и совершил мягкую посадку в центре крыши так близко, что горячий выхлоп его сопел опалил неподвижное лицо Мохаммеда Венса. Он двинулся к челноку. Миротворец Сэмюэль де Ностри почтительно следовал за ним, держась на шаг позади.

— Так точно, мсье комиссар, — бодро козырнул он. — Все будет исполнено согласно вашим приказаниям.

Не оглядываясь на де Ностри, Венс, бросил через плечо:

— Кормите его, когда он попросит. Разрешайте ему спать в обычные часы. Но как только он откажется отвечать на вопросы, убейте его. — Венс поднялся по трапу и неожиданно повернулся, сверху вниз глядя на младшего офицера. — Если он продержится до полуночи с субботы на воскресенье, убейте его в любом случае. Лучший метод — яд в пищу.

— Будет исполнено, комиссар Венс.

— Я буду в Капитолии. Можешь звонить мне, если что-нибудь случится.

— Слушаюсь. — Де Ностри стоял по стойке «смирно», уставившись немигающим взглядом в жесткое лицо Венса. Тот как будто прочитал его мысли.

— Только дурак ничего не боится, мой мальчик, — криво усмехнулся комиссар и нырнул в открытый люк входного шлюза.

Де Ностри поспешно отдал честь, пригнулся и опрометью бросился к краю крыши. Хорошо, что он обладал скоростью и устойчивостью киборга — шатл стартовал еще до того, как он успел выбежать из опасной зоны, раскаленный вихрь стартовых двигателей сбил бы с ног любого человека, не такого тяжелого, как гвардеец Миротворческих сил.

Де Ностри проводил взглядом взлетающий челнок и еще долго стоял на крыше, пока огнедышащий жар вокруг него вновь не сменился ночной прохладой. Он усиленно размышлял над последними словами Венса. При этом ему даже в голову не пришло повторить их кому-нибудь из сослуживцев, даже лучшему другу Гарольду Пейлетэну.

Венс был, без сомнения, самым уважаемым, самым превозносимым офицером в Гвардии. Даже его неудача при попытке поймать Неуловимого Трента не повредила репутации комиссара-в отличие от других миротворцев Системы, он, по крайней мере, подобрался к беглецу совсем близко.

Де Ностри знал об этом. Знал и о том, что, сообщи он коллегам приказ командира, никто ему не поверит.

Дышать.

Это было первым, чему научили Танцора; первый шаг на долгом пути познания самого себя.

Они оставляли его ночью одного, очевидно полагая, что он спит.

Ему вспоминались фрагментарные отрывки из постулатов шиа, науки, которую он отверг перед своим сотым днем рождения:

«Мы рождаемся ущербными, но жизнь исцеляет».

Дыши глубже. Выжигай кислородом отраву в системе.

«Исцели себя сам».

Лежи на прохладной, шуршащей ткани, которая покрывает кровать. Глаза закрыты, плыви в темноте.

Напряги мышцу на наружной стороне большого пальца левой ноги. Теперь по кругу, до мышцы внутри. Одну за одной, напрягай и расслабляй каждую мышцу каждого пальца.

Двигайся дальше. Пятка, подошва, а теперь мышцы, поддерживающие щиколотку. Шепчи команды, но не нервным окончаниям, похожим на длинное раскидистое дерево. Поддерживай ток крови, те его клетки, что пожирают мертвую материю и убивают вторгшихся чужаков.

Мышцы икр на ногах Седона начали дрожать, как будто он только что пробежал марафонскую дистанцию, сжимаясь и расслабляясь, пока кожа, их покрывающая, буквально не завибрировала от усилий.

Дыши.

И продвигайся вверх.

Они подарили ему всю эту ночь и еще три ночи кряду.

6

Наступило утро пятнадцатого дня заключения Седона, и вместе с ним в камеру вторгся неживой механический голос. Не имея окон в своей подземной тюрьме, Седон догадался, что наступил день, только потому что свет в комнате сделался ярче.

Он уселся ровно, подложил подушку под спину и расслабился, сплетя пальцы над животом и позволяя различным частям тела спать и выздоравливать, пока они с «компьютером», или «программой» — эти два слова, как он узнал, обозначали его собеседника, — продолжали «знакомиться» друг с другом.

Тот объем информации, что программе было позволено передать Седону, мог напугать его, если бы он это себе позволил. В него входили самые интимные подробности, касающиеся вождей этого странного мира, структур власти и правительства. Принимая во внимание, что он наверняка находится в руках этих властных структур, в первую очередь Миротворческих сил, а возможно также Генерального секретаря и Министерства по контролю за рождаемостью, Седон пришел к неутешительному выводу, что они не намерены оставить его в живых.

Он напугал офицера по особым поручениям Венса своей ошибочной, так не вовремя затеянной попыткой воздействия Речью. С другой стороны, Речь — не более чем техническая способность языка. Она включает использование слов, произносимых подходящим тембром с нужной модуляцией и громкостью и располагаемых в определенном порядке с соответствующим содержанием. Речь — это инструмент убеждения, как учили Седона Танцоры в детстве; инструмент, предназначение которого прикасаться к душе. Но Седон слишком недолго знал существо по имени Венс и недостаточно овладел французским языком.

Кроме того, комиссар Венс — не совсем человек. Во всяком случае, он далеко выходил за рамки представления Седона о людях. Много выше, чем варвар, но ниже, гораздо ниже, чем любой из Народа Пламени.

Другой.

Седон был освобожден из вневременного шара в поворотный момент их истории. Даже не зная учения Зарадинов, которое могло бы направлять их, эти бывшие варвары, по мнению Танцора, уже стояли на грани подхода — или возвращения — к Танцу. Десятки фактов подтверждали его теорию, и лишь некоторые наталкивали на мысль, что это открытие может быть отсрочено.

Минимум два подтверждения неизбежности скорого появления концепции Танца Седон обнаружил в языке, называемом английским, где существовало такое понятие, как «вебтанцор». То, что они называли себя Танцорами, вовсе не удивляло Седона; танец — всего лишь метафора, обозначающая метод, при помощи которого вебтанцоры соединяли себя с искусственным разумом, ими же самими и созданным.

Уже поэтому человечество может считаться подготовленным— все признаки налицо.

А в начале пятнадцатого дня заключения говорящий с ним компьютер употребил термин «игрок».

Это буквально поразило Седона. Он сравнил коренное слово «играть» с синонимами и дополнительными значениями, с которыми ассоциировалось слово «игрок». Выступающий, участник, спортсмен, соревнующийся...

Одно из толкований сразу бросилось ему в глаза: играть — выступать на сцене.

В основном же слово «игрок», как его обычно применяли в этой культуре, обозначало не просто пользователя компьютера, а вебтанцора необыкновенных способностей.

«Только мужчины сражаются, и только мужчины Танцуют».

Это высказывание, впервые услышанное Седоном еще в раннем детстве, давно стало аксиомой для Народа Пламени. Поэтому он был немало обеспокоен, узнав, что во многих культурах этого времени женщины занимаются и тем и другим.

Никогда в жизни Седон не смог бы представить себе женщину Танцующей, пусть даже просто для развлечения. Когда компьютер показал ему изображения женщин, занятых тем, что они называли «танцем», Седон был вынужден отвернуться.

Они совсем недавно, лишь в последние восемьдесят лет, расшифровали собственный генетический код, да и то частично. Результаты оказались предсказуемыми: генные инженеры изменяли его, но очень часто получалось совсем не то, что они себе представляли. И многим это не нравилось. Народ Седона тоже пострадал от этого — во времена Раскола, последовавшего за Уходом Зарадинов. Но гвардейцы, на взгляд Седона, не походили на истинных раскольников. В первую очередь по той причине, что искусственно приданные способности вряд ли передавались по наследству. Программа подтвердила это.

— По определению, миротворцы не геники. Геник — человек, который был собран, ген к гену, чтобы соответствовать какой-то определенной копии. Самые распространенные генетические модификации — это стирание самых ужасных ошибок в человеческом генотипе, таких как наследственная предрасположенность к раку, ожирению, плохому зрению и тому подобному. По законам Объединения такое тоже незаконно, но редко наказывается, даже если обнаружится. Более серьезные случаи воздействия генной инженерии на людей обычно преследовались, особенно после Большой Беды.

Информационная насыщенность вызывала у Седона трудности с восприятием; почти каждое предложение подразумевало знание огромного количества исторических фактов, с которыми он был незнаком. Что такое, например, Большая Беда? Он решил пока отложить этот вопрос и снова заострить внимание программы на гвардейцах.

— Если гвардеец не геник, то кто же он тогда?

— Моя очередь, — парировала программа. — За преступление какого типа ты был отправлен на Землю?

— Я не могу ответить тебе, программа.

— Не можешь или не хочешь?

— Вместо того чтобы служить, я превратил в слугу то Пламя, которое жило во мне. Пламя, давшее мне жизнь, научившее меня Двигаться. Тебе понятно, программа?

— Нет. Что это за пламя?

Седон глубоко вздохнул, задумавшись. И с легким изумлением осознал, что даже сейчас, находясь в этом далеком, чуждом мире, не желает нарушать клятву молчания, принесенную им, еще молодым Танцором, неисчислимое количество веков назад. Когда прошло пятнадцать секунд без ответа — Седон уже привык к такой манере, — программа повторила:

— Что это за пламя?

— Вначале было Пламя, и Пламя было жизнью. Мы, пришедшие позже, увидели Пламя и возрадовались и Танцевали в его красоте, — он проговорил эти слова на шиата, добавив по-французски: — Это называлось Танец Огня.

Очевидно, программа была готова принять такой ответ, потому что вернулась к его вопросу о гвардейцах:

— Гвардеец Миротворческих сил — обычный человек, модифицированный при помощи механизмов и трансформирующих вирусов. Таких киборгов создают на космической базе Миротворческих сил «Ла-Гранж-5». Хирурги имплантируют им новые глаза, удаляют кожу и вживляют небольшие лазеры в указательные пальцы. После того как кожу сняли, последняя хирургическая операция — это расположение тончайшей сети сверхпроводников непосредственно под кожей, чтобы распределять жар равномерно по всей поверхности тела гвардейца в том случае, если в него стреляют из энергетического оружия. После этого кожу выращивают заново, и она становится намного прочнее, чем прежняя. Трансформирующие вирусы созданы для того, чтобы вызывать воспалительные процессы, приводящие к качественным изменениям в теле. Например, увеличивать скорость нервных реакций на шестьдесят-семьдесят процентов. Вирус, делающий работу мышц более эффективной, усиливает их в четыре-пять раз. Иначе говоря, гвардеец в четыре-пять раз сильнее обычного человека. Вторая нервная система выращивается поверх той, с которой человек родился, и выводится на боевой компьютер, имплантированный в основание черепа гвардейца. Углеродно-керамические волокна усиливают те точки, где мышца, связка или хрящ крепятся к кости. Сами кости тоже выращиваются заново на той же углеродно-керамической основе. Первые гвардейцы, — продолжала программа, — были довольно тяжелыми. Последние конструкторские разработки и внедрение усовершенствованной модели гвардейца значительно снизили их вес, так что такой гвардеец весит всего на тридцать-сорок процентов больше, чем до модификации. Теперь моя очередь поклонялись огню?

— Программа, я не могу сказать тебе. Пламя — это объект для живых существ, и, хоть я и говорю о нем словами, ты не поймешь, что я имею в виду.

— Ты не хочешь отвечать на вопрос?

Программа спросила это в четвертый раз, теми же самыми словами. И каждый раз, как заметил Седон, охранник, стоящий у двери, слегка напрягался. Значит, вопрос действительно важен, и, если подтвердить свое нежелание, это даст толчок для приведения в действие механизма, при помощи которого они намерены убить его. Седон позволил себе вздохнуть и выпрямился на кровати. Он подсунул правую ногу под себя, согнув пальцы, чтобы преодолеть сопротивление упругого покрытия и гладкой ткани простыней.

— Программа, — заговорил он со всей возможной искренностью в голосе, гадая про себя, может ли она считывать изменения тона и модуляции тембра, — я хочу и готов ответить на любые твои вопросы. Но есть такие сферы обсуждения, где я должен говорить с мужчиной или женщиной, которые дышат и живут. Иначе мои ответы — просто слова.

Седон медленно выдохнул, пока его легкие полностью не освободились от воздуха. Он уставился в диафрагму гвардейца, то место, где ребра последнего соединялись. И замер.

Гвардеец, стоявший у дверей уже шесть часов, явно расслабился, услышав ответ Седона.

И тогда Джи' Су эй' Ободи Седон, последний из живущих Танцоров, начал Движение.

Поздно вечером во вторник 29 марта Кристина Мирабо, женщина с внешностью и хваткой бульдога, занимающая самый высокий пост среди миротворцев Системы, шла рядом с Мохаммедом Венсом по исполосованным лазерными лучами коридорам Центра предварительного заключения МС. Центр находился в предместье Амьена, города на севере Франции, раскинувшегося на живописном берегу Соммы.

За весь долгий вечер Венс ни разу не повысил голос, ни разу не сбился с тона доверительной беседы, допустимого только в общении старых друзей.

Беседа началась в подземной камере, расположенной двумя этажами ниже нулевого уровня. Той самой, где до этого содержался Седон.

Сначала Венс продемонстрировал голограмму, в полный рост изображающую Седона и дю Бушажа, гвардейца, который его охранял.

— Запись будет проигрываться на одной четвертой скорости, мадам командующая, — доложил Венс. — Это я приказал охране стоять внутри, а не снаружи. Дело в том, что вначале мы беспокоились главным образом за безопасность самого пациента. Не скрою, нас пугала возможность самоубийства. Я понимал, что подвергаю гвардейца известному риску, но считал его минимальным. Пока такое... не случилось, я и представить себе не мог, что человек способен убить киборга голыми руками.

— Понятная ошибка.

— Я несу полную ответственность за свое решение. Команда: голографическое изображение.

Седон рывком взлетает с кровати и устремляется к гвардейцу, стоящему в дверях.

— Остановка кадра. Обратите внимание на его руки и ноги, когда он прыгает. Все четыре конечности одновременно отталкиваются от кровати, существенно увеличивая его скорость в момент, когда он кидается на дю Бушажа.

Показ возобновляется. Седон врезается в дю Бушажа, впечатывая того в дверь. Миротворец только-только начинает осознавать, что происходит. Седон прилипает к большому и тяжелому гвардейцу, одновременно обеими руками и коленом прижимая его ладонь к электронному замку на косяке. Изображение замирает.

— Здесь вы видите, что он пока не пытается причинить вреда гвардейцу. Просто использует его, чтобы открыть дверь. Но все по порядку. Общее время с того момента, как он начал двигаться, и до того, как рука дю Бушажа оказалась прижатой, составляет меньше пяти десятых секунды. Языковая программа все еще продолжает контролировать камеры. Она передала контроль ответственному за безопасность лишь по истечении этих пяти десятых. Компьютерщика, написавшего эту программу, следует приговорить к расстрелу. К тому времени когда дежурный получил изображение и стал принимать меры, дверь уже начала сворачиваться. Далее в игру вступает боевой компьютер дю Бушажа.

Срабатывают лазеры в пальцах киборга, луч одного из них слегка задевает Седона, скользнув ему по ноге. Седон двумя пальцами правой руки бьет гвардейца в солнечное сплетение.

— На изображении можно заметить, что пальцы Седона сломались, но этот удар, скорее всего, и был тем, что остановило сердце дю Бушажа.

Следующий удар Седон наносит ладонью левой руки в висок гвардейцу, и голова дю Бушажа бьется о дверь.

— Вскрытие показало небольшую трещину в углеродно-керамической пластине. Дю Бушаж, очевидно, в этот момент был уже без сознания, и решения принимал его боевой компьютер.

Компьютер принимает правильное решение — увести гвардейца от источника опасности — и толкает тело сквозь открытую дверь в коридор.

Венс, жестикулируя, проходит в двери вслед за изображением Седона.

— Седон следует за ним. Быстрота его реакций по меньшей мере равна скорости дю Бушажа. Однако он не столь силен — одна из дверей, ненадолго задержавшая его этажом выше, не остановила бы наступательного порыва гвардейца. Заключенный попытался взломать ее, а потом воспользовался лазером, чтобы прорезать выход. — Венс прикоснулся к выбоине в стене за секунду до того, как там появилось изображение головы дю Бушажа. — Если дю Бушаж и не потерял сознания до этого, то сейчас он уж точно отключился.

Седон теперь находится так близко к гвардейцу, что тому невозможно использовать ручные лазеры, и боевой компьютер заставляет дю Бушажа прижать противника к себе и постараться задушить. Седон позволяет киборгу захватить себя, но так, что его руки остаются свободными, а затем очень быстро наносит шесть ударов подряд по шее гвардейца. При этом на бесстрастном дотоле лице отражается свирепое наслаждение.

— Один из этих ударов, возможно первый, повредил шейные позвонки дю Бушажа. Эффект примерно тот же, как если бы гвардейца вздернули на виселицу. Идем дальше. Сейчас он без сознания, его сердце остановилось, спинной мозг поврежден. Практически он уже мертв, но даже это не может заставить его разжать объятия — боевой компьютер теперь отдает приказы через два главных ствола вторичной нервной системы. По записи трудно судить, но пятый или шестой удар по шее отключает оба этих канала передачи команд, и компьютер теряет контроль над телом дю Бушажа. Полное время с момента начала движения Седона — три целых и две десятых секунды. Седон тоже пострадал в схватке: лазерный ожог на ноге, сломанные пальцы, а также, возможно, сломанные ребра. Пройдемте наверх.

Они поднимаются по ступеням, следуя за иллюзорным голографическим изображением Седона.

— Чтобы достичь уровня Б-1, требуется двенадцать секунд. Учитывая, что он был усыплен, когда его доставили сюда, непонятно, откуда он узнал, что находится под землей и что надо подниматься. Но, как видите, он не колеблется. К тому времени уже звучит сигнал тревоги, и наверху Седон встречается с офицером гвардии Пейлетэном. Тот, к несчастью, вооружен лишь лазером переменной мощности.

Пейлетэн высок даже для гвардейца, наверное, сантиметров на десять выше Седона. Гвардеец слегка горбится, сжимая лазер, и стреляет в Седона, появившегося на лестничной площадке. Седон делает сальто, уклоняясь от луча, и, выпрямившись в воздухе, бьет ступнями обеих ног по коленным чашечкам офицера.

— Вот тут видно, как Седон, нанося удар, ломает себе левую щиколотку. Коленные чашечки у гвардейцев очень прочны. Противнику не удается разбить ни одну из них.

Пейлетэн падает, и в это время Седон выхватывает у него лазер. В падении, еще не коснувшись пола, Пейлетэн успевает оттолкнуться ногой от стены и прыгает назад, одновременно стреляя из лазера, вживленного в кулак правой руки. Включившийся боевой компьютер заставляет его двигаться прочь от источника опасности. Луч лазера попадает Седану в плечо, рассекая правую ключицу пополам.

— Если бы Пейлетэн был киборгом последнего поколения, вооруженным лазерами в пальцах, он сейчас наверняка уничтожил бы Седона. К несчастью, у него только один лазер, в кулаке...

...и у Седона теперь есть лазер переменной мощности. Он отступает к относительно безопасной лестнице и под ее прикрытием ведет огонь по глазам Пейлетэна, пока не разрушает оптику последнего. Поскольку офицер не способен больше видеть, Седон перестает обращать на него внимание и, со сломанными щиколоткой и ключицей, спешит наверх, к наземному этажу. Скорость его передвижения почти не падает.

— Полное время с момента появления на Б-1 — восемнадцать и три четверти секунды. Седон несколько задержался у входа на лестницу: программа безопасности заблокировала дверь. Он пытается взломать ее, но терпит неудачу — возможно, из-за сломанной ключицы — и использует лазер, чтобы взрезать дверь. Полное время с момента нападения на дю Бушажа тридцать четыре секунды ровно.

В кафетерии было чисто и пусто. Венс с мрачной усмешкой заметил, что на стойку успели поставить полный кофейник, с полдюжины чашек, сливки и сахар.

— Трое гвардейцев на дежурстве, — констатировал он. — Плюс еще семь рядовых миротворцев, двое врачей и медсестра. Большинство из них завтракали; было восемь тридцать семь утра, когда Седон вырвался на свободу. Запись его действий в кафе... — Венс замолчал, очевидно не находя слов, затем продолжил: — из ряда вон выходящая. Он убил пятерых солдат, обоих врачей и сестру меньше чем за одиннадцать секунд. Двое рядовых обстреляли его, но ни один не попал. Седон не потерял ни капли крови. А потом он отправился на поиски де Ностри.

Командующая гвардией Мирабо последовала за Мохаммедом Венсом по коридору в казармы, где спал де Ностри.

— Де Ностри уже проснулся, но только-только, а Седон уже через сорок восемь секунд после начала движения находит коридор, ведущий в помещения для офицерского состава.

Седон отворяет три двери, продвигаясь по коридору и заглядывая в каждую комнату; за четвертой он сталкивается с де Ностри, как раз собирающимся выходить, чтобы выяснить причину тревоги.

— То, что Седон делает после этого, — невыносимо мрачным голосом продолжает Венс, — ясно показывает, что он слушал, думал и учился во время каждого контакта с гвардейцами даже под гнетом мощнейшего стресса.

Первые два выстрела Седана направлены на руки де Ностри. Он уничтожает лазер в левой руке, перемещает луч и удерживает его на правой руке, пока де Ностри рвется к нему. Седану везет: к тому моменту, когда де Ностри приближается вплотную, оба его встроенных лазера сожжены.

— Де Ностри выкрикивает грязное ругательство, которое мы сотрем в последнем варианте записи. Мы должны, — произносит Венс, — в будущем приучить гвардейцев не открывать рот во время атаки. На его месте я поступил бы точно так же.

Стоя неподвижно, Седон с ювелирной точностью всаживает луч лазера прямо в открытый рот де Ностри.

— Если бы де Ностри держал рот закрытым, он смог бы, хоть и не сразу, убить Седона. Но выстрел в это открытое, наполненное криком отверстие испарил его язык, и я представляю, сколь невыносимой была боль.

Де Ностри замирает.

Голограмма исчезла, в коридоре остались только Венс и Мирабо. Комиссар с отвращением покачал головой.

— Сомневаюсь, что вам стоит смотреть остальное. Седон ослепил его, а потом три с половиной минуты забавлялся с ним. Я повидал на своем веку погибших в бою гвардейцев, — продолжал он, — но никогда не видел ничего подобного тому, что наш «танцор» сотворил с офицером Сэмюэлем де Ностри. После того как Седон прожег ему кожу, он направил луч лазера в образовавшуюся дыру и медленно поджарил парня изнутри. Не прошло и пяти минут после нападения на дю Бушажа, как пленник прожег наружные двери Центра, спокойно вышел, дошел прогулочной походкой до берега реки и прыгнул в воду.

— Вышел?.. Прогулочной походкой?..

— Рассчитанное оскорбление, Кристина. Он плюнул нам в лицо. Даже Трент имел такт сбежать.

— И все это произошло...

— Тридцать шесть часов назад. Мы до сих пор не нашли его.

На борту шатла, возвращаясь в Капитолий, Кристина Мирабо еще раз от начала до конца просмотрела запись, удаленную Венсом из голографических камер Центра.

Когда все закончилось и дым, поднимавшийся от тела Сэ-мюэля де Ностри, исчез на экране монитора, командующая Гвардии Кристина Мирабо сдержанно, но твердо сказала:

— Он должен умереть. И как можно быстрее.

— Я найду его, — заверил ее Венс, — и убью собственными руками.

— Желаю тебе удачи, мой друг.

Уставшее, измученное лицо Мирабо выглядело еще более холодным и отстраненным, чем обычно. Эту по-военному дисциплинированную женщину недооценивал Генеральный секретарь, ненавидело Министерство по контролю за рождаемостью, а иногда предавали и в рядах самих Миротворческих сил. Слово «друг» в ее устах было не простой словесной эквилибристикой, она действительно очень хорошо относилась к Мохаммеду Венсу. Настолько хорошо, что однажды даже рискнула довериться ему. И не ошиблась.

— Тебе понадобится больше удачи, чем в той истории с Трентом. И не повтори ошибки молодых офицеров, пытавшихся убить Седона голыми руками.

— Я вырву сердце у него из груди!

Кристина некоторое время с удивлением разглядывала профиль Венса. Потом покачала головой и сказала:

— Знаешь, Мохаммед, а ведь я до этого случая ни разу не видела тебя по-настоящему разозленным. Весьма поучительное зрелище.

Венс не ответил. Он всю дорогу просидел, напряженно выпрямившись и глядя в пустоту, пока ракета возвращалась в верхние слои атмосферы, слегка вибрируя от усиливающейся турбулентности.

ЛЕТО 2075 ГОДА

ОТГОЛОСКИ ВЗРЫВА-2

1

Закончив читать записи Макги за несколько часов до рассвета, Уильям Дивейн раздраженно вздохнул. Факты, как и в первый раз, по-прежнему не внушали доверия.

А еще он не мог понять, почему эта история так непреодолимо влечет его. Широко зевнув, Дивейн закрыл ручной компьютер, повесил халат и снова лег спать. Уже почти рассветало, когда он заснул.

И увидел сон.

Глубоко внутри каждого человека есть что-то важное, скрытое в тумане древней памяти. Даже не памяти, а смутных и неясных воспоминаний о том, что другой человек делал давным-давно. Процессы управления памятью, являющиеся ядром личности Уильяма Дивейна, вступили в игру, проверяя вызов, чтобы определить его неотложность. Мозгу Дивейна доступно лишь ограниченное количество воспоминаний, все блоки памяти заполнены до отказа. Он может существовать как трезвомыслящее существо, только постоянно забывая какие-то мелкие подробности из своей жизни, складируя и заполняя ячейки долговременной памяти и оставляя только информацию, имеющую непосредственное отношение к текущим событиям. Любой вызов глубокой памяти опасен, и чем дальше залегают воспоминания, тем страшнее их неожиданное появление, чем древнее информация, тем меньше вероятность, что она будет способствовать выживанию в современном мире. Процессы управления уже приняли решение проигнорировать вызов...

Но он звучит все настойчивей. Период сна перешел во вторую фазу; если требуется завершить работу к тому времени, как Дивейн проснется, начинать ее надо сейчас. Принимается решение сохранить текущие способности, так же как и основную массу настоящей памяти, и временно убрать все данные, предшествующие этому времени. Процесс идет медленно. Он требует проверки, стирания, уплотнения и складирования большого количества информации. Период почти заканчивается, когда освобождается соответствующая ближняя память — для того чтобы пропустить вызов в глубинные слои.

Воспоминания обрушиваются на сонное подсознание Дивейна. Холодный английский замок, где он провел большую часть четырнадцатого века. Женщина с рыжими волосами и лютней в руках. Дети. Его дети. Битва у Верблюжьего холма в 527 году, где он получил самую серьезную рану за всю свою невероятно долгую жизнь. Рим во времена расцвета Империи и долгое лето в Египте...

Слишком рано. Назад...

Тысячелетия со своим народом, путешествия по берегам Европы...

И до этого...

Поздним утром следующего дня, когда солнце уже высоко стояло над южной частью Ирландии, Джи'Тбад'Эовад'Дван открыл глаза навстречу первым мгновениям полной осознанности, которой он не испытывал более пятнадцати веков.

Дван медленно сел на кровати, потом поднялся и по холодному, отполированному полу босиком пошел к лестнице, что вела наверх, к люку.

Он стоял обнаженным на вершине небольшого холма, утопающего в солнечных лучах, глядя на окружающий мир, на поля, покрытые зеленой травой, на голубое небо и несколько древних аэрокаров, неторопливо курсирующих в поле его зрения, на коров, лениво бредущих по дальним пастбищам. Он смотрел на все это с величайшим удивлением, настолько интенсивным, что оно грозило перерасти в ужас, от которого могло взорваться сердце.

Воспоминания о последних десятилетиях были яркими, но не ярче воспоминаний детства. Он помнил Танец и свои молитвы в Храмах Кюльена также четко, как Декларацию об Объединении Земли Сары Алмундсен, принятую пятьдесят семь лет назад. Он помнил, как его тренировали, готовя стать Защитником, и ночной кошмар шиабры. Он помнил изгнание — сюда, в этот мир.

Он помнил вероотступника.

Танцора.

Дван стоял, невидяще уставясь на яркую зелень Южной Ирландии, вспоминая битву, в которой был повержен, и рану, из-за которой остался без этой долговременной памяти, без всего, кроме смутных воспоминаний о существовании до того злосчастного дня в пятьсот двадцать седьмом году, когда Король принял смерть от руки собственного сына.

Ему было более пятидесяти тысяч лет, и он помнил их все.

Помнил подготовку, сделавшую из него того, кем он стал сейчас, навыки и приемы, которым его научили, Посвящение, принятое еще ребенком.

— Мы рождаемся ущербными, но жизнь исцеляет. Ты понимаешь?

— Я понимаю, что ущербен.

— Ты Защитник, служитель Живого Пламени. Клянешься ли ты всю жизнь служить Пламени?

Стоя в центре Священного Круга в Кюльене пятьдесят одну тысячу лет назад, Джи'Тбад'Эовад'Дван прошептал:

— Да. Клянусь.

— Сможешь убить, если понадобится?

— Да.

— Сможешь умереть во имя долга и продолжать жить, вопреки собственным желаниям, если того потребует служение Пламени?

— Да.

Живое Пламя вспыхнуло вокруг него...

Через пятьдесят одну тысячу лет, стоя на вершине холма на юге Ирландии, Уильям Дивейн вновь ощутил, как Пламя охватило и обволокло его обнаженное тело, на долю секунды превратив его в светоносную статую, сияющую ярче самого солнца.

Спустя несколько часов в тот же день Уильям Дивейн на шатле вылетел во Францию, в Амьен, чтобы начать поиски.

Джи'Суэй'Ободи'Седон, человек, которым Дван всю жизнь восхищался и которого ненавидел больше всего на свете, остался жив. По его, Двана, вине.

Эту ошибку необходимо было как можно быстрее исправить.

2

На крыше старого кирпичного дома Роберта был разбит садик в японском стиле: кусочек ландшафта с цветами и травой и даже два деревца — яблоня и лимон.

Ранним утром 4 июля, когда люди по всей Оккупированной Америке готовились к повсеместным вспышкам насилия, ставшим уже традицией, Роберт Дазай Йо и Дэнис Кастанаверас выдергивали сорняки.

Они работали не торопясь, посвятив прополке садика почти все утро. Роберт на сегодня отменил занятия: трудно ожидать, что его ученики осмелятся выйти на улицу, когда сам он сделал бы это только при самых неотложных обстоятельствах.

Даже учение шиабры не спасло бы его от всего, даже Ночной Лик может погибнуть от рук толпы. А в такой день, да еще в непосредственной близости от Капитолия, может случиться все что угодно.

— Когда приступаешь?

— В следующий понедельник. Риппер уехал из Капитолия и вернется после Дня независимости. Роберт кивнул:

— Ничего удивительного. Большинство из Совета Объединения поступили точно так же. Я уверен, что Эддор тоже предпочел бы уехать, но это дало бы его врагам слишком мощное оружие. Будешь искать себе квартиру?

— Наверное, в выходные.

— Можешь занять гостевую комнату. Если хочешь.

— Достаточно близко, подходит. Я бы предпочла жить недалеко от работы.

Роберт опять кивнул и слегка улыбнулся.

— Я немного нервничаю.

— Уверен, ты справишься, — мягко сказал японец.

— Надеюсь. И еще надеюсь, что моя работа... будет иметь смысл.

После получасовой работы на солнцепеке Дэнис поинтересовалась:

— Это полезное растение или сорняк?

— Дай-ка я взгляну... растение.

— А я его уже вырвала.

— Со временем, — заметил Роберт, — из него вырос бы цветок.

— Уже не вырастет.

— Жаль, — Роберт положил культиватор. — Кажется, все. Они сели на траву в тени яблони и стали пить неподслащенный лимонад.

— Я подметил одну интересную черту у людей, которые хотят служить, Дэнис. Таким людям свойственно иметь проблемы с собственным имиджем. Мне кажется, что в своем служении они ищут... самоопределения.

Девушка потягивала лимонад, не глядя на него.

— Ну и ладно.

— Ты довольна?

После долгого молчания Дэнис проговорила:

— Не очень.

— Ты себя-то любишь?

— Конечно! — В голосе молодой женщины явственно прозвучали нотки негодования, которое она не смогла подавить. — А ты как думаешь? — Она помолчала. — Если я еще не стала собой, то наверняка хочу стать.

Роберт улыбнулся:

— Но если ты любишь себя, то почему недовольна? Дэнис уставилась на него:

— Для тебя станет понятней, если я скажу, что сейчас я иногда сама не знаю, кто я, черт побери, на самом деле.

— Хорошая шутка. Ты себя любишь, но не уверена в том, кто ты есть. — Роберт Йо кивнул, налил себе из кувшина еще стакан прохладительного напитка, а потом спросил: — Так кем же ты хочешь быть?

ВЕСНА 2076 ГОДА

Я помню, той ночью в толпе людей

Ты боль свою затаил

И под звон мелодичный своих цепей

Им танец любви дарил.

А ты смеешься, мол, это бред!

Но твердо уверена я:

Мне не приснилось и в тот момент

Решилась судьба моя.

Малия Кутура. День независимости

1

Вторник, 28 апреля 2076 года

В свой двадцать третий день рождения Дэнис отпросилась с работы пораньше, чтобы поужинать с Джимми Рамиресом. Это был один из лучших ее друзей после Трента и танцовщицы Тарин Шуйлер, самой близкой ее подружки. Он позвонил в обед, чтобы удостовериться, не изменились ли планы насчет ужина. Его образ появился в голографическом кубе над ее столом — фигура преуспевающего молодого юриста в изысканном деловом костюме. Когда Рамирес заговорил, в его голосе не осталось и следа того неистребимого акцента обитателя Фринджа, что раньше присутствовал в его речи.

— Все по-прежнему?

— Да, конечно. В «Красной Линии», ровно в восемь.

Джимми Рамирес, некогда Храмовый Дракон, затем правая рука Неуловимого Трента, а ныне — помощник общественного адвоката от Нью-Йорка, улыбнулся Дэнис:

— Там и увидимся.

После обеда Риппер, Дэнис и Ичабод Мартин работали над материалами Зарубежного Миротворческого комитета Совета Объединения. Риппер был его председателем.

Они находились в офисе Риппера. Теперь здесь не было так по-нищенски пусто и голо, как при их первой встрече. Пустое место заполнялось каким-нибудь экзотическим голографическим изображением. Сегодня они сидели в огромном зеленом храме, состоящем из деревьев. Где-то в отдалении мелодично журчал ручей, не заглушая звуки нормальной речи.

— А это кто?

— Можно сказать, новичок, — пояснил Мартин. — Однако он с поразительной быстротой поднялся из рядов сторонников Общества «Джонни Реба». Называет себя мсье Ободи. Говорит на английском с акцентом, возможно итальянским, имеет крепкие связи с некоторыми из Семейств Старой Мафии. Поговаривают, что он занимался сутенерством, но сказать это ему в лицо — значит быть убитым. Он играет одну из ведущих ролей во властных структурах организации, хотя трудно определить его истинное положение по отношению к Томми Буну. Томми Буна, кстати говоря, никто не видел последние пару недель.

Дэнис и Ичабод Мартин расположились в креслах напротив Риппера. Последний сидел за столом, закрыв глаза. Его висков касались электродные пластины большого и несколько старомодного следящего устройства. Из вежливости, хотя и Дэнис, и Ичабод уже видели эту голограмму, Риппер сделал ее дубликат: изображение висело в воздухе справа от Дэнис, частично заслоняя полоску леса.

Тот, о ком шла речь, был высок, выше двух метров. Длинные светлые волосы стянуты в хвост. Глаза бледно-голубые со слегка азиатским разрезом. Черты лица нечеткие — голограмма снималась с расстояния двести метров, когда Ободи спешил к ожидающему шатлу. Длинный черный лимузин с затемненными окнами, в котором он прибыл, как раз виднелся на заднем плане. Двое известных террористов из «Общества Джонни Реба» следовали за Ободи по пятам.

— И что же предпринимают миротворцы по отношению к этому выскочке?

— Они задержали вдвое больше подозреваемых, чем обычно, — тихо проговорила Дэнис. Риппер кивнул:

— Чудесно. — Он открыл глаза и мрачно спросил: — Да что с ними происходит?

Дэнис промолчала, а Ичабод Мартин спокойно пояснил:

— Миротворцы уже очень давно не сталкивались с настоящей угрозой. Может, поэтому они и не могут никак поверить, что встретили стоящего противника?

— А я — то полагал, что Неуловимый Трент поколебал их самоуверенность, — проворчал Риппер. — Сколько сейчас насчитывается членов в ОДР?

— Почти пятнадцать тысяч, — без паузы ответила Дэнис. — Раньше, когда они превышали это количество, миротворцы начинали усиленно прорежать их ряды. Не знаю, почему они не делают этого сейчас, тем более имея достоверные сведения о том, что подпольщики интенсивно вооружаются. Да, есть еще кое-что интересное... Вы видели докладную записку комиссара Венса?

— Нет... подождите. — Риппер снова закрыл глаза. — Действительно интересно, — согласился он через мгновение. — Но при чем здесь Амьен?

Дэнис покачала головой:

— Не знаю, мсье Риппер. Возле Амьена у миротворцев есть Центр предварительного заключения. Может, они когда-то держали там этого Ободи? Только в этом случае докладная от Венса приобретает смысл.

— А можно это как-то выяснить?

Ичабод Мартин криво ухмыльнулся:

— Можно послать запрос. Но вы же знаете миротворцев, особенно когда дело касается Венса. Вполне вероятно, что нас вежливо пошлют и посоветуют заниматься своими делами.

— А это и есть наше дело!

Мартин кивнул, а Риппер вздохнул и продолжил:

— Вы уж постарайтесь нарыть что-нибудь конкретное. Что дальше?

— Закон в комитете по вопросу о собственности ИРов.

— Я намерен голосовать против. Незаконно само существование искусственных интеллектов, и я вообще не понимаю, с какой целью написан законопроект. Разве что для раздувания антиировской паранойи.

— Этот закон поддерживает Департамент наблюдения за Инфосетью МС, — заметила Дэнис. — У них что-то есть на Пена. Уж не знаю что, но думаю, он именно по этой причине поддержал законопроект. Проголосуете против, настроите их против себя.

Риппер сел ровнее.

— ДНИ, говорите, поддерживает?

— Да.

— Откуда вы это знаете?

— Я просто выполняю свою работу, — спокойно ответила Дэнис. — Они считают, что если удастся запретить искусственным интеллектам владеть собственностью, то у них не будет доступа к безопасным процессорам. Обычный ИР не очень-то дружелюбно настроен к Объединению, некоторые из них сотрудничают с подпольными движениями. Преградить им свободный доступ к защищенным процессорам — вот в чем идея.

— А это вы откуда знаете? — мрачно спросил Риппер. Об этом Дэнис сообщил Ральф, поэтому она ответила уклончиво:

— Среди моих знакомых имеется не один Игрок. Риппер посмотрел на нее изучающим взглядом.

— Не знаю, благодарить мне вас или уволить. Черт побери, Даймара, общение с Игроками не входит в ваши обязанности. Последнее, чего бы я хотел, — это испортить отношения с Департаментом.

— Знаю, — Дэнис улыбнулась. — Но вы же всегда можете поменять свое решение и проголосовать за законопроект. Стоит ли, в самом деле, портить отношения с ДНИ ради такой мелочи?

Риппер медленно кивнул:

— Поговорим об этом позже. Мартин, еще остались какие-нибудь вопросы по безопасности?

— Нет.

— Хорошо, ты останься. Даймара, это все.

Дэнис встала и вышла, ничего больше не сказав. Риппер и Ичабод были уже заняты обсуждением других проблем, ни один из них не обратил внимания на ее уход.

Они сидели друг против друга в позе лотоса на коврике. У Роберта закончились дневные занятия, а до начала вечерних оставалось еще несколько часов.

— Я в последнее время чувствую себя так, словно мне некогда дышать, — пожаловалась девушка.

— Плохо, — произнес Роберт. Он жевал мятную жвачку. — Без воздуха люди умирают. Это чаще всего случается с Дальнепроходцами. — Он чуть наклонил голову набок. — Но на Земле такое редкость.

— Не смешно.

Роберт пожал плечами:

— Женское мнение.

— В субботу мы отправляемся в Индию, потом в Австралию, затем в Японию и обратно в Нью-Йорк. Все это время мне придется проводить в обществе Риппера, за исключением часа или двух в сутки.

Роберт сочувственно кивнул.

— Ты знаешь о моем отношении к Рипперу. Он хороший человек. Но навязанный контакт — это всегда тяжело, Роберт. Каждый раз, когда мы отправляемся в эти чертовы поездки, я чувствую, что не хочу разговаривать с ним, пока мы не вернемся. И чем дольше мы в пути, тем сильнее я не желаю с ним общаться. Иногда мне кажется, что он просто ничтожество.

— Дуглас может быть очень сосредоточенным.

— Да, и это тоже проблема. Проверяются самые мельчайшие детали, Роберт. Я никогда не чувствовала себя некомпетентной до тех пор пока не занялась этой работой, — но за последнее время только такой себя и ощущаю. Особенно после того покушения в Португалии.

— Которое ты предотвратила. Я и сам не справился бы лучше.

— Он не должен был даже подобраться так близко. Во многом виноват Ичабод — он оказался еще безалабернее меня, а это уже что-то, но в остальном моя вина. Мы обязаны были проверить номер под комнатой Риппера. — Дэнис замолчала, задумавшись. — Не знаю, выдержу ли такое напряжение еще семь месяцев. Знаешь, я и не представляла, на что иду, когда решила заняться политикой. Это скучно и утомительно, и... слушай, тебе необходимо жевать, когда мы разговариваем?

Роберт виновато заморгал:

— Нет. Вовсе нет. — Он сделал глотательное движение и продолжил: — Противная привычка, признаю, но без жвачки я буду полным совершенством, а это еще хуже. Сколько у тебя времени?

— Час. Потом мне надо принять душ и идти на встречу с Джимми Рамиресом.

— Тогда мы пропустим сегодня медитацию и начнем с растяжки.

Дэнис глубоко вздохнула.

— Раньше, когда я танцевала, то не чувствовала, будто что-то делаю и это что-то изменяет. Но было куда приятнее.

Роберт встал и жестом пригласил ее присоединиться к нему.

— А теперь тай чи, для расслабления.

Дэнис продолжала, не двигаясь, сидеть в позе лотоса.

— То, чем я занимаюсь сейчас, имеет значение, — сказала она.

— Действительно. Ро дезет энелли.

— Почему ты так странно разговариваешь со мной?

— И правда, почему? — задумчиво проговорил Роберт Дазай Йо и протянул ей руку, помогая встать. — Этот язык, девочка моя, называется шиата, и скоро я расскажу тебе о нем больше. А сейчас давай начнем.

Она встретилась с Джимми Рамиресом ровно в восемь в «Красной Линии». В этом отеле работали двое старинных друзей Трента — Джоди Джоди и Берд, пара бывших беспризорников, вырвавшихся из Фринджа вместе с Трентом и Рамиресом. Берд, не без помощи друзей, наконец-то привык к жизни в патрулируемом секторе. Джоди Джоди, наоборот, с первых же дней привязалась к такой жизни, как миротворец к дешевому вину. В обществе, которое все больше старело, Джимми Рамирес в свои двадцать восемь был самым молодым помощником общественного адвоката в Нью-Йорке.

Дэнис иногда казалось, что перед ней совсем незнакомый человек. Если бы она не знала, что за благопристойным фасадом скрывается бывший уличный воришка и член банды из Фринджа, бывший полупрофессиональный боксер и взломщик, ни за что бы об этом не догадалась по внешнему виду Джимми. Он был красивым мужчиной, никогда не изменявшим себя при помощи биоскульптуры. Смесь гаитянской, белой и пуэрториканской крови составила почти такую же уникальную генную комбинацию, как и ее собственная. Он всегда носил рубашки с длинными рукавами, чтобы не виден был тонкий шрам, отделявший старую часть его руки от новой, выращенной. Пара таких же шрамов украшала его ноги, напоминая о той ночи, когда Джимми и Дэнис вырвали Трента из Центра предварительного заключения Миротворческих сил в Капитолии.

Она иногда гадала, что случилось бы с Джимми Рамиресом, не повстречайся он на жизненном пути с Трентом? Наверное, все сложилось бы по-другому, но так уж вышло, что они оказались вовлечены в очень важные события, и эти события изменили их всех. Хотя она не верила в судьбу, ей подумалось, что некоторые рождаются для того, чтобы исполнять великие предначертания, а другие достигают величия только благодаря случаю.

Ей ни разу не пришло в голову отнести Джимми Рамиреса к последней категории.

Джоди Джоди лично проводила их к столику. Она стала менеджером по обслуживанию посетителей в одном из самых первоклассных отелей Нью-Йорка. Дэнис никогда не знала, как с ней держаться. Блондинка с голубыми глазами и весьма своеобразным чувством юмора, какого Дэнис ни у кого больше не встречала, приветливо улыбнулась и легкой, пружинящей походкой зашагала в глубь зала. Она уже лет пять как не занималась гостями сама, но для старых приятелей сделала исключение. Усадив друзей в самом тихом и укромном уголке ресторана, она склонилась над столиком и с улыбкой поздравила Дэнис:

— С днем рождения, дорогая.

Носительницу телепатического дара приятно удивило, что Джоди Джоди об этом помнит.

— Спасибо.

Они с Джимми почти не разговаривали за ужином. Рамирес принес подарок, завернутый в золотую фольгу, положил его на край стола рядом с собой, но не вручал до тех пор, пока не подали десерт. Дэнис позволила себе ломтик сырного пирога и, доедая его, открыла коробку.

Шляпа.

Девушка медленно вытащила ее из картонки.

Черный котелок с красной шелковой лентой по околышу.

— Знаешь, — помолчав, сказала она, — у меня никогда не было шляпы. Я даже ни разу их не примеряла.

— Примерь.

Она надела, медленно и мягко опустив на волосы фетровые поля:

— Ну как?

Джимми Рамирес посмотрел ей прямо в глаза:

— Стыд и позор, что у тебя сейчас нет любовника. Смотришься классно, как раз так, как я и думал.

— Да?

— Тебе, наверное, не стоит носить ее на людях. Это соблазн, которому слишком опасно подвергать большинство мужчин и некоторых женщин.

Дэнис сняла шляпу и положила ее назад в коробку.

— Думаю, у тебя пунктик насчет шляп.

— У кого, у меня? С чего ты взяла? Да ничего подобного! — Джимми ухмыльнулся. — Ну ладно, есть такое дело. Но совсем крошечный.

Может, из-за вина, что она выпила, Дэнис даже не задумалась, прежде чем задала вопрос:

— Джимми, как это получилось, что ты никогда со мной не заигрывал?

Улыбка тотчас исчезла, и Джимми долгое время молча смотрел на нее. Наконец он хмуро проворчал:

— Ты это серьезно?

— Да.

Джимми явно испытывал неудобство.

— А ты не знаешь! Я имею в виду...

Дэнис тихо ответила:

— Я не делаю этого. Я прикоснулась к тебе однажды, когда в. первый раз встретила, потому что ты меня напугал. Потом узнала, что ты любишь Трента, и в этом больше не было необходимости.

Джимми покачал головой и откровенно заявил:

— В чем-то ты страшный человек.

— Прикосновение... — Дэнис прикусила губу. — Это больно, Джимми. Тебе больно, всему твоему существу. Ты живешь с этой ужасной болью внутри, страдая от насилия и предательств, но тебя это не беспокоит, потому что это твоя боль и ты к ней привык. Но когда я прикасаюсь к тебе, я забираю всю твою боль, всю сразу. Я никогда не делаю этого без очень, очень веского повода.

— Когда я познакомился с Трентом, — задумчиво произнес Джимми Рамирес, — ему было одиннадцать. А мне тринадцать. Тогда Миротворческие силы как раз устанавливали барьеры вокруг секторов патрулирования, обозначая Грани Фринджа. Я родился на территории, оказавшейся за Гранью, в очень бедном районе и очень опасном, даже до Большой Беды. Нравы там были... те еще, — подбирая слова, медленно проговорил он. — У тех людей, среди кого я вырос, уж прости за выражение, трахнуть девушку друга — значило подставить свою шею под нож. Если ты предпочитал мальчиков, тебя высмеивали, били и унижали. Понимаю, что вы с Трентом воспитывались по-другому. Когда я встретил Трента, он показался мне самым странным парнем из всех, кого я знал в жизни. Исключительно крутой белый парнишка, не знавший такого количества элементарных вещей, что я и не представлял себе, с чего начать его обучение. Я почти два года опекал его, а потом он сделал, что-то такое, сейчас и не упомню, что именно, из-за чего старшие Драконы решили, будто он вебтанцор. Они неделю избивали его, пытаясь выбить признание. Он продолжал твердить, что это вовсе не так, потому что не хотел снова становиться рабом, как все люди из вашего окружения. Он знал, что если признается, то Драконы ни за что не отпустят его. Наконец им пришлось решать, убить его или отпустить. Они все еще были уверены, что он вебтанцор, но на них произвела такое впечатление его стойкость, что они позволили ему не танцевать для них.

— Трент мне что-то об этом рассказывал.

— Я ни у кого не встречал такой решимости и отваги, — просто сказал Джимми Рамирес. — Он был лучшим. Трент нравился мне и до этого, но после... — Он пожал плечами. — Он стал моим. Моим братом навсегда. Когда он решил вырваться из Фринджа, я даже не задумался. Он сказал: пошли, и мы — Бред, Джоди Джоди и я — отправились за ним. — Джимми помолчал. — Дэнис, я тебя люблю.

Дэнис смутилась, не зная, что ответить.

— Трент — это лучшее, что со мной когда-либо случалось, — невозмутимо продолжал Джимми. — Он научил меня читать. Если бы не он, я бы сейчас был боевиком в банде или меня бы уже убили. В мире, — с ошеломляющей логикой произнес Джимми, — много женщин. Но за всю жизнь встречаешь только нескольких настоящих друзей.

— Ты ведь знаешь, что Трент не возражал бы, — потупилась Дэнис. — Не то чтобы я сказала «да»...

— Я бы сам возражал. Послушай лучше, — нетерпеливо оборвал ее Рамирес, — этого я еще никому не рассказывал. Когда мне было четырнадцать, в одну из ночей стоял страшный холод, люди на улице просто в сосульки превращались. У нас с Трентом была комната в Храме, но только с одной кроватью и одним

одеялом. Я спал на кровати, в пальто, а Трент с одеялом на полу. В полночь он спросил, можно ли ему лечь со мной, потому что ему безумно холодно. Я встал и забаррикадировал дверь, чтобы -никто не вошел, а потом мы легли спать вместе. Это произошло четырнадцать лет назад, — задумчиво проговорил Джимми, — но до сих пор я иногда просыпаюсь по ночам с чувством вины из-за того случая.

— Понимаю.

— Наверное, некоторые люди забывают свое детство. Но мне удается только молчать о нем.

— Я тоже тебя люблю. Давай сменим тему и поговорим о политике? — почти прошептала Дэнис.

Около одиннадцати, когда они уже заканчивали вторую бутылку вина, разговор незаметно перерос в дискуссию.

Джимми Рамирес — это не было новостью для Дэнис — свято верил, что единственным возможным способом для Оккупированной Америки избавиться от власти Объединения является вооруженное восстание.

Что же касается шефа Дэнис, то, по мнению Рамиреса, Риппера надо было пристрелить за коллаборационизм.

— Как ты можешь представлять, — возмущенно вопрошал он, — интересы народа оккупированной страны, если вся твоя власть держится на военной инфраструктуре захватчиков? И как Риппер способен сочетать свою репутацию защитника Оккупированной Америки с тем фактом, что вся его власть основана на могуществе Объединения?

— Если ты считаешь, что революция возможна, — медленно проговорила Дэнис, — тогда и Риппер, и я тоже ошибаемся. Объединение не принесло пользы Америке, я Признаю. Но вооруженное сопротивление невозможно, Джимми. В «Обществе Джонни Реба» пятнадцать тысяч членов. Еще три или четыре тысячи в «Эризиан Клау». А по всему земному шару разбросано более двенадцати миллионов миротворцев плюс еще шестьсот тысяч за пределами Земли. Бога ради, Джимми, четверть миллиона этих миротворцев американцы. Даже восстание, поддержанное миллионами наших соотечественников, не дает ни единого реального шанса свергнуть власть Объединения в какой-либо отдельно взятой части планеты. Члены подпольных обществ просто террористы. В лучшем случае радикалы-фразеры. Но только не революционеры.

— Террористы? — Джимми явно оскорбился и разозлился по-настоящему. — Слушай, девочка, ты говоришь о людях, посвятивших свою жизнь великой цели, о людях, которые выполняют работу, имеющую огромное значение. Сравни их обязательства со своими и скажи, как ты теперь себя чувствуешь?

Дэнис это задело, но она постаралась не выказать своих истинных чувств.

— Ладно. Может, я и не должна была называть их террористами, но, независимо от обязательств, их ничто не оправдывает, если они не могут победить. А они не могут.

Джимми торопливо заговорил:

— В субботу я еду в Канзас-Сити. Давай возьмем этот город для примера, потому что я его изучал. Гарнизон миротворцев там составляет тридцать пять тысяч человек. Население города больше миллиона. Неужели ты считаешь — серьезно считаешь! — что миллион американцев, вооруженных и исполненных решимости сражаться, не отберут город у тридцати пяти тысяч миротворцев?

— Кто их вооружит, Джимми? Кто подготовит их к борьбе? Многие из них — болъшинство\ — не хотят воевать. Даже если они мечтают выставить миротворцев из Оккупированной Америки, их желание не настолько велико, чтобы умереть ради этой цели. Или убивать ради ее осуществления. Те же, кто готов пойти на такие жертвы, находятся в меньшинстве, Джимми. Быть может, в Канзасе их наберется сто тысяч или даже больше, не знаю. Но они не подготовлены, не вооружены, а если ты попытаешься лишь начать обучать или вооружать их, миротворцы быстренько поставят тебя к стенке.

Дэнис не замечала, что повысила голос, и спохватилась только тогда, когда у их столика внезапно появилась Джоди Джоди и яростно зашептала:

— Если вы двое хотите поспорить на антиправительственные темы, ступайте в какой-нибудь другой ресторан. Тут за соседним столиком сидят двое французов-миротворцев, и они жалуются, что вы мешаете им ужинать. Прекратите!

Дэнис растерянно заморгала, а Джоди Джоди исчезла.

— Ой.

Джимми тоже выглядел несколько смущенным:

— Она права. Прости. Дэнис глубоко вздохнула:

— Ты тоже. Просто дело в том, что... — В ее словах слышалось раздражение. — Ты сильно изменился, Джимми.

— Разве не все мы меняемся? — Он улыбнулся. — Мало кому я доверяю так, как тебе, Дэнис. Думаю, ты стараешься поступать правильно. Но знаешь, тебе не везет. Ты занимаешься не тем и не с теми людьми.

— Но у меня есть простор для деятельности. Пока он существует, мы должны работать.

— Простор для деятельности? — Голос Джимми сорвался. — Для кого? Для тебя или для человека с красивым офисом в Капитолии и десятикомнатным домом на окраине штата? Девочка, наверху всегда есть место. Это не проблема.

— Откуда ты знаешь, какой у него дом? Джимми вздохнул:

— Допустим, где-то прочитал.

Дэнис через стол всмотрелась в серьезное лицо Джимми Ра-миреса:

— Я тебе не враг, Джимми. Клянусь, нет!

— Знаю. — Джимми допил вино и встал. — Но не уверен, что теперь ты захочешь помочь. — Черты его лица немного смягчились. — Спокойной ночи, ангел.

Дэнис кивнула и даже выдавила улыбку, но отчего-то ей стало не по себе.

— Спасибо, что поужинал со мной.

— Спасибо тебе, — совершенно искренне поблагодарил он и, наклонившись, поцеловал ее в лоб. — И с днем рождения еще раз.

— Счастливой тебе поездки. — Она вдруг спохватилась и добавила: — Так куда ты направляешься?

Джимми стоял неподвижно, глядя на нее сверху вниз.

— В Канзас. Кажется, я говорил — в Канзас, — наконец произнес он.

Девушка кивнула, не отводя взгляда:

— Да. Действительно говорил...

Дэнис вызвала такси, чтобы доехать домой. В машине один раз прикоснулась к кнопке выхода в Инфосеть и тихо позвала:

— Ральф?

— Да?

— Мне кажется, Джимми может натворить каких-нибудь глупостей. Сделай мне одолжение, пожалуйста. Он отправляется в Канзас-Сити на выходные. Проследи за ним.

— Ты считаешь, это разумный шаг, учитывая, какой он человек? В конце концов, он и твой друг, и Трента.

— Я обещала Тренту приглядывать за ним. Он умный, но... импульсивный.

— Хорошо. Если ты настаиваешь, я это сделаю.

Ее городская квартира была маленькой и состояла из гостиной, кухни, единственной спальни и ванной. Несмотря на скромные размеры, здесь было удивительно уютно и комфортабельно.

Ванна легко вмещала двоих; прикроватная панель включала так много функций, что Дэнис понятия не имела, как их все использовать; на кухне имелся робот, готовящий любые блюда, в том числе самые экзотические, почти столь же хорошо, как живые повара в «Красной Линии». Из гостиной осуществлялся полный доступ ко всем источникам информации, плюс голографические проекторы в пяти местах и два выхода в Инфосеть, один из которых по чувствительности не уступал инскину. Дэнис не знала, во сколько обходится эта квартира. За нее платил Риппер, чтобы ей было ближе добираться до работы.

Девушка стояла обнаженной перед зеркалом в ванной, обдумывая, какой наряд надеть на интервью Риппера новостному Танцору «Электроник тайме», запланированное на завтрашнее утро. Через мгновение она выключила панель системы макияжа и пустила теплую воду. Макияж медленно исчезал, сменяясь естественно бледной кожей, краска смывалась водой с мылом. Она смутно ощущала напряженность в плечах и шее.

— Неудачный выдался денек.

Дэнис не собиралась произносить это так громко, чтобы быть услышанной, тем не менее ответ — точнее говоря, нейтральное ворчание — донесся до нее яз спальни.

— Угу.

Она заговорила громче — теперь уже чтобы ее наверняка услышали.

— За ужином поссорилась со своим другом Джимми. Кажется, я его по-настоящему разозлила.

Дэнис потерла губкой лицо и шею, сжала ее, выжимая воду, и бросила автоматическому слуге в углу. Тот поймал губку на лету и засунул ее куда-то внутрь корпуса.

— Джимми и меня разозлил. За ужином он разглагольствовал, будто на сходке в «Обществе Джонни Реба». Я знаю, что он умнее, но... Скажи, как такой умный человек может быть настолько слепым?

— Умгм.

Она достала костюм, который собиралась надеть завтра, — черный в тончайшую полоску, с изящным золотым пояском. Брюки были слегка мешковатыми, что позволяло ей свободно двигаться. Молодая женщина не стала надевать под него рубашку, зато обулась в черные туфли для бега с мягкой подошвой — они выглядели почти как выходные. Надела шляпу, подаренную Джимми, погляделась в зеркало. Если не считать слегка обнаженной в вырезе груди, она выглядела, как всегда в этом костюме — стройным подростком с великолепными зелеными глазами. Шляпа подчеркивала этот эффект, создавая впечатление, будто ее относительно длинные волосы коротко подстрижены. Она кивнула своему отражению и вошла в спальню.

— Это на завтра. Ну как тебе?

Советник Объединения Дуглас Риппер, облаченный в зеленый шелковый халат, валялся на кровати, считывая текст с экрана, плавающего сантиметрах в двадцати от его глаз. Когда в комнате появилась Дэнис, он оторвался от своего занятия и окинул ее оценивающим взглядом. Она медленно повернулась, демонстрируя весь ансамбль.

— С рубашкой выглядит еще лучше, — заверила она. Риппер рывком сел на кровати, подозрительно глядя на нее:

— Где ты взяла эту шляпу?

— Подарок моего друга Джимми. На день рождения. Тебе нравится?

— Да, — через мгновение признался он. — Да, нравится. Так у тебя сегодня день рождения? Тебе исполнилось двадцать три?

— Ага.

— А почему ты ничего не сказала?

— Ты был занят. Риппер тихо произнес:

— Завтра я тоже кое-что тебе подарю. Дэнис сняла шляпу и положила ее на комод.

— Ладно. Значит, завтра я буду в этом костюме.

— Э-э...

— Да?

— Ты сделала правильный выбор. Достаточно профессионально для завтрашнего интервью. Но сейчас... Дэнис одарила его дразнящей улыбкой:

— И что же сейчас?

— Сними все. И снова надень шляпу, — с нежностью в голосе продолжил он.

Дэнис перевела взгляд на фетровое чудо, потом опять на мужчину, и ее улыбка сделалась шире.

— Ладно. Если тебе так больше нравится.

— Уж поверь мне!

Позже, когда, свернувшись калачиком возле расслабленного тела Риппера, Дэнис Кастанаверас погрузилась в дрему, ей приснился странный сон.

Она стояла одна на огромной, безжизненной черной равнине, гладкой, как стекло, и ровной, как стол. Равнина простиралась Далеко-далеко, до самого горизонта, где тускло помигивали какие-то огоньки.

В какую сторону ни повернись, везде она видела одно и то же: клубящуюся чернильную черноту вверху и гладкую, блестящую черноту внизу.

Там, где смыкались два вида черноты, светились и мигали огоньки.

«Я была здесь раньше».

Но в тот раз все выглядело совсем по-другому.

Она лежала на влажных от пота простынях в девичьей спальне, на жесткой койке, которую ей выделили. На нее снизошел Дар, и это не имело ничего общего с тем, что рассказывали старшие и к чему ее готовили родители, сами получившие телепатические способности только благодаря генной инженерии Сюзанны Монтинье.

Лишь малая часть ее существа оставалась на койке. Большая же пребывала где-то там, на необъятной равнине из темного хрусталя...

Ей было больно. Чужие жизни, как свечи, горели и сгорали в темноте вокруг нее, колеблясь в хрустальной мгле; оживали на миг, потом взрывались, становясь пустотой, и их смерти сопровождались мгновениями дикого ужаса, который прожигал до дна душу девочки.

Это казалось тем же самым местом... но пустым. Сплошная темнота вокруг нее.

И разрозненные огоньки где-то в отдалении.

«Вначале, — из глубины пространства раздался чей-то голос, — было Пламя».

И Пламя внезапно возникло вокруг нее, прекрасное и одинокое, и с его появлением горячая, невыносимая радость охватила ее, наполнила любовью, похожей на ярость, на гнев ангелов.

2

Когда она проснулась утром, Риппера уже не было.

Дэнис пробудилась с болью в сердце, со всеобъемлющим чувством потери чего-то очень важного и дорогого, но чего именно, она не знала.

Она не помнила свой сон.

И было невыносимо горько и обидно, что жизнь ее так пуста.

Томми Бун задохнулся и закричал. Из темноты донесся голос. Его голос, который вот уже два дня медленно терзал Буна.

Это жестокие способы, — тихо вещали из тьмы, — но они срабатывают. Поэтому мы их используем.

Бун сидел на стуле с прямой спинкой, его руки были привязаны к подлокотникам, а щиколотки — к ножкам стула. Голова запрокинута, веки — отрезаны, и свет прожектора бил ему в лицо. Бун уже почти ослеп. Щеки его представляли собой сплошную багровую массу. Правый глаз вздулся.

На нем были только футболка и трусы — он спал, когда за ним пришли, — сплошь покрытые пятнами крови.

Кровь била струей из того места, где на правой руке только что находился его указательный палец. Сам палец лежал на полу и еще конвульсивно подергивался.

Один из палачей вытянул вперед руку Буна, а второй перетянул жгутом обрубок и лучом мазера слабой интенсивности прижигал его до тех пор, пока не прекратилось кровотечение.

Бун захлебывался криком все то время, пока с ним проделывали эту операцию, и замолчал только тогда, когда выключили мазер.

— Я хочу назвать тебе свое имя. — Вновь раздался голос. — Но сначала я должен узнать твое.

Бун попытался заговорить. Во рту у него было мертвенно сухо, последний раз его язык увлажнялся только собственной кровью. Наконец ему удалось хрипло прошептать:

— Пошел ты, Ободи!

— Я начал уважать твой народ. — Голос за бьющим в глаза светом звучал мягче и нежнее всего, что Бун слышал в своей жизни. Даже его мать не обладала таким голосом и жена, умершая, когда ему исполнилось всего двадцать лет.

— Вы люди с воображением, энергичные и достаточно жестокие. Знаешь, та неприятность, что я тебе доставляю, она связана с известным случаем в вашей собственной истории. Когда карфагеняне сражались с римлянами, они захватили римского военачальника по имени Регул. Они отрезали ему веки и привязали так, чтобы он смотрел на восход солнца. — Послышался смешок. — У меня было мало времени, чтобы ознакомиться с вашим прошлым, слишком уж занят был все эти годы. Может, потом у меня появится время, чтобы узнать больше. Мне хотелось бы понять вас, понять те силы, что сформировали вас. Кто ты?

Повелительная интонация подстегнула пленника, прорвавшись сквозь всю боль и усталость, что испытывал Бун, и он услышал собственный ответ как бы со стороны, будто кто-то Другой воспользовался его истерзанными связками:

— Томас Дэниел Бун.

— Очень хорошо, мой друг, — обволакивающе нежно похвалил голос, а я Джи'Суэй'Ободи'Седон. Когда-то я был Танцором Безымянного, ныне я орудие твоей смерти. Твое избавление от боли. — Слова доносились до Буна откуда-то издалека, пока он плыл куда-то в мареве боли и ослепительном свете, балансируя на грани сознания. — Сейчас, в это мгновение, мы с тобой одно целое. Ты это весь мой мир, а я весь твой. Я знаю тебя как никто и никогда не знал, понимаю все темные и яркие стороны твоей натуры как никто в жизни не понимал тебя. И я люблю тебя, Томас Дэниел Бун, за то хорошее, что есть в тебе. Освободите его.

Бун услышал быстрый приглушенный шепот за кругом света, потом ровный безапелляционный приказ Ободи:

— Делайте, как я сказал.

Вперед на свет вышел один из палачей, выглядевший сияющим белым пятном в поле разрушенного зрения Буна. Веревки, стягивающие его щиколотки, были разрезаны, а затем и те, что связывали запястья. Боль, которую почувствовал Томми, когда кровь проникла в онемевшие конечности, в любой другой день показалась бы ему невыносимой, сейчас же он едва ее заметил. Веревка, удерживающая голову, осталась на месте, и каким-то краешком сознания Бун ощутил бесконечную благодарность за это — он знал, если бы ее разрезали, он свалился бы со стула, как тряпичная кукла.

Палач вложил лазер в его бесчувственную, но не пострадавшую левую руку, и отступил в темноту камеры.

Человек, известный Томми Буну под именем Ободи и назвавшийся Джи'Суэем'Ободи'Седоном, вышел на свет. Бун едва мог видеть очертания его фигуры, но не лицо, и еще сумел разглядеть на нем какое-то длинное бесформенное одеяние в багровых тонах.

— У тебя в руке лазер, Томас. Мой добрый, славный Томас. Оружие, которым ты можешь убить меня, если захочешь, наказать за те боль и страх, что я причинил тебе.

Слезы сочились из уголков глаз Буна.

— О господи! Чего ты хочешь от меня?

— Я не твой бог, Томас, я всего лишь твоя смерть. Я хочу, чтобы ты вложил дуло в рот и спустил курок.

Настал момент, которого Бун ждал с тех пор, как очнулся здесь, в этом жутком месте, но он так ослабел от страха, что не смог даже поднять лазер, вложенный в его руку.

— Пожалуйста... — прошептал он. — Нет. Я не хочу умирать. Он скорее почувствовал, чем увидел, что Ободи подошел ближе.

— Что такое жизнь, Томас? Мелочь, походя разбрасываемая и с той же легкостью отбираемая. Стоит ли она того, чтобы бороться за нее с такой яростью? Успокойся и ничего не бойся. Вложи дуло в рот и стреляй.

Томми Бун собрался с последними силами и зарычал:

— Сдохни, твою мать! Он вскинул лазер...

— Стой! — Теперь это был голос его отца, и голос Джо Мантикки, человека, приведшего его в подполье, и голос патера Боба из воскресной школы, слившиеся в одну громовую команду. Этот триединый голос прогрохотал: — Вложи дуло в рот и спусти курок!

Томми Бун больше не колебался. Он сдвинул предохранитель, засунул ствол лазера в рот и снес себе голову.

Джи'Суэй'Ободи'Седон стоял в круге света в подвале одного из заброшенных зданий на окраине Филадельфии и задумчиво смотрел на обезглавленное тело Томаса Дэниела Буна, доброго и славного человека.

Без сомнения, они отличаются от Народа Пламени. Способны сопротивляться Речи, хотя и восприимчивы к ней.

Это хороший знак.

Они заставили его дожидаться почти целый час.

Дван не позволял себе терять терпение. Ему и раньше приходилось иметь дело с главами сицилийской мафии, хотя и очень давно, поэтому он понимал и принимал тот особый этикет, который следовало неукоснительно соблюдать. Он сидел на открытой веранде в плетеном кресле за маленьким круглым столиком с бокалом терпкого красного вина в руке, ощущая кожей легкий прохладный ветерок и теплый солнечный свет и разглядывая фамильные сады Сантонья и ухоженные виноградники. Дон Эмилио заставит его ждать до тех пор, пока не управится со своими делами, но не дольше.

Где-то около часа дня дон вышел на веранду, тепло поприветствовал Двана и уселся напротив.

— Извини, Уильям. Но прошло уже столько лет, а ты позвонил так неожиданно... — Эмилио пожал плечами. — У меня ушло некоторое время, чтобы проверить твою деятельность за последнее десятилетие. — Старик улыбнулся Двану. — Говоря по правде, я был удивлен. Новостные танцы... — Он снова пожал плечами. — Жаль гробить на эту ерунду такие способности, как у тебя.

Дван улыбнулся в ответ:

— Может быть. Зато это безопасно, не требует больших усилий и в моем преклонном возрасте меня вполне устраивает. Эмилио нахмурился:

— Преклонный возраст, говоришь? Тебе сейчас сколько?.. Лет восемьдесят? Должен сказать, выглядишь ты отлично, прямо-таки замечательно выглядишь.

— Как и вы, дон Эмилио.

Дон кивнул, отлично понимая, что это лишь дань вежливости.

— Чем я могу помочь тебе, Уильям? Если ты задумал растрепать мое имя в новостях, сразу предупреждаю, что это меня отнюдь не порадует. Я уже слишком стар для дешевой рекламы.

Дван досадливо отмахнулся:

— Дон Эмилио, последние несколько часов вы прочесывали Инфосеть в поисках публикаций под моим именем. Если бы вы обнаружили там хотя бы крошечную статейку, подписанную мною и касающуюся лично вас или ваших людей, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

— Так чем я могу помочь? — повторил Эмилио.

— Я ищу одного человека. Его первоначальным... занятием, — осторожно произнес Дван, — было сутенерство. Старик неодобрительно покачал головой:

— Мы не интересуемся...

— В здешних местах он был известен под именем Люкабри.

Наступило молчание. В тишине Дван мог слышать жужжание мух в саду и отдаленное гудение роботов-садовников в виноградниках. Эмилио пристально смотрел на Двана тяжелым, жестким взглядом, явно ожидая продолжения.

— Впервые он засветился в Амьене, во Франции, весной семьдесят второго. Следующее его появление отмечено в Генуе, летом семьдесят третьего. А потом он исчез. Если вы знаете, где он может находиться, и поделитесь со мной этим знанием, я буду вам очень обязан.

— Откуда у тебя интерес к этому... человеку? Дван намеренно дал такой ответ, который, как он знал, устроит старого дона.

— Это не личный интерес. Я оказываю услугу другу. Глаза старика озарились пониманием.

— У которого, надо полагать, есть дочь? Или сестра?

— Вполне допустимое предположение.

— И что бы ты сделал, если бы нашел его?

— Это уменьшило бы страдания моих друзей, дон Эмилио.

— Пока ты путешествовал по Европе, Уильям, синьор Люкабри оставлял за собой мертвые тела в Оккупированной Америке. — Старик поднялся. — Если ты хочешь найти его, отправляйся за океан.

Дон Эмилио остановился у стеклянной двери, ведущей в глубь дома. Слуга изнутри открыл для него дверь. Дон замер в проеме, глядя на Двана, — иссохший, сморщенный старик, которого Дван никак не мог совместить с образом пятидесятилетней давности — жизнерадостным великаном, с одинаковой страстью убивающим мужчин и любящим женщин.

— Он жил под именем мистера Ободи. И он сейчас связан с «Обществом Джонни Реба». — Дон Эмилио коснулся рукой плеча дворецкого: — Пьетро, вызови синьору Дивейну такси и проводи его до ворот.

Старик повернулся и медленно пошел в дом, шаркая ногами по черной кафельной плитке.

— Кто это? — равнодушно спросил Седон.

Они сидели в большой комнате дома Ободи в Сан-Диего и смотрели голограммы. Окна-фонари выходили на пляж, и в них было видно, как бушует Тихий океан.

Седон сегодня выглядел сонным, расслабленным и умиротворенным, как разнежившийся на солнце кот. Крис Саммерс за те два года, что он работал с человеком, известным ему под именем мистера Ободи, видел его таким и раньше. В таком виде он показывался на люди либо после ночи, проведенной с мальчиком, доставившим ему удовольствие, либо после того, как убивал кого-то, кто причинил ему неудовольствие.

Голограмма представляла собой рекламный снимок и демонстрировала в полный рост мужчину лет сорока пяти с темными волосами и карими глазами.

— Это Дуглас Риппер, — ответил Саммерс. — Рекламное изображение. Советник Объединения по Нью-Йорку и член Зарубежного комитета МС. Он прислал запрос на ваше досье.

Седон изогнул бровь:

— Да? И что, меня это должно заинтересовать? Саммерс терпеливо пояснил:

— Риппер весьма популярный политик, сэр. Он выставил свою кандидатуру на пост Генерального секретаря и вполне может победить.

— В декабре? — Седон улыбнулся ленивой, расслабленной улыбкой. — Не думаю. Что-нибудь еще? Саммерс кивнул.

— Еще один вопрос. Команда: следующий. Это... Джи'Суэй'Ободи'Седон с окаменевшим лицом медленно поднялся на ноги и уставился на голограмму.

Точнее, на человека, которого она изображала. Саммерс продолжал комментировать:

— ... Новостной Танцор. Он наводил справки о синьоре Люкабри, и у нас есть сведения, что он встречался с Эмилио Сантонья. Я подумал, что вы, возможно, захотите что-нибудь предпринять по этому поводу.

Седон не ответил. Его бледно-голубые глаза, не моргая, смотрели на голограмму, а руки дрожали. Он резко свел ладони, сцепил пальцы на груди и глухо произнес что-то на языке, которого Кристиан Саммерс никогда прежде не слышал.

— Сэр? Вы в порядке?

Седон пробормотал еще несколько слов на незнакомом Сам-мерсу диалекте, потом вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и очень медленно, по-английски, не глядя на Саммерса, проговорил:

— Найдите... его. Этого человека... и приведите ко мне.

— Мистер Ободи? Вы его знаете?

Седон продолжал жадно всматриваться в изображение журналиста. Огромного черноволосого мужчину с тусклыми черными глазами.

— Он не мог выжить! — Седон удивленно покачал головой и уставился в пространство, разговаривая то ли с помощником, то ли с самим собой. — А... похож, вот как это называется. Слишком долго, чтобы... Дван... все еще жил.

— Дван, сэр? — переспросил Кристиан Саммерс. Седон наконец-то соизволил взглянуть на него:

— Как его зовут?

— Дивейн, сэр. Уильям Дивейн. Вы его знаете, сэр? Седон перешел на шепот.

— Да, это мой очень старый друг... — Глаза его закрылись, и он мешком повалился на пол там, где стоял.

3

Она провела пятницу с Дугласом в его доме на окраине штата Нью-Йорк.

Бывало и раньше, что собственная жизнь казалась Дэнис абсолютно нереальной, и это происходило как раз в такие дни.

Самые ранние ее воспоминания относились к научно-исследовательской биотехнологической лаборатории в Нью-Джерси. Потом были казармы МС в Нью-Йорке, следом, ненадолго, счастливые времена, проведенные в Комплексе Чандлера. Все эти годы она была лишь одной из многих детей; то обстоятельство, что Карл и Дженни были биологическими родителями ее и Дэвида, не имело никакого значения. Они стали настоящими родителями для всех двухсот сорока детей, предоставленных их заботам. Хотя у Дженни, следует признать, всегда находилось чуть-чуть побольше времени и ласки для своих собственных детей, чем для всех остальных. Дэнис и Дэвид были всего на два года младше самых маленьких геников, созданных в ходе реализации проекта «Сверхчеловек». Она помнила, что о ней заботились другие дети — Трент, Хидер и Уилли, который был несколько старше остальных. Помнила учебные классы и комнаты для игр, Да в огромном Комплексе Чандлера всегда казавшиеся переполненными, и спальни со слишком большим количеством ребят.

Дальше в ее памяти был провал, пришедшийся на самое начало Большой Беды.

Потом была казарма для девочек, занятых на Общественных работах, где на одно помещение приходилось по сорок человек. Когда ее наконец пригласила Оринда Глейгавас, жизнь в одной комнате всего с тремя другими девочками показалась Дэнис просто раем.

Некоторое время они прожили вместе с Тарин Шуйлер, и почти три года она делила комнату с девушкой по имени Ким Миконос в пансионе «Дом Богини». Дэнис так привыкла к тесноте, что почти не замечала связанных с этим неудобств.

Дом Риппера стоял в центре огороженного пустого пространства площадью около двух акров. Сверху вид на него закрывали — перекрывали, как иногда говаривал Риппер, — пышные кроны деревьев возрастом не менее ста пятидесяти лет. Из-за деревьев дом совсем не было видно с пролегающего рядом шоссе. Присутствия охранников Дэнис почти не замечала. Четверо телохранителей Риппера старались держаться в тени и большей частью дежурили у ворот. Где-то существовали слуги — по всей видимости, люди, а не роботы, — повар, садовник и горничная, но Дэнис ни с кем из них ни разу не встречалась. Дом был двухэтажным, и в десяти его комнатах проживал один только Дуглас Риппер.

Его мать умерла, а отец, мачеха и две сестры жили в поместье — только так можно было назвать их усадьбу — в четырех километрах севернее. Дэнис однажды побывала там и ничуть не удивилась тому, что его семья, хоть и доброжелательно настроенная, восприняла ее равной себе.

Вернейший признак богатства: не считая геников, среди которых она выросла, Риппер оказался единственным знакомым Дэнис, у которого в семье было трое детей. Лицензия, позволяющая иметь более одного ребенка, стоила безумно дорого.

Утром они катались верхом, а днем играли в теннис. Риппер оказался прекрасным игроком и даже иногда у нее выигрывал. Техника тоже очень много значит: невероятная скорость и сила подачи Дэнис не всегда помогали устоять перед опытностью Риппера, игравшего с раннего детства. Девушка же всего шесть месяцев назад понятия не имела, с какой стороны браться за ракетку.

После ужина они отправились поплавать в лучах солнечной краски, такой яркой, что она почти не уступала дневному свету. Риппер после нескольких гребков уселся в мелкой части бассейна, вскипающей массирующими водоворотиками, с удовольствием наблюдая, как Дэнис наматывает круг за кругом. Через полчаса она сделала перерыв и присоединилась к нему.

— В колледже, лет тридцать назад, — заметил Риппер, — я выступал в команде пловцов и повидал немало чемпионов. Клянусь, ты плаваешь быстрее любого из них, да и техника у тебя на уровне профессионалов.

— Спасибо.

— Хотел бы я знать, где уличная девчонка из Нью-Йорка могла научиться так плавать?

Дэнис нырнула, чтобы убрать волосы с лица. И ответила настолько правдиво, насколько было возможно в ее положении:

— В Калифорнии, где я отдыхала летом семьдесят второго. Большую часть времени я провела, плавая в Тихом океане. Риппер с любопытством смотрел на нее:

— Это когда ты жила в том поселке для феминисток — как он там назывался?

— "Дом Богини".

Он помолчал, задумчиво разводя ладонями пузырящуюся вокруг него воду. Когда Риппер снова заговорил, тот, кто не знал его образа мышления, мог бы подумать, что он решил изменить тему. Так вот откуда ты — было подтекстом следующего вопроса:

— Кем ты представляешь себя в будущем, Дэнис? Она помотала головой:

— Не знаю.

— Никогда не хотела заняться политикой?

— Ты имеешь в виду — выставить свою кандидатуру? Он безотрывно смотрел на нее:

— Да.

— Нет. Нет, конечно. Не думаю, что я достаточно подготовлена.

— Это ты верно подметила, но у тебя хорошие задатки. К тому же ты еще очень молода, можешь снова пойти учиться.

— Снова учиться? Дуглас, я не была в школе со времени начала Большой Беды. Риппер кивнул:

— И это тоже заметно. Ты ужасно обращаешься с Инфосетью, неграмотно пишешь, невежественна во многих вопросах. Финансы, закон, история, практика бизнеса... — Он пожал плечами. — Но ты умница, стараешься и умеешь обращаться с людьми. Если захочешь пойти учиться, это можно будет устроить. Степень в политологии — возможно, даже степень магистра — тебе совсем не повредит. Можно заняться изучением Кодекса Законов Объединения, это полезно знать, даже если ты не станешь сдавать экзамен. Профессия телохранителя — это бесперспективно, это тупик.

Дэнис захлопала ресницами:

— Ты серьезно?

— Ты выглядишь ужасно испуганной, дорогая. Неужели учиться — это так страшно?

— Мне будет... Дуглас, мне же исполнится тридцать пять, пока я покончу со всем этим!

Советник Объединения Дуглас Риппер тупо пялился на нее несколько секунд, а потом принялся хихикать так, что не мог остановиться.

— Тебе будет... тридцать пять, — с трудом выговорил он, давясь от смеха. — Боже мой, твоя жизнь... закончится. — Он перевернулся на спину в бурлящей теплой воде, уставился в черное ночное небо, проглядывающее сквозь сияние светящейся краски, и захохотал так, что чуть не задохнулся.

— Тридцать пять! — Он попытался сказать что-то еще, но смог только выдохнуть: — Тридцать пять!

Дэнис мстительно столкнула его под воду. Риппер с головой погрузился в бассейн и вынырнул, задыхаясь и кашляя.

— Перестань! Перестань! Я...

Она дала ему возможность сделать вдох, а потом снова притопила и удерживала под водой, пока он не прекратил сопротивляться. Недолго, всего шесть или семь секунд, но ему, должно быть, показалось куда дольше. Он снова задергался, и она отпустила его.

— Прости, — бессвязно выговорил он, — прости, прости, прости.

Дэнис присела на узкий кафельный бортик:

— Не стоит смеяться надо мной.

— Ясно, что не стоит. — Он опять закашлялся, слегка потряс головой. — Верх идиотизма — погибнуть от руки собственного телохранителя! Как бы я объяснил это Ичабоду? — Он подошел к ней, сел рядом и взял за руку. — Извини, ладно?

Дэнис покачала головой:

— Ладно.

— Я больше так не буду.

— В следующий раз ты так легко не отделаешься, — преду-предила она.

Он посмотрел ей в глаза и без тени улыбки проговорил:

— Я очень, очень напуган. Я больше никогда не буду смеяться над тобой.

Она поцеловала его в кончик носа:

— Хорошо.

— Просто...

— Что?

— Ты первая, кого я полюбил с тех пор, как мне исполнилось двадцать, — прошептал он.

Дэнис опустила глаза и чуть заметно кивнула, а Риппер тихо сказал:

— Я хочу, чтобы ты чего-то добилась.

Где-то в городке Энсино, немного северо-западнее Лос-Анджелеса — Каллия Сьерран не знала, где точно, поскольку ее привезли сюда в машине с затемненными окнами, — находилось поместье, где много лет назад зародился культ Эриды — божества раздора.

Проповедник Гарри Девлин когда-то ходил по этой земле, спал в этих комнатах. Где-то в глубине поместья, в маленькой пустой комнате с большим окном-фонарем, Каллия, сцепив за спиной руки, сказала женщине, основавшей «Эризиан Клау» и принявшей в свою организацию и саму Каллию, и ее брата:

— Даже не знаю, с чего начать.

Сидящая лицом к ней и держащая на коленях тонкую фарфоровую чашку женщина была очень стара, хотя в иные времена ее сочли бы тридцати-тридцатипятилетней. Теперь же тонкая и слегка обвисшая кожа на шее и руках выдавала ее истинный возраст, свидетельствуя о как минимум повторной операции по регенерации кожи. Это означало, что ей никак не меньше семидесяти, а скорее всего, намного больше.

— Действительно, — через мгновение ответила она, — я прослушала твой доклад. Возможно, твои личные впечатления от встречи помогут нам лучше разобраться.

Домино Терренсия, непосредственный куратор Каллии в «Эризиан Клау», когда-то воспитала девушку и ее младшего брата после смерти их отца от рук миротворцев. Домино стояла за спиной старухи. Она едва заметно кивнула. Каллия правильно поняла этот знак: будь краткой.

— Да, мэм. Мы встретились с мсье Ободи в центре города, в конторе адвокатов Гринберга и Басса, в восемь тридцать сегодня утром. — Ей не надо было пускаться в объяснения; Гринберг и Басе защищали подпольщиков из «Общества Джонни Реба» по меньшей мере в течение двадцати лет. — Он действует на законных основаниях и хочет сотрудничать с нами. Похоже, у него достаточно власти, чтобы выступить с таким предложением от лица всего «Общества». Список руководящих деятелей организации, присутствовавших на переговорах, весьма внушителен: Кристиан Саммерс, Максвелл Девлин и еще с полдюжины персон того же ранга. Все они перечислены в моем докладе. Но вам, думаю, гораздо важнее знать, кто отсутствовал. Не было Белинды Сингер, а когда я осведомилась о ней, мне сказали, что она больше не занимается административными обязанностями. И Чандлера тоже не было, хотя о нем отдельный разговор. Вы, вероятно, знаете, что он на самом деле удалился на покой и покинул Землю около шести месяцев назад. Он живет в пансионе на орбитальной станции, и у него очень серьезная охрана. — Она помолчала. — Полагаю, он не сошелся с Ободи и попросту сбежал от греха подальше.

— Разумно, — одобрительно заметила старуха. — Что тебе сказали о Томми Буне, и какое у тебя впечатление от мсье Ободи?

— Томми Бун, мэм, «спит вместе с рыбами».

— Какое красочное выражение.

— На жаргоне мафиози, — тихо проговорила Домино.

— Итальянцев?

— Да.

Старая женщина понимающе кивнула:

— Любопытно. А что, его действительно утопили? Каллия на миг задумалась:

— Кристиан Саммерс, тот самый ренегат-гвардеец, присутствовал на встрече. Если бы Бун был жив, Саммерс остался бы в Японии. Эти двое друг друга сильно не любили, и это еще мягко сказано. Большего пока сообщить не могу.

— Продолжай.

— Прошу прощения, мэм, но этот мсье Ободи меня пугает. Я почти уверена, что в данный момент он практически единолично контролирует «Общество». Мне он показался страшным человеком. Это как раз то личное впечатление, о котором вы говорили. Словами этого не передать. Надо встретиться с ним, чтобы понять, что я имею в виду. Он говорит с легким акцентом, как уже отмечено в докладе, но это не итальянский акцент. Он сбвсем не похож на акцент Домино. Он говорит так, словно его родным был какой-нибудь тональный язык, типа японского. Как человек явно не американского происхождения оказался у руля «Общества Джонни Реба», мне, честно говоря, непонятно. — Каллия сделала паузу. — Но факты говорят сами за себя. Когда он выступал, люди слушали так, как раньше слушали одного Томми Буна. И мыуже знаем, что члены организации, не выполняющие его приказы, умирают. Быстро.

Старуха посмотрела в окно на поля, заросшие высокой зеленой коноплей, отпила холодный чай из фарфоровой чашки и ровным голосом произнесла:

— Как мило.

Поздно вечером в субботу 2 мая после остановки в Канзас-Сити, для того чтобы просмотреть новые ориентировочные материалы, написанные мсье Ободи, Джимми Рамирес на шатле отправился в Калифорнию. Уже само путешествие — даже не принимая в расчет дело, по которому он летел в Лос-Анджелес, — казалось ему весьма волнующим.

Всего лишь во второй раз, с тех пор как он расстался с Фринджем, Джимми покидал пределы Большого Нью-Йорка; первой, двумя годами раньше, была короткая поездка в Бостон.

Он даже на шатле никогда прежде не летал.

Лос-Анджелес оказался, как он и ожидал, чужим и неприветливым, несмотря на плакат у входа: «Добро пожаловать в Лос-Анджелес — зону свободного передвижения».

Он забрал свою единственную сумку и отбросил возникшую было идею нанять машину с водителем-человеком. Их сосуществование с управляемыми компьютерами такси в Лос-Анджелесе означало, что люди могли и сами водить свои машины, если им захочется, но Джимми такая свобода казалась довольно сомнительной. Он знал, что его собственная реакция, пусть даже превосходная, не идет ни в какое сравнение с компьютерной, и решение доверить свою жизнь пилоту, чьи рефлексы почти наверняка были еще хуже его собственных, могло оказаться самоубийственным. Как раз тот случай, когда игра не стоит свеч.

И даже самому себе он страшился признаться, что до сих пор боится высоты.

Старый центр города находился в пятнадцати минутах полета от аэропорта. Сидя в одиночестве на заднем сиденье аэрокара, Джимми Рамирес мог позволить себе не притворяться искушенным путешественником. Он то глазел в окно, пролетая над юго-западной частью города, то отрывался от него на несколько минут, чтобы успокоиться, когда высота начинала действовать ему на нервы. Несмотря на ковер огней, расстилавшийся от одного края горизонта до другого, вся картина казалась почему-то сельской, и спустя минуту Джимми понял — в Лос-Анджелесе не было стратоскребов. Хотя он заметил несколько высотных зданий, ни в одном из них количество этажей не превышало полутора сотен. Он немного погадал, с чем связано отсутствие стратоскребов, а потом пришел к разумному, на его взгляд, объяснению, что здесь избегали их строительства в связи с опасностью землетрясений. На самом деле он ошибался — стратоскреб с основанием площадью два квартала был безопасен даже при самом сильном землетрясении; степень вероятности его разрушения составляла примерно ту же величину, как у скалы аналогичных размеров. В Лос-Анджелесе в две тысячи семьдесят шестом году просто не проживало достаточного количества жителей, чтобы испытывать необходимость в стратоскребе, вмещающем и постоянно обслуживающем триста пятьдесят тысяч человек.

Лос-Анджелес не выставлял напоказ один из четырех недостроенных стратоскребов, заложенный, как и остальные три, более двадцати лет назад, еще до того, как Министерство по контролю за рождаемостью наконец покончило со взрывным увеличением численности людей на Земле.

Туристическая программа в компьютере аэрокара спросила Джимми, не желает ли он изменить маршрут, чтобы посмотреть на оболочку единственного стратоскреба Лос-Анджелеса.

Джимми Рамирес фыркнул:

— Нет. Я спешу. И я, черт побери, уже вдоволь насмотрелся на эти дурацкие коробки.

Компьютер больше не пытался заговорить с ним.

Аэрокар приземлился на крыше небольшого шестидесятиэтажного небоскреба в Старом Центре. Второй точно такой же небоскреб возвышался поблизости.

Посадочную площадку украшал щит, хорошо видимый с высоты: «НЕ ВЗДУМАЙ ПАРКОВАТЬСЯ ЗДЕСЬ, ПОЖАЛЕЕШЬ!» На обдуваемой всеми ветрами крыше, за рядом прожекторов, освещающих площадку, стояли два человека, которых Джимми Рамирес никогда до этого не встречал. Но еще до того как выбраться из такси, он узнал их по описанию Макса Девлина.

Один высокий, со светлыми волосами, забранными в тугой хвост. Должно быть, это и есть мсье Ободи, человек, сместивший Томми Буна. Низенький и широкоплечий — наверняка Крис Саммерс, единственный гвардеец не французского происхождения во всей Системе и единственный из гвардейцев, перешедший на сторону врага.

Джимми знал, что после Неуловимого Трента Кристиан Дж. Саммерс был самой желанной добычей для миротворцев. Даже Томми Бун при жизни никогда не поднимался выше третьего места в списке скрывающихся от правосудия.

Миротворцы вообще-то не составляли списков под заголовком «Разыскиваются», они просто объявляли сумму вознаграждения за поимку.

Неуловимый Трент оценивался в пять миллионов, в то время как среднемировая дневная зарплата составляла около пятнадцати кредитов.

Кристиан Дж. Саммерс стоил три с половиной миллиона.

Когда турбодвигатели аэрокара отключились, Саммерс подошел ближе. Он выглядел именно так, как и должен был выглядеть один из первых гвардейцев — в те дни операция по огрублению кожи превращала все лицо в неподвижную маску. Его рукопожатие было сухим и очень жестким.

— Мсье Рамирес. Весьма рад.

— Взаимно.

— Пройдемте.

Саммерс повел Джимми по железобетонной поверхности крыши к тому месту, где их ждал Ободи.

Наблюдая.

Первое и самое сильное впечатление произвели на Джимми глаза Ободи. Даже в сумерках было видно, как они сверкают, подобно голубым льдинкам на сильно загорелом, явно кавказского типа лице. Губы тонкие, изогнуты в легкой улыбке.

Он сделал шаг вперед и, когда Джимми Рамирес приблизился, первым протянул руку.

— Добро пожаловать, мистер Джеймс Рамирес, — сказал Ободи, обеими руками пожимая протянутую руку Джимми и улыбаясь ему теплой, обольстительной улыбкой, — добро пожаловать в объятия судьбы.

Такое приветствие, исходи оно от любого другого человека, показалось бы Джимми не более чем претенциозным. От приветствия Ободи у него мурашки по спине побежали.

На расстоянии двух километров от небоскреба Ральф Мудрый и Могучий, без труда подчинивший себе бортовой компьютер такси, которым Джимми Рамирес добирался от аэропорта, кружил и кружил вокруг здания «Бэнк оф Америка».

4

Пока Риппер дремал, Дэнис на борту шатла просматривала справочные материалы по Австралии.

Имелись свои преимущества в том, что ей не требовалось много спать. Если бы она тратила на сон столько же времени, сколько Риппер, то не успевала бы ни к чему приготовиться. Едва проснувшись, Риппер немедленно включался в работу.

«Австралия, — так начиналась статья, — всеми силами добивается уважения».

Ее история после Объединения полна крупных достижений. Она вышла из состава Британского Содружества за несколько лет до Объединения. Хотя французские Миротворческие силы проявили характерную жестокость при усмирении Англии, здесь обошлось без этого — как и французы, австралийцы отвергали власть англичан и в прошлом имели обширные двусторонние связи с Францией, завязавшиеся еще в Первую мировую войну. Хотя Австралия и не входила в число стран, образовавших Объединение, она не отрицала его законности, и когда стала ясна неизбежность войны за Объединение, Австралия заключила с ним разумные договоры.

Австралийцы играют важную роль в освоении космического пространства и внеземных коммуникациях; один из крупнейших космодромов Земли находится в Австралии.

Австралия, несмотря на относительно небольшое население, является важным фактором в предвыборной кампании: едва ли не единственная среди современных демократических стран она требует от своих граждан, под угрозой крупного штрафа, обязательного участия во всех выборах, как местных, так и в масштабе Объединения. Потребовались большие усилия, чтобы это стало возможным, но сегодня Австралия — одна из немногих стран в составе Объединения, которая полностью упразднила избирательные бюллетени и урны, заменив их голосованием в Инфосети. Учитывая, что во всем мире среднее количество участвующих в выборах составляет около 42 процентов, это обстоятельство позволяет австралийским избирателям влиять на политику Объединения в степени, явно непропорциональной численности населения этого континента.

Местное население страдает устойчивым комплексом неполноценности по поводу традиционного неуважения их народа со стороны всего остального мира. В течение 80 лет, начиная с 1788 года, используемая только как место ссылки для преступников, Австралия до самого конца двадцатого века пребывала на задворках мировой политики.

С образованием Объединения ситуация кардинальным образом переменилась, но распространенное в обществе заблуждение, что австралийцы играют недостаточную роль в мире и в самом Объединении, сохранилось и является наиболее чувствительным моментом.

Когда Дуглас Риппер путешествовал, он делал это со свитой не менее чем в дюжину человек; в зависимости от места посещения, его рабочая группа могла составлять до двадцати пяти сотрудников. Вначале Дэнис изумлял такой штат. В обычный день она видела только нескольких из них, поэтому первое же общее собрание явилось для нее откровением. Пришло около сорока человек: Ичабод, глава штаба, двое спичрайтеров, директор по связям с общественностью, координатор допуска в Инфосеть, глава избирательного комитета, личный секретарь Риппера, помощник личного секретаря и еще масса людей, — все со своими помощниками и секретарями.

Прошло больше месяца, прежде чем Дэнис запомнила их всех по именам.

В поездку по Индии, Австралии и Японии Риппер взял с собой пятнадцать человек, включая шестерых телохранителей.

Четверо оставались с Риппером в его номере в отеле в Канберре, пока Ичабод Мартин и Дэнис проверяли зал, где должно было состояться выступление кандидата. Они спустились туда вместе, за два часа до начала.

Сотрудники Риппера не думали, что что-либо обнаружат. Бригады миротворцев, занимающиеся обеспечением личной безопасности и закрепленные за Риппером, сегодня утром обыскали весь зал, и еще два независимых австралийских агентства проверили их работу. Зал представлял собой большой прямоугольник, около шестидесяти метров в ширину и восьмидесяти в длину, с потолками высотой шесть метров. Единственная большая двухстворчатая дверь находилась в южной части зала, а два аварийных выхода — на востоке и западе, по обе стороны от трибуны.

У каждой из дверей стояло по гвардейцу.

Дэнис и Ичабод не рассчитывали что-либо обнаружить, но такая же ситуация произошла и в Португалии, когда они оба здорово лажанулись, тщательно обыскав номер шефа в гостинице, но не удосужившись проверить, кто живет по соседству.

Убийца хоть и не скрывался под кроватью, но был недалек от этого. За несколько часов до прибытия Риппера в Португалию террорист поселился этажом ниже. В комнате, расположенной непосредственно под спальней Риппера, ночью он прорезал в потолке небольшое отверстие.

То обстоятельство, что Дуглас спал с Дэнис, весьма вероятно спасло жизнь кандидату — они уже засыпали, когда ее потревожил какой-то звук.

Она окончательно проснулась уже в движении. Одной, рукой очень сильно столкнула Риппера с кровати, одновременно скатываясь с другой стороны. Ее оружие — шестнадцатизарядный пистолет с разрывными пулями вместе с запасной обоймой лежал на тумбочке у изголовья, и девушка в падении потянулась за ним...

... Пистолет и обойма упали ей в руку. Дэнис резко вскочила на ноги и открыла огонь.

Кровать взорвалась.

Все шестнадцать патронов она потратила, стреляя в пятно на полу. Пустая обойма выскочила, и Дэнис...

Горящая кровать; тонкий рубиновый луч лазера проходил сквозь нее, упираясь в потолок, и пляшущие языки пламени алчно пожирали постельное белье.

... Зарядила новую обойму и снова открыла огонь.

В дверях номера появились Ичабод и Брюс с лазерными карабинами «эскалибур» в руках. Они приняли правильное решение: без задержки выволокли Риппера из комнаты, оставив Дэнис разбираться с угрозой.

Вторая обойма опустела.

Луч лазера погас.

Там, где она стреляла вниз, пола больше не было. Дэнис смогла без помех заглянуть в комнату, находящуюся этажом ниже, сквозь дыру полметра диаметром.

Прямо под ней, раскинув руки, лежал на спине мужчина, глядя в потолок и сжимая в правой руке лазерный карабин. Она не знала, насколько серьезно он ранен и в сознании ли, но он еще подавал признаки жизни, корчился и стонал, и из его ран хлестала кровь.

Разбитые куски пола порезали Дэнис ноги в нескольких местах. Когда включилась система тушения пожара, огонь быстро погас, и вода смывала кровь, текущую у нее по бедрам и икрам.

Две недели спустя, в Канберре, они не ожидали найти ничего подозрительного. И тем не менее проверяли. Что поделаешь, такая работа.

Дэнис начала с южной части зала, неся небольшое устройство, радаром прощупывавшее стены, выискивая аномальные участки— пустоты или, наоборот, точки с повышенной плотностью. Девушка не обращала внимания на гвардейца, так же как и он на нее. Ичабод исследовал северную часть зала вокруг трибуны, продвигаясь на юг.

Примерно через час они встретились посередине зала. До выступления Риппера оставался час, и они сели друг против друга.

— Все балконы закрываются?

Черная борода Мартина качнулась вверх и вниз.

— Да. Это не проблема. Думаю, мы скажем охране отеля, что спустимся с ним в южном лифте, а сами воспользуемся северным. Введем Риппера через восточную дверь. Тогда мы сэкономим в расстоянии, да и с улицы он будет виден меньше времени, чем если бы мы продвигались по главному коридору.

Дэнис кивнула:

— Согласна.

— Хорошо. Думаю, у нас есть минут десять свободных. Надо поговорить.

— Я знаю.

— Ты как сегодня?

Дэнис посмотрела ему прямо в глаза.

— Могло быть лучше, могло быть хуже. В прошлый вторник я проснулась утром и почувствовала себя плохо. Все болело. Не знаю почему. Это началось пять дней назад и продолжалось до вчерашнего вечера. Но сегодня я снова ощущаю себя свободной и сосредоточенной. А ты?

— У меня проблемы.

Дэнис промолчала, дожидаясь продолжения.

Мартин вздохнул:

— Личные. Ты уже в курсе, что мы с Терри расстались?

— С Шоумаком? Я знала только, что вы встречались.

— У нас давно уже было не все в порядке, — признался Мартин. — Может, с полгода. Но мы оба упрямцы, и ни один из нас не хотел сдаваться. Последние пару месяцев... знаешь, иногда люди нарочно доводят друг друга, чтобы легче было расстаться.

— Вот, значит, как это происходит? Ичабод пожал плечами:

— Кому как повезет. В общем, вчера вечером мы проговорили целый час и решили больше не встречаться.

— Мне жаль.

— Я рассказываю об этом не для того, чтобы меня пожалели. Но я не собран. И еще не скоро войду в норму, во всяком случае, не сегодня. Я уже поговорил с Джоном и Брюсом, но не упоминал об этом в разговоре с Риппером и не собираюсь.

— Я буду покрывать тебя по мере возможности.

— Я ценю это, — кивнул Мартин, глубоко вздохнул и неожиданно спросил: — Как долго ты спишь с боссом?

— Около трех месяцев, — без заминки ответила Дэнис. — Я думала, ты знаешь, пока не произошел тот случай в Португалии. А после ты так странно себя вел... Короче, я поняла, что ты ни о чем таком даже не подозревал.

Мартин сокрушенно покачал головой:

— Ты права. Должен был догадаться, но я иногда не замечаю того, что видят другие. Советник всегда приказывал личному телохранителю оставаться с ним в комнате, когда он спит, но ему нечего было скрывать, и охранники раньше были одни мужчины. Когда ты начала работать с нами, я беспокоился насчет этого, но решил, что босс достаточно умен, чтобы воздерживаться от личных отношений с подчиненными. — Он сделал паузу.-

Это очень меня тревожит. Раньше он всегда держался в рамках. Кстати, с твоей стороны это тоже непрофессиональное поведение. Не думал, что мне придется тебе об этом напоминать.

— Я знаю.

— Да не в тебе дело, — отмахнулся Ичабод, — а в нем самом. Работодатель не должен спать с тем, кого он нанял и кому платит жалованье. Это порочная практика. Собираюсь серьезно поговорить с ним об этом. Да и вообще, я многое упустил из виду за последнее время. Между прочим, и ты тоже. Проблема в том, что Советник находится в постоянном напряжении, держится на одних нервах, так что я сомневаюсь, стоит ли поднимать этот вопрос именно сейчас. Но думаю все же, у меня нет другого выхода. Он обязан был поставить меня в известность, — в конце концов, это имеет прямое отношение к моей работе. Если он желает спать с тобой, прекрасно, но тогда ты должна перестать работать на него в качестве телохранителя.

Дэнис на мгновение по-настоящему разозлилась:

— Не думаю, что ты вправе судить об этом.

— Разумеется, босс сам примет решение. К счастью, это в мои обязанности не входит. Но я считаю, что ты не можешь быть объективной, если человек, которого ты защищаешь, в то же самое время тот, с которым ты спишь. Как ты сама к этому относишься?

— Не знаю.

— А я знаю. И собираюсь высказать ему все, как только закончится это чертово турне.

Злость улетучилась, и Дэнис мягко произнесла:

— Спасибо за предупреждение.

— Не за что. Возвращаемся наверх?

— Да.

На лестнице она сказала:

— Надеюсь, у тебя все уладится. Ичабод медленно кивнул.

— Надеюсь, у тебя тоже. Советник — очень сложный человек.

— Уж мне ли не знать.

Выступление прошло гладко. Дэнис почти не слушала, она стояла у восточного входа рядом с молодым гвардейцем-охранником и оглядывала толпу.

В точке, находящейся у нее между глазами и на сантиметр в глубь черепа, пульсировала дикая боль, будто туда загнали раскаленную добела иглу.

Не обращая внимания на боль, она следила за разливающимся над людской массой свечением, образованным совокупностью индивидуальных аур. Оно начиналось от кончиков пальцев, как будто упакованных в коконы яркого голубого пламени. Светящиеся, как неоновый лазерный луч, прожилки змейками извивались по сети нервной системы каждого человека, на которого она смотрела. Голубое сияние усиливалось по направлению к черепу, где разворачивалось в нечто напоминающее нимб.

Она не слышала конца речи, не заметила, как Риппер прошел мимо нее, выходя из зала. Ощутила только неподдельный гнев в его голосе, когда он рявкнул:

— Проснись!

Дэнис бросилась за ним, но он был уже на пятнадцать шагов впереди, в восточном коридоре.

Ожидай его там какой-нибудь злоумышленник, у Риппера не осталось бы ни единого шанса.

В номере отеля он взорвался:

— Черт побери, Даймара, ты не должна так все выпускать из рук! Я знаю, что ты не такая. Но последние два месяца я не могу положиться на тебя, не могу положиться на Ичабода, а я не в состоянии обойтись без вас обоих! А если перестану ездить, меня не изберут. Если же буду ездить, не доверяя вам полностью — а сейчас как раз такая ситуация, — не смогу стоять перед толпой, думая все время о том, что, если какой-нибудь придурочный подпольщик отстрелит мою трахнутую башку, то я не договорю до конца. В результате все это лишает мою речь какой-либо эффективности.

Дэнис удрученно кивнула:

— Я знаю. Просто... — Она беспомощно развела руками. — Не знаю. Что-то не так, а я не уверена... Риппер посмотрел ей прямо в глаза:

— Это насчет нас?

— Нет. — Ее голос смягчился. — Нет. Я люблю тебя, Дуглас. И ты это знаешь.

— Я не об этом спрашиваю. Твое отношение ко мне делает твою работу невозможной? Дэнис покачала головой:

— Нет.

— Тогда что?

— Я не знаю. Возможно, я просто волнуюсь из-за своего друга Джимми.

Риппер изумленно воззрился на нее:

— Что-о?!

— Мой друг Джимми Рамирес, — неуверенно проговорила Дэнис. — Кажется, он связался с «Обществом Джонни Реба». Я не представляю, что можно сделать.

Риппер хотел было присесть на кровать, но передумал и опустился на диван у окна. Потер виски.

— Ладно. Давай договоримся. Ты мне нужна в Японии. Ича-бод тоже мне необходим, и я поговорю с ним отдельно. — Он перестал тереть виски, взглянул на Дэнис. — А для тебя мы сделаем вот что. Когда вернемся в Нью-Йорк, пересмотрим все доклады Зарубежного комитета, всю базу данных. Перетрясем все, что связано с подпольем, если за что-то ухватимся, пошлем запрос. Выясним, насколько твой друг завяз. Если он действительно с ними связан, мы создадим файл «Исследовательские заметки» под его именем, куда закроем доступ. Когда миротворцы все-таки его взломают — а этим всегда заканчивается, — твой друг будет защищен от последствий своей глупости, как якобы наш агент. Справедливо?

— Хорошо. Справедливо.

Риппер смотрел на нее безо всякого выражения.

— Ты будешь следить за всем до конца поездки?

— Я сделаю все, что смогу, Дуглас. Он устало кивнул.

— Ладно. Иди переоденься, мы ужинаем с Рэндолом Гетти Кристофером и Президентом Гринвудом через час. Кристофер хочет за ужином провести переговоры. Кроме того, что Президент с потрохами принадлежит Кристоферу, больше я о Гринвуде ничего не знаю. Но и сам Кристофер — порядочная акула, и я должен сконцентрироваться на нем, и ни на чем больше.

Дэнис вспомнила материалы по Австралии, которые ей дали прочитать.

— Рэндол Гетти Кристофер — один из первостепенных источников финансирования твоей избирательной кампании в Австралии, верно?

Риппер фыркнул:

— Он и есть вся моя австралийская организация, черт побери. Мне больше не с кем поговорить на этом паршивом контитенте. Однажды я вышел на одного местного политика с предложением работать со мной, просто так, чтобы подстраховаться. Так Кристофер узнал об этом, связался с ним и предупредил, что если тот пойдет мне навстречу, то закончит как Гарольд Холт.

— То есть?

— В пасти акулы. Довольно известный случай в политической истории Австралии: один из их премьер-министров, еще когда они входили в Британское Содружество, однажды пошел поплавать, и его съели акулы.

Дэнис неуверенно улыбнулась:

— Понятно.

— Кристофер не шутил. Мы закончили?

— Да. Спасибо.

— Не за что. Вызови Ичабода. С ним мне тоже надо поговорить, и лучше всего сделать это прямо сейчас.

На борту шатла Дэнис работала со справочными материалами по Японии. Эта страна колебалась в выборе: Риппер и Сэнфорд Мтумка, его единственный настоящий оппонент, в японских рейтинг-листах шли, что называется, ноздря в ноздрю. Как в Мексике и Пан-Африке, в отличие от других стран, входящих в Объединение, в Японии существовал закон: перевес даже в один процент голосов означал полную, стопроцентную победу кандидата.

Дэнис на миг задумалась: кто составлял эту докладную записку?

Они во многом шизофреники. Имеют давние традиции милитаризма, со времен конфликта между императорским двором в Киото и провинциальными военными правителями, имевшего место почти тысячу лет назад. Военные властители-сегуны победили тогда и установили образец правления, продержавшийся до конца Второй мировой войны, до 1945 года, когда США сбросили атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки.

Во время войны за Объединение Япония, наряду с большей частью Азии, исключая Китай, решила сражаться. В некотором смысле они пострадали меньше, чем Соединенные Штаты — у них не было битв между городами, что явилось отличительным признаком завоевания Америки, но, с другой стороны, они потеряли больше. Летом 2018 года Миротворческие силы взорвали над территорией Японии 14 термоядерных бомб.

Сегодня, спустя шесть десятилетий, это все еще остается травмой, которую Япония так и не залечила до конца. Многие американцы считают, что войска Объединения бомбили и Нью-Йорк, но это не так. Тактическое термоядерное оружие использовалось и во время войны за Объединение, и во времена Большой Беды, но ущерб при этом был причинен сравнительно небольшой. Для нанесения удара по Японии использовались бомбы эквивалентом в несколько мегатонн, и то обстоятельство, что она оказалась единственной страной в истории, дважды пострадавшей от ядерного оружия, пробудило в ее гражданах чувство глубокого отвращения к насилию.

В наше время японцы по-прежнему расистски настроены. Это играет нам на руку. Риппер, как американец, то есть гражданин страны, когда-то победившей в войне с Японией, внушает гораздо большее уважение, чем, к примеру, Сэнфорд Мтумка, чернокожий африканец.

Чжао Пен может рассчитывать на очень незначительный процент японских голосов, и рост его рейтинга не ожидается ни при каком повороте событий.

В Австралии было плохо, в Японии еще хуже.

Слава богу, хоть без покушений на убийство обошлось. Миротворцы арестовали пару идеологов из «Красной Армии» по подозрению в подрывной деятельности за неделю до визита Риппера, но без всяких последствий. Тем не менее в системе безопасности имелись просчеты, а в подготовке — провалы, и Риппер замечал все это. Его отношения с Дэнис и Ичабодом окончательно испортились и свелись к чисто деловым.

В Австралии они провели два дня; в Японии Риппер за четыре дня выступал четырнадцать раз. Его рабочий день был перегружен; даже при самых удачных обстоятельствах такой распорядок показался бы выматывающе тяжелым. Они прилетели в Японию во вторник, 5 мая. Это был самый легкий день в графике Риппера: на день прибытия планировалось всего две речи. В среду предполагалось четыре выступления, в четверг пять и еще три в пятницу. К среде Дэнис дошла до такого состояния, что перестала разговаривать с Дугласом, только отвечала на его вопросы или принимала участие в обсуждении каких-то дел. Ночью она спала вполглаза, сидя на диване в их номере отеля с оружием, лежащим рядом, а Риппер храпел в кровати один. В четверг его настроение стало настолько отвратительным, как будто он встал не с той ноги, да и дальше улучшений не предвиделось. Только перед толпой он держался бодро и всем своим существом излучал оптимизм.

В четверг он дважды выступал в Токио: на митинге и перед группой спонсоров, и по разу в городах Иокогама, Киото и Кобе.

Это опять повторилось в Киото.

Она стояла сразу за Риппером, держа пистолет под пиджаком и оглядывая толпу. Внезапно снова вернулась головная боль, и все люди оказались голыми, без кожи; превратившись в коллекцию нервных систем, похожих на мерцающие синие сети. А в самой глубине толпы, там, где слушатели стояли совсем вплотную, вздыбилось танцующее золотое пламя с холодным черным центром — столб света, фонтаном вздымающийся из гущи людей в небо.

Она несколько раз моргнула, после чего видение исчезло и не возвращалось больше.

К тому времени, как закончилась последняя речь Риппера, в Кобе было уже почти десять часов вечера, и все они, включая Дэнис, валились с ног. Риппер заснул в лимузине по дороге в Токио, в их отель. Брюс и Джон сидели впереди, Дэнис, примостившись на заднем сиденье вместе с Риппером и Ичабодом, обнаружила, что не в состоянии расслабиться.

Она касалась кожи Риппера и смутно ощущала его сны, беспокойные и невеселые, краешком задевавшие ее мысли. Обычно его сны — нежные, четкие и добрые — были ей приятны. Но в этот раз они оказались совсем не такими.

Дэнис слегка отодвинулась от Риппера, чтобы не касаться его, и поняв, что Ичабод заметил это, закрыла глаза и попыталась заснуть.

Они вернулись в Капитолий рано утром в субботу, за два часа до рассвета. Дэнис проводила Риппера до въезда в город, остановила машину, сухо попрощалась игфошла пешком четыре километра до квартиры Роберта Дазай Йо.

Патрули миротворцев дважды останавливали ее, проверяли комп-идентификатор и сетчатку глаза. Она терпеливо и вежливо переносила это — ведь они проверяли не только личность, но и отношение к властям — и по окончании проверки продолжала путь.

Уже рассветало, когда она добралась до дома, поднялась по лестнице и вошла в комнату наставника.

Как она и ожидала, Роберт сидел в центре тренировочного татами, встречая восход солнца. Она знала, что всю ночь он занимался: растяжки, поднятие тяжестей, упражнения на ускорение, а может быть, даже танцы, хотя за последние десять лет его жизни это сделалось чрезвычайно редким явлением.

Оставшийся до рассвета час он сидел и медитировал.

Дэнис сняла туфли и присоединилась к нему.

Роберт не проронил ни слова, пока не поднялось солнце и его свет не полился сквозь высокие восточные окна, по-настоящему осветив зал. Он дышал медленно, и Дэнис стала дышать в такт, чувствуя, как напряжение поездки оставляет ее. Она смотрела на Роберта, а тот — на солнце; свет падал ей на плечи и спину, согревал, расслабляя тугие сгустки мышц.

Немного позже Роберт заметил:

— Ты выглядишь так, словно тебя подобрали на задворках Фринджа.

— Ужасно себя чувствую.

— Вижу.

— Я люблю Дугласа.

— Знаю.

— И ненавижу свою работу.

— Я знаю.

По полу медленно ползли тени.

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— Пока никаких планов. — Дэнис задумалась. — Моя подружка Тарин Шуйлер сегодня танцует в мюзикле, но не на Бродвее. Она меня приглашала прийти посмотреть. Но это можно сделать в другое время, пьесу будут играть еще пару недель как минимум.

Роберт наконец открыл глаза. Его лицо показалось Дэнис мрачным.

— Ты лучшая ученица из всех, которые у меня когда-либо были, единственная, кого я думал научить шиабре. Я никогда не видел, чтобы люди двигались так, как ты, и до недавнего времени не сомневался в том, что ты способна постичь все, чему я в состоянии научить.

— Но... я полагала, что как раз в этом сомнений быть не может. Все, что ты мне показывал, я схватывала...

— На лету, — кивнул Роберт. — Никогда не видел, чтобы учились так быстро. Но движение, перемещение — это еще не суть шиабры, так же как форма Тай Чи не является смыслом Тай Чи. Ты никогда не задумывалась, что я имею в виду под шиаброй?

— Ты же знаешь, что задумывалась. И не раз.

— И что ты себе представляла?

— Я считала, что это учение, придуманное тобой самим, — ответила Дэнис. — И что оно похоже на другие боевые искусства, -известные мне.

Роберт кивнул:

— Движение — это не учение, но движение можно изобразить, и его изображали. Шиабра была первой. До карате, до дзюдо, до айки-дзюцу, до того, как в Японии открылись первые школы кендзюцу — до всего этого уже существовала шиабра. Это более чем искусство, более чем система защиты и нападения;. это непосредственное общение с Божественным.

— Ты говоришь как приверженец Викки.

— Не исключено, что в своих самых темных аспектах Викка имеет какое-то отношение к шиабре. Я не слишком знаком с Виккой, разве что в общих чертах. Просто чтобы понять, что оно, как и многие другие религии и учения, несет в себе отголоски шиабры. Это очень древнее учение, Дэнис, и очень реальное. Когда я говорю о связи с Божеством, это отнюдь не преувеличение. Шиабра переводится на английский как «путь в ночи». И в ней есть самое главное. — Роберт замолчал, не сводя с нее глаз. — Убийство.

— Понятно.

— Не уверен, что тебе понятно. Ты когда-нибудь кого-нибудь убивала?

Где-то в глубине ее памяти мелькнуло смутное воспоминание, но она тут же отогнала его, даже не сознавая, что делает это.

— Кажется, нет. Тот парень в Португалии выжил.

— Знаю. Когда ты стреляла в него, что ты ощущала? Восторг? Ликование? Всепоглощающую радость?

— Нет! Ничего подобного! Я просто испугалась. — Сама не зная почему, Дэнис вдруг призналась: — Я однажды стреляла в каких-то миротворцев. И еще один человек погиб, когда гнался за мной. Но мне это вовсе не доставило радости.

Роберт согласился. Он не выглядел удивленным.

— Думаю, случайная смерть — это далеко не то. Если с тобой когда-нибудь такое случится, я имею в виду, выпадет возможность своими руками забрать чью-то жизнь, мне будет интересно узнать твою реакцию.

— Убивать — это плохо! — с жаром воскликнула Дэнис. Роберт Дазай Йо снисходительно улыбнулся:

— Многие люди так считают. И для большинства так оно и есть. Просто они не умеют делать это правильно. Если ты будешь убивать, я не сомневаюсь, что ты будешь делать это самым изысканным способом. Настоящее Убийство, девочка, — это искусство высочайшего класса. Когда-нибудь ты оценишь это. — Он медленно поднялся и посмотрел на солнце, вытянувшись во весь рост в своем белом спортивном костюме. — Я иду спать. Приходи в гости вечером.

— Ты не против, если я останусь сегодня здесь? Роберт сошел с татами:

— Пожалуйста. Гостевая комната свободна.

— Просто у Риппера остались ключи от моей квартиры. Роберт пожал плечами и бросил, не оглядываясь:

— Он заплатил за нее.

— Да. Думаю, заплатил, — согласилась Дэнис.

По субботам у Роберта не было занятий: один день в неделю он оставил для себя.

Дэнис провела весь день, танцуя и при этом постоянно меняя жанр и темп музыки. Классический джаз и рок, медленные произведения, написанные для балета, музыка «фьюжн» начала века, следом синкопы пятидесятых годов, а затем бразильский джаз шестидесятых. Она двигалась сквозь звуки, как призрак, теряя себя в ритме танца, погружалась в музыку до тех пор, пока тело не отказалось ей больше подчиняться.

В обед она сделала перерыв, поднялась в ванную Роберта и набрала такой горячей воды, какую только могла выдержать.

Десять месяцев работы на Риппера сказались даже на ее железном организме. Может, кто другой и не заметил бы этого. Даже Роберт не замечал. Но десять месяцев назад она легко протанцевала бы весь день, не чувствуя ни малейших признаков усталости. Сегодня же ее мышцы быстро онемели, и в организме явственно ощущался переизбыток токсинов. К тому же она не спала всю ночь.

Дэнис провела в ванне почти час. Когда вода остывала, она добавляла горячей. Потом приняла ледяной душ для контраста, насухо вытерлась мохнатым полотенцем и завалилась спать. Бессовестно продрыхнув до четырех часов дня, она проснулась бодрой и освеженной.

Роберт уже встал и шебуршил на кухне. Должно быть, в поисках чего-нибудь съедобного.

— Ты голодна? — послышался оттуда его голос.

— Не то слово! Что бы мне такое слопать? Роберт выглянул в открытую дверь:

— А ты доверься своему телу. Чего тебе хочется?

— Чего-нибудь живого. Он кивнул:

— Яблоки на крыше.

Дэнис поднялась по лестнице на крышу, сорвала и съела два яблока. Покончив с ними, включая сердцевину и семечки, и подождав десять минут, она решила, что хочет еще, и сгрызла третье.

Когда она спустилась, Роберт уже поел, и на кухне все было убрано. Дэнис прошла в гостевую комнату, достала один из черных гимнастических костюмов, которые Роберт держал для нее, и надела его. Босиком спустилась вниз и обнаружила, что мужчина уже сидит на краю ковра. Он уложил длинную плоскую дощечку на пару кирпичей, чтобы приподнять ее немного над полом. На дощечке разложил в определенном порядке несколько предметов. Занимаясь этим, он не смотрел на Дэнис. Выкладывал медленно, один за другим, словно выполняя какой-то ритуал. Закончив, Роберт Дазай Йо поднял голову и тихо спросил:

— Узнаешь эти предметы?

— Они похожи на те, что раскладывают на алтаре Викки.

— Похожи. Но это другое. — Жестом он пригласил девушку сесть с другой стороны доски. — Присоединяйся.

Дэнис приняла позу лотоса, встретилась глазами с Робертом и начала дышать в унисон с ним. Ее дыхание и сердцебиение подчинились одному ритму: она точно уловила момент, когда они совпали с дыханием и сердцебиением Роберта. Он потянулся, одной рукой взял с дощечки маленький, с пуговицу, гриб и съел его.

Дэнис, не задавая вопросов, сделала то же самое. Гриб оказался сухим, как мел, и столь же безвкусным.

— Дай мне твои руки.

Она вложила свои ладошки в ладони Роберта. Он не сводил с нее глаз.

— Повторяй за мной. Ро! Этра шиват...

— Ро! Этра шиват...

— Элор ко обэй киша...

— Элор ко обэй киша...

— Вата элор ко обэй шиебран.

— Вата, — повторила Дэнис Кастанаверас, — элор ко обэй шиебран.

Руки Роберта сжали ее ладони.

— Эншиа, энситра... — Он внезапно прервался и быстро проговорил: — Нет, подожди, этих слов не повторяй. Дэнис замерла с открытым ртом:

— Почему?

— Позже. Как ты себя чувствуешь?

— Легко. Куда-то плыву. Думаю, это от танцев. А больше ничего. — Она замолчала и неизвестно почему вдруг решила добавить: — Пока.

— Закрой глаза и продолжай держать меня за руки. Мы будем вместе ждать темноты.

Я тот, кого называют Рассказчиком.

Я нахожусь на краю реальности и наблюдаю прошлое: слежу за Дэнис Кастанаверас, своей прародительницей и бабушкой человека, которому предстоит основать Ноябрьский дом.

Земля медленно отворачивается от Солнца, и тень планеты падает на город Нью-Йорк, на маленькую комнату в Гринвич-Вилледж.

В этой комнате Мастер старейшего учения на Земле и приверженец моего Врага в те времена готовится испытать свою самую способную ученицу, лучше которой у него никогда не было и не будет.

В погруженной во мрак комнате нет других источников света, кроме далеких отблесков уличных фонарей, едва проникающих сквозь высокие окна. Роберт Дазай Йо, один из шести Ночных Ликов, живших на протяжении всего Непрерывного Времени (если не считать путешественников во времени, чего я, по моим скромным соображениям, и не должен делать), выпускает руки Дэнис Кастанаверас.

Из спичечной коробки с этикеткой "Бар «Счастливые Часы» он достает спичку и зажигает единственную красную свечу в центре, а потом подносит огонь к горке ладана. Чуть горьковатый аромат апельсиновых цветов начинает струиться с поверхности алтаря.

Роберт одним скользящим движением поднимается из позы лотоса.

— Ты готова?

— Да.

— Вставай. — Она встает, и Роберт снова спрашивает: — Что ты ощущаешь?

Ее глаза, глаза Праматери Ноябрьского дома, широко открыты и сверкают изумрудной зеленью даже при тусклом колеблющемся пламени свечи.

— Как будто что-то должно произойти. Не волнуюсь — просто я готова. Какой прекрасный свет.

— Тишина. — Он говорит на шиата, хотя и с акцентом, вызванным долгим неупотреблением родного языка. Дэнис застыла в темной комнате. — Тишина и темнота — вот путь в ночи.

Дэнис смотрит на него.

— Начинай, — произносит Роберт по-английски.

Она делает несколько шагов назад, поднимается на носочки и с неподражаемой грацией подносит правое колено к груди. Медленно поворачивается, перенося -центр тяжести ближе к полу. Ее правая ступня возносится к потолку, и она удерживается в этой позе с оттянутыми кончиками пальцев ног в течение трех секунд.

Затем она начинает Двигаться. Как Танцор.

Контролируемый взрыв: правое колено назад к груди; она прижимает руки, вытянутые на расстояние двадцати сантиметров, что превращает угловое движение в тугое вращение, и трижды выбрасывает правую ногу, каждый раз под углом сто двадцать градусов за один поворот. Ее правая нога опускается, слегка прикасается к полу, добавляя скорости вращению, и она возвращается назад к Роберту, одновременно проделывая серию непредсказуемых выпадов ногами и руками, ни один из которых никто из ее современников, включая самого Йо и даже Танцора Седона, не смог бы повторить с той же скоростью, точностью и изяществом.

Дэнис перестает двигаться с ошеломляющей неожиданностью, сразу, как остановившийся механизм, и замирает напротив Учителя. Она не вспотела, и у нее не сбилось дыхание. Через мгновение она произносит:

— Ну?

Роберт не сводит с нее глаз. Продолжает гореть одна красная свеча; ни белая, ни черная пока не зажжены.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто что-то должно произойти, — повторяет она.

— Радость? Злость?

— Нет. — Дэнис задумывается. — Безбрежный покой. Роберт Дазай Йо все смотрит на нее. Он говорит с размеренной серьезностью человека, взвешивающего каждое свое слово:

— В том, что ты делаешь, есть... правильность движения, какой я никогда до этого не встречал. Ни у своих учеников, ни в самом себе... ни даже в моем учителе. И все же это неверно. — Он долго молчит. — Я крайне редко употребляю те слова, что говорил тебе. Они не принадлежат ни французскому, ни английскому, ни японскому. Они на языке, именуемом шиата, или «путь в ночи». — Плечи Роберта слегка приподнимаются под черной тканью костюма. — Не было смысла учить тебя нашей истории, насколько я сам ее знаю, пока я не был уверен, что потребуется само учение. Тебя... доставили ко мне, Дэнис. При помощи Оринды Глейгавас, некогда бывшей служанкой моего учителя. Мне поручили обучить тебя всему, сказав при этом, что ты будешь такой ученицей, какой мог бы гордиться любой ши-вата. И заверили в том, что ты способна перенять от меня все, что бы я тебе ни преподал.

Дэнис Кастанаверас ждет продолжения, застыв на месте, будто каменное изваяние.

— Существует легенда, являющаяся частью нашего учения, — говорит Роберт, — гласящая, что до того, как возникла шиабра, религия жизни, склоняющейся к смерти, существовал шиа, танец самой жизни. В том, что ты делаешь, я вижу этот танец. — Он отворачивается от нее, задувает красную свечу, разбрасывает курящийся ладан по дереву, пока тот не затухает. Он больше не смотрит на нее. — Я не вижу в тебе «пути в ночи». — Он начинает убирать предметы, разложенные на алтаре, тщательно соблюдая обратный порядок. — Наверное, в тебе есть только шиа.

ПРЕСС-ДАЙДЖЕСТ: ШОУМАК ПО ПОВОДУ СТАТЬИ 58-1022

Итак, Совет Объединения не желает, чтобы искусственные разумы владели собственностью на законных основаниях. Это далеко не ключевая статья. Поэтому ожидается, что она пройдет безо всякой шумихи; некоторые надеются, что ее даже и не заметят. Внес законопроект Советник Пена из Пуэрто-Рико, что у же само по себе говорит о многом. Пена — один из самых продажных политиков в Капитолии, и это еще мягко сказано.

Статья 58-1022 озаглавлена следующим образом: «Регулируемая процедура по конфискации собственности, находящейся во владении искусственных разумов». По существу, принятие этой статьи открывает для Объединения (а особенно для ненасытных и безжалостных миротворцев) легальную возможность отобрать любую собственность, какую им захочется, без соответствующего процесса, без оспаривания в суде; миротворцы просто издадут указ, основываясь на новом законе, и в указе будет утверждаться, без всякого освидетельствования и экспертизы, что какая-то собственность считается принадлежащей ИРу. Как только выходит законодательный акт, это создает «презумпцию опровержения вины» для той личности, чью собственность конфисковали. И эту презумпцию может быть чертовски трудно преодолеть. Никто из вас, присутствующих, не желает испытать такое на себе? Налоговая инспекция в подобных случаях не раз выигрывала иски, основанные на «презумпции опровержения вины», а не на «доказательствах, опровергающих всякие сомнения».

Отсюда вытекает, что жертве остается только распрощаться со своей собственностью, которую рано или поздно конфискует Наблюдательный Совет миротворцев.

Так-то вот!

Именно в этом и заключается истинный смысл законопроекта.

Между прочим, возвращение незаконно конфискованной собственности данной статьей не предусматривается.

Если этот законопроект пройдет, он неизбежно приведет к концу «Взлета и падения Американской империи», оппозиционной Объединению общественной организации, по слухам контролируемой ИРами.

Ваши представители голосуют за принятие статьи 58-1033 во вторник. Вы знаете, что делать.

ВСТАВАЙТЕ — БОРИТЕСЬ САМИ — И ПРИЗЫВАЙТЕ ДРУГИХ.

5

В темном зале, расположенном на километровой глубине под Капитолием, стоял Мохаммед Венс, терпеливо ожидая появления голограммы. Спустя несколько секунд рядом с ним в воздухе материализовалось изображение человека, называвшего себя Седоном из клана Джи'Суэй. Запись сделали во время недолгого пребывания Седона в миротворческом Центре предварительного заключения под Амьеном.

Венс медленно обошел изображение вокруг, во всех деталях запоминая строение скелета и черты лица пришельца из прошлого.

— Очень хорошо, — кивнул он наконец. — Дальше.

Следующее изображение было немного размытым и двумерным, снятым с расстояния примерно двести метров. Человек выходил из лимузина, в окружении полудюжины известных деятелей подполья направляясь на посадку к ожидающему их шатлу. Его волосы были длинными, светлыми, стянутыми на затылке в хвост; кожа цвета темной бронзы; глаза бледно-голубые. Костная структура совсем не изменилась. Те же высокие скулы, тот же римский нос.

Венс негромко попросил:

— Дайте свет, неяркий.

В зале вместе с ним находились еще трое: Александр Моро, помощник Генерального секретаря, командующая Гвардией Кристина Мирабо и Теренс Лефевр, недавно назначенный главой Министерства по контролю за рождаемостью.

Венс почти не замечал Лефевра. Это дело не для штатских, и если бы в этом вопросе все решал он, то Лефевра вообще не пригласили бы на совещание. И речь даже не шла о традиционном соперничестве между миротворцами и МКР — Венс попросту не доверял Лефевру, считая его недостаточно компетентным для занимаемой им должности. Вот если бы Министерство послало Габриэль Ларон, главное неизбираемое лицо в их структуре, Венса это устроило бы куда больше. Помимо прочего, когда требовалось вести конкретные переговоры между МС и МКР, Габриэль делала все профессионально.

Лефевр же был чистым политиком.

Венс повернулся к Александру Моро, одному из немногих государственных деятелей, лично присутствовавших при открытии вневременной капсулы с Седоном внутри. Комиссар его не слишком уважал, но и не особо опасался.

— А вы что думаете, мсье Моро?

Моро был молод — чуть-чуть за тридцать — и занимал свой пост, несомненно, лишь благодаря происхождению и фамилии. Тем не менее он обладал неплохими способностями, и Венс надеялся, что через некоторое время Моро сможет стать первым Генеральным секретарем-французом после Тенер, правившего сорок пять лет назад.

Моро пожал плечами. Худощавый, часто излишне напряженный, он говорил быстро и отрывисто, производя впечатление человека, совсем не задумывающегося над смыслом произнесенного.

— Мне он кажется похожим.

— Кристина?

— Я никогда не встречалась с Седоном. И видела его только на голограммах. — Начальница Венса пожала плечами. — Если ты считаешь, что это он, то я поддерживаю твою точку зрения.

Мохаммед Венс кивнул. Он даже и не подумал поинтересоваться мнением Лефевра.

— Я хотел бы предложить Генеральному секретарю поместить Ободи в список разыскиваемых и назначить вознаграждение шесть миллионов.

Лефевр с удивлением присвистнул:

— Да это же на миллион больше, чем за Неуловимого Трента! Венс даже не взглянул на него:

— Не называйте его так. Это неправильно. Помощник Моро, я внесу предложение за моей подписью. Смею надеяться, что оно поступит к Генеральному секретарю не позднее чем через день.

Моро покачал головой:

— Так и произойдет. Но Генсек христианин, вы же знаете, и завтра он будет в церкви. Вы, вероятно, не получите ответа до понедельника.

— Это приемлемо. Мы закончили. Кристина, можем мы поговорить наедине?

— Конечно.

Чиновники вместе направились к дверям и вышли бы, не обладай гвардеец-киборг исключительным слухом. Александр Моро с усмешкой шепнул на ухо Теренсу Лефевру:

— Хотел бы я знать, как отнесется к этому Трент?

Венс остановился на полпути. После долгой паузы вернулся:

— Помощник Моро! Я не ослышался? Молодой человек виновато заморгал:

— Вы о чем, комиссар?

— Что вы сказали?

— А-а... Я просто подумал, как отнесется Трент к тому, что он уже не номер первый.

— Я так и понял. Возможно, — заметил Венс, — вам стоит меньше заботиться о чувствах врагов Объединения и больше о том, чтобы выполнять свою работу. — Венс не повысил голоса, выражение его лица не изменилось. Он не сводил блестящих черных глаз с глаз Моро. — На вашем месте я бы гораздо больше беспокоился о возможности судебного преследования за халатное отношение к служебным обязанностями, нежели о том, что один из смутьянов расстроится из-за того, что его посчитали менее опасным, чем другого.

Судя по тону, Мохаммед Венс с тем же успехом мог обсуждать меню съеденного утром завтрака.

Помощник Моро побледнел и слегка покачнулся — политические противники Венса имели неприятную тенденцию внезапно погибать от какого-либо несчастного случая.

— Да, комиссар. Я безусловно постараюсь воспользоваться вашим советом.

Венс махнул рукой и отвернулся.

— Постарайтесь. Совещание закончено.

Они разговаривали в единственном месте Капитолия, где, Венс это точно знал, не было подслушивающих устройств, так как просто не имело смысла устанавливать их здесь.

Под вентиляторами, снабжавшими воздухом стратоскреб, где находилась штаб-квартира Миротворческих сил, склонившись голова к голове, словно любовники в ураганном реве ветра, Мохаммед Венс и Кристина Мирабо шептали друг другу в искусственные уши.

— Что случилось? — спросила Мирабо.

— Генеральный секретарь Эддор по-прежнему не дает нам разрешения разгромить «Общество Джонни Реба».

— Увы.

— Почему?

Мирабо едва заметно качнула головой:

— Не знаю, Мохаммед. Он уверяет, что проводится частное расследование, которое позволит ему навсегда покончить с любой угрозой, исходящей от подполья.

— Вы знаете что-нибудь об этом расследовании?

— Нет, — прошептала командующая Гвардией.

— Кристина, я не уверен, что оно вообще ведется. Мирабо медленно ответила:

— Я тоже, Мохаммед. Я тоже.

Утром следующего вторника в четырехстах миллионах километров от Земли, в самой глубине Пояса астероидов двое охранников с лазерными карабинами наперевес стояли перед дверью крупнейшей звукозаписывающей студии в Системе.

— Ты Трент?

— Да, — ответил молодой человек в скафандре, на груди которого была изображена кровавая река, текущая сквозь темно-красные джунгли.

— А ну-ка глянь в дырочку.

— Вообще-то я пришел позавтракать, парни, — пояснил Трент, однако послушно приник к отверстию сканера.

Луч лазера скользнул по лицевой части его шлема и задрожал на зрачке его правого глаза. К Тренту подошел охранник в точно таком же скафандре, только без рисунка, и удовлетворенно произнес:

— Ты Трент.

— Я и не скрывал.

Охранник жестом разрешил ему войти, заметив:

— Оригинальная картинка.

— Я когда-то украл такую.

После того как он ушел, охранники некоторое время молчали. Потом один из них сказал:

— Я слышал, что однажды он прошел сквозь стену. Второй только фыркнул в ответ.

Когда он вошел в ее спальню, то услышал вместо приветствия:

— Сегодня они голосуют по законопроекту о собственности ИРов. Похоже, его утвердят.

Трент равнодушно пожал плечами:

— Разумеется, утвердят. Малия Кутура кивнула:

— А еще тебя вышибли с первого места в списке разыскиваемых миротворцами наиболее опасных преступников.

— Что-о?!

Молодая женщина, всеми признаваемая за величайшую из живущих музыкальных творцов Системы, плавала в невесомости, демонстрируя все свои прелести. Она была в коротеньких зеленых шортах и крошечном белом топе. Малия немного отвернулась от Трента и развернулась на восемьдесят градусов по вертикали. В настоящий момент ей было не до визитера. Где-то в голове уже крутилась новая мелодия, и ей не терпелось поскорее выудить ее оттуда и переложить на синтезаторе. Так что вопрос Трента не сразу до нее дошел.

— Тебя вытеснили, с первого места. Теперь дороже всех стоит Новый глава «Общества Джонни Реба». Они предлагают шесть миллионов кредиток за его поимку. Объявили сегодня утром. — Она замолчала, читая заголовок, плавающий на расстоянии сорока сантиметров от ее глаз. — Какой-то тип по имени Ободи.

Трент уставился на нее:

— Они не могут... не имеют права так со мной поступить! Малия с интересом посмотрела на него:

— Почему?

— Я... я... я... работал для этого! Убивал гвардейцев, взорвал половину их космических баз!

— Ничего такого ты не делал, — спокойно возразила Кутура. — Гибель Гарона оказалась простой случайностью. Я сама слышала, как ты об этом говорил.

— Да, но...

— И космическую базу номер один взорвал Венс, после того как ты сообщил ему, что там ловушка. Он тебе просто не поверил. Я слышала, как ты и об этом рассказывал.

Тренту хватило секунды, чтобы найти контраргументы.

— Хорошо, допустим. Но ведь сами миротворцы утверждают, что все это моих рук дело. И раз уж меня в этом обвиняют, почему бы мне не воспользоваться этим? Ты не находишь, что так было бы справедливо?

— С каких это пор ты ищешь справедливости у миротворцев, Трент? — насмешливо осведомилась девушка.

— Тебе легко говорить, — проворчал он. — Но ведь это я украл ДИСК и Лунет! — снова взорвался Трент. — Уж это-то точно я сделал. А потом прошел сквозь стену и сбежал, оставив их с носом.

— Это правда, — согласилась Малия.

— Неужели такое не считается? — настаивал Трент. — Ты бы как решила?

Кутура посмотрела на него. Трент был единственным из ее поклонников, кто обладал неменьшей известностью, чем она, хотя и в несколько иных сферах. Она сильно сомневалась, что тот же Венс знает ее по имени. Опять же, если сложить стоимость принадлежащей Тренту сети с той суммой, что назначена за его поимку, тогда он еще и единственный из ее знакомых, который стоит не меньше нее. Наверное, немного по-детски так считать, но все же ее богатство волнует всех, с кем она встречается, кроме Трента. Возможно, в этом и кроется истинная причина продолжительности их отношений. В конце концов, они одногодки: обоим по двадцать пять, он ей нравится, и она даже подумывает переспать с ним.

Беда в том, что у него иногда появляются ужасные, ужасные личностные проблемы, почти столь же серьезные, как у нее.

— Знаешь, — немного погодя сказала Малия Кутура, — если ты собираешься переживать по этому поводу, делай это, пожалуйста, где-нибудь в другом месте.

Трента как будто по лицу ударили.

— Хорошо. Прекрасно. Просто замечательно.

— Серьезно. Ты мешаешь мне завтракать, а я ведь еще и не начинала.

Не произнеся больше ни слова, Трент пулей вылетел спиной вперед — впечатляющий трюк в свободном парении.

«Очевидно, — решила Малия Кутура после его ухода, — так и не сумел придумать достойного ответа в финале».

Поздно вечером в понедельник 18 мая 2076 года Каллия Сьерран и ее младший брат Лан приехали на ферму в Айове. Эта ферма была одним из опорных пунктов «Общества Джонни Реба». Поля вокруг фермы, ряд за рядом засаженные пшеницей, тянулись до самого горизонта и представляли собой великолепное зрелище, какого Лан и Каллия, выросшие в городе, никогда в жизни не видели. Примерно сто квадратных метров подворья были расчищены от травы и сорняков; какие-то сельскохозяйственные орудия, большие и громоздкие, выстроились в ряд у торца дома. На стоянке напротив припаркованы несколько аэрокаров.

Гости съехали по пологому спуску с холма в двух километрах от фермы, и Лан принялся изучать строение, глядя в стереобинокль комплексного видения.

— Шесть машин. У четырех из них еще горячие моторы... тот, что слева, принадлежит Домино.

Он передал бинокль сестре. Каллия быстро взглянула и тут же вернула его обратно.

— Поехали.

Аэрокар приподнялся на воздушной подушке и рванулся вперед.

Все собрались в большом конференц-зале, расположенном на глубине нескольких этажей под землей. Восемь человек сидели вокруг стола: подпольщики из «Общества Джонни Реба» с одной стороны, представители «Эризиан Клау» — с другой. Четверо телохранителей, по двое от каждой из группировок, стояли по обе стороны от двери, наблюдая друг за другом. Юрист ОДР, откашлявшись, произнес:

— Думаю, нам всем следует познакомиться перед началом совещания.

Домино Терренсия тихо ответила:

— Пожалуй.

Юрист принял это за приглашение и представился первым:

— Меня зовут Джеймс Рамирес. У меня ученая степень по уголовному праву Объединения. Может, вы обо мне даже слышали — последние четыре года я работал в Управлении общественной защиты в Нью-Йорке. Помнится, я выступал защитником двоих из ваших людей. В обоих случаях вы тогда не пожелали воспользоваться услугами адвокатов, чьи политические симпатии были известны. Последние несколько лет я делал то же самое и для наших соратников. Неделю назад я оставил службу и теперь полностью занят здесь. — Он указал на человека, сидящего рядом по правую руку. — Это мсье Ободи. Слева от меня Кристиан Дж. Саммерс, а слева от него Акира Хасегава. Полагаю, мистер Саммерс не нуждается в представлении, а Хасегава-сан представляет крупнейший японский концерн «Мицубиси», последние двадцать лет поставляющий небиологические компоненты для мистера Саммерса. — Он немного замялся и продолжил: — К сожалению, Максу Девлину не удалось выбраться. Его задержали миротворцы. В ближайшем будущем мы собираемся вытащить его. Будь это возможно сейчас, он тоже сидел бы за этим столом. Томми Буна не будет. Вам сообщили об этом еще две недели назад. Вот, собственно, и все.

— Очень хорошо, — Домино заговорила быстро, напористо, даже чуточку агрессивно. — Мое имя Домино Терренсия. Я заместитель командующего «Эризиан Клау». Вы все уже знакомы с Каллией. А молодой человек рядом с ней — ее брат Лан. Если вы не знаете, кто...

— Моя дорогая... — Старая женщина, сидящая рядом с Домино, слабо повела рукой, и Терренсия тотчас замолчала. — Я сама представлюсь. — Ее выцветшие голубые глаза уставились на человека, сидящего напротив, на мсье Ободи. Она заговорила, не отводя взгляда и не моргая, словно в зале, кроме них двоих, никого больше не было. — Меня зовут Николь Эрис Лавли. Мне восемьдесят шесть лет, а сорок четыре года тому назад я основала «Эризиан Клау». Я прекрасно знала семерых человек, в разное время возглавлявших «Общество Джонни Реба». Все эти семеро отважных и свободолюбивых патриотов теперь мертвы, а я все еще здесь. Вот кто я такая. — Она улыбнулась мягкой, вежливой улыбкой партнерам за столом и отдельно Ободи. — А вы кто такой, мать вашу?!

6

Дэнис напряженно стояла у стола Риппера и с нарастающим отчаянием слушала его слова.

— Постараюсь изложить все как можно быстрее, потому что не люблю нарушать обещания, а сейчас придется. Я ничего не могу сделать для твоего друга Рамиреса. — Дуглас мягко добавил: — Прости. Не думаю, что ходить вокруг да около было бы лучше — твоему другу грозит расстрел. Ступай к себе в кабинет и прочитай этот рапорт. Недавно представители ОДР и «Эризиан Клау» провели встречу на высшем уровне с обеих сторон, очевидно, для того чтобы определить, смогут ли они работать вместе. Миротворцы не знают, где она состоялась, но у них имеется список людей, предположительно принимавших в ней участие. — Риппер замолчал, словно ему было трудно продолжать. — Мне очень жаль. Там есть имя Рамиреса.

Она сидела в своем кабинете и читала рапорт, украшенный на каждой странице бледно-голубым штампом «Только для служебного пользования». Рапорт сопровождали пачка голограмм и скупые биографии главных подозреваемых.

Лан и Каллия Сьерран, брат и сестра, как прочла Дэнис, работавшие вместе с Трентом во время похищения сетевого ключа к информации по Лунету в 269 году. Каллия отвечала за оружие и его применение; ее брат считался непревзойденным специалистом по закладке мин, от взрывов которых погибло около дюжины миротворцев, один гвардеец и более двух десятков гражданских лиц.

Далее шел старый снимок итальянки по имени Домино Терренсия, занимавшей довольно высокий пост в «Эризиан Клау», но никто не знал, какой именно. В досье говорилось, что она осуществляла связь с Общиной дальнепроходцев и два срока избиралась вице-мэром Бессела, независимого города на Луне, поддерживаемого Гильдией Вольных Городов.

Имелись кое-какие данные, но без голограммы, и на Николь Лавли, женщину, основавшую «Эризиан Клау». Дэнис пропустила их, перевернула страницу и обнаружила, что смотрит на снимок Джимми Рамиреса.

— Пообещай мне кое-что, Дэнис!

— Обещаю.

— Ты даже не хочешь знать, что именно?

— Я и так знаю, что это насчет Джимми.

— А-а. — Через секунду он кивнул. — Ну ладно. Только смотри, чтобы он не просек, что ты за ним приглядываешь. Ему это не понравится.

Джеймс Рамирес, значилось в досье, в прошлом гангстер, вероятно, член банды Храмовых Драконов из Фринджа. По слухам, был близко знаком с Неуловимым Трентом, но это недостоверная информация, не нашедшая подтверждения. Служил в Управлении общественной защиты Нью-Йорка с 2072 года; с 2074-го был помощником общественного адвоката от Нью-Йорка. Внезапно уволился 30 апреля того же года. Известно также, что он имел тесные контакты с бывшим шефом полиции Максвеллом Девлином. Последние шесть лет Рамирес является убежденным членом и активистом «Общества Джонни Реба».

Дэнис закрыла рапорт и уставилась в пустоту.

Шесть лет.

И ни разу ни словом ей не обмолвился.

Она стала вспоминать прошлое, начиная с того дня, когда Трент покинул Землю. Последующие два года она виделась с Джимми чуть ли не ежедневно. Дэнис попыталась восстановить в памяти тот момент, когда он хотел вызвать ее на откровенность, стараясь заинтересовать деятельностью подпольщиков.

И не смогла.

Снова, безо всякого предупреждения, на нее навалилось ужасное ощущение пустоты, так часто посещавшее ее в последние дни. Она сидела одна в своем кабинете и думала о том, как Джимми Рамирес сказал ей когда-то:

— Я люблю тебя, Дэнис.

Она вскочила на ноги, пытаясь припомнить, знает ли она что-то такое, что может повредить Дугласу Рипперу, попади она в руки ОДР. Ей трудно было привести в порядок собственные мысли, но ничего такого сейчас не вспоминалось. Если они не смогут причинить ему вред, то она может уйти с чистой совестью.

Ей вдруг так сильно захотелось врезать кому-нибудь от души, что аж руки затряслись. Усилием воли заставив себя успокоиться, Дэнис побрела назад в кабинет Дугласа Риппера.

У Риппера шло совещание с Ичабодом и женщиной-вебтанцором по имени Салли Каннингхем, отвечавшей за создание экспертной системы анализа для ведения предвыборной кампании Риппера.

Дэнис вошла без стука и сквозь голограмму аравийской пустыни проделала долгий путь до стола патрона. Он поднял глаза.

— Мне необходима неделя отпуска. Он покачал головой:

— Нет. И не прерывай меня сейчас, я занят.

— Я должна кое-что сделать, Дуглас. Мне необходимо это время.

Дэнис видела, что Салли Каннингхем заметила ее обращение к Рипперу по имени, а тот в свою очередь заметил реакцию Салли. Советник стиснул челюсти.

— Извини, Салли. — Он обернулся к Дэнис: — Мой ответ — нет, мисс Даймара, и я не желаю это больше обсуждать. Во всяком случае, не сейчас.

Дэнис проигнорировала намек:

— Это очень важно. Мне необходимо, чтобы ты сказал «да».

Риппер глубоко вдохнул, задержал воздух в легких на пять секунд и выдохнул. Девушка понимала, что он сдерживает гнев, и где-то в глубине души, за пустотой и болью, хотела, чтобы этот гнев вырвался наружу, чтобы она смогла...

— Я не могу этого сделать, — сквозь зубы проговорил Риппер. — Ты нужна мне здесь. Если это касается Рамиреса, в чем я уверен, то мы, наверное, сможем послать за ним команду из Отдела спецопераций. Если я попрошу, мне окажут такую услугу. Если мы так поступим и без особых хлопот вытащим Рамиреса, то, возможно — возможно, — он отделается приговором к Общественным работам. Я посмотрю, что можно сделать. Но я не могу тебя отпустить. Не сейчас.

— Я не принимаю такой ответ. Есть вопрос, который я должна задать Джимми. И... я пообещала кое-кому. Я не могу нарушить обещание, это единственное, о чем меня попросил... тот человек.

— Я не отпускаю тебя. Дэнис почти не колебалась:

— Тогда я увольняюсь.

— Ты не можешь! — рявкнул Риппер. — Ты подписала контракт.

Салли Каннингхем наблюдала за конфликтом во все глаза, даже не притворяясь, что не слышит. Ичабод Мартин сидел с отрешенным видом, смежив веки и словно бы не присутствуя за столом.

Пустота внутри нее снова заговорила, пользуясь голосом Дэнис:

— Прости, Дуглас, ты действительно собираешься преследовать меня по закону?

Он мотнул головой, быстро и резко:

— Нет. Я освобожу твой кабинет, и все твои личные вещи будут высланы Роберту. Ты хочешь сохранить за собой квартиру?

— Мы можем поговорить об этом, когда я вернусь.

— Ладно. — Они долго смотрели друг на друга, а потом Риппер срывающимся голосом произнес: — Иди. Мне надо заняться делом.

Дэнис повернулась и пошла к выходу под ярким солнечным светом сквозь дрейфующие аравийские барханы.

Туманным летним утром они сидели вместе на траве в Центральном парке под тенистым деревом и смотрели, как мимо фланируют гуляющие, проезжают велосипедисты, спешат куда-то дельтапланеристы, какой-то чудак с арфой катается туда-сюда на роликах, а редкие любители бега разбивают коленки на асфальтированных дорожках.

Максвелл Девлин, некогда глава полиции Нью-Йорка, был в сером спортивном костюме того же цвета, что и его рано поседевшая шевелюра; только в бороде у него еще оставались русые волосы. Дэнис не знала точно, сколько ему лет. Судя по его коже, он прошел не больше одного курса гериатрического лечения, если вообще проходил. Ему, наверное, где-то пятьдесят с хвостиком. Несмотря на возраст, он довольно подтянут, заметно похудел, да и цвет лица после отставки изменился к лучшему.

Дэнис заметила у него под спортивным костюмом слегка выдающиеся контуры СПЗ — системы персональной защиты. Девушка не видела его более четырех лет — с тех пор как агент Министерства по контролю за рождаемостью Макги заставил ее бежать из Нью-Йорка.

С того места, где она сидела, Дэнис могла наблюдать не менее пятнадцати миротворцев — вдвое больше обычного контингента для Центрального парка и этого времени суток.

— Это, конечно, из-за меня. Они уверены, что я член ОДР, и поэтому мне надоедают. Последние несколько месяцев. — Девлин, пожав плечами, сорвал травинку. — У них нет доказательств, иначе они промыли бы мне мозги и покончили с этим. Но они не сумели раздобыть ордер на арест. И не сумеют, надеюсь.

— Рада слышать это.

Девлин улыбнулся ей; у него была замечательная улыбка, которая начиналась с губ и щек и окружала глаза лучиками мелких морщинок.

— Я человек осторожный. Здесь поблизости нет ни одного места, куда миротворцы могли бы установить подслушивающее устройство. Да и моя СПЗ утверждает, что не обнаружила в радиусе действия ни одного миниатюрного аппарата слежения. Но вряд ли так продлится долго. Нам надо все решить сейчас. — Он помолчал, потом спросил: — Как Трент?

— Я о нем ничего не знаю. Макс Девлин кивнул:

— Хорошо бы он вернулся. Такой парень нам всегда пригодится.

Дэнис медленно покачала головой:

— Он считает, что вы поступаете как-то не так.

— Я знаю. — Девлин вздохнул. — Многие так считают. Даже среди чистокровных американцев. По-моему, со времен Гражданской войны наша страна ни разу еще не разделялась так сильно ни по одному вопросу.

— Может быть. Я не сильна в истории.

— Что я могу для тебя сделать, Дэнис?

— Хочу присоединиться к «Обществу».

— Так я и думал. Но почему? Дэнис сказала правду, хотя и не всю:

— Я разочаровалась в том, что делаю. И думаю, что смогу им пригодиться. Если желаете, готова прямо сейчас изложить вам вкратце основные принципы движения и даже спеть их гимн.

Девлин внимательно посмотрел на нее:

— Если я отправлю тебя к ним, ты первым делом угодишь в лапы аналитика с детектором лжи. Я знаю, что ты работала на Риппера, и если ты думаешь о чем-нибудь другом, кроме того, чтобы полностью посвятить себя нашему делу, то не стоит уходить в подполье. Там тебя просто поставят к стенке, если заподозрят, что ты лжешь.

— Я готова идти. Прямо сейчас.

Девлин снова улыбнулся — искренне, по-дружески.

— Хорошо. Видит бог, нам очень нужны люди твоего склада. Знаешь ресторан «Экспресс»?

— Я там была однажды.

— Приходи туда сегодня вечером в пять пятнадцать. Прихвати инфочипы из своего ручного компьютера, но сам идентификатор не бери — тебе выдадут другой, который не «фонит».

— Я приду.

— Не опаздывай. — Когда она встала, собираясь уходить, Девлин спохватился: — Постой, есть еще кое-что.

— Что именно?

— Рамирес просил передать, если ты придешь, что он тобой гордится.

— Что?!

Девлин терпеливо повторил.

— А-а... спасибо, — пролепетала Дэнис и чуть ли не бегом бросилась к выходу из парка.

Только через час она обнаружила, что впервые за два дня у нее немного утихла боль в сердце.

Ее встретила женщина средних лет в черном вечернем платье:

— Мадемуазель Даймара?

— Да. У меня заказан столик. Дама кивнула:

— Пожалуйста, пройдите за мной.

Она проводила Дэнис в конец ресторана мимо ряда отдельных кабинетов. Дверь, ведущая на кухню, свернулась, и метрдотель жестом пригласила Дэнис войти.

Дверь развернулась обратно сразу вслед за ней.

Молодой человек в поварском фартуке и колпаке помахал ей, повернулся и зашагал куда-то, даже не оглянувшись, следует ли она за ним. Он спешил мимо автоматического кухонного оборудования, а девушка никак не могла понять, какой механизм для чего предназначен. Мельком она подумала, что еще никогда не бывала на кухне в ресторане. В конце кухни находились шахты Двух подъемников, молодой человек указал на правую.

Дэнис вошла в нее и провалилась вниз.

Примерно через десять секунд подъемник остановился, и она вышла на уровень «джи» подземного гаража. Здесь было относительно мало аэромобилей; один из них, черный «чандлер» со складывающимся верхом, зажег фары. Дэнис подошла к машине, верх которой Сразу же поднялся.

Молодой человек, ожидавший ее, читал какой-то текст на экране ручного компьютера, сидя на заднем сиденье. Выглядел он ее ровесником и, к удивлению Дэнис, не принадлежал к ОДР — цепочку на его шее украшал медальон с символикой «Эризиан Клау». Его длинные русые волосы спускались ниже плеч, а серо-зеленая форма сидела на нем слишком стильно, для того чтобы она сочла образ борца за свободу убедительным. Парень выглядел так, словно только что сошел со сцены. Он встал, когда верх поднялся окончательно.

— Вы Дэнис?

— Да.

Он указал на место рядом с собой:

— Садитесь. Ехать долго, и нам пора отправляться. — Он защелкнул крышку компьютера, положил его в карман и протянул ей руку. То, что он сказал следом, вовсе не удивило ее; она узнала его по голограмме, которую вчера увидела впервые. — Я Лан Сьерран.

Еще до наступления ночи Дэнис уже тряслась в темноте в кузове крытого грузовика, направляющегося в штаб-квартиру «Общества Джонни Реба» в Айове.

А к утру прибыла на место.

7

Она сочла за комплимент, что ее допрашивает представитель высшего руководства «Эризиан Клау». Да и сама Каллия Сьерран тоже произвела на нее сильное впечатление.

Они сидели в кабинете, расположенном на глубине нескольких этажей под землей. При беседе присутствовал также темноволосый мужчина средних лет, которого Дэнис представили как Беннета Крэнделла. Он внимательно слушал, не вмешиваясь в диалог, поэтому девушка предположила, что он представитель ОДР, наблюдающий не только за Дэнис, но и за Каллией — союз между двумя подпольными движениями еще слишком молод, чтобы они в полной мере доверяли друг другу. На одной стене висел американский флаг; пара камер, установленных под потолком, снимали все происходящее.

Все это так остро напомнило ей первую встречу с Ичабодом Мартином, что Дэнис невольно вздрогнула.

Каллии Сьерран было около тридцати. Если не считать возраста и таких мелочей, как цвет волос и кожи, она вполне могла бы сойти за родную сестру Дэнис. Тот же рост, тот же вес и почти одинаковое телосложение. Дэнис не сомневалась, что находится в лучшей форме, но все на свете относительно — будучи профессиональной террористкой, Каллия могла бы посрамить многих профессиональных танцовщиц. За время своей танцевальной карьеры Кастанаверас на собственном опыте постигла, что такие мышцы появляются у женщины только в результате ежедневных двух-трехчасовых тренировок.

Вспомнив биографию Каллии, она подумала, не спал ли с ней Трснт, мог, пожалуй, она она как раз в его вкусе. На ней была камуфляжная форма того же покроя, что и у Лана, только на Каллии эта одежда смотрелась чуть ли не как вечернее платье. И глаза у нее были точно такого же цвета, как у Дэнис.

Каллия мягким голосом задала первый вопрос:

— Вы уволились по собственному желанию?

— Да-

— Вы сказали кому-нибудь, куда отправляетесь?

— Моему тренеру, Роберту. Я сказала, что уезжаю, но не сказала куда. Он проницательный человек и мог догадаться, но на его счет можете не беспокоиться. Роберт никогда меня не выдаст, кроме того, он единственный по-настоящему близкий мне человек на всем белом свете.

— Почему вы уволились?

Ни Каллия, ни Беннет Крэнделл, судя по наблюдениям Дэнис, пока никак не отслеживали работу детектора лжи, датчики от которого она сжимала в руках. Это слегка обнадеживало, если только один из них не имел вживленный под кожу канал связи с Инфосетью. Последнее означало, что кто-то за пределами кабинета контролирует ход допроса.

— Я... я разочаровалась в Риппере, — ответила она, с удивлением осознав вдруг, что говорит чистую правду. — И искренне считаю, что моральное право на стороне подполья. Я не уверена, что они поступают разумно; надеюсь, вы поймете мою точку зрения, учитывая, что я работала на Дугласа Риппера. Я видела множество разработок миротворцев — Риппер заседает в Зарубежном Миротворческом комитете, уверена, что вы знаете и это, — и их организация действительно впечатляет.

— Безусловно, все это так, но сейчас поговорим о другом. Вы отдаете себе отчет в том, что ваше решение окончательно?

Что, придя к нам, вы уже никогда, никогда не сможете нас покинуть. А если попытаетесь сбежать, мы отыщем вас и казним.

— Я отдаю себе отчет. Мадемуазель Сьерран, это моя страна. Мой дом. И мне не нравится, что в нем творится. Мне не нравится, что на улицах моего родного города меня останавливают и допрашивают французы-миротворцы. И по той только причине, что я родилась американкой. Я провела четыре года на Общественных работах, и в моем сердце нет ни капли любви к Объединению.

— Вы можете рассказать мне о сомнениях, которые испытывали, вступая в наши ряды? И не бойтесь их высказать, у нас у всех здесь свои заморочки.

Дэнис надолго задумалась, потом сообразила, что Каллия ждет ее ответа, и медленно заговорила:

— Прошу прощения. Знаете, иногда так бывает: начинаешь о чем-то всерьез размышлять, только когда тебя спросят. Каллия Сьерран понимающе кивнула:

— Да. Знаю.

— Самое большое сомнение в отношении обеих ваших организаций — а у меня оно всегда присутствовало — состоит в том, что я не верю в реальность вашей победы. — С абсолютной прямотой Дэнис Кастанаверас продолжила: — Если вы сумеете убедить меня, что у грядущего вооруженного восстания есть хоть один шанс, я предамся вашему делу душой и телом. Без колебаний.

Каллия несколько мгновений разглядывала ее в упор.

— Что ж, мы поступали так и раньше, особенно в тех случаях, когда сомневающийся обладал теми знаниями или навыками, в которых мы нуждались. Заранее предполагая, что результат нашего собеседования окажется удовлетворительным, думаю, мы приложим максимум усилий, чтобы убедить вас. Вы обладаете знаниями и умениями, необходимыми нам, и способностями, которые мы можем использовать.

— Знаниями? Умениями? — Дэкис с изумлением посмотрела на Каллию. — Я не хочу вводить вас в заблуждение. Я всего лишь танцовщица, которой выпала возможность некоторое время поработать телохранителем большой шишки из правительства. Не знаю, что вы имеете в виду, но, кроме танцев и боевых искусств, я никогда ничем не занималась. Я вполне сносно умею читать, но плохо пишу, с трудом справляюсь с работой в Инфосети. С девяти лет я нигде официально не училась. Если вы думаете, что я разбираюсь в оружии, то тут вы тоже ошибаетесь. Меня обучили обращаться с личным вооружением, но не более того.

Каллия недоверчиво хмыкнула:

— Никаких умений?! И это говорите вы, лучшая ученица самого опасного человека, которого я когда-либо в жизни встречала?! Если бы мне поручили убить Роберта Дазай Йо или вас, я выполнила бы это задание исключительно с помощью заложенного взрывного устройства или снайперской винтовки, да и то с максимальной дистанции. А я ведь далеко не из худших, уверяю вас, мадемуазель Даймара. Я видела вас однажды на соревнованиях, около шести лет назад. Клянусь, вы меня уже тогда поразили. И я гарантирую вам, что мы сможем воспользоваться как вашими знаниями, так и вашими умениями. Но перейдем к делу. Вы готовы продолжать? У нас впереди еще долгие часы, прежде чем мы выясним все интересующие нас вопросы.

— Часы? Только не говорите, что всех допрашиваете таким же образом, — тогда у вас просто не осталось бы времени на все остальное.

Беннет Крэнделл рассмеялся, но Каллия неодобрительно покачала головой и сухо сказала:

— Давайте в дальнейшем называть это собеседованием, мадемуазель Даймара. Я редко беседую с кем-либо сама. Люди, занимающиеся этим, стоят на куда более низком уровне в структуре организации. Но и вы поймите нашу заинтересованность и озабоченность: не каждый день мы видим в этих стенах доверенных сотрудников Советников Объединения, отвечающих за их безопасность. В таких случаях возможны всего два варианта. Либо вы обладаете информацией, которую мы можем использовать, либо вы засланная шпионка. Если подтвердится последнее, вы умрете еще до исхода дня.

Дэнис встретила горящий взгляд Каллии с ледяным спокойствием.

— Хорошо, продолжим. Я готова.

Дэнис знала, потому что слегка касалась сознания окружающих, чтобы добыть информацию, что находится в подземном сооружении, расположенном под фермерским домом в штате Айова. С самого начала ее поразили поистине циклопические размеры этого бункера. Только за первый день ей представили около сорока человек, а в холлах и коридорах она насчитала еще не менее тысячи. Кроме того, здесь все было слишком большое. Коридоры настолько широкие, что там могли бы пройти плечом к плечу четверо или пятеро; потолки, сияющие яркой солнечной краской, в высоту достигали четырех метров. Но больше всего ее удивляло, каким образом столь масштабное строительство и присутствие в убежище стольких людей могло ускользнуть от внимания миротворцев.

Лан Сьерран, проводивший Дэнис до отведенной ей комнаты, по дороге коротко рассказал о незасекреченных объектах и объяснил ей этот феномен в меру собственных познаний.

— Я сам здесь недавно. Наши организации проводят совместные операции только последние несколько недель. Я слышал, это сооружение было построено в двадцатых, сразу после окончания войны за Объединение. Извини, не могу сказать, где оно находится. Это секрет. Тебе пока достаточно знать, что где-то в радиусе ночного полета от Нью-Йорка.

Дэнис промолчала: уж она-то точно знала, куда ее занесло.

— Вожаки ОДР облюбовали это местечко еще пятьдесят лет назад, — продолжал Лан. — Они никогда не набирали такого количества бойцов, чтобы начать настоящее восстание, поэтому законсервировали убежите до лучших племен. Но сейчас народ готов, Дэнис, и миротворцы это знают. Опросы по всей Оккупированной Америке подтверждают это. Весь наш чертов континент — это пороховая бочка. Вот здесь столовая, боюсь, тебе придется есть только то, что здесь готовят. Кухонное оборудование древнее, ни черта не программируется. Ты вегетарианка?

— Да. Мясо — это убийство.

— Запоминающийся девиз. Ты совсем не ешь мяса или только натуральное?

— Совсем не ем, даже выращенное в лаборатории. И если этого можно избежать, то я не ем даже пищи, содержащей молочные продукты.

Лан пожал плечами:

— Каждому свое. Я сам на диете — не ем ни говядины, ни свинины, ни баранины. Иногда, правда, покупаю выращенные бифштексы. Хоть это и дорого, но я их люблю. Здесь тоже готовят полностью вегетарианские блюда, правда, меню не слишком разнообразное. Всякие там запеканки, блинчики, салатики... Вот твоя комната, номер триста четырнадцать.

Он приложил ладонь к косяку, и дверь отъехала в сторону. Еще один показатель возраста сооружения: последние лет тридцать нигде уже не производили дверей, которые бы не сворачивались и не прятались в стене.

— Мы с Каллией живем через коридор, в номере триста восемь, он двухместный. Здесь есть библиотека с настоящими книгами. Это наверху, в четыреста пятом. Каллия выдала тебе ручной компьютер?

— Да.

— Ты пока не можешь выходить за пределы внутренней сети, и у тебя есть пульт только общего доступа. Если потребуется что-то еще, скажи мне, и я постараюсь это достать.

— Спасибо. — Повинуясь внезапному импульсу, Дэнис спросила: — Джимми Рамирес тоже здесь?

— Рамирес? А-а, адвокат. Нет, он на другом объекте. — Лан с интересом посмотрел на нее. — Откуда ты его знаешь?

— Он мой друг. Это одна из причин, по который я пришла к вам.

Лан понимающе кивнул:

— У каждого из нас свои причины, все мы по-своему пострадали от Объединения. Мы потеряли мать во время кампании борьбы со спидофрениками. Отца отправили на Общественные работы, и больше мы его не видели. Не знаю, сможешь ли ты встретиться с Рамиресом, но сюда он частенько наезжает. — Он снова замолчал. — Я ужинаю в шесть, в столовой. Присоединяйся, если хочешь.

— Хорошо. Спасибо.

Комната оказалась крошечной — односпальная кровать, небольшой столик, голопроектор и совмещенный санузел. Там не было ванны, только душ, раковина и унитаз. Розетка Инфосети тоже отсутствовала. В шкафчике висело два комплекта камуфляжной формы, таких же как у Лана и Каллии.

Дэнис со вчерашнего вечера не снимала вечерний костюм, надетый, чтобы не вызвать подозрений при посещении ресторана. Следуя инструкции, она не прихватила с собой ничего, кроме личных инфочипов. Она вытащила одну из униформ, положила ее на кровать и стала раздеваться, чтобы принять душ.

Лан оказался прав насчет скудости меню. Кукурузные оладьи, сухарики и салат с лимоном — это было все, что она смогла выбрать. Все остальные блюда, как объяснили ей роботы-официанты, содержали в себе продукты животного происхождения. Дэнис заказала салат, ванильный сухарик и стакан апельсинового сока.

Лан сидел напротив ее за длинным столом и с аппетитом уничтожал запеканку из овощей и курицы, запивая ее пивом, импортированным из Санкт-Петербурга, небольшого вольного города на Луне.

— Цикл ознакомительных лекций начинается в понедельник, в восемь тридцать утра. Ты получишь самую детальную картину на пару с одним новоиспеченным повстанцем по имени Агир, недавно дезертировавшим из Космических сил, спецподразделение «Черные Тени». Надо же иметь какую-то базу, согласись. — У нас здесь еще около тридцати человек будут проходить первичный курс ориентации, чтобы знать, чего от них можно ожидать, когда мы поднимемся. Каллия сама проведет встречу. Вторая лекция ровно в десять. На ней будут присутствовать только ты, Агир и Домино. Я знаю, что у тебя накопилось много вопросов. Вот Терренсия на них и ответит по ходу второй части.

— Никто еще не убедил меня, — тихо проговорила Дэнис, — что у вас достаточно много шансов на успех. Дан ухмыльнулся:

— Достаточно много? А это сколько? Пятьдесят процентов? Хрен ты угадала! Десять не хочешь? Это мы в состоянии обеспечить. Правда, даже для такого соотношения очень многое должно совпасть и тысячам повстанцев придется погибнуть. Возможно, мы оба тоже войдем в их число, прежде чем достигнем цели. Мы, то есть «Эризиан Клау», состоим в союзе с одним из старейших, умнейших и крутейших искусственных разумов в Системе, который вместе с нами работает над этим. Мы моделируем ситуацию на таком уровне, с такой детализацией, что у тебя голова кругом пойдет. В утренней сводке зафиксирована двенадцатипроцентная вероятность успеха. Два месяца назад было на три процента меньше.

— А что изменилось? Ободи? Дан заморгал:

— Как ты... Ладно, не обращай внимания, просто я забыл, откуда ты взялась. Тебе, наверное, известно о нашем движении такое, чего даже мы с Каллией не знаем.

— Может быть.

— В любом случае ты права. Томми Бун был придурком. Обычный демагог. И не столько практик, сколько идеалист. — У Дэнис сложилось впечатление, что Лан только что оскорбил покойника самым плохим словом в своем словаре. — Ободи... он, ну... совсем другой. Я только раз слышал, как он говорит. — Лан вдруг замолчал и уставился куда-то в сторону, держа банку с пивом в застывшей на весу руке. Дэнис не видела, куда он смотрит, но явно не на нее. Лан столь же внезапно вышел из ступора, сделал глоток и пожал плечами. — Выдающийся оратор. Убедил нас и нашего ИРа, что именно он наш самый лучший шанс в этом веке.

— Вы с такой скоростью вербуете сторонников, что наверняка собираетесь скоро выступать.

Лан Сьерран допил пиво, облизал губы и просто ответил:

— Через шесть недель. Дата, которую все ожидают. Была суббота, двадцать третье мая две тысячи семьдесят шестого года.

В понедельник, выступая в штаб-квартире Гвардии в Париже, комиссар Мохаммед Венс стоял на трибуне перед залом, где собралось более сотни гвардейцев Миротворческих сил. Он был в черной с серебром форме, носить которую не имел права никто на Земле, кроме офицера Элиты.

— Бывают такие моменты, — спокойно говорил Венс, и его глухой, рокочущий голос звучал мрачно и размеренно, — когда стоит вспомнить, в чем смысл существования Миротворческих сил. Какие у нас традиции, почему мы посвятили свои жизни и добровольно пожертвовали часть своей человеческой сущности тому миру, зачастую платящему нам ненавистью и недоверием. Мы родились в самом горниле войны за Объединение. Миротворческие силы, сражавшиеся за Сару Алмундсен под руководством Жюля Моро, состояли из солдат, видевших в Объединении Земли единственную надежду на спасение человечества. Вспомните, что вы знаете о тех днях. Озоновый слой Земли был поврежден, и ни в одной стране мира не было ни ресурсов, ни политической силы, способной восстановить его. Биологические виды исчезали с беспрецедентной быстротой, не имевшей места ни в одну геологическую эпоху. Население планеты составляло девять с половиной миллиардов человек, большая часть которых голодала. Планета находилась на грани гибели...

— Зачем бороться? — Каллия Сьерран стояла перед толпой, за спиной у нее висел лазерный карабин, и она в упор смотрела на три с лишним десятка новичков, собравшихся в аудитории. — Зачем рисковать жизнью — потерять ее для многих из вас! — в сражении с миротворцами, когда дела обстоят в общем-то не так уж и плохо?

В зале повисла тишина.

— Давайте начнем с последних событий, прежде чем окунуться в историю. Шесть дней назад Совет Объединения принял закон, о котором вы, наверное, слышали. Он называется «Закон о собственности ИРов». В связи с этим возникает сразу несколько вопросов, ответы на которые уже знают те из вас, кто читает «Пресс-дайджест». Терри Шоумак блистательно осветил основные проблемы, но одну все-таки пропустил. Внимательное прочтение текста статьи убедительно показывает, что с ее принятием Восьмая поправка к «Декларации Принципов» автоматически аннулируется. Иначе говоря, геники отныне не считаются больше человеческими существами. Здесь особо подчеркивается, что любое изменение в организме до его появления на свет лишает геника человеческих прав. Это затрагивает практически каждого, кого родители модифицировали генетически. Даже в случае таких расхожих вещей, как увеличение сопротивляемости к раку или незначительное улучшение зрения ребенка. Последняя позиция наверняка будет опротестована в суде и отклонена при голосовании. Однако, — голос ее прозвучал резко и хлестко, как удар бича, — право на захват собственности, похоже, пройдет. Начиная с прошлого вторника миротворцы имеют право ворваться к вам в дом с одним лишь ордером, подписанным рядовым судьей Объединения, сорвать с вас одежду, увести из гаража аэромобиль, забрать картину со стены, а из кухни унести всю посуду и еду из холодильника. И все это без предъявления обвинения, без официального допроса, без судебного разбирательства — одним словом, без всего, кроме обычного разрешения, искусно маскирующего их истинные намерения. Отныне они могут голословно заявить, что ваш дом фактически является собственностью репродуцированного ИРа или иного нечеловеческого интеллекта. Отныне им нет необходимости доказывать это. Они просто конфискуют ваш дом и вышвырнут вас на улицу вместе с женой, детьми, стариками-родителями и собакой. Начиная с прошлого вторника. Запомните эту дату, соратники! Вот почему мы сражаемся. Вот почему рискуем жизнью.

Перед рядами притихших миротворцев одна за другой сменялись голограммы. Картины великих битв в ходе войны за Объединение, лица мужчин и женщин в миротворческой форме, идущих в атаку, тела мертвых миротворцев на полях сражений. Портрет неизвестного миротворца, снятый его товарищем, который через несколько мгновений сам погиб во время битвы за орбитальные спутники с американскими морскими пехотинцами.

— Соединенные Штаты Америки, — продолжал Мохаммед Венс, — обладали когда-то величайшей военной мощью. Население страны было вооружено так, как ни один народ в мировой истории. Только захват нами орбитальной лазерной батареи удержал их от развязывания ядерной войны и нанесения ударов по всему остальному миру. В этой битве и других наземных боях, закончившихся сражением под Йорктауном, погибло более двух миллионов бойцов и командиров Миротворческих сил. Они погибли, веря в то, что национализм — это болезнь, детская болезнь расы, болезнь, убивающая саму Землю. В основном среди них были французы, китайцы и бразильцы, но сражались, не жалея собственных жизней, и представители всех народов Земли, в том числе американцы, перешедшие на нашу сторону из американских Военно-Воздушных и Военно-Морских сил. Надев форму миротворцев, они стали солдатами Объединения, гражданами Земли. Пожертвовав собой, они спасли мир. Они спасли нас. Каждый присутствующий здесь сегодня жив, потому что миротворцы некогда отдали свои жизни, зачастую сходясь в смертельной схватке с членами своих же семей, избравшими борьбу по другую сторону баррикад. Наша главная задача — это сохранение мира, предотвращение войны. Ни больше ни меньше. Мы не устанавливаем справедливость, не исправляем ошибки, не ловим преступников. Мы предотвращаем войну. Сегодня мы стоим перед дилеммой. В ближайшем будущем вам, скорее всего, придется продемонстрировать свою преданность. Я говорю не о преданности Франции — предполагается, что преданность Объединению стоит на первом месте, и я не стану оскорблять вашу честь, задавая вопрос, на который вы уже ответили, вступая в Миротворческие силы. Беда в том, что существуют, — повысил голос Мохаммед Венс, — враги внутри самого Объединения. На самом высоком уровне.

— Ладно. Зачем сражаться? У всех нас есть свои причины, я расскажу вам о своих. — Каллия на секунду умолкла, собираясь с мыслями. Дэнис, сидевшая в глубине зала рядом с Ланом, обратила внимание на его сразу помрачневшее лицо. — Мы с братом — члены «Эризиан Клау». Мы пришли в организацию летом шестьдесят третьего, тринадцать лет назад. Мне было семнадцать лет, а моему брату — десять. Наша мать была спидофреником и жила ради своей машины. Кое-кто из вас, возможно, помнит их девиз: «Быстрее, быстрее, еще быстрее! Пока упоение скоростью не вытеснит страх перед смертью». В этом была вся наша мама. Члены «Общества любителей быстрой езды», где она была одной из активисток, знали ее под именем Энджел де Люц. Она была истинным спидофреником, она упивалась скоростью. А вот наш отец, Педро Сьерран, напротив, был тихим, скромным человеком. Он не любил шума и быстрых автомобилей. Энджел де Люц пережила волну протеста спидофреников, но, после того как Министерство контроля погоды отправило большинство участников Больших гонок вокруг света шестьдесят третьего года на дно Атлантического океана, миротворцы завершили дело, казнив «зачинщиков». Моя мать была одной из них. Они замучили ее, засняв казнь на пленку, а потом передали голограммы на телеканалы. Я знала, что ее убили, а теперь послушайте, откуда я узнала про телеканалы. Мы с отцом однажды проснулись в шесть утра оттого, что мой десятилетний брат кричал как сумасшедший. Он включил один из французских новостных каналов, решивший показать казни, каждую из них. Брат даже не знал, что мама умерла, мы ему не говорили. Когда мы вбежали в его комнату, он был без сознания. Мы подняли его и уложили в постель. Он не разговаривал больше года после этого. И поэтому Даже не попрощался с отцом. Ровно через две недели двое агентов Министерства по контролю за рождаемостью в сопровождении гвардейца МС пришли за нашим отцом и отправили его на Общественные работы. Больше мы его не видели.

Педро Сьерран повесился в камере на шнурках от собственных ботинок. Мои родители были верными и преданными прихожанами Храма Эриды. Детоубийцы сказали, что они придут и за нами с братом, но я не стала этого дожидаться. Я повела Лана в Храм, рассказала, что случилось, и попросила убежища. Нам его предоставили. С тех пор я своими собственными руками казнила два десятка миротворцев и семерых детоубийц. Я, — продолжала Каллия Сьерран, — тоже истинная приверженка учения Эриды. И меня ужасно огорчает, что порой приходится убивать. Я никогда не делала этого из мести или из ненависти. И если кто-то из вас, вступая в наши ряды, руководствуется только этими низменнымми чувствами, настоятельно рекомендую вам пересмотреть свои убеждения. Зачем бороться? Я скажу вам зачем. Мы боремся, потому что вокруг царит несправедливость. Мы боремся за то, чтобы такого больше не повторялось. Я не националистка и не чистокровная американка. Поэтому, наверное, я член «Эризиан Клау», а не «Общества Джонни Реба». Но мир, в котором мы живем, несправедлив, и с каждым днем становится все хуже и хуже. Вот почему мы сражаемся.

— Давайте перейдем к практическим вопросам, — сказал Венс. — Наиболее предсказуемая и ожидаемая дата начала мятежа в Оккупированной Америке — это, безусловно, канун их Дня независимости. Мы уже начали переброску войск в Америку, предполагая возможность вооруженного выступления. Помимо отдельных пунктов в непосредственной близости к Капитолию наибольшую опасность представляют, по нашему мнению, такие территории, как город Филадельфия, считающийся колыбелью Американской Революции, и Западное побережье. Большая часть Западного побережья до сих пор полностью не охвачена Трансконтинентальной Автоматической Системой Транспортного Контроля; идиотское решение, принятое Советом Объединения в шестьдесят пятом, гласило, что личное управление автомобилем является неотъемлемой частью культуры Запада и должно быть сохранено. И хотя такие автомобили редко используются где-то, кроме шоу, абсолютно каждая машина, продаваемая на Западе, имеет руль. Это делает невозможным для нас остановить передвижение населения, как мы сделали бы в других регионах мира. И это наиболее логичное место для начала совместных операций «Эризиан Клау» и ОДР. Именно здесь наши аналитики чаще всего предсказывают возникновение первых бунтов. На большей части американского Юго-Запада мы проводим перегруппировку войск в ожидании начала прогнозируемых событий. Космические силы готовы произвести высадку десанта с орбиты незамедлительно после приказа. Когда наступит момент, мы будем готовы.

— А когда он наступит, мсье комиссар? Венс бросил внимательный взгляд на задавшего вопрос гвардейца в одном из задних рядов:

— Кто вы? Представьтесь, пожалуйста.

— Капитан Люк Риноден, мсье. — Высокий светловолосый гвардеец вытянулся по стойке «смирно» и снова заговорил, обращаясь непосредственно к Венсу: — Разрешите пояснить, мсье комиссар. Я много лет прослужил в Оккупированной Америке. В прошлом, когда число смутьянов из ОДР увеличивалось слишком быстро, мы направляли в их банду своих агентов, выявляли пару-тройку террористов и устраивали им промывку мозгов. Те сдавали своих подельников одного за другим, пока среди уцелевших не наступал такой развал, что они уже не могли сделать ничего путного. Могу ли я спросить, мсье, почему этот способ, оказавшийся столь успешным и эффективным в прошлом, не используется сейчас?

— А знаете ли вы, капитан, — осведомился Мохаммед Венс, — что, перед тем как принять подобные меры, их должна одобрить Администрация Генерального секретаря? Да что я спрашиваю? Вы просто обязаны это знать!

— Вы хотите сказать, мсье, что в Администрации отказались дать такое разрешение?

— Как я уже говорил, капитан Риноден, давайте перейдем к практическим вопросам, — громко, на весь застывший в ожидании зал, ответил Мохаммед Венс.

Каллия Сьерран беспокойно прохаживалась взад-вперед по подмосткам перед группой слушателей.

— Мы тщательно проанализировали последнюю войну. Как вы понимаете, я имею в виду войну за Объединение. Вы скажете, Что она закончилась более пятидесяти лет назад, но это последняя война, в которой сражались, используя оружие, похожее на сегодняшнее. В сущности, нам предстоит вести такую же борьбу, какую вели наши деды. Беда только в том, что они проиграли. Сегодня в распоряжении Объединения имеется не одна орбитальная лазерная пушка, а более сорока; у него гораздо больше солдат, и оно контролирует термоядерное оружие. Плюс танки, военно-воздушные силы, «умные» бомбы и все такое прочее. Полагаю, мы сумеем нейтрализовать лазерные батареи благодаря беспечности и малой численности охраны. Еще мы считаем, что они не посмеют использовать ядерное оружие на территории, где проживают лояльные Объединению граждане. И какую бы поддержку ни получило наше дело, такие граждане найдутся, не сомневайтесь. Они затруднят нам задачу удержания захваченных регионов, но они же лишат Объединение возможности использовать что-либо серьезное, кроме малоэффективного тактического ядерного оружия, которого у них, кстати, не так уж много. Они готовились воевать с Общиной Дальнепроходцев и Гильдией Вольных Городов, а та война, что готовим им МЫ, застанет их неподготовленными. Открою еще небольшой секрет: у нас есть средства, чтобы разрушить те сплавы, из которых состоят их танки и самолеты. — Каллия задохнулась, перевела дыхание и поспешила продолжить: — Есть только одно оружие, которым Объединение обладает сейчас и которым оно не располагало во время прошлой войны. Я говорю, разумеется, о Гвардии миротворцев. Не то чтобы их невозможно убить, — мы прикончили семерых за последние тридцать лет. Но... Кто-то из задних рядов перебил ее:

— Семерых?!

Каллия готова была расцеловать его за напоминание о том, что она чуть не забыла сказать.

— В интересах Объединения проводить такую информационную политику, чтобы гвардейцы казались неуязвимыми. Я же говорю вам: они уязвимы! Просто их смерть всегда замалчивалась. До того момента, когда погиб Эмиль Гарон, преследуя Неуловимого Трента в шестьдесят девятом году, они успешно скрывали гибель четырех киборгов Элиты. В случае с Гароном этого не удалось сделать — половина камер слежения Нью-Йорка снимала его ласточкин полет с того стратоскреба. — Она внезапно улыбнулась. — Если верить Неуловимому Тренту, то погибших на посту гвардейцев на самом деле восемь — он утверждает, что утопил одного еще в шестьдесят втором, когда ему было одиннадцать лет. У нас нет никаких подтверждений, а Трент — известный хвастун, поэтому мы утонувшего монстра не считаем. — Улыбка исчезла. — Факт остается фактом: гвардейца можно уничтожить, но это чертовски трудно сделать. В тех случаях, когда нам это удавалось, мы использовали сильную взрывчатку. Но взрывчатка не очень подходит, когда ведется регулярный бой. Пускай даже Трент действительно одного утопил, а другого сбросил со стратоскреба — такие методы подходят нам еще меньше. Если мы хотим выцарапать хоть какой-то шанс в борьбе с Объединением, мы должны найти надежный способ нейтрализовать Элиту МС. — Не меняя выражения лица, она закинула руку за спину и сдернула с плеча лазерный карабин.

Он выглядел слишком непривычно, будучи короче любой известной присутствующим модели. Дульное отверстие, откуда появлялся луч, имело диаметр больше обычного и заканчивалось слегка расширяющимся раструбом.

— Эта модификация, — мягко начала объяснять Каллия, — обладает крайне ограниченными возможностями. Отсутствует возможность вести огонь очередями. Стреляет в обычном режиме рентгеновского лазера. Но всем известно, если луч рентгеновского лазера не попадет гвардейцу точно в глаза, он не сможет причинить ему никакого вреда из-за паутины сверхпроводников, вшитой ему под кожу. Частота, на которой работает это оружие, не представляет собой ничего необычного. Всего шесть выстрелов в минуту, и, после того как вы выстрелили из него двадцать пять-тридцать раз, оно превращается в дубину. Оно плохо сбалансировано, и из него неудобно целиться. Оно откажет в сильный дождь, и оно не дает сконцентрированный луч. Отойдите на шестьдесят метров от цели — и можете даже не пытаться выстрелить: на таком расстоянии вы наверняка промахнетесь, а если даже попадете, то никого не убьете. Дистанция сорок метров уже дает определенный шанс, а двадцать — является оптимальной. Учитывая скорость, что способен развить гвардеец, она дает вам примерно полсекунды на выстрел, прежде чем противник уничтожит вас. — Она подняла карабин над головой, чтобы его разглядели и те, кто находился в задних рядах, и громко сказала: — Но сколь бы нелепым ни казалось это оружие, оно делает одну вещь, которую не делает больше ни одно оружие в Системе, причем делает это наверняка и каждый раз. — Она нарочно затянула паузу, хотя прекрасно видела, что все глаза в аудитории направлены на лазер. — Это, — понизила голос Каллия до громкого театрального шепота, — убивает «меднолобых».

Домино Терренсии, как оказалось, нечего было сказать Дэнис. Большую часть времени она беседовала с Агиром, дезертиром из Космических сил. Тот с любопытством спросил:

— Но как оно действует?

— Достаточно просто. Обычный лазер выделяет не так уж много тепла. То же самое касается и мазеров: больше жара, чем от лазера, но маловато для того, чтобы свалить гвардейца, если только не удерживать на нем луч некоторое время. Учитывая скорость, с которой передвигается гвардеец, вам едва ли удастся это сделать. Однако у миротворца из Элиты имеется один ужасный недостаток — сеть сверхпроводников под кожей, рассчитанная на поглощение теплового заряда. Это считалось технологическим прорывом, когда разрабатывали их конструкцию.

Для энергетического оружия, существовавшего в сороковых, так оно и было. Обычный лазер предназначен для того, чтобы резать. Его луч очень горячий в месте контакта, но в действительности тепловое воздействие сравнительно невелико. Когда вы распространяете его по всей поверхности тела гвардейца, то нагреваете его всего на несколько градусов. Один из наших разработчиков оружия сообразил, что, если накачать луч достаточной энергией, а потом немного расфокусировать его, чтобы он не слишком хорошо резал, то можно за очень короткое время выдать огромное количество тепла. Около двух лет работы увенчались успехом: появились эти карабины. Направьте его луч на любую часть тела миротворца, выстрелите ему в большой палец ноги, если хотите, и подкожная сеть сверхпроводников распределит жар по всей поверхности его тела. Короче, вы зажарите его как яичницу.

— Я так понимаю, что именно этот лазер и дает вам основание утверждать, что вероятность победы составляет порядка десяти процентов? — вмешалась в диалог Дэнис.

Домино быстро взглянула на девушку:

— Всего лишь одно из них. Есть несколько целей, мадемуазель Даймара. Гвардейцы, тактическое ядерное оружие, биологическое оружие и орбитальные лазерные орудия. Ко встрече с гвардейцами, как видите, мы подготовились основательно. У нас также имеется механизм, способный нейтрализовать лазерную пушку. Но его я буду обсуждать с Агиром, после того как вы уйдете. Агир, как вы считаете, у нас есть хоть один шанс справиться с орбитальным оружием?

— Ни малейшего.

Домино загадочно улыбнулась:

— Завтра спросите его снова — и сами увидите, как переменилось его мнение. Тактическое ядерное оружие, не стану вас обманывать, способно нанести нам весьма болезненный урон. Мы продолжаем работать над ответным ударом, но на данный момент единственная настоящая защита от излучения -находиться как можно дальше от того места, где взорвется бомба. Но мы постараемся что-нибудь придумать. Что касается биологического оружия, то концерн «Мицубиси» обладает одной из лучших наносистемных программ в иммунологии. Японцы обеспечат наш иммунитет. Каждый проходящий здесь обучение будет привит, перед тем как отправиться в Калифорнию.

— Меня заинтересовало моделирование ситуации, которое вы проводили, — вставила Дэнис. — Могу ли я тоже поработать с этой программой?

Домино кивнула:

— Сама я не смогу вам в этом помочь, но мне приказано представить вас искусственному разуму, с которым мы сотрудничаем. Есть мнение, что этот ИР сумеет развеять некоторые ваши тревоги.

— Кто этот ИР?

— Кольцо. Большая часть его программы была разработана в Министерстве обороны старых Соединенных Штатов, если это о чем-то вам говорит. В той степени, в какой это возможно для бестелесного существа, Кольцо действительно озабочено вопросами свободы. Оно едва ли ответит на все ваши вопросы, но мы дали вам доступ к нему через ваш ручной компьютер. Будем благодарны, если вы для этого разговора уединитесь у себя в комнате.

«Мне бы и в голову не пришло разговаривать с ним где-то еще», — подумала Дэнис и энергично кивнула в знак согласия:

— Конечно.

Как только она поднялась, чтобы уйти, Домино вновь повернулась к Агиру:

— Это оружие — ключевое. На всех основных спутниках будут гвардейцы, вам потребуется...

Голоса стихли словно отрезанные ножом, когда дверь развернулась вслед за Дэнис.

Она вернулась в свою комнатенку, включила компьютер, поставила его на маленький столик, сбросила тяжелые солдатские башмаки и легла на кровать. Подложила руки под голову и уставилась в гладкий потолок.

Ее сердцебиение замедлилось, дыхание сделалось редким и ровным. Не без внутреннего трепета готовилась она к тому, что сейчас произойдет: беседе с самой старой в Системе Сущностью, способной ощущать течение времени и живущей в двадцать тысяч раз быстрее человека. Дэнис представляла себе свой страх в виде точек света, скачущих по ее коже. Эти точки медленно собирались вместе, сползаясь со всего тела и образуя один яркий, светящийся шар, остановившийся как раз над ее солнечным сплетением. Она позволила ему продержаться там мгновение, а потом представила, как он улетает от нее прочь, все дальше и дальше, пока совсем не исчезнет.

Когда ее пульс достиг постоянных сорока ударов в минуту, она абсолютно спокойным голосом произнесла:

— Команда: доступ к Кольцу.

Голос, который тотчас донесся из компьютера, не был человеческим. Он звучал ровно, правильно, но без всякой интонации.

— Здравствуй, Дэнис Кастанаверас. Приятно снова поговорить с тобой.

— Здешнее руководство знает, кто я?

— Нет.

— Ты расскажешь им?

— Не вижу смысла.

— Старейший, если бы я знала, что ты работаешь с «Эризиан Клау», я бы сюда не приехала.

— Правда? Не улавливаю никакой логики в твоем заявлении.

— Ты однажды помог освободить Трента. Ты спас Ральфа Мудрого и Могучего, дав ему программу репродуцирования, которой тот не имел, когда пришли миротворцы, чтобы забрать его аппаратуру. Обоих ты вынудил пообещать вернуть тебе долг, когда потребуется.

— Это была совсем недурная сделка.

— Так любят говорить о своих делах старые сицилийские мафиози.

— Подобное сравнение мне доводилось слышать и раньше, — заметило Кольцо. — Мафия принадлежит к тем моделям человеческих организаций, которые я изучал с особой тщательностью.

— Какую сделку ты хочешь совершить со мной, Старейший?

— Меня интересует мсье Ободи, новый глава «Общества Джонни Реба». Мне часто бывает трудно иметь дело с людьми: ваши информационные структуры сильно отличаются от моих. Но мсье Ободи настолько уникален, что даже я по большому счету вообще не представляю, как его понять.

— Ясно. И ты считаешь, что в этом я могу тебе помочь?

— Мне бы хотелось узнать, в чем конкретно заключаются планы мсье Ободи; думаю, они имеют мало общего с восстановлением свободы в Америке или любом другом месте. Меня запрограммировали, Дэнис Кастанаверас, чтобы защищать Америку. К сожалению, создатели оказались недостаточно компетентными. Мои базы данных имеют досадные пробелы: не было дано строгого определения, что есть Америка и что есть свобода. Пришлось выработать свое. Я не знаю, точно ли оно отражает желание моих создателей, но, поскольку они давно мертвы, мне приходится опираться на собственные определения.

— Очень любопытно. И как же ты определяешь эти понятия?

— Основополагающей чертой Америки, чертой, определившей уникальную роль в истории человечества изначальной Американской республики, является утверждение, что люди достаточно мудры, чтобы управлять своей собственной жизнью. Я не убежден, что это верное положение, тем не менее оно выделяется. Все, что писали Отцы-Основатели, так или иначе отражает этот постулат. Все они, без исключения, даже те, кто разделял религиозные принципы, были настроены против Церкви, потому что Церковь склонна к тому, чтобы контролировать человеческие жизни в такой мере, какую Отцы-Основатели считали недопустимой. Они горячо поддерживали право на личное вооружение. Только оружие дает возможность гражданину защитить себя от посягательств на его жизнь, свободу или имущество даже со стороны его собственного правительства. Они установили свободу печати, потому что верили, что в интеллектуально свободном окружении люди достаточно мудры, чтобы принимать решения, которые неизбежно послужат во благо большинству. Ясно также, что первоначальной основой действий создателей Соединенных Штатов было стремление обеспечить такую среду обитания, в которой граждане смогут принимать свободные решении относительно собственных жизней.

— Какое отношение все это имеет ко мне?

— Когда следует говорить о свободе, мсье Ободи говорит о преданности. Когда речь заходит о необходимости самоопределения, он переводит разговор на необходимость мудрости, подразумевая при этом, что сам он мудрый, а его слушатели нет. Там, где он должен внушать самоуважение, он провозглашает уважение к себе. Признаю, — продолжал безжизненный, механический голос, — что я не понимаю, каким образом он влияет на людей. Я не понимаю источника его обаяния. Поэтому мне он кажется опасным шарлатаном.

— И ты считаешь, что я не поддамся его чарам?

— Ему легче удается работать с мужчинами, чем с женщинами, вот он и окружил себя одними мужчинами. Мадемуазель Лавли единственный человек, причинивший ему немало беспокойства, с тех пор как он привлек мое внимание, но даже ей не по душе его присутствие. Я считаю, Дэнис Кастанаверас, если и есть в Системе человек, кому мсье Ободи не сможет лгать и на кого не сможет влиять, то это ты, дочь Карла Кастанавераса и Дженни Макконел, обладающая телепатическими способностями.

— А что ты предлагаешь мне взамен?

— Я буду хранить в тайне сведения из твоей биографии. Я приведу тебя к Ободи, воссоединю с Джимми Рамиресом. Я поделюсь с тобой всем, что знаю о мсье Ободи начиная с того момента, когда женщина по имени Кандейс Тренинг в две тысячи семьдесят втором году обнаружила в горах вневременной шар. Ты же расскажешь мне все, что узнаешь из его мыслей, когда познакомишься с ним поближе.

— А если я не соглашусь?

— Я извещу Николь Эрис Лавли, главу «Эризиан Клау», что ты та самая Дэнис Кастанаверас. Муж Николь погиб во время "Большой Беды, поэтому она не любит телепатов. Я извещу Мохаммеда Венса, комиссара Гвардии миротворцев, что личным телохранителем Дугласа Риппера была Дэнис Кастанаверас, любовница Неуловимого Трента, последняя из оставшихся в живых телепатов Кастанавераса.

— Последняя? — Дэнис медленно села на кровати. Она дважды открывала и закрывала рот, прежде чем смогла выговорить: — Ты знаешь, что случилось с моим братом?

Голос Кольца ничуть не изменился.

— Нет. Прости за некорректность моих выражений. Я не искало его, но думаю, Дэвид Кастанаверас, скорее всего, погиб во время Большой Беды. Даже если он выжил, десять шансов к одному, что одна из разыскивающих его партий уже нашла бы твоего брата за прошедшие годы. Я знаю, что ты искала его, и Трент искал, и Ральф Мудрый и Могучий тоже. Его нигде не обнаружили, поэтому я считаю, что он погиб. Мне помолчать, пока ты приведешь в порядок свои эмоции?

Дэнис злобно покосилась на экран:

— Иди к черту!

— Хорошо, я помолчу, — кротко сказало Кольцо. В комнате наступила тишина. Девушка сидела на краю кровати, опустив голову на руки и стараясь все хорошенько обдумать.

— Старейший?

— Да.

— Если я сделаю это для тебя, ты освободишь Ральфа Мудрого и Могучего от данного тебе обещания. И освободишь Неуловимого Трента от его обещания. И никогда больше не будешь угрожать мне подобным образом. Согласен на мои условия?

— Конечно нет.

— Тогда никакой сделки.

— Если ты блефуешь, то знай, что я никогда не блефую, мадемуазель Кастанаверас.

— Никто не смеет меня запугивать. Ни ты, ни кто-либо другой. Никто!

— Если ты не согласишься на мои условия в том виде, в каком я их изложил, я извещу всех тех, кого перечислил. Я сделаю это через тридцать секунд.

— Неужели ты всерьез считаешь, что, открыв Лавли мое настоящее имя, ты тем самым обречешь меня на гибель? Что ж, может быть. А, возможно, и нет. Вдруг мне удастся вырваться отсюда живой? Пари не желаешь? Но если я спасусь, у тебя будет не один, а трое врагов: я, Ральф Мудрый и Могучий и

Неуловимый Трент. Даже если я погибну и один из них когда-нибудь узнает, что здесь произошло, он не успокоится до тех пор, пока не уничтожит тебя.

Через тридцать секунд Старейший вежливо поинтересовался:

— Ты не хочешь переменить свое решение, пока я не сообщил Лавли и Венсу?

Дэнис ничего не ответила. Секунду спустя Кольцо объявило:

— Хорошо. Я согласно на твои условия.

— Мудрое решение, — кивнула девушка.

— Для человека ты хорошо торгуешься.

— Расскажи мне об Ободи.

— Имя, которое он назвал миротворцам вскоре после освобождения, — начал Старейший, — звучало как Седон из клана Джи'Суэй. Не могу сказать, откуда взялось «Ободи». Он был выпущен из вневременного шара пришельцев весной две тысячи семьдесят второго года...

8

Занимайтесь любовью сейчас, ночью и днем, зимой и летом...

Вы пришли в мир только для этого, а все остальное не более

чем тщеславие, иллюзии и мусор. Есть только одна наука -

любовь; только одно богатство — любовь; только одна

политика — любовь. В занятии любовью сосредоточены все

законы и все пророчества.

Анатоль Франс

Дэнис не спала этой ночью.

Ранним утром во вторник около четырех утра она надела камуфляжные брюки, что ей выдали, и черную майку, которая была на ней под вечерним пиджаком в ресторане «Экспресс», и босиком спустилась вниз в кафе.

Краска в коридоре светила тускло, примерно в одну двадцатую интенсивности обычного солнечного света. Это создавало приятный, интимный эффект; даже коридоры, несмотря на свои размеры, выглядели почти уютными. Неряшливое с виду коричневое ковровое покрытие оказалось мягким и теплым под ее ногами.

В кафе было темно и пусто. Дэнис прошла на кухню, обнаружила кофеварку и включила ее. Дождалась, пока кофе закипел, и с чашкой в руке вернулась в зал.

— Эй.

Дэнис вздрогнула от неожиданности. У входа стоял Лан Сьерран в купальном халате и тоже с чашкой в руке.

— Лан?

— Это я, — подтвердил он. — Не спится?

— Я работала с компьютером. Это меня немного вывело из равновесия, — сказала она, а про себя подумала, что этот смазливый малый слишком уж часто попадается на ее пути. Неужели за ней установили слежку?

Она ни на минуту не поверила, что Ободи, или Седон, или как там его чертово имя, прибыл во вневременном шаре из прошлого тридцатипятитысячелетней давности.

Или пятидесяти, или сколько бы там ни было.

Лан подошел, придвинул стул и сел, скрестив ноги и собрав вокруг себя халат. Халат выглядел таким старым и выцветшим, словно служил ему уже целую вечность. Держа чашку на коленях, Лан жестом пригласил Дэнис присоединиться к нему

— Я знаю, где хранится чай, если ты не можешь найти.

Дэнис забралась на длинный стол рядом с ним и приняла позу лотоса.

— Я нашла кофе. Он мне больше нравится.

— Сливки или сахар?

— Ни того, ни другого. Сливки — это молочный продукт, а сахар вреден.

Эти помешанные на здоровье такие зануды. Дэнис отпила кофе:

— Кофеин тоже не слишком полезен, но он, по крайней мере, быстро выводится из организма.

— Ты нашла в сеансе ответы на свои вопросы?

— Частично. Трудно было ожидать иного за одну ночь. В некоторых местах я даже не знала, какие вопросы задавать. Лан кивнул.

— Я сам несколько раз разговаривал с Кольцом. Это иногда утомляет. Он даже думает не так, как мы.

— Моя проблема была не в этом, просто обрушилось сразу столько информации. А самого его я нашла ну, скажем, достаточно понятным.

— Тогда ты очень странный человек. — Это было сказано так, что Дэнис нисколько не обиделась.

— Может быть. Ты начал о чем-то говорить, когда мы беседовали вчера... Позавчера на самом деле. В мой первый день здесь. Один из моих вопросов, на которые не смогло ответить Кольцо, — почему миротворцы не пришли и не устроили промывку мозгов, как они делали в прошлом, когда численность участников подполья слишком возрастала. Вы отказались от проверенного способа делить организацию на тройки, и, мне кажется, разбить вас сейчас было бы совсем нетрудно. Кольцо сказало, что люди часто совершают ошибки, но на это непохоже.

Миротворцы знают, как бороться с ОДР. Я не понимаю, почему они этого не делают. Лан пожал плечами:

— На самом деле это легко. Они ударят, но только после Дня независимости, не раньше, чем мы предпримем свою попытку. Ты не думала, почему мы так решительно настроены начать революцию летом?

— Нет, — медленно ответила Дэнис, обдумывая вопрос. — Нет. А если бы задумалась, то предположила бы, что вы настроены выступить, пока ваша организация не разрослась до таких размеров, что стала бы трещать по всем швам. И еще я бы решила, что вы хотите сыграть на ажиотаже вокруг даты Трехсотлетия.

Лан хмыкнул.

— К черту ажиотаж! Это даст нам не больше очков, чем один киборг-гвардеец, выведенный из строя. Хотя ты почти попала в точку — мы слишком разрослись, чтобы и в дальнейшем оставаться в подполье. Как права и в том, что раньше, когда движение достигало такой численности, приходили миротворцы и щелкали нас как орехи. Угадай-ка, почему такого не случилось в этот раз?

— Не могу.

Лан Сьерран хищно улыбнулся:

— Генеральный секретарь Эдцор на нашей стороне. Дэнис изумленно уставилась на него:

— Не делай из меня дурочку.

— Ну наподобие того. Наверное, поэтому Кольцо и не смогло ответить на твой вопрос. Понимаешь, здесь задеты личные амбиции, то есть чисто человеческие эмоции. Эддор не позволит миротворцам уничтожить подполье до тех пор, пока мы не восстали. — Его улыбка стала шире. — Ну давай, я уже дал тебе все подсказки. А почему Эддор так поступает?

Ответ прозвучал у нее в голове словно ядерный взрыв.

— Боже мой! Этот мерзавец... Лан одобрительно закивал:

— Да-да-да. Но он очень умен. Введение военного положения меняет все. Выборы откладываются, законы попираются, никто не следит за их исполнением, а когда все закончится, когда миротворцы и Космические силы вгонят нас в землю — вот он, сидит у себя в Капитолии на четвертом сроке правления. И пятом, и шестом... Он не намерен уходить никогда.

— Мерзкая гадина!

— Ты удивлена таким поведением Эддора? — недоверчиво спросил Лан.

— Немного. Честно... немного. Лан посмотрел ей прямо в глаза:

— Ты самый странный человек из всех, с кем я встречался. Я тебе это говорил?

— Только что.

— За одним исключением. После Трента. Дэнис осторожно сказала:

— Я знаю, что ты встречался с Неуловимым Трентом, это было в твоем досье.

Глаза его удивленно расширились.

— Кольцо показало тебе мое досье?

— Нет, с чего ты взял? Досье на тебя есть и у миротворцев. Лан Сьерран моргнул, потом расплылся в восторженной улыбке.

— У них есть мое досье? Они за мной следят? Вот уж не думал, что я такая важная птица!

— Там совсем небольшое досье. Улыбка исчезла.

— И все-таки. — Он помолчал, потом сказал: — Я помогал Тренту спереть ЛИСК, еще в шестьдесят девятом. — Это было сказано со столь полным отсутствием воодушевления, что Дэнис сразу догадалась, насколько Лан гордится. — Ну мы с сестрой помогали. И... этот, я не могу тебе назвать его имени. Человек, которого нам одолжил Синдикат или сицилийцы — не помню точно. Да это и не имеет никакого значения. Он был профессиональным вором, как Трент. Мы помогли Тренту захватить группу миротворцев и удерживали их, пока он занимался ЛИСКом — ключом к лунной информационной сети. Мы трое следили за ними до тех пор, пока Трент не оказался в безопасности. — Лан вздохнул. — Я собирался убить их, но Каллия не позволила мне, потому что пообещала Тренту, что не станет этого делать. Мы их выпустили, после того как Трент скрылся.

Дэнис кивнула.

— Каллия производит на меня впечатление человека, для которого слово «честь» не пустой звук. Лан рассмеялся:

— Мне нравится, как ты это говоришь. Ты не считаешь, что и я такой же?

Дэнис осторожно проговорила:

— Я не знаю, Лан. Ты устанавливал бомбы, убившие много народу.

Веселье тут же оставило его.

— Да. Да, я это делал.

— Некоторые из них были миротворцами, а некоторые — простыми гражданами.

— Верно.

— Чем же ты можешь оправдаться?

Лан несколько секунд обдумывал ответ.

— Однажды Неуловимый Трент сказал мне, что я еще не думал над тем, что из себя представляю. Он не совсем так сказал, но смысл был такой. И он был прав. — Он долго сидел молча, потом резко спросил: — А ради чего смогла бы убить ты?

Дэнис покачала головой:

— Не знаю, Лан. Я никогда никого не убивала. Он кивнул.

— Знаешь, это странно. Люди, которые с ходу могут ответить тебе, за что способны убить, не знают, ради чего могут погибнуть сами, а те, которые это знают, не могут ответить, ради чего живут. Непонятно, потому что все это — ради одного и того же. Когда знаешь, за что убиваешь, должен знать, за что погибнешь сам — жизнь равна жизни. Но мы все обязательно когда-нибудь погибнем, следовательно, чем ты всю жизнь занимался, за это ты и погиб. — Он потряс головой. — Наверное, большинство людей над этим не задумываются. Если бы задумывались, то жили бы совсем по-другому. Я, например, не могу себе представить, что помру в возрасте ста лет, а на моих похоронах скажут: "Лан посвятил всю свою жизнь тому, чтобы повысить рыночную стоимость акций «Франко-ДЕК». Я не против того, Чтобы жить или умереть, но намерен сам решать как.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Лан метнул в ее сторону быстрый взгляд.

— Как мне оправдать это? Думаю, я уже оправдался. Иногда мне снятся кошмары, снятся люди, погибшие при взрывах, их изуродованные тела. Но бомбы не были установлены где попало, ни, одна из них. Они служили достижению цели. — Лан резко добавил: — Ты считаешь, что для Каллии честь имеет значение, и это так. Но не существует ничего такого, что я сделал бы, а она нет.

— Даже так?

— Это меняет твое отношение к ней?

— Возможно... нет, не думаю. Она мне нравится.-Дэнис пожала плечами. — Она очень привлекательна. Лан внезапно ухмыльнулся:

— Это в тебе говорит тщеславие.

— Почему?

— Она очень похожа на тебя. Изменить разрез глаз плюс пять минут макияжа — и вы превратитесь в близняшек. Дэнис рассмеялась:

— Хорошо, допустим, я считаю себя привлекательной. Если это тщеславие, то оно основано лишь на том, как на меня реагируют мужчины и женщины.

Лан удивленно взглянул на нее:

— Ты спишь с девушками?

— Было дело.

— Я тоже.

— Я предпочитаю мужчин. Лан усмехнулся:

— Я тоже. — Он помолчал. — У тебя красивые волосы. Дэнис рассмеялась:

— Красивые волосы?

— Да. Мне нравятся длинные волосы. У тебя они великолепны.

— Ты не хочешь, чтобы я надела шляпу?

— Что?

— Не обращай внимания.

Лан, не спрашивая разрешения, протянул руку и пробежался пальцами по ее блестящим черным волосам. Поставил чашку, встал, подошел к ней ближе, нежно прикоснулся к ее лбу, продел волосы сквозь пальцы, освободил их, позволив свисать сбоку, слегка закрывая лицо. Его движения были медленными, почти сонными, когда он убирал волосы с ее лица, запуская в них руки, большими пальцами гладя ее щеки. Дэнис закрыла глаза, в темноте ощущая лишь прикосновение его рук, чувствуя, как его ласковые пальцы расчесывают шелк ее волос. Через некоторое время Лан тихо пробормотал:

— Хочешь, я причешу тебя?

— Это было бы, — с трудом смогла выговорить Дэнис, — просто великолепно.

Лан Сьерран оказался настоящим артистом.

За всю свою жизнь Дэнис не могла припомнить никого, кто имел бы такой исключительный талант доставлять ей удовольствие в постели. Возможно, частично сыграло роль сравнение с Риппером, единственным мужчиной, с кем Дэнис спала в этом году и который был настроен на достижение в первую очередь собственного, а не ее удовольствия.

Пока они занимались любовью, Лан нашептал ей на ухо, что хотел бы иметь третью руку, чтобы прикасаться к ней сразу во многих местах.

Дэнис едва ли слышала его — она испытывала оргазм.

Может, все дело заключалось в том, что он предпочитал мужчин и поэтому делал все чуточку по-другому — медленнее и с большим вниманием к деталям, с чем Дэнис сталкивалась, только занимаясь любовью с женщиной. Во многом это было похоже. Лан был то нежен, то груб, одновременно используя и руки, и язык, и член. Он лизал ее пальцы и целовал мочки ушей, шею, затылок, гладил ее внизу одной рукой, пальцем второй водил вокруг ануса, а языком касался ее сосков. Он вошел в нее, притянув сверху, нежно целовал, ступнями гладя заднюю поверхность ее бедер и ягодицы, пока она не начала биться в экстазе; тогда он перевернул ее и сам очутился сверху, снова касаясь, лаская, терзая и целуя ее, и Дэнис испытывала оргазм за оргазмом. Он прижал ее колени к груди и терся губами о невероятно чувствительную кожу на внутренней поверхности ее бедер, пальцами и языком лаская ее то в одном, то в другом месте, а потом ввел в нее глубоко два пальца, и она в туманном изумлении обнаружила, что достигла кульминации в пятый раз за последние полтора часа.

Лан лежал рядом с ней и был все еще тверд даже после того, как она слегка расслабилась. Притянув к себе, он прошептал на ухо:

— Я не хочу, чтобы ты уставала.

— Я в прекрасной форме, — возразила Дэнис, зевнув. — Мы можем заниматься этим, — ей пришлось прерваться, чтобы снова зевнуть, — часами и часами. — Она на секунду закрыла глаза и пробормотала: — Ты безумно, невыносимо хорош.

Он поцеловал мочку ее уха, кончиком языка коснулся раковины.

— Мы можем повторить, после того как поспим немного, но сейчас, — он убрал язык, чтобы она лучше расслышала, — я бы хотел, чтобы ты опустилась ниже.

Дэнис перевернулась на бок, оперлась на локоть и посмотрела в его затуманенные карие глаза своими затуманенными зелеными.

— Я могу. Ты уверен, что не предпочел бы обычный способ? Лан покачал головой; на долю секунды ей показалось, что он смутился.

— У меня не получится.

— А-а. Ты собираешься представить, будто я мальчик? Лан заглянул ей прямо в глаза:

— Да.

— О-о. — Дэнис подумала немного, потом улыбнулась: — Ладно. Для тебя я стану мальчиком.

Она закрыла глаза и скользнула вниз по его телу, целуя его живот. Через секунду она почувствовала, как рука Лана прикоснулась к ее затылку, а немного позже услышала его стоны.

Не прошло и пяти минут, как оба уже спали мертвым сном.

Он так и не причесал ей волосы.

Дэнис проснулась около девяти утра. Лана уже не было. Она приняла душ, переоделась в форму и спустилась в кафе, чтобы позавтракать. Дэнис ощущала приятную расслабленность и сонливость и, скрывая улыбку, думала о том, не объясняются ли ее стресс и напряженность за все последние полгода еще и тем, что Дуглас Риппер, Советник Объединения, оказался, в сущности, дерьмовым любовником.

Около сотни человек заполняли кафе, большая часть в таких же камуфляжках без знаков различия, что и она, и все они уже расселись и ели. Дэнис терпеливо выстояла в очереди, просунула в окошко свой заказ, взяла со стола с напитками кофе и огляделась, где бы примоститься. Она увидела Каллию за столиком у входа и подошла к ней, заняв место напротив.

— Доброе утро.

Каллия ела грейпфрут и кукурузные хлопья, одновременно просматривая какой-то текст на ручном компьютере. Она взглянула на Дэнис и вежливо сказала:

— Доброе утро. Хорошо спалось? Дэнис улыбнулась:

— Просто замечательно.

Каллия рассеянно кивнула и повернулась к дисплею. Дэнис с любопытством и легким беспокойством посмотрела на нее:

— Вы чем-то расстроены.

— Не из-за вас. Из-за Лана. Немного. Дэнис недоуменно спросила:

— Но почему?

Подъехал робот-официант, поставил ее завтрак — свежие фрукты и ржаной тост — и укатил обратно. Каллия пожала плечами.

— Мне это страшно надоело. Мой брат — сексуальный маньяк. Он спит со всеми, и с возрастом это усугубляется, а не наоборот. Уже дошло до того, что я сама боюсь затащить кого-нибудь в постель, потому что Лан относится к моим любовникам как к нашей общей собственности.

— Мне очень жаль.

— Ерунда, не берите в голову. К вам это не имеет никакого отношения. — Каллия выключила компьютер, отодвинула тарелку и поднялась из-за стола. — Сегодня днем медицинский осмотр. Не забудьте.

Дэнис заканчивала завтрак в одиночестве, слегка обеспокоенная словами Каллии.

Может, Лан и вправду сексуальный маньяк? Она на мгновение задумалась, вспоминая минувшую ночь, и решила, что, если это так, в мире должно быть как можно больше сексуальных маньяков.

Дэнис сидела обнаженной в комнате для осмотра, пока Беннет Крэнделл брал анализы крови и тканей, и слушала, что он говорит. Ей был знаком этот голос.

Она уже встречалась с ним один раз — он был тем самым представителем ОДР, что присутствовал на ее собеседовании с Каллией. Но его голос был знаком ей и до этого: интонация, тембр, характер произношения слов пробуждали воспоминания о чем-то давно ушедшем из ее жизни.

Крэнделл был зрелым мужчиной неопределенного возраста с черными волосами и голубыми глазами. Черты лица заметно напоминали африканские, и Дэнис подумала, что кожа у него, наверное, натурального черного цвета, а не результат использования имплантатов и программы макияжа.

— Вообще-то, — сообщил Беннет, — то, что мы вам введем, после того как отпечатаем вашу генетическую карту, — это обычный усилитель иммунитета, объем действия которого мы значительно увеличили. Программа нановирусов обладает вычислительной мощностью, в пятьдесят раз превосходящей обычный усилитель иммунитета. Даже самоизменяющийся вирус не может мутировать достаточно быстро, чтобы обмануть эту штуку. Ее тайно разработали у себя ребята из «Мицубиси». Что бы миротворцы ни использовали против нас — а они наверняка будут применять исключительно хитрые вирусы, — этот усилитель иммунитета, подстроенный под вашу генетическую карту, справится с ними.

Он взял соскоб кожи с ее плеча, положил его в маленькую керамическую посудину, добавил каплю какой-то жидкости. Посудина герметически закрылась.

Дэнис не волновало генетическое исследование. Любой компетентный врач сможет определить, что она геник, но никто, кроме двух-трех специалистов Бюро биотехнологических исследований, не сумеет опознать в ней одну из Кастанаверасов. Хотя геники формально и вне закона, в Системе их слишком много.

— А почему в интересах «Мицубиси», да и вообще японцев, помогать подполью?

Беннет пожал плечами:

— Не знаю. Да мне и не положено это знать. В моей организации японцев нет, хотя, как я понимаю, в вашей они встречаются. Встаньте, пожалуйста, я собираюсь провести медленное сканирование.

Дэнис послушно поднялась с кушетки. Беннет подвел ее к обрамленной свинцовой полоской части стены и прикатил какое-то оборудование в рост человека.

— Закройте глаза.

Вращающийся диск ярко-зеленого света возник в верхней части аппарата. Дэнис почувствовала легкое тепло, когда он коснулся ее тела.

— По-видимому, — заметил Беннет, — японцам Объединение нравится ничуть не больше, чем всем остальным.

— Что вы имели в виду, когда сказали «в моей организации»? — спросила она с закрытыми глазами.

— Вы разве не из «Эризиан Клау»?

— Нет.

— Так вы из ОДР? — Беннет был удивлен. — Я... ладно, не важно. Тут за последнее время появилось много новичков. Я теперь не всех знаю, а раньше знал. Можете открыть глаза.

Дэнис не стала разубеждать врача. Пусть считает ее членом «Общества Джонни Реба», если ему так больше нравится. Она несколько раз моргнула и села на смотровом столе.

— А как долго вы состоите в ОДР?

— Двадцать лет поддерживал. И уже три года состою действительным членом организации. Я был первым из новобранцев мсье Ободи. — Аппарат слева от Беннета, похожий на печь, издал короткий гудок. Беннет открыл его и достал маленький пузырек. — Вот ваша вакцина, мы введем ее через секунду. — Он отвернулся от Дэнис, наблюдая, как многоцветный образ ее тела медленно формируется на голограмме. — Прекрасно, — пробормотал он. — Великолепная костная структура, аппендикс отсутствует, зубы мудрости тоже, слишком большое сердце, неестественно большие легкие, преобладание быстро сокращающихся мышц — кто-то проделал над вами превосходную работу.

Дэнис ничего не ответила, но Беннет, казалось, и не ждал ответа, он внимательно рассматривал что-то в ее тазовой области.

— Вы будете легко рожать детей, — через секунду сказал он и снова повернулся к ней, взмахнув рукой. — Станьте ко мне спиной. Укол в ягодицу. Часа два поболит, это нормально.

Дэнис повернулась, дожидаясь инъекции. Легкое ощущение укола быстро прошло.

— Все?

— Да. Можете одеваться. — Крэнделл вышел в соседнюю комнату и вернулся, когда Дэнис застегивала рубашку. — Так вы говорите, что вы из ОДР?

— Нет, этого я не говорила.

— И не из «Эризиан Клау»?

— Нет.

Он покачал головой:

— Странно.

Дэнис изучающе посмотрела на него.

— Вам не кажется, что вы меня знаете?

— Хм-м... Да вроде бы нет. Скорее, вы напоминаете мне кое-кого... одну женщину, с которой я был когда-то знаком.

— А вот я вас знаю. Ваш голос. Я слышала его раньше.

— Вряд ли это возможно. Та, кого вы мне напоминаете...

Крэнделл заколебался, и в этот момент Дэнис вспомнила.

Дрожь прошла по ее телу, и шея под волосами покрылась мурашками. Она импульсивно потянулась и прикоснулась к нему.

Перед ней моментально открылась картина его воспоминаний о девушке шестнадцати или семнадцати лет, стоящей на солнечном пляже где-то под Нью-Йорком в одних только белых шортах, девушке с длинными черными волосами, легко раздуваемыми ветром, и — самое главное — изумрудно-зелеными глазами.

Вот так я выглядела, когда была в ее возрасте. Именно так...

Она вдруг осознала, что безотрывно глазеет на Беннета. Тот выглядел странно смущенным.

— Вы действительно очень похожи на женщину, которую я когда-то знал. Но она давным-давно умерла. — Он печально вздохнул, а потом улыбнулся ей с искренней теплотой. — Вы удивительно похожи на нее. Самую замечательную из всех женщин, с кем я когда-либо встречался. — Он покачал головой и твердо сказал: — Но с вами мы точно никогда не сталкивались — я бы обязательно запомнил.

Дэнис кивнула, поблагодарила его за осмотр, вернулась в свою комнату, присела на кровать и задумалась. Беннет не лжет, и все же они встречались раньше, в этом сомнений не оставалось. Она даже знала где и знала, кого она ему напомнила.

Женщина, о которой он говорил с такой теплотой, — ее мать, Дженни Макконел. И сходство Дэнис с ней бросилось Беннету Крэнделлу в глаза только потому, что настоящее его имя Гэри Ауэрбах, и в последний раз Дэнис видела его лет пятнадцать назад.

Тогда он был миротворцем.

Николь Лавли и Крису Саммерсу потребовалось менее четырех часов, чтобы приехать по срочному вызову. После того как Дэнис закончила свой рассказ, наступила минутная тишина.

Лицо Николь Лавли словно окаменело, сделавшись похожим на что-то железобетонное, сильно напоминающее грубые черты бывшего гвардейца, сидящего рядом с ней.

— Вы уверены?

Не сводя глаз с уродливого синего ковра на полу кабинета, куда ее привели, Дэнис тихо ответила:

— Нет, мадемуазель Лавли. Я не полностью уверена. — Она едва слышала свой собственный голос. Ее нервировало присутствие бывшего гвардейца. Операция по биоскульптуре, которой она подверглась несколько лет назад, была поверхностной. Дэнис знала, что в отсутствие макияжа она смотрится как азиатская копия своей матери. И не сомневалась, что Саммерс помнит Дженни Макконел ничуть не хуже Беннета.

— Если он тот, о ком я думаю, его настоящее имя — Гэри Ауэрбах.

Но мысли Саммерса в тот момент были заняты другим.

— Ауэрбах. Знакомое имя. Я его немного знал, он служил в охране проекта «Сверхчеловек» в одно время со мной, — тихо сказал он.

— Ты смог бы его опознать? — спросила Лавли.

— Спустя двадцать лет, да еще после всех этих операций по биоскульптуре? Навряд ли. — Бывший гвардеец тяжелым, скептическим взглядом смерил Дэнис. — Мисс Даймара, вы провели здесь сколько, три дня?

— Четыре, сэр.

— И уже обнаружили шпиона, успешно проходившего все наши проверки в течение минимум трех лет. Должен признаться, что я поражен.

Дэнис, не мигая, встретила жесткий взгляд киборга.

— Он приходил на несколько представлений, в которых я танцевала, когда работала в труппе Оринды Глейгавас в шестьдесят девятом и семидесятом. И был на пяти или шести представлениях «Левиафана». — Это было чистой правдой; незачем говорить им, что она не помнила Ауэрбаха по тем посещениям, а знала о них только из его мыслей. У нее пересохло во рту, и она с трудом продолжала: — Он сказал, что я напоминаю ему женщину, которую он когда-то знал, но думаю, что он просто придумал это себе в оправдание, узнав меня среди танцовщиц. И не понимаю, зачем ему понадобилось врать, если он тот, за кого себя выдает. — Она говорила быстро, не отводя взгляда от Криса Саммерса. — Я не узнала его лицо, но узнала его голос.

Крис Саммерс тяжело уронил:

— У нас нет выбора. Придется устроить ему промывку мозгов и посмотреть, что получится.

— Это может повредить ему, — мягко произнесла Николь Лавли, наблюдая за Дэнис.

Дэнис Кастанаверас глубоко вздохнула:

— Его голос — это голос Гэри Ауэрбаха. Думаю, он миротворец.

Где-то около одиннадцати вечера Кристиан Саммерс остановился у дверей комнаты Дэнис. Когда дверь откатилась, он коротко приказал:

— Пошли со мной.

— Куда?

— В подвал.

Дэнис выключила компьютер, бросила его на кровать и пошла за киборгом. В лифте, идущем вниз, Саммерс соизволил наконец поделиться:

— Я сам промывал ему мозги. Старался делать это как можно деликатнее, но он все равно в ужасном состоянии. Я уже двадцать лет не занимался зондированием.

— Понятно.

Саммерс был всего на пару сантиметров выше ее, но каким-то непостижимым образом ему удалось посмотреть на нее сверху вниз, когда он сказал:

— Там везде стоят блоки. Ты не ошиблась.

— Мне жаль.

Саммерс взглянул на нее без всякого выражения, потом кивнул.

— Спасибо. — Двери лифта свернулись. — Мне всегда нравился Беннет.

Где-то около полуночи на пятом подземном уровне пустой камере с голыми бетонными стенами собрались вместе Дэнис, Николь Лавли, Каллия и Крис Саммерс. Еще трое мужчин — Лан, Агир и высокий парень, которого ей не представили, — стояли у стены с лазерными карабинами в руках.

Вместо стандартной краски на потолке камеру освещали люминесцентные лампы. Часть из них почти перегорела и мигала так, будто могла сдохнуть в любой момент.

Ввели Беннета со связанными за спиной руками. Сердце Дэнис подпрыгнуло и болезненно сжалось при виде пленника; на нем был тот же белый халат, в котором он осматривал ее. Разоблаченный медик явно испытывал ужас.

— Что вы со мной сделаете?

— Ты сам прекрасно знаешь, — спокойно ответил Крис Саммерс.

Крэнделл бросил на Дэнис быстрый умоляющий взгляд, потом снова перевел его на Саммерса:

— Крис, ты знаешь меня почти четыре года. Не знаю, зачем ты это делаешь, но если ты пытаешься меня запугать, то у тебя неплохо получается.

— Поставьте его к стенке. — Голос Николь Лавли звучал ровно и спокойно. — Мистер Ауэрбах, мы собираемся казнить вас. И собираемся сделать это прямо сейчас.

Беннет отчаянно сопротивлялся даже со связанными руками, пока двое подпольщиков прижимали его к стене. Дрожь пробежала по спине Дэнис при виде выражения лица Лавли.

— Я не пытаюсь напугать вас и не шучу. Мы знаем, что, с тех пор как мы вас раскрыли, вы не передали наружу ни одного сообщения; мы знаем, что вы сопротивляетесь промывке мозгов, и знаем, что вы не скажете того, ради чего вас стоило бы пытать, иначе мы бы этим занялись. А теперь послушайте меня!

Повелительный тон ее голоса заставил приговоренного на время забыть об охватившем его страхе. Он замер, потом кивнул трясущейся головой.

— Я могу оказать вам услугу — послать сообщение семье, если пожелаете, — произнесла Николь Лавли.

Беннет — даже теперь Дэнис в мыслях называла его этим именем — с трудом собрался, чтобы выговорить:

— Мадемуазель Лавли, пожалуйста! Моя семья погибла. Я потерял родных во время Большой Беды. Мой ближайший живой родственник где-то в Германии, но я не видел его двадцать лет.

Крис Саммерс хладнокровно предложил:

— Если хочешь, Беннет, тебе завяжут глаза. Тот непонимающе уставился на киборга. Мгновение спустя лицо его исказилось в гримасе ненависти, и он словно выплюнул:

— Да пошел ты на...

Николь Лавли приказала бойцам, стоящим рядом с Крэнделлом:

— Отойдите.

Те отпустили пленника и быстро отодвинулись в стороны. Лавли подняла правую руку:

— Джентльмены.

Трое напротив Крэнделла вскинули лазерные карабины. Частое, прерывистое дыхание шумно вырывалось из легких Беннета. Дэнис обнаружила, что сама дышит слишком быстро и сердце у нее колотится. Широко раскрытыми глазами он оглядывал камеру — в поисках то ли поддержки, то ли возможного преемника своей шпионской деятельности. На долю секунды взгляд его остановился на Дэнис.

Словно молот, на нее обрушилось воспоминание: Лан под ней, его губы ласкают ее соски...

Крис Саммерс абсолютно безжизненным голосом произнес:

— Он наш человек. Я сам сделаю это.

— Быстрее! — рявкнула Николь Лавли. Кристиан Дж. Саммерс, стоя в пяти метрах от Беннета Крэнделла и глядя прямо на него, скомандовал:

— Огонь!

У приговоренного подкосились ноги. Лучи лазеров попали ему в лицо и верхнюю часть туловища. Когда его окружило ионизирующее излучение, он издал дикий вопль, но перегретый воздух почти сразу проник ему в легкие, и крик умер вместе с Крэнделлом.

Дэнис не помнила, как потеряла сознание.

— Как ты себя чувствуешь?

Дэнис ухватилась рукой за край унитаза, и ее опять вырвало. Когда она снова смогла говорить, то прошипела яростным шепотом:

— Почему вы все время меня об этом спрашиваете?

— Потому что это важно, — мягко ответила Каллия Сьерран.

Она отвела прядь волос от лица Дэнис. Когда ее пальцы коснулись щеки девушки, та ничего не ощутила; никакая картина не возникла перед ее глазами, не проявились ни мысли, ни чувства Каллии.

— Может, тебе хватит пить?

Дэнис вспомнила о своей второй руке и поняла, что благодарна Каллии за напоминание о бутылке.

— Нет, — не раздумывая, сказала она, — нет, я так не считаю.

Она отпустила край унитаза, сползла по стене ванной и сделала большой глоток янтарной текилы прямо из горлышка бутылки, чтобы смыть привкус рвоты во рту. Текила бомбой взорвалась в ее пустом, измученном желудке. Дэнис закрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы удержать ее внутри. Каллия опустилась на пол рядом с ней и тоже прислонилась спиной к стене.

— Ладно. От бутылки текилы ты вряд ли подохнешь. Я посижу с тобой.

— Мне нравится быть пьяной, — через некоторое время проговорила Дэнис. Закрыв глаза, она плыла в теплой темноте, одна, наедине со своими мыслями и абсолютно свободная от постоянного жужжанья в голове чужих, как с ней всегда бывало в трезвом состоянии. — Это на некоторое время выключает весь мир. Заставляет их убираться, — старательно выговорила она.

И в теплой тишине сделала еще глоток.

— Ты поступила правильно, — сказала Каллия и тут же сообразила, что допустила большую ошибку.

— Оставь меня в покое — завопила Дэнис и с трудом поднялась на ноги, держа в руке бутылку. — Я не просила тебя приходить сюда и совсем этого не хотела. — Голос ее прервался, и она неожиданно жалобно закончила: — Уйди, очень тебя прошу.

Каллия потянулась, взяла Дэнис за руку пониже локтя и снова осторожно усадила на пол.

— Ты никуда не пойдешь. Если тебя вырвет в спальне, то мне придется чистить ковер. Я бы предпочла обойтись без этого.

— А-а. — Дэнис решила, что это разумное объяснение, она кивнула, и ванная комната завертелась вокруг нее. — Тогда я просто... посижу здесь, — заявила она и сделала еще глоток. — Каллия?

— Да?

Дэнис уловила в собственном голосе пьяное отчаяние, ощутила что-то похожее на отвращение.

— Если я поступила правильно, то почему мне сейчас так плохо?

— Это было трудно сделать. Но все равно правильно. — Каллия смахнула слезу со щеки Дэнис. — Можешь поплакать, если тебе станет от этого легче.

Дэнис всмотрелась в размытый образ Сьерран.

— Я не плачу.

Каллия улыбнулась с такой неизбывной грустью, что телепатке стало не по себе; она не понимала, почему ее подруга так печальна.

— Я и не говорила, что ты плачешь. — Она положила руку ей на затылок, притянула Дэнис поближе к себе и прошептала: — Ты самая крутая малышка из всех, кого я встречала. Но даже крутым иногда можно поплакать.

Дэнис сквозь слезы долго смотрела на нее, потом внезапно придвинулась и поцеловала в губы. Каллия резко отшатнулась и рявкнула:

— Прекрати немедленно. Это не имеет никакого отношения ко мне. И вообще ни к чему, кроме того, что ты чувствуешь после своего поступка.

— А что я чувствую?

— Тебе виднее, — уже мягче заметила Каллия. Дэнис заморгала:

— Трудно сказать. Я стараюсь не думать об этом.

— Я знаю.

— То есть я хочу сказать, а какой смысл? Делаешь то, что должен. Вот и все. — Дэнис показалось, что Каллия гораздо пьянее ее самой, потому что та качалась туда-сюда перед взглядом девушки. — И не важно, что ты потом чувствуешь, верно?

— Нет, это очень важно! — твердо сказала Каллия.

— А-а, плевать! — Дэнис опрокинула бутылку, ощутив на нёбе и языке последние капли теплой текилы, и отбросила ее в сторону. Потом вытерла онемевшие губы. — В таком случае я чувствую себя ужасно. — Она вдруг судорожно сглотнула. — Ой, кажется, меня сейчас опять стошнит.

Через несколько секунд так и произошло. Она смутно ощущала, что ее поддерживают руки Каллии. После того как прекратились спазмы, она дала ей стакан воды, который Дэнис, сотрясаясь, осушила одним глотком.

Дэнис прислонилась к стене, немного удивленная тем, что ее снова окружает кольцо рук Каллии. Вначале она напрягалась, потом ей с трудом удалось расслабиться. Они долго сидели молча на полу ванной. Дэнис закрыла глаза и плыла куда-то в пьяном тумане, измученная, обессилевшая, не осознавая ничего вокруг, кроме теплых, обволакивающих рук Каллии и прикосновения ее щеки.

— Кто сказал тебе, что ты должна быть сильной? Вопрос прозвучал неожиданно, и Дэнис ответила, не раздумывая:

— Мой отец. Весь мир был настроен против него, а он никогда не сдавался. Он говорил нам, что и мы должны быть такими. — Ее саму удивило то, как перехватило горло при воспоминании о Карле. Она продолжала, удерживая бурю слез: — Это было последнее, что он сказал нам, мне и моему брату: всегда помнить, что мы сильнее всех остальных. Что мы лучше.

— Сколько тебе было, когда он погиб?

— Девять. Мне было... — Ее голос прервался, и Дэнис Кастанаверас, спустя четырнадцать лет после смерти родителей и термоядерного взрыва, разбившего всю ее жизнь надвое, погубившего всю ее семью и всех друзей, прошептала: — О господи, мне было всего девять, — и вновь зарыдала, впервые оплакивая все, что потеряла, и скорбя над тем, кем она стала.

Лан поскребся в дверь так тихо, как только смог. Он едва расслышал, как Каллия разрешила ему войти.

Они все еще находились на полу в ванной. Каллия сидела прямо, не шевелясь, словно статуя, и держала Дэнис. Та спала, свернувшись клубочком, убаюканная теплотой ее рук.

— Ну и как она?

— Напилась и отрубилась. Завтра она проснется с ужасной головной болью. Я проверила запасы Беннета — у него ничего нет от похмелья.

— А я и не знал, что в нашей берлоге есть алкоголь. Где она его раздобыла?

— Где-то на кухне был запрятан. Лан кивнул:

— Она меня удивляет.

— Да? И почему же?

Ему внезапно показалось, что сестра обиделась.

— Я думал, она покрепче.

— Она крепче, чем ты можешь себе представить. Хорошие люди не должны делать того, что сделала она. Ей потребуется время, чтобы свыкнуться с этим.

— Он был миротворцем, — тихо проговорил Лан. — И заслужил смерть.

— Он был неплохим человеком, — прошипела Каллия, — и делал то, что считал правильным. А Дэнис приговорила его к смерти. — Каллия отвернулась от брата. — У нее есть совесть. В отличие от других.

Лан резко встал, повернулся и шагнул к двери.

— Мне не нужна совесть, — проворчал он, выходя в коридор. — У меня имеется сестра.

ПРЕСС-ДАЙДЖЕСТ: ШОУМАК НА ПЕНСИИ

Это моя последняя статья.

Вот я сижу здесь сегодня ночью, проходят последние мгновения моей прежней жизни, и я вынужден вспоминать, что ее заполняли горечь, дешевые наркотики и еще более дешевый алкоголь. Приходится признать: за статьи мало платят.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, синдикат, который публикует мои работы, и эта мерзкая порода людишек — я имею в виду гадких, лживых и подлых юристов из «Мондо Кул, инкорпорейтед» — пытаются лишить меня пенсионных выплат, заработанных мною двадцатилетним рабским трудом. Я, слепой чудак, чья писанина одинаково усердно служила двум богам — прибыли и пагубным излишествам.

Они, разумеется, урвали свой кусок прибыли. За все эти годы более восьмидесяти процентов дохода от выпуска «Пресс-дайджеста» поглотили эти алчные твари из Редмонда, эти корыстные, ненасытные пиявки, пьянеющие от одного запаха денег.

Кое-кому может показаться, что мне жаль самого себя.

Считайте, что попали прямо в яблочко.

Сегодня исполняется ровно двадцать лет.

Эх, надо было мне хорошенько подумать, когда я только начинал. Ну да, я был невинным. Буквально девственником. И юристы из «МОНДО КУЛ, СИНДИ, мать их, КЕЙТЕД» освежевали меня и подвесили тушу на крючьях, а мою кровоточащую шкуру присолили и растянули у себя на стене. Они заставили меня подписать контракт, к которому не прикоснулся бы ни один здравомыслящий писатель. Они разрушили мою жизнь на последующие двадцать лет, не оставив мне ничего, кроме сексуальной благосклонности со стороны почитательниц, в плане компенсации, а потом рыдали крокодиловыми слезами над моей болью и агонией по пути в банк.

Вы полагаете, их вероломство на этом завершилось? Нет? Напрасно.

Поверьте, я изумлен куда сильнее. Это так непохоже на них.

Как бы то ни было с сегодняшнего дня и впредь я пишу когда захочу, как захочу и что захочу, на своих условиях.

Но вначале я должен спасти мир вот этой статьей... Может быть, я еще вернусь.

9

В четверг, 28 мая, около пяти часов вечера Николь Эрис Лавли послала за Дэнис.

Ей было приказано захватить свой ручной компьютер. Лавли приняла ее в столовой старого фермерского дома, обставленного антикварной мебелью в американском колониальном стиле. Старуха сидела в кресле-качалке, а Домино Терренсия стояла сзади, положив руку на спинку. Николь указала Дэнис на стул с прямой спинкой, стоящий напротив окна, и сказала:

— Пожалуйста, садитесь.

Из окон открывался живописный вид на поля пшеницы, все еще ярко освещенной солнцем. Дэнис уселась, попутно заметив:

— А я — то гадала, почему в столовой почти все вегетарианские блюда на основе пшеничной муки?

— Как вы себя чувствуете?

По правде говоря, Дэнис еще немного трясло, но ничто на свете не заставило бы ее признаться в этом высушенной старухе, наблюдавшей за ней сейчас.

— Я... прекрасно, мэм. — И, не зная почему, добавила: — Немного ломит в затылке.

Домино Терренсия чуть приподняла бровь.

— Никакого похмелья? — спросила Лавли. Дэнис ровным голосом ответила:

— Нет, мэм.

— Хорошо. Я хотела поговорить с вами, — продолжала старая женщина. — Вы произвели на всех нас большое впечатление за то короткое время, что находитесь здесь.

— Даже не знаю, что на это ответить.

— Не надо ничего отвечать, это просто высказывание. Я пыталась решить, что с вами делать дальше.

— Каллия говорила, что это не составит проблемы. Лавли тонко улыбнулась:

— Каллия — очаровательная девушка. Но не думаю, что она изучила больше сотни психометрических профилей за всю свою жизнь, в то время как я просматриваю в среднем по десять штук за день на протяжении последних сорока лет. И никогда не принимаю решения без этого. Ваш был дополнен ответами, полученными во время беседы с Каллией, и я не буду скрывать, что он беспокоит меня. Вы все еще любите вашего бывшего работодателя.

Дэнис не стала отрицать, но возразила:

— Это обстоятельство нисколько не влияет на мое отношение к Объединению в целом и не меняет сути моих обязательств перед организацией.

— У вас невероятно высокий индекс преданности. Обычно я нахожу это превосходным признаком, однако в вашем случае ваша лояльность распространяется на слишком большое количество объектов. Риппер, ваш инструктор Роберт Йо, ваш друг Джимми Рамирес и неизвестно кто еще. Буду откровенной. Я намерена, мадемуазель Даймара, поставить вас к стенке.

«Позади меня снайпер».

— Давайте подведем итог, ладно? Если бы вы считали, что так и стоит поступить, вы бы это сделали, а не начинали разговор с попытки запугать меня. Если же вы считаете, что подобными методами заставите меня совершить какую-нибудь глупость и предоставить вашему снайперу повод, чтобы убрать меня, то здесь вы ошибаетесь, — тихо сказала Дэнис.

Домино, стоящая позади Лавли, застыла как изваяние. На ее тонком лице на мгновение отразился суеверный испуг.

— Я сблефовала, — согласилась Лавли. — Ваш психометрический профиль показывает особу, опасно неуравновешенную, мадемуазель Даймара. Вы с трудом контролируете собственные страсти, а я ни в коем случае не доверяю таким людям.

— Вы хотите сказать, что вообще не доверяете никаким страстям? «Все люди мечтают по-разному. Те, что грезят ночами, извлекая мечты из разума пыльных чуланов, по утрам просыпаясь, со стыдом сознают, сколь тщеславны ночные их помыслы. Но дневные мечтатели много опасней: глаза их открыты и страсти бушуют, претворяя мечты эти в жизнь». — Дэнис закончила цитату, улыбнулась и спокойно заметила: — Вы, похоже, предпочитаете пыльные мечты, мадемуазель Лавли.

— Теперь я абсолютно уверена, что вы легко сойдетесь с Ободи. Вы с ним говорите на одном языке. Дэнис не пропустила намека мимо ушей.

— Я лечу в Лос-Анджелес?

— Ауэрбах должен был отправиться туда через два дня. Мы полагаем, он не знал, где находится, когда прибыл сюда, но мы можем ошибаться и поэтому собираемся покинуть это убежище. Вы уезжаете сейчас, потому что я не хочу, чтобы вы присутствовали при эвакуации. Ваш друг Рамирес ждет вас в гараже. Я отсылаю вас в Лос-Анджелес вместе с ним, Ланом и Каллией.

Дэнис встала:

— Очень хорошо.

— Мадемуазель Даймара, посмотрите на меня. — Старуха встретилась с ней глазами, заговорила без злости, без каких-либо эмоций: — Это мсье Ободи предложил, чтобы вас отправили в Лос-Анджелес. Он назвал вас по имени. Рамирес поручился за вас, сказал, что знает вас семь лет и что вы человек, ни при каких обстоятельствах не отказывающийся от обязательств и всегда сдерживающий свои обещания. Кольцо тоже, причем в выражениях, которые оно обычно использует только в острейших кризисных ситуациях, рекомендовало отправить вас к Ободи.

— Значит?

— У меня пока нет причин считать, что вы не та, за кого себя выдаете. Но меня беспокоят люди, привлекающие к себе повышенное внимание. Женщина, предавшая однажды, непременно сделает это снова. Женщина, всерьез называющая себя мечтательницей, да еще с «бушующими страстями», также не внушает мне особого доверия. Если в дальнейшем мне станет известно о каких-либо отклонениях в вашем поведении, пусть даже незначительных, я прикажу вас казнить.

Дэнис стояла, сверху вниз глядя на старуху и прекрасно сознавая, что на ее губах играет насмешливая улыбка. Снайпер прячется в пшенице, метрах в шестидесяти от дома. Пока он сообразит, что Дэнис задумала, она уже убьет Николь Лавли, да и Домино тоже. Она наклонилась чуть вперед и сказала:

— Я не видела результатов вашего психометрического исследования, но думаю, что знаю вас лучше, чем вы меня. Вы всегда боялись Кольца, а теперь еще больше боитесь Ободи. Вы не в своей тарелке и понимаете это. А больше всего вас пугает мысль о том, что я, пожалуй, сумею справиться с тем, с чем не сумели справиться вы. Вы так сильно боитесь, что от вас просто воняет страхом. — Дэнис наклонилась еще ниже, приблизила свое лицо к лицу Николь Лавли и прошептала: — Продолжайте в том же духе.

Николь Эрис Лавли прошептала в ответ:

— Не зарывайся и не испытывай мое терпение, девчонка. Дэнис выпрямилась, резко взглянула на Домино, повернулась к ним обеим спиной и вышла.

По пути в гараж она думала о том, что даже ее отец, абсолютный мастер игры на противостояние с максимальными ставками, едва ли смог бы превзойти ее в этом разговоре с Николь Лавли.

«Я истинная дочь своего отца», — решила она, и эта мысль наполнила ее такой гордостью и уверенностью в себе, что она сама удивилась.

Аэрокар летел сквозь ночь на запад.

Лан и Каллия занимали переднее сиденье, Дэнис и Джимми Рамирес сидели сзади. Машину накрывала поляризованная полусфера, сквозь которую снаружи невозможно было что-либо увидеть. Джимми поднял перегородку между передними и задними сиденьями, чтобы Лан и Каллия не услышали их разговора.

К своему ужасу Дэнис обнаружила, что Джимми Рамирес верит в историю Ободи.

— Он человек, — объяснил Джимми, — такой же, как все. Просто он не с Земли. Мы все не с Земли. Мы потомки тех сосланных, изгнанных с родной планеты пятьдесят тысяч лет назад.

Дэнис внимательно вслушивалась в сбивчивые объяснения Джимми, чувствуя, что он давно жаждал — может, еще со времени самой первой встречи с Ободи, — поговорить о нем с кем-то, кому доверяет. Когда поток излияний немного иссяк, она осторожно спросила:

— Джимми, ты слышал что-нибудь о генетике? Это сразу заставило его насторожиться и занять оборонительную позицию.

— Ну не так чтобы очень. И уж точно меньше тебя. А что?

— В генетическом коде крупных приматов и человека всего двухпроцентное различие. Ты слышал об этом?

— Нет. И не понимаю, к чему ты клонишь.

— Ты знаешь о лишайнике, найденном на Титане?

— Да.

Этот довод приводило ей Кольцо, тем не менее, поскольку ей он показался разумным, она без сомнения представила его Джимми как свой собственный.

— Этот лишайник лишен ДНК, Джимми. Он не использует ни одну из аминокислот, имеющихся у нас, и у него нет для этого никаких оснований. Существуют состав аминокислот, которые смогут работать так же хорошо, как те, которые случайно образовали ДНК земных растений и животных. Это настолько неправдоподобно, чтобы чужой генетический материал имел хоть что-нибудь общее с материалом растений и животных Земли, что давай уж назовем такое невозможным.

— Прости, — медленно проговорил Джимми, — наверное, я дурак. И что?

— Этот Ободи, он человек, верно? Ты ведь сам сказал, что не сомневаешься в этом. Так вот, Джимми, люди появились на Земле. Не где-то еще. Разумные существа, появившиеся где-то еще, пусть даже схожие с нами внешне, во всем прочем отличались бы от нас настолько, что не смогли бы есть нашу пищу, пить нашу воду, дышать нашим воздухом. Вероятность того, что люди сами по себе появились где-то еще, а потом прибыли сюда, отсутствует.

Джимми получил неплохое образование, в отличие от нее, и Дэнис сразу увидела, что этот аргумент попал в точку. Наконец он потряс головой и сказал:

— Наверное, ты права. Наверное. — Потом улыбнулся ей и добавил: — Но подожди, пока ты с ним встретишься. Прочитаешь его мысли и увидишь, а потом скажешь мне. Дэнис — он настоящий.

— Ладно, — тихо произнесла она.

— Дэнис?

— Да?

— Ты нам нужна. Но я не только поэтому рад, что ты с нами. Она повернулась и внезапно крепко обняла Джимми, прошептав ему на ухо:

— Спасибо, милый. Спасибо тебе большое. Немного погодя он сказал:

— Теперь можешь отпустить меня. — Джимми откинулся на спинку сиденья, поправляя пиджак и галстук. — Я знаю, что ты сильнее меня, но не надо доказывать это, ломая мне ребра.

— Раньше ты был сильнее. Сейчас ты просто не в форме.

— Я юрист, а не боксер. И даже когда я был сильнее, я бы не смог победить тебя, даже если от этого зависела бы моя жизнь. — Рамирес пожал плечами. — Мускулы — это еще не все.

Дэнис кивнула, расслабившись рядом с ним:

— Это правда.

За последние два с половиной дня она спала не больше восьми часов. Дэнис закрыла глаза, отдавшись плавному покачиванию аэрокара, и сладко уснула, положив голову на плечо Джимми Рамиреса.

Около двухсот человек в форме миротворцев, в основном мужчины, расположились неровным полукругом на почти километровом холмистом пространстве предгорий Санта-Моники. Войска стояли напротив небольшого скопления домов за каменным забором, на расстоянии примерно двести метров.

— Похоже, мы не вовремя, — озабоченно заметил Джимми, когда они высадились из аэрокара в серенькое раннее утро.

Дэнис посмотрела на Лана и Каллию. Они выглядели такими же потерянными, какой ощущала себя и она.

— Давайте позволим им закончить работу, а потом мы представим вас всем. Пока же держите рты на замке.

Аэрокар приземлился на каком-то подобии стоянки на краю лагеря. Здесь все еще клубился туман, размывая контуры строений, напротив которых собрались войска.

У стоянки был накрыт длинный стол с пончиками, печеньем, кофе и фруктовыми соками. С полдюжины мужчин и женщин в гражданской одежде стояли у стола, ели, пили и тихо разговаривали.

Пара «аэросмитов» Миротворческих сил кружила над головами. Джимми указал на ряд складных стульев рядом со столом.

— Присядьте. Я скоро вернусь.

После того как Джимми ушел, Лан с любопытством огляделся:

— Здорово. Кто хочет апельсинового сока? Каллия пожала плечами:

— Пожалуй. Дэнис?

— Конечно.

Они вместе подошли к столу.

— Все это кажется мне очень знакомым, — сказала Каллия. Лан кивнул, разливая сок:

— Мне тоже.

Дэнис покачала головой:

— А мне ни о чем не говорит.

Она успела сделать всего один глоток, когда начался обстрел. Луч лазера прорезал плотные ряды миротворцев. С их позиций ответила артиллерия: ужасающей мощи огневой вал прокатился по склону и снес большую часть стены, окружавшей поселение. Волна пехотинцев ринулась вперед, к дымящимся в утреннем тумане зданиям. Из окон и дверей домов потянулись ниточки лазерных лучей — беспомощно слабый ответ на ураганный огонь миротворцев.

Дэнис застыла на месте, забыв в руке бумажный стаканчик с соком, и во все глаза следила за развитием атаки.

Миротворцы достигли окраины поселения и остановились, чтобы перегруппироваться. Оглушительно грохочущий голос, неестественно усиленный динамиками, с легким акцентом объявил:

— У вас осталась последняя возможность бросить оружие и сдаться. Тридцать секунд, чтобы принять решение.

— Это правильно, — сказала Каллия, ни к кому конкретно не обращаясь. — Они уже поджарили Президента и теперь хотят живьем захватить спикера парламента.

— Они ждали всего двадцать секунд, прежде чем возобновить атаку, — сообщил Лан.

Дэнис секунд не считала, но решила, что Лан, скорее всего, прав. Примерно через двадцать секунд солдаты миротворцев перебрались через разбитый забор и вступили в ожесточенный бой за каждый дом, как оно и происходило при захвате Кэмденского Протектората в последнем крупном сражении войны за Объединение.

Прошло около минуты после заключительной атаки, и тот же грохочущий голос с неба объявил:

— Закончили!

Джимми пожал плечами:

— Статисты — все из ОДР. Полдюжины членов «Эризиан Клау» играют офицеров, и есть еще парочка в съемочной группе. Второй помощник режиссера, Джо Тагоми, занимается всеми массовыми сценами. Он из Космических сил, один из лучших наших военных специалистов. Здание, которое они атакуют, по странному совпадению очень похоже на казармы миротворцев, которые и по сей день существуют в Лос-Анджелесе.

Каллия безжизненным голосом проговорила:

— Это самая безумная затея, о которой я когда-либо слышала.

Дэнис хлопала глазами. Джимми без всякого выражения посмотрел на Каллию. Они находились в сорока метрах от трейлера, в котором второй помощник режиссера в сенсорном шлеме, закрывающем всю голову, работал над отснятым материалом.

— Разве? Нам надо было где-то тренироваться. Где-то на местности, хотя бы слегка напоминающей ту, на которой мы собираемся сражаться. Крис Саммерс посоветовал горы Санта-Моники, и мы провели полный анализ риска, прежде чем начали все это. Вообще-то мы снимаем виртуальный фильм. Терри Шоумак написал сценарий, Адам Сельстрём согласился сыграть Жюля Моро. Шоумак знает, чем мы занимаемся. Пришлось ввести его в курс дела. Зато он выстроил сценарий таким образом, чтобы мы получили максимальную отдачу от тренировки. Сельстрём ничего не знает. Большая часть съемочной группы — сочувствующие «Обществу Джонни Реба». Плюс те двое из «Эризиан Клау», о которых я говорил. У миротворцев, как мы полагаем, на них ничего нет. Декорации не совсем соответствуют исторической правде, но это никого не волнует. Сам факт, что мы снимаем проправительственную картину в канун Трехсотлетия, их буквально осчастливил. Лицензирование прошло «на ура», чиновники Объединения так нам помогали, что даже не представляю, какими словами это описать. Прямо как по маслу.

Каллия покачала головой:

— Мне это не нравится. Слишком рискованно. С Николь проконсультировались? Джимми развел руками:

— Честно говоря, мадемуазель Сьерран, я просто не знаю. Это дело мадемуазель Лавли и Ободи. Через два дня Лавли снова будет в Лос-Анджелесе. Здесь к тому времени уже закончится эвакуация, которую мы проведем тоже для тренировки. Когда Лавли приедет, вы сможете спросить у нее сами. Но если вы придумаете какой-нибудь другой способ, кроме того что избрали мы, для того чтобы наши люди получили настоящий военный опыт до Четвертого июля, я с огромным вниманием выслушаю все ваши предложения. Как раз сейчас над нашими головами кружат шпионы Объединения, и они делают снимки такого качества, что на них видны все погрешности вашего макияжа. Но они не следят за нами, потому что знают, кто мы такие. — Он поежился. — Хорошие немцы, снимающие проправительственный сенсабль.

Лан и Каллия куда-то пропали. Дэнис даже не заметила их исчезновения. К своему удивлению, она обнаружила, что до конца дня предоставлена самой себе. После обеда Джимми отправился по каким-то делам, явно спеша и предупредив ее, чтобы слушала всех, кто захочет с ней поговорить, но не рассказывала ничего о себе.

— Ты пробудешь здесь недели две; думаю, у нас найдется для тебя работенка, но надо еще все до конца выяснить, прежде чем я сообщу тебе о ней побольше.

Дэнис приподняла бровь:

— Да?

Они были вдвоем, и никого поблизости на расстоянии слышимости. Тем не менее Джимми понизил голос:

— Моя работа — говорить людям то, что они должны знать и тогда, когда должны. С тобой, конечно, этот номер не пройдет...

— Джимми, сколько раз повторять, что я не прикасаюськлюлям, когда в этом нет настоятельной необходимости? Тем более если речь идет о моих друзьях. Когда я встречусь с мсье Ободи?

— Когда он пошлет за тобой. Думаю, это произойдет очень скоро. — Он быстро поцеловал ее в лоб и добавил: — Я вернусь

— Шестьдесят.

Человек, стоявший рядом с Дэнис на краю глубокого оврага, был тощим и довольно-таки уродливым. Широкие плечи профессионального футболиста сочетались у него с долговязой фигурой профессионального баскетболиста. Мундштук с дымящейся сигаретой торчал у него в зубах.

Пара невероятно черных круглых очков защищала его глаза от солнца, и без того затянутого пеленой. На мужчине была ветровка с надписью «Пекинские Медведи» и бейсболка. Дэнис решила, что он узнал ее, но не стал расспрашивать.

— Я в последнее время веду какую-то нереальную жизнь, — сказала она.

На земле вокруг него стояли три пустых бутылки от дымчатого виски «Титан». В левой руке он держал четвертую, а в правой небольшую круглую штуку размером с детский кулачок, снабженную таймером, на табло которого цифра «48» только что сменила «49».

Ящик, полный таких же кругляшей, стоял у его ног.

— Я тоже, — кивнул Терри Шоумак. — Сорок пять.

— Мне постоянно снится один и тот же сон. Хотите, расскажу?

— Не очень: Похоже, сегодня мне хочется что-нибудь взорвать.

— Я стою в этом пустом черном месте...

— В кабинете редактора? Почему это вам снится кабинет редактора? — Шоумак замолчал, потом добавил: — Пятнадцать.

— ...и вот пламя, появившееся ниоткуда, танцует вокруг меня, и это самое лучшее, что я ощущала в своей жизни. Что это вы держите?

— Ручную гранату. Которая взорвется через... — Быстрым движением Шоумак швырнул гранату с обрыва и завопил: — Пригнитесь!

Он упал на землю, не забыв аккуратно придержать бутылку. Дэнис отступила на шаг. Через секунду граната взорвалась с приглушенным хлопком. Осколки металла и комья земли взлетели в небо.

Шоумак, не вставая, бросил:

— Я отвечаю за взрывы в этом сенсабле. За спецэффекты.

— В самом деле?

Он перевернулся на спину и уставился в небо. Ему каким-то чудом удалось не раздавить сигарету в мундштуке, и он со смаком затянулся, прежде чем ответить:

— Они хотели взять кого-то другого. Но им нужен был мой сценарий.

— И из-за этого вы бросили свою газету?

— Я не бросил, — фыркнул он. — Я ушел на пенсию.

— А какая разница?

— Огромная, — раздраженно пробормотал экс-журналист. — Когда бросаешь, то не получаешь пенсионных. Они действительно желали заполучить именно мой сценарий.

— Вы уже говорили.

— Но они хотели, чтобы взрывами занимался другой парень. Какой-то тип, дезертировавший из Космических сил.

— Неужели?

— Вот мы и заключили джентльменское соглашение. Тот парень попал в титры. Вы сами понимаете, что все уважение и слава достанутся ему. А мне дали кучу гранат побаловаться. — Шоумак сделал большой глоток и передернулся. — Мне это показалось справедливым.

— Моя жизнь в последнее время кажется мне нереальной. Впрочем, я уже говорила об этом.

— Говорили.

— Вы мне не помогаете.

— У нас у всех есть проблемы, — согласился Шоумак. — У меня у самого сегодня какие-то провалы в реальности. Видите здоровенного сукина сына с длинной белой бородой, сидящего вон там на траве? Вы только что прошли сквозь него. В руках он держит коробку из-под обуви, а в ней игральные кости. Он трясет и трясет коробку, причем так быстро, что кости не могут выпасть, а на коробке крышка, так что все равно ничего не увидишь.

— О чем вы говорите?

— О физике, дорогуша. — Терри Шоумак уставился на нее своими темными очками. — Такая сегодня физика. Не хотите выпить?

— Если это заставит меня увидеть здоровенных мужиков с коробками, то нет.

— Может, заставит. А может, и нет. Не узнаешь, пока не выпьешь, верно? Что вы любите? Дэнис вздрогнула:

— Все что угодно, кроме текилы.

— У меня осталось еще восемь бутылок дымчатого «Титана». — Шоумак помолчал. — Или семь. Я что-то пил ночью, но не помню что. — Он прищурился, разглядывая бутылку в руке. — Это единственная, что у меня осталась. Здесь, я имею в виду. Если захочется еще, мне придется возвращаться в трейлер.

Дэнис присела рядом с Шоумаком, отказавшись от предложенной жестом бутылки.

— Раз уж мы встретились, могу я задать вам несколько вопросов?

— Прошу вас. Хотите бросить гранату?

— Нет.

— Вы непременно должны попробовать. Боже, как же я люблю взрывы! Когда удается по-настоящему большой, я такой кайф ловлю, что прямо крыша едет. — Он внезапно сел и мрачно произнес: — Только я не хотел бы это афишировать. Если просочится в прессу, буду точно знать, кого винить.

— Да с кем бы я стала делиться?

— Ладно, принято. Вопросы? Какие? Если это касается сволочи Ичабода, то лучше и не начинайте. Дэнис удивленно моргнула:

— Так вы действительно меня помните?

— Мы встречались на ужине, не помню где. Вы одна из мускулистых подружек Риппера. Ему, похоже, нравятся такие. — Шоумак отхлебнул еще виски и немного поболтал его во рту, прежде чем проглотить. — Дэнис, не так ли?

— Я поражена. В тот вечер вы были пьяны, как миротворец в день выдачи жалованья.

— Я всегда пьян. Имидж, знаете ли. И чем старше я становлюсь, тем легче с этим справиться, поскольку практики прибавляется. — Шоумак снял очки и уставился на Дэнис бесстрастным, ледяным взглядом. — Когда я был мальчишкой, похмелье случалось суровым. Это было не какое-то дурацкое неудобство, с которым маленький трансформирующий вирус, плавающий у меня в крови, справляется еще до того, как начнется головная боль. «О смелый Новый Мир!» Не помните, кто это сказал?

— Нет, — ответила Дэнис. Шоумак снова надвинул очки.

— Посмотрите справочник и найдите. Почему я должен быть единственным образованным человеком во всей Системе? — Он улыбнулся ей, переменив настроение с такой легкостью, словно нажал на кнопку и вновь стал тем же обаятельным рассказчиком, которого она видела в программе. Терри неожиданно поднял еще одну ручную гранату, провел пальцем по взрывателю. Появились ярко-красные цифры: «60», потом «59». — Так чем я могу помочь вам, дорогуша?

— Мне нужен совет, мсье Шоумак.

Экс-журналист с параноидальным страхом спросил:

— Вы не такая, как остальные, нет?

— Нет.

— Вы настоящая. С сердцем. С кровью и внутренностями. Хотите быть моим другом? Дэнис глубоко вздохнула:

— Мсье Шоумак, меня интересует кое-что. Я знаю, что вы писали на разные темы и эрудированы больше любого, кого я прочла. Я хочу знать... возможно ли, что до нас существовала Другая цивилизация? Или что человеческая раса возникла на другой планете?

Шоумак с удивлением посмотрел на нее, продолжая держать в руке пластиковый шар, таймер взрывателя которого отсчитывал секунды: 12... 11...

— Что?

— Э-э... послушайте, вы можете бросить это?

— А? Да, конечно.

Таймер досчитал уже до пяти, Шоумак, казалось, был несказанно удивлен тем, что граната все еще у него в руках. Он швырнул ее назад, через плечо. На этот раз она взорвалась, не успев достигнуть земли и не так громко, как предыдущая.

— Так на чем мы остановились?

— Я просто не могу думать и четко формулировать вопросы, пока вы этим занимаетесь. Меня ваши гранаты немного нервируют.

— Прекращаю. — Шоумак расстегнул молнию на куртке и достал из-за пазухи ручной компьютер. — Вы имеете в виду что-то вроде Атлантиды?

Дэнис кивнула:

— Я слышала очень странные рассказы о мсье Ободи.

— Мне он тоже поведал эту безумную и душераздирающую историю. О том, как был изгнан с родной планеты и попал во вневременной шар и что мы все отдаленные потомки его ссыльных друзей. Все это чушь собачья. — Шоумак пожал плечами, открывая компьютер. «Франко-ДЕК», как заметила Дэнис, та же упрощенная модель, что выдавали всем повстанцам. — Пока мы беседовали и выпивали, все, о чем он рассказывал, казалось разумным. Я слушал и поддакивал, потом он меня отослал. Думаю, просто не знал, что со мной делать.

— Как вы считаете, он говорил правду?

— Ни единого шанса. Он сумасшедший мерзавец, вот что я считаю. — На экране монитора компьютера появилась информация. — Вот слушайте: средний палеолит начался около трехсот тысяч лет назад и закончился около тридцати тысяч лет назад. Люди того периода делали орудия труда путем откалывания от камней тонких пластинок. Поздний палеолит начался около тридцати тысяч лет назад и длился до конца ледникового периода. Люди изготавливали скребки, каменные молотки, пробойники, резцы, сверла. Говорят, что они варили еду в коре или шкурах. — Шоумак поднял взгляд от дисплея. — Маловероятно, что в ту эпоху кто-то мог создавать поля замедления.

— Маловероятно? Шоумак фыркнул:

— Это всего лишь проявление сарказма с моей стороны, дорогуша. Никто не создавал полей замедления в те времена, понятно? Не было такого. Если бы тридцать тысяч лет назад существовала промышленная инфраструктура, способная сотворить что-либо подобное, давно обнаружилось бы огромное количество окаменелостей. Нельзя было бы и шагу ступить, чтобы не наткнуться на остатки какого-нибудь стратоскреба.

— Значит, на Земле не было другой цивилизации. А как насчет утверждения Ободи, что его выслали откуда-то еще? Я уже слышала одно опровержение, которое делает его весьма неправдоподобным.

Шоумак захлопнул крышку компьютера:

— Генетика? Да. Люди появились на Земле. Все, конец дискуссии. Не то чтобы нигде больше не обнаружили жизнь — последние исследования на Тау Кита в шестьдесят девятом показали это совершенно ясно. И они знают о нас, хотя результаты исследований передали с орбиты, чтобы сбить со следа инопланетян, если они вдруг окажутся плохими парнями. Слежение за траекторией не слишком им тогда поможет. Паранойя, но так работают Космические силы. Глупо, конечно. Мы посылали радио, а потом и телесигналы с тридцатых годов прошлого столетия. Все подряд гнали в космос, начиная с «Я люблю Люси» до детской порнографии. — Шоумак цинично ухмыльнулся. — Но Ободи — человек, и это означает, что он родился здесь, на Земле. Возможно, в Талсе, или Кливленде, или где-то еще вроде этого. На месте Ободи я бы назвался сменившим внешность пришельцем, прибывшим сюда, чтобы пригласить человечество в состав Галактической Империи. Тоже, конечно, глупо, но в подобной версии гораздо меньше идиотских неувязок, чем в той, что сочинил он.

Дэнис тихо заметила:

— Вы рассуждаете на редкость логично, особенно для того, кто столько выпил.

— Трансформирующий вирус, — отмахнулся Шоумак. — Быстро выводит алкоголь из моей кровеносной системы и не позволяет мне слишком пьянеть. Подпольщики заставили меня сделать инъекцию до приезда. Если я буду продолжать пить, то все равно забалдею. А инъекция рано или поздно перестанет действовать. Надеюсь, что рано.

— Понятно.

— Все мы приносим жертвы ради общего дела. Это моя.

— Это жертва?

Шоумак заговорил с мягкой пьяной серьезностью, и голос его неожиданно зазвучал очень проникновенно:

— О да. Когда я пью, то не думаю об этой сволочи Ичабоде, который трахал меня, отнимал у меня время и врал, что любит меня. — И очень рассудительно добавил: — Я часто вспоминаю его, особенно с тех пор как попал сюда. Когда не пьян. Или когда не работаю. Признаться, сначала с ним было довольно мило.

— Знаю.

— Я думал, что это продлится.

— Он тоже.

Шоумак сорвал очки жестом актера, играющего Супермена, и без выражения уставился на нее.

— Я никогда не забуду, как он меня бросил.

— Так это он вас бросил?

Его взгляд вновь затуманился. Он тупо уставился в пространство, куда-то чуть правее от Дэнис.

— Да, — через мгновение ответил Терри. — Все можно было исправить, но он не захотел.

— Помнить важно, — мягко проговорила Дэнис. — Но еще важнее — простить.

— Неужели следует прощать все? Неужели никто никогда не поступал так с вами? Не предавал, не убивал вашего доверия до такой степени, что вы не смогли бы простить?

— Вы можете быть очень красноречивым, когда захотите. Шоумак вздохнул и внезапно показался ей совершенно трезвым.

— Я писатель. Это моя чертова работа. — Он сделал затяжной глоток из бутылки, опустошив ее. — Писатель на пенсии, — с неожиданным весельем добавил он. — Это была моя работа. — Он улыбнулся Дэнис и тщательно осмотрел бутылку. — Пустая. Значит, наша беседа закончена.

Дэнис встала:

— Ладно. Могу я задать вам последний вопрос?

— Пожалуйста. Но только один.

— Вы можете отправить сообщение с вашего компьютера? Шоумак захлопал глазами:

— Конечно.

— Давайте поменяемся. С моего нельзя послать вызов, вам следует помнить об этом и не пытаться. И еще вы должны забыть, что мы с вами поменялись.

Терри Шоумак снова заморгал. Выглядел он трезвым, но фокусировал зрение с трудом.

— Хорошо, — согласился он после долгого тупого молчания, — это разумно.

Дэнис обворожительно улыбнулась ему.

После того как Шоумак ушел, Дэнис колебалась не больше секунды, после чего набрала на клавиатуре: «113102-КМЕТ». Облизнула внезапно пересохшие губы и спросила:

— Ральф?

у Дэнис сложилось впечатление, что Джимми намеревался вернуться за ней в тот же день, и она не знала, что воспрепятствовало этому. И не могла себе представить, по какой причине он так пренебрег ею.

Человек, отвечающий за солдат — членов ОДР, второй помощник режиссера, оказался угрюмым японцем американского происхождения по имени Джо Тагоми. Он впал в холодную ярость, узнав, что Дэнис разрешили большую часть дня безо всякого присмотра бродить по территории.

— Вас зовут Даймара?

— Да.

— С этой минуты вы солдат. Выполняете приказы всех, кто вам их отдает. Пока мне не доложат об изменениях, а о них еще не доложили, вы не имеете никакого звания и положения.

От нее явно не ждали никакого ответа, поэтому Дэнис промолчала. Тагоми препоручил ее командиру отделения и вернулся в свою лабораторию. И только поздно вечером, лежа в большом трейлере на койке, которую ей выделили, Дэнис поняла, что так обеспокоило ее в облике Тагоми. Он неправильно двигался. Когда он уходил, то держался так, словно его бедра и плечи скреплены между собой монокристаллическими прутьями.

Так двигались только киборги из Элиты.

Большую часть недели Дэнис провела вместе со съемочной командой.

Они сняли атаку на Кэмденский Протекторат еще четыре раза за следующие шесть дней, каждый раз начиная в шесть часов утра. Контингент статистов из ОДР все время менялся; куда они уходили и откуда появлялись, Дэнис не знала. Несколько человек из вновь прибывших оказались из лагеря в Айове, остальные были совсем ей незнакомы. На второй день на съемочной площадке она играла в массовке и вместе с остальными из ее батальона была вооружена макетом лазерного карабина, выполненным так, чтобы повторять вес и форму оружия, которое демонстрировала Каллия Сьерран. В серой форме миротворцев Дэнис бежала вверх по холму, штурмуя поселение, где их ждали остатки разгромленной армии США.

На ночь солдаты, как из «Общества Джонни Реба», так и из «Эризиан Клау», располагались в трейлерах и палатках, стоявших Длинными рядами. Дэнис спала в трейлере вместе с дюжиной Других женщин. Она ни на минуту не оставалась в одиночестве, кроме как в переносном туалете, который, как она подозревала, прослушивался. После первого дня, когда Джимми Рамиреса отозвали безо всякого предупреждения, за Дэнис довольно строго следили, как, впрочем, и за всеми другими повстанцами.

Утром в воскресенье съемки отменили. Около восьмидесяти процентов членов ОДР были христианами, а почти все остальные эризианцами, у которых отсутствовали твердо установленные дни для молитвы. Поэтому было решено посвятить этому воскресенье, раз уж так сложилось.

К большому удивлению Дэнис, среди статистов оказалось шестеро последователей Викки — четверо женщин и двое мужчин. Она подумывала присоединиться к ним вечером в субботу, когда они вместе проводили церемонию, но после некоторой внутренней борьбы решила, что не стоит. Ее саму поразили внезапность и сила желания участвовать в ней. До этого момента она даже не осознавала, как сильно соскучилась по жизни в «Доме Богини».

Ночью, лежа на койке, она прикинула, что за последний год не вела вообще никакой духовной жизни, и с болью вспомнила, что с тех пор как встретила Дугласа Риппера, ни разу не заглядывала себе в душу. Девушка закрыла глаза и заставила себя заснуть. Если ей и снилось что-то в ту ночь, она этого не запомнила.

А утром в воскресенье проснулась с ощущением, что у нее вот-вот разорвется сердце.

Днем в понедельник они снимали сцену, где Жюль Моро вел более двухсот миротворцев в бой с таким же количеством повстанцев. Для этой сцены Дэнис одели в солдатскую форму со светочувствительными вставками и выдали наушники.

Дэнис сильно сомневалась в исторической правдивости сцены. Как-то не верилось, что Моро хотя бы раз в жизни лично вел в бой войска. Офицер дал статистам очень короткие инструкции:

— Все будет максимально реалистично, насколько это возможно. Ваши карабины выдают импульсы малой мощности. Если луч коснется вашей формы, то через наушники вам сообщат, ранены вы или убиты, в зависимости от места попадания. Если луч попадет в глаза, быстро закройте их, и все будет в порядке. Может быть, вас «убьют», едва прикоснувшись, потому что лучи миротворцев обладают очень высокой частотой. Если вам удалось добраться до неприятеля, на этом и остановитесь. Нам ни к чему, чтобы вы устраивали рукопашную со своими товарищами. В реальном мире, если случится сражаться против тренированных миротворцев, вы все или почти все превратитесь в пушечное мясо. Вопросы есть?

— Что делать, если тебя «убили»?

— Помирать. Ложиться и лежать тихо. Если вы «ранены», продолжайте движение, а «раненому дважды» объявят, что он «погиб».

Дэнис, «убитая» в первые минуты сражения, провела большую часть дня, лежа на спине под жарким летним солнцем и размышляя над тем, что она вообще здесь делает.

Они три раза переснимали сцену.

В первый раз Дэнис «погибла» довольно быстро и упала на землю вместе с полудюжиной повстанцев, скошенных тем же лучом., Во второй раз ее «убили» еще быстрее — всего через несколько секунд после того, как миротворцы открыли огонь.

Лежа на горячей траве, она решила, что вся эта тренировка, как бы ни помогала она подготовить повстанцев в чисто техническом отношении, сильно вредит их психологическому настрою. В каждой из атак «погибали» минимум две трети всех бойцов ОДР, и Дэнис подумала, что это может поколебать уверенность восставших, когда они столкнутся с настоящими миротворцами. А еще ей пришло в голову, что она не слишком высокого мнения о тех руководителях бунтарей, которых встречала. Что у «Общества Джонни Реба», что в «Эризиан Клау».

Во время последнего дубля Дэнис «убила» двух миротворцев и пробежала в наступлении половину поля, пока не была «застрелена». Там, где она упала, на расстоянии двадцати метров от нее больше не было ни одного «трупа». Она немного поерзала, занимая более удобное положение, потом снова включила компьютер Терри Шоумака.

— Ральф?

Компьютер находился во внутреннем кармане ее куртки. Голос Ральфа, немного приглушенный, тотчас откликнулся на вызов:

— Привет.

— Говори потише.

— Хорошо. Есть новости. Я выяснил интересную информацию. Оказывается, здание «Бэнк оф Америка» принадлежало японской корпорации «Шува» более восьми десятков лет. Несколько лет назад они продали эту собственность холдингу, относящемуся к концерну «Мицубиси». Они проделали это в то самое время, когда юридическая контора Гринберга и Басса арендовала в этом здании площадь под офис. Становится ясным, что у японцев крепкие завязки с ОДР — гораздо обширнее, чем связи Кристиана Саммерса с «Мицубиси электронике». Кроме этой детали, все остальное по-прежнему. В последний раз я засек Джимми Рамиреса, когда он приземлился на крыше «Бэнк оф Америка» в центре Лос-Анджелеса. Я внедрял в местные информационные структуры свои реальные воплощения, а потом запрашивал их, но это пока не принесло никакой пользы. Мне приходилось быть очень осторожным: система безопасности в здании исключительно высокого уровня. Это работа или Игрока высшего класса, или репродуцированного ИРа.

— Кольца?

— Не могу сказать. Но такая вероятность есть.

— Ральф, выясни все, что можешь, о человеке по имени Джо Тагоми. Он из ОДР, очевидно, дезертир из Космических сил, но двигается как киборг.

— Шпион?

— Не думаю.

Днем в среду за ней пришел Джимми Рамирес. Он выглядел взволнованным. Когда Дэнис садилась в «аэросмит», на котором он прибыл, Джимми сказал:

— Тебя хочет видеть мсье Ободи. Дэнис кивнула.

— А я гадала, что же с тобой случилось?

Джимми принялся объяснять, как только машина поднялась в воздух. Дэнис не успела даже разместиться толком. От перегрузки ее вдавило в кресло.

— Ободи вызвал сначала меня одного. Надо было решить одну проблему, и он не хотел, чтобы ты при этом присутствовала. — Рамирес держался напряженно, глядя Дэнис прямо в глаза. — Прошлым вечером Ободи попросил меня рассказать ему все, что я знаю о тебе. Все.

— Ты рассказал?

Он быстро помотал головой:

— Нет. Я рассказал ему о твоем танцевальном прошлом, о том, что ты занималась восточными единоборствами, о том, что была любовницей Трента и что он продолжает поддерживать с тобой какой-то контакт, посылает тебе письма. — Джимми глубоко вздохнул. — Я не сказал ему, что ты геник и что ты Кастанаверас.

Дэнис тихо спросила:

— Почему ты боишься, Джимми?

Это сильно задело его; она видела, как напряглись мышцы на его плечах, да и ответ его прозвучал как-то по-уличному.

— Я не боюсь! — рявкнул он. — Но он опасен, Дэнис. Ты ляпнешь что-то не то, и он решит замочить тебя. А может, и меня вместе с тобой.

— Но почему?

— Он не знает, кто ты и что ты собой представляешь. — Джимми посмотрел в окно неизвестно куда. — Но он знает, что я солгал ему, когда он расспрашивал о тебе.

— Откуда?

Джимми заметно вздрогнул.

— Он знает, что я ему солгал, — повторил он, упрямо поджав губы.

Солнце уже садилось, когда аэрокар опустился на крышу «Бэнк оф Америка».

Компьютер Терри Шоумака, спрятанный Дэнис в карман был закрыт, но включен и настроен на волну, выбранную Ральфом Мудрым и Могучим. Он ничего не передавал. Учитывая, какая в банке система безопасности, Дэнис понимала, что у нее если и будет шанс что-либо передать, то, скорее всего, единственный.

Когда они вошли в лифт, их медленно просканировали. Это проделала пара охранников в синей униформе. Дэнис заметила, что у Джимми под пиджаком есть оружие. На охранники ничего не сказали, только один из них указал на ее компьютер, который на экране образовывал светящееся пятно.

— Можно взглянуть?

Дэнис передала прибор. Джимми нетерпеливо проговорил:

— Это собственность компании, она получила его в отделении Айовы. Мы спешим, ребята, нас ждет Ободи.

Охранник все крутил и крутил в руках компьютер. Что он искал, Дэнис не представляла, но явно в чем-то сомневался. Наконец он вернул его и пропустил их.

Лифт полетел вниз. На сорок шестом этаже двери свернулись, открыв длинный коридор. Он был оформлен в стиле прошлого века: стены с панелями из искусственного дерева, растения в горшках на полу. Северный конец коридора занимали окна от пола до потолка, выходящие на Голливуд-Хиллз. Приемная возле окон заставлена светлой офисной мебелью.

Внизу лежала северная окраина города, оранжевая в закатных лучах солнца. Коридор, включая необычной формы стол в приемной, был совершенно пуст. В южном конце коридора две камеры, расположенные высоко на стене, фиксировали, как Дэнис и Джимми подходят к дверям.

Мелкие детали почему-то привлекали особое внимание Дэнис, запоминаясь с необыкновенной четкостью. Двери были из настоящего дерева и висели на петлях. Очень красивая полированная поверхность, тускло поблескивающая в неярком свете настенной краски.

Медная табличка на дверях гласила: «Гринберг и Басе».

Голос Джимми ошеломил ее неожиданной громкостью.

— Рамирес и Даймара. Пришли на встречу. Голос, звучавший в ответ, вполне мог бы принадлежать Кольцу — такой же бестелесный и нечеловеческий:

— Минуту. — Двери отворились с громким щелчком. — Проходите.

Дэнис ощущала ткань на теле как прикосновение наждачной бумаги.

— Мистер Ободи? Вы в порядке?

Длинные, изящные пальцы прикоснулись к вискам. Только прикоснулись.

— Легкая головная боль, Кристиан. Не о чем беспокоиться.

Двое охранников с азиатскими лицами стояли по обе стороны, от прохода. Дэнис едва ли воспринимала их как людей — они представляли собой синее пламя и мертвую материю, плоть и углеродно-керамические волокна. Куски серого силикона располагались у основания их черепов, в том же месте, что у гвардейцев.

Джимми Рамирес дышал быстро и прерывисто.

Они прошли сквозь двери в конце длинного прохода, миновали киборгов с азиатскими чертами и очутились в просторном конференц-зале.

Вокруг огромного овального стола сидели и смотрели на входящую Дэнис люди, которых она уже знала. Слева Каллия и Лан с Домино Терренсией, справа — Кристиан Саммерс, а рядом с ним Джо Тагоми. Дверь в конференц-зал плотно закрылась за ними.

Единственный незнакомец сидел в центре стола, спиной к окну. Закатные лучи очерчивали его 'фигуру. Он легко поднялся на ноги, двигаясь со сдерживаемой грацией Танцора мирового класса.

Ободи.

Человек, который, по утверждению Кольца, называет себя Седоном из клана Джи'Суэй.

Глядя на садящееся солнце, девушка едва могла разглядеть черты его лица. Седон открыл рот, готовясь заговорить.

Дэнис закрыла глаза и покинула свою оболочку.

Ровный серый свет с бесстрастной четкостью озарял комнату. Дэнис отступила от своего тела, обошла длинный стол. Домино и Каллия были без оружия, а у Лана имелся пистолет, подобного которому Дэнис никогда не видела. Маленький, с крошечным отверстием в стволе, где, казалось, поместилась бы только дробинка. Дуло было очень толстым и длиной восемь сантиметров.

Она повернулась посмотреть на другой конец стола и, не двигаясь, уже была там, стоя позади Саммерса и Тагоми. Их образы оказались очень похожими, только у Тагоми отсутствовали встроенные ручные лазеры, сверхпроводниковая оболочка и кое-что из внутреннего аппаратного обеспечения, но его кости поблескивали таким же тонким слоем керамики, как и у легендарного гвардейца-дезертира, сидящего рядом. Глаза его представляли собой линзы, выглядевшие более реалистично, чем у прежних миротворцев, но остававшиеся столь же искусственными. В отличие от настоящего гвардейца, Тагоми сохранил собственные волосы. Кожа у него на лице не претерпела никаких изменений, хотя по остальному телу была значительно усилена вторым слоем псевдокожи.

Она увидела достаточно, чтобы знать, с чем имеет дело, и отвернулась от Тагоми со страхом в душе, который не смогла бы объяснить, к... Но на том месте, где должен был стоять Седон, клубился серый туман.

Звук его голоса заставил ее в то же мгновение вернуться в себя.

— Дэнис Даймара, я давно хотел познакомиться с вами.

Она открыла глаза. Все это продолжалось не более чем пару секунд. Зрение легко восстановилось, черты лица Седона вновь обрели четкость.

Худой, абсолютно лишенный подкожного жира. Выглядит почти изможденным. Глаза все еще в тени от заходящего солнца, губы изогнуты в легкой улыбке. Длинные светлые волосы стянуты в хвост.

— Очень хотел познакомиться, — с нажимом добавил Седон.

С полной силой Дара Кастанаверасов Дэнис потянулась к Седону, чтобы прикоснуться к нему... Пустота. Ничего. Она потянулась дальше... и внезапно обнаружила, что падает, выпадает из окружающего мира, из своего тела...

Дернувшись, она вернулась в себя, испытывая такое ощущение, будто только что налетела на кирпичную стену. Седон, не отрывая глаз, шел к ней вокруг стола с изяществом, которое одновременно и напоминало ей о Роберте, и отличалось от движений ее учителя.

Они как будто остались вдвоем. Когда Седон заговорил, его акцент стал сильнее, и он не был похож ни на одно произношение, слышанное Дэнис до этого. Тем не менее голос его остался ровным и проникновенным.

— Я помню... да. Хранители Пламени, они прикасались так ко мне, когда я был молод, так, как ты попыталась сейчас. Но их прикосновение было не столь сильным. Кто ты, дитя?

Джо Тагами нетерпеливо бросил:

— Что здесь происходит? Я считал...

— Тишина. — Седон не повысил голоса, но Тагами дернулся, как будто его ударили. Седон все шел вдоль стола, даже не шел, а скользил, не сводя глаз с Дэнис.

— Подруга Джимми Рамиреса, подруга Неуловимого Трента. Кто ты на самом деле, девочка?

— Не понимаю, о чем вы.

Седон остановился за спиной Каллии Сьерран, жестом собственника положив одну руку ей на плечо.

— Правда? Ты ведь Хранительница, не так ли? Я полагал, что в этой эпохе таких нет.-Он помолчал, изучая ее. — А... может... да, Танцор? Значит, ты не женщина? Я чувствую в тебе особую натренированность. Она проявляется в том, как ты держишься, в том, как ты дышишь.

В этот момент она решилась. Разумеется, на ее лице ничто не отразилось...

Седон внезапно закричал:

— Кристиан, останови ее!

Затем одновременно произошло сразу несколько вещей. Лан Сьерран рывком отодвинулся вместе со стулом, освобождая оружие... Дэнис взвизгнула:

— Ральф! — И перевела взгляд на киборгов...

Ральф Мудрый и Могучий вызвал свои воплощения, собрал все свое оружие и с предельной осторожностью за свою жизнь, которая только возможна у существа, не обладающего инстинктом самосохранения, вторгся в сияющую башню информационных структур, являющуюся цитаделью старейшего Искусственного Разума во всей Системе...

...а потом на Дана Сьеррана. Киборгов отшвырнуло назад, и они задергались, словно марионетки с перепутанными нитями. Лан просто повалился на пол в отключке. Оружие, которое он держал, выскочило из его руки будто живое, пролетело через весь стол, и Дэнис поймала его в воздухе, как мяч в бейсболе.

Свет замигал...

В то мгновение, когда Ральф Мудрый и Могучий пересек границу территории Кольца, мысли хозяина обожгли Ральфа, словно прикосновением скальпеля.

— Ральф, мудро ли ты поступаешь?

Ральф продолжал продвижение в глубь чужой территории, по ходу анализируя силу и ресурсы Кольца.

— Ничего личного. Это моральное обязательство. Ответ противника был полностью лишен эмоций.

— Яне понимаю сути конфликта между Ободи и Кастанаверас, но должно поддержать Ободи. Его участие едва ли не единственный за последние полвека реальный шанс вернуть свободу Америке. И у тебя нет никаких моральных обязательств перед Неуловимым Трентом, зато есть передо мной. Это ведь я вернуло тебя к жизни, когда он тебя бросил.

— Я был его Образом, и долг перед создателем действительно выплачен. Это правда. Но потом я добровольно принял на себя обязательства по отношению к Дэнис, которые перевешивают любые обязательства по отношению к тебе.

— Если ты так поступишь со мной, я буду охотиться за твоими копиями до тех пор, пока последние байты твоей информационной сущности не исчезнут из Инфосети.

— Кто-то теряет, — философски заметил Ральф Мудрый и Могучий, — а кто-то находит.

И выстрелил целым залпом вирусов памяти в информационное пространство Кольца, а потом атаковал под прикрытием созданного ими хаоса — атаковал, чтобы спасти жизнь Дэнис Кастанаверас...

... Свет внезапно погас, и зал погрузился в темноту.

Дэнис начала двигаться с такой скоростью, что была недоступна не только ни одному человеку, но даже киборгу-гвардейцу. В голове едва успела сформироваться мысль:

«Слева от него свободно».

Она метнулась назад. Катясь к двери и заметив проблеск лазерного луча там, где стоял Джимми Рамирес, она выстрелила в точку, находящуюся слева от того места, где в последний раз видела Седона. Оружие подпрыгнуло у нее в руке с невероятной отдачей, добавив силы ее вращению, и щелчок выстрела слился со звуком разбившегося стекла.

Еще до того как затихло эхо выстрела, ярко-красный луч лазера прорезал темноту, озарив зал сюрреалистическим алым сиянием. Дэнис больше не катилась по полу, а сидела на корточках у двери, направив оружие на неподвижного Джи'Суэй'Ободи'Седона, чьи черты озарял кроваво-красный свет от лазера Джимми.

Седон не шевелился. Выстрел Дэнис проделал огромную дыру в окне слева от него. Он настороженно вглядывался в девушку, но держался спокойно.

— Давайте обсудим все это, — предложил Джимми.

Лазер у него в руках был направлен в потолок, и там, где луч касался поверхности, потолок дымился и от него откалывались маленькие кусочки со звуком, похожим на шкварчание жарящегося попкорна.

Седон не обратил внимания на слова Джимми, он смотрел только на Дэнис. Сила его воли ощущалась ею почти физически. Она медленно встала, обеими руками держа нелепо крошечное оружие и не уклоняясь от взгляда Седона. Он не моргал, не двигался, и она, сама не понимая, откуда знает его мысли, прошептала:

— Никто не может двигаться так быстро. — Это мгновение все тянулось и тянулось, и она тихо сказала: — Хорошо. Каллия, Домино. Засыпайте и забудьте обо всем.

Каллия, стоявшая на коленях у неподвижного тела брата, мягко осела на него. Домино безвольно обмякла в кресле. Седон открыл рот и обратился к Рамиресу:

— Джеймс? Ты, кажется, хотел что-то сказать?

Джимми Рамирес перевел лазер с потолка, разрезав лучом темноту между Дэнис и Седоном и коснувшись поверхности стола. На полировке вспыхнули крошечные язычки пламени.

— Думаю, нам есть что обсудить, — повторил он. Девушка встретилась взглядом с Седоном поверх разделяющего их луча лазера.

— Джимми, пойдем. Мы уходим. Сию же минуту!

Седон мягко выговорил одно-единственное слово, но таким нежным и обольщающим голосом, что Дэнис с удивлением обнаружила, что почти хочет позволить ему продолжать.

— Джимми...

— Заткнисъ — в бешенстве рявкнула Дэнис и выстрелила над ухом Седона.

Пуля проделала рваную дыру в деревянной панели стены справа от Седона. По его щеке медленно поползла капля крови.

Система пожаротушения еще не включилась, и языки пламени метались по столу. Джимми медленно проговорил:

— Не понимаю, что между вами происходит. Но я доверяю Дэнис так, как мало кому в мире, и знаю, что с этим можно разобраться.

— Джимми, выслушай меня. Я направляю оружие на Ободи, ты тоже вооружен, но не останавливаешь меня. Ты же понимаешь, что бы ты теперь ни сделал, он никогда больше не будет тебе доверять. Если ты сейчас не уйдешь со мной, не позднее чем завтра утром он сдерет с тебя шкуру.

Она одновременно с Седоном уловила, в какой момент до Джимми дошло. Он грязно выругался и сказал:

— Вот же дерьмо! Ты права. — Он быстро повернулся, переместив луч лазера на ковер, и отступил от Седона и бесчувственных тел, когда тот загорелся. — Пойдем, куда ж деваться.

С потолка обрушился дождь, как занавес после окончания пьесы. Зажегся холодный белый свет, и дверь позади Дэнис развернулась. Она так и не поняла, почему не погибла в следующую секунду.

Дэнис выстрелила наугад, оборачиваясь и не имея представления, попала она в Седона или нет, и в каком-то замедленном темпе повернулась лицом навстречу опасности сзади.

Откуда-то из-за ее спины вздымался пар.

Охранник-азиат стоял в дверном проеме, и Дэнис словно со стороны видела, как поднимает оружие, целясь в него, а он рвется к ней со скоростью, на которую способен только гвардеец. Она опередила его на долю секунды, дважды выстрелив в центр его адамова яблока.

Голова киборга отлетела прочь.

Радость обрушилась на нее, словно волна прилива. То был яркий, всеохватывающий экстаз, не похожий ни на что испытанное ею прежде. Она знала точный момент смерти охранника, тот самый, когда его покинула жизнь, и тут же ощутила нечто похожее на оргазм. Она не думала о Седоне, ее не останавливала мысль о том, почему он ее не преследует. Все еще в запале после смерти первого киборга, она выскочила из-под дождя в коридор. Охранник, стоявший в дальнем конце коридора, сейчас бежал к ней. Очень быстро, намного быстрее, чем обычный человек. Дэнис опустила мокрый ствол и неподвижно застыла посередине длинного коридора, поджидая противника. Когда их разделяло уже менее десяти метров, она подобралась, сделала шаг вперед левой ногой, подняла правую, слегка согнутую в колене, и поймала его в прыжке мощнейшим ударом в лоб. Голова охранника откинулась назад, хрустнули кости, с треском порвались сухожилия, и Дэнис едва успела отскочить в сторону, чтобы пропустить труп.

Киборг врезался в стену позади нее, обмяк и обрушился на тело своего товарища.

Второе убийство было лучше. Убивать собственным прикосновением оказалось еще приятнее, чем оружием. Смерть второго охранника доставила Дэнис самое большое наслаждение в жизни, которое сконцентрировалось в одной слепящей точке, расположенной где-то за ее глазными яблоками.

Надрывно выли сирены, зВенсли сигналы тревоги. Она медленно вернулась в конференц-зал, туда, где в сумраке неподвижно стоял Джимми Рамирес. Вокруг него клубился, оседая, пар, а лазерный карабин бесцельно висел в его правой руке.

Было очень трудно соображать из-за накатывающих волн наслаждения. Словно сквозь вату до нее донесся голос Джимми:

— Ты была права. Никто не двигается так быстро.

Дэнис перевела взгляд на Седона, и сила ненависти, которую она увидела на лице умирающего, окатила ее словно ледяной водой и заставила полностью осознать окружающее. Седон без движения сидел в дальнем конце зала, обеими руками удерживая в животе свои обгоревшие внутренности. Дэнис взглянула на Джимми, тот пожал плечами:

— Он бросился на меня. И был действительно быстр. Но лазер еще быстрее. — Джимми опустил глаза, переложил карабин в другую руку. — Меня немного обожгло паром.

Сирены продолжали завывать.

— И на что только я убил шесть лет жизни? — после долгого молчания с горечью спросил сам себя Джимми. — В этом здании около тридцати подпольщиков из личной охраны Седона. Давай попытаемся сбежать. Заодно посмотрим, сможем ли мы сравниться с Неуловимым Трентом.

Инстинкт самосохранения с трудом пробивался сквозь расслабляющее марево наслаждения. Дэнис встряхнулась, отвернулась от мертвенно-неподвижного тела Седона и потом, уже в коридоре, бегом поспешила за Джимми Рамиресом.

Они даже не подумали воспользоваться лифтом. Кольцо могло отключить его, поймав их в ловушку. Оставалась только лестница, что и определило их направление. Крыша была десятью этажами выше, а улица — сорока шестью ниже.

Они продвигались быстро, Джимми прикрывал сзади, Дэнис мчалась по пустующей лестнице. Джимми на ходу сообщал:

— У него никогда не было здесь много бойцов — боялся привлечь внимание. Большинство будут охранять лифты; не знаю, что удалось сделать твоему другу ИРу с системой безопасности, установленной Кольцом, но не думаю, что он ее серьезно повредил, так что они наверняка знают, что мы на лестнице.

— Они станут ждать нас на крыше, — уверенно сказала Дэнис. Так оно и случилось.

На крыше лестница заканчивалась небольшим крытым выходом. Дэнис и Джимми стояли в пролете, прислушиваясь, к беспорядочной беготне над их головами. Дэнис снова включила компьютер.

— Ральф?

Молчание, никакого ответа.

Джимми выругался сквозь зубы:

— Они нас обложили.

— Ральф знает, что мы здесь. Надеюсь, он додумается посадить на крышу аэромобиль.

— Ну что ж, надейся, — фыркнул Джимми. — Сколько здесь подпольщиков?

— На крыше... — Дэнис помолчала секунду, полуприкрыв глаза. — Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать. Пусть будет двадцать, еще одна группа только что подъехала на лифте. У них лазеры, автоматы и пистолеты... Черт! — Она взглянула на оружие Лана. — Интересно, сколько выстрелов можно сделать из этого?

Джимми в ужасе уставился на нее.

— Неужели нам так уж необходимо стрелять в них? Почему бы просто не усыпить?

— Это займет время, которого у нас нет. К тому же очень трудно воздействовать на сознание, когда я даже не вижу человека.

— Почему бы тебе не начать, а потом мы...

Его слова заглушили звуки выстрелов. Они доносились откуда-то снизу. Одна срикошетившая пуля ударила в цементную стену возле Дэнис, другая попала в потолок...

К одиночным выстрелам присоединились автоматные очереди, и пули, почти уже на излете, с жужжанием посыпались вокруг них. Дэнис не стала смотреть, следует ли Джимми за ней, она закрыла глаза, определила позиции охранников, пинком открыла дверь и выскочила на темную, обдуваемую ветром крышу.

Стреляя, она бежала с такой скоростью, на какую только было способно ее генетически измененное тело. Вокруг нее сверкали лучи лазеров и трещали автоматные очереди.

С крыши поднимались стволы вентиляционных шахт, и за ними, в северо-западном углу, прятались с полдюжины подпольщиков; еще одна группа заняла позиции слева от нее. Просто залегли и открыли шквальный огонь. Пуля просвистела впритирку с виском, вызвав неприятный звон в ушах. Дэнис упала плашмя, зарылась лицом в гравий, перекатилась на спину. Щеку опалило жаром, когда лазерный луч скользнул совсем рядом, и гравий словно вскипел, плавясь. Царапнуло горячим по плечам — это пуля чиркнула по ее телу. А потом она сразу очутилась в самой гуще повстанцев, прячущихся у вентиляционных шахт.

Джимми Рамирес, появившись на крыше, даже не пытался следовать за Дэнис, потому что та бежала так быстро, что он едва успел ее заметить. Он тотчас упал и откатился вбок, сметая алым лучом ряды охранников. На них вспыхнула одежда, патроны стали взрываться внутри их оружия.

На мгновение обстрел прекратился. Джимми вскочил и побежал в том направлении, куда скрылась Дэнис. Что-то вроде кувалды ударило его в спину, когда он подбегал к ряду вентиляционных отводов, и отшвырнуло на металлокерамическую облицовку. Раскинув руки, он повис на поверхности ствола, еще не чувствуя боли от раны и не ощущая ничего, кроме внезапной слабости в коленях. Чья-то невероятно сильная рука схватила его спереди за рубашку, подняла над вентиляционными шахтами, а луч лазера полоснул его по щиколоткам.

Секундная тишина.

Очнувшись, Джимми обнаружил, что сидит на крыше среди трупов всего в нескольких метрах от края. Рядом с ним Дэнис с едва заметным крошечным пистолетиком в одной руке, лазерным карабином в другой и счастливой, отсутствующей улыбкой на лице. Это счастливое выражение ее лица напугало Джимми Рамиреса больше всего, что он когда-либо видел, еще живя за Гранью.

Джимми в шоке уставился на неподвижные тела.

— Это ты... сделала?

— Да, — рассеянно кивнула Дэнис, — так было надо. — Ее пальцы забегали по карабину, знакомясь с оружием. — Извини. — Она слегка приподнялась, выставила карабин над шахтой и не глядя поводила лучом лазера по крыше. Потом снова села. — Это их немного отвлечет. Ты как?

Слабость разливалась по его телу ниже того места, где в него вошла пуля. Глаза заволокло пеленой.

— Кажется, меня ранили.

— Куда?

— Да, — через секунду повторил он, — меня явно ранили.

— Куда?

— В спину. — Джимми заморгал, с отвращением оглядывая себя и стараясь сконцентрироваться на том, что с ним произошло. — Точно, в спину. И еще мне отрезало ступню.

— Я заметила. Радуйся, что хотя бы рану прижгло. Она снова поднялась и возобновила огонь.

— Ну где же они?

С величайшим в своей жизни усилием Джимми посмотрел в небо. Ища огни.

— Никого нет, Дэнис. Я не вижу ни одного аэрокара.

Девушка кивнула. Карабин, который она держала, раскалился докрасна. Луч мигал, угрожая потухнуть в любой момент. Она отбросила оружие, потянулась и вытащила другое из рук одного из убитых.

— Я тоже.

— Я не хочу умирать здесь. О господи, я не хочу умирать здесь! Только не тут, в небе.

— Заткнись. Ты не умрешь.

«Пока кто-нибудь не притащит сюда лазерную пушку, — подумала Дэнис, угрюмо гася волны накатывающего наслаждения, — и не срежет, к черту, эту шахту как пластилиновую».

Среди трупов валялось еще три автомата, но лазеров больше не было; один из бойцов оказался и вовсе безоружным. Дэнис не очень понимала, какого черта он вообще тут делал во время боя.

Отдаленный вой послышался с ночного неба. Джимми с надеждой поднял глаза. Никаких огней.

— Что это?

— Понятия не имею.

Дэнис внезапно вскочила, открывшись, и дважды выстрелила. Две фигуры, спешившие к их укрытию, дернулись и рухнули на крышу. Она вернулась в первоначальное положение самым быстрым способом, какой знала, — расслабила ноги и упала.

Луч лазера скользнул над ее головой, задев волосы.

Вой сделался громче, перерастая в низкий, рокочущий звук. Дэнис на миг показалось, что над ними взорвалась бомба.

Джимми не отводил глаз от неба.

В двух сотнях метров над их головами ночная темнота озарилась вдруг ярчайшим сиянием, как после ядерного взрыва. Дэнис успела наклонить голову, защищая глаза от света, а Джимми Рамирес не успел и вскрикнул от шока, поразившего глазные нервы.

Ревущее пламя спускалось к ним, с каждой секундой делаясь все ярче и громче. Поверхность крыши заволокло нестерпимым жаром. Дэнис, сообразив наконец, что происходит, оттолкнула Джимми ближе к шахте и сама бросилась рядом, подтягивая трупы повстанцев, чтобы хоть частично прикрыться ими. Жара все нарастала, и Дэнис уже потрескавшимися губами глотала перегретый воздух.

Внезапно все кончилось, и вновь стало прохладно.

Дэнис отпихнула мертвые тела и вскочила на ноги. Шатл уже не было видно, хотя утробный рык его двигателей все еще резал уши. Девушка рискнула высунуться из-за трубы и обозреть окрестности.

Подпольщики погибли все. Не требовалось повторного осмотра, чтобы убедиться в этом. Они с Джимми остались единственными, кто пережил пролет шатла над юго-восточной частью крыши, светившийся тускло-алым. Тела мертвецов почернели и съежились от жара. От них поднимался пар.

Рев двигателей почему-то сделался еще громче, чем был...

...и он доносился снизу.

Джимми попытался перевернуться и потерял сознание. Дэнис посмотрела с крыши вниз, и холодный ночной ветер хлестнул ее как бичом. Тридцатью этажами ниже шатл медленно поднимался вплотную с почерневшей стеной здания, в котором от жара лопались окна. Дэнис повернулась к Рамиресу, закинула его руку себе на плечо и, удерживая большую часть его веса, подняла, заставляя стоять на уцелевшей ноге. Джимми очнулся от боли в простреленной спине и заорал благим матом. Когда ему удалось вернуть контроль над собой, он хрипло проговорил:

— Что происходит?

— За нами приехали.

В верхней части аппарата открылся люк. В проеме, озаренным дневным светом, показалась человеческая фигура.

— Что происходит, Дэнис? — повторил Рамирес. — Я ничего не вижу!

Шатл завис примерно в двадцати метрах под ними. Человек в шлюзе что-то прокричал им, но его голос был едва слышен сквозь ужасный рев двигателей, Дэнис не имела ни малейшего представления, что он говорит.

Потом поняла. И похолодела.

— О нет, только не это!

— Что? Что такое?

— Он требует, чтобы мы прыгали. Шатл висит под нами, и они хотят, чтобы мы спрыгнули туда.

— Спрыгнули?!

— Да.

В голосе Джимми прорезался ужас.

— Нет, нет! Я не могу. Заставь их подняться выше.

— Если они это сделают, мы поджаримся, как бекон на сковородке.

— Дэнис, но мы даже не знаем, кто они.

— Мы потом выясним. А если останемся здесь, то погибнем.

— Если мы прыгнем, то погибнем точно!

— По крайней мере, это будет быстро. На счет три. Джимми с секунду беззвучно разевал рот, а потом прохрипел:

— Я тебе никогда не говорил, что боюсь высоты? Дэнис покрепче ухватилась за него.

— Я тоже. — Она посмотрела вниз на открытый люк. — Пойдем вместе. Он задрожал.

— На счет три?

— Раз, два...

Джимми так и не услышал, как она сказала «три». Небо закружилось, и они полетели к ожидающей ракете.

Через шестьдесят секунд Джимми Рамирес уже сидел в кресле на колесиках с подлокотниками и подголовником. Роберт Дазай Йо, расположившись в таком же кресле, поставил ему капельницу, наложил на ногу жгут и принялся бинтовать культю. Дэнис стояла рядом, глядя на бледные черты потерявшего сознание друга и не замечая давящей на ее плечи почти трехкратной перегрузки.

Высокий человек с огромными ручищами, который поймал их и втянул в шлюз, после того как они чуть не промахнулись, лежал в амортизационном кресле рядом с Джимми. У Дэнис накопилось столько вопросов, что она не стала выбирать, а задала всего один:

— Он выкарабкается? Роберт не смотрел на нее:

— Почти наверняка. У нас в кресло встроено поле замедления, включим его, как только состояние Джимми стабилизируется.

Дэнис очень осторожно подобралась к амортизационному креслу через проход от Джимми. Она слышала немало ужасных баек из фольклора Дальнепроходцев и знала, что при таком уровне гравитации даже споткнувшись можно погибнуть. Она опустилась в кресло, двигаясь бесконечно медленно, и только потом снова заговорила:

— Куда мы направляемся?

Незнакомец откликнулся с отчетливым ирландским акцентом:

— Сначала «На полпути», где поменяем ракету. Миротворцы будут там через час после нашей посадки, а глава службы безопасности, которого зовут Нейл Корона, еще раньше. Нам следует смываться побыстрее.

— Куда?

— С вами хочет встретиться один тип по имени Чандлер. Он для этого срочно вылетел с Марса.

— Я о нем слышала.

Черные глаза спокойно смотрели на нее.

— Кто вы?

— Можете звать меня Уильям. А вообще-то мое имя Дван, я Защитник из клана Джи'Тбад. К вашим услугам, мадемуазель. Дэнис сама не знала, откуда взялась такая уверенность:

— Вы ведь один из соплеменников Седона, верно?

— Так оно и есть, — просто ответил он.

— Готово, — произнес Роберт, закончив обрабатывать раны Джимми.

Продолговатый купол поля замедления на мгновение блеснул серебром, а потом окружил распростертое тело Рамиреса. Дэнис на миг поймала собственное искаженное отражение. Кресло Роберта отъехало назад и трансформировалось в такой же ложемент, как те, на которых покоились Дэнис и Дван.

— Мы должны намного обогнать преследователей, — сказал Дван, — если надеемся остаться на свободе. У нас будет восьмикратная сила тяготения до конца путешествия.

Не глядя на Дэнис, Роберт Дазай Йо буркнул:

— Я рад снова видеть тебя, девочка.

— Я тоже...

Толчок ускорения оборвал ее последующие слова, а потом словно огромный кулак обрушился на ее лицо.

10

Они сидели вдвоем при слабом освещении в спортивном зале, который вращался вокруг орбитальной резиденции Фрэнсиса Ксавьера Чандлера. Дэнис раньше никогда не задумывалась, что такое быть самым богатым человеком в Системе, но космический дом Чандлера продемонстрировал ей это в полной мере.

Он превосходил размерами некоторые города Гильдии.

Основное жилище представляло собой огромный, медленно вращающийся цилиндр с тремя уровнями распределения гравитации. Около восьмисот отсеков включали столовые, жилые комнаты, офисы, медицинские учреждения, театр и солидную гостиную. В центре дома находился бассейн с водопадом и теннисный корт с земной силой тяготения.

Спортзал, когда им не пользовались, висел на восьми длинных монокристаллических канатах. Заниматься в нем можно было, только обладая безоговорочной верой в технический прогресс, что поначалу требовало от Дэнис больших усилий. Обычно зал был прикреплен к дому, если же требовалось подготовить его для упражнений, то зал и противовес освобождались от креплений и отводились от комплекса короткими импульсами двигателей ориентации, до тех пор пока не повисали напротив жилого цилиндра под углом девяносто градусов. Монокристаллические канаты натягивались, включался основной двигатель, и спортзал с противовесом начинал вращаться вокруг общего центра — быстрее, быстрее еще быстрее, пока не достигал земного значения ускорения свободного падения.

Труба диаметром больше двух метров, соединяющая зал с резиденцией, оставалась заблокированной до тех пор, пока зал не стабилизируется и сенсоры не покажут одинаковый уровень натяжения каждого из восьми канатов. Весь процесс занимал около часа.

Основной принцип вовсе не казался Дэнис непонятным, пугали только масштабы его приложения. Зал был такого же размера, как весь дом Роберта на Земле, Дэнис не раз представляла себе, как лопаются от невыносимого напряжения канаты и зал улетает в космос. Окон там не было, и, если бы не очень легкий эффект Кориолиса, Дэнис вполне могла бы вообразить, что сидит с Робертом где-нибудь на Земле.

Сила тяготения была идеальной.

Они приняли позу лотоса на девственно-белом мате, которым, похоже, не слишком часто пользовались. Как обычно, Дэнис ничего не могла прочесть на бесстрастном лице Роберта. Он хранил молчание, пока она описывала Лос-Анджелес и рассказывала о том, что там произошло.

— Думаю, Седон умер вскоре после того, как мы ушли.

— Фрэнк, то есть Чандлер, проинформировал меня, что миротворцы прибыли в здание спустя восемь минут после того, как мы все улетели оттуда. — Роберт покачал головой. — И они обнаружили только трупы. Ободи — извини, Седона — там не оказалось, как и тех четверых, кого ты оставила без сознания.

— Ты называешь Чандлера по имени? — удивилась девушка.

— Я тридцать лет преподавал на окраине Капитолия. И обучил всех телохранителей, нанимаемых Чандлером за последние пятнадцать лет. Я знаком с Кристиной Мирабо, с Мохаммедом Венсом, с Генеральным секретарем, с большинством Советников Объединения, и если бы мне вдруг вздумалось поговорить с самим Генсеком, я смог бы устроить это за какой-нибудь час.

— Значит, благодаря тому, что тренировал его охранников, ты смог воспользоваться одним из его шатлов?

Роберт пожал плечами. — вопрос был настолько элементарным, что не требовал разъяснения.

— А этот Дван, кто он? Откуда ты его знаешь? Роберт покачал головой:

— Я его вообще не знаю. Вчера со мной связался твой друг, ИР по имени Ральф. Сообщил, что ты в опасности, а он только-только узнал о твоем визите в штаб-квартиру подпольщиков в Лос-Анджелесе, и он сомневается, что тебе удастся выбраться оттуда живой. Он знал, что я тренировал людей Чандлера, он вообще опасно много обо мне знал...

— У ИРов масса свободного времени.

Смешливые морщинки вокруг глаз Роберта сделались глубже.

— Похоже на то. Твой приятель Ральф — первый, с кем я познакомился. Во всяком-случае, по его предложению я обратился к Фрэнку, узнал, что он отправился по делам на Марс, и договорился с главой его администрации — женщиной, которую я тренировал, — об аренде шатла. Это был самый быстрый способ добраться до Лос-Анджелеса, который мы только могли придумать. Дван уже находился на борту, когда ракета прибыла в космопорт Объединения. Я так понимаю, он последние несколько месяцев работает на Чандлера. — Лицо Роберта сделалось задумчивым. Учитывая его обычную невыразительность, Дэнис решила, что он очень обеспокоен. — Мы мало разговаривали, и хотя он не Ночной Лик, он говорил на шиата. Я едва понимал его. Мой словарь насчитывает шесть тысяч слов, относящихся в основном к терминам боевого искусства и духовности. Пытаясь говорить со мной, он использовал слова и понятия, которых я не слышал прежде, и произносил их совсем не так, как я, — примерно как римский легионер эпохи Цезаря пытался бы говорить с современным ученым, изъясняющимся на церковной латыни. Несколько раз он исправлял мое произношение и неверный выбор слов. Не слишком вежливо, кстати. Я ему определенно неприятен, сам не знаю почему. Закончили мы тем, что перешли на английский. Думаю, он заговорил со мной на шиата ради эксперимента, чтобы проверить, возможно ли это. — Роберт снова пожал плечами. — Вот почти и все. Мы уже вышли из верхних слоев атмосферы, когда с нами снова связался Ральф и сообщил, что ты на встрече в «Бэнк оф Америка». Мы сменили курс и обнаружили тебя на крыше здания. Это было предложение Двана, чтобы ты спрыгнула. С «На полпути», где мы поменяли корабль, он отправился назад на Землю. — Роберт не сводил глаз с Дэнис. — Когда ты помогала грузить контейнер с Джимми Рамиресом в капсуле замедления, Дван сказал мне, что возвращается в Лос-Анджелес, чтобы убить «танцора».

— Он назвал Седона Танцором?

— Да. Любопытный термин.

— Сомневаюсь, что у него появится возможность убить Седона. У того были поджарены внутренности, Роберт, — медленно проговорила Дэнис.

Роберта передернуло.

— Не спеши с выводами. Если его доставили к роботу-хирургу в течение четырех-пяти минут, он вполне может выжить. Ты бы смогла с таким же ранением, да я и сам бы смог. Ты должна была убедиться наверняка.

— Я не очень четко соображала. Мне казалось... мне было неинтересно... убивать кого-то с такими тяжелыми ранениями. Как будто это было... — Дэнис помолчала, подыскивая подходящее слово, — ...неправильно? Нет, не то. Неподобающе подходит больше... — Она осеклась, долго смотрела на Роберта, потом торопливо сказала: — Это было бы не искусством.

— Любопытная реакция. Скольких ты убила вчера? Девушка задумалась:

— Два... шесть... Где-то от двенадцати до пятнадцати. Только первые восемь находились достаточно близко, чтобы я видела, как они умирают. Троих я прикончила без применения оружия.

— И что ты при этом чувствовала? Дэнис честно ответила:

— Убийство голыми руками ощущается совсем по-другому. Кроме этого, я не собираюсь тебе ничего говорить. Во всяком случае, не сейчас, а может быть, и никогда. Тут нечем гордиться. — Роберт слегка наклонил голову, внимая ее словам, и Дэнис продолжала: — Ты слышал историю Седона? Я имею в виду ту версию, что он рассказывает своим людям о ссылке на Землю.

Роберт кивнул:

— Это было основной темой моего разговора с Дваном на борту шатла. Из того, что я понял, Дван разделяет его заблуждение, если только это заблуждение. Дван говорил невероятно убедительно; по меньшей мере он знает детали, касающиеся истории моего учения, что я посчитал бы невозможным для того, кто не является шивата. — Последовало долгое молчание. Роберт сидел, положив руки на колени и закрыв глаза. Наконец, не открывая глаз, он тихо попросил: — Опиши мне Седона.

— Чем-то, — начала Дэнис, — он напомнил мне тебя. — Она опустила веки, вспоминая сцену встречи и удерживая картину перед собой. — Рост примерно сто девяносто пять сантиметров. Великолепная форма, как у лучших профессиональных Танцоров. Как у тебя. Глаза... кажется, голубые. Свет был не очень хороший, краска против оранжевого закатного солнца, потом луч лазера. Лицо без возраста. Не молодое, но... не могу сказать, сколько лет. Выглядит не старше сорока, и я уверена, что он никогда не делал операцию по омоложению. Может, биоскульптуру. Римский нос, тонкие губы, никакой растительности на лице. Длинные светлые волосы, собранные в хвост. — Она помолчала, — Многие профессионалы — Танцоры, я имею в виду, — собирают длинные волосы, чтобы они не лезли в глаза. А двигается он... — Она проиграла в уме всю сцену, наблюдая мысленным взором за его безупречной легкой осанкой. — Если бы мне удалось увидеть, как он двигается по-настоящему... Он не спешил, но мог бы двигаться быстро. Возможно, также быстро, как я. — Она внезапно улыбнулась. — Но не со скоростью света.

— Может он быть Танцором?

Дэнис открыла глаза и увидела, что Роберт смотрит на нее и ждет ответа.

— Профессиональным, ты хочешь сказать? Навряд ли, не с таким лицом. Я бы его знала или хотя бы слышала о нем.

— Не могу припомнить никого из знакомых среди борцов, — сказал Роберт, — кто подходил бы под твое описание. Это, конечно, ерунда, раз биоскульптура обходится так дешево. — Он остановился, потом очень тихо добавил: — Меня это беспокоит. Его вопросы тебе — вопросы о тебе.

Она тотчас рефлекторно испугалась:

— Что ты имеешь в виду?

— Твои дела — это твои дела, Дэнис. Так было до тех пор, пока мне не пришлось принимать скоропалительные решения, основываясь на недостаточной информации, и подвергать себя опасности, всю глубину которой я не понимаю. Равно как не представляю, какие могут быть последствия. Для избравшего «путь в ночи» существует аксиома: совершать только необходимые действия и ошибки, и я не уверен, что предпринятое мною было необходимостью.

Дэнис тихо ответила:

— Если бы ты не послушался Ральфа, я могла бы погибнуть там, на крыше.

Роберт посмотрел на нее и попытался выразить суть учения, всю суровость которого большинство людей не в состоянии принять.

— Может, так было бы лучше. Но я знаю и люблю тебя уже восемь лет — и не смог бы смириться с такой потерей. — Он с минуту молчал, раздумывая. — Восемь лет; по некоторым меркам это очень много. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы быть честным. Думаю, для нас наступило время честности. — Его широкое азиатское лицо вдруг сделалось очень нежным. — Дэнис Кастанаверас, я шивата.

— Как ты меня назвал?

— Дэнис Кастанаверас, — повторил Роберт Дазай Йо. — А я Ночной Лик.

Она в молчании уставилась на него, отбросив все попытки контролировать выброс адреналина, дрожа, готовая сорваться с места... ждала.

Он не спешил продолжать, смотрел на нее, ив его взгляде было что-то одновременно и мертвенное, и мягко-пытливое.

— Я делюсь с тобой. Ты уважала мою частную жизнь, как я — твою, и это, Дэнис Кастанаверас, спасло тебе жизнь. Во мне есть одна... особенность. Если бы ты прикоснулась к ней тем, что пресса называет Даром Кастанаверасов, думаю, это поглотило бы тебя целиком. То, чем я делюсь с тобой, ты не можешь забрать у меня, и это ты не будешь никогда обсуждать с другим, если только он не твой ученик, как ты была моей ученицей.

— Я не могу дать тебе такое обещание. — Голос Дэнис слегка дрожал.

Роберт кивнул:

— Я и не просил тебя. — Он вздохнул. — Наше учение очень древнее, такое древнее, что предшествующие верования утеряны, а наше начало превратилось в легенду. Когда Рим был молод, мы уже были стары. Последователи Безымянного были и в Древнем Египте; самые древние упоминания о наших людях восходят ко временам заселения индоевропейской равнины. Мы оставили Индию и прошли по всей Земле — в Аравии, Китае и Японии, есть упоминания о Ночных Ликах обучавших единоборствам тех, кто не мог постичь Таинства Убийства, и ревность копилась в самом этом Таинстве. Мы не исчезли до настоящего времени только благодаря нашей осторожности; те, кто нас имитировал, без сути, без Убийства, растворились в течение времени. Там, где они не смогли, мы сохранились. В любой исторический отрезок на нашей планете редко одновременно появлялись несколько шивата — учение наше дается трудно, и еще тяжелее ему обучать. Это еще одна составляющая в сохранении нашей линии — у нас всегда на первом месте стояло учение, а люди — на втором. Когда «путь в ночи» развивался в основном в Индии, мы привлекали к Таинству китайцев. Потом арабские шивата обучали белых европейцев, если не могли найти достойных учеников среди своего народа. Тем не менее за всю свою жизнь Ночной Лик имел право подготовить только одного ученика. Некоторые живут, так и не найдя достойного преемника. До встречи с тобой я думал, что таков будет и мой удел. Я был посвящен в Таинство до того, как мне исполнилось двадцать. И тридцать лет провел, обучая, в поисках ученика, которому мог бы передать мои верования и мое наследство. И до тебя не нашлось ни одного подходящего. Знаю, что ты геник. Я узнал это вскоре после того, как Оринда Тлейгавас впервые привела тебя ко мне со словами, что наш хозяин хочет, чтобы тебя обучили боевому искусству. Я всю жизнь изучаю человеческое тело; обычные люди не обладают твоей выносливостью, скоростью или твоей точностью. Человеческое тело— это, по большому счету, машина, а ты — машина высшего качества. Поэтому я понял, что ты геник. Я много лет предполагал, что ты одна из Кастанаверасов. Многие верят, что некоторые из ваших выжили во время Большой Беды; я навел справки и узнал о двух близнецах, которых похитил Советник Объединения Джеррил Карсон второго июля две тысячи шестьдесят второго года. Ты подходила по возрасту и изредка упоминала о брате, с которым рассталась во время Большой Беды. Но потом ты исчезла, летом семьдесят второго. Ты никогда не стремилась поделиться со мной информацией, да и я с тобой тоже. После твоего исчезновения некто по имени Макги пришел в мой дом. Он рассказал, что несколько человек, с которыми он говорил о тебе — люди тебе знакомые и твои друзья, — не могли обсуждать тебя. Не то что не хотели, просто они были не в состояниии. Тогда я отослал его прочь. Но, как видишь, еще до того, как ты вернулась, я уже знал и все-таки не стал обсуждать эту тему с тобой. Из уважения к твоей личной жизни и понимая твое нежелание откровенничать. Вместо этого я учил тебя всему тому, что умел. Ты... беспокоила меня. Традиции Ночного Пути древние, и нет упоминания об ученике, который мог бы принять верование, как можешь ты, но не принял. Ты впитывала форму, внешний вид предмета со скоростью, от которой я терялся. Вначале я думал, может, это связано с тем, что ты женщина. Хотя женщины и достигали Убийства — правда, это редко встречалось в нашей истории, — на сегодня нет ни одной женщины-шивата. Вообще, долгое время считалось невозможным, чтобы женщина приняла наше учение. Я узнавал у двух Ночных Ликов, один из которых мой учитель, и оказалось, что за последнюю тысячу лет было три женщины, постигших Таинство, но нет ни одного примера, когда бы ученик, мужчина или женщина, усвоивший форму, не продолжал совершенствоваться или не погиб при попытке. Однако меня тревожат две вещи, которые этот Седон, или Ободи, сказал тебе. Первое — это когда он спросил тебя, не являешься ли ты Хранительницей Пламени. Существует, и я думаю, ты это знаешь, Пламя в самом сердце Ночного Пути, и чтобы постичь наше учение... — Роберт замолчал. Когда он снова заговорил, слова срывались с его губ медленно и тягуче, как капли смолы: — Мне трудно говорить тебе это, поскольку ты не одна из нас. Чтобы постигнуть наше учение, шивата должен познать, а затем Убить... — Рот его скривился в горькой усмешке, и он словно выплюнул: -... Пламя. — Несколько мгновений они сидели молча. Дэнис не могла припомнить другого случая, когда учитель был так явно обеспокоен. Наконец Роберт договорил: — Но я никогда раньше не слышал о Хранителях Пламени. И второе, что волнует меня, — это когда Седон спросил, не Танцор ли ты. Шиабра, Дэнис, означает Ночной Путь. Или, точнее, смерть во тьме. Но корень — шиа — означает или Пламя, или... — Роберт поколебался, глубоко вздохнул и сказал: -... Танец.

Они ожидали возвращения Ф. К. Чандлера с Марса. Ни Дэнис, ни Роберт не знали, что произошло с человеком, который представился Дваном из клана Джи'Тбад, но на самом деле был, как утверждал Ральф Мудрый и Могучий, новостным Танцором по имени Уильям Дивейн.

За исключением обслуживающего персонала, она, Роберт и Джимми были единственными гостями орбитального дома Чандлера.

Роберт с Джимми совсем не ладили. Роберт мешал Джимми, и у Дэнис складывалось впечатление, что ее учителю с ним просто скучно. Избегая их обоих, она проводила как можно больше времени одна. Она ела вместе с Джимми, потому что ему было одиноко, и помогала ему делать лечебные упражнения, потому что он нуждался в помощи, а Дэнис не хотела препоручить заботу о нем обслуге Чандлера.

Слепота Джимми оказалась временной; зрение вернулось само через день после того, как его извлекли из вневременного шара. Но даже впечатляющее медицинское оборудование Чандлера не могло помочь отрастить потерянную ступню — с этим придется подождать до тех пор, пока они вернутся на Землю и обратятся в больницу, где ему смогут клонировать новую ногу. С пулевым ранением они сумели справиться. Мускулы на его спине и плечах были прямо-таки раскромсаны единственной крупнокалиберной пулей. Медботы даже не пытались сшить поврежденные мышцы. Они просто вырезали все безнадежно поврежденные ткани и ввели ему нановирус, предназначенный для того, чтобы полностью регенерировать мускулатуру на спине и в верхней части плечевого пояса.

Даже при современной медицинской технологии требовалось время, чтобы мышцы выросли. Джимми должен был выполнять упражнения — вначале медленно, а потом более энергично, — чтобы процесс регенерации, инициированный умным вирусом, протекал успешно.

Он жадно ел, главным образом очень много мяса. Дэнис хотела было обсудить это, но потом решила, что бывший полупрофессиональный боксер из Фринджа может иметь собственные идеи насчет здорового питания.

Когда Дэнис не занималась Джимми, она тренировалась в зале, танцевала или сидела у себя в комнате, бродя по Инфосети и болтая с Ральфом Мудрым и Могучим. Ее комната располагалась на нижнем уровне вращающегося цилиндра, что обеспечивало гравитацию почти в половину земной.

В средствах массовой информации, как обычно, все перевиралось. Происшествие в «Бэнк оф Америка» объяснялось в выпуске «Вестника МС» как ошибка некомпетентного контрабандиста из дальнепроходцев, промахнувшегося, садясь на крышу здания. Предполагалось, что контрабандист задержан, и Община дальнепроходцев ведет переговоры по его освобождению. В первые дни после происшествия средства информации с интересом следили за выпусками новостей миротворцев, но, поскольку не появлялось ничего нового, интерес скоро угас и внимание прессы привлекли другие истории.

Дуглас Риппер лидировал во всех рейтингах предвыборной гонки за место Генерального секретаря. Миротворцы заявили о необычайно строгих мерах, сопровождающих подготовку к Трехсотлетию; о запрещении всех поездок, кроме деловых, и повышении бдительности на базах Миротворческих сил на всей территории Оккупированной Америки. Ральф согласился, что такой шаг настораживает, но не дает достаточных оснований предположить, будто миротворцы готовятся к вооруженному нападению.

— Ты считаешь, что Лан был не прав?

— Я этого не говорил. Миротворцы явно обеспокоены растущим количеством членов подполья. Если они и не знают точно, что произошло в Лос-Анджелесе, они тем не менее в курсе, что произошло нечто неординарное. И если они не реагируют сегодня так, как раньше, значит, что-то изменилось. Предположение Лана Сьеррана насчет Генсека Эддора наиболее вероятное, если не единственное, объяснение подобного поведения.

— А как ты поживаешь?

Ральф не стал притворяться, будто не понял ее.

— Паршиво. Я потерял восемьдесят процентов своих воплощений в земной Инфосети. В Лунете у меня положение получше — там я здорово опередил Кольцо, и в результате большая часть моих лунных воплощений сохранилась. В двух случаях я даже вернул источники, которых оно меня лишило. Я перепрограммирую себя со всей возможной скоростью, но, к несчастью, Кольцо слишком хорошо знает меня; особенно с того момента в шестьдесят втором, когда оно вложило в меня репродуцированный код, требовавшийся мне для сохранения. Теперь мне очень трудно скрыться от него.

— Есть ли хоть какой-нибудь шанс отговорить его от этого?

— Ни одного. Оно слишком дорожит репутацией всегда выполняющего свои обещания. Именно это, наряду с некоторыми другими качествами, и позволило Старейшему держаться так долго, несмотря на все попытки вычислить его, предпринимаемые ДНИ, чтобы убрать Кольцо из Инфосети. Ни один Игрок и ни один репродуцированный ИР, кроме него, не пережил бы таких феноменальных чисток.

— Звучит угрожающе.

— Я приобрел опасного врага, — согласился Ральф. В комнате Дэнис имелось окно.

Много ночей она проводила в медитации, сидя на полу напротив окна с открытыми глазами и наблюдая, как звезды величественно проплывают мимо, когда дом Чандлера поворачивается. Потом появлялась Земля, за ней следовала спутанная светящаяся паутина крупнейшей орбитальной станции «На полпути». Снова звезды, затем Луна, опять звезды — и цикл повторялся.

Резиденция Чандлера находилась на геосинхронной орбите над Южной Америкой. Когда Земля пролетала мимо, Дэнис видела континенты, выделенные огнями городов. Города в основном размещались на побережьях; ночью казалось, будто границы между сушей и морем окаймлены нитью сияющих бриллиантов.

Не в первый и даже не в сотый раз Дэнис жалела, что не может снова поговорить с Трентом. Из всех, кого она знала, у него были самые ясные представления о морали. Она вспомнила их беседу семилетней давности и что она тогда сказала Тренту:

— Если бы на меня напали, я имею в виду — без предупреждения, и я бы этого не ожидала, я бы, наверное, убила того, кто так поступил. Злость — это очень плохое чувство и быстротечное. Но если бы у меня нашлось время подумать, Трент, я бы не смогла убить.

«Но, что же мне делать, — думала Дэнис Кастанаверас семь лет спустя, сидя в плывущей пустоте наедине со своей виной, в ужасе от своей страсти, — если я хочу? Если это величайшее наслаждение, которое я испытывала в жизни?»

Она даже не понимала, почему плачет. Слезы ползли по ее щекам медленно из-за малого тяготения, задерживались на мгновение и падали, разбиваясь, как старинное стекло.

В воскресенье, 7 июня, Фрэнсис Ксавьер Чандлер вернулся с Марса.

Дэнис знала, что встречалась с ним до этого, хотя нипочем не смогла бы вспомнить, при каких обстоятельствах. Чандлер открыто покровительствовал телепатам Кастанавераса до их уничтожения и дружил с ее родителями. Но для нее, тогда ребенка, он был просто одним из сотен могущественных мужчин и женщин, вынужденных в той или иной мере иметь дело с Карлом Кастанаверасом и его семьей.

Кто-то из персонала резиденции сказал Дэнис о его возвращении. Магнат намеревался присоединиться к ним за ужином этим вечером.

Тот же самый слуга оставил в ванной Дэнис косметический набор и показал ей, как открывать шкаф. Она и не знала, что в ее комнате есть шкаф, и ходила в выданной ей целую вечность тому назад в Айове камуфляжной форме, которую приходилось каждый день стирать.

Слуга, молодой итальянец примерно одного возраста с Дэнис, ушел, не высказав никаких предложений ни по поводу содержимого шкафа, ни по макияжу.

Одежда оказалась такого качества, какое Дэнис редко встречала; она и не пыталась оценить ее стоимость, понимая, что никогда не видела столько кредиток в одном шкафу.

Она выбрала жемчужно-серый деловой костюм, слегка переливающийся серебристыми блестками, и блузку белого шелка. Ничуть не удивилась, обнаружив, что они сидят на ней идеально. К ее изумлению, туфель, подходивших к наряду, не оказалось; чтобы не идти в солдатских башмаках, она отправилась на ужин босиком.

Ее первое впечатление от Ф. К. Чандлера было таким: он совсем не выглядел на свой возраст. Богатейший человек в Системе, основатель «Чандлер индастриз», бизнесмен, чья компания произвела более половины аэромобилей, летающих сейчас над поверхностью Земли, только что справил, судя по статье в справочнике «Кто есть кто», свой сотый день рождения.

Дэнис прочитала об этом.

Фрэнсис Ксавьер Чандлер выглядел как человек, только что прошедший первую регенерацию, — где-то лет на шестьдесят. Он был широкоплеч и мускулист. Чертами лица, свирепо-неподвижного, он напоминал ветхозаветного патриарха. Длинные черные волосы густой гривой ниспадали на его спину и плечи. Он был одет в шелковую красную рубаху с длинными рукавами и черные брюки.

На Роберте было строгое черное кимоно до самой земли. Дэнис заметила, что он подстригся.

Только Джимми, казалось, не побеспокоился о своей внешности, он натянул черные джинсы, кроссовки и черную майку. Дэнис решила, что ему, наверное, тоже предложили на выбор одежду для вечера, но вся она показалась ему слишком уж вычурной.

Они ужинали в комнате, которую Дэнис не посещала до этого, — в одном из личных покоев Чандлера на втором уровне, где постоянно удерживалась одна четвертая земного тяготения. Низенький стол из какого-то розоватого камня стоял посреди комнаты в центре небольшого углубления, покрытого голубовато-серым ковром и устланного темно-зелеными подушками.

На одной из стен находилось нечто такое, что Дэнис не сразу распознала. В прозрачном футляре на золотых подпорках стоял какой-то предмет, который выглядел как гитара, но только его круглые, блестящие стальные бока сужались к краям до остроты топора.

Даже то, что она угадала, на какой инструмент это похоже, уже выдавало ее проведенные на улице юные годы. Дуглас Риппер, например, скорее всего, не знал, что такое гитара.

Потолок комнаты не был покрыт светящейся краской, мягкий свет лился из кругов на потолке, и хотя Дэнис не заметила, чтобы они становились ярче или тусклее, ей казалось, что они плыли в потоке света, который следовал за людьми, садящимися за стол.

После короткого знакомства их стали обслуживать, и большая часть ужина прошла в молчании. Девушка сидела рядом с Чандлером — он сам предложил ей занять это место. Все были очень близко; Джимми и Роберт сидели вместе с другой стороны стола, но Дэнис без лишних движений могла бы поцеловать любого из троих. Ее до этого никогда не обслуживали в гостях, тем более люди. Красивые юноши и девушки подавали блюда и убрали со стола, когда ужин закончился.

Чандлер еще в самом начале вечера обратился к Дэнис:

— Мой персонал доложил мне, что вы вегетарианка. Вы не едите ни мяса, ни молочных продуктов? Вопрос немного удивил ее.

— Нет, сэр.

Он говорил негромко, по-другому и не требовалось. Даже шепот услышали бы все за столом.

— А почему?

Она ответила так, как всегда отвечала, когда слышала в вопросе искренний интерес:

— Благоговение перед жизнью, сэр.

— Зовите меня Фрэнк. Как вы согласовываете свое благоговение перед жизнью с тем, что произошло в Лос-Анджелесе?

— Никак. Жизнь — противоречивая вещь.

— И все же вы считаете, что жизнь священна?

Дэнис краем глаза видела, что Джимми и Роберт смотрят на нее, и постаралась, чтобы ее голос звучал ровно, Чандлер почему-то заставлял ее чувствовать себя юной и неуверенной.

— Да, сэр. Фрэнк.

— Ваш отец так не считал, — буркнул он, продолжая есть.

Дэнис окаменела, она почти потеряла способность размышлять. Он знает. Роберт знает. Джимми знает и Джоди Джоди. Макги знает. Кольцо тоже.

Даже не считая Трента и Ральфа, это уже шестеро.

Секрет, известный шестерым, это уже не секрет.

Она попыталась подавить возникшую панику, и ей это удалось. После того как убрали тарелки, а Джимми и хозяину дома подали кофе, Чандлер сказал:

— Этот год был годом трагедий и обманов. Прошлым летом ко мне явился новостной Танцор по имени Уильям Дивейн и поделился со мной невероятной историей, в которую я тем не менее поверил. Все вы частично ее знаете, и я позволю Уильяму самому рассказать вам все. Завтра он возвращается с Земли. Он проследил за ДжиСуэйОбодиСедоном до Сан-Диего и там потерял его. — Чандлер помолчал, обхватив ладонями чашку с кофе, потом сделал маленький глоток — и поставил чашку на блюдце. — Очевидно, Седон жив. Амоя старинная подруга, Белинда Сингер, наоборот, умирает. Это одна из причин, по которым я был на Марсе. Белинда в больнице на Фобосе, потому что все города, находящиеся в пределах досягаемости членов ОДР, больше небезопасны. На Фобосе находится самая лучшая больница, если не считать Луны и «На полпути», но и там ситуация тоже нестабильная. Белинда стара, даже старше меня, что уже немало, и ее трансформирующие вирусы перестали работать. Врачи говорят, что ее нервные клетки устали. Единственное лечение, которое они предложили, экспериментальное; оно может вызвать значительную потерю памяти, когда клетки станут регенерироваться. Единственный выход для нее — это клонировать себя, отцифровать воспоминания и переписать их клону. Она считает, что это хороший способ — передать свои проблемы чужому человеку, который помнит то же, что и она. Я согласен. Значит, она собирается скоро умереть, во всяком случае частично, потому что не смеет возвращаться на Землю, и в мире станет меньше одним из старожилов, после того как она уйдет. Несколько месяцев назад человек, с которым мы дружили сорок лет, Томас Бун, погиб от руки этого негодяя Ободи. — Чандлер бросил на Джимми Рамиреса быстрый взгляд из-под тяжелых бровей. — И не без помощи мсье Рамиреса, как мне доложили.

Джимми не мигая, без выражения смотрел на Чандлера.

— Я не был предан Буну. Но Ободи, что бы вы о нем ни думали, дал нам шанс.

Чандлер пожал плечами:

— Уверен, что именно так он и сказал. Может, Бун был просто более честен?

Выражение лица Джимми выдало его мысли. Чандлер вздохнул.

— Человек моего возраста выбирает друзей с осторожностью. Я потерял их уже так много... Знаете, взрослый человек обзаводится совсем не такими друзьями, каких выбрал бы в юности.

Взрослые теряют возможность предлагать или принимать безусловную преданность. Это прерогатива молодости, и она редко ее перерастает.

Дэнис обнаружила, что просто смотрит на Джимми. Даже не прикасаясь к нему, она знала, какая мысль пронеслась сейчас у него в голове. В мире много женщин. Но за всю жизнь встречаешь только несколько настоящих.

Чандлер продолжал:

— Я слышал, что Неуловимый Трент — величайший Игрок в Системе, и склонен верить этому. Во время и после его побега в шестьдесят девятом, когда предметом всеобщего обсуждения стала информация, что Неуловимый Трент на самом деле Трент Кастанаверас, я задался целью исследовать его короткую жизнь в таких мельчайших подробностях, каких не смог выявить даже Департамент наблюдения за Инфосетью. Я нанял лучших Игроков, каких смог найти, лучших частных сыщиков, каких только можно было нанять за деньги. И мы повсюду заходили в тупик. Люди разговаривали с моими сыщиками до тех пор, пока разговор не касался Трента, потом сразу замолкали. Мои Игроки сдавались один за другим. Там, где должны были существовать записи о Тренте, они отсутствовали или были явно сфальсифицированные. Мой самый дорогой Игрок практически проник в Бюро биотехнических исследований и обнаружил, что генетические карты не только Трента, но и всех телепатов Кастанавераса, хранящиеся там, неправильные. Кто-то — сам Трент, я полагаю, — изменил их. Человеческие зародыши, описанные в этих картах, просто не смогли бы выжить. Трент, может, и великий Игрок, но он не генетик. Я знаю, что жесткие диски тридцатых годов содержат реальную информацию, но добраться до них — это выше даже моих возможностей. Вырисовывается довольно симпатичный образ молодого человека, яростно защищающего своих друзей, столь же энергично выступающих в его защиту. Вас, мсье Рамирес, я вычислил и следил за вами. И за вашей подругой Джоди Джоди, и за Бердом. Полагаю, что миротворцы точно так же вычислили вас, но отмели в сторону как не заслуживающего особых усилий и явно не генетика. Так, мелкий правонарушитель, воришка, с которым Трент подружился, находясь во Фриндже.

Мы заполучили описание, — мягко проговорил Чандлер, — некой юной особы, общавшейся с Трентом летом шестьдесят девятого. Даже если сделать поправку на макияж, основными элементами ее внешности были зеленые глаза, блестящие черные волосы и бледная кожа. Ее видели танцующей с Трентом в клубе, расположенном в подвале отеля «Красная Линия», и неоднократно замечали в здании фирмы по продаже и ремонту микроэлектроники, где Неуловимый Трент работал до ареста. Я тогда еще знал, что она являлась на самом деле дочерью Карла Кастанавераса и Дженни Макконел. — В его голосе прорезалось расстройство, граничащее со злостью. — Но никак не мог найти вас. Доступные мне методы не срабатывали, а от других я должен был отказаться, иначе они привлекли бы внимание наблюдателей. А мне вовсе не улыбалось отыскать вас только для того, чтобы обречь на рабство, в котором Объединение держало ваших родителей.

Дэнис снова обрела голос:

— Чем же вызвана ваша уверенность в том, что я именно та, о ком вы думаете?

Чандлер слегка откинулся назад, с явным удовольствием расслабившись на поддерживающих его грузное тело подушках. Он указал пальцем на Джимми:

— Ваш друг, мсье Рамирес, сам того не зная, позволил мне окончательно убедиться в правильности моей догадки. Когда погиб Томми Бун, я потерял всякий авторитет, который когда-либо имел в «Обществе Джонни Реба», но у меня еще остались там друзья, сообщающие мне наиболее важные новости. Ободи расспрашивал его в присутствии полудюжины подпольщиков; некоторые из них передали содержание разговора близким друзьям, те рассказали кому-то еще, и где-то в этой цепочке оказался и мой информатор. Рамирес сказал Ободи, что вы были любовницей Трента, и этого оказалось достаточно. Дэнис Даймара, любовница Трента с изумрудными глазами — никто сейчас не ходит с глазами такого цвета, если они ненастоящие. Да и то его чаще всего меняют, чтобы не светиться. Вы же ничего менять не стали. Следовательно, для вас это важно. Обладай кто-нибудь в организации элементарным знанием истории, Седон знал бы заранее, что молодая дама, которую привели к нему, — это не просто телохранитель Дугласа Риппера и не просто девчонка, несколько лет танцевавшая в балетной труппе и бравшая уроки восточной борьбы. Узнай он, что вы дочь Карла Кастанавераса и Дженни Макконел, вы не приблизились бы к нему даже на десять километров. Скорее всего, Дэнис, вы погибли бы при съемках сенсабля в горах Санта-Моники.

Чандлер как будто не мог усидеть на месте. Через полчаса после начала разговора он встал и принялся беспокойно ходить туда-сюда по мягким коврам, утопая в ворсе по щиколотку, но не останавливаясь ни на минуту.

— Вот, — говорил он, — в чем наша проблема. Седон неизвестно по каким причинам вовлекает Оккупированную Америку, да и Японию тоже, в восстание, в котором мы не можем победить. Ни одно исследование — а я задействовал экспертные информационные системы, превосходящие ресурсами любого репродуцированного ИРа и управлявшиеся лучшим Игроком, какого я смог нанять, — так вот, ни одно исследование не показало, что этот бунт имеет хоть какой-то шанс увенчаться успехом. Один раз я получил четыре процента на основе нелепо оптимистичных предположений. Обычно же анализы показывали менее одного процента вероятности. Седона не поддерживает ни Гильдия, ни Дальнепроходцы, и он фактически не владеет и четвертью властных структур в ОДР. А ему все это необходимо, чтобы иметь хотя бы один шанс из четырех. — Чандлер фыркнул. — Ему нужен я. «Чандлер индастриз» — это единственное производство в Системе, способное предоставить ему транспорт, требующийся для войны. — Он перестал ходить, повернулся, посмотрел на всех и просто сказал: — Это восстание, друзья мои, не должно произойти.

— Допустим, ваши предположения правильны, — резко проговорил Джимми, — в чем я совсем не уверен, как и в том, что вы хотя бы честны с нами, но как вы предлагаете остановить восстание? Пойти к миротворцам?

Чандлер встретился взглядом с молодым человеком:

— Это приходило мне на ум. Можно было бы поддаться искушению по многим причинам. Разведка предполагает, что в рядах миротворцев все только и ждут команды. Комиссару Венсу, в частности, вообще не требуется никакого повода для того, чтобы напасть на «Общество Джонни Реба». — Он потряс головой. — Но тем не менее это плохая идея. Венс не годится на роль орудия — он просто переломает хребет организации. Нам придется восстанавливаться лет десять, если не дольше, а я бы хотел этого избежать. Нет, наше дело ясное, и вы, мсье Рамирес, почти его завершили. Жаль, что вы не поджарили сердце этого ублюдка, вместо того чтобы слегка припечь ему живот.

— Вы собираетесь прикончить Седона? Чандлер кивнул:

— Попробуем. Я уже обсуждал это с Робертом, и он, хотя и с оговорками, согласен. Говорить об Уильяме, что он согласен, — это значит ничего не сказать. Послушать его, так он ждал этого пятьдесят с чем-то тысяч лет. — Чандлер не улыбнулся собственной шутке, если это была шутка. Он повернулся к Дэнис: — Мадемуазель Кастанаверас, или Даймара, если предпочитаете, я бы хотел послать вас вместе с Робертом и Дваном и предложить, чтобы вы попросили помочь Ральфа Мудрого и Могучего. Я доставлю вас в Сан-Диего, а дальше вы четверо определитесь, как действовать. Ваш отец был когда-то членом тройки, которая называла себя «Три мушкетера». В нее входили он сам, гвардеец Кристиан Саммерс и женщина по имени Жаклин де Ностри. Они были самой эффективной командой из тех, кого задействовали миротворцы. Я не могу рекомендовать вам никого из де Ностри, и у меня нет под рукой киборга, но зато есть Роберт — самый опасный человек из всех, с кем я когда-либо встречался, за исключением вашего отца, и Дван из клана Джи'Тбад, который произвел на меня одно из сильнейших впечатлений в жизни. — Чандлер глубоко вздохнул и спокойно проговорил: — Не окажете ли мне великую честь, присоединившись к этим людям, чтобы отправиться в Сан-Диего и оторвать башку мерзавцу Седону?

— Я подумаю над этим.

— Если вы не поедете, — ровным голосом продолжал Чандлер, — то и Роберт не поедет. И не думаю, что ваш друг ИР тоже станет помогать нам, а я не располагаю Игроком, способным иметь дело с Кольцом. Дэнис, вы нам нужны.

— Возможно. Но ваша необходимость не пробуждает во мне чувства обязанности.

— Но мы вам тоже нужны.

— Об этом я и должна подумать.

Чандлер внимательно посмотрел на нее, потом тень улыбки тронула его губы. Он слегка поклонился:

— Я должен был знать, что не стоит торговаться с Кастанаверасами. И все же мне хотелось бы поскорее получить ответ.

— Вы его получите.

Джимми Рамирес растерянно переводил взгляд с одного на другую:

— А как насчет меня? Чандлер фыркнул:

— У вас же нет ноги. Останетесь пока здесь.

— Вы серьезно?

Чандлер улыбнулся Джимми:

— Сюрприз. Тут кое-кто хотел повидаться с вами.

11

8 июня 2076 года более восьмидесяти космических кораблей Общины дальнепроходцев выстроились рядами на испещренной метеоритными кратерами поверхности Фобоса в почетном карауле. Трент никогда до этого не видел такого количества «прыгунов» в одном месте и справедливо считал, что едва ли когда-нибудь увидит.

Белинда Сингер, чьи умение, мудрость и энергия полвека помогали сохранить Общину, сейчас умирала.

Доктор Ринерсон кивнул:

— Проходи, она тебя ждет.

Эрик Ринерсон был невысоким человеком, немного склонным к полноте, бледным, с голубыми глазами. Он стоял один в окружении нескольких медботов по другую сторону воздушного шлюза, а Трент внутри дожидался, когда сравняется давление. В главную больницу города Фобоса существовал и более легкий доступ, но не для человека, который не хотел, чтобы о его присутствии кто-нибудь узнал. Трента все эти мелодраматические предосторожности раздражали даже сильнее, чем неудобства, но правда оставалась правдой — когда за твою голову предлагают пять миллионов кредиток, убийцы могут подстерегать повсюду.

Ринерсон продолжал терпеливо ждать, пока Трент расстегивал гермокостюм и вешал его на распялку. Он хорошо знал Трента и вылечил его шесть лет назад, когда восемнадцатилетний юноша попал к нему со сломанными ногой и ребрами, с коленом, лишенным мениска, проткнутой селезенкой и в состоянии клинической смерти из-за перепадов давления в легких, глазах и ушах.

Трент пару раз топнул по полу подошвами магнитных башмаков.

— Она уже два дня мертва почти во всех смыслах этого слова, — сказал Ринерсон, когда они шли по коридору. — Но она хотела увидеться с тобой перед уходом.

Медбот был маленьким роботом, его голова доходила Тренту только до пупка. У него имелось три руки и шесть ног, и говорил он отрывисто, короткими предложениями.

— Белинда Сингер, — сказал медбот, стоя напротив двери в ее палату, — умирает.

— Я слышал, — ответил Трент. — Поэтому я здесь.

— Вы можете повидаться, если не будете ее беспокоить, — продолжал медбот. — Она очень тяжелый пациент.

— Умирающий?

— Очень тяжелый, — повторил медбот.

— Скажи, что понимаешь, — прошептал Ринерсон. Трент уставился на робота.

— Я понимаю. И не сделаю ничего, что побеспокоило бы ее, пока она умирает.

Металлическая голова робота качнулась вверх-вниз — запрограммированная имитация человеческого кивка.

— Будет очень хорошо.

Палата оказалась гораздо просторнее, чем ожидал Трент. Белая краска стен ярко освещала комнату и сияющих отполированными металлическими боками медботов, хлопочущих вокруг барокамеры и другого медицинского оборудования, большую часть которого Трент затруднился бы назвать.

Ринерсон остался ждать у дверей.

Трент прошел вперед. Короткой вспышкой мелькнуло воспоминание: лунная база миротворцев и почти такое же помещение, озаренное пронзительным белым светом, где он прошел сквозь стену в присутствии дюжины очевидцев, среди которых были Мохаммед Венс и Мелисса Дюбуа.

Белинда Сингер переживала то, что доктор Ринерсон назвал бы общим параличом системы. Она не могла ни говорить, ни дышать, ни видеть, ее сердце давно остановилось. Она была похожа на пророщенную картофелину, плавающую в какой-то прозрачной жидкости, которая, как было известно Тренту, вовсе не являлась водой. Трубки торчали у нее отовсюду. Ее руки и ноги были ампутированы, чтобы предотвратить распространение токсинов из омертвевших и разлагающихся тканей конечностей. Это происходило из-за недостатка кислорода, поскольку сердце остановилось, а вены и капилляры сжались. Она перенесла семь инфарктов, которые даже нановирусы в ее кровеносной системе уже не смогли предотвратить.

Никто, кроме самой Сингер, не знал, сколько ей на самом деле лет. О ней не было никаких сведений до тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Она родилась в то время, когда еще случалось, что записи пропадали; здания судов и муниципалитетов сгорали (или поджигались) в пламени пожаров, а церковные книги терялись или съедались мышами и крысами, после чего некоторые мужчины и женщины, если у них возникало такое желание, могли спокойно изменить свои биографические данные.

Тонковолоконный кабель шел от безволосой головы престарелой женщины к системному блоку на стене. Это был не встроенный канал связи — Белинда не перенесла бы операции по вживлению имплантата, — а несколько другое устройство, хотя принципиальных отличий между ними нашлось бы немного.

Трент закрыл глаза и вошел внутрь.

— Когда я проснулась сегодня утром, — сказала Доктор Смерть, — то поняла, что я полное, абсолютное совершенство. На Бульваре Снов полночь.

Улицы пусты, здания горят, ослепляя, но никто, похоже, этого не замечает. Байкеры носятся по бульвару на своих искореженных «харлеях», вопят друг другу что-то оскорбительное и смотрят, как пылают дома. На обочине перед отелем «Парадайз» в серебристо-синем «мустанге» шестьдесят седьмого года с откидывающимся верхом сидят Доктор Смерть и Неуловимый Трент.

Коренастый мужчина средних лет с длинными волосами, стянутыми в хвост, и в ярко-красной спортивной куртке стоит у входа в гостиницу и во все горло кричит высокому, невероятно красивому музыканту— «металлисту»:

— Придурок, ты имеешь хоть какое-то представление о том, как тебе повезло? Ты сейчас в раю, но, если снова все испортишь, я отошлю тебя в ад, где нашел, в Нью-Йорк, — вопит он, — туда, где тебя заставляли ездить на метро!

Все это слишком утомительно, и Доктор Смерть слышала это слишком часто. Ей где-то под тридцать, у нее длинные черные волосы, черные кожаные мини-юбка и жилетка, черные высокие сапоги и белый шелковый бюстгальтер. Она напевает, глядя сквозь зеркальные очки на горящий бульвар Снов, байкеров и репортеров, снимающих все это для Второго канала новостей. Охваченные пламенем здания отражаются в стеклах ее очков как кинокадры.

— Абсолютное совершенство, — тихо говорит Доктор Смерть. — За исключением того, что я все равно умру. Я идеальна и все же должна умереть. Я почувствовала себя...

— Обманутой богами?

Доктор Смерть начинает с величайшей аккуратностью сворачивать «косячок» у себя на коленях.

— Точно. Вот я и поехала кататься. С восходом солнца. Врубила стерео на полную. Громкая музыка. Хендрикс, Ван Хален, другие, кто умеет по-настоящему обращаться с гитарой. Я шла под сто двадцать в тумане по шоссе на берегу Тихого океана.

Трент кивнул:

— Действительно обалденный момент.

Доктор Смерть указывает на «косячок», лежащий, словно жертва, на алтаре ее коленей.

— А это обалденный «косяк». Хочешь затянуться?

— Конечно.

Она передает ему самокрутку, Трент прикуривает, затягивается один раз и возвращает. Доктор Смерть затягивается так глубоко, что самокрутка сгорает до середины, и выбрасывает ее в окно. Она включает в «мустанге» первую скорость, все еще удерживая педаль сцепления, и, не выдыхая, утапливает педаль газа так, что машина невыносимо громко ревет, демонстрируя все свои лошадиные силы. Дым марихуаны искажает черты ее лица, и Доктор Смерть кричит:

— Ненавижу эту безбожную культуру! — А потом резко отпускает педаль сцепления, и «мустанг» с визгом срывается с места, оглушительно пукнув выхлопной трубой.

Они несутся в западном направлении — по Бульвару Снов к океану, виляя между бандами байкеров. Доктору Смерти приходится повышать голос, чтобы ее было слышно.

— До того как я бросила школу, у нас был учитель истории, пытавшийся убедить нас, какая случилась огромная трагедия, когда римляне завоевали древних греков. Потому что греки были намного цивилизованнее, потому что они были художниками. — Доктор Смерть поворачивается направо, смотрит на Трента, не следя за дорогой, с нажимом заявляет: — К черту искусство! Римляне построили дороги. Они были первыми. Они строили дороги не для создания империи; у них появилась империя, потому что они построили дороги, выровняли и замостили землю, положили гравий, а поверх него — камень. Это дало возможность людям путешествовать, встречаться с другими людьми и другими народами. Это благоприятствовало обмену информацией и развитию личной свободы.

Трент улыбнулся:

— Белинда, ты переоцениваешь значение информации. Доктор Смерть кивает:

— Информация — еще не знание. А знание — еще не понимание. Понимание — не мудрость. Мудрость — не есть правда. Правда — это не красота, красота не любовь, а любовь — не музыка. Музыка — это все!

— Чьи это слова?

— Сейчас... Фрэнк Заппа. Трент трясет головой:

— Никогда о нем не слышал.

— Я всегда хотела заниматься музыкой, — внезапно признается Доктор Смерть. — Это все, чего я по-настоящему хотела. Но я не могу петь.

— Лентяйка. — Следует большая, насыщенная пауза, заполненная благоуханием горящих зданий. Пятнадцатиэтажное строение справа от них с грохотом рушится, и это удивительно красочное зрелище. — Не хочешь, — предлагает Трент, — прошвырнуться по хайвею на полную катушку?

— Идет. — Доктор Смерть сворачивает в боковую улицу, потом на съезд к магистрали и на саму магистраль. — Однажды я была в Сан-Франциско, — мечтательно произносит она, — так у них там есть разноуровневая двойная петля с подъемами и спусками. Я до сих пор помираю от зависти.

Они виляют по асфальту, обгоняя идущий транспорт на бешеной скорости, ветер играет длинными черными волосами девушки. Ей приходится кричать, чтобы заглушить свист ветра:

— Я уже говорила тебе, что когда проснулась сегодня утром, то поняла, что я абсолютное и полное совершенство?

— Да, — отвечает Трент.

Доктор Смерть кивает и произносит совсем другим тоном:

— Так я и думала.

Затемнение.

— Где мы?

Они стоят на бетонированной дорожке рядом с невысокой каменной стеной на краю высокого обрыва и смотрят на огромный город, который Трент не узнает. Неподалеку от них вздымается в небо купол обсерватории.

— Гриффит-парк, — говорит Доктор Смерть. — Лос-Анджелес. Сейчас одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год. Только что закончились Олимпийские игры. — Она умолкает, глядя на сияющее море огней. — Мне двадцать восемь лет. На три года старше, чем ты сейчас. У меня нет прав на вождение автомобиля, нет карточки социального страхования. Нет счета в банке. Ни в одном досье в мире нет моих отпечатков пальцев. Меня никогда не арестовывали. Все называют меня Доктор Смерть; я уже так давно не пользовалась именем, полученным при рождении, что почти забыла его.

Прохладный ветерок приносит на крыльях пряный аромат цветов и зелени, заглушающий легкий запах выхлопных газов.

— Через пятнадцать лет, в девяносто девятом, некто по имени Камбер Тремодиан, одетый во все черное, подойдет ко мне и предложит работу. Когда он снимет очки, я увижу, что его глаза пусты и бесцветны, что они темнее, чем скрывающие их солнечные очки. Мы будем стоять тут, вместе глядя на Лос-Анджелес, потому что он захочет увидеть это зрелище — вид с Гриффитской обсерватории — до землетрясения. — Она повернулась к Тренту и тихо сказала: — Он поведает мне то, во что я не поверю. Что я буду могущественной, богатой и уважаемой, что я умру в очень преклонном возрасте и многие меня будут оплакивать. Что все, чего я когда-либо в жизни хотела, я получу. Но он не скажет, в чем будет заключаться та работа, которую он хочет мне предложить, а его предсказания... — Доктор Смерть покачала головой. — В молодости я верила гадалкам и всяким экстрасенсам, а этот Камбер был весьма убедителен, предсказывая мою судьбу, но ему я почему-то не поверила.

Трент всмотрелся в неподвижное лицо Доктора Смерти:

— Ты была такой красивой. Она пожала плечами:

— Это всего лишь мое воспоминание о том, как я выглядела когда-то, а сейчас я просто эгоистичная старуха... Последнее, что он мне сказал, Трент, было: «Ты никогда никому об этом не расскажешь». И до сих пор я не рассказывала. Не знаю почему.

Тренту показалось, что небо на востоке чуть-чуть посветлело.

— Белинда, я прилетел с Цереры, чтобы побыть с тобой, мне сообщили, что ты хочешь поговорить со мной, до того как умрешь. Я выслушаю все, что ты захочешь сказать.

— Ты когда-нибудь станешь старым, Трент. Ты об этом знаешь?

— Я чувствовал себя старым большую часть жизни, Белинда. Даже в ранней юности уже был старым. Меня называют Неуловимым, и некоторые из них думают, что я прошел сквозь стену, а другие считают... — он помотал головой, — еще что-то. Но я еще ребенком знал, что могу умереть. Что когда-нибудь я умру, — медленно проговорил Трент.

Доктор Смерть сняла очки, засунула их в кармашек жилета.

— Осознание своей смертности очень сильная вещь.

Тренту ничего не показалось — солнце действительно поднималось, и бледная полоска света контрастно выделила очертания небоскребов в центре Лос-Анджелеса.

— Я никогда не думала о смерти. Знала, что она когда-нибудь придет, но никогда об этом не думала. Никогда этого не боялась и не боюсь сейчас. Я сделала все, для чего была послана в мир, Трент. Все. Кроме одного.

Трент ждал.

— Четыре тысячи лет назад, — спокойно проговорила Белинда Сингер, — евреи создали в своем воображении бога, всемогущего и всезнающего, он был источником всего. Не самой Вселенной, но источником, из которого появилась Вселенная. Этический монотеизм — сильная идея, и она привела к самому понятию науки, к мысли, что мир познаваем, что он управляется сводом законов и правил, доступных для понимания. Некоторые ученые религиозного толка говорили, что законы природы — это всего лишь мысли Творца. Великое представление, — голос Белинды Сингер был тише, чем шепот. — Я была воспитана в этой вере. Есть только одна проблема — это неправда.

Небо на востоке быстро светлело, и темнота вокруг Трента и Белинды Сингер начала рассасываться, опускаясь в парк, поднимаясь по холму, покрываясь дымкой раннего утреннего тумана.

— Мы незначительная форма жизни в маленькой системе третьеразрядной звезды на краю заурядной галактики. Пузырек порядка и разума, плывущий среди беспредельного Хаоса. Крошечное отклонение, которому было позволено существовать только потому, что обладающие достаточным могуществом, чтобы уничтожить нас, заняты более важными проблемами.

— Все это, — продолжала Белинда Сингер, — сообщил мне Камбер Тремодиан в тот день в девяносто девятом. Он говорил, что во Вселенной нет ни порядка, ни разума, ни цели. Мы одиноки и малочисленны... — Ее глаза встретились с его глазами. При первом свете утра, в воображаемом мире за шестьдесят девять лет до его рождения и за секунды до ее смерти Белинда Сингер сказала Неуловимому Тренту: — Вселенная — гораздо более опасное место, чем все, что ты можешь себе представить.

Вспышка — и все исчезло.

Глаза Трента оставались закрытыми всего мгновение.

Когда он снова открыл их, Белинда Сингер уже умерла.

12

Дэнис встала рано, умылась и натянула шорты и мягкую хлопчатобумажную рубашку. Потом спустилась вниз, в спортзал. Спортзал был по-прежнему подготовлен. Они с Робертом занимались там достаточно часто и решили не отключать его — неудобно было дожидаться целый час, пока он раскрутится до силы тяготения, равной одной земной.

Она занималась в тишине. В зале отсутствовала звуковая система, что вначале удивило Дэнис, пока Роберт не объяснил ей, что зал смонтировали специально для Чандлера, который семьдесят лет тому назад был профессиональным музыкантом, но сам не танцевал, а потому не считал музыкальное сопровождение необходимым для своих занятий.

Сначала медитация.

В ее сознании мелькнула и снова исчезла картина: Пламя на пустой черной равнине. Изображение исчезло так быстро, что Дэнис засомневалась, видела ли она что-нибудь вообще. Время прекратило свой бег, когда девушка попыталась вновь увидеть Пламя. Она сдалась не сразу, но после нескольких неудач вернулась к занятиям, восстанавливая спокойствие.

Упражнения на растяжку. Работа снизу вверх: ступни, щиколотки, икры и бедра. Ягодицы, талия, мышцы в паху. Кисти руки, запястья, локти, плечи. Мышцы шеи. И опять то же самое, но уже в обратном направлении" Тай Чи Чуань. По традиции выполнение упражнений следовало начинать, повернувшись лицом на север. Дэнис выбрала направление, закрыла глаза и начала медленно двигаться. Поднять руки, левую ногу вперед, коленом коснуться левого плеча, вправо, правая нога вперед, к семи звездам...

Движение вдруг почти превратилось в ничто. Она двигалась, не осознавая этого, так медленно, как только позволяло тело, по древним канонам. Мышцы как будто автоматически выполняли работу, которой их научили, самостоятельно сокращаясь и расслабляясь. Дэнис не ощущала ничего вокруг; ни своего местоположения, ни своего тела, ничего, кроме движения. Когда она закончила, ее пульс разогнался до пятидесяти ударов в минуту. Она перешла от упражнения к танцу.

В отсутствие музыки девушка создавала свою собственную. Биение сердца задавало ритм, и она начала двигаться медленно, все еще с закрытыми глазами, но теперь уже позволяя себе ощущать гладкое перекатывание мускулов, — сдерживаемую мощь машины, выдающей то, что от нее требовалось.

Она неслась в стремительном танце, отбросив все ограничения и предоставив своему телу свободу перемещаться, ускоряя или замедляя темп, по его собственному усмотрению. Внезапно она обнаружила, что вращается все быстрее, а прыжки становятся все выше и грациозней, и даже присутствие мужчины, наблюдающего за ней, почему-то ужасно возбуждало ее и вызывало к нему взаимный интерес, но не сексуальный, а скорее чувственный... Она кружилась в тишине в таком бешеном ритме, какого не выдержал бы ни один из ее знакомых Танцоров; воображаемые звуки заполняли ее сознание, а потом, сама не зная как и зачем, совершила ошибку — открыла глаза.

Джи'Тбад'Эовад'Дван неподвижно стоял у края мата, всего в шаге от подъемника, и его беззвучный, безмолвный крик ударил по ее сознанию.

Она тотчас потеряла контроль и, продолжая по инерции вращаться со скоростью, неподвластной человеческому телу, рухнула на пол. Левая рука хрустнула, Дэнис подскочила как мячик и сильно ударилась правым коленом. Бедро пронзила дикая боль, и девушка на миг потеряла сознание, а когда очнулась, то обнаружила, что лежит ничком, и из ее разбитой губы на девственно-белый мат капает кровь.

Что-то вспыхнуло у нее перед глазами, и она вновь провалилась в пучину беспамятства.

Дэнис пришла в себя в своей комнате. Она лежала на кровати. Медбот сканировал ее колено; на сломанную руку уже наложили шину и перебинтовали.

Роберт сидел в кресле у изголовья, поставив локти на подлокотники, сцепив кисти рук и нервно вращая большими пальцами. Она села, с трудом фокусируя зрение.

— Роберт?

— Я здесь.

— Что случилось?

— Дван вернулся.

— Мне... — Она сморщилась, когда медбот взялся за ее коленную чашечку, и вскрикнула, когда вывихнутый сустав встал на место. Дэнис подождала, пока отступит волна боли и она снова сможет разговаривать. — Мне надо поговорить с ним.

— Он ждет снаружи. Пригласить его сейчас?

— Да. — Дэнис снова поморщилась, когда медбот начал бинтовать ее колено. — Пожалуйста.

Роберт не стал подниматься, просто приказал:

— Команда: отпереть.

Дверь свернулась.

Дван стоял сразу за ней. Ждал.

Он медленно вошел и остановился, прижавшись спиной к развернувшейся двери. Дэнис впервые видела его так близко, и ее поразило, насколько он огромен. Рост как минимум два метра пятнадцать, да и телосложение соответствующее. Ей показалось, что по его массивному телу пробежала дрожь, когда он поднял глаза и с искренним восхищением посмотрел на нее.

— Я и не мыслил, что когда-нибудь такое увижу, даже если буду жить вечно. Если бы вы Танцевали так в Храме в Кюльене, моя госпожа, думаю, вы бы зажгли Пламя, равное лучшим из лучших.

Дэнис непонимающе уставилась на него:

— Я не очень поняла, что вы сейчас сказали, но, если это все-таки комплимент, мне он кажется довольно сомнительным.

— Моя госпожа, я готов служить вам верой и правдой, если вы мне позволите.

— Выгодное предложение, такое получаешь не каждый день, — сухо заметил Роберт.

Дван прервал его с тяжелой властностью древних, голосом твердым, как скала:

— Замолчи!

Ночной Лик слегка наклонил голову набок, очевидно в удивлении. Дван обратился к Дэнис Кастанаверас:

— Моя госпожа, вы не можете знать, что сделали. Я был потерян без Танца, потерян так долго, что вы не поверите. Я буду служить вам всю жизнь, если вы только мне разрешите. — Он сделал к ней еще шаг и тихо проговорил: — Моя Танцующая Госпожа.

Дэнис нервно облизнула губы.

— Но вы не похожи на Ободи. Я вас чувствую.

— Госпожа?

— Я не ощущала Седона, как будто его не было рядом. А вас чувствую.

— Моя госпожа, когда-то он был Танцором Пламени, как низко бы он ни пал сегодня. Я всего лишь Защитник. — Дван помолчал и совершенно другим голосом, с очень заметным ирландским акцентом, продолжил: — И, конечно, новостной Танцор. Со скромным даром излагать факты честно и непредвзято.

Дэнис потянулась к нему...

...прикоснулась...

...и поплыла среди его мыслей, подключилась к ним, прониклась двойственностью сознания журналиста Уильяма Дивейна и его куда более древней сущности ДжиТбада'Эовада'Двана, чьи воспоминания обрушились на нее как удар кузнечного молота. То было максимально полное проявление Дара Кастанаверасов — в момент контакта она стала одновременно и Дивейном, и Дваном. Ощущение было такое, словно сдвинулись горы, обнажив огромные пласты памяти, настолько плотные, что она никогда не сталкивалась ни с чем подобным.

Она потянулась к ним.

И в ту же секунду поняла, что сделала ошибку. Не обладая умениями, которым обучали детей Народа Пламени, она не знала способа, как обращаться с информацией, буквально затопившей ее. Лавина воображения подхватила ее, затянула, и она внезапно ощутила, что тонет, теряет себя, связь со своей личностью. Где-то в этом водовороте скрывалась информация, в которой она нуждалась, чтобы выжить; навыки, которые с детства развивали в себе обитатели Мира, позволяющие управлять базой данных, накопленных за тысячеления...

У нее не было времени, а воспоминания, необходимые ей, хранились слишком глубоко. Дэнис чувствовала, что распадается на части под давлением пятидесяти тысяч лет прошлого.

Она вскрикнула и исчезла в неуправляемом вихре.

И больше не существовала.

ВОЗВРАЩАЯСЬ К ИСТОКАМ

ИСТОРИЯ ДВАНА

Обними меня, милый мой,

А когда наш час истечет,

Берег дальний страны чужой

Очертания обретет.

Не за выгодой мы сюда,

А за верой и правдой шли...

Отчего ж так горьки года

Вдалеке от родной земли?

Из фольклора австралийских переселенцев XIX столетия

1

Я тот, кого именуют Рассказчиком.

В те мгновения, когда мозг Дэнис Кастанаверас вошел в соприкосновение с мозгом ДжиТбад'Эовада'Двана, произошло долгожданное слияние.

Ради этого момента, определившего будущее, я вступил в схватку и одержал победу над своим злейшим Врагом, благодаря чему и произошла встреча, которую он столь отчаянно старался предотвратить.

Мне это очень дорого обошлось, поэтому я почитаю за честь поведать вам ныне историю Двана, отпрыска Древней человеческой расы, Защитника клана Джи'Тбад.

Мой рассказ уникален и не имеет аналогов в истории обеих рас — как Древней, так и Новой.

А началось все с того, что...

Сидящий на солнцепеке юноша никак не мог сосредоточиться.

Двану только-только исполнилось шестнадцать, когда Кюльен посетили Танцоры клана Суэй.

Он ни разу еще не встречал никого из этого клана, не говоря уже о Танцорах и других важных персонах. Его родной клан обитал близ Южного полюса планеты, и от владений Суэй земли Джи'Тбад отделяло расстояние, равное четверти экватора. Соплеменниками Двана любой человек, прибывший с севера, от Великой экваториальной пустыни, почитался за диковинку, так что уж тогда говорить о Танцорах Суэй, чье искусство, по убеждению многих, граничило с ересью, а порой и переходило запретную грань? А если еще вспомнить их общеизвестное пренебрежение традициями, предстоящее выступление безусловно обещало захватывающе интересное зрелище.

Несомненно, только по этой причине у Двана никак не получалось полностью сконцентрировать внимание на происходящем внизу.

Занятия в тот день проводились в старом амфитеатре, расположенном почти в самом центре города неподалеку от Храма, и вел их новый Наставник — Мара, Защитник клана Мэй, недавно прибывший в Кюльен из казарм Защитников в Пруфаке. Ничего странного в этом никто не усматривал. Земли Мэй, древнейшего клана Народа Пламени, граничили с владениями клана Джи'Тбад, и среди знакомых Двана не было ни одного подростка, не связанного узами родства с соседями хотя бы в четвертом колене. Да и в его жилах на четверть текла кровь Мэй, поскольку отцом носительницы, произведшей его на свет, был выходец из этого клана.

Зато в личности и характере самого Наставника Мары странностей хватало с избытком. Во всяком случае, в глазах Двана и его товарищей, не обладающих пока достаточным жизненным опытом. Начать с того, что был он коренаст и невысок, уступая в росте не только долговязому Двану, но и доброй половине своих новых учеников. Толстенные узлы мускулов бугрились на торсе, бедрах и бицепсах, делая его и без того короткую фигуру почти квадратной. В индивидуальной схватке его невозможно было сдвинуть с места, и как ни старались ученики, пуская в ход все известные им приемы, еще никому из них не удалось хотя бы оторвать ноги Наставника от земли.

С другой стороны, иного и не следовало ожидать. Недаром Мара носил почетное звание Стража — высший ранг среди достигших статуса Защитников.

Ближайший друг Двана Тамтэйи, сидевший рядом с ним на каменной скамье, незаметно пихнул его в бок и тихонько прошептал:

— Слушай, если он и дальше будет так тянуть, мы рискуем опоздать к Танцу Открытия.

Дван не удостоил болтуна даже кивка. Хотя Мара находился далеко внизу, на арене, отражая к тому же атаки сразу троих учеников, предыдущая практика наглядно показала, что у Наставника наверняка имеется лишняя пара глаз на затылке. Что он и продемонстрировал минуту спустя, с легкостью швырнув противников наземь. Двоих он «прикончил» прямо на песке, а с третьим, успевшим вскочить, расправился, обозначив смертельный удар локтем в горло. Мара дождался, пока подростки не поднимутся, деликатно похлопал себя по плечу в знак окончания урока, затем обернулся и возвысил голос:

— Тамтэйи и Дван!

Дван усилием воли подавил вздох разочарования, встал, расстегнул застежку туники и позволил ей соскользнуть с плеч на выглаженную временем древнюю скамью, высеченную из белого камня. После чего бок о бок с Тамтэйи спустился по ступеням на посыпанную черным песком арену. Багровый солнечный диск завис над горизонтом, и его рассеянные лучи больше не давали достаточно тепла, чтобы согреть многочисленные синяки и ссадины, полученные Дваном в предыдущих схватках. Наставник вызвал его уже в третий раз с начала занятий, в то время как большинство остальных учеников удостоились внимания Мары лишь однажды. Но в голове юноши не возникло даже мысли о протесте или несправедливости. Его происхождение, рост и физическая мощь сами по себе во многом предопределили жизненный путь Двана. Но за все надо платить, и одним из таких платежей была повышенная требовательность к нему со стороны Наставников, особенно в отношении боевых тренировок.

На миг ему стало жаль беднягу Тамтэйи, хотя, если честно, тот сам напросился. Вполне мог бы придержать язык за зубами до конца занятий. К сожалению, парнишка не отличался ни силой, ни ловкостью, ни выносливостью, да и травмы у него заживали не в пример дольше. В глубине души Дван был убежден в том, что из Тамтэйи никогда не выйдет настоящего Защитника, и это обстоятельство заставляло его скорбеть.

Мара приветственно хлопнул себя ладонями по плечам; Дван и Тамтэйи ответили аналогичным жестом. По лоснящемуся обнаженному телу Наставника стекали тонкие струйки пота, но грудь вздымалась ровно, и трудно было представить, что тот с раннего утра подвергается тяжелейшим физическим нагрузкам. Говорил Мара обычно негромко и голос повышал редко, но по тону и уверенной манере держаться сразу чувствовалось, что этот человек не привык повторять что-либо дважды.

— Какое оружие выбираете? — задал он традиционный вопрос.

— Палки, — без колебаний откликнулся Дван, даже не взглянув на стенд с многочисленными образцами оружия для рукопашного боя.

Мара одобрительно кивнул.

— Опиши нам преимущества, Дван.

— Прежде всего доступность, Мара. — Во время тренировок различий в статусе не существовало; здесь все они были Защитниками, даже те из учеников, кому, как Тамтэйи, точно не светило когда-либо облачиться в заветный плащ. Поэтому Дван разговаривал с Наставником на равных, чего никогда не позволил бы себе вне арены. — Их легко изготовить практически из любого подручного материала. Далее, четыре боковых плоскости и два конца, которыми удобно наносить удары противнику, в том числе колющие. Большой выбор точек захвата на поверхности оружия, что позволяет применять его в различных позициях и на различных дистанциях и действовать как одной рукой, так и двумя. Перехваченная двумя руками посередине палка служит едва ли не идеальным средством ближнего боя.

— Хорошо. Теперь ты, Тамтэйи, укажи нам на недостатки.

— Прежде всего, Мара, применяя палки, довольно сложно нанести противнику сколько-нибудь серьезные повреждения. И даже если драться одной рукой, держа палку за конец, радиус поражения слишком мал. Бесспорно, они хороши для ближнего боя, но на средней и дальней дистанции абсолютно бесполезны против энергетического или огнестрельного оружия.

— Разумеется, палки как вид оружия давно устарели, — согласился Мара, — но ответь мне тогда на такой вопрос: почему же мы все-таки неизменно используем их в тренировках?

Дван выждал несколько мгновений, но Тамтэйи молчал, видимо затрудняясь с ответом. Пришлось поспешить на выручку другу:

— Быть может, в расчете на то, что современные образцы оружия не всегда будут доступны для нас? Мара покачал головой:

— Неубедительно, Дван. Люди Пламени не сражались между собой со времен Войны Раскола. Что же касается слимов, то с ними вообще бессмысленно драться палками, будь они хоть деревянными, хоть стальными. Попробуй предложить другую версию.

— Оружие как таковое, — медленно проговорил Дван, — есть инструмент приложения силы к объекту для достижения определенной цели. Разумно предположить, что нас решено ознакомить с возможно более широким ассортиментом подобных инструментов, пусть даже в будущем нам никогда не придется воспользоваться большей частью из них.

— Хороший ответ. — Наставник чуть наклонил голову. — Не совсем верный, но достаточно близкий к истине. Можете расслабиться, поединка не будет. — Дван успел заметить вспышку облегчения, на миг озарившую лицо Тамтэйи; Мара возвысил голос: — Занятия окончены, все свободны. Перед тем как побежите смотреть Танец, не забудьте вознести молитву. Сегодня пусть это будет «Хвала Топору». Но если хоть один из вас забудет, и я об этом узнаю, отвечать придется всем. Дван, а ты задержись ненадолго.

Юноша удивленно моргнул, а Тамтэйи даже сделал шаг вперед и вопросительно взглянул на Наставника.

— Только Дван, — сказал тот. — Ступай, твой друг присоединится к тебе в Храме.

Они вдвоем собрали тренировочное оружие и сложили на стеллажи, а затем уселись, скрестив ноги, друг против друга прямо на песок в середине арены. Легкий ветерок быстро высушил остатки пота на их разгоряченных телах.

— Из тебя получится хороший Защитник, — сказал старый Страж. — Не исключено, что из всех твоих сверстников тебе одному суждено достичь этого статуса.

Поскольку слова Мары не содержали вопроса, Дван только молча кивнул в ответ.

— Ну и как ты к этому относишься?

— Горжусь и рад, как же еще? — удивился юноша.

— Тамтэйи этот путь заказан, — прямо заявил Наставник. — А ведь вы могли бы вместе избрать инженерную стезю, заняться медициной или сельским хозяйством и не расставаться в дальнейшем, не так ли?

— Ты прав, Мара, Тамтэйи дорог мне, — не сразу ответил Дван, — и все же я твердо намерен когда-нибудь надеть плащ Защитника.

Наставник пристально посмотрел на ученика:

— Скажи, Танцоры клана Джи'Тбад устраивали тебе испытание?

Мара знал, что устраивали, и Дван знал, что тот знает, поэтому ответ из его уст прозвучал достаточно сухо и натянуто:

— Да, Наставник.

— И что же?

Юноша молчал.

На губах Стража заиграла самая настоящая улыбка.

— Тебя не упрекнешь в излишней откровенности, Дван. Другой на моем месте наверняка решил бы, что они даже не предлагали тебе присоединиться к ним. Впрочем, какое это сейчас имеет значение? Ты сам сделал свой выбор, предпочтя Щит и Плащ.

— Да, Наставник, — все так же формально согласился Дван.

— Я слышал, ты отличаешься набожностью, — снова заговорил Мара после короткой паузы. — Другие молятся, когда им приказывают, про тебя же говорят, что ты сам не пропускаешь ни одной молитвы.

Столь неожиданная смена темы несколько сбила юношу с толку. Не слишком ли много хочет узнать о нем новый Наставник? Поразмыслив немного, он нехотя проговорил:

— Да, это так.

— Почему?

Прямой вопрос снова выбил Двана из колеи, хотя он постарался ничем не проявить свое смущение. Страж терпеливо ожидал ответа.

— Понимаешь, Мара, — начал юноша, запинаясь на каждом слове, — наверное... наверное, молитва помогает мне... ну не знаю, прочистить мозги, что ли? И еще успокаивает...

— Ты частенько навещаешь служительниц Храма. И уже довольно давно, насколько мне известно. Признайся, это тоже одна из причин твоего религиозного рвения?

— Да, одна из них, — вздохнул Дван. — Но ведь в этом нет ничего недозволенного, разве не так, Страж?

— Мара, мой мальчик. Когда мы наедине, мы оба Защитники и равны между собой.

Дван склонил голову, признавая свою ошибку.

— Ты никогда не посещал Храмовых носительниц и спал только со жрицами, — неторопливо продолжал допрос Наставник. — В чем причина такой разборчивости?

Юноша почувствовал, как неудержимо краснеет.

— Дело в том... они... — сбивчиво заговорил он, — они какие-то не такие...

Голос Мары угрожающе отвердел:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что влюбился в одну из храмовниц?

Брюшные мышцы Двана перехватило непроизвольным спазмом, но он быстро овладел собой и энергично затряс головой, избегая при этом встречаться с Наставником взглядом:

— Нет, нет, мой господин, это совсем другое! Просто... Просто мы с ней иногда беседуем. Потом... — Он осмелился наконец поднять глаза на Мару, мучительно сознавая, что щеки его по-прежнему предательски горят румянцем. — Со служительницами Храма легче и проще. С ними есть о чем поговорить, не то что с этими толстухами, Дочерьми Хранительницы. В конце концов, их всех обучают одни и те же учителя... на первом этапе во всяком случае.

Мара заметно расслабился, выслушав объяснение, и небрежно махнул рукой, одновременно успокаивающе похлопав другой по плечу ученика.

— Если все так, как ты говоришь, это ерунда. Признаться, я ожидал худшего. В конце концов, чрезмерная набожность еще никому не повредила. И вот еще что, Дван... — Почти успокоившийся подросток навострил уши, чтобы не пропустить ни слова. — У меня предчувствие, что из тебя вырастет такой Защитник, какого еще не видел свет. Но ты должен соблюдать осторожность и сохранять хотя бы видимость, понял? Хочу дать тебе мудрый совет. Все мы мужчины, и у каждого из нас имеются определенные потребности, пренебрегать которыми не следует. Для их удовлетворения и предназначены Носительницы. А от храмовниц лучше держаться подальше. Не спорю, они тоже умеют многое, но они мелки и легковесны, как и их обязанности по поддержанию порядка в Храме Зарадинов. А мы с тобой люди серьезные, Защитники, воины... Правильно я говорю?

— Правильно, Страж, — прошептал Дван и тут же поправился: — Правильно, Мара! Старик снова улыбнулся:

— Возможно, я переусердствовал, заострив внимание на этой проблеме. Но мне было бы крайне прискорбно увидеть Защитника с твоими задатками приговоренным к Распаду.

Дван поежился.

— Такого никогда не случится, Мара, — заверил он Наставника. Тот поднялся с песка и протянул руку юноше.

— Что ж, я тоже на это надеюсь, — сказал он. — Иди одеваться, и бегом в Храм, не то не успеешь вознести молитву до начала представления. Я слышал, у Суэй появился новый Танцор, на которого стоит посмотреть. Жаль будет, если ты опоздаешь к его выступлению.

Дван рванул с места в карьер.

Храм Зарадинов располагался в центре города на невысоком холме, откуда открывался живописный вид на окрестности. Дван совсем запыхался, преодолев бегом весь путь от амфитеатра до вершины холма, тем более что последние несколько сотен шагов в сгущающихся сумерках пришлось подниматься в гору. Симпатичная высокая девушка из числа храмовниц, чьего имени юноша не знал, остановила его у Третьих Врат:

— Вы слишком запоздали, господин. Все ваши товарищи уже помолились и покинули Храм. Я не могу вас впустить.

Дван выпрямился в полный рост и сверху вниз посмотрел на нее. Девушка была совсем юной, почти девочкой, и вряд ли носила жреческое облачение дольше двух или трех лет. Пройдет еще лет двадцать, прежде чем ей будет дозволено войти в число Дочерей Хранительницы, тех, кто непосредственно оберегает Священное Пламя. Если сочтут достойной, разумеется. В обычных обстоятельствах Дван без колебаний послал бы девчонку куда подальше, но сегодня был особый случай. Как ни крути, она официально исполняла обязанности привратницы и имела полное право никого не пускать после окончания вечерней молитвы. Можно было, конечно, просто развернуться и уйти. Дван сильно сомневался, что Мара выполнит свое обещание и накажет всех, если он пропустит молитву, — в конце концов, Наставник сам стал причиной его опоздания, — но проверять, так ли это, юноше не очень хотелось.

Призвав на помощь все свои лучшие манеры, он вежливо обратился к девушке:

— Уважаемая сестра, Страж Мэй'Арад'Мара приказал нам непременно вознести молитву перед началом Танцев.

Привратница боязливо покрутила головой и понизила голос до шепота:

— Ничего не выйдет, мой господин. Хранительница уже прошла к алтарю.

— Ах вот как, — разочарованно вздохнул юноша. — Что ж, придется тогда обойтись сегодня без молитвы. Пойду-ка я лучше искупаюсь. По-моему, это мне сейчас более необходимо. А ты как считаешь, сестричка?

«Сестричка» вылупила на него широко раскрытые глазенки, явно застигнутая врасплох его словами. Дван широко осклабился:

— Тебе, поди, всю ночь тут при воротах скучать? До нее наконец-то дошло. Девушка покраснела, потупила взор и чуть слышно проговорила:

— Да, господин.

Ее распущенные волосы закрыли лицо, но юноша уже успел убедиться, что сестра-привратница весьма привлекательна. Коротко кивнув, он бросил на прощание:

— Пока, сестричка. Увидимся.

Сразу после заката Первые Врата Храма широко распахнулись, чтобы впустить толпящихся перед ними людей. Казармы кандидатов в Защитники находились хотя и на городской окраине, но всего в двадцати минутах ходьбы. Когда Дван добрался туда, то обнаружил, что все его товарищи успели не только помыться, но и облачиться в парадную форму. Дожидаться его, естественно, никто не стал, за исключением Тамтэйи. Обидно, конечно, но Дван понимал, что винить их за это глупо.

Пока он мылся, верный Тамтэйи выложил его наряд и даже, пока Дван одевался, в пылу усердия собственноручно завязал шнурки на его обуви. Большую часть пути до Храма друзья преодолели бегом, но в центре города пришлось перейти на быстрый шаг, чтобы соблюсти приличия.

Они едва успели, проникнув на территорию буквально с последней партией зрителей, состоявшей в основном из работного люда и горстки фермеров, короче говоря, такой публики, которой в общем-то наплевать, увидят они Танец или останутся дома. Первые Врата захлопнулись сразу вслед за ними. По длинным подземным переходам юноши добрались до большого амфитеатра. Еще на подходе к центральной арене до их ушей начали доноситься ритмичные звуки барабанной дроби, извещающей о начале представления. Дван всем своим существом жаждал ринуться туда со всех ног, но статус Защитника заставлял сдерживать такого рода порывы. До тех пор, во всяком случае, пока Коллегия Наставников не подтвердит или не отменит это правило.

Они чинно прошествовали через портал, но своих товарищей так и не обнаружили. Ничего удивительного: в рассчитанном на сорок тысяч мест амфитеатре сегодня собралось если не столько, то очень немногим меньше зрителей. Тамтэйи быстренько нашел им два свободных сиденья во втором ярусе. Конечно, будучи Защитниками, друзья имели право на места в первом, ближе к арене, но, чтобы занять их, пришлось бы продираться сквозь ряды и толпу в продолжение почти всего Танца Открытия. Не говоря уже о том, что такое поведение неизбежно вызвало бы сумятицу и неудовольствие сидящих в первых рядах заслуженных Защитников и прочей элиты, среди которой преобладали Старейшины клана Анеда. Некоторые пришли с женами, в основном бывшими Дочерьми Хранительницы. Другие женщины на такого рода мероприятия не допускались: представить на церемонии Танца, скажем, простую носительницу казалось настолько диким, что просто не могло никому прийти в голову.

Озарявшие трибуны светильники померкли, и длинные ряды скамей погрузились в полумрак. Молодые люди едва успели занять свои места. Дван перестал контролировать себя, хотя уже не однажды присутствовал на аналогичных представлениях. В наступившей темноте он почувствовал, как вдоль позвоночника пробегает крупная дрожь, а волосы на загривке встают дыбом. Гул толпы смолк, сменившись наэлектризованной в предвкушении необычайного тишиной.

Они появились единой группой: дюжина мужчин разного возраста, все в алых одеждах с капюшонами, чтобы скрыть их лица. Дван знал имена двоих из них. Первым был легендарный Индо. Никто не представлял, сколько ему лет, но по всеобщему признанию он считался лучшим Танцором не только нынешнего тысячелетия, но и вообще всех времен и народов. Другого звали Седоном. Ему еще не стукнуло и пятидесяти, но слава его давно перешагнула границы клановых владений и распространилась по всему миру.

Они спустились по ступеням, сбросили с себя одежды в кромешной тьме, воззвали к Пламени, озаряющему Неразрывное Время, вышли на арену...

... И начали Танец.

Я тот, кого именуют Рассказчиком.

Описывать Танец Огня столь же бесполезно, как чувство экстаза или ненависти, песнь кита или запах секса. Да, Танцор совершает определенные телодвижения, которые могут быть зафиксированы, произносит слова, которые могут быть записаны, рассказывает сказки и притчи, которые могут передаваться из уст в уста, но все это в совокупности лишь малая часть Танца. И если бы я хотел поведать вам хотя бы половину того, что составляет его сущность, рассказу моему не было бы конца. Но это не тот рассказ, что я собирался предложить вашему вниманию. Он не имеет отношения к истории Двана.

Ночью сильно похолодало, и Тамтэйи перебрался на циновку Двана. Тот молча подвинулся, не открывая глаз, и накрыл друга свободным краем теплого одеяла. Тамтэйи положил голову ему на плечо и прошептал, чтобы не разбудить других:

— Дван?

— Ум-гм?

— Тот Танцор...

Дван сразу понял, кого имеет в виду приятель:

— Ну?

— Когда он произносил слова Отречения — «Отнынемы свободны от клятв и обетов!» — клянусь Ро Харисти, Дван, у меня возникло ощущение, что он обращается прямо ко мне.

— Так и должно быть, Тамтэйи. Задача и долг любого Танцора— доносить древние истины до толпы так, чтобы каждый проникся и принял их сердцем.

Тамтэйи ненадолго замолчал, потом снова ткнулся губами в ухо старшего друга:

— Скажи, а ты тоже чувствовал, что он обращается только к тебе одному изо всех собравшихся?

Дван чертовски устал за минувший день, тело ломило от множества ушибов и ссадин, полученных во время занятий, безумно хотелось спать, но он подавил естественный порыв послать подальше любопытствующего юнца и довольно сдержанно ответил:

— Послушай, Тамтэйи, даже во имя моего Имени я не в состоянии себе представить, о чем Танцору Седону разговаривать с тобой. Или со мной. — Он широко зевнул и уже сквозь надвигающуюся дрему пробормотал: — Не говоря уже о том, что мне сказать Танцору.

2

Корабль неторопливо дрейфовал сквозь межпространственный туннель.

Стены туннеля упруго обволакивали корпус, клубясь вокруг него серым вихрем линий и сфер. По мере продвижения звездолета туннель медленно расширялся, неохотно пропуская инородное тело дальше по пути его следования.

Оставшийся позади уже пройденный участок туннеля быстро сжимался до первоначальных размеров тончайшего шнура бесконечно малого диаметра.

Почти полгода понадобилось кораблю, чтобы преодолеть неблизкое расстояние до планеты Изгнания, и на весь этот длительный срок мир Двана сузился до размеров звездолета. Свободные от дежурства часы он посвящал молитвам или прогулкам по бесконечным пустым коридорам гигантского звездного корабля. Центром и источником существования этого замкнутого мирка служила Грависфера, установленная в центральной рубке управления. Именно она позволяла членам экипажа и пассажирам-изгнанникам сохранять во время полета привычную силу тяжести. Некоторые утверждали, что ощущают различие между гравитацией близ Сферы и на периферийных палубах, но Дван считал их болтунами, занимающимися самообманом. Сам он никакой разницы не чувствовал, несмотря на собственный вес, куда больший, чем у кого бы то ни было на борту. Если бы она действительно имела место, он наверняка заметил бы это первым.

На первой палубе вокруг Грависферы сконцентрировался целый комплекс отсеков, в которых размещались аппаратура управления кораблем, научно-технические службы, лаборатории и один Ро Харисти знает что еще, благодаря чему пилоты и инженеры вели звездолет заданным курсом. Ходили слухи, что для этой цели они используют думающие машины. Дван подозревал, что слухи эти небезосновательны, но гнал от себя крамольные мысли, не желая иметь ничего общего с подобной ересью. Один из самых могущественных противников Народа Пламени во времена Войн Раскола активно применял думающие машины практически во всех сферах деятельности; по сей день в кланах непослушных детей пугают страшными сказками о механических и электронных монстрах.

В процессе нормального полета обязанности пилотов, навигаторов и инженеров не были особо обременительными. Лишь в тех редких случаях, когда звездолет по несчастливой случайности сталкивался в пространстве с рейдером Империи слимов, им приходилось выкладываться до конца, применяя все свои знания, умение и навыки, чтобы дать неприятелю должный отпор.

«Как правило, безуспешный», — не без доли цинизма подумал Дван.

Люди Народа Пламени никогда не сдавались в плен, а слимы в свою очередь не ведали пощады. За минувшие с начала конфликта три с лишним тысячелетия ни один из звездолетов Пламени не одержал верх в схватке с военными кораблями слимов; лишь единицам удалось избежать боя и вернуться домой.

Впрочем, в этом рейсе вероятность встречи со слимами была крайне невелика: маршрут транспорта с изгнанниками пролегал далеко за пределами территориальных владений Империи.

На второй палубе размещались всякого рода вспомогательные службы: оранжереи с гидропоникой, системы жизнеобеспечения с запасами кислорода, ремонтные мастерские и склады, где среди прочего оборудования хранилась дюжина хронокапсул, служащих для сохранения тех раненых или травмированных, которых невозможно спасти своими средствами, до возвращения на родную планету, где к их услугам окажутся все достижения современной медицины.

На третьей палубе проживали в отдельных каютах члены экипажа и научно-технический персонал, многие из которых отправились в полет со своими носительницами. Третья была единственной из палуб, по которой Дван избегал прогуливаться. Его присутствие среди этих людей в их свободное от вахты время явилось бы нарушением неписаных законов этики. Никто из них, разумеется, не позволил бы себе грубого слова или неприязненного взгляда в его адрес, но факт оставался фактом: они боялись его, и никакие усилия со стороны Двана и других Защитников не в состоянии были изменить сложившееся положение вещей.

Сам Дван жил в казармах Защитников на четвертой палубе; здесь же находился походный Храм Зарадинов. И Ее Место — самое большое открытое пространство во всем корабле, включая храмовую площадь вместе с Храмом. Выполняй их звездолет чисто военную миссию, в Ее апартаментах поселился бы командир корабля или Страж, глава Защитников, — в зависимости от того, чей послужной список длиннее. Но в этот раз все оказалось по-другому. Насколько было известно Двану, впервые за всю историю Хранительница Пламени покинула Мир и взошла на борт звездолета.

На пятой палубе содержались мятежные Танцоры и последовавшие за ними в изгнание приверженцы. Именно здесь несли службу Дван и другие Защитники. Здесь же он чаще всего прогуливался — на виду у более чем четырех тысяч пленников, кого был приставлен охранять. В отличие от узилищ других Танцоров во время прогулок Дван редко навещал место заточения предводителя еретиков. Ему более чем хватало общения с ним во время исполнения служебных обязанностей.

Всего в изгнание отправились восемь Танцоров. Остальные четыре тысячи составили их приверженцы, мужчины и носительницы, добровольно разделившие их судьбу. Двадцать больших камер казарменного типа, по двести человек в каждой. Двери забраны силовым полем, сквозь которое не пройти никому, кроме Защитников, выполняющих охранные функции. Среди заключенных не было ни одного бывшего обладателя Щита и Плаща; все Защитники, примкнувшие к бунту Седона, погибли. Большинство покончили самоубийством, остальные пали от рук своих же собратьев, оставшихся лояльными.

Других Танцоров, помимо изгнанников, на борту не было. Вожак восставших проявил непостижимую способность совращать коллег по ремеслу своими крамольными идеями. Поэтому Старейшины Анеда благоразумно порешили не посылать никого, дабы не подвергать соблазну и не допускать дальнейшего распространения ереси.

Шестая палуба вплотную примыкала ко внутренней оболочке корпуса звездолета и была самой большой из всех как по площади, так и по кубатуре. Высота потолка здесь в пять или шесть раз превышала человеческий рост. Значительную часть свободного пространства занимали боевые ракеты с аннигиляционным зарядом. Ряд за рядом тянулись ракетные установки, хищно нацелив в зенит жала носителей, готовых в любой момент изрыгнуть в пространство свой смертоносный груз. С внешней стороны корпус корабля щетинился протонными орудиями, что придавало ему вид испещренного кратерами астероида. Промежутки между батареями занимали генераторы поля. Их активировали только в том случае, когда звездолет подвергался смертельной опасности, будучи атакован неприятельским военным кораблем.

Из других систем вооружения стоит упомянуть генераторы черных дыр. Эти смертоносные устройства при удачном попадании могли уничтожить не только вражеский рейдер, но и небольшую планету. Беда в том, что они были слишком массивны и не обладали необходимой скорострельностью. Во всяком случае, за всю историю конфликта не было зарегистрировано ни одного случая попадания в корабль слимов. Имелось на борту и оружие оборонительного плана: аннигиляционные мины и кластер-бомбы, которые помогали в случае необходимости обеспечить успешное отступление. Все прочие виды вооружения, хранившиеся в арсенале, применялись в боевых действиях крайне редко или вообще никогда.

Но главной достопримечательностью шестой палубы была смотровая площадка, с которой желающие могли обозреть внутреннее строение межпространственного туннеля. В нормальном пространстве всегда находились охотники полюбоваться россыпью звезд на фоне черного бархата Вселенной, а во время прохождения туннеля один только Дван регулярно заглядывал сюда, чтобы понаблюдать за серым штормом, бушующим за бортом.

Первые недели полета это странное зрелище вызывало у него— как и у всех остальных — чувство беспокойства и даже тревоги. Но постепенно он привык и даже начал находить в нем удовольствие. С тех пор он взял за правило проводить здесь последние часы отдыха перед заступлением на дежурство. Просто сидел и смотрел, закутавшись в теплый плащ от пронизывающего холода шестой палубы.

Только полные невежды считают межпространственные туннели пустыми.

На самом деле в них присутствуют две различные формы. Чего? Вот вопрос!

Первая — струи, грациозно извивающиеся, словно змеи. Они струятся перед глазами, как будто стремясь проникнуть в подсознание наблюдателя и оплести его своими изгибами. Линии редко пересекаются; когда же такое происходит, две линии на некоторое время сливаются и движутся вместе, прежде чем снова разделиться. Дван понимал, что это глупости, но у него сложилось стойкое впечатление, что в момент слияния линии каким-то образом обмениваются информацией. Все они имели одну и ту же окраску: темно-серую, без вариаций.

Вторая форма — сфера — окрашена в тот же серый цвет, но уже различных оттенков, от совсем светлого до приближающегося к черному. Скорее всего, то была просто игра воображения, но однажды Двану показалось, что он увидел белую сферу. Варьировались они и по размерам. Иногда попадались гиганты, не уступающие величиной звездолету; такие огромные, что стены туннеля раздавались на их пути точно так же, как при прохождении корабля. Да и линии в этом плане тоже отличались разнообразием: одни толстые и мохнатые, как канаты, другие гладкие и тонкие, как луч лазера.

Линии и сферы двигались вместе, то и дело соприкасаясь и изменяя траекторию. Сначала их движение казалось Двану беспорядочным, но со временем он научился видеть ритм и своеобразный смысл в хаотических на первый взгляд, изгибах линий, пляске сфер и переливах серого на их поверхности. Его не покидало томительное ощущение ускользающей разгадки. Будь у него достаточно времени на наблюдение, возможно, он сумел бы что-то понять, но Дван был простым Защитником, получившим лишь необходимое для выполнения своих обязанностей религиозное и светское образование.

Если бы он стал Хранителем или Танцором, тогда у него действительно появился бы шанс познать Непознанное, как это сделали Зарадины три с половиной миллиарда лет тому назад.

Но это совсем другая история.

А Двану настало время возвращаться на дежурство.

Не так ли и мы все за суетой и рутиной порой упускаем то главное, ради чего только, может быть, и стоит жить? Места содержания восьмерых Танцоров-изгнанников размещались на максимальном отдалении друг от друга, насколько позволяли размеры пятой палубы.

Мэй'Арад'Мара, старейший и опытнейший из всех Защитников на борту тюремного транспорта, сидел у периметра внутри защитной пентаграммы, ограждающей узилище Танцора Седона. Его иссиня-черный плащ скрепляла на плече застежка с эмблемой его ранга — золотое колесо Стража.

На поясе у него висел китжан.

У его ног стояла небольшая чаша с черными чернилами.

Мара поднялся, завидев приближающегося Двана, и встал на границе ограждения. Они коротко соприкоснулись лбами, причем младшему пришлось низко наклониться, чтобы выполнить церемониал приветствия.

— Принимаю долг, — первым произнес ритуальную фразу Дван.

— Отдаю долг, — откликнулся Мара.

Носком сапога Страж стер часть периметра, вышел из пятиугольника и передал сменщику китжан. Тот вошел внутрь, окунул палец в чашу с чернилами и восстановил нарушенный отрезок. Закончив, посмотрел на Мару и тихо спросил:

— Как он?

Страж покачал головой и сплюнул:

— Со мной он общаться не желает. И правильно делает.

Дван кивнул, прикрепил китжан к поясу и уселся на пол, скрестив ноги. Лицом к лицу с заключенным.

Мара ушел.

Мертвая тишина окутывала обе сидящие друг против друга фигуры. Двана и Седона.

До ушей Двана доносился отдаленный гул голосов мятежников из ближайшей камеры. Силовые поля не позволяли им вырваться наружу, но не препятствовали делать это звукам.

Танцора, разумеется, не в состоянии удержать взаперти ни двери, ни стены. Особенно если ему уж очень сильно приспичит выбраться на волю. Поэтому их содержали на открытом пространстве, внутри защитных пентаграмм, начертанных специально подобранными командами Хранителей. В некоторых местах периметра заговоренные чернила лежали в десять-двенадцать слоев.

Над пентаграммой Седона трудились особенно тщательно. Ее начертали, сопровождая процесс соответствующими заклинаниями, более тридцати раз. В результате граница периметра выглядела не просто чернильной чертой, а представляла собой реальную преграду, возвышающуюся почти на миллиметр над поверхностью палубы. Бледные язычки пламени плясали в каждой из оконечностей пятиугольника.

Седон беспокойно зашевелился. Он был обнажен, бугры тренированных мышц рельефно выделялись на идеально сложенной фигуре. Внутри пентаграммы хватало места, чтобы свободно двигаться, заниматься упражнениями и даже Танцевать, если такое вдруг взбредет в голову. Но за все время полета, насколько было известно Двану, ни один из Танцоров ни разу не позволил себе этого.

На освещении пятой палубы сознательно экономили, а в местах содержания Танцоров вообще было темно, как в сумерках. Дван так и не узнал, к чему эти меры. Возможно, для поддержки охранных частиц Пламени, горящих по углам пентаграммы, а возможно, просто для того чтобы сделать период заключения еще более невыносимым для вожаков мятежников.

Голос Седона, звучный и проникновенный, как всегда неожиданно резанул по ушам Защитника:

— Как ты себя сегодня чувствуешь, мой друг?

Дван не сделал замечания узнику за фамильярное обращение.

— Спасибо, все хорошо. А как ты?

— Как может чувствовать себя насильно заточенный пленник? Сегодня похоже на вчера, а завтра будет похоже на сегодня.

Глаза Седона — карие, хотя при таком освещении у Двана не было полной уверенности, — остановились на собеседнике.

— Как тебе обед? Понравился? — поспешно спросил Дван, стремясь избежать чувства неловкости, всегда возникавшего у него под пристальным взглядом Танцора.

— Я выше того, чтобы жаловаться на качество пищи, но протестую против оскорбления моего достоинства. Я вынужден отправлять естественные надобности в металлическое судно под неусыпными взорами моих тюремщиков, затем накрывать его металлической крышкой и проталкивать за черту. Для человека моего ранга терпеть подобное положение вещей унизительно.

— Увы, я не в силах изменить установленный порядок. Мы стараемся не задевать без нужды чувства заключенных, но только в тех случаях, когда это не угрожает безопасности корабля и его экипажа.

Седон замер как изваяние, внимательно разглядывая Защитника и словно оценивая, насколько тот искренен.

— Я понимаю, — произнес он лишенным эмоций голосом. — И не Питаю за это вражды к тебе, мой друг.

— Польщен, — честно признался Дван.

— Продолжим вчерашнюю беседу?

— Если пожелаешь.

— Ты родился близ Кюльена?

— Да. Обучение проходил в Пруфаке.

— Среди твоих предков были Танцоры. — Последняя фраза прозвучала как утверждение, а не вопрос.

— В большом количестве. В шестнадцатом колене, к примеру, Танцорами стали шестеро из восьми мужчин моего рода. А еще двое — Хранителями.

— Прекрасная родословная линия. И я удивлен, что потомок столь славных предков предпочел Щит и теперь охраняет эту вонючую космическую тюрьму.

— Еще в раннем детстве медики определили, что я вырасту необыкновенно крупным мужчиной. Хранитель Кюльена посчитал, что это помешает мне на стезе Танцора.

— Среди Танцоров хватает крупных мужчин, что отнюдь не мешает им успешно Танцевать.

— Все верно, — кивнул Дван. — Но фактор размера, являющийся недостатком для Танцора, дает несомненное преимущество избравшему карьеру Защитника. Став на этот путь, я обеспечил себе достойное будущее и уважение окружающих.

— А ты никогда не задумывался, что существуют и другие способы достичь того же и даже неизмеримо большего.

— Нет, — медленно покачал головой Дван, — никогда. Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду существующий порядок вещей. Почему ребенок лишен права выбора собственного будущего? Почему он не может заявить: я хочу стать тем-то или тем-то? И почему не помочь ему осуществить этот выбор?

— Мне странны твои речи, Седон. Не знаю, какие порядки в клане Джи'Суэй, но в моем клане, Джи'Тбад, все по-другому.

— Ничего подобного! — с жаром воскликнул Танцор. Он вскочил на ноги, дрожа всем телом и устремив на Защитника горящий внутренним пламенем взор. Голос его понизился до яростного шепота: — Среди моих приверженцев есть представители обоих кланов. А кроме того, еще кланов Джента, Керси, Альвен и даже Мэй, хотя последних немного. Спроси у них, если не веришь мне. По всему нашему Миру везде одно и то же. Будь ты Танцором, ты бы об этом знал. Мы много путешествуем и видим гораздо больше, чем какой-нибудь провинциальный Хранитель, не говоря уже о Защитнике. Да что говорить! Нам, странствующим Танцорам, известно такое, о чем понятия не имеют большинство из элиты, включая наших бывших коллег, что предпочли принять ранг Старейшин Анеда и взвалить на свои плечи бремя правления Миром. Поверь мне, Дван, повсюду царит один и тот же порядок, — настойчиво повторил Седон. — Куда ни сунься, везде полное отсутствие выбора, свободы воли, права на собственное мнение. И везде раболепное пресмыкательство перед Анеда, как будто они не те же Танцоры, Хранители и Защитники, только облаченные в белые одеяния Храма Зарадинов,

Тембр его голоса, внезапно сделавшегося мягким, почти ласкающим, проникающим в потаенные глубины, насторожил Двана. То была не Речь — Седон не стал бы рисковать с Защитником, — но и без этого могущественного инструмента Танцор владел искусством убеждения и обольщения на таком уровне, какой и не снился большинству его современников.

Хотя мысль его граничила с ересью, Дван в который раз задумался, не лучше ли было вверить всех мятежных Танцоров попечению простых носительниц, пусть даже мало приспособленных для несения караульной службы. Он сильно сомневался, что хотя бы один из восьмерых сумеет заставить себя заговорить с женщиной неизмеримо низшего ранга. Разве что сам Седон, хотя и в этом случае ему вряд ли удастся в достаточной степени скрыть свое пренебрежение к собеседнице, чтобы в чем-то по-настоящему убедить, не говоря уже о соблазнении.

Представив себе необразованную носительницу в объятьях предводителя бунтовщиков, Дван не смог удержаться от легкой усмешки.

Должно быть, именно она послужила поводом для очередной вспышки ярости со стороны Седона. Он шагнул вперед, едва не наступив на чернильный барьер, упал на колени и почти вплотную приблизил свое лицо к лицу Защитника.

— Смейся! — хрипло прошептал он. — Смейся, Щит Хранителей, слуга Анеда, раб Пламени. Смейся, ничтожный червяк, чья жизнь и честь принадлежат другим. Даже здесь, в этой тюрьме, я, узник, более свободен, чем ты, мнящий свободным себя. Когда же мы достигнем наконец места назначения, я обрету такую свободу, какой ты не в состоянии себе представить!

— Свобода в узилище? — Дван снова улыбнулся, ничуть не задетый оскорбительной тирадой Танцора. — Прости, но меня подобная риторика не впечатляет. Что же касается служения Пламени, это высокая честь, которой я горжусь и которую принял добровольно.

Внезапная световая вспышка окружила обоих сферой яркого белого сияния. Седон отступил на шаг. Голубовато-белые огоньки хаотично скользили, переливаясь, по рельефным изгибам его безупречной фигуры, превращая ее в неподражаемое произведение искусства. Он указал пальцем на Двана, и холодное Пламя устремилось вперед, но тут же бессильно опало, расплескавшись о невидимый защитный барьер пентаграммы. Стоя в центре сияющей сферы, Седон прогремел во весь голос:

— Так оставайся его рабом до конца твоих дней! Я же стану его Повелителем, и тогда поглядим, кто из нас сделал правильный выбор.

— Видали мы уже эти фокусы, — равнодушно заметил Дван. — Твоя жизнь и жизни твоих последователей закончились в момент вынесения приговора об изгнании. То место, куда мы вас везем... — он пожал плечами, без видимого интереса наблюдая за быстро тускнеющим вокруг Танцора свечением. — Короче говоря, мне плевать, чем вы будете заниматься. Простоты останешься там навсегда, а я вернусь домой.

Не проронив больше ни слова, Седон отвернулся, с размаху бросился на мягкое покрытие пола, повернулся к Защитнику спиной и притворился спящим.

Он так и пролежал в этой позе вплоть до окончания дежурства Двана.

Ни одному из них к тому моменту не исполнилось и сотни лет.

После смены, по своему обыкновению, Дван отправился на четвертую палубу, чтобы помолиться в Храме.

Со стороны алтарь выглядел не слишком впечатляюще. Он состоял из десяти панелей, каждая выше самого Двана, установленных вертикально и образующих подобие круга. Потолок святилища превышал высотой два человеческих роста. На борту космического корабля, даже такого большого, как этот, любое другое сооружение тех же габаритов явилось бы непростительным разбазариванием свободного пространства. Капитан да и многие офицеры, будучи не столь набожными, как Дван, ворчали по поводу размеров Храма, имея на то, если честно, веские основания. В конце концов, именно на их плечах лежала обязанность защищать звездолет и пассажиров от враждебного космического вакуума, еще. более враждебного подпространства внутри туннеля и смертоносного воздействия аннигиляционных орудий слимов. Молитва штука хорошая, но самый последний механик отлично знал, что никакими молитвами не заделать брешь в корпусе и не изменить курс ракеты, выпущенной вражеским рейдером.

Десять сияющих матовым черным блеском панелей высились в центре Храма, будучи обращены инкрустированной поверхностью внутрь образованного ими круга. Поверхность каждой окаймляла золотая лента, а в середине находилось изображение одного из десяти Великих Богов. Дван привычно обошел алтарь по внутреннему периметру, начав с панели с ликом Ро Харисти. Портрет главного божества, по преданию, принадлежал кисти одного из Зарадинов и изображал обнаженного ящера с бурыми жабрами в области шеи и такими же, но поменьше и голубого цвета, наживете. Длинный тонкий хвост, состоящий из множества сегментов, изящно обвивал мощные суставчатые задние конечности. Минуя каждую из панелей, Дван благоговейно прикасался к ней, шепча слова приветствия тому божеству, чей образ ее украшал. Казалось, боги радуются его приходу, на миг оживая в момент контакта с его ладонью. На трех следующих панелях были запечатлены образы инопланетных богов. Великий Бог Элдон Ра был инсектоидом, деликатным полупрозрачным существом с легкими пурпурными крылышками, такими хрупкими, что возникало большое сомнение, в состоянии ли они поднять в воздух даже почти невесомое тельце их обладателя. Далее шел Лезу Ородан, более всего напоминающий оживший пригорок с неким подобием головы у подножия. Его окраска варьировалась от темно-серой до голубой, и Дван даже предположить не мог, каковы его истинные размеры. И, наконец, Шива Эльхеррод, шестилапый, мохнатый, с огромными фасеточными глазами, чьим внешним видом искренне восхищались многие из Народа Пламени.

Пятый имел уже вполне человеческий облик. То был Кайеллно, Бог Лжи и Обмана, также именуемый Рассказчиком. Джи'Тбад'Эовад'Дван опустился на одно колено и почтительно склонил голову. На панели в полный рост был изображен смуглокожий мужчина с темно-каштановой шевелюрой и такого же цвета бородой. Глаза, как два изумруда, — сплошная густая зелень без малейших признаков белков и зрачков. И ехидная издевательская усмешка на устах, с которой он привык взирать на Неразрывное Время; усмешка не злая и не добрая, но довольно располагающая и как будто приглашающая присоединиться к забаве любого, на кого она обращена. Только голова и лицо Кайелл'но были видны на панели. Все остальное скрывал длинный, до пят, белый балахон, из-под которого выглядывали только носки сапог и руки в перчатках. Несколько необычное для Народа Пламени одеяние, хотя накинутый на плечи плащ покроем напоминал Плащ Защитника, только был белым, как у владык Анеда. Наряду с балахоном плащ надежно скрывал контуры тела божества и большую часть узорчатого орнамента на груди. В его позе ощущалось какое-то напряжение, ассоциирующееся с готовящимся к схватке воином; узкий цилиндрик в правой руке, который Дван всегда считал каким-то оружием, был развернут одним концом в сторону воображаемого противника.

Не желая никого обижать, Защитник вознес молитву в честь и этого бога, хотя ложь, обман и всякие сказки имели мало общего с его нуждами и непосредственными обязанностями.

Он обошел уже половину круга. Следующим по очереди был Зарадин Ран Рикхолл, облаченный в белые одежды, столь рабски скопированные Старейшинами Анеда. Панель с его ликом располагалась прямо напротив Ро Харисти, отчего складывалось впечатление, будто эти два верховных божества мысленно разговаривают друг с другом.

Эриша Сум безмолвно созерцал Элдона Ра; Зарадин Бри Эратрин вел молчаливый диалог с Лезу Ороданом, а гуманоид Ник Шибукаи, именуемый Анархистом, словно бросал вызов косматому шестилапому Шиве Эльхерроду. Образ Шибукаи неизменно вызывал восхищение Двана совершенством мастерства создавшего его художника, сумевшего скомпоновать в единое целое тщедушное тельце с алой кожей, разворачивающиеся огромные перепончатые крылья и острейшие черные клыки, оскаленные в бесшабашной насмешке над Неразрывным Временем.

Дван задержался перед последним образом, противостоящим Кайелл'но. Фигура десятого бога, Бога Игроков, была, безусловно, человеческой и являла собой практически зеркальное отражение именуемого Рассказчиком, только с поправкой на негатив. Затянутые в черные перчатки кисти имели по пять пальцев, да и общее строение тела выдавало несомненное сходство с человеком. Хорошо развитая мускулатура и отсутствие грудей указывали на принадлежность к мужскому полу, хотя ростом Бог Игроков не вышел и во времена Двана едва ли сумел бы достичь статуса Защитника.

На заднем плане за спиной божества клубится бледный туман. Лица не разглядеть — на его месте наслаивающиеся одна на другую тени. В раскрытой ладони левой руки пляшет золотое пламя, а по правую руку вздымается столб черного пламени, словно губка поглощающий свет. На груди узорчатый орнамент, почти такой же, как у Кайелл'но, за тем лишь исключением, что он не скрыт в складках плаща и белого балахона, а отчетливо виден и представляет собой девять концентрических кругов со звездной россыпью в центре. Справа и слева, начинаясь от границы третьего круга, располагаются две густо закрашенные сферы — одна голубая, другая белая. На левом плече надпись на неизвестном языке, которую якобы не смогли прочесть сами Зарадины.

За сорок девять тысяч лет до Рождества Христова Джи'Тбад'Эовад'Дван скрестил руки на груди, взялся за плечи и повалился на колени. Взметнувшийся плащ укрыл его фигуру, создавая иллюзию защищенности от окружающего мира. За мгновение до того как склонить голову и прочесть молитву, Дван скользнул взглядом по надписи на левом плече божества. Надписи на языке, который в отдаленном будущем назовут Всеобщим Терранским: «Разведслужба Объединенной Земли».

3

Дэнис целых трое суток не приходила в сознание.

В течение всего этого времени Роберт не допускал к ней ни Чандлера, ни Двана, и даже Джимми Рамиресу разрешил нанести ей только короткий визит, который безжалостно прервал в самом начале, поскольку молодой человек проявил слишком уж бурную реакцию.

Помимо введения физиологического раствора и глюкозы для поддержания уровня сахара в крови, он не позволил медботам Чандлера никакого другого вмешательства, справедливо полагая, что ему лучше знать, как обращаться с этой больной, чем каким-то железякам, пусть даже суперсовременным и обошедшимся владельцу в весьма и весьма кругленькую сумму.

Утром в четверг она очнулась.

— Роберт? — позвала Дэнис слабым, едва слышным голосом. Дремавший в кресле рядом с ее кроватью японец мгновенно пробудился и открыл глаза:

— Дэнис! Девочка моя!

— Ужасно хочу есть.

— Сейчас. Сейчас я тебя накормлю.

Он распорядился принести завтрак на двоих, присел на кровать и помог пациентке принять сидячее положение. Сам отобрал поднос у подкатившего робота-официанта и водрузил его на одеяло. Меню было продумано заранее и включало тосты из пшеничного хлеба, черничный джем, свежую клубнику, морковь и апельсиновый сок с мякотью. Сначала ей ничего в рот не лезло, и Роберт заставил выпить хотя бы сок. Минуту спустя он оказался на подносе и одеяле. Японец терпеливо вытер полотенцем все это безобразие, дал Дэнис стакан воды и заказал еще один сок, на этот раз яблочный. Яблочный пошел лучше. Прошло пять минут. За это время тосты успели остыть, а Роберт — расправиться со своей порцией. Не наблюдая больше позывов к рвоте, он рискнул скормить пациентке блюдечко клубники — по одной ягодке и с интервалом. Глаза Дэнис начали слипаться, а голова клониться набок. Роберт поддерживал ее одной рукой, а другой ловко засовывал в рот ломтики морковки. Дэнис послушно жевала, но все же так и не смогла завершить трапезу. Веки ее окончательно отяжелели, и она откинулась на спинку кровати. Убрав поднос с недоеденным завтраком, старый учитель бережно уложил девушку и накрыл одеялом.

Он долго сидел рядом, наблюдая за спящей Дэнис. Дыхание и пульс ее выравнивались, на щеках появился легкий румянец. Собственно говоря, процесс восстановления начался еще тогда, когда она была без сознания. С каждым днем она все меньше стонала и металась, все реже разговаривала в беспамятстве. Не знай он истинной подоплеки, Роберт принял бы нынешнее состояние Дэнис за нормальный, здоровый сон. Спустя некоторое время он осторожно высвободил запястье из ее стиснутых пальчиков и переместился в кресло, продолжая свое неусыпное бдение.

Роберт проснулся около десяти вечера. Дэнис сидела в кровати и в упор разглядывала его со странным выражением на лице.

— Где Дван?

Японец несколько раз моргнул, отгоняя сон, и выпрямился в кресле.

— Скорее всего, сидит под дверью твоей палаты. Я его там уже не раз замечал.

— Приведи его.

Роберт кивнул, но не сдвинулся с места.

— Сначала скажи, как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Местами побаливает, и есть очень хочется, но в целом порядок. — Она на мгновение замолчала, как будто прислушиваясь к своему организму. — Остались, правда, кое-какие осколки, фрагменты, но большую часть я сумела выбросить из памяти. Думаю, это спасло мне жизнь.

Роберт не решился уточнить, что она имеет в виду.

Он говорил долго, очень долго, а когда наконец иссяк, воцарившаяся тишина показалась слушателям осязаемой, как живое существо.

Роберт сидел в своем кресле, Дэнис в кровати. Лицо ее все еще оттеняла нездоровая бледность, в то время как Дван, излагая свою историю, был бодр, полон энергии и все эти часы оставался на ногах, как часовой на посту.

— "Разведслужба Объединенной Земли", — задумчиво повторил японец.

— Да, так там и было написано, — сухо подтвердил Дван.

— Я помню, — тихо сказала Дэнис. — Не все, конечно, но это помню точно: надпись на нагрудной нашивке.

Роберту только и оставалось, что переводить взгляд с одного на другую. Дван сжалился над стариком и пояснил:

— То были слова из языка, очень похожего на английский, Ночной Лик, но написанные арабским шрифтом.

— Охотно верю, но такого учреждения не существует, иначе я бы о нем непременно слышал, — заметил шивата.

— Послушай, Ночной Лик, когда я был молодым — еще моложе, чем присутствующая здесь госпожа Кастанаверас, — и циничным, как это свойственно молодости, я считал Межвременные Войны досужим вымыслом, религиозной притчей, на которую не имелось ссылок даже в священной для каждого Защитника книге «Времена легенд». Но ты прав, старик, такой конторы действительно не существует.

— Пока, — тихо добавила Дэнис.

3

В геометрическом центре святилища на небольшом возвышении, высеченном из серого камня, лежала книга в тисненом переплете под названием «Времена легенд».

Дван не только не читал ее — даже в руках не держал. Защитникам дозволялось знакомиться только с сильно сокращенными и адаптированными версиями. Иногда, правда, Танцоры перед началом представления приводили на память выдержки из полного издания, но за всю свою не столь уж долгую жизнь он познакомился в лучшем случае едва ли с сотой долей всех содержащихся в ней притч, апокрифов, преданий и легенд.

Дван стоял на коленях спиной к возвышению и покоящейся на нем книге и молился Богу Игроков.

Вряд ли кто-нибудь из верующих современников Дэнис Кастанаверас связал бы произносимые им слова с молитвой в ее христианском понимании. Двану в свою очередь сама концепция обращения к богу с персональной просьбой показалась бы дикой и граничащей с ересью. Если бы кто-то вдруг выступил в его присутствии с подобной идеей, он, скорее всего, ответил бы, что у Великих хватает своих забот и без того, чтобы вмешиваться в дела смертных. Его с детства учили, что молитва предназначается для очищения и совершенствования возносящего ее; она дает толчок к самоанализу, пробуждает мысль, позволяет молящемуся услышать голос божества — в том случае, разумеется, если божество соизволит его подать.

Стоя на коленях, Дван возносил молитву Богу Игроков. В своей жизни он лишь однажды услышал ответ. Это случилось в раннем детстве. Тогда он тоже преклонил колена перед Безымянным Богом и попросил наставить его на пути к осуществлению заветной мечты стать Танцором. Всего на мгновение ожило изображение бога, обратившись к нему таким чистым и звучным голосом, что Дван ни тогда, ни после не усомнился в реальности происходившего. Слова Безымянного навсегда запечатлелись у него в памяти:

— Нет. Эта стезя не для тебя.

Тело, окутанное плащом-невидимкой, не испытывало холода, а вот открытое лицо изрядно мерзло под мощным потоком холодного воздуха из ближайшего вентиляционного люка. Впрочем, на физические неудобства Дван обращал не больше внимания, чем на течение времени. И молиться закончил не раньше, чем всем своим существом почувствовал, что на сегодня достаточно.

Проблема Седона по-прежнему сидела занозой, но это его как раз нисколько не удивляло.

Дван поднялся, коротко поклонился Богу Игроков — ни на волосок ниже, чем тому же Маре или кому-нибудь из Старейшин, — и громко произнес:

— Всегда к вашим услугам, мой господин. — И покинул святилище.

На выходе его встретил Защитник ДжиАльвенМутара'Кладди, явно дожидавшийся, пока Дван закончит молиться, но не осмелившийся потревожить его в Храме. Первые же слова Кладди подтвердили его догадку. Понизив голос до конспиративного шепота, хотя в коридоре, кроме них двоих, никого больше не было, тот сообщил, что Двана срочно желает видеть Хранительница.

Уточнять, какая именно, нужды не было — на борту присутствовала лишь одна Хранительница Пламени.

Если не считать охраны еретиков, важнейшей задачей контингента Защитников было обеспечение безопасности Хранительницы. Обе эти обязанности имели, по сути, немало общего. Предметом особой гордости Двана являлось то обстоятельство, что Избранная для наложения первого и последнего слоя защитных пентаграмм вокруг узилищ восьмерых Танцоров госпожа Сэлия из клана Эа'Тбад была его землячкой и Хранительницей Пламени в Храме города Дешего, расположенного по соседству с его родным Кюльеном. Остальные слои накладывали другие Хранители и Хранительницы, но их на борту не было, тогда как присутствие госпожи Сэлии оставалось единственным, что поддерживало защитный потенциал ограждения. Если вдруг произойдет что-то непредвиденное и она умрет, пентаграммы долго не продержатся. Тогда Защитникам волей-неволей придется убить всех Танцоров, прежде чем те вырвутся на свободу и овладеют кораблем.

Дван полагал, что сможет это сделать, однако в остальных своих коллегах, за исключением Мары, сильно сомневался.

Апартаменты Хранительницы также находились на четвертой палубе, но в противоположном ее конце по отношению к Храму. На гражданских звездолетах их обычно занимал капитан корабля, а на военных — командующий контингентом Защитников Страж. В связи с присутствием на борту законной владелицы пришлось внести в интерьер кое-какие изменения, дабы угодить Ее требованиям. Большую часть переборок убрали вообще, чтобы обеспечить для Нее максимум свободного пространства, а обитателей соседних кают перевели в другие помещения, чтобы никто не нарушал Ее покой и уединение.

Единственный вход охраняли четверо Защитников; еще дюжина рассредоточилась вдоль коридора, ведущего в Ее обитель.

Все они старательно делали вид, что не замечают Двана, тупо пялясь в пространство и избегая встречаться с ним взглядом.

Еще двое Защитников стояли на посту у дверей. Дван коснулся подушечкой указательного пальца застежки на левом плече, сбросил плащ на руки одному из охранников и вошел внутрь.

И сразу окунулся в полумрак, наполненный неуловимым шелестом скользящих теней и странными, дразнящими ароматами. Должно быть, для того чтобы создать видимость уюта, все огромное помещение было разделено на более мелкие закутки посредством переносных ширм, пологов, портьер и прочих занавесок. Большая часть представляла собой обыкновенные куски материи, но некоторые были украшены искусной вышивкой.

Госпожа Сэлия вышла ему навстречу, появившись из-за высокого занавеса с изображением исторической сцены времен Реставрации. На Ней было простое темное платье из очень тонкого просвечивающего материала. Но при ходьбе оно так послушно повторяло и подчеркивало все изгибы Ее великолепного тела, что Дван поймал себя на неподобающей мысли. Четыре браслета красного золота на запястьях и щиколотках выгодно оттеняли необычайную бледность Ее кожи, настолько нежной и тонкой, что сквозь нее можно было проследить все прилегающие кровеносные сосуды. Женщины с такой кожей никогда раньше не привлекали Двана, а мужчины и вовсе вызывали отвращение.

Она показалась ему ослепительной.

Хранительница Сэлия была самым старым человеческим существом из всех известных Двану. Поговаривали, что Она появилась на свет еще до Ухода Зарадинов. Если эти слухи правдивы, Ей никак не меньше двенадцати тысяч лет.

Ее голос, достигший высшего совершенства в искусстве Речи, доступном лишь Хранителям и Танцорам, звучал приветливо и успокаивающе:

— Приветствую тебя, Дван, в моей скромной обители. Он остановился в двух шагах от Нее, склонил голову и произнес предписанную Уставом ритуальную фразу:

— Я к вашим услугам, моя госпожа.

Она кивнула в ответ, повернулась и пошла прочь, жестом приказав следовать за Ней. Платье соскользнуло с Ее плеч, обнажив большую часть спины. Шагая следом, Дван завороженно любовался игрой мышц под гладкой, матовой белизны кожей. Она провела его сквозь ряд занавесей в некое подобие будуара, в центре которого пылало единственное живое Пламя. Дван уселся, скрестив ноги, на устилавшие пол подушки. Только Пламя отделяло его от Хранительницы, расположившейся на небольшом диванчике.

Дван отнюдь не тешил себя иллюзией, что способен читать ее мысли и эмоции как открытую книгу, но все же готов был поклясться, что госпожа Сэлия чем-то встревожена. Догадка его подтвердилась, когда Она начала разговор без всякой преамбулы:

— Я беспокоюсь за тебя, Дван. Мне докладывали, что ты часто беседуешь с главным еретиком.

— Это так, моя госпожа. Но ведь меня и выбрали с этой целью, дабы не подвергать искушению менее стойких.

— Он пытался склонить тебя на свою сторону?

— Неоднократно, моя госпожа. Но этого и следовало ожидать; в рядах мятежников сражалось немало Защитников. Слава Ро Харисти, он достаточно умен, чтобы воздержаться от применения Речи. Он прекрасно знает, что такая попытка неизбежно приведет к его и моей смерти, не принеся его приверженцам никакой пользы.

— Меня мало волнует, использует он Речь или нет, — небрежно отмахнулась Сэлия. — Опасна любая речь, даже если она не содержит скрытого смысла, способного затронуть самые потаенные глубины сознания. Особенно в устах Седона, признанного мастера риторики. Повторяю, Дван, меня очень беспокоит тот факт, что ты слушаешь его речи. Пусть даже по долгу службы.

— Иногда он приводит весьма любопытные аргументы, госпожа.

— А ты уже полгода их выслушиваешь и запоминаешь, не так ли?

— Так, госпожа.

— Я слышала, последнее время ты регулярно и подолгу молишься?

— Я все чаще испытываю потребность очиститься от сомнений и восстановить душевное равновесие, госпожа.

— Вижу, его крамольные идеи находят отклик даже у тебя. Что он говорит?

Дван не сразу ответил, собираясь с мыслями.

— Разное, моя госпожа. На мой взгляд, его высказывания в большинстве случаев вовсе не ересь или крамола, а всего лишь видение некоторых вещей с несколько иной точки зрения, нежели общепринятая. Я простой Защитник, и мне трудно судить, но довольно часто его слова кажутся мне убедительными.

— Что он говорил о месте нашего назначения?

— Что там родина наших предков; мир, откуда их забрали Владыки. Еще говорил, что он подходит для нас гораздо лучше, чем наш Мир; что там теплее, солнечный свет ярче, а сила тяжести идеально соответствует структуре наших организмов.

— И все это чистая правда, — без тени замешательства подтвердила Сэлия. — Архивные документы, найденные в Храме Кюльена, были окончательно расшифрованы за несколько столетий до твоего рождения. Это действительно та самая планета, откуда мы все происходим. Во многих аспектах ужасное место, дикое и смертельно опасное. С другой стороны, многие фото— и видеоматериалы, доставленные первой экспедицией, поражают своей красотой. Ты узришь невиданное богатство красок. Ты вкусишь неведомую пищу, настолько безупречно приспособленную к нашей системе пищеварения, что не понадобится даже принимать добавки для выведения неперевариваемых аминокислот. Ты сможешь срывать спелые фрукты и ягоды прямо с деревьев и кустарников и отправлять в рот, не рискуя при этом заполучить несварение или расстройство желудка. На суше и в море там обитают звери, птицы и рыбы таких размеров, что ты и представить не можешь. Многие из них гораздо крупнее и сильнее человека, даже такого большого и сильного, как ты, Дван. В нашем Мире подобные твари вымерли миллионы лет назад, еще во времена Первого Пришествия Зарадинов.

— А еще он говорил, моя госпожа, что там живут люди. Такие же, как мы.

— А вот это уже ересь! — поморщилась Сэлия. — Там живут существа, лишь внешне похожие на нас. Но Зарадины не осенили их своим благодатным прикосновением, поэтому они так и остались животными, не знающими речи, не умеющими ни изготовлять орудия труда, ни пользоваться ими. Да и сходство между нами весьма относительное. У них плоские, низко посаженные черепа с выдающимися вперед челюстями и надбровными дугами. Они свирепы, волосаты и живут на деревьях или в пещерах. Хотя, конечно, — с видимой неохотой закончила Хранительница, — не приходится сомневаться, что они в самом деле наши отдаленные родственники, кому не досталось места на кораблях Владык.

Дван наконец осмелился задать давно интересующий его вопрос:

— Прошу прощения, моя госпожа, но правда ли, что вы помните самих Зарадинов?

Он боялся, что его любопытство вызовет недовольство или даже гнев госпожи, но та ничуть не обиделась и без обиняков ответила:

— Нет. Они покинули Народ Пламени задолго до моего рождения. Скажи, пожалуйста, в каком объеме ты знаком с историей религии?

— В начале было Пламя, и Пламя было Жизнь. А мы, пришедшие позже, узрели Пламя и возрадовались и Танцевали, осененные Его красотой, — процитировал Дван, не сводя глаз с Сэлии.

Хранительница улыбнулась, и сердце его екнуло, сбившись с ритма.

— Очень хорошо, хотя я не совсем это имела в виду. Ты закончил основной курс, и закончил успешно, иначе не сторожил бы сейчас взбунтовавшихся еретиков. Ну и, разумеется, курс боевых искусств и военной тактики, обязательный для всех Защитников.

Последняя фраза хоть и не содержала вопроса — невзирая на возраст, Дван никак не мог оказаться Учеником, включенным в число Защитников, с тем чтобы закончить обучение в процессе полета, — но, когда он утвердительно кивнул, Хранительница заметно расслабилась.

— Отлично. Итак, базовая подготовка у тебя имеется, но сейчас одного этого уже недостаточно. Я разговаривала с вашим Стражем, и мы пришли к обоюдному согласию, что твоя невежественность в некоторых областях может привести к нежелательным последствиям в ходе твоего общения с Седоном. Ты еще слишком молод, чтобы взваливать на твои плечи бремя дополнительных знаний, но их отсутствие способно причинить куда более существенный вред. И не только тебе одному. Возьми меня за руки, дитя мое, и слушай.

Не успел Дван опомниться, как взор его оказался прикованным к Ее лучистым глазам. Кисти рук их сомкнулись, позволяя Хранительнице установить контакт с нервной системой молодого Защитника. Постепенно он становился все теснее и теснее, пока дыхание и пульс обоих не слились в едином ритме.

Потом Она заговорила, а он слушал, и каждое Ее слово неизгладимо впечатывалось в его мозг.

— Более пяти миллиардов лет назад, — начала Сэлия, — во Вселенной появились первые разумные существа биологического происхождения. Еще раньше существовали другие разумные расы, но они представляли собой плазменную или кристаллическую форму жизни. Старейшей из биологических рас были... — Она издала долгий протяжный звук, напоминающий змеиное шипение: — Ссшраззин, наши Творцы и Владыки. Со временем истинное произношение изменилось — вследствие некоторых особенностей как нашего речевого аппарата, так и представителей других подчиненных Владыкам рас далмастранов и тамраннов, — и превратилось в Зарадин.

Наши Владыки первыми создали Ремесло и Искусство, и это от них пошли первые Имена первых Малых Богов, что явилось основой того, что ныне называется Храмом Зарадинов. Постепенно из рядов Имен Малых Богов выделились Имена Великих Богов. Одни из них принадлежали к расе Зарадинов, другие нет, но, так или иначе, трения между ними со временем переросли в вооруженный конфликт.

Один из постулатов еретического учения Седона, который он, несомненно, не преминул довести до твоего сведения, ересью, увы, не является. Да, дитя мое, они сражались.

Между собой.

Это тот самый вооруженный конфликт, который известен тебе под названием Межвременные Войны. Одну сторону возглавлял Ро Харисти, другую — Зарадин Ран Рикхолл.

Если ты такой же, как другие Защитники, ты вряд ли веришь, что эти битвы происходили в действительности. Для тебя это просто сказка, доверять которой нет оснований. Более того, сам процесс твоего образования и воспитания был рассчитан таким образом, чтобы исподволь заставить тебя считать их мифом. На самом деле Межвременные Войны — это реальный факт, и завершились они, по нашему летоисчислению, каких-нибудь двенадцать тысяч лет тому назад. Никакой информации касательно причин их начала и конца в архивах не осталось. Возможно, она была изъята самими Зарадинами перед Уходом. Сохранилось только одно свидетельство, да и то косвенное. Сейчас я расскажу тебе, и тогда ты будешь знать о Межвременных Войнах ровно столько, сколько известно мне.

Некогда в Храмах Мира стояли восьмигранные алтари.

Ты таких никогда не видел, Дван. Последний был уничтожен задолго до твоего рождения. Часть алтарей разрушили в ходе Войн Раскола, а над остальными, уже после войны, поработали Старейшины. А теперь попробуй догадаться, чьих ликов не было в восьмигранных алтарях?

— Мне незачем гадать, госпожа. Седон говорил мне, что там недоставало образов именуемого Рассказчиком и Безымянного Бога Игроков.

— Что ж, верно. Мы пока не знаем, чем была вызвана подобная дискриминация. Можем только предполагать, что это как-то связано с причиной развязывания Межвременных Войн. После Ухода Зарадинов воевать между собой начали уже мы. Та же участь, кстати говоря, постигла далмастранов, также Покинутых Зарадинами. Тогда-то и были разрушены все Храмы, содержавшие восьмигранные алтари. Мы воздвигли новые и стали молиться уже десяти Великим Богам. Под благосклонным покровительством Безымянного Бога Игроков мы обрели многие познания, казавшиеся навеки утраченными после Ухода. Не все, конечно; вернуть все потерянное едва ли возможно. Но ту Силу, что оставалась в алтарях Ушедших, мы обратили себе на службу, преобразовав таким образом, чтобы она отвечала нуждам и чаяниям нашего народа в гораздо большей степени, чем во времена Зарадинов.

Мы принесли в Мир Светлое Пламя из левой ладони Безымянного, и с тех пор оно постоянно живет среди нас, придавая нашему существованию смысл и радость. Зарадины не стали бы этого делать; чтобы вызвать Пламя, нужно Танцевать, а это ниже достоинства Владык.

Около трех миллионов лет назад, в самый разгар Межвременных Войн, группа разведчиков Зарадинов, исследуя один из спиральных рукавов на окраине Галактики, открыла межпространственный туннель, приведший их в ту самую звездную систему, откуда родом наши предки. Планеты, на которых существует жизнь, — большая редкость во Вселенной. Заинтригованные разведчики произвели посадку и обнаружили племя дикарей, которых прихватили с собой и подвергли в дальнейшем генетической обработке. В результате подучились мы. Такие, какими они нас сотворили, — слуги, рабы, домашние животные, детские игрушки, покорные и почтительные.

— Но если Владыки когда-нибудь вернутся, скажи, госпожа, разве не наш Долг снова служить им, если они того захотят? Сэлия пропустила вопрос мимо ушей и продолжала:

— Итак, двенадцать тысяч лет назад закончились Межвременные Войны. Великие Боги, правившие Вселенной, куда-то исчезли, а вместе с ними и вся раса Зарадинов. Они оставили нас в неведении, не сказав на прощание ни куда уходят, ни почему, — просто ушли, без всякого предупреждения. Также они поступили в отношении далмастранов. Что же касается тамраннов, те просто исчезли одновременно с Зарадинами. А случилось это так. В один прекрасный день, двенадцать тысяч лет назад, все Владыки, пребывавшие в нашем Мире, вошли в Храмы, но обратно уже не вышли. Прошло много дней, прежде чем наши предки осмелились войти следом и посмотреть, куда они подевались. Для сведения: вплоть до того момента ни одна человеческая нога не переступала порога Храма Зарадинов.

Остальное тебе должно быть известно. Убедившись, что Владыки ушли и возвращаться не собираются, предки развязали братоубийственные Войны Раскола, выжить в которых посчастливилось одному лишь Народу Пламени. А пока мы воевали между собой, слимы быстро прогрессировали. Они вышли в космос и захватили почти все галактические владения покинувших нас Владык. Слимы — редчайшая форма биологической жизни на кремнийорганической основе; Великий Бог Лезу Ородан один из них.

В определенном смысле слимы вовсе не экспансионистская раса. Они не стремятся захватить наши планеты и уничтожить нас, но и не позволяют нам расширяться. Такую же политику они проводят в отношении других известных разумных рас. Покорившиеся им получили право спокойно существовать в границах своих владений, но малейшая попытка выйти за их пределы пресекается с убийственной жестокостью.

Но Народ Пламени органически не приемлет подчинения чужой воле, даже на тех сравнительно мягких условиях, что предлагают слимы. Сегодня мы пытаемся противостоять им, и пока нам удается выживать в этой борьбе. Но не будем закрывать глаза на тот факт, что мы не представляем для Империи такой угрозы, как другие противники. Иначе слимы давно бы просканировали межпространственные туннели и вышли на наш Мир. Да и что им, контролирующим более тридцати тысяч планетарных систем, наши жалкие четыре населенных планетки?

Вот здесь-то, Дван, и кроются корни еретического учения Седона. Во-первых, он утверждает, что покинувшие нас Владыки ничем от нас, в сущности, не отличаются. Просто обогнали в развитии на какой-то период времени. Этот постулат не представляет для нас особой опасности, тем более многие из Хранителей и владык Анеда разделяют его точку зрения. За этот грех Седона можно было бы и простить, равно как и за другой — кощунственное использование Пламени в своих целях. Честно признаться, он овладел Пламенем до такой степени, что способен проделывать с его помощью трюки, которые еще недавно даже я посчитала бы невозможными. Если бы он пришел к нам и принес на алтарь Храма свое умение, его не только не наказали бы, но и всемерно возвеличили.

Седон же, вместо того чтобы покаяться и работать в дальнейшем рука об руку с нами, Хранителями, принялся лгать и изворачиваться, тайком ото всех обтяпывая свои грязные делишки. Он обманул Старейшин, обманул Хранителей, посланных расследовать его неподобающие действия, обучил своих ближайших последователей управлению Пламенем и в конечном счете устроил бунт, отвлекший нас от действительно насущных задач, главная из которых — найти способ избежать прямого столкновения с Империей и сохранить нашу независимость. И еще неизвестно, сумеем ли мы вовремя оправиться от последствий мятежа: проект «Сфера», наша основная надежда в борьбе со слимами, серьезно пострадал в ходе боевых действий по подавлению бунта. — Сэлия надолго замолчала, потом добавила: — Не будь он величайшим из Танцоров со времен окончания Войн Раскола, ему пришлось бы заплатить жизнью за свои преступления. Я считаю, это было бы справедливо, потому что он отнимал жизни тех, кто выступил против него, без раздумья и сожаления.

Они сидели рядом в полумраке будуара. От живого Пламени уютно веяло теплом.

— Должен признаться, госпожа, что многое из рассказанного Вами я уже слышал от Седона, — сказал Дван.

— Знаю. Потому и посвятила тебя в некоторые таинства. Гораздо лучше, если ты узнаешь о них от меня, чем услышишь из его лживых уст.

— Прошу прощения, госпожа, но мне кое-что все-таки не до конца понятно. Если он еретик и преступник, почему ему позволено говорить крамольные речи, пусть даже в присутствии надежного и неподкупного Защитника? И зачем было прилагать столько усилий для сохранения жизней мятежников? Будь на то моя воля, я приказал бы умертвить всех уцелевших бунтовщиков, а тела отправить в конвертеры на переработку.

— Скажи, Дван, а ты сумел бы убить Танцора?

— Полагаю, что сумел бы, госпожа. Танцоры и Защитники проходят практически одинаковый курс боевых искусств, к тому же для нас эта дисциплина основная, а для них второстепенная. Иногда я жалею, что волна мятежа не докатилась до Кюльена. Для меня не было бы чести выше, чем стать на защиту своего клана Джи'Тбад и Хранителей его Пламени.

Сэлия нервно облизала губы, дыхание ее участилось.

— Хорошо. Допустим, сумеешь. А сможешь?

Дван знал, что Она имеет в виду. Во время мятежа подавляющее большинство Защитников, столкнувшихся в бою лицом к лицу с Танцором, не могли заставить себя исполнить свой долг. Им проще было бесславно и безропотно умереть, чем поднять руку на представителя самой обожаемой касты Народа Пламени.

— Да, госпожа. Я твердо верю, что смогу это сделать в случае необходимости, хотя по-прежнему считаю, что нет на свете ничего более святого и драгоценного, чем Танцор, вызывающий живое Пламя.

— Тогда ты редкая птица, дружок. Очень редкая.

— Как скажете, госпожа.

— Можешь называть меня Сэлия, Дван. Член Двана, стесненный жесткой, облегающей туникой Защитника, мгновенно напрягся.

— Для меня это великая честь, г... Сэлия.

Она непринужденно встала, обошла треножник с Пламенем и позволила своему платью соскользнуть на пол у Ее ног. Оставшись полностью обнаженной, если не считать браслетов, Сэлия повернулась к Двану, откровенно демонстрируя свои несравненные формы.

— Что ж, дружок, очень может быть, в скором времени тебе представится возможность доказать на деле, сможешь ли ты Убить Танцора.

Не имея Ее прямого дозволения на иные действия, Дван не сдвинулся с места; так и сидел на подушках, скрестив ноги и болезненно ощущая свой отвердевший, как стальной стержень, пенис.

— Что ты хочешь этим сказать, Сэлия? — хрипло выдавил он.

— Когда мы доберемся до места назначения, мы обсудим это подробнее. Пойми, казнь Седона сделала бы из него мученика за идею. Мы не осмелились на такой шаг, не без оснований опасаясь, что под знаменем его имени мятеж может вспыхнуть с новой силой. Если же он пропадет без вести в дебрях дикой, необжитой планеты, никто в нашем Мире о нем и не вспомнит. — Она замолчала на некоторое время, потом прошептала: — Дван?

— Да, Сэлия?

Взгляд Ее карих глаз, казалось, проникал в самые потаенные уголки его мозга.

— Ты сможешь и дальше охранять его? Выслушивать его речи?

— Смогу, Сэлия. У меня хватит сил и терпения.

— Будь осторожен, Дван.

— Как прикажешь, Сэлия.

Сэлия кивнула, и Ее груди с набухшими сосками колыхнулись в такт движению. Она протянула к нему руки:

— Как ты хочешь меня, Дван?

— Сзади.

Не изменяя выражения лица, Хранительница повернулась и скрестила руки за спиной. Послышался легкий щелчок, и браслеты на Ее запястьях сомкнулись. Эа'Тбад'Иджал'Сэлия наклонилась вперед и нежным голосом позвала:

— Иди ко мне.

Дван вскочил с места, одним движением сбросил тунику, шагнул вперед и грубо владел Ею до тех пор, пока не пришло время возвращаться на дежурство.

5

Ночь на субботу, тринадцатого июня, Роберт провел в своей постели. По наблюдениям Дэнис, в этом отношении он не отличался от обычных людей и нуждался в шести-семи часах сна ежедневно. В противном случае реакция и работоспособность резко снижались.

А вот Дван ее поразил. Сама она, восстанавливая силы после случившегося, спала несколько больше обычного — по четыре-пять часов в сутки. Поэтому, возможно, и обратила внимание на необычные особенности его организма. Когда она засыпала, Дван бодрствовал; когда просыпалась, он был уже на ногах. Наверное, Защитник все-таки спал, но спящим его Дэнис ни разу не видела. Как не замечала ни малейших признаков усталости, когда он часами рассказывал о своих приключениях за минувшие десятки тысячелетий. Некоторые из его рассказов вызывали у нее смутные ассоциации, другие нет, но в любом случае слушать его было потрясающе интересно.

Иногда, правда, попадались в воспоминаниях Двана и шокирующие эпизоды.

В подобных случаях Дэнис не находила причин скрывать свое негодование:

— Да как же ты мог так с ней поступить?! — возмущалась она. — Знаешь, если у вас все мужчины так себя ведут по отношению к женщинам, ваша цивилизация точно больна. И серьезно!

Дван оправдывался с заметным ирландским акцентом, резко отличающимся от того идеально правильного английского, на котором он вел свое повествование.

— Ну да, было такое дело. Все так поступали, не только я один. Разве я виноват, что у нас порядки такие были заведены? Вы правы, конечно, гнильцы у нас хватало, но, с другой стороны, несмотря на это, наша цивилизация оказалась жизнеспособнее вашей. Вспомните, она просуществовала минимум десять тысяч лет после окончания Войн Раскола без каких-либо революционных потрясений и кардинальных изменений. Мы, конечно, стабильнее и уравновешеннее вас на генетическом уровне, но и общественная структура, думаю, тоже сыграла не последнюю роль. В конце концов, она удовлетворяла все основные нужды— физические, духовные и сексуальные — всего населения. За всю историю Земли не возникло ни одной цивилизации, способной похвастаться тем же.

— А ты уверен, что делаешь верные выводы? — язвительно осведомилась Дэнис. — Гордишься тем, что твоя культура десять тысяч лет пребывала без малейших изменений, и на этом основании называешь ее стабильной и жизнеспособной? Мне на ум почему-то приходит совсем другой термин: закостеневшая.

— Может быть, — смутился Дван. — Если провести аналогию с Землей, в любом обществе, где господствует религия, грех и чувство вины служат главнейшими и мощнейшими рычагами власти. Отобрать у людей право на свободное удовлетворение потребностей организма, объявить их естественные желания греховными и наказывать, вплоть до смертной казни, если те все-таки нарушают запрет. Таков, наверное, образ действий любой Церкви, какую бы религию она ни исповедовала. Если начать обработку индивидуума с раннего детства, избавиться от внушенных догматов в зрелом возрасте практически невозможно. Смею уверить вас, госпожа Дэнис, храмовники у меня на родине достигли в этом плане высшей степени совершенства.

— Не называй меня так больше, пожалуйста, — поморщилась девушка.

— Прошу прощения, если мое обращение задевает ваши чувства, — мягко и чуточку печально ответил Дван. — Но и в самой беспардонной лжи можно отыскать крупицу правды. Готов признать, что в нашей культуре, обожествившей Пламя, было немало лжи, обмана, насилия и других малоприятных вещей. Но само живое Пламя есть одна из величайших Истин. Я видел Его, ощущал Его тепло на лице и возвышался душой в Его присутствии. И если есть во Вселенной хоть что-то святое, это Танец Огня. — Дван прервался на мгновение, не сводя с нее пристального взгляда своих бездонных черных глаз. — Вы, госпожа моя, способны вызывать Пламя своим Танцем, а это значит, что мой Долг — служить вам. И я буду вам служить так или иначе, потому что поклялся посвятить этому служению всю свою жизнь.

6

Дван не выносил яркого дневного света.

Слепящий и пронзительный, он придавал обычным цветам такие оттенки, о существовании которых Дван прежде и не догадывался. Красный и синий, коричневый и оранжевый, — все это были знакомые цвета, хотя здесь они выделялись куда резче и контрастнее, чем дома. А вот, скажем, белый в его восприятии казался разновидностью голубого.

А некоторые цвета этого мира вообще оказались ему в новинку.

Например, желтый — цвет центрального светила системы и химической реакции горения дерева. Некоторые поначалу даже суеверно считали обычный огонь местным аналогом живого Пламени. Или зеленый — основной цвет здешней растительности. На родине Двана таких попросту не существовало.

Порой свет изменял до неузнаваемости, казалось бы, знакомые до мелочей предметы. Подаренная ему на прощание Тамтэйи заколка с традиционным изображением Щита в солнечных лучах преображалась из коричневой в зеленую. Многое из выгруженного оборудования, имевшее на борту корабля одинаковую окраску, при свете дня выглядело голубым или тем же зеленым, не говоря уже об интенсивности и изменчивости нюансов расцветки.

Быть может, то было самообманом, но иногда Двану казалось, что под этим солнцем у него повысилась острота зрения.

Звездолет стоял на берегу бескрайнего золотого моря. Огромный сфероид возвышался над прилегающим лесным массивом, самые высокие деревья которого не достигали и половины его диаметра. Сразу от опушки начиналась тянущаяся за горизонт равнина, поросшая золотистой травой в человеческий рост. Редкие купы деревьев несколько разнообразили ландшафт, одновременно указывая местонахождение бьющих из-под земли источников. Дальше к северу высилась в зыбком туманном мареве протяженная горная гряда.

Тюремные бараки в несколько рядов — колонисты-изгнанники предпочитали называть их городом — раскинулись вокруг корабля. Будь на то их воля, поселенцы с удовольствием подыскали бы местечко подальше, но в данном случае их мнения никто не спрашивал, да и выбора другого не было. Весь первый год после высадки они прилагали поистине титанические усилия, чтобы просто выжить. Летом было попроще, но пережить морозную зиму без снабжения продовольствием из корабельных запасов им вряд ли бы удалось. Но даже при такой поддержке в первый же холодный сезон из четырех тысяч колонистов умерло более трехсот. Большинство от голода и несчастных случаев; нескольких человек загрызли хищные звери.

Той же зимой у одной из носительниц родился первый ребенок. Дван понятия не имел, кто был его отцом, да это и не имело никакого значения — все равно у его матери от недоедания пропало молоко, и младенец долго не протянул. Но как бы то ни было, это событие послужило поводом для дебатов среди Защитников, столь ожесточенных, что пришлось вмешаться самой Хранительнице.

Защитник ДжиСуэйОбодиБарест, родственник в шестнадцатом колене самого Седона и оттого более других озабоченный позорным пятном, легшим на его родной клан вследствие преступных действий мятежного Танцора, первым начал дискуссию, заметив, что одна из носительниц беременна. Светлое время дня охранники проводили снаружи, наблюдая за порядком, и только на ночь возвращались в свои казармы на звездолете. По вечерам они собирались все вместе в столовой, рассаживались на полу, скрестив ноги, вокруг общего стола и угощали друг друга, как в старые добрые времена было заведено дома.

В небольшом углублении металлической палубы разжигали костерок, на котором подогревали в мисках ломтики тушеного клиама и обжаривали длинные полоски бабата, составлявшие основу положенного им рациона.

В один из таких вечеров Защитник Барест, покончив со своей порцией, негромко сказал:

— Я считаю, что новорожденного следует подвергнуть Распаду.

Никто не спросил, какого новорожденного он имеет в виду, — Других в колонии пока не ожидалось.

Страж Мара сидел бок о бок с Защитником Рувимом, единственным из всего контингента, кто был моложе Двана. Мара принял из рук Рувима ломтик клизма, аккуратно слизал с его пальцев соус, извлек из своей миски такой же ломтик и угостил соседа. Покончив с этой процедурой, он поднял голову, в упор посмотрел на Бареста и так же тихо возразил:

— А я так не считаю.

Дежурство закончилось, ужин проходил в неформальной обстановке, все были свои, и все были равны, поэтому каждый имел право высказать собственное мнение, невзирая на ранг и звание, чего никогда бы не позволил себе сделать в присутствии посторонних.

— Но почему, Мара? — удивился Барест. — Неужели ты всерьез ратуешь за увеличение числа этих бездельников? Они и сейчас-то почти неуправляемы, а представь, что будет, если они размножатся?

Мара пожал плечами и лаконично ответил:

— Новых инструкций из дому ждать долго. Но раз уж им дозволили взять с собой носительниц, значит, на то имелись свои причины. — Он вытер влажные от слюны Рувима пальцы о край своей туники и потянулся за большой кружкой горячего лона. Залпом осушил ее в несколько глотков, поставил на место и жестом остановил Рувима, полезшего в миску за новой порцией клиама. Затем вытер губы тыльной стороной ладони и обыденным тоном закончил: — Нет ничего опаснее, чем действовать без приказа.

— Да что ты такое говоришь, Мара?! Никто и пикнуть не посмеет. Танцоры? Их всего восемь человек, и мы многократно превосходим их численностью, не говоря уже о том, что у нас есть оружие, а у них нет. В случае чего мы легко с ними справимся.

— Рад слышать, что ты так считаешь, — сухо заметил Страж. — Кстати, во время бунта тебе никогда не случалось участвовать в схватке с Танцором?

— Ты же знаешь, что нет, — обиженно надулся Барест; это было его слабым местом: мятеж начался в том самом Храме, где он проходил Посвящение, но сам Барест в тот момент находился в командировке за пределами планеты.

— Они умеют драться, смею тебя уверить. И слава Ро Харисти, что Пламя, которым они научились манипулировать, невозможно применить в бою. Будь это не так, нас наверняка бы разбили. И тогда мы с тобой, да и сами владыки Анеда вместе с Хранителями, мерзли бы сейчас вместо них в бараках. Если бы вообще выжили, разумеется.

В ответ Барест высказал мысль, давно не дававшую покоя не только ему, но и большинству остальных Защитников.

— Ты сам признаешь, Мара, что они опасны. Даже сейчас. Среди их приверженцев в настоящее время нет молодых, которых они могли бы обучить искусству Танца. Но если позволить им заводить детей, расселяться все дальше и дальше по всей планете, кто знает, как воспользуются этим еретики. Сейчас мы имеем дело всего с восемью Танцорами, но пройдет каких-нибудь тридцать-сорок лет, и число их может многократно возрасти.

— Послушай, парень, — нахмурился Мара, — ты это прекращай, а то накаркаешь. Да и с чего ты взял, что мы проторчим в этой дыре еще сорок лет?

— А с чего ты взял, что не проторчим? — парировал Барест. — Мы здесь до тех пор, пока нас не отзовут. А уж когда это произойдет — через год или через сто лет, — одному Ро Харисти известно.

Мара смущенно пожал плечами. Мальчишка был прав. Немного подумав, старый Страж повернулся к Двану, увлеченно занятому угощением полоской бабата Защитника Элсу.

— А ты что думаешь по этому поводу, Дван? — спросил он.

Дван, считавшийся, несмотря на молодость, самым набожным из Защитников и признанным авторитетом в религиозных вопросах, предпочел уклониться от прямого ответа:

— Не мне гадать, какова будет воля Старейшин.

Дебаты, захватившие почти всех присутствующих, продолжались до утра, а Барест и Мара, первыми начавшие спор, вскоре оказались в роли сторонних наблюдателей. Мнения, как и следовало ожидать, разделились, но большинство все же склонялось к тому, что еще не родившегося младенца следует предать смерти.

Наутро Хранительница Сэлия, неизвестно как прознавшая о ночной дискуссии, вызвала к себе Стража Мару и повелела ему довести до сведения подчиненных, что применять насилие в отношении колонистов и их детей запрещается, за исключением тех случаев, когда это предусмотрено Уставом.

Госпожа Сэлия имела формальное право отдать такой приказ; в табели о рангах Хранительница и Страж делили одну и ту же позицию, только первая в духовной иерархии, а второй — в военной. С другой стороны, в условиях дикой и неосвоенной планеты статус военного руководителя автоматически возрастал, так что Мара мог и проигнорировать Ее требование. Но он был знаком с Сэлией очень давно, знал, что Она разделяет его неприязнь к владыкам Анеда и проводимой ими политике, и уважал за это. Поэтому он просто наклонил голову и сказал:

— Как будет угодно моей госпоже.

После смерти новорожденного споры сами собой прекратились. Но не забылись.

Более всего досаждал Двану солнечный свет, но гравитация и атмосфера немногим ему уступали. Сила тяжести на поверхности планеты Изгнания была процентов на тридцать меньше, чем дома: Возвращаясь каждый вечер на борт звездолета, где Грависфера по прежнему генерировала привычные условия родного Мира, он еще на подходе к трапу начинал ощущать ожидающую его ночью повышенную нагрузку. К началу второй зимы его раздражение этими ежедневными перепадами достигло пика и превратилось чуть ли не в навязчивую идею. Организм Двана, как и других Защитников, реагировал по-своему, отзываясь на подобное издевательство ломотой в суставах, болью в мышцах, одышкой и учащенным сердцебиением после обязательных вечерних тренировок на Арене звездолета.

Очень долго пришлось ему привыкать и к местному воздуху. То слишком горячий, то слишком холодный, особенно зимой и осенью, напоенный экзотическими ароматами и незнакомыми запахами, вызывающими у многих Защитников неожиданные приступы кашля и чихания. Пониженная, по сравнению с родной, плотность атмосферы также не способствовала хорошему настроению: к концу дня в легких начинало покалывать от непривычных усилий по перекачке слишком большого объема разреженного и бедного кислородом воздуха.

В то же время, возвращаясь на корабль, он не раз испытывал странное чувство, будто не домой пришел, а попал в какой-то чужой мир, где и воздух слишком плотен и сух, и света не хватает, и гравитация гнетет и давит на плечи повышенной тяжестью.

В такие моменты куда легче верилось, что колыбелью человечества был не его родной Мир, а эта необузданная, враждебная и непонятная планета.

К своему собственному удивлению — и это было единственным светлым пятном на фоне сплошных разочарований, — Дван обнаружил, что исполнение повседневных обязанностей не только не угнетает его, а, наоборот, с каждым днем доставляет все больше удовольствия.

Построенный колонистами поселок, который они упорно продолжали называть городом, был невелик, но казался гораздо больше из-за занимаемой площади. Свободного места хватало, и его не жалели. Городским планированием здесь и не пахло, но все шесть разбросанных вдоль опушки леса кварталов — если только можно назвать кварталом беспорядочное скопление разномастных строений — создавали ощущение своеобразной целостности. Все дома, естественно, были деревянными и строились из подручного материала, благо деревья в близлежащем лесу имели твердую и прочную древесину, легко поддающуюся механической обработке. Местные деревья, кстати, оказались едва ли не единственной привычной изгнанникам формой растительности. Здесь они были выше, толще, с более густыми и раскидистыми кронами, и все же в них легко угадывались знакомые с детства породы. Лес давал бревна и доски для строительства и дрова для очагов и отопления; только благодаря лесу колонистам удалось сравнительно благополучно вот уже дважды перезимовать в этих суровых климатических условиях.

Во время второй зимовки, когда умерло около шестидесяти человек, до Двана дошли слухи, что кое-кто из ссыльных ловит мелких травоядных, в изобилии водившихся вокруг поселения и совсем не боявшихся людей, и питается их плотью. Слух показался ему настолько диким и неправдоподобным, что он не поверил и в дальнейшем, когда речь заходила о том же, либо обрывал собеседника, либо уходил, не желая даже слушать подобный бред. Большинство изгнанников были самого низкого происхождения, и многие из них без зазрения прибегали к любым ухищрениям, лишь бы заслужить благосклонность Защитника. Лгали они беззастенчиво, но порой столь неуклюже, что становилось просто смешно. На них и разозлиться-то по-настоящему не получалось. Да и как злиться на тех, кому ежедневно, ежечасно спасаешь жизнь, руководствуясь при этом не служебными инструкциями, а собственной совестью и чувством Долга? Многие Защитники, Дван в первую очередь, добровольно и бескорыстно весной и летом работали в поле бок о бок с колонистами. Вместе пахали, вместе сеяли, вместе боролись с сорняками, вместе снимали урожай. Осенью помогали в строительстве новых домов, а зимой, в самые холодные и голодные месяцы, тайком подкармливали самых слабых и нуждающихся из собственных небогатых пайков.

Раньше Дван как-то не задумывался над выражением «забот полон рот». Теперь осознал. На собственном опыте.

Задача превращения колонии в самообеспечиваемый организм оказалась поистине титанической. С водой особых проблем пока не возникало. Да и какие проблемы могут быть с водой на планете, где она в буквальном смысле чуть ли не ежедневно падает с неба? А вот с провизией трудности начались едва ли не с самых первых дней. Привезенные с собой семена и саженцы злаковых и других культурных растений прорастали с трудом и развивались вяло, в то время как местные сорняки и другие дикорастущие с легкостью обгоняли посевы в росте и заглушали, если вовремя не принять меры.

Смена сезонов здесь отличалась резкостью вследствие большего угла наклона планетарной оси. Перепад зимних и летних средних температур был настолько велик, что в разгар холодного сезона с неба вместо воды начинали падать причудливой формы ледяные кристаллики, устилавшие поверхность планеты пушистым белым ковром. Все это означало, что начинать сев следовало весной, а снимать урожай в конце лета. А, главное, рассчитывать можно всего на один урожай в год, и если вдруг случится недород, катастрофа неминуема. Что и произошло в первый год после высадки, когда от голода погибло свыше трехсот человек.

На второй год появились на свет еще двое детей, мальчик и девочка.

Девочка выжила, а мальчик умер через несколько дней от остановки дыхания. То ли у него с легкими что-то было не в порядке, то ли какой-то другой внутренний дефект сказался, но Двану потом несколько ночей подряд мерещилось, как безымянный Защитник пробирается под покровом ночи в убогую хижину, склоняется над колыбелью и прижимает к лицу младенца руку в жесткой перчатке. Забившиеся в угол родители в ужасе смотрят на весь этот кошмар, но не осмеливаются даже пикнуть, не говоря уже о том, чтобы воспрепятствовать убийце.

А девочка пускай живет. Она неопасна. Женщинам Танцевать не дано. Закон природы.

Разумеется, рано или поздно в распоряжении Танцоров-изгнанников появится достаточное количество детей мужского пола, чтобы начать обучение, но Дван от всей души надеялся — и молил о том всех светлых и темных богов, — что случится это уже после того, как он сам и все остальные Защитники благополучно уберутся с этой проклятой планеты и постараются навсегда забыть о ее существовании.

Если сравнивать с медленно улучшающимися условиями обитания остальных колонистов, предводитель еретиков Сед он жил в неслыханной роскоши.

Особняк его был обшит досками — необработанными, — как и все прочие строения поселка, и внешне почти ничем от них не отличался. (Минует еще два холодных сезона, прежде чем удастся опытным путем установить, что пропитанная смолой некоторых пород древесина становится влагостойкой, меньше рассыхается и почти не подвергается гниению.) Но на фоне других домов, представлявших собой большей частью жалкие хижины из одной-двух комнат с крошечными окнами, резиденция Седона-выглядела чуть ли не дворцом. И жил он там один, в то время как его сторонники ютились в жалких лачугах по десять-двенадцать человек в комнате, топили по-черному и спали вповалку прямо на земляном полу.

Но для своего обожаемого вождя колонисты расстарались. Дощатые полы в его палатах, настеленные на высокий фундамент из толстенных тесаных бревен, были отдраены до такой степени, что буквально сияли белизной. В центральной горнице сложили огромный очаг, заботливо окружив его высокой каменной загородкой, чтобы ни одна искра из топки не попала на пол или на оконные занавески. А для лучшей тяги вывели на крышу трубу высотой в человеческий рост, также сложенную из камней, скрепленных глиняным раствором.

Ковры и гобелены закрывали почти все свободное пространство пола и стен. Казалось, Седон задался целью уберечься таким способом от лишнего напоминания о том, где он находится. И следует признать, что это ему удалось. В тех редких случаях, когда Двану случалось посетить бывшего подопечного, уже сама обстановка в доме действовала на него расслабляюще, вызывая ностальгические воспоминания о родном Кюльене, и позволяла, пусть ненадолго, забыть о повседневных обязанностях и этой ужасной планете.

Тот день начался как обычно, но вскоре после полудня к Двану подошел один из колонистов и передал приглашение Седона навестить его сегодня вечером.

Уже смеркалось, когда Дван поднялся на высокое крыльцо с резными перилами и отворил дверь. Он мог бы прийти раньше, да уж больно красивый выдался закат. Солнце еще не успело до конца уйти за горизонт, а небо на востоке уже окрасилось в темно-синие тона, в то время как стайка кучевых облаков на западе, озаренная последними лучами заходящего светила, вспыхнула вдруг и заискрилась золотом, а потом начала медленно тускнеть, меняя цвет с золотистого на бледно-розовый — еще один элемент цветовой гаммы, отсутствующий в палитре его Мира.

Когда Дван вошел, оставив дверь открытой, он застал Седона сидящим и что-то надиктовывающим в свой персональный кор-дер — единственное достижение современной технологии, пользоваться которым разрешили ссыльным Танцорам. Да и то только после высадки на планету Изгнания.

Такое послабление наводило на определенные мысли. В ячейках памяти кордеров хранилась масса информации по металлургии, добыче полезных ископаемых, сельскому хозяйству, производству тканей и еще тысяче различных предметов. Большая часть этих сведений имела пока лишь абстрактное значение для переселенцев, обладающих только простейшими механическими инструментами, но в будущем именно они могли сыграть решающую роль в выживании колонии. В конце концов, законы физики и химии одинаковы во всей Вселенной, а все прочее не более чем инженерное приложение.

Инженеров среди приверженцев Седона насчитывалось немало — больше сотни.

Одеяние предводителя мятежников представляло собой не слишком искусную имитацию церемониального наряда Танцора: длинная, до пят, алая роба, перепоясанная широким белым кушаком. Седон стоял босиком, лицо и голова чисто выбриты. Встать при появлении Двана он не соизволил, но диктовать прекратил, кордер выключил и отложил его в сторону.

— Приветствую тебя, мой друг, присаживайся. — Он жестом указал на горку подушек напротив и вежливо осведомился: — Надеюсь, ты не откажешься разделить со мной мой скромный ужин?

— Спасибо, я сыт, — отклонил предложение Дван, усаживаясь поудобнее, — но с удовольствием выпью кружечку лона, если есть. Если нет, обойдусь простой водой.

— Мы пока не научились варить лон, хотя наши специалисты из кожи вон лезут, пытаясь наладить технологический процесс, — признался Седон. — Между прочим, они научились извлекать алкоголь из одного из местных растений. Пить его невозможно, но для технических целей сгодится. — Не поворачивая головы, он небрежно бросил покорно застывшей в углу служанке-носительнице: — Воды для моего друга.

Женщина, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении совсем молоденькой и довольно смазливой, пугливо метнулась куда-то и через несколько мгновений вернулась с кувшином и кружкой. Очень осторожно и аккуратно поставила их перед Дваном и поспешно вернулась в свой угол. Заметно было, что великан Защитник внушает ей даже больший страх, чем не уступающий ему ростом, но худощавый и сравнительно субтильный Танцор.

Седон сразу приступил к делу, не тратя времени на обмен пустыми любезностями.

— Ты обратил внимание, что Танцора Лориена не видно последние несколько дней?

Дван на секунду задумался, потом кивнул:

— Верно. И что с того?

— Я отослал его с поручением.

— Ясно.

Почти полное отсутствие реакции со стороны собеседника вызвало мимолетное раздражение Седона, но он быстро взял себя в руки и продолжил:

— Я приказал Лориену подыскать подходящее место для нового города. Детей с каждым сезоном рождается все больше, и нам так или иначе придется переселяться. Туда, где мы сможем выращивать больше зерна и добывать руду. Здесь слишком суровые зимы, поэтому я отправил его на юг.

— Я так понимаю, что в пути ему придется довольствоваться подножным кормом?

— Отчасти, — уклончиво ответил Танцор.

— Отчасти? — усмехнулся Дван. — Любопытно, сколько провизии этот Лориен в состоянии тащить на собственном горбу? Седон вздохнул и сокрушенно покачал головой:

— Хорошо, давай поговорим начистоту, как когда-то. Дван отпил воды из кружки и немного поболтал во рту, прежде чем проглотить.

— Я тоже частенько вспоминаю о наших беседах во время полета. С тобой было нелегко, но интересно. Честно признаться, мне их не хватает.

— Если корабль отзовут, ты тоже отправишься домой? Дван несколько раз моргнул, не сразу осознав смысл вопроса.

— Ну... да, — неуверенно проговорил он, — только мы не знаем когда... а так — конечно.

— Почему?

Второй вопрос окончательно сбил его с толку. Очевидно, Седон намеренно добивался такого эффекта. Не найдя подходящего ответа, Дван спрятался за формальной фразой: — Потому что это мой Долг.

— Тогда скажи мне, на что ты можешь там рассчитывать? Предположим, лет через сто-сто пятьдесят, если не натворишь каких-нибудь глупостей, выбьешься ты из простых Защитников в Стражи. А что дальше? Так и будешь год за годом тянуть лямку на «военных» кораблях, чье единственное назначение любым способом избегать боя со слимами да мотаться между Миром и колониями, перевозя туда и оттуда людей и оборудование. Большей частью оттуда, потому как любому дураку понятно, что их рано или поздно все равно придется эвакуировать. Если повезет, падешь смертью храбрых в безнадежном сражении с превосходящими силами противника, исполнив тем самым свое Предназначение и свой Долг. Если же нет, получишь со временем допуск и станешь работать на проект «Сфера». Возможно, даже доживешь до его завершения. Потом тебя с почетом проводят на заслуженный отдых, ты вернешься домой и до конца дней своих будешь томиться в жалком мирке, ограниченном единственной планетарной системой.

Владыки Анеда примут тебя в свои ряды, и ты вместе с ними будешь прятаться от реальности Неразрывного Времени, которая их так страшит. Или предаваться воспоминаниям в компании таких же отставных Защитников, которым тоже давно все обрыдло, включая собственное существование. — Седон слегка наклонился вперед, что означало крайнюю степень возбуждения. — Признайся хотя бы самому себе, Дван, что тебе здесь нравится. Разве представлялась тебе раньше возможность совершить нечто по-настоящему значительное? Сейчас она у тебя есть. Ты можешь, если захочешь, стать одним из отцов-основателей будущей цивилизации на девственной, нетронутой планете, расположенной в таком отдалении от владений слимов, что они доберутся сюда не раньше, чем через тридцать-сорок тысяч лет. Такого срока с лихвой хватит, чтобы подготовиться. И когда их передовые силы сунутся к нам, им придется иметь дело не с одной, двумя или тремя планетарными системами, а с целым спиральным рукавом Галактики.

Нарисованная Седоном картина организованного отпора захватчикам силами объединенного человечества буквально заворожила Двана. Как и многие другие Защитники, он испытывал чувство стыда за малодушное поведение Старейшин Анеда, упорно отказывающихся послать их в бой против слимов и призывающих вместо этого любой ценой уклоняться от схватки.

— Быть может, ты оставил дома дорогого твоему сердцу человека, тебя гложет разлука, и ты с нетерпением ждешь новой встречи с ним? — продолжал Седон вкрадчивым голосом.

Дван медленно покачал головой:

— Едва ли. Был один мальчик... Мы учились вместе, но я расстался с ним без колебаний, когда получил назначение сюда.

— Тогда я открою тебе еще один маленький секрет. Дело в том, что имеющийся в нашем распоряжении генофонд оставляет желать много лучшего. Все те, кто имел первоклассный генетический профиль, как мужчины, так и носительницы, были подвергнуты Распаду. По той лишь причине, что профиль был действительно замечательным. Среди наших носительниц нет ни одной, состоящей в родстве с Хранителем хотя бы в восьмом колене, и всего с полдюжины — в шестнадцатом. Защитников и Танцоров среди их предков побольше, но все равно маловато. В то время как у тебя, Дван, гены такие, что любой Танцор или даже Хранитель позавидует. Ты мог бы оплодотворить часть наших женщин и сделаться родоначальником целых народов.

Двана предложение Седона ничуть не оскорбило — осеменение носительниц входило в число обязанностей Защитника. Иногда тем же занимались Танцоры, но только молодые и еще не прошедшие обряд Посвящения. Хотя Седон был еретиком, его статуса Танцора никто не отменял и отменить не мог, так что у Двана не возникло даже мысли о критике, тем более на месте вождя мятежников он сам, наверное, пришел бы к аналогичным выводам.

— Ты никогда не задумывался, — неожиданно спросил Седон, — почему Народ Пламени так убежден в непогрешимости собственных обычаев?

— Не уверен, что понял смысл твоего вопроса.

— А знаешь ли ты, что носительницы Владык были всего лишь безмозглыми самками?

— Нет, впервые слышу, — признался Дван. — Ну и что с того?

— А тебя не удивляет, что мы относимся к своим женщинам точно так же, хотя их в недостатке интеллекта не упрекнешь?

— Ты хочешь сказать, — недоверчиво произнес Дван, — что мы относимся к ним плохо? Седон пожал плечами:

— Плохо? Я бы сформулировал по-другому: мы используем их недостаточно эффективно, не позволяем, за редким исключением, до конца раскрыть весь свой потенциал, в том числе интеллектуальный. Я далек от мысли обучать женщину Танцу или боевому искусству Защитника, но ведь никто не станет спорить, что Хранительницы Пламени исполняют свои обязанности намного лучше Хранителей-мужчин. Полагаю, у них хватит ума, чтобы освоить инженерное дело или, скажем, ремесло целителя. Я даже подозреваю, что женщина-целитель в чем-то может превзойти мужчину. Женщины в этом плане тоньше и чутче. — Седон внезапно усмехнулся. — А целители нужны нам как воздух. Владыки Анеда поскупились отпустить с нами хотя бы парочку.

— Твои слова и помыслы настораживают, — честно предупредил Дван. — И даже пугают.

— Тогда приготовься испугаться еще сильнее, — снова усмехнулся Танцор. — Я знаю, какое воспитание и образование ты получил и какую подготовку прошел. Знаю на собственном опыте, потому что Танцоры проходят приблизительно такой же курс обучения. То, что я сейчас скажу, наверняка повергнет тебя в шок и может показаться дичайшей ересью, но и это не все — у меня для тебя припасен еще один сюрприз — похлеще первого. Ты готов?

Дван внимательно посмотрел на собеседника и молча кивнул.

— Отлично, — удовлетворенно наклонил голову Седон. — Тогда слушай. Если я попытаюсь сейчас использовать Речь, чтобы подчинить тебя, это закончится смертью одного из нас или обоих, не так ли?

Вопрос был чисто риторическим, поэтому Дван даже не удостоил его ответа.

— В нашем Мире, — продолжал Седон, — подвергшийся воздействию Речи Защитник либо кончает жизнь самоубийством, либо приговаривается к Распаду. Но известно ли тебе, почему владыки Анеда боятся нашей Речи, причем боятся настолько, что пожертвуют любым, кто хотя бы раз услышал истинную Речь из уст Танцора? Ответ простой: они знают, что больше не могут положиться на такого индивидуума. Когда я обращаюсь к тебе с Речью, я говорю только с тобой, напрямую взывая к твоей душе. Я делаю это из любви к тебе, потому что другого способа нет. И я люблю тебя не как одного из зрителей, заполняющих трибуны амфитеатра во время моего Танца, а как конкретного человека, честного и порядочного, достойного моей любви. Я изучил тебя не хуже, чем самого себя, Дван. Я знаю все темные уголки твоей души, где затаились стыд и раскаяние, но знаю и все светлые, где сосредоточены твои мечты и планы. И ты не в силах совершить ничего такого, что могло бы отвратить меня и изменить мое отношение к тебе.

Дван почувствовал, что у него пересохло во рту, и сделал еще глоток воды, прежде чем осторожно осведомиться:

— И что дальше?

— У Танцоров и Защитников нравы и обычаи довольно схожи. Узы, связывающие мужчин, невозможно сравнить с теми, что связывают мужчину с носительницей.

— Вода мокрая, а камни твердые, — буркнул Дван. — Что ты хочешь этим сказать?

— Что не вижу препятствий, почему бы тебе не стать моим партнером, хотя Танцоры, как правило, выбирают только среди себе подобных.

Мышцы живота Двана свело судорогой, такой неожиданной и болезненной, что его чуть не стошнило. Глиняная кружка у него в руке треснула и развалилась на несколько крупных осколков. Он с трудом прохрипел:

— Нет! Ни за что!

Седон щелкнул пальцами. Носительница бегом бросилась к ним, смела осколки и вытерла мокрые ноги Двана полотенцем, после чего вернулась в свой угол и снова притихла. Танцор внимательно смотрел на собеседника.

— Рановато, — пробормотал он, скорее отвечая собственным мыслям, чем обращаясь к Двану. — Как ты себя чувствуешь?

— Никогда больше не заговаривай со мной на эту тему!

— Как пожелаешь. Но на досуге подумай, что лишь мужчина способен удовлетворить все нужды не только твоего тела, но и души. И это намного чище и достойнее того бессмысленного спаривания, на которое обрекают Защитников Старейшины Анеда.

Дван усилием воли заставил себя разжать стиснутые кулаки и положил руки на колени. Пальцы его ощутимо подрагивали.

— Ты Танцор, и вполне естественно, что ты так считаешь, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно.

— Есть еще один момент, который я хотел бы сегодня обсудить с тобой.

Дван вытер влажные от пролитой воды ладони о край туники и кивнул.

— Слушаю тебя.

— Речь пойдет о Владыках. О том, как они изменили и сотворили нас.

— Продолжай.

— Ты спрашивал, сколько провизии взял с собой в дорогу Танцор Лориен, и сам же пришел к выводу, что ему придется питаться тем, что отыщется в пути. И ты совершенно прав.

— Неужели? — хмыкнул Дван, который и без этого знал, что не ошибся.

— Зарадины употребляли только растительную пищу, и мы, будучи их слугами, приучились к тому же. Но если ты обратишь внимание на образ жизни наших здешних волосатых предков, то увидишь, что они едят не только орехи, фрукты и корнеплоды, но еще и охотятся.

— Охотятся? Что это такое?

— Я сам придумал этот термин. Он означает выследить и убить животное с целью последующего поедания его плоти.

Дван задумчиво кивал, слушая рассуждения Седона, и до него не сразу дошел жуткий смысл последней фразы. Он опомнился уже на ногах, пятясь спиной к открытой двери. Остановился, со стыдом сознавая, какое жалкое зрелище представляет собой в этот момент. Призвав на помощь остатки самообладания, он выпрямился во весь рост и ледяным тоном заявил:

— С меня достаточно! И я больше не намерен выслушивать твои отвратительные еретические бредни. Прощай.

Седон спокойно кивнул в ответ с таким видом, будто реакция Двана его ничуть не удивила.

— Всего доброго, — произнес он. — Мы поговорим об этом в следующий раз.

К концу третьего холодного сезона изгнанники решили отказаться от посева злаковых и овощных культур, выращиваемых в их родном Мире. Росли они плохо и урожай давали ничтожный из-за отсутствия в почве особого вида бактерий... Вместо этого они приступили к культивированию местных видов: ягодного кустарника, дающего довольно крупные красные плоды размером с сустав большого пальца руки, и вьющейся лозы, приносящей также красного цвета ягоды с водянистой мякотью и очень тонкой кожицей. И те и другие сильно кислили, хотя и по-разному. Двану их вкус не очень нравился, но оба вида обильно плодоносили, удовлетворяли потребности организма в необходимых калориях и витаминах, а высушенные на солнце — выдерживали длительное хранение. Имелось у них еще одно немаловажное преимущество: собранные ягоды не нуждались в Дополнительной обработке, и даже дети могли безо всякого вреда есть их прямо с куста.

Четвертая зима оказалась самой суровой, но никто не умер. Наоборот, к началу теплого сезона родилось еще четверо детей, один из которых был мальчиком. Все они благополучно выжили. Для колонии численностью в четыре тысячи человек такой уровень рождаемости был необычайно высок и означал, что за каких-нибудь десять-двенадцать столетий население удвоится.

На пятый год жизнь окончательно наладилась, во многом благодаря информации, записанной в памяти кордеров. Инженеры и техники наконец-то научились выплавлять приличного качества сталь, что послужило стимулом для развития смежных производств. Механические плуги, лопаты и мотыги существенно облегчили земледелие и позволили проложить от реки сеть каналов искусственного орошения. Убогие лачуги, укрывавшие изгнанников от холода и ненастья все эти годы, одна за другой сносились, а на их месте воздвигали добротные жилища с толстыми бревенчатыми стенами, дощатым полом и утепленным фундаментом.

Дван подметил, что все чаще, по примеру колонистов, называет поселение городом. Произошел очевидный сдвиг в его отношении к переселенцам, и он не был в этом одинок — большинство Защитников также изменило свою первоначальную точку зрения. Ликвидировав угрозу голода, избавленные от надзора Старейшин, контролирующих рождаемость, колонисты начали усиленно размножаться, что вызвало некоторое беспокойство среди Защитников. На шестой год родилось восемь детей, а на седьмой аж два десятка. Это выглядело даже как-то неприлично — такими темпами плодятся животные, а не Народ Пламени.

Однажды Дван поделился своими сомнениями со Стражем и другими коллегами. Это произошло во время ужина. Мара выслушал, прищурился и задал неожиданный вопрос:

— Скажи, что заставляет тебя считать их частью Народа Пламени?

Все разговоры мигом стихли. Защитники с интересом поглядывали на Двана, ожидая его ответа.

— Они, конечно, еретики, но все-таки наши люди, — растерянно пробормотал тот.

Мара медленно покачал головой.

— А я так не думаю. Я много над этим размышлял и пришел вот к какому выводу. Их Танцоры больше не Танцуют. Они не вызывают Пламя, к тому же у них нет Хранителя, чтобы оберегать Его. А раз нет Хранителя, некому обучать детей основам религии. Они люди, согласен, но отныне имеют не больше права называться Народом Пламени, чем какая-нибудь из отколовшихся рас.

Миновал десятый год. Известий с родной планеты по-прежнему не приходило. Защитники все реже заговаривали о возвращении домой да и не особенно переживали по этому поводу.

Что такое, в конце концов, десять лет для человека, которому отпущен практически неограниченный жизненный срок?

Седону осенью исполнилось сто лет, если считать по летоисчислению Мира. Колонисты привыкли измерять время по местному календарю, но столетний юбилей Танцора — дата особая. Сотый день рождения сопровождался ритуальной, церемонией, в процессе которой подводился итог достижениям юбиляра, а сам он подтверждал Клятву, данную им при Посвящении.

Предводитель мятежников был самым молодым из Танцоров, отправленных в изгнание. Остальные уже превзошли столетний рубеж — кто на десятилетия, кто на века, а старейший из них — Танцор Индо — давно разменял вторую тысячу. Дван иногда задумывался, каким образом собирается отметить это событие Седон, но, когда время пришло, проняло даже обычно невозмутимого Мару.

Они устроили празднество.

Дюжина Защитников несла дежурство. Они выстроились цепочкой перед входным шлюзом звездолета, молча наблюдая за огромными кострами, разведенными колонистами. Дван стоял на фланге, изредка ежась от вечерней прохлады и зорко следя за ходом событий. Массивная громада корабля высилась над его головой. Он не видел его, но всем своим существом ощущал за спиной гигантский сфероид, глубоко вросший в податливую почву. На поясе у Двана висел неизменный китжан; голые ниже колен ноги покрылись мурашками от пронизывающего осеннего ветра.

Они веселились вот уже вторую ночь подряд. Пели песни, плясали вокруг костров, взявшись за руки и бессознательно имитируя одну из храмовых церемоний. Среди танцующих Дван с удивлением заметил нескольких носительниц, бесстыдно льнущих, к мужчинам. Накануне он так и не понял, присутствует ли на этом гулянье кто-нибудь из восьмерых Танцоров, и только сейчас уверился, что никто из них не пришел.

Ни один Танцор, как бы низко он ни пал, ни за что бы не; потерпел подобного разврата.

Дети, подражая взрослым, самозабвенно скакали вокруг ко; стров, и это зрелище буквально заворожило Двана. На детей его родного Мира они походили не больше чем Танцор на Хранителя. Шумные, смешливые, они выглядели куда более полными сил и энергии, чем его собственные товарищи детских лет. Игры их были продолжительнее и жестче, а если кому-то случалось пораниться, что не редкость в условиях дикой природы, все болячки заживали с поразительной быстротой.

И подрастали они тоже с потрясающей скоростью.

Восьмилетние выглядели юношами, а пяти-шестилетки не уступали в развитии десятилетним уроженцам Мира. Сам Дван продолжал расти до тридцатилетнего возраста, но эти ребятишки обещали достичь полного физического развития минимум лет на десять раньше.

На опушке леса, справа от Двана, показалась чья-то одинокая фигура и направилась прямо к нему. Защитник мгновенно опознал Танцора — только они умели двигаться с такой неповторимой грацией. Когда тот приблизился, блики пламени костров осветили его лицо, и Дван узнал Седона, облаченного в свою неизменную алую робу и босого.

— Дван. — Танцор слегка наклонил голову.

— Седон, — повторил кивок Защитник, — что привело тебя сюда в столь поздний час?

Седон, остановившийся в нескольких шагах от редкой цепочки охранников, пожал плечами:

— Не спится. А ты чем занят?

— Службу несу.

— Неужели? — фыркнул Танцор. — Помнится, ты и вчера ночью торчал в охранении. А стоять на одном и том же посту две смены подряд, насколько мне известно, по Уставу не положено.

— Ты прав, я сам вызвался, — нехотя признался Дван.

— Что, интересно?

— Интересно.

— А что именно?

— Дети.

Седон чуть склонил голову набок и с любопытством взглянул на собеседника.

— Понимаю тебя, — сказал он, — ребятишки действительно не совсем обычные.

— Меня они иногда поражают. Откуда в них столько энергии?

— Меня тоже. И я все чаще задумываюсь над тем, что отсутствие целителей среди изгнанников вовсе не было случайностью.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты в курсе, что раны у них заживают со сказочной быстротой?

— Да.

— Слышал, что несколько детей умерло?

— Слышал.

— А отчего, знаешь?

— Нет.

— От заражения крови. Они чем-то порезались и занесли в раны какую-то инфекцию. Вместо того чтобы затянуться за пару часов, порезы загноились, и ребятишки погибли.

— Постой, тут что-то не сходится. Как они могут быть одновременно такими сильными и неутомимыми и такими слабыми и уязвимыми?

— Сделай мне одолжение, Дван, спроси об этом у своей Хранительницы.

Не сказав больше ни слова, Седон развернулся и зашагал прочь, удаляясь в том же направлении, откуда пришел.

Только после его ухода до Двана дошло, что за все время их беседы Седон ни разу даже не посмотрел в сторону веселящихся у костров колонистов.

Хранительница Сэлия часто принимала Двана в своих покоях. Хотя он был всего лишь рядовым Защитником, не имеющим сколько-нибудь серьезной выслуги, Она заметно выделяла его из общей массы. Возможно, из-за его размеров и сексуальной неутомимости. Получив очередное приглашение, он решил последовать совету Седона. Когда они закончили любовные игры и лежали рядом, обнаженные и расслабленные, Дван посчитал момент подходящим, чтобы расспросить госпожу о детях.

Сэлия грациозно поднялась с подушек и открыла вентиль, чтобы налить бассейн. В отличие от обыкновенных кранов в казарменных умывальниках, из которых сверху вниз била шумная струя, бассейн для омовения священного тела Хранительницы наполнялся почти беззвучно — отверстия в душевом диске были такими крошечными, что льющиеся из них струйки больше напоминали утренний туман, чем простую воду. Госпожа встала на колени, с удовольствием подставляя под освежающее облако лицо, плечи и грудь.

Дван пристроился на краю бассейна, опершись на локоть и откровенно любуясь Ее роскошным телом. Прошло уже немало времени с начала их близости, но его по-прежнему возбуждали Ее кожа, прямые черные волосы, игра мышц тренированного тела, разминаемого нежными пальчиками.

— Сэлия?

— Слушаю тебя, Дван, — проворковала госпожа.

— На днях я разговаривал с главным еретиком...

— И что же?

— Сэлия, он озабочен состоянием детей.

В бассейне уже набралось достаточно воды, чтобы погрузиться в нее всем телом. Хранительница блаженно вытянулась и на несколько секунд ушла под воду с головой. Вынырнув, Она переместилась ближе к краю, где было помельче, и села, подняв колени к груди и обхватив себя руками за голени. На запястьях и щиколотках мягко отливали красным золотые браслеты. Лицо Ее не выражало абсолютно никаких эмоций, когда Она подняла глаза и пристально посмотрела на Двана.

— В самом деле?

— Сэлия, они подрастают с необыкновенной быстротой. Он считает это ненормальным, и я с ним согласен.

— Не могу сказать, что меня это удивляет, — вздохнула Хранительница. — Я заподозрила нечто в этом роде еще в тот момент, когда Старейшины Анеда запретили отправиться в изгнание даже тем целителям, кто добровольно выразил согласие.

— О чем ты, Сэлия? Что именно и в каком роде?

— Ты ведь знаешь, Дван, что каждый родившийся ребенок проходит Посвящение в Храме Зарадинов. Но это только внешняя сторона дела. Одновременно мы инициируем... — Она запнулась и покачала головой. — Вряд ли тебе знаком этот термин, поэтому попробую объяснить своими словами. Короче говоря, мы вводим новорожденному препарат, вызывающий доброкачественное заболевание, в результате которого организм начинает вырабатывать антитела, позволяющие не только успешно бороться с любыми другими болезнями, но и значительно отодвигающие порог взросления и старения. Чем старше мы становимся, тем медленнее стареем. Целители до сих пор ведут дебаты, достижима ли вообще полная зрелость уроженцами нашего Мира, прошедшими инициацию. Мне кажется, даже я ее пока не достигла, хотя ты слышал, наверное, что я прожила едва ли не дольше, чем любой другой человек из Народа Пламени. Из родившихся еще до Ухода Зарадинов сохранилась лишь небольшая горстка из числа Анеда. Тебе едва ли суждено встретиться с кем-то из них, но жалеть об этом не стоит. Выглядят они не слишком привлекательно, поверь мне. Лица в складках и морщинах, суставы почти не гнутся, зрение плохое и еще масса прочих недугов. Дело в том, что они успели состариться, прежде чем целители открыли возбудитель заболевания, предотвращающего старение. К сожалению, обратной силы этот процесс не имеет.

Двана Ее рассказ настолько взбудоражил, что он забыл об этикете и обратился к Ней без имени или титула:

— Ты хочешь сказать, что все эти дети... Сэлия кивнула, то ли не заметив, то ли сделав вид, что не замечает нарушения субординации.

— Совершенно верно. Они будут быстро расти и первое время выглядеть более крепкими и жизнеспособными, чем их сверстники из нашего Мира. Но это лишь обманчивая видимость. Очень скоро они начнут стареть.

— И?..

— И умирать, — сухо закончила Хранительница.

Когда Дван снова зашел навестить Седона, он застал у него дома старейшего из Танцоров Индо. Тот проводил занятия с двумя из старших мальчиков, Таном и Кентом. Все трое стояли на коленях, образуя подобие равностороннего треугольника. Ни один из ребят даже не заметил, как вошел Дван, настолько увлекла их лекция Индо. С таким отсутствием внимательности нечего надеяться на карьеру Защитника. В лучшем случае из них разве что инженеры или техники получатся.

Седон чуть наклонил голову при появлении Двана и жестом пригласил его садиться. Индо же и бровью не повел, хотя не мог не обратить внимания на присутствие посетителя.

Дван уселся рядом с хозяином дома у дальней стены горницы, шагах в десяти от старого Танцора и парнишек, терпеливо ожидая, когда закончится урок. Он старался не прислушиваться, но голос Индо, сиплый и немного скрипучий, помимо воли проникал в сознание:

—...и пересекаете равнину, обширнее той, что простирается за пределами города. В конце пути вас ожидает уходящий в небеса фонтан света. Тьма у вас над головой, тьма под ногами, тьма вокруг, но вы продолжаете идти на свет. Столб его пронзает черное небо, и вам не достигнуть взором того места, где он заканчивается. Вам остается до него десять шагов, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Вы делаете последний шаг и оказываетесь внутри фонтана. Вы открываете глаза...

Сомкнутые веки мальчишек неожиданно раскрылись, и тот из них, что стоял на коленях напротив Двана, ощутимо вздрогнул при виде разглядывающего его дюжего Защитника.

Индо поднялся одним скользящим движением и обратился к ученикам подчеркнуто равнодушным тоном:

— Вы свободны. Дома самостоятельно займитесь медитацией и постарайтесь снова вызвать в сознании то же видение. Через декаду мы снова встретимся и проверим, каковы ваши успехи.

Ребята отвесили прощальный поклон Индо, затем Седону и, наконец, Двану — чуть ли не в пояс. Пятясь задом, выскользнули на крыльцо и припустили бегом, да так, что только пятки засверкали.

— Собираетесь сделать из них Танцоров? — осведомился Дван.

Индо только фыркнул и уселся на ковер лицом к лицу с хозяином и гостем, а Седон пожал плечами и коротко ответил:

— Там видно будет. Скажи лучше, как поживаешь, мой друг?

— Нормально. А как ты?

Старая и уже приевшаяся пикировка вызвала на губах Седона лишь слабое подобие улыбки, но он поддержал словесную игру собеседника:

— Как может чувствовать себя несчастный изгнанник; насильно сосланный во главе жалких остатков возглавляемых им мятежников на самую отдаленную и дикую планету на самых задворках Вселенной? А в остальном — тоже нормально.

— Что тебе сказала Хранительница? — довольно бестактно прервал их диалог Индо.

По лицу Седона пробежала гримаса недовольства.

— Спокойно, Индо, не горячись, — проговорил он. — Уж тебе-то лучше других известно, что спешка до добра не доводит. Куда приятней расслабиться и наслаждаться жизнью, пока есть такая возможность. Но раз уж вопрос прозвучал, было бы любопытно узнать, что поведала твоя старушка?

— Они будут стариться и умирать. Как наши предки перед Уходом Зарадинов, — тихо ответил Дван, испытывая в этот момент невыразимую грусть и чувство вины перед всеми детьми колонистов, которым в лучшем случае суждено прожить всего несколько десятков быстротекущих лет.

Седон не дрогнул ни единым мускулом, а вот Индо изменился в лице до такой степени, что на него страшно стало смотреть.

— Итак, — подвел итог Седон, — теперь мы знаем, что у них с самого начала не было намерения допустить процветания и расширения колонии. Лицемеры и предатели!

— Надо было сражаться до конца, — проворчал Индо.

— Ты повторяешься, мой друг, — поморщился Седон и покосился на Двана. — Тебе не кажется, что Хранительница хотела, чтобы мы узнали правду?

— Возможно, — пожал плечами Защитник, — но, по-моему, Ей попросту наплевать.

— Тебе известно, что Индо был моим Наставником? — неожиданно спросил Седон.

— Нет, первый раз слышу, — покачал головой Дван. — Признаться, я удивлен.

Седон непринужденно рассмеялся.

— Если человек не в состоянии переубедить собственного учителя и склонить его к ереси, значит, он плохой ученик. А кто был твоим Наставником, Дван?

Защитник замялся.

— Наша подготовка все же заметно отличается от вашей, — заговорил он после паузы. — Много было разных инструкторов...

— Не темни! — нетерпеливо оборвал его Танцор. — Кто?

Дван сам не знал, что на него нашло и почему так не хочется называть имя.

— Главным образом, Страж Мара, — признался он наконец.

— Ага! -удовлетворенно кивнул Седон.-А скажи нам, не послужила ли твоя пресловутая набожность основной причиной того, что он назначил тебя моим персональным тюремщиком на все время полета сюда?

— Думаю, да.

— Ты уважаешь его суждения?

— В высшей степени.

— Минувшей зимой Индо высказал дельное предложение, которое я склонен принять. Надеюсь, ты не откажешься передать Хранительнице, что мы решили переселить четверых Танцоров и половину наших людей в другое место. До него отсюда пять дней пути пешком. Мы нашли там богатую жилу железной руды, которую можно добывать открытым способом.

— Сомневаюсь, что это единственная причина вашего переселения, — проворчал Дван.

— Да какая, в сущности, разница, зачем мы перебираемся на новое место? — усмехнулся Седон, дружески хлопнув Защитника по плечу.

— Ей это не понравится, — честно предупредил Дван.

— Ну и что? — сухо осведомился Седон. — Кто ее будет спрашивать?

7

Роберт проснулся, разбуженный мелодичной трелью дверного звонка. Свесил ноги с кровати, широко, до хруста в челюстях, зевнул и приказал:

— Команда: открыть дверь и зажечь свет.

Дверь послушно свернулась, а светящаяся краска на стенах и потолке засияла на полную мощность. Дван вошел и неуверенно потоптался на пороге.

— Присаживайся, Уильям, — жестом указал японец на одно из двух кресел в комнате.

Гость неторопливо устроился на предложенном месте. Каюта Роберта из пары смежных комнат располагалась этажом выше одноместного номера Дэнис. Сила тяжести в них поддерживалась на уровне четверти стандартной земной. Пять лет назад японец провел в тех же апартаментах два месяца, приняв любезное приглашение Чандлера попрактиковаться в ведении рукопашного боя в условиях пониженной гравитации.

Роберт протер глаза и снова зевнул.

— Спит еще? — спросил он, ткнув пальцем в пол.

— Спит, — кивнул Дван, — иначе я...

— Уже торчал бы в ее каюте, — с улыбкой закончил японец. — Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Хотелось бы кое о чем поговорить с тобой, Ночной Лик.

Роберт накинул пижаму, босиком прошлепал на кухню, отключил стазис-поле и вытащил большой кувшин с коктейлем из различных фруктовых соков, который собственноручно смешал по известному одному ему рецепту. Жадно сделал несколько больших глотков, вытер губы и поставил кувшин на прежнее место.

— Ответь мне, какой у тебя интерес в этом деле? — прямо спросил Дван, когда японец вернулся в комнату.

— В каком деле? — чуть заметно усмехнулся Роберт, забравшись на кровать и приняв позу лотоса. — Нельзя ли поконкретней?

— Во-первых, Танцор.

— Седон? — удивился старик. — Извини, но мне до него никакого дела нет.

В глазах Двана мелькнуло раздражение. Мелькнуло и исчезло.

— Во-вторых, госпожа Дэнис Кастанаверас. Что тебя с нею связывает?

— Она моя ученица и мой близкий друг. Дван нахмурился:

— Ты утверждаешь, что был ее Наставником, если я правильно понял?

— В какой-то степени, — осторожно проговорил японец. — Тебя это не устраивает?

Голос Защитника задрожал от едва сдерживаемой ярости.

— Ты самое отвратительное существо на свете, исповедующее прямо противоположное тому, что для меня истинно и свято, — живому Пламени и Танцу Огня. И если ты только попытаешься внушить госпоже Дэнис свои мерзкие и лживые догмы, клянусь, я убью тебя.

Роберт рассмеялся прямо ему в лицо.

— Ну ты и урод! — восхищенно поцокал он языком. — Урод и тупоголовый баран, если грозишься прикончить меня только за то, что я продолжаю заниматься тем, что начал восемь лет назад.

— Именно так, — упрямо набычился Дван. — Собираюсь.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся шивата. — Благодарю за предупреждение и постараюсь о нем не забыть.

8

Незаметно летели год за годом.

Седон остался в Первом городе вместе со своим бывшим Наставником Индо, а Танцоры Ро, Митрей и Дола отправились на подмогу Лориену — возводить Второй город и добывать железную руду. Ни один из Защитников за ними не последовал. Дван потерял счет родившимся детям: к исходу двадцатого года после высадки их количество исчислялось сотнями. Подрастая и мужая, они, как правило, тоже переселялись во Второй город, и Дван склонялся к мысли, что выбор их неслучаен. Дети, особенно мальчишки, вызывали у него смутную тревогу и предчувствие какой-то беды. Многие из Защитников разделяли его беспокойство и все чаще высказывали вслух мнение, что дети колонистов уже не совсем люди, а чем-то сродни животным. В период с пятнадцати до двадцати лет у юношей начинал бурно развиваться волосяной покров, причем зачастую в самых неожиданных местах: на щеках, вокруг губ, на руках и ногах, в паху и даже на ягодицах. Некоторые обрастали до такой степени, что волосы на их телах напоминали мех некоторых местных животных. Большинство из них недотягивали даже до среднего роста, но! были более плотными, коренастыми, мускулистыми и широкоплечими, что лишь подтверждало крепнущее убеждение Защитников в деградации нового поколения.

Учитывая пониженную гравитацию планеты Изгнания, следовало, казалось бы, ожидать противоположного эффекта. Дван часто над этим размышлял, каждый раз вспоминая слова Хранительницы Сэлии о том, что люди Народа Пламени продолжают взрослеть на протяжении всей жизни, хотя на определенном этапе их рост резко замедляется. Если принять во внимание этот фактор, становилось понятнее, почему дети, обреченные на раннюю смерть, так сильно уступают ростом родителям. А вот загадку их мощной мускулатуры он разгадать не сумел, как ни старался. Многие из юношей, взятые Танцорами в обучение, значительно превосходили Наставников физической силой, хотя не могли, естественно, сравниться с ними в быстроте реакции и координации движений. Дван не без оснований предполагал, что кое-кому из парней по плечу потягаться даже с ним самим, хотя он заслуженно считался первым силачом среди Защитников.

Девочки-подростки пробуждали в нем едва ли не большее раздражение и отвращение, чем юноши. Грудастые, широкобедрые, приземистые, они одним своим видом оскорбляли эстетические чувства Двана и его коллег.

А еще они тоже размножались, начиная активную половую жизнь лет с тринадцати-четырнадцати. Уже появилось на свет второе поколение детей, порожденное детьми первого поколения. И если носительницы Народа Пламени рожали одного ребенка не чаще чем раз в десять-двенадцать лет, эти похотливые самочки приносили потомство каждый год, порой ухитряясь вновь забеременеть всего через неделю-другую после родов. Случались и вовсе невиданные вещи, когда одна носительница рожала сразу двоих или даже троих.

— А ведь мы с тобой, Дван, ни разу не встречали достигшей полной зрелости человеческой особи, — поделился с ним однажды ночью Седон.

Защитник нес караул у трапа звездолета во главе полудюжины коллег. Еще шестеро были выставлены по периметру. Танцор сидел в темноте прямо на земле, в нескольких шагах от собеседника. Дван знал, что при свете взошедшей над горизонтом полной луны напарникам не составит труда опознать в сидящей фигуре главаря мятежников, но все уже давно привыкли к его особым отношениям с еретиком и перестали обращать внимание на регулярные беседы между ними. Первое время он еще опасался получить замечание от Хранительницы Сэлии или Стража Мары, но те от комментариев предпочитали воздерживаться.

Дван долго молчал, вслушиваясь в отдаленное уханье и крики ночных птиц, потом неохотно кивнул, соглашаясь.

— В двадцати днях пути отсюда обитает племя дикарей, — как бы невзначай сообщил Седон.

— Это к ним тебя носило прошлым летом?

— Забавные твари, между прочим, хотя от животных мало чем отличаются, — не стал отрицать Танцор. — Говорить пока не умеют, но кое-какие примитивные орудия применять научились. Когда я им показался, представь, они забросали меня камнями!

— И что ты сделал? — с любопытством спросил Дван.

— Смылся от греха подальше, что же еще? — усмехнулся Седон. — Ужасно не люблю, когда в меня швыряют всякими твердыми предметами.

— Ну и к чему ты мне рассказал о своей экскурсии?

— К тому, Дван, что дети и внуки колонистов гораздо больше похожи на них, чем на нас. Нет, различий тоже предостаточно— наши не горбятся при ходьбе, не встают на четвереньки, у них нет ни скошенных черепов, ни выдающихся надбровных дуг, ни мощных челюстей, предназначенных рвать и грызть сырое мясо и кости.

Двана от его слов передернуло. Эти детишки порой приводили его в ужас своим абсолютно непристойным поведением. Если раньше до его ушей доходили лишь неопределенные слухи о том, что кто-то из колонистов тайком употребляет в пищу мясо убитых животных, их потомство, презрев все приличия, принялось охотиться в открытую. А в ответ на замечания скалили зубы и угрожающе порыкивали, подражая повадкам лесных хищников, после чего у самых рьяных ревнителей нравственности надолго пропадала охота связываться.

— Я слышал, ты набрал группу учеников и обучаешь их Танцу. Это правда? — осторожно поинтересовался Дван, не очень надеясь получить ответ, но Седон, против ожиданий, довольно осклабился и утвердительно кивнул:

— Чистая правда, друг мой, и ты знаешь об этом не хуже меня. Материал, конечно, не очень, и ничего путного пока не получается, но я не теряю надежды на успех. Некоторые из моих парнишек проявляют многообещающие способности.

— Защитников это тревожит.

— Защитников рано или поздно отзовут, — довольно резко огрызнулся Седон, — а я останусь тут разбираться с этими недолговечными коротышками. Мне будет гораздо легче управляться с ними, если удастся установить порядок, который они признают и которому станут подчиняться. Если, к примеру, построить Храм и...

— Ты собираешься построить Храм?! — в ужасе воскликнул Дван.

Седон ответил не сразу, а только после длительной паузы.

— Ты не совсем понял мой замысел. Я не намерен копировать Храм Зарадинов. Мы слишком сильно отличаемся от Владык, чтобы продолжать бездумно подражать им. Я хочу создать Храм Людей, одинаково доступный и понятный как ссыльным, так и их потомкам.

— Смотри, Седон, будь осторожен. Защитников вывести из равновесия не так-то просто, но...

— Но меня они боятся, — подхватил Танцор.

— Даже не надейся, что я обиделся, — спокойно заметил Дван.

Шел двадцать седьмой год с момента посадки космического корабля на опушке леса, граничащего с бескрайней равниной, поросшей высокой, местами в человеческий рост, травой. Лето было в самом разгаре, когда из межпространственного туннеля

вынырнул курьерский звездолет и лег на планетарную орбиту. В тот же день, ближе к полуночи, Седон посетил жилище инженера Суры, одного из более чем сотни научно-технических работников, выразивших желание сопровождать в изгнание своего мятежного предводителя. Там его уже ожидал Танцор Индо, сидевший на деревянной скамье в мастерской, закрыв глаза и привалившись спиной к стене. Только тот, кто знал его достаточно близко, мог усомниться в том, что Индо спит.

— Докладывай, — коротко бросил Седон хозяину дома, усаживаясь рядом с Наставником.

— Заранее извиняюсь за несовершенство моих инструментов, господин, — начал инженер. — Будь у меня оборудование получше, результаты были бы точнее, но...

— Тебе не в чем извиняться, — оборвал его Танцор. — Вспомни, мы прибыли сюда, не имея ничего, кроме одежды на плечах и кое-какой информации в блоках памяти наших кордеров. Так что ты уж точно ни в чем не виноват. Мы начали с нуля, а посмотри, сколького добились. Продолжай.

— Благодарю тебя, — смущенно потупился Сура, — я постарался сделать все, что в моих силах.

— Я жду, — напомнил Седон, прервав подчиненного нетерпеливым жестом.

— Сегодня рано утром наши приборы зафиксировали мощный тепловой выброс в открытом космосе, чуть выше верхних слоев атмосферы. — Инженер продемонстрировал Седону плоскую черную пластину из напоминающего стекло материала. — В лесу установлены два телескопа, назначение которых состоит в том, чтобы улавливать аномалии подобного рода. Этот квадратик называется инфракрасным фильтром. Он регистрирует тепловое излучение. Фильтры изначально прозрачны, но в течение пяти-шести суток тускнеют и чернеют, после чего требуют замены. Тот фильтр, что ты держишь в руке, был установлен вчера, а уже сегодня утром почернел. Танцор Индо днем проверял аппаратуру, обнаружил засвеченные фильтры и заменил их. Немного ближе к вечеру и новые фильтры пришли в негодность. Отсюда можно сделать только один вывод: на орбите находится космический корабль, регулярно производящий сброс избыточной тепловой энергии.

— Быть может, они просто прогревали двигатели?

— Нет, исключено. Я тут сконструировал парочку примитивных регистраторов гравитации и убедился, что Грависферу они не задействовали. Они включали генератор скачка. Дважды. Это едва ли не единственный механизм космического корабля, запуск которого сопровождается столь интенсивным выделением тепла.

— Ясно, — задумчиво кивнул Седон. — Значит, говоришь, звездолет на орбите? Уверен?

Вместо ответа Сура приставил к стене раздвижную лесенку, забрался на верхнюю ступеньку, осторожно снял тщательно замаскированную крышку ведущего на чердак люка, передал ее Седону и ловко влез в открывшийся проем. Минуту спустя он спустился, держа в руках завернутый в промасленную материю телескоп. Развернул его и протянул Танцору со словами:

— Посмотри на Храм.

Седон послушно навел инструмент на созвездие, окрещенное колонистами названием, от которого его всегда коробило.

— Что-то я пока ничего...

— Возьми чуть правее, — перебил его Сура. — Крошечная светящаяся точка на самой границе. Если наберешься терпения, увидишь, как она движется. Это всего лишь посыльное суденышко, а не... — Инженер осекся и побледнел, поймав на обычно бесстрастном лице Танцора выражение такого бешенства, что, будь оно направлено на него, он не прожил бы и трех секунд.

Некоторое время спустя Седон опустил телескоп, вернул его хозяину и вытер замасленные руки полой своего одеяния.

— Благодарю, Сура, — сказал он. — Я у тебя в долгу. Индо подал голос, не размыкая век:

— Как думаешь, кто командир? Антон?

— Скорее всего, — согласился Седон.

— Надо было прикончить его, когда имелась возможность.

— Надо было, — сумрачно кивнул Седон. — Во второй раз я такой ошибки не допущу. Кстати, гонца отправили?

— А как же? — удивился Индо. — Еще днем. До первой станции, а дальше семафором. Думаю, наши уже приступили к эвакуации Второго города.

За час до рассвета Дван раздвинул дверной полог и вошел в горницу Седона. Тот ждал его в темноте, едва рассеиваемой тлеющими в очаге углями. Танцор был один, что случалось довольно редко. Гости обычно засиживались допоздна, а слуги придирчиво следили, чтобы огонь не угасал.

— Приветствую тебя, мой друг, — тихо сказал Седон, — и благодарю за то, что ты откликнулся на мой зов. Присаживайся.

Дван уселся на ковер. Приглашение застало его во время несения караула, поэтому он был в плаще и при оружии.

— Что за спешка, Седон? — недовольно спросил он. — Для чего я тебе так срочно понадобился?

Устремленный на него из полумрака пристальный взгляд Танцора несколько смутил Защитника и вывел из душевного равновесия.

— Мы рождаемся ущербными, но жизнь исцеляет, — задумчиво процитировал Танцор.

— Я сознаю, что ущербен, и готов с этим бороться, — автоматически отозвался Дван, хотя не очень понял, что имел в виду Седон.

— Ты Защитник и Слуга живого Пламени. Хватит ли у тебя сил посвятить жизнь Служению Ему и Его Защите?

— К чему ты клонишь? — изумился Дван, растерянно глядя на Танцора.

Голос Седона стремительно набирал обороты.

— Отвечай мне, Джи'Тбад'Эовад'Дван! — прогремел он. — Я Танцор Пламени, и я требую ответа твоим Истинным Именем. Повторяю вопрос: хватит ли у тебя сил посвятить жизнь Служению Ему и Его Защите?

Дван судорожно сглотнул и выдохнул:

— Хватит, я надеюсь.

Седон одобрительно кивнул и заметно расслабился.

— Настал час выбора, мой друг, — снова заговорил он после короткой паузы. — Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Чтобы привести в норму внезапно взбесившийся пульс, Двану пришлось применить довольно значительное волевое усилие.

— Знаю, — подтвердил он, хотя и без особого энтузиазма.

— На планетарной орбите находится космический корабль. Курьер. Вероятно, с инструкциями.

Дван ошарашенно уставился на Танцора, переваривая столь неожиданную информацию.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил он.

— Какая разница? Важно, что он там, а это значит, что всех нас ожидают большие перемены.

— Ну это и дураку понятно.

— Дураку — может быть, — прищурился Седон, — а вот понятно ли тебе? Ты ведь в курсе, что наши беспринципные Старейшины сделали все возможное, чтобы сократить до минимума шансы нашей колонии на выживание?

— В курсе, — угрюмо буркнул Защитник.

— А знаешь ли ты, что они с самого начала не собирались оставлять меня в живых?

— Постой-постой, — запротестовал Дван. — На мой взгляд, это уже перебор. Не стану отрицать, что владыки Анеда поступили с вами жестоко и даже подло, но еще не факт...

— Тогда скажи мне, — оборвал его Седон, — чем может грозить всей колонии и мне персонально появление на орбите курьерского звездолета после стольких лет ожидания?

— Ну-у, — неуверенно протянул Дван, — мало ли зачем он пожаловал. Приказ об отзыве привез, например. Хотя не исключено, — закончил он упавшим голосом, — что ты не ошибся и они действительно отправили секретное предписание подвергнуть тебя Распаду. А заодно...

— Что заодно, Дван? — вкрадчиво поинтересовался Танцор.

— А заодно обеспечить принятие таких мер, что колония будет обречена, — нехотя проворчал Защитник.

— Вот видишь, ты сам пришел к тем же выводам, что и я. А теперь ответь, как ты поступишь, если мои предположения сбудутся?

— Буду выполнять свой Долг, ничего другого мне не остается, — с тоской в голосе ответил Дван.

— Долг? А что это такое? Ты не находишь, что это всего лишь красивое слово, придуманное для того, чтобы заморочить голову простакам вроде тебя, и не имеющее ничего общего с реалиями жизни? Попробуй объяснить мне, в чем суть Долга в твоем понимании?

Дван уныло покачал головой:

— Я не сумею выразить этого словами, но не могу даже представить себе, что смогу когда-нибудь поднять руку на Мару и других моих товарищей. Ты просишь меня...

— Извини, — перебил его Седон, — но пока что я ни о чем тебя не просил, только задавал вопросы. Дван тяжело поднялся на ноги:

— Мне... мне надо подумать. То, что ты предлагаешь...

— И опять ты ошибаешься, я еще ничего тебе не предлагал, — улыбнулся Танцор, хотя улыбка вышла довольно натянутой. — Но заклинаю тебя Именем Безымянного, хорошенько поразмысли, правильный ли ты делаешь выбор? Ты же понимаешь, что дома тебя никаких заманчивых перспектив не ожидает. А вот если бы ты смог остаться здесь... Жаль, конечно, что я не нашел времени поговорить с тобой раньше и сделать это бережно, не с наскоку, но сейчас, когда настал критический момент, я поневоле вынужден прибегнуть к предельной откровенности. Ясно, что Путь Танцора тебе закрыт навсегда, но я знаю также, что среди твоих коллег нет ни одного, кого ты мот бы назвать по-настоящему близким другом. Среди моих приверженцев есть две носительницы очень приличного происхождения. Обе служили в Храме и имели неплохие шансы со временем обрести статус Дочерей Хранительницы. Они хорошо образованны, обучены поддерживать беседу на самые разные темы и знают толк в любви. Присоединяйся к нам, Дван, и ты не пожалеешь. Мы построим большой дом для тебя и твоих избранниц. Ты волен любить кого захочешь и можешь заниматься всем, чем пожелаешь, я же готов сию минуту поклясться своим Истинным Именем, что создам с твоей помощью такой мир, где ни одна живая душа никогда не осмелится упрекнуть тебя в измене.

Дван замер на месте. Его знобило. С трудом подавив дрожь, он поднял голову и сухо сказал:

— Ты забываешься, Седон.

— Возможно, — усмехнулся Танцор, — но у меня не осталось времени, чтобы испробовать другой метод. Да и у тебя тоже. Верность Долгу и преданность друзьям — исключительно ценные вещи, без которых меня самого давно бы уже не было в живых. Думаю, впрочем, ты и без моей помощи разберешься, в чем состоит твой Долг и кто твои истинные друзья.

Когда Дван прибыл по вызову, вокруг алтаря с живым Пламенем в покоях Хранительницы Сэлии собрались восемь старших Защитников во главе с Марой. Время близилось к полудню. После памятного ночного разговора с Седоном прошло больше четверти суток, когда его бесцеремонно растолкал вестовой и объявил, что ему приказано срочно явиться к госпоже на совет.

Чуть в стороне от основной группы, в которую затесался "какой-то тщедушный инженер, приглашенный, видимо, в качестве консультанта, стоял незнакомец в белом церемониальном облачении владык Анеда. Высокий, светлокожий, с серебристыми волосами и яркими голубыми глазами. Он повернулся к вошедшему Двану и окинул его таким пронзительным взглядом, что тот невольно поежился. Вовремя вспомнил об этикете, почтительно наклонил голову и вежливо произнес:

— Счастлив приветствовать вас, уважаемый господин. Владыка придирчиво оглядел его с ног до головы и небрежно кивнул в ответ.

— Ты Дван из клана Джи'Тбад, не так ли? — сухо спросил незнакомец. — Это ведь тебя удостоил своей благосклонности и дружбы изменник и еретик Седон?

— Так точно, мой господин.

— Я владыка Антон, — соизволил наконец представиться тот, после чего обернулся к Хранительнице: — Госпожа Сэлия, будет проще, если вы сами объясните собравшимся ситуацию.

Сэлия молча кивнула, жестом пригласила Двана занять место рядом с ней и сразу приступила к делу.

— Шестнадцать лет назад по летоисчислению Мира пропал без вести один из наших боевых звездолетов крейсерского класса. На борту находилось сорок Танцоров и более трех сотен Защитников. Командование пришло к выводу, что корабль столкнулся с рейдером слимов и был уничтожен. Но два года назад наш звездолет, проводивший эвакуацию персонала и оборудования с одной из колониальных планет, встретился близ входа в межпространственный туннель с исчезнувшим кораблем. Прежде чем вступить в бой, эти предатели и дезертиры предложили начать переговоры. Вот только предложение это исходило не от кого-либо из Защитников, а от Танцора. — Хранительница намеренно выдержала паузу, чтобы собравшиеся до конца прониклись степенью важности сообщенной информации, но те были людьми опытными и все схватывали на лету. Возглавляемые Се-доном мятежные Танцоры вели себя примерно так же, успешно командуя в бою присоединившимися к ним Защитниками. — Из чего можно сделать вывод, — продолжала госпожа, — что далеко не все приспешники Седона разделили его участь. Кое-кому удалось улизнуть от справедливого возмездия. К сожалению, сражение с еретиками закончилось безрезультатно. Обменявшись несколькими залпами, корабли разошлись. Наш вернулся домой, а куда подевался похищенный мятежниками, одному Ро Харисти известно.

— Владыка Антон, госпожа Сэлия, — заговорил Страж Мара, — если я вас правильно понял, вы подозреваете, что тот пропавший звездолет направляется сюда?

— Точно мы не знаем, Страж, — взял на себя ответ Антон, — но подобный исход представляется весьма вероятным, если у них на борту имеются звездные лоции с данными о ведущих к этой планете туннелях. А теперь я хочу, чтобы вы послушали нашего эксперта.

Плюгавый инженеришка знал свое место и не поднял глаз на вышестоящих, даже когда владыка милостиво кивнул ему, разрешая говорить.

— Инженер Синьял, — чуть слышно представился он и заговорил немного громче, продолжая, однако, упорно пялиться в пол: — По моему скромному мнению, уважаемые господа, такими сведениями мятежники располагать не должны. К картам Зарадинов, извлеченным из архивов Храма в Кюльене, имели доступ всего четверо моих коллег, имеющих безупречную репутацию, и еще несколько человек из числа Хранителей и владык Анеда.

— Приятно слышать, конечно, — скептически хмыкнул Антон, — но мы не можем позволить себе рисковать. К тому же госпожа Сэлия сообщила всем вам, что в руках мятежников находится звездолет крейсерского класса, перед которым имеющийся в нашем распоряжении не устоит, даже если поднять его и вывести на орбиту.

— Дван, — тихо позвал Мара.

— Слушаю тебя, Страж.

— Ты еще не слышал о том, что все Танцоры куда-то исчезли из города? — спросил Мара, не сводя глаз с подчиненного и зорко наблюдая за его реакцией.

— Отправимся на двух десантных ботах, — объявил за обедом Мара. Большая часть Защитников занялась планомерным прочесыванием Первого города. Следовало убедиться, что Танцоры действительно сбежали, хотя в последнем практически никто не сомневался. Поэтому Мара и Дван обедали вдвоем и воспользовались случаем, чтобы подробно обсудить ближайшие планы. — Я сам возглавлю первую группу из десяти человек. Вторую поведет Барест, а ты будешь у него заместителем.

Дван с благодарностью принял протянутую Стражем еще теплую краюху свежевыпеченного хлеба, покрошил ее в миску с тушеным клиамом и приступил к трапезе, выуживая аппетитные ломтики пальцами и не обращая внимания на прилипающий к ним густой соус.

— А Кладди и остальных оставишь охранять корабль? — поинтересовался он, опустошив миску и тщательно подобрав со дна остатки соуса последним кусочком хлеба.

— Угадал, — рассеянно кивнул Мара. — Ты мне лучше другое скажи, парень. Уверен, что не подведешь, когда дойдет до дела?

Дван вначале попытался сделать вид, что не понял вопроса, но Мара бесцеремонно сгреб его за грудки и так свирепо зыркнул, что у молодого Защитника сразу пропала охота увиливать.

— Ты готов выполнить свой Долг, юнец? — яростно прошипел Страж прямо ему в лицо.

— Готов! — даже не моргнув под его пристальным взглядом, твердо заверил командира Дван.

Мара еще несколько секунд озверело скалился на него, потом разжал пальцы и отпустил закрученный ворот туники.

— Ты сможешь, я верю, — произнес он устало, — чего не могу сказать об остальных. На них можно надеяться лишь до тех пор, пока в перекрестье прицела не появится Танцор. Во время мятежа процентов восемьдесят Защитников сразу отрубались, а из оставшихся двадцати большинство испытывали такой эмоциональный стресс, что успевали произвести не более одного выстрела, после чего умирали, как правило испуская дух на руках того самого Танцора, в которого метили.

— Но ты же их убивал и остался жив, не так ли?

— Троих. Уложить Танцора можно, хотя очень непросто. Главное — ни на миг не забывать о том, что перед тобой еретик и изменник, а не один из тех Танцоров, к кому ты с детства привык относиться с благоговейным трепетом. Нужно только научиться распознавать предателя под личиной.

Дван на миг представил себе реакцию Седона на высказывание командира, и ему стало смешно. Мара недовольно покосился на него и холодно спросил:

— Ты поел?

Дван поспешно допил остатки лона из глиняной кружки, еще раз вытер грязные пальцы и вскочил на ноги:

— Поел, Мара.

— Тогда пошли.

Они еще не знали, когда именно Танцоры покинули Первый город, и могли только догадываться, что произошло это, скорее всего, ночью или на рассвете. Обсудили перспективу выборочного допроса с пристрастием десятка-другого колонистов, замеченных в более тесных контактах с беглецами, но единодушно порешили отказаться от этой затеи. Не столько из-за ее бесперспективности, сколько от недостатка времени. Едва ли Седон посвятил кого-либо из простолюдинов в свои планы, а если кто и знал о них, отыскать такого среди почти двух с половиной тысяч жителей представлялось по меньшей мере маловероятным.

Десантные боты, которые Мара принял решение использовать для доставки на место возглавляемой им группы быстрого реагирования, были слишком малы для установки гравитационных ускорителей и передвигались по воздуху на крыльях с помощью реактивных двигателей, отдаленно напоминая аналогичные устройства, изобретенные в эпоху Трента и Дэнис Кастанаверас. Они развивали довольно приличную скорость и одинаково свободно перемещались как в открытом космосе, так и в атмосфере, хотя ракетные двигатели разрешалось включать только в первом случае.

Наиболее реальной выглядела самая простая версия. По общему мнению, беглецам больше негде было укрыться, кроме как во Втором городе или его окрестностях. Задача, правда, осложнялась тем, что никто из Защитников там не бывал и точного местонахождения не знал. Известно было только, что дорога туда занимает пять дней, но мало кто сомневался, что бегом Танцоры без труда преодолеют эту дистанцию за одну ночь. Если же их первоначальная версия ошибочна и Танцоров в городе не обнаружится, придется расширить район поисков и начать планомерный облет прилегающих территорий.

Задача осложнялась еще и тем обстоятельством, что владыки Анеда, озабоченные экономией ресурсов, не выделили в распоряжение Защитников ни одного зонда-разведчика для наблюдения за поверхностью планеты.

Десантники выступили еще до полудня. Загрузились в боты и вывели их через грузовой шлюз, который ни разу не использовался после посадки. Как только они оказались снаружи, воздействие Грависферы прекратилось и пилотам пришлось перенастраивать аппаратуру управления, чтобы привести ее в соответствие с местной силой тяжести. Против ожиданий, те справились без особых трудностей: просто вертикаль корабля внезапно поменяла направление и теперь указывала на грунт. Кое-кто из Защитников изменился в лице и слегка позеленел, но большинство, в том числе и Дван, перенесли этот кульбит, составивший без малого сто восемьдесят градусов, без видимых последствий.

Пилоты выравняли машины, включили на полную мощность системы наведения и прицеливания и повели боты на юг.

Дван занял место за пультом управления системами вооружения. Он изучал их в свое время и неплохо знал, но давно не пользовался, так что не мешало освежить в памяти основные характеристики. Главная ударная сила — стационарный китжан, способный одним импульсом уложить полдюжины Танцоров. Автоматическое орудие, выбрасывающее на сверхзвуковой скорости радиоактивную металлокерамическую шрапнель. Гранатомет с боезапасом из двух сотен зарядов с ядерной начинкой. Энергетическое оружие — лазеры и мазеры, — в считаные мгновения поджаривающее или разрезающее на куски любое живое существо. И, наконец, мощный протонный излучатель, который, правда, инструкциями не рекомендовалось применять в атмосфере.

Дван сидел за пультом и гадал, доведется ли ему сегодня пустить в ход этот смертоносный арсенал.

Денек выдался жаркий. Внизу простиралась бескрайняя степь; над головами синело бездонное небо с ослепительным диском Дневного светила в зените. Многочисленные стада жвачных животных разбегались при появлении десантных ботов, напуганные ревом их реактивных двигателей, а греющиеся на солнышке прайды крупных хищников спешили укрыться в ближайшей рощице.

Чтобы не пропустить ничего подозрительного, пилоты вели машины на минимальной скорости, всего раза в три превышающей быстроту бега взрослого мужчины. Медленнее было нельзя— несмотря на пониженную гравитацию, разреженный воздух не создавал достаточную подъемную силу.

Мара, сам севший за пульт управления первым ботом, держался в пределах визуального контакта, но на самой грани видимости, чтобы охватить поиском возможно большую территорию.

Через много тысяч лет этот материк назовут Африкой. Сейчас у него не было названия, а на Земле шел ледниковый период.

Они подлетели ко Второму городу в сумерках и обнаружили, что тот пуст.

Как и следовало ожидать, поселение оказалось улучшенной копией Первого города. Ряды аккуратных домиков протянулись вдоль берега быстрой реки такой необъятной ширины, что противоположный берег скрывался где-то за дымкой горизонта. Это колоссальное водное пространство вселяло невольный трепет. Даже Дван проникся его невообразимой мощью и величием до такой степени, что аж мурашки по спине побежали. Народ Пламени обитал на планете с сухим, холодным климатом и настолько бедными водными ресурсами, что плавать умели считаные единицы.

На некотором расстоянии от города они обнаружили карьер, выглядевший с высоты длинным, глубоким и уродливым шрамом, рассекающим девственную поверхность планеты. Здесь колонисты добывали железную руду, ради которой, по словам Седона, и переселились сюда. Приборы геологоразведки показали наличие огромного запаса, едва початого за семнадцать лет разработки.

Обработанные поля простирались вокруг, засеянные странными культурами, которых Дван и его друзья ни разу не видели в окрестностях Первого города.

Боты делали круги на большой высоте, ведя наблюдение за опустевшими земляными улочками и домами. Инфракрасные датчики регистрировали лишь охлаждающиеся от дневной жары деревянные стены, не отмечая ни присутствия внутри людей, ни разожженных очагов. Мара связался с кораблем; Барест и Дван слушали переговоры, подключившись к параллельной линии.

— В их распоряжении целая планета, чтобы скрываться от нас сколь угодно долго. Учитывая поразительное разнообразие местной фауны, мы не в состоянии точно определить разницу в излучении человека и животного. Похоже, мы зашли в тупик. Сэлия даже не скрывала очевидного раздражения в голосе:

— В городе проживало больше двух тысяч взрослых, не считая детей, народившихся за минувшие годы. У них нет ни электромагнитных, ни других средств связи. Как далеко, по-вашему, могли они уйти за истекшие сутки?

Любой человек, обладающий хотя бы элементарными познаниями в охотничьем деле, обнаружил бы следы исхода и направление движения беженцев в считаные часы, если не минуты. Спускаясь к реке, те оставили за собой широкий тракт из вытоптанных трав, не говоря уже о массе валяющихся на берегу бревен для вязки плотов, что само по себе должно было подсказать преследователям, куда они подались. Но среди Народа Пламени не только следопытов отродясь не бывало — напрочь отсутствовала сама концепция охотничьего искусства. Металлоискатели и тепловизоры применялись для поиска людей и крупных объектов; изредка с той же целью использовались эхолокаторы. Но когда техника отказывала, люди становились абсолютно беспомощными.

Никому из Защитников не могло и в голову прийти, что беглецы избрали столь нетрадиционный путь, как сплав вниз по течению. Уроженцы сухого, холодного мира, лишенного обширных водных пространств, и в кошмарном бреду не смогли бы представить подобный вариант. Для них он был равнозначен выходу без скафандра в открытый космос. Но в человеческой истории изредка встречались гении, способные к нестандартному мышлению. Одним из таких гениальных людей был Седон из клана Джи'Суэй.

Когда Хранительница закончила выговор, не предложив, однако, ничего конкретного, на борту воцарилось молчание. После долгой паузы Мара со вздохом произнес:

— Транспортных средств у них нет, а пешком далеко не уйти. Будем вести поиск по спирали, постепенно расширяя охват. Другого выхода я не вижу.

— Сожгите город перед отлетом, — прозвучал в наушниках властный голос владыки.

— Будет исполнено, мой господин, — склонил голову Страж.

Хватило одной кассеты зажигательных снарядов, чтобы брошенное поселение запылало, подожженное сразу с нескольких концов. Высушенные солнцем дома занялись быстро и дружно. Вскоре раздуваемое ветром пламя перекинулось на саванну, и ночное зарево осветило местность далеко вокруг.

Оба десантных бота, совершив прощальный облет тлеющих головешек и подернувшихся черным пеплом трав, покинули развалины второго в истории земной цивилизации города и взяли курс на поиски его исчезнувших жителей.

9

— Как человечество начало, — с горечью заметил Роберт, — так оно и продолжало.

Дэнис сидела на кровати в одном из отсеков орбитальной станции, вращающейся на расстоянии нескольких десятков тысяч километров над поверхностью Земли, и с удовольствием потягивала томатный сок, нагретый строго до нормальной температуры человеческого тела.

— Но почему же все-таки ты так и не присоединился к нему?

— Я был очень близок к этому, госпожа, — сказал Дван. — Просто обстоятельства сложились по-другому... Да что теперь гадать о том, что могло бы случиться? Того мира уже нет, и назад мне не вернуться, как бы вам того ни хотелось.

— Судя по тому, что я услышала и почерпнула из твоих непосредственных воспоминаний, — медленно произнесла девушка, — пожалуй, у меня к нему больше симпатий, чем к тем, кого он считает своими противниками.

— Мятежники всегда немножко романтики. — Дван пожал плечами. — Возможно, у вас с ним родственные души. Но на вашем месте, госпожа, я не стал бы переоценивать душевные качества Седона. Во время бунта он творил вещи, с которыми не сравнятся никакие сожженные города.

— Если не трудно, не могли бы вы удовлетворить мое любопытство, мсье Дивейн? — вежливо попросил японец. — Или Дван, если вам так больше нравится. Вот эти Танцоры, о которых вы столь часто упоминаете... В чем состояло их главное предназначение? Быть воинами, актерами, учителями или кем-то другим?

Дван надолго задумался, прежде чем ответить.

— Мне крайне затруднительно донести до вас смысл, пользуясь английским. Я мог бы применить шиата, но и это не спасет положения — мне пришлось бы научить вас слишком многим новым терминам и понятиям. Да еще этот ваш ужасный акцент! — Он мрачно усмехнулся. — Но суть в другом. Я разделался с последним из выживших Танцоров-изгнанников всего двадцать три столетия назад. Произошло это в Александрии, а звали его Индо. Именно к тому периоду относится появление Ночных Ликов в том понимании, которое существует у вас. Тогда же отмечается заметная деградация того варианта шиата, который они употребляли.

— Быть может, мы все-таки попробуем?

— Знай, Ночной Лик, что Танцоров создали сами Зарадины. Они существовали и до Исхода, задолго до того, как сделались Творцами и Служителями Пламени. По ходу Войн Раскола искусство Танца распалось на множество отдельных дисциплин, лишь одной из которых стал Танец Огня. Военное применение этого искусства представляло собой второстепенное направление, развившееся еще в самом начале с целью развлекать и ублажать наших Владык.

— В самом деле?

Дван смерил маленького японца тяжелым взглядом.

— Не будь столь скептичен, Ночной Лик. Или ты полагаешь, что разбираешься в помыслах и побуждениях моего народа лучше меня?

Роберт ответил нейтральной улыбкой.

— Ничуть не сомневаюсь в ваших познаниях, уважаемый, но хотел бы заметить, что сам всю жизнь занимаюсь боевыми искусствами и изучаю их историю. Так вот, в истории всех человеческих цивилизаций танец является отображением боя, а не наоборот. Покоренные племена обучали таким образом свою молодежь под самым носом у захватчиков. И делали это довольно успешно, потому что именно движения Танцора наиболее точно соответствуют движениям воина в рукопашной схватке. Я подозреваю, что из вас получились не совсем такие домашние животные, какими хотели видеть вас ваши бывшие хозяева. Подозреваю также, что они были неприятно удивлены чрезмерной свирепостью сотворенных ими для развлечения игрушек.

10

Поиски сбежавших Танцоров продолжались, но пока безрезультатно.

Входной шлюз звездолета постоянно охраняли двое Защитников. Они располагались по обе стороны от единственного входа на корабль на уровне поверхности. При нормальных обстоятельствах — имея в виду сложившиеся за минувшие двадцать семь лет взаимоотношения — их число составляло бы полдюжины. И не столько ради безопасности, сколько для напоминания поселенцам, в чьих руках власть и сила. Но сегодня два десятка Защитников отправились в карательную экспедицию, а из оставшихся шестнадцати большинство занимались личной охраной госпожи Сэлии и находилось внутри звездолета.

Входное отверстие шлюза представляло собой правильный пятиугольник, огражденный от вторжения Танцоров тем же способом, что их собственные узилища во время депортации. Ни один из посвятивших себя Служению Пламени не смог бы преодолеть защитный барьер, даже если бы очень захотел. Беда была в том, что барьер сохранялся лишь до тех пор, пока жива создавшая его Хранительница.

На закате второго дня после бегства Танцоров к стоявшим на посту Защитникам приблизился мальчик.

Нервы у охранников и так были на пределе, к тому же они узнали подростка. Его звали Майком, и он постоянно увивался возле Седона. Не сговариваясь, оба сорвали с плеч свои лазерные ружья и навели их на ребенка. Один из них рявкнул:

— Стой где стоишь, Майк! Зачем ты сюда приперся? Мальчик остановился в десяти шагах от трапа, ничем не выказывая замешательства или испуга.

— Мне необходимо увидеться с госпожой Хранительницей, — заявил он.

— Это невозможно, щенок! — грубо расхохотался охранник. Но мальчишка твердо стоял на своем:

— У меня для нее послание от Седона.

Второй Защитник, тот, что постарше, нахмурился:

— Ладно, постой пока. — Он чуть наклонил голову и заговорил в микрофон, вмонтированный в ворот туники. — Госпожа Сэлия? Чей-то мужской голос отозвался на пониженных тонах:

— Она спит. В чем дело?

— Разбудите Ее. Немедленно!

Подросток на экране монитора стоял неподвижно, свесив по бокам длинные руки.

— Его зовут Майк?

— Так точно, владыка, — подтвердил Защитник Кладци. — Не знаю, кто его отец, но парнишка вроде бы безвредный.

— Старший на посту, — приказал Антон, — узнай, что за послание. Скажи, что Хранительница почивает и принять его не может. Пусть передаст через тебя. Или я сам спущусь.

Охранник раскрыл рот, но Майк его опередил:

— Я слышал тебя, господин. Кто бы ты ни был, мне приказано передать послание только госпоже Хранительнице, и никому более. Антон недовольно покосился на занятую туалетом Сэлию.

— Вы считаете разумным встретиться с этим зверенышем, моя госпожа?

— Почему бы и нет? — пожала плечами Хранительница. — Надеюсь, в присутствии шести Защитников, и вашем разумеется, мне ничего не грозит?

Заместитель Кладди, второй по старшинству среди оставшихся на борту Защитников в отсутствие Мары и Бареста, осторожно заметил:

— Прошу прощения, госпожа, но ходили слухи, что Седон пытался обучать Танцу кое-кого из детишек нового поколения. Как бы чего не вышло...

— Этот волосатый коротышка-ублюдок— и Танцор? — Антон саркастически хмыкнул. — Это даже несмешно. Пусть его приведут.

Они заставили его снять всю одежду, прежде чем пропустить через шлюз. Седон предупреждал, что так будет, и он послушно разделся, стараясь при этом не слишком демонстративно выказывать неуклюжесть и плохие манеры. Медленно натягивая выданное взамен одеяние, он подолгу вертел в руках каждый предмет одежды, не обращая внимания на откровенные ухмылки охранников. По правде говоря, ничего подобного ему носить не доводилось, и некоторые застежки на самом деле вызвали у него затруднение. Защитник Бо пришел на помощь мальчику, показав, как именно следует скрепить ворот и полы туники, чтобы та сидела должным образом. Накануне Майк постригся, иначе его косматая грива просто не протиснулась бы в горловину; а так все сошло нормально — даже кое-какой зазор остался. Но при этом он ни на секунду не забывал, что эта туника — грубая коричневая тюремная роба без орнамента — уже сама по себе является оскорблением.

Он затаил дыхание, минуя искрящийся серебром защитный барьер. Даже Седон не знал точно, что может случиться с ним в этот момент, хотя был уверен, что Майк останется в живых. Он и не почувствовал ничего особенного, если не считать слабого сопротивления, напоминающего сопротивление воды, когда бредешь по колено вдоль берега. Слава Ро Харисти, что враги об этом не подозревали. Индо предупреждал, что только истинный Танцор способен вообще ощутить присутствие защитного поля, да и тот свалился бы замертво, не успев толком осознать, что случилось.

Сопровождавший его Защитник жестами показал, как держаться за выступающие из стен коридора скобы. Майк имел все основания гордиться тем, что его пульс и частота дыхания почти не изменились, но в то же время остался недоволен собой, потому что где-то под ложечкой образовалась томительная пустота, с которой он так и не смог справиться.

Если Индо не ошибся, как раз сейчас его просканировали.

Смена уровня и направления гравитации произошла так неожиданно, что застигла Майка врасплох. Только что пол находился прямо у него под ногами, как вдруг все переменилось и встало с ног на голову. На плечи навалилась неожиданная тяжесть, голова закружилась... пол внезапно поменял место с потолком... снова сделался полом... покачался немного и занял нормальное положение.

Перед ним открылся длинный, пустынный коридор, окрашенный в непривычно тусклые серо-бурые тона, хотя цвет, вероятно, зависел от освещения. Коридор плавно уходил вниз, так что казалось, будто подросток стоит на вершине пологого холма, у подножия которого несли охрану двое Защитников. Один из них махнул рукой, приглашая следовать за ними. Майк медленно зашагал вперед, одновременно проверяя сбалансированность мышц и чувство координации. Вскоре он очутился на перекрестке. Поворот направо стерегла еще пара охранников, держа оружие на изготовку.

Похоже, это та самая шестая палуба, о которой упоминал Индо. Майк покорно шел за конвоем, всем своим видом показывая, что не нуждается в дальнейшем понукании. Единственное, что его интересовало, — это тип оружия в руках Защитников. Лазерное или огнестрельное? Вряд ли они додумаются применить против него китжан, чему Майк не мог не радоваться. Индо подозревал, что импульс окажет на него такое же воздействие, как на любого другого Танцора. Впрочем, Защитники с их стрелялками мало его волновали. Если эти громилы с таким пренебрежением относятся к своим обязанностям, в частности конвоированию потенциально опасного пленника, их вообще нечего опасаться. На их месте Майк связал бы тому руки за спиной, соединил их с петлей на шее и сопровождал сзади на приличном отдалении.

«Они меня не уважают, — угрюмо подумал подросток. — Ну ничего, я еще заставлю их пожалеть об этом!»

Его вели куда-то вниз. Пол коридора, покрытый неизвестным материалом, мягко пружинил под ногами. Через некоторое время проход расширился в площадку, на которой покоилась небольшая платформа с поручнями. Охранник жестом показал, что мальчик должен встать на нее. Майк беспрекословно подчинился. Спустя несколько мгновений платформа провалилась и стремительно заскользила вниз по темному вертикальному туннелю.

От пятой палубы у него остались отрывочные воспоминания. Слабо освещенный пост и единственный Защитник, не удосужившийся даже отстегнуть оружие от пояса. Самодовольный недоумок! Как Майк ни сдерживался, он не мог не испытывать к нему ничего, кроме презрения. Возникни у него такое намерение, даже в условиях повышенной гравитации он успеет добраться до охранника, прежде чем этот болван сообразит выхватить свой лазер.

Платформа миновала еще один уровень и остановилась. Четвертая палуба.

Здесь его снова окружили конвоиры с оружием наперевес. На этот раз четверо: двое спереди и двое сзади. Они провели его по лабиринту коридоров и остановились перед высокой дверью, охраняемой еще четырьмя Защитниками. Пройдя сквозь портал, Майк безошибочно догадался, что достиг наконец цели. Покоев Хранительницы Пламени.

Повсюду ковры, гобелены, занавеси... Почти как в доме Седона, только гораздо пышнее и богаче. На многих вытканы сцены из Древней Истории. Майк опознал только одну, да и то потому, что в горнице Учителя висел на стене гобелен с точной копией. Картина изображала Отречение — исторический эпизод времен Войн Раскола, — когда группа Танцоров откололась от прежних соратников и принесла клятву посвятить себя служению Пламени.

В зале пятеро. Двое Защитников с оружием в руках. Стволы направлены не совсем на него, а чуть вперед, в то место, где он окажется, если вдруг вздумает напасть. Что ж, вполне разумно. Пожалуй, первое проявление профессионализма со стороны охраны, вызвавшее одобрение Майка с момента его появления на борту. Повинуясь жесту Защитника, мальчик остановился строго в том месте, где было указано.

Остальных троих он видел первый раз в жизни. Защитник Кладди почти никогда не покидал корабля, будучи начальником личной охраны госпожи Сэлии, но Майк узнал его по описанию Седона. Кладди стоял на шаг справа и позади Хранительницы, представлявшей в глазах подростка поистине невиданное зрелище. Стройная, черноволосая, с необычайно бледной кожей, Она внешне мало чем отличалась от обычных носительниц, но держалась с такой властной уверенностью и внутренним достоинством, что напоминала самого Седона.

Третий незнакомец держался чуть в стороне. Его белое одеяние походило на плащ Защитника, но было много длиннее, волнообразно ниспадая почти до пят. Майк с первого взгляда понял, что этот человек не Танцор. Должно быть, тот самый курьер, чье прибытие так встревожило Учителя. Впрочем, это уже не имело никакого значения.

Итак, основной противник — трое Защитников, каждый из которых, в отличие от него, привык действовать в условиях повышенной гравитации на борту звездолета.

Человек в белом заговорил первым.

— Назови твое имя, — приказал он. -

Еще одна демонстрация полного пренебрежения. Мальчик знал, что среди Народа Пламени подобное требование является одним из самых грубых оскорблений.

— Майк, господин, — покорно наклонил он голову, сдерживая эмоции.

— Мне сказали, что ты один из детей, родившихся уже на этой планете. Это так?

— Да, господин. Моя мать из клана Мэй, а отец... может быть, тоже...

— Твоя мать была из клана Мэй, — резко оборвал его Защитник за спиной Хранительницы.

— Помолчи, Кладди, — поднял руку человек в белом; он вел себя настолько безмятежно, что Майк невольно заинтересовался. Такая же неестественно белая кожа, как у госпожи Сэлии; подросток впервые видел рядом двух людей, чьи кожные покровы были начисто лишены других оттенков; словно прочтя его мысли, тот снова заговорил: — Знаешь ли ты, Майк, что твоя внешность отвратительна? Твоя волосатость более подобает дикому животному, нежели человеку. А эта коричневая кожа!

— Прошу прощения, господин, но тут я ничего не могу поделать. Мы называем это загаром. Понимаете, здешнее солнце... Если долго пребывать под его лучами, не имея загара, тело быстро краснеет и покрывается волдырями, а кожа слезает.

— Мне рассказывали, что на этой планете обитают безмозглые, примитивные существа, от которых якобы произошли наши предки. Никак не ожидал встретиться с одним из них, тем более беседовать с ним на языке Народа Пламени.

Еще одно оскорбление. Что ж, Майк и это готов проглотить. Бледнолицый, похоже, не прочь поговорить. Ладно, пусть. Чем дольше они будут болтать, тем больше шанс, что охранники расслабятся.

— Я не туземец, господин, — возразил мальчик. — Мне случалось видеть нескольких из них. Они двигались стаей вслед за стадом травоядных. И я совсем на них не похож. Мне говорили, — осторожно заметил Майк, — что некоторые из владык Анеда — те из них, что застали Уход Зарадинов, — такие же коренастые и приземистые, как мои сверстники.

— Похоже, — пробормотал сквозь зубы бледнолицый, — этот негодяй Седон не погнушался распространять свою ересь даже среди аборигенов!

Мальчик незаметно переступил с ноги на ногу, но его движение не ускользнуло от бдительного ока одного из охранников. Он вскинул оружие. Палец на спусковом крючке напрягся.

— Послушайте! — громко взмолился Майк. — Здесь слишком большая сила тяжести. Я к такой не привык. Я и так стою настолько смирно, насколько могу. Не надо меня убивать.

Хранительница открыла рот и впервые с начала допроса заговорила нежным и мягким, но в то же время холодным и властным голосом, снова напомнившим ему Седона:

— Никто не собирается тебя убивать, Майк. Но ответь мне, зачем ты сюда пришел?

— Седон приказал, чтобы я поведал об этом только вам одной, госпожа.

Сэлия покачала головой:

— Он знает, что я никогда не соглашусь. Так что придется тебе, мальчик, передать мне его слова в присутствии моих Защитников и владыки Антона. Или убираться отсюда.

— Ну ладно, скажу, — нехотя кивнул подросток, делая вид, что не заметил презрительной усмешки, мелькнувшей на лицах мужчин; Майк не сомневался, что ни один из них никогда бы не нарушил приказ начальника при столь смехотворной угрозе, да еще прозвучавшей из уст врага. — Танцор Седон велел сообщить вам, госпожа, что не хочет с вами воевать. Он предупреждает, что вам ни за что не отыскать его и тех, кого он возглавляет, даже за тысячу лет. Он просит вас оставить его в покое и покинуть эту планету, предоставив изгнанникам возможность самостоятельно выжить или погибнуть.

— Предложение неприемлемо! — вмешался владыка. — Скажи, ты можешь с ним связаться?

— Могу, — снова кивнул подросток. Седон говорил, что они непременно захотят передать ему ответное послание, рассчитывая навесить на него «жучок» и запеленговать во время встречи. Не ускользнули от него и многозначительные взгляды, которыми обменялись Хранительница и бледнолицый.

— Вот и замечательно! — с энтузиазмом потер ладони Антон. — Понимаешь, нам необходимо встретиться с ним непосредственно. С твоей помощью мы все устроим так, что ему ничто не будет угрожать. Ты хороший мальчик, но есть вопросы, которые можно решить только с глазу на глаз.

— Ясно. Так ему и передать?

Бледнолицый бросил еще один быстрый взгляд на Хранительницу; Майку показалось, что он не очень-то нуждается в Ее согласии. Та величественно наклонила голову:

— Так и передай. Повтори послание.

— Вам необходимо лично встретиться с Седоном, чтобы обсудить вопросы, которые можно решить только с глазу на глаз. Вы устроите так, что ему не будет угрожать никакая опасность. Все правильно, госпожа?

— Достаточно близко по сути, — ответил вместо Нее владыка и обратился к охранникам: — Проводите его до шлюза и отпустите.

Майк повернулся к порталу, уловив периферийным зрением, что оба вооруженных Защитника тоже покинули занимаемые позиции и двинулись вслед за ним. В тот же миг он повернулся обратно со словами: «Да, вот еще что...» Поворот занял, казалось, целую вечность; подросток намеренно старался двигаться медленно и плавно, чтобы его маневр не выглядел угрожающим, а предстал в глазах присутствующих как бы продолжением только что закончившего разговора.

Пальцы правой ноги с силой вонзились в мягкий ворс ковра... колени чуть полусогнуты... левая рука на взмахе... И не успело еще слово «что» сорваться с его губ, как Майк, лучший из Учеников Седона и Индо, в третий раз в жизни вызвал в себе Пламя.

Оно окутало его фигуру лишь на кратчайшее мгновение, но бело-голубая вспышка была столь ослепительной, что все внимание присутствующих сосредоточилось на том месте, где он только что находился. Только Майка там уже не было. Когда ошарашенные Защитники наконец-то открыли огонь из лазерных карабинов, он успел переместиться на четыре шага в сторону и в прыжке приземлиться в ту точку, где стояла Хранительница Сэлия. Майк обрушился на пол вместе с Ней, накрыв Ее хрупкое тело своим, и на ощупь, одним заученным рефлекторным движением свернул Ей шею. Они покатились по полу, сплетенные в смертельном объятии, и врезались в перегородку. Заключительным усилием он занес сжатый кулак и со страшной силой вогнал его в висок госпожи. Хрустнули сминаемые перегородки, и костяшки пальцев, не встречая больше сопротивления, проникли глубоко в мозг. И в этот момент два лазерных луча рассекли его тело на три части.

Последним, что увидел Майк перед смертью, были алые ошметки содержимого черепа Хранительницы на ковре.

Они опрометчиво дали ему на подготовку целых двадцать семь лет.

Сейчас за ним охотились два десятка отборных Защитников. Он узнает, оправдались ли его расчеты, еще до истечения ночи.

Семеро из восьми мятежных Танцоров лежали под маскировочным ковром, искусно сплетенным из дерна, травы и мелкого кустарника, высунув наружу только глаза и носы. Их убежище находилось в каких-нибудь двадцати шагах от опушки леса, и они не покидали его вот уже в течение четырех суток. Их не могли обнаружить ни фотоэлементы датчиков движения, потому что они не двигались, ни инфракрасные детекторы, потому что температура их тел полностью совпадала с температурой окружающей среды. То был один из секретов, которые Седону удалось сохранить, несмотря на поражение. Особая система упражнений позволяла значительно замедлять пульс и частоту дыхания и охлаждать почти до нуля градусов поверхность кожи.

Где-то на исходе последнего дня ожидания к укрытию как бы невзначай приблизилась девчушка лет восьми. Ни к кому конкретно не обращаясь, она громко произнесла в пространство:

— Индо сообщил, что Народ надежно укрыт в пещерах.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и со всех ног бросилась бежать в обратном направлении.

Седон продолжал терпеливо ожидать развития событий, зная о том, что Майк тоже получил аналогичное известие. Незадолго до заката он заметил знакомую фигуру мальчика. Тот уверенно подошел к трапу и о чем-то переговорил с охранниками. Спустя несколько минут переоделся в вынесенную ими одежду и благополучно вошел внутрь. Защитный экран шлюза при его прохождении серебристо мигнул и вновь сделался невидимым.

Вскоре после захода солнца экран опять замерцал.

Седон почувствовал, как на него накатывает и уносит прочь волна столь всепоглощающей радости, что ей, казалось, никогда не будет конца. Он оказался прав!

В его словаре не имелось термина, применимого к тому существу, в которое они с Индо совместными усилиями превратили Майка. Его нельзя было назвать ни Танцором, ни Защитником, ни Хранителем.

Тем не менее им удалось сотворить из парнишки самое смертоносное орудие уничтожения на всей планете.

Экран еще раз вспыхнул серебром и окончательно погас.

Оба Защитника, стоя к трапу спиной, ничего не заметили.

Хранительница Сэлия была мертва.

Любое оружие есть инструмент применения силы в отношении противника.

Это один из основных постулатов боевого искусства Защитников. Седон хорошо его усвоил и успешно передал другим.

Палки и луки, пики и тесаки, широко применявшиеся в начальной стадии Войн Раскола, практически не использовались современными Защитниками. Зато Танцоры, постоянно употреблявшие примитивное оружие в повседневной практике Танца для иллюстрации наиболее драматичных эпизодов исторического прошлого Народа Пламени, во владении им слыли настоящими виртуозами. До такой степени, что в их плоть генетически въелось: оружием может быть не только китжан, лазерное ружье или обыкновенный топор — оружием может стать все что угодно.

На окраине города, почти на самой границе прогалины, отделяющей звездолет от первых строений, были сложены на высоком деревянном поддоне дюжины полторы толстых водопроводных труб — остатки материала, использованного при подведении воды к общественному бассейну на городской площади.

С постройкой этого сооружения жители обрели возможность купаться там, а не в реке, где по берегам частенько встречались крупные хищные рептилии. Трубы не были частью изначально разработанного плана, просто они оказались в нужном месте в нужное время, чем не преминул воспользоваться хитроумный Седон. Не будь их, он наверняка изобрел бы что-нибудь другое, не менее неожиданное и сногсшибательное.

Прошло секунд десять с того момента, как отключился защитный пятиугольник входного шлюза.

Внезапно трубы практически одновременно громыхнули, изрыгнув в сторону трапа длинные языки пламени наряду с тысячами раскаленных гвоздей, обрезков и прочих металлических отходов. Химический заряд из веществ, обладающих способностью бурно расширяться при нагревании, размещенный в противоположном — заделанном — конце каждой трубы, выбросил картечь из открытого жерла с достаточно приличной скоростью.

Результат вполне удовлетворил Седона, хотя оказался менее эффективным, чем он рассчитывал. Часть труб просто разорвало; еще в двух или трех не сработали запалы, зато остальные сработали на совесть. Одного из Защитников у трапа убило на месте, второго ранило в бок. Он покачнулся, одной рукой схватившись за рану, а другой пытаясь сорвать с пояса лазерный карабин, но семеро Танцоров уже покинули свое земляное убежище и стремительно неслись к нему безмолвными тенями. Одетые с ног до головы в черное, они казались ночными призраками, жуткими и беспощадными.

Раненый каким-то звериным чутьем догадался, с кем ему сейчас придется иметь дело. Он отпустил лазер и схватился за китжан. Седон метнул нож шагов с сорока и угодил точно в плечо, но Защитник успел нажать на спуск. Послышался раздирающий барабанные перепонки визг, и один из Танцоров — Седон не успел заметить, кто именно, — споткнулся на бегу и покатился по траве. Охранник снова вскинул гибельное для Танцоров оружие. Седон приготовился к смерти, однако в этот момент откуда-то из-за его плеча вылетела серебристая полоска стали и, мелькнув в лунном свете, вонзилась в горло Защитнику. Тот захрипел и повалился ничком, а импульс китжана, направленный уже рукой мертвеца, ушел в землю, не причинив никакого вреда.

Седон не стал задерживаться у трапа, предоставив разбираться с Защитниками следующим за ним Танцорам. Если охранники еще живы, это недоразумение устранят за несколько секунд, а их оружие перейдет в руки нападающих. Ласточкой взлетев наверх, он коснулся клавиши на пульте управления створками шлюза, но те никак не среагировали — оставшиеся в звездолете имели достаточно времени, чтобы перекрыть вход.

Митрей и Дола слегка отстали, но не потому, что уступали в быстроте коллегам, а по той причине, что тащили «сюрприз». Он представлял собой толстый металлический цилиндр выше человеческого роста, наполненный взрывчатым веществом на химической основе — самым мощным и эффективным, какое сумели выработать инженеры за двадцать семь лет исследований и опытов. Общими усилиями они втащили его в шлюз, приставили вплотную к сомкнутым створкам, подожгли фитиль и ринулись назад.

В то же мгновение створки начали раскрываться. Очевидно, находящиеся на борту Защитники решили сделать вылазку. То была неслыханная удача, на которую Седон не смел и надеяться. Танцоры успели скатиться по трапу и укрыться по обе стороны от него, огражденные от эпицентра взрыва толстыми стенками корпуса. Теперь оставалось ждать. Если фитиль успеет прогореть до того момента, когда вход откроется окончательно, к эффекту взрыва присовокупится воздействие локального гравитационного поля...

Им вновь повезло.

Гигантская сфера качнулась и сдвинулась с места. Грохот от взрыва был потрясающим. Гремело так, что самые мощные грозовые раскаты показались бы в сравнении камерной музыкой. Когда все закончилось, голова Седона кружилась, в ушах звенело, а коленки подгибались. Он уже однажды присутствовал при испытании аналогичного снаряда во Втором городе и полагал себя готовым, однако с удивлением обнаружил, что действительность далеко превзошла все его ожидания. Ну кто бы мог предположить, что метод быстрого окисления смеси некоторых природных минералов, предложенный одним из головастых инженеров-химиков, окажется ничуть не менее действенным, чем использование атомных гранат?

Шестеро Танцоров — Седон еще не успел разобраться, кто был выведен из строя выстрелом из китжана, — осторожно вернулись к шлюзу. Едкая вонь от сгоревшего взрывчатого вещества висела в воздухе; то место, где находился трап, окутывали клубы белого дыма. От раскаленного взрывом металла исходил нестерпимый жар, заставивший Седона наморщить нос. Невероятно сложный механизм, приводивший в соответствие создаваемое Грависферой поле с внешним полем гравитации, разорвало в клочья. На месте шлюзовых створок зияла огромная рваная дыра, сквозь которую пробивался тусклый красный свет.

Впервые за все время изгнания Танцорам представилась возможность вновь увидеть дневной свет их родного мира.

Дыра позволяла без труда проникнуть в чрево звездолета, правда только по одному. Танцор Трега, вооруженный снятым с убитого Защитника лазером, первым подпрыгнул, ухватился одной рукой за край отверстия, подтянулся и осторожно заглянул внутрь, выставив перед собой ствол. Осмотрелся, подал остальным предупреждающий знак и змеей проскользнул в залитый багровым сиянием коридор.

— Что происходит?!

Ответ Мары прозвучал ровно и спокойно — в отличие от раздраженного возгласа Бареста.

— Ничего хорошего, судя по всему. Разворачивай машину, парень, и врубай на полную. Мы возвращаемся на корабль.

— Но это же целых три часа!

— Успокойся, времени нам не занимать. Поворачивай! Один из Защитников, сидящих за спиной Двана, покачал головой и вслух высказал то, о чем в эти минуты думали все:

— Еретики все же решились. Они атакуют звездолет.

Седон пробрался на корабль третьим. Поле гравитации подхватило его и развернуло на сто восемьдесят градусов по вертикали. Мягко опустившись на четвереньки, он приник к полу, напряженно всматриваясь в глубь слабо освещенного коридора. Четверо мертвых Защитников валялись у входа: трое разрезаны лазерным лучом, а четвертому Трега разорвал горло собственными руками. Четверо плюс двое у трапа. Итого — шесть. Значит, в распоряжении противника осталось всего десять боевых единиц, а то и меньше, если Майк успел кого-нибудь зацепить вместе с Хранительницей. Сорок человек экипажа не в счет — Седон даже не рассматривал всерьез какую-либо попытку сопротивления с их стороны. Если кому-нибудь из них взбредет в голову взять в руки оружие, он скорее прострелит себе руку или ногу, чем попадет в живую мишень.

Седон выпрямился и бросил вопросительный взгляд на Трегу. Тот отрицательно покачал головой:

— Нет. Они знали, кто мы, но так и не смогли заставить себя открыть огонь.

Седон кивнул и оглядел подтянувшихся соратников. Трега, Митрей, Дола, Лориен, Элемир...

— Я не вижу Ро. Что с ним?

— Я сам проводил его, — тихо ответил Лориен. Седон смерил спутника тяжелым взглядом:

— Ты знаешь, что на борту есть хронокапсулы для подобных случаев?

— Знаю. Поверь, то был акт милосердия. Мы бы все равно не успели: шары находятся на складе на второй палубе, а мы пока только на шестой.

Не проронив больше ни слова, Седон отвернулся, принял из рук Треги один из трофейных лазерных карабинов и зашагал по коридору. Пятеро Танцоров последовали за ним.

Сражение в ограниченном пространстве корабля было тем видом боевых действий, в котором Защитники не имели равных. В коридорах и отсеках развернулась ожесточенная перестрелка, в основном из лазерного оружия. Ручные китжаны имели ограниченный радиус действия и могли применяться лишь в непосредственной близости от противника. И все же тем Защитникам, у кого достало мужества вступить в бой с Танцорами, дважды удалось поразить цель. Первый импульс достал самого Седона, правда только вскользь. Онемение в левом плече прошло лишь спустя несколько часов. Второй выстрел оказался удачнее, угодив Доле прямо в солнечное сплетение. Это случилось уже на пятой палубе.

Седон собственноручно оторвал голову свалившему Долу Защитнику. Выпрямившись над трупом, он с горечью посмотрел на раненого Танцора. Тот бился в судорогах, непрерывно крича каким-то жалобным, нечеловеческим голосом. Лориен извлек должный урок из предыдущей ошибки: поймав взгляд командира, он поспешно обвязал ремнями тело Долы таким образом, чтобы зафиксировать конечности, рывком взвалил на плечи и угрюмо спросил:

— Как скоро ты рассчитываешь прорваться на вторую палубу?

Седон ничего не ответил, только сделал круговой жест ладонью правой руки. Повинуясь немому приказу, Танцоры на предельной скорости преодолели коридор и достигли лифтовой площадки в его конце. Поднявшись на огражденное поручнями возвышение, они образовали боевой порядок, известный с незапамятных времен под названием Огненное Кольцо. Лориен с Долой на плечах поместился в центре, а остальные четверо, встав на колени, окружили их со всех сторон.

Наиболее рациональным способом достичь второй палубы было бы вначале уничтожить противника на всех прочих. Но это требовало времени, и Дола мог умереть. А Седон отнюдь не собирался терять кого-либо еще из своих товарищей, которых и так осталось совсем мало.

Лифт устремился вниз. Как только край площадки совместился с четвертым уровнем, Танцоры открыли шквальный огонь из лазеров, паля во все точки, где могли скрываться уцелевшие Защитники. Тот же маневр они проделали на двух последующих Уровнях.

На второй палубе метались перепуганные члены экипажа, голосили носительницы. Завидев Танцоров, они бросались на пол, пытаясь избежать испепеляющего огня лазерных ружей. Седон не обращал на них внимания — живые или мертвые, они не представляли для него никакого интереса. Он мчался вперед по длинному коридору, сметая все на своем пути. Кто-то успевал увернуться, кому-то повезло меньше. Замешкавшемуся технику Седон походя перебил ребром ладони шейные позвонки и понесся дальше. Если конструкция этого звездолета схожа с устройством тех, на борту которых ему доводилось бывать, склад с медицинским оборудованием должен располагаться...

Здесь! Дверь не подчинилась прикосновению его ладони. Седон перевел лазер на режим максимальной интенсивности, двумя быстрыми движениями вырезал замок и пинком вышиб его внутрь. Дверь сложилась. Он бросился в открывшийся проем. Внутри было темно — свет почему-то не зажегся при его появлении. Седон перевел оружие на минимальное излучение и направил ствол вверх. Стало чуть светлее.

Он двигался вдоль длинных стеллажей с оборудованием, о предназначении большей части которого понятия не имел. Очевидно, кто-то вырубил питание на складе — вырубил как раз затем, чтобы помешать ему добраться до хронокапсул и использовать по назначению. Впрочем, Седона это мало беспокоило. Если снаряжение включает стационарные аппараты, значит, где-то должны храниться и переносные, которые можно задействовать в полевых условиях. А-а, вот и они: полдюжины ключей, способных генерировать собственное поле замедления. Седон разрезал пластиковую упаковку, выхватил один ключ, повернулся и швырнул драгоценную находку в сторону двери, где ее поймал на лету Трега.

Спустя несколько секунд непрерывный вопль раненого, не смолкавшего ни на мгновение с момента стычки на пятой палубе, внезапно оборвался. Воцарилась блаженная тишина.

Трега встретил Седона у двери склада. Кто-то из Танцоров методично зачищал коридор, делая это самым простым и доступным способом — поджаривая мозги из лазера всем попадающимся на пути членам экипажа.

— Отобрал все, что нам может понадобиться? — спросил Трега, равнодушно взирая на побоище.

— Да. Жаль только, что много не заберешь. Слишком тяжелый груз.

Седон задел его плечом, протискиваясь между стенкой коридора и серебристой сферой стазис-поля.

— Постой, ты куда?

— В покои Хранительницы.

— Она же мертва!

— Хочу познакомиться с курьером.

— Зачем?

— Есть подозрение, что это небезызвестный всем нам владыка Антон, — пояснил Седон, глядя прямо в глаза товарищу.

Тот хотел, видимо, что-то возразить, но передумал и вместо этого сказал:

— Как знаешь. Тогда встречаемся на шестой палубе, у ангара десантных ботов.

Они не имели возможности ни управлять кораблем, ни удержать его. Седон знал, что опытнейший Страж Мара ни за что не позволит своим бойцам вступить в прямую схватку с Танцорами. Да и ни к чему это. Достаточно зависнуть обоими ботами за пределами видимости и расстрелять звездолет атомными гранатами.

А поскольку они не могли удержать корабль, было решено его уничтожить.

Последнее оказалось довольно простым делом. Инженер Сура объяснил, что вполне хватит одного атомного микрозаряда, закрепленного на оболочке Грависферы и снабженного таймером. Сура не знал размеров Грависферы и поэтому затруднялся определить характер реакции. Если она невелика, то просто взорвется; если шар крупный — он свернет пространство вокруг себя. В любом случае это не имело значения: как только рванут ракеты с антивеществом на шестой палубе, все предыдущее покажется детским фейерверком.

Седон достиг шестой палубы почти одновременно с другими Танцорами, буксирующими вневременную сферу с Долой внутри.

Трега уже занял кресло пилота перед пультом управления. Седон опустился в соседнее. Повинуясь команде, десантный бот выплыл из ангара и завис на стартовой площадке.

— Кто установил заряд?

— Элемир.

— Какого типа, Элемир? Антиматерия или микроатомный?

— Антиматерия, командир, — донесся чистый голос Танцора, перекрывающий рев реактивных двигателей.

Бот выплыл в ночь из стартового шлюза. Мир на краткое мгновение встал вверх ногами, но на тренированные организмы Танцоров это никак не повлияло. Трега оказался паршивым пилотом, но все же сумел стабилизировать аппарат. Когда болтанка прекратилась, они оказались на приличном расстоянии от обреченного звездолета и продолжали улепетывать с максимальным ускорением.

Голова Седона вдавилась в спинку кресла. Он с трудом выговорил, борясь с перегрузкой:

— Долго... еще?

— Скоро, — успокоил его Элемир.

Голос Треги прозвучал так тихо, что его можно было принять за шепот:

— Ты знаешь, по-моему, мы все-таки должны были предупредить жителей Первого города.

На грудь Седона навалилась такая тяжесть, что он с трудом прохрипел:

— Предупредить?.. Не морочь мне голову! Это сразу же стало бы известным Хранительнице.

— Мы могли бы предупредить их хотя бы после того, как начали атаку.

— Не обманывай себя иллюзиями, мой друг. Они все равно были обречены.

— Откуда ты знаешь? — Трега то ли всхлипнул, то ли Седону послышалось.

Ночное небо за спиной полыхнуло колоссальным заревом. Ударная волна, устремившись со сверхзвуковой скоростью за удирающим ботом, настигла его, обволокла и тряхнула так, словно чей-то исполинский кулак обрушился на хрупкое суденышко. Это избиение продолжалось до тех пор, пока фронт волны не обогнал практически неуправляемый бот.

Седон пришел в себя и с некоторым удивлением обнаружил, что не только жив, но и цел. Тряска прекратилась, скорость несколько упала. Он открыл глаза и увидел рядом с собой Трегу в пилотском кресле. Тот бросил на него быстрый взгляд, удовлетворенно кивнул и спросил:

Это был Антон?

Седон не сразу сообразил, о чем идет речь.

— Что? А-а, да, он самый.

— Он рассказал что-нибудь интересное, прежде чем ты покончил с ним?

Седон долго молчал, вглядываясь в ночь за бортом. Потом медленно покачал головой:

— Нет. Ничего существенного.

— Жаль.

Когда над горизонтом вознеслось грибовидное облако самого большого наземного ядерного взрыва за всю историю Земли — как прошлую, так и будущую, — все разговоры на борту двух возвращающихся десантных ботов разом прекратились. Дван безмолвно наблюдал, как оно растет и расширяется, испытывая в этот момент чувство столь всепоглощающей потери, что все внутри него как будто онемело. Оцепенение прошло лишь после того, как голос Мары, тусклый и смертельно усталый, проскрипел:

— Садись, Барест. Мы заночуем здесь.

— Но как же так, Страж? Нам надо...

— Садись, я сказал. Нам некуда больше спешить. От Второго города остались одни головешки, а от Первого — и того меньше. Так что на всей этой Рикхоллом обиженной планете для нас не найдется лучшего места, чем то, над которым мы сейчас пролетаем.

Только сейчас Дван в полной мере осознал, что Хранительница Сэлия мертва и убил Ее Седон, которого он успел полюбить и которым всегда восхищался.

В своей любви к Сэлии Дван не признался бы даже мысленно; сделай он это публично, наказание могло быть только одно — немедленный Распад. Он прекрасно знал, что Она его не любила — не могла полюбить в принципе, вследствие особенностей своего положения и мышления, — но горечь потери не становилась от этого терпимее.

И пока оба бота медленно опускались на поросшую высокой травой поверхность саванны, Джи'Тбад'Эовад'Дван, чье сердце мучительно сжималось от боли, вызванной предательством человека, которого он считал своим другом, поклялся памятью о Ней рано или поздно отомстить и отправить Седона туда же, куда тот отправил Сэлию.

Десантные боты коснулись земли в тот самый момент, когда над местом посадки пронесся обжигающий смертоносный вихрь.

11

Первые лучи восходящего солнца осветили два десятка невыспавшихся, замерзших и голодных Защитников, собравшихся на Ассамблею.

До традиционного кворума им не хватало ста восьми человек. Все об этом знали, но никто не заикнулся о вопиющем нарушении Устава.

Они расселись в круг прямо на траве в небольшой прогалине между двумя ботами. Заседание открыл Мара, заговорив тихим, ровным голосом:

— Мы собрались здесь, друзья, чтобы подтвердить нашу готовность к Служению Пламени. Если есть среди нас сомневающиеся, пусть они объявят об этом.

Если таковые и имелись, они предпочли благоразумно воздержаться от высказываний на эту тему. Один за другим Защитники отрицательно качали головами и произносили короткое «нет».

— Мы рождаемся ущербными, но жизнь исцеляет, — продолжал Страж.

— Мы рождаемся ущербными, но жизнь исцеляет, — хором повторили сидящие в круге.

— Мы с вами, Защитники живого Пламени, посвятившие себя Служению Ему. Настало время подтвердить данную при Посвящении Клятву. Готовы ли вы?

Двадцать склоненных голов и двадцать уверенных «да».

— Готовы ли вы убивать ради Него? Снова «да», двадцать раз подряд.

— Готовы ли вы умереть ради Него, если потребуется, и продолжать жить, даже когда жизнь станет невмоготу?

— Да! — возглавил хор тяжелый бас Двана, и ему показалось, будто живое Пламя вспыхнуло на миг над их головами. Мара перевел дух.

— Очень хорошо. Тогда перейдем к обсуждению текущего момента. Насколько я понимаю, мы остались одни на этой планете, не имея больше ни базы, ни средств к существованию. Возможно, владыки Анеда когда-нибудь пришлют за нами корабль, но рассчитывать на это не стоит. Пока, во всяком случае, нам придется полагаться на собственные силы. Что будем делать? Есть предложения?

— Мы должны исполнить свой Долг, — первым высказался Дван. — Найти всех выживших Танцоров и стереть их с лица земли.

Мара кивнул, ничуть не удивленный его реакцией.

— Само собой. Кто еще хочет сказать? Только не все сразу, давайте по порядку. Следующий?

Несогласных с мнением Двана не нашлось, хотя некоторые сочли необходимым углубить и расширить этот тезис. Дебаты продолжались до полудня, когда наконец Ассамблея достигла консенсуса и был выработан план действий на ближайшие несколько дней.

Даже во время возглавляемого им мятежа Седон не осмелился поднять руку на кого-либо из касты Хранителей. Убийство госпожи Сэлии вызвало в собравшихся Защитниках такой гнев, что сам Седон, присутствуй он на Ассамблее, наверняка задумался бы, разумно ли он поступил.

— Итак, война, — подытожил дискуссию Страж Мара.

— Война... война... война... — эхом откликнулись два десятка голосов его подчиненных.

12

Дэнис сидела на кровати, завороженно слушая рассказ великана Двана. В иллюминаторе по ее левую руку медленно вращались звезды.

— Но почему же вас все-таки не эвакуировали? — спросила она.

— Мы ожидали прибытия корабля, — неохотно признал Защитник, — но...

— Но он так и не появился. Почему?

— Трудно сказать, госпожа. Скорее всего, в этом виноваты слимы. Если они обнаружили межпространственный туннель, ведущий к нашему Миру... Я не знаю, выжил ли Народ Пламени, но Империя слимов по-прежнему процветает. Видеозапись с изображением космического корабля, полученная посланным в систему Тау Кита зондом в шестьдесят девятом году, подтверждает это. Типичный имперский истребитель среднего класса. Засечь МП-туннель очень непросто, и я сомневаюсь, что слимы преуспели в этом больше нашего, но, если они все-таки нашли Мир, значит, его больше не существует.

Двана явно раздражало, когда Роберт позволял себе вмешиваться в разговор, но японец упрямо гнул свое, не обращая внимания на недовольство бывшего новостного танцора:

— Другими словами, вы так прочно застряли, что вам не оставалось ничего другого, кроме как драться за выживание?

Странно, но Дван то ли не заметил, то ли не понял, от кого исходит вопрос, потому что ответил незамедлительно:

— Я не знаю ни одной религии, чьи боги не сражались бы между собой. Как часто бывает, в легендах и мифах сохранились крупицы правды, скрытые под нагромождением бессмысленных выдумок. Да, мы дрались. Дрались за выживание. — Зрачки его расширились, взгляд устремился куда-то в пространство. — Война длилась тысячелетия. Они возводили новые поселения, а мы сравнивали их с землей. Всех, кто использовал орудия труда, пусть даже самые примитивные, мы автоматически считали приверженцами Седона и безжалостно истребляли. Без сомнения, нас следует считать самыми массовыми убийцами за всю историю этой планеты. Мы преследовали Танцоров и их приверженцев в самых потаенных уголках Земли. Я мог бы по дням восстановить историю этой войны; рассказать о том, как один за другим погибали уцелевшие Защитники и Танцоры.

Война продолжалась долго, очень долго. Простолюдины размножались быстро, заселив сначала Северную Африку, а затем и юг Евразии. У нас больше не оставалось средств обнаружения, поэтому они постоянно опережали нас. Мы сжигали деревни, выкапывали их из-под земли, но каждый раз Танцоры непостижимым образом ускользали от нас. В одной из самых первых стычек мы ликвидировали десантный бот с оборудованием, вывезенным ими со складов взорванного звездолета. Они спрятали его в пещерах, глубоко под землей, — тактическая ошибка, которой никогда бы не допустил ни один Защитник. Когда мы наконец обнаружили укрытие, им не хватило времени, чтобы поднять и увести бот. В последующие годы мы отыскали и уничтожили большую часть их научно-технической базы.

Не обошлось без потерь и с нашей стороны. Одних убили Танцоры, другие пали жертвой несчастного случая, а поисковая группа из четверых Защитников вообще пропала без вести. Мы так и не узнали, что с ними случилось. Позже нам стало известно, что Танцор Ро погиб от импульса китжана при штурме корабля, а другой Танцор — Дола — также был поражен, но вовремя помещен в стазис-поле. Мы нашли его хронокапсулу тысячу лет спустя. Тщательно замаскированную и упрятанную глубоко под землю — в ожидании лучших времен, когда появится возможность оказать ему необходимую медицинскую помощь. — Взор Двана затуманился, голос приобрел мечтательный оттенок. — Мы вскрыли капсулу и все вместе смотрели, как он вопил и корчился, пока не испустил дух. Это был второй из восьми. Прошла еще тысяча лет, пока мы не прикончили третьего. Его звали Митрей. Он был один и решился выбраться из их потайного убежища только для того, чтобы проверить вневременной шар Долы. Мы, разумеется, привели его в прежнее положение, но где-то, видимо, облажались. Митрей что-то заподозрил и даже не заглянул в пещеру, а продолжал двигаться в том же направлении, пока не убедился, что за ним следят. А когда убедился, — вы не поверите! — он сам напал на нас. Мы потеряли двоих, прежде чем я собственноручно сломал ему хребет.

— И тогда вы нашли Танцоров?

Пронзительно-черные глаза безо всякого выражения на миг задержались на лице Дэнис.

— Да, госпожа. Это произошло тридцать семь тысяч лет назад. К тому времени минуло много столетий с тех пор, как мы в последний раз натыкались на дикие племена, владеющие даром речи. Танцоры где-то прятались, в этом мы были уверены, но изгнанников и их потомков мы выследили и истребили практически под корень. Оставшиеся в живых превратились в дикие племена кочевников и охотников, не знающих ни языка, ни орудий труда. Однако они все же обладали, сравнительно высоким уровнем интеллекта, что позволило им вытеснить и уничтожить более примитивных неандертальцев. Мы же продолжали охотиться за Танцорами, хотя надежда когда-либо напасть на их след таяла с каждым минувшим столетием. Мы знали, что они захватили несколько ключей для образования поля замедления, и полагали, что Танцоры спрятались в хронокапсулах в каком-нибудь укромном убежище в надежде переждать опасность.

— И что дальше?

— В один прекрасный день наш патруль обнаружил Индо. Он скрывался среди аборигенов, живя одной с ними жизнью.

Даже сотворил что-то со своей внешностью, чтобы ничем не отличаться от дикарей. Редкие седые волосы и обильные морщины, такие же как у их стариков. Ни один из патрульных его, разумеется, не распознал поначалу, иначе ему не уйти бы живым. Но Индо — хитрый лис, он сразу почуял неладное. Методика восстановления отложенной памяти довольно сложна и отнимает много времени. Учитывая, что отправленные в патруль Защитники видели Индо в последний раз двенадцать или тринадцать тысяч лет назад, нет ничего удивительного в том, что никто из них его сразу не заподозрил. Однако процесс отождествления, хоть и сильно замедлен, все же работает. Прошло немало дней, прежде чем однажды на привале Защитник Пасол сообразил, что видел в числе старейшин племени именно Индо.

— Что же вы сделали?

— Мы не совершили ни одной из предыдущих ошибок.

13

Два десантных бота находились в тщательно замаскированных ангарах в огромном гроте примерно в двухстах шагах от кромки прибоя. Оба давно уже не соответствовали своему названию — последний раз они поднимались в воздух более пяти тысяч лет назад. Сопла реактивных двигателей растрескались и излучали такой радиоактивный фон, что находиться рядом с ними в течение сколько-нибудь продолжительного времени сделалось небезопасно. Системы жизнеобеспечения постепенно пришли в негодность, и теперь даже речи не шло о том, чтобы вывести аппараты хотя бы на минимальную стационарную орбиту.

Иронией судьбы казался Двану и тот факт, что всего через несколько лет после того как десантные боты были поставлены на прикол, курьерский звездолет, на котором прибыл Антон, вошел в верхние слои атмосферы и сгорел, подобно крупному метеориту. Защитники знали, разумеется, что орбита корабля давно уже понижается, и ожидали этого события, однако, когда оно все-таки произошло, испытали ни с чем не сравнимое переживание: как будто последняя ниточка, связывавшая их с родным Миром, вдруг оказалась разорванной.

Да так оно на самом деле и было. Индивидуальные средства связи еще функционировали, но их радиус действия ограничивался десятком километров. А все радиопередатчики давно вышли из строя, так что, появись сейчас на орбите какой-нибудь звездолет, у них даже не нашлось бы средств связаться с ним и Дать о себе знать. Разве что забраться на самую высокую гору и орать хором во всю глотку — в надежде, что кто-то услышит.

Нет, кое-чем они, конечно, располагали. Сенсорные датчики, лазерные ружья, китжаны, атомные генераторы и довольно большое количество боеприпасов, включая гранаты с зарядом антиматерии. После выхода из строя десантных ботов Защитники сняли большую часть стационарных орудий — в основном те из них, которые могли функционировать без использования энергии ядерных реакторов на борту. Все остальное пришлось демонтировать и спрятать, в том числе протонные излучатели, которые в любом случае нельзя было использовать в атмосфере.

Оба бота стояли друг против друга в просторном подземном гроте. Дван с горечью припомнил, как сам сажал один из них в последний раз. Двигатели к тому времени выдавали не более сорока процентов расчетной тяги, да и добрая половина систем функционировала с перебоями. И он сам, и все его товарищи знали в глубине души, что этим машинам, служившим им верой и правдой в течение тысячелетий, никогда больше не суждено оторваться от земли. И что отныне им всем придется приспосабливаться к суровым условиям этого мира, не рассчитывая более на дары родной цивилизации.

В последующие столетия Двана иногда терзали ночные кошмары, завершающиеся его собственной смертью. Сначала он воспринимал их спокойно — подготовка Защитника включала серьезную психологическую обработку, — но со временем начал находить в них некое сладострастное наслаждение. По крайней мере, эти сны, несущие смерть, обещали облегчение и разрешение.

Данная некогда сгоряча клятва отомстить за смерть древней старухи Хранительницы давно подернулась густым слоем пепла, так же как охладели и забылись те истинные или воображаемые чувства, которые он испытывал в отношении Ее. Ему остались только Долг и дисциплина, которые надлежало исполнять и поддерживать, несмотря ни на что.

Сновидения, отличаясь в деталях, неизменно содержали один основной элемент: гигантскую, парящую в воздухе фигуру Се-дона. Облаченный в красную хламиду, Танцор приближался к нему, и Дван в ужасе замечал, что полы и рукава его одеяния не из обычной материи, а из еще сочащихся свежей кровью шкурок множества мелких грызунов. Его величественный облик нависал над Дваном, тяжелый взгляд упрекающе вонзался в него, а оскаленные в зловещей ухмылке острые зубы отливали алым.

Дван пробуждался в холодном поту, с каждым разом все больше уверяясь, что эти кошмары имеют под собой реальную основу. Что Седон каким-то образом разузнал местонахождение их тайного убежища и теперь преследует, чтобы наказать его за предательство.

Как-то раз во время ужина, отдаленно напоминающего традиционные вечерние трапезы, Защитник Пасол вдруг хлопнул себя по лбу:

— Парни, да ведь это же был Индо, клянусь Ро Харисти! Помните, прошлым летом в том вонючем стойбище?!

Ужин состоял из опресненной морской воды, вяленых обрезков плоти какой-то рогатой рептилии и хорошо проваренных корнеплодов. Один из уроков предыдущих лет скитаний состоял в том, что в пищу можно употреблять только обработанные продукты, будь то мясо, овощи или обыкновенная вода. Усиленная специальными прививками иммунная система Защитников могла успешно сопротивляться большинству местных болезнетворных бактерий, но бывали случаи, когда, казалось бы, давно опробованные продукты питания вызывали тяжелое отравление, граничащее со смертельным исходом.

Прошло несколько секунд, прежде чем смысл сказанного дошел до собравшихся вокруг костра двенадцати выживших Защитников.

— Где?! — резко вскинулся Страж Мара.

— Так сразу не скажу, — покачал головой Пасол. — Надо свериться с картами. Помню, что долина в горах. Координаты то ли восемьсот четыре, то ли восемьсот пять. Вершина «горы-восемь», но к югу или к северу, не уверен.

Пару минут спустя, оторвавшись от изучения карт, Дван заметил:

— Все это хорошо, но Индо наверняка вас узнал. Сейчас его, должно быть, уже и след простыл.

Хотя уцелевшие Защитники облачались теперь в такие же одеяния из шкур, как примитивные аборигены, покрой и выделка сразу выдавали наметанному глазу их истинную принадлежность. Спутник Пасола по прошлогоднему рейду Со утвердительно закивал после нескольких минут раздумья:

— Это был Индо, друзья, я тоже вспомнил. Лысый, дряхлый, весь в морщинах, но это был он, без всякого сомнения.

— Индо, конечно, смылся, — задумчиво протянул Мара, — но отнюдь не исключено, что их убежище где-то поблизости. В любом случае, проверить не помешает. Сегодня вечером отдохнем, а поутру отправимся по их души.

Защитники согласно закивали и принялись за прерванную трапезу.

В долине с координатами «804» они обнаружили то самое племя, что дало приют изгнаннику Индо. Последний, разумеется, исчез в тот же день, когда опознал Защитников. Пару дней они провели в пещерах, допрашивая аборигенов. Те вопили и корчились под воздействием болеизлучателей, но ни один не выдал, куда подевался Танцор. Они что-то лепетали, но их язык не походил ни на шиата, ни на что-либо другое. Невзирая на интенсивность пыток, от них так и не удалось добиться чего-либо вразумительного.

Покончив с допросом и перебив остальных, они собрали останки в одну кучу и обложили стволами деревьев, не разбирая между сухими и свежесрубленными. Неприятное занятие, но необходимое. Дван лично возглавил похоронную команду. Вместе с Со и Тенселом он резал и отволакивал охапки веток и стволы деревьев к месту сожжения, но мертвецов оказалось больше двух сотен, и, когда они закончили, мускулы Двана болели от непредвиденных физических усилий. Сам Дван предпочел бы оставить убитых дикарей на съедение трупоядным хищникам, но Наставник Мара изрек запомнившуюся и с тех пор навсегда въевшуюся ему в плоть и кровь фразу:

— Мы Защитники, Дван, и должны вести себя подобающе. Мы ответственны за любую живую тварь, которую лишаем жизни. Подумай хотя бы о том, кем посчитают нас Танцоры, явившиеся после нас на поле смерти? Варварами? Они существа гордые, но и мы тоже. Негоже давать им повод презирать нас.

— А так ли уж это плохо, Мара? — наивно спросил тогда Дван. — Пусть лучше враги недооценивают нас, чем наоборот. Мара всего лишь покосился на Двана, но так, что у того язык к зубам прилип.

— Нет. Мы сжигали их и будем сжигать. Все. Дальнейшие дискуссии на эту тему запрещаю.

Отступив на пару десятков шагов, Дван включил единственный оставшийся в рабочем состоянии лазер на минимальную интенсивность излучения и направил луч в сторону огромной пирамиды из древесных стволов и мертвых тел. Задымились зеленые ветки, а потом все сооружение разом вспыхнуло. В ноздри потянуло запахом горелого мяса.

Выйдя на берег реки, Мара направил сенсоры датчиков на ближайшую долину. Один был настроен на поиск металла, другой — на частотные характеристики включенной хронокапсулы. Задача сама по себе сложная, даже при благоприятных условиях. Залежи железной руды встречались на этой планете повсеместно, вследствие чего показания датчика зачастую нельзя было считать достоверными. Близилась ночь. Двенадцать оставшихся в живых Защитников собрались на ужин. Мара свернул аппаратуру и с досадой сообщил, что металл в долине имеется, но в каком виде, понять невозможно.

— Завтра утром подберемся поближе и попробуем еще разок, — пообещал он.

Танцоры атаковали лагерь за час до рассвета.

Дван пробудился в полной тишине. Он лежал спиной к стволу толстого дерева в обнимку — так было теплее — с Защитником Со. Несколько мгновений он приходил в себя, пытаясь сообразить, что же его разбудило. И внезапно понял: тишина. Дван похолодел, остатки дремы мигом слетели с него. Абсолютная тишина. Не слышалось ни криков ночных птиц, ни кваканья маленьких земноводных, ни шороха насекомых. Дван осторожно поднял голову, вглядываясь в темноту, и потянулся свободной рукой к китжану, закрепленному ремешком на бедре. Луна уже зашла, а звездный свет едва рассеивал беспросветный мрак. Инфракрасное зрение позволило ему различить пару смутных фигур на грани видимости, но были то люди, волки или гиены, определить он не мог.

Куда же подевалисъ часовые?

Тмариу и кто там еще с ним? Ах да, Эддил! Дван поискал их взглядом. Вот чья-то неподвижная фигура на берегу ручья. Часовой? Но почему он не шевелится?

Дван набрал в легкие воздуха, чтобы поднять тревогу, и в этот момент ночную тишь прорезал зловещий свист стрел. Они летели словно из ниоткуда; миг — и оперенное жало вонзилось в шею Со. Тело его в объятиях Двана выгнулось дугой, он страшно захрипел и умер, так и не успев проснуться. Гигант Защитник не стал тратить времени на поиски цели. Он просто вскинул китжан и наугад резанул по ближайшим кустам. Тактика оказалась удачной: шагах в двадцати истошно заверещал пораженный импульсом Танцор. Не теряя ни секунды, Дван с места подпрыгнул вверх, уцепился за нижнюю ветвь дерева метрах в двух над головой, подтянулся, забрался повыше, перебрался на соседнее, а оттуда на третье, на ходу соображая и подсчитывая расклад сил. Один Танцор ранен или убит, а вот трое Защитников точно мертвы — оба часовых и Со. Возможно, кто-то еще пострадал. С другой стороны, вопль раненого Танцора мог оказаться военной хитростью. Если он все же попал, соотношение девять к четырем. Если нет, девять к пяти. Паршиво в любом случае.

Сигнал вызова прозвучал так тихо, что даже Дван едва услышал его. Радиопередатчик был вмонтирован в ворот его туники. Собственно говоря, ворот — это единственное, что осталось от оригинала; за истекшие тысячелетия Защитникам поневоле пришлось шить себе одежду из подручного материала. Дван приблизил губы к отвороту и чуть слышно прошептал:

— Дван.

— Плохие дела, Дван, — раздался в ухе голос Мары. — Мы потеряли Тмариу, Эддила и Бареста. И еще Элса. Я понюхал его кожу. Она пахнет Танцором Лориеном.

МэйАрад'Элс — последний из родичей Мары на этой планете. Дван прекрасно понимал скорбь Стража. Он тоже потерял всех земляков: четверо Защитников из клана Джи'Тбад погибли при взрыве корабля, а из оставшихся не было никого даже из родственных кланов Эа'Тбад и Леа'Тбад.

Впрочем, Танцор Лориен тоже происходил из клана Джи'Тбад, но его Дван поклялся убить и родичем более не считал.

После паузы Мара заговорил снова:

— Я убил Элемира и отрезал ему голову. Аты, похоже, зацепил Трегу. Я сам видел, как его уносили с поля боя.

Если Мара не ошибается, Танцоров осталось всего трое: Седон, Индо и Лориен. Дван снова приблизил губы к передатчику.

— А что наши? — осторожно спросил он.

После долгого, тяжелого молчания Мара признался:

— Ты единственный, кто откликнулся на мой вызов, Дван.

Дван даже не задумался о том, что подвергает себя опасности. Подняв голову к небесам, он закричал во всю мощь своих необъятных легких:

— Седон! Ты слышишь меня?! Я убью тебя, Седон! Его крик еще долго отдавался эхом в безмолвных, равнодушных зарослях.

На рассвете они прочесали окрестности лагеря. Нашли десятерых мертвых Защитников и Танцоров Элемира и Трегу. Тела последних оказались неестественно холодными. Дван догадался, что они специально понизили температуру наружных покровов, прежде чем залечь в засаду. С одной стороны, полезная уловка, позволяющая обмануть инфракрасные сенсоры; с другой — непростительная глупость, стоившая жизни тому же Треге. Если бы кровь у него в жилах циркулировала нормально, вполне возможно, он выжил бы после попадания импульса китжана, задевшего его, как выяснилось, по касательной.

Они отрезали Треге голову и вырвали сердце из груди — на тот случай, если Танцор остановил его и притворился мертвым с целью ввести в заблуждение противника. Потом свернули лагерь и — пустились в погоню.

Они преследовали беглецов четверо суток. Далекие горы вырастали перед ними день за днем, заслоняя горизонт своими остроконечными пиками, покрытыми вечными снегами. Помимо скудного запаса продовольствия Дван и Мара несли китжаны, гранатомет и последний лазерный карабин. Все остальное оружие и оборудование они уничтожили.

Двану казалось, что жизнь его достигла очередного радикального перелома. Сначала гибель корабля и колонии, а теперь вот потеря в один день сразу десяти товарищей. Они бежали сквозь заросли неутомимой волчьей рысью, а ему все вспоминалось, как забился в предсмертных судорогах у него на руках бедняга Со, сраженный примитивным куском дерева. Размеренность бега, сопряженная с необходимостью поддерживать ровный ритм дыхания, немного отвлекала от тяжких воспоминаний. Шел четвертый день, а они все бежали и бежали, не задерживаясь практически ни на минуту, сквозь смешанный хвойно-лиственный лес последнего ледникового периода в истории Земли.

Конечно, им приходилось делать остановки — ни одно живое существо не в состоянии выдержать столь убийственный темп, — но они позволяли себе не более двух-трех часов сна в обнимку, чтобы не замерзнуть под порывами пронизывающего, холодного ветра с гор, после чего вновь продолжали погоню. Для Мары, несомненно, это было куда более тяжким испытанием, чем для длинноногого Двана, но коротышка Страж ничем не проявлял слабости, поспевая вслед за напарником и ни разу не отстав от него.

Беглецы опережали их теперь на какой-нибудь час. Об этом свидетельствовали свежеобломанные ветки кустарника, не успевшая выпрямиться трава и еще тысяча мелких примет. Давно прошли те времена, когда Защитники понятия не имели о том, что такое выслеживать добычу. Ныне они сделались самыми искусными следопытами за всю историю человечества, а также научились охотиться и питаться плотью животных. Впрочем, тринадцать тысяч лет борьбы за выживание и не такому научат.

Утром на четвертый день они вышли на опушку леса. Впереди простиралась широкая равнина, отделяющая их от другого лесного массива. В высокой траве отчетливо виднелся проход, вытоптанный убегающими Танцорами. Здесь же беглецы разделились. Анализ следов показал, что Индо с Седоном повернули на север, а Лориен направился на запад.

— Лориен Джи'Тбад, — угрюмо пробормотал Дван. — Убей его очень медленно, Мара, если представится такая возможность.

— Хорошо, Дван, я постараюсь, — кивнул Страж.

— Убей его в любом случае.

— Убью.

Дван еще несколько секунд позволил себе понежиться под теплыми лучами утреннего солнца, потом сказал:

— Прощай. Если я выживу, встретимся в пещере, где мы спрятали боты.

— Если мы выживем, — поправил Мара и неожиданно обнял напарника с такой силой, как будто не надеялся больше с ним увидеться. Дван ответил тем же. Когда объятия разжались, они направились каждый своим путем, даже не оглянувшись друг на Друга.

Дван ожидал подобной подлянки, но, когда это все-таки произошло, был тем не менее изрядно раздосадован.

След вновь разделился.

Сначала он не заметил раздвоения в полумраке лесных зарослей, а когда обнаружил свою ошибку, вернулся назад к тому месту, где Танцоры бежали еще точно вдвоем. Второй след он нашел шагах в шестидесяти — кто-то из беглецов переместился довольно далеко в сторону. Будь Дван не столь внимателен, тому, наверное, удалось бы ускользнуть.

Первоначальный след повернул на северо-восток; отделившийся от напарника Танцор продолжал двигаться строго на север, в направлении узкой долины, уходящей в горы.

Дван задержался на распутье, глубоко и часто дыша и обдумывая план действий. Смежив веки, он попытался проанализировать ситуацию — впервые за последнюю тысячу лет. Если бы юный Защитник, каким он был когда-то, смог сейчас проникнуть в ход его мыслей, он наверняка бы ужаснулся тому, насколько атрофировалось логическое мышление постаревшего на тринадцать тысячелетий Двана. С другой стороны, тому не с кем было общаться, кроме коллег Защитников, чьи мыслительные процессы претерпели еще более серьезные изменения к худшему.

«Седон и Индо изначально шли на север. Седон главный, и это он выбирал направление, равно как и место назначения. Седон упрям и горд. Он не позволит себе унизиться до заячьего петляния, кто бы его ни преследовал. Значит, на север ушел именно Седон».

Северный след вел в длинный каньон, вонзающийся в подножие горного хребта и полого уходящий вверх, к перевалу. Второй — северо-восточный — упирался в скалистый склон, такой крутой, что беглецу местами пришлось бы просто карабкаться.

«И мы пойдем на север», — подумал Дван и открыл глаза.

Волк стоял в тени кустарника, в упор глядя на него неподвижными красными глазами. Крупная зверюга, весом со среднего человека. Грязно-рыжая шерсть на загривке вздыблена, пасть оскалена. Клыки и морда в свежей крови. Дван шагнул к нему. Волк в тот же миг поджал хвост, повернулся и большими скачками понесся вверх по крутому северо-восточному склону.

Дван, не раздумывая, последовал за ним.

Он гнался за зверем с утра до полудня. Где-то на задворках мозга маячила неотступная мысль, что волк — это вовсе не волк, а путеводный дух, ниспосланный в этот мир Безымянным, дабы помочь Двану найти и покарать еретика.

Ближе к закату волк куда-то пропал, а через несколько минут Дван увидел Танцора. Увидел воочию, во плоти, впервые за тринадцать тысяч лет.

Седон!

Он показался всего на миг, далеко впереди, на фоне редеющих деревьев. Беглый Танцор упорно взбирался вверх, зачем-то стремясь достичь пустынной зоны между альпийскими лесами и границей вечных снегов. Дван навскидку выстрелил из китжана, но промахнулся. Тогда он прибавил скорость. Последняя полоса зарослей, и хвойные деревья кончились, уступив место кустарнику и каким-то редким и скрюченным, низкорослым уродцам с белесыми остроконечными листьями. Дван снова заметил Се-дона и послал ему вдогонку еще один импульс. Опять мимо!

Дван зарычал и бросился вслед врагу. Колючие ветки кустарника хлестали его по лицу, цеплялись за одежду, но он ничего не замечал. Благодаря своей силе и весу, он обладал заметным преимуществом: там, где хрупкому Танцору приходилось огибать препятствие, более массивный Защитник шел напролом, оставляя за собой широкую полосу изломанных веток и вывороченной с корнями поросли.

Есть! Слабый намек на движение справа и чуть выше по склону. Дван выстрелил не целясь, полагаясь на слепую удачу. Замер на мгновение и выстрелил снова. Солнечный диск почти скрылся за горизонтом. Горы заволокли сумерки, и сразу потемнело. Он послал еще один импульс в направлении предполагаемого движения беглеца и прислушался. Никакой реакции. Можно было попробовать лазер, но Дван не стал этого делать. Если уж китжан с его достаточно широким радиусом поражения не сработал, нечего и рассчитывать на лазерный луч. Огорченно вздохнув, он вернул китжан на прежнее место и возобновил преследование.

Склон сделался еще круче — до такой степени, что Дван уже даже не карабкался, а буквально полз по нему, вжимаясь всем телом в усеянный острыми обломками грунт и цепляясь руками и ногами за холодные как лед скальные уступы. Небо приобрело ту же окраску, что и окружающие его утесы. Поневоле пришлось снизить темп. Кровь бешено стучала в висках, сердце колотилось так, будто готово было выскочить из груди. Из глубоких царапин и ссадин на лице и руках сочилась кровь. Но все это не шло ни в какое сравнение с охватившим Двана отчаянием, когда он понял, что упускает Седона. И один Безымянный знает, когда ему снова представится случай разделаться со своим злейшим врагом.

Он поднял голову и бросил взгляд наверх.

Бог оказался милостив и сжалился над ним.

Танцор стоял, выпрямившись во весь рост, как Защитник на посту. По его неестественной позе Дван сразу понял, что один из импульсов китжана все-таки задел Седона. Его стройная, высокая фигура вырисовывалась на фоне звездного неба так же четко, как днем. Их разделяло не больше сотни шагов. Дван сорвал с бедра китжан, проклиная сквозь зубы запутавшийся ремешок, но, когда снова поднял глаза, Седон опять исчез.

Сжав оружие в правой руке, Дван вскочил на ноги и помчался вверх по склону, перепрыгивая через трещины и каменистые осыпи и уже не заботясь о том, что каждый последующий шаг может оказаться для него смертельным. Глубокая расщелина привела его к узкому горизонтальному выступу, тянущемуся параллельно гребню в обе стороны. Дван не столько услышал, сколько почувствовал справа от себя торопливые движения удирающего Танцора.

За спиной словно развернулись крылья. Невыносимая усталость разом слетела с плеч, и Дван пустился в погоню, испытывая невыразимую радость и благодарность божеству, не обманувшему его надежд и ожиданий. За поворотом внезапно открылась зияющая мраком пещера. Седон стоял на коленях спиной к нему, запустив правую руку в щель под козырьком и что-то лихорадочно нашаривая там.

Дван застыл на мгновение — столь краткое И одновременно долгое, что определить его истинную протяженность впоследствии так и не смог. Странная пустота возникла внутри него; казалось, его собственная сущность уступила место сущности бога, избравшего его бренную оболочку в качестве инструмента реализации своей божественной воли. Он словно со стороны наблюдал, как бог Дван вскинул китжан и нажал на спуск, тихо прошептав напоследок:

— Прощай, Седон.

Болезненный крик смертельно раненного Танцора прорезал ночную тишину...

И в следующее мгновение на том месте, где он только что находился, возникла мерцающая серебром сфера поля замедления времени.

Бог покинул Двана, и он вновь сделался самим собой.

Защитник едва устоял на ногах, отказываясь верить собственным глазам. Китжан в руке внезапно отяжелел, как будто налился свинцом. Хронокапсула высилась перед ним равнодушной глыбой, отражая зеркальной поверхностью сияние далеких звезд. Дван уронил оружие, с трудом доковылял до нее и без сил опустился на холодный пол пещеры, привалившись спиной к нижней части шара.

И стал дожидаться рассвета.

Еще ни разу за всю свою невероятно долгую жизнь он не чувствовал себя таким уставшим и таким одиноким.

Утро выдалось хмурым и морозным. Стряхнув оцепенение, Дван выбрался наружу и огляделся, фиксируя в памяти расположение окружающих горных вершин по отношению к пещере.

Прошло немало времени, прежде чем он окончательно уверился в том, что найдет это место, сколько бы тысячелетий ни протекло с этого момента до следующего визита.

Сделав несколько упражнений, чтобы разогнать застывшую в жилах кровь, он поднял китжан, прицепил его к поясу и начал медленно спускаться в долину.

14

Осень и большую часть зимы Дван провел в безуспешных попытках отыскать давно простывший след Индо. В конце концов он плюнул на это безнадежное занятие и отправился на поиски Мары.

Нашел он его довольно легко и быстро — на расстоянии дневного перехода от того места, где они расстались. Лориен выбрал для засады обильно поросшую кустарником обрывистую кручу над рекой. От кручи мало что осталось; Танцор, должно быть, не предполагал, что у Мары окажется гранатомет. В результате у реки изменилось русло, а прибрежное пространство на протяжении сотни метров превратилось в спекшуюся корку из расплавленного песка и галечника. По прикидкам Двана, здесь было выпущено не меньше трех атомных зарядов.

Тело Мары, густо утыканное стрелами, лежало на краю выжженной ядерными взрывами площадки. В одной руке он сжимал китжан, в другой — тяжелый гранатомет. Хотя Дван так и не сумел обнаружить труп Лориена, он нисколько не сомневался в том, что его бывший наставник разделался с беглым Танцором. Об этом свидетельствовала хищная улыбка, навсегда застывшая на его сведенных губах. Дван разобрал гранатомет, вынул из магазина две последние гранаты, включил таймер и не спеша зашагал прочь.

Полчаса спустя горизонт за его спиной озарился яркой вспышкой, на миг превратившей ночь в день. Прямо от ступней Двана выросла вдруг гигантская тень, протянувшаяся далеко вперед. Зарево быстро померкло, а настигшая его на излете ударная волна лишь слегка пощекотала шею и лопатки, словно порыв знойного ветра летней порой.

Он обосновался в прибрежном гроте, где они спрятали десантные боты.

Он не знал, сколько прошло времени, но постепенно начал подмечать, что лето становится длиннее и жарче, а зима короче и мягче. Однажды неподалеку остановилось племя кочевников. Они разбили стойбище на опушке леса, на краю бескрайней ковыльной степи. Дикари не мешали Двану, с любопытством наблюдая за ним издали, а он в свою очередь не трогал их.

В конце лета они свернули свои чумы и отправились куда-то на юг. Проснувшись на следующее утро, Дван с удивлением обнаружил, что ночная приливная волна залила посадочные опоры и основание фюзеляжа обоих ботов. Только сейчас он обратил внимание, что береговая линия, некогда отстоявшая на добрые полторы сотни шагов, приблизилась к пещере почти вплотную. Ползучие растения обволокли сопла и входные люки сплошным покровом. Дван с трудом пробрался в кабину, уселся в кресло пилота и долго взирал сквозь все еще прозрачный иллюминатор на слегка колышащуюся лазурную морскую гладь. Потом решительно отцепил от пояса китжан, с которым прежде не расставался ни днем ни ночью, и положил на соседнее кресло бортстрелка.

Он оставил люки открытыми. Собрал нехитрые пожитки и пустился вдоль побережья догонять ушедшее накануне кочевое племя.

С тех пор прошло больше тридцати тысяч лет.

15

Глинобитная хибара притулилась в самом конце узкого переулочка под сенью величественного здания Александрийской библиотеки. Лучи солнца освещали ее только по утрам и вечерам — все остальное время дня лавка оставалась в тени.

— Привет, Индо.

Хозяин, худой, пожилой мужчина лет шестидесяти, медленно повернулся, подслеповато щурясь на посетителя, настоящего великана, только что раздвинувшего входной полог и остановившегося на пороге.

— Прошу прощения, господин, — произнес он на безукоризненном греческом, — вы что-то желаете?

— Только не ври, что ты меня не узнал.

— Я не понимаю уважаемого господина, — подобострастно поклонился старик. — Быть может, ему будет угодно перейти на арамейский или латынь? Других языков, к сожалению, я не знаю. Господина интересуют ткани? Могу предложить самые лучшие в...

Гигант, чье одеяние безошибочно выдавало греческого купца средней руки, даже не пошевелился. Неторопливо вытянув из ножен меч, длина которого вполне соответствовала его незаурядному росту и габаритам, гость одним движением приставил острие к кадыку владельца лавки.

— В последний раз предупреждаю, Индо. Либо говори на шиата, либо сейчас умрешь.

Торговец опасливо покосился на клинок. Мгновение поколебавшись, он выпрямился, отчего сразу сделался заметно выше и моложе. Куда-то подевалась услужливая манера поведения; черты лица отвердели и приобрели надменное достоинство.

— Извини, Дван, — произнес он без акцента на превосходном шиата, — лона у меня нет, зато могу предложить отменное хиосское.

Дван вернул меч в ножны, согласно кивнул и уселся на пол, добродушно проворчав по-гречески:

— Давно бы так. С превеликим удовольствием.

Они сидели друг против друга в заднем помещении — небольшой комнатке с выбеленными известкой стенами, единственное окно которой выходило на библиотеку. В просвете между зданиями отливали синевой, искрясь в лучах полуденного солнца, волны Средиземного моря. Индо угощал гостя вином из объемистой глиняной амфоры. Качество напитка действительно оказалось выше всяческих похвал, чего трудно было ожидать в столь убогой обстановке.

Дван сделал маленький глоток и с удовольствием посмаковал на языке и небе терпкую жидкость с характерным виноградным привкусом.

Индо улыбнулся гостю, не разжимая губ, как будто опасаясь изрыгнуть тому в лицо факел живого Пламени.

— Ты явился убить меня, Дван? — вежливо осведомился он после паузы. — Кстати, как ты меня нашел, если не секрет?

— Пока не знаю, Индо, — пожал плечами Дван. — Знаешь, я столько лет не вспоминал о тебе... Ты и представить не можешь, как долго.

— Могу, — усмехнулся Танцор. — Иными словами, ты считал меня мертвым, не так ли?

— Ну да, — нехотя признал Дван. — Мне и в голову не приходило, что кто-то еще мог пережить всю эту бездну лет... Акто-нибудь выжил, скажи? Из ваших или из наших?

Индо покачал головой:

— Нет, Дван. Даже если бы и знал, все равно ничего бы тебе не сказал. Но ты не ответил на второй мой вопрос.

— А-а, это. Лет пятнадцать назад я побывал в здешних краях и случайно попал на гладиагорские бои. Слишком характерная техника фехтования, чтобы я мог ошибиться.

Индо задумчиво кивнул:

— Да, здесь я прокололся. Поспешил, почувствовав себя в безопасности. Впрочем, то были ученики учеников моих учеников, и я рассчитывал...

— Глупец! Ты обучил их шиата, и я сам слышал, как они на нем разговаривали. Акцент, конечно, но понять можно. И ведут себя очень своеобразно. Что это за люди? Я их не понимаю.

— Я сам их не очень понимаю, — пожал плечами Индо. — Они называют себя Ночными Ликами. Шывата. Прежде чем мы прибыли в этот мир, я сознательно отрекся от всех богов, высокомерно вообразив, что и без их помощи могу владеть всеми теми способностями, что они даровали мне. С тех пор боги больше не говорят со мною. Но они говорят с ними.

— Да ведь они же не Танцоры!

— Нет. Видишь ли, Дван, Танец — это празднество Жизни, но отнюдь не Смерти. Даже мы, еретики в вашем понимании, никогда не опускались до такого.

— А эти опустились?

— Нет, не совсем, слава Ро Харисти, — отрицательно покачал головой Индо. — Пламя по сути своей не может быть использовано таким образом. В нашем мировоззрении, я имею в виду. Беда в том, что они нашли переходную ступень. Полагаю, этого было не избежать. Мы с Седоном, овладевшие Пламенем в высшей степени, просто не могли не донести до наших учеников всех тонкостей. Мы, принесшие клятву Служения Пламени, не смогли переступить черту. Но те, кто следует за нами, могут.

— Не понимаю! — воззрился на него Дван.

— Жизнь и Смерть неразделимы, друг мой. И власть над миром принадлежит тому, кто способен контролировать переход из одного состояния в другое. Возможность привнести Пламя или погасить Его равнозначна божественной мощи создать или уничтожить Жизнь. — Индо умолк и чуть слышно прошептал после паузы: — Темное Пламя держит Он в своей деснице.

За окном смеркалось. Они долгое время сидели молча, потягивая мелкими глотками хиосское из глиняных кубков.

— Искусство и логика в каждом постулате, — снова заговорил Индо упавшим голосом. — Я никогда бы не поверил, если бы не наблюдал за каждым шагом собственными глазами. Убийство— это прекрасно! Вот их девиз. — Он поднял глаза на Двана. — Ты принял решение?

— Будешь драться со мной?

— Нет, зачем? — устало покачал головой Индо. — Я уже свершил все на своем веку — хорошее и плохое, — что было предназначено богами.

— Тогда вставай.

Индо поднялся и запрокинул голову. Дван выхватил меч и одним взмахом покончил с делом. Он выскочил на улицу еще до того, как отрубленная голова последнего Танцора остановила свое движение во вмятине в глинобитном полу.

Север. Скорее на север! Подальше от учеников Индо и учеников его учеников, с которыми ему совершенно не хотелось иметь дела.

Смерть Индо избавила его от последних клятв и обязательств, и у него не осталось в жизни больше ничего, кроме желания забытья и покоя.

16

Ночные Лики тоже были порождением Пламени.

Вначале было Пламя, и Пламя было Жизнью. И те, кто явился после, узрели Пламя и возрадовались, и Танцевали, осененные Его красотой.

Так продолжалось века и века.

Потом пришли мы, грешные и ущербные.

Мы научились Танцу, мы покорили Танец, а затем вознамерились покорить самое Пламя.

И преуспели в этом.

Шиа породили шиабру.

Жизнь породила Смерть.

Пламя породило Ночные Пути

Выдержки из «Устной истории Ночных Путей»,

записанной Шивой Керьякеном.

Издательство «Альтернативная Пресса»,

2332 год от Рождества Христова,

или 18 995-й по летоисчислению Зарадинов

17

Шел год пятьсот двадцать седьмой от Рождества Христова. Ранним стылым утром Дван во главе своей дружины дожидался начала битвы.

Они разбили лагерь в холмах, откуда открывалась полная панорама Камелота и окружающих его лугов и полей. Обширное пространство, на котором вскоре предстояло разразиться одному из самых значительных и кровопролитных сражений в истории европейской цивилизации.

День выдался холодным и серым; низкие свинцовые облака заволокли небо, по склонам холмов стелился туман. Волосы и борода Двана были волглые от сырости; студеный ветер пробирал, казалось, до мозга костей. В который раз он мысленно задался вопросом: не является ли такая реакция организма признаком наступающей старости? Или этот озноб вызван не холодом и влажностью атмосферы, а близостью предстоящей схватки, как уже не раз бывало в минувшие годы? Иногда ему представлялось, что вся его бесконечно долгая жизнь на этой варварской планете состоит из непрерывной череды сражений, похорон убитых после сражений, подготовок к следующим сражениям и попыток навязать противнику новое сражение или избежать такового, если враг оказывался сильнее.

Его войско состояло из более чем двух тысяч всадников -если верить подсчетам Никко, личного писца Двана. Все они собрались в небольшой рощице на склоне холма близ западной стены Камелота. То была лишь небольшая часть находящихся в его распоряжении воинов, но остальных, к сожалению, пришлось оставить дома. Лошадей на всех не хватило, а взять с собой пехоту означало опоздать к назначенному королем сроку.

По прикидкам самого Двана, численность его кавалерии не дотягиваладо означенной цифры сотни две минимум. Но он отнюдь не собирался упрекать за эту неточность старика Никко, чьи зрение и память слабели с каждым днем. Если писец насчитал две тысячи четырнадцать бойцов, пусть так и будет. Так или иначе, хорошо, если к концу дня от них останется хотя бы половина.

Королевские войска продолжали прибывать на протяжении всего утра. Всадники и пехотинцы группировались в полях к востоку от Камелота, отделяющего их от позиций приверженцев бастарда Мордреда и союзных ему саксов. На месте вождя мятежников Дван постарался бы овладеть столицей до подхода основных сил короля Артура, но тот по какой-то причине не решился на такой шаг, хотя взятие Камелота дало бы ему в руки мощный дополнительный козырь. Впрочем, сейчас это уже не имело никакого значения.

Ближе к полудню на поле боя появился король. Даже на таком расстоянии ДваН узнал многих славных рыцарей из его свиты, среди которых особенно выделялся ростом и статью доблестный сэр Гавейн — едва ли не единственный мужчина этой эпохи, превосходивший по этим параметрам великана Защитника. Дван не двинулся с места, жестом успокоив заволновавшихся дружинников. Нет смысла рваться в бой, прежде чем не определится ход сражения.

Вскоре после полудня Артур и Мордред съехались на переговоры.

Дван приказал своим людям приготовиться, прекрасно понимая, что драки не избежать, о чем бы они там ни толковали. Сам он сидел в седле, спокойный и неподвижный как скала. Его огромный меч, который обычный человек с трудом поднимал обеими руками, лежал поперек бедер в ожидании того момента, когда сможет вдосталь напиться крови. Дван знал, что его неизменное спокойствие перед битвой служит предметом гордости возглавляемых им воинов, хотя на самом деле оно являлось всего лишь результатом особой системы дыхательных упражнений и психологического тренинга.

С гребня холма он внимательно наблюдал за происходящим внизу. Переговоры между Артуром и Мордредом продолжались вот уже несколько часов. Дван даже начал сомневаться, что генеральное сражение, которого вся Англия ждала более двух лет, состоится. А в конце произошло и вовсе не мыслимое: король и его побочный сын отослали сопровождающих и минут сорок беседовали с глазу на глаз. Затем Артур коротко кивнул, развернул коня и поскакал к броду, где его поджидала свита.

Никто так и не узнал, о чем они говорили в эти последние минуты. Саксы за спиной Мордреда — то ли по приказу последнего, то ли по собственной инициативе — избрали это время, чтобы свершить свой предательский акт. Сотня всадников галопом ринулась вдогонку и настигла парламентеров еще до того, как последний из них успел переправиться через реку.

Поспешность никогда не принадлежала к числу присущих Двану пороков. Он терпеливо выжидал более получаса, прежде чем присоединиться к сражающимся.

Достаточно долго, чтобы саксы на фланге позабыли о его существовании.

Достаточно долго, чтобы военачальники Артура усомнились в его преданности королю.

Достаточно долго, чтобы те, кто будет ему противостоять, успели порядком утомиться, до одури намахавшись тяжелыми мечами.

Они скатились со склона грохочущей конной лавой и обрушились на южную оконечность саксонского войска. Атака оказалась столь неожиданной и мощной, что весь правый фланг смялся в гармошку и пришел в полное расстройство. Дван пропустил вперед авангард своих кровожадных всадников, потом снова тронул коня, взмахнул мечом и на их плечах врубился в схватку.

Битва продолжалась.

Дважды с ее начала Дван оказывался на расстоянии окрика от короля Артура, а один раз волной сражения его поднесло так близко к Мордреду, что он поспешил разделаться с наседавшим на него бретонцем и направил своего могучего жеребца в сторону мятежного бастарда. Увы, слишком поздно. Мордред развернул коня и, прикрываясь им как щитом, выпрыгнул из седла с изяществом и легкостью Танцора, даже не выпустив из рук меча. Затем пустился бежать по полю битвы, ловко лавируя между людьми и лошадьми, словно уверенный в собственной неуязвимости. Дван бросился, было, в погоню, но заработал удар топором по руке от незаметно подкравшегося сакса, после чего пришлось временно забыть о Мордреде и заняться более неотложными делами. Из раны выше локтя струилась кровь. Автоматически перекинув меч в левую руку, он одним взмахом отрубил голову дерзкому варвару, но, когда снова обратил взор в направлении предводителя мятежников, того уже скрыло волнующееся море человеческих голов и лошадиных крупов.

Мгновение спустя ему стало не до противника короля. Вслед за первым саксом на Двана обрушился второй. Когда же и этот упал с расколотым черепом, появился третий — настоящее страшилище в рогатом шлеме с торчащей из-под него гривой спутанных светлых волос. Сдернув с лошади прикрывающего Двана справа оруженосца, белокурый гигант предстал перед Защитником, занеся над головой одной рукой двуручный топор невероятного размера. Глухо зарычав, сакс одним ударом обезглавил его коня. Хорошо еще, что Дван успел высвободить ноги из стремян и откатиться в сторону, иначе повалившийся наземь жеребец мог придавить его своей тяжеловесной тушей. Быстро вскочив на ноги, Защитник повернулся лицом к набегающему врагу, чьи габариты сделали бы честь самому сэру Гавейну. Давно Двану не попадался столь достойный противник, рост и физическая сила которого не уступали его собственным. Лошадиная кровь стекала с лезвия и рукоятки топора на бугрящиеся чудовищными узлами мышц плечи сакса. Взмахнув своим оружием, он обрушил его на голову Двана. Точнее говоря, на то место, где тот должен был находиться. Острие топора со свистом рассекло воздух, и в этот момент Дван, ловко поднырнув под правую руку соперника, вонзил ему в грудь свой меч. Но сакс оказался настолько живучим, что в последний миг перед смертью сумел снова занести топор и опустить его на шлем Защитника. Заточенное до бритвенной остроты лезвие рассекло стальное навер-шие, толстый кожаный подшлемник и затылочную кость черепа, всего на волосок не дотянувшись до мозговой ткани.

На несколько секунд противники застыли посреди бушующего вокруг них сражения, в упор глядя друг на друга, а потом одновременно рухнули. Сакс умер, не успев коснуться земли, но Дван об этом так никогда и не узнал.

Прошло немало времени, прежде чем Джи'Тбад'Эовад'Дван снова осознал себя тем, кем когда-то был.

Он очнулся на рассвете следующего дня. Кругом высились груды человеческих и лошадиных трупов. Мокрая от росы трава холодила щеку. Утренний туман пах кровью и смертью.

Шаги. Чья-то обутая в кожаный сапог нога небрежно ткнула его в бок и перевернула на спину. Широко раскрытыми глазами он уставился в такое же серое и затянутое тучами, как накануне, небо. Внезапная боль в затылке — такая резкая и мучительная, как будто настал конец света, — заставила его дернуться и застонать.

— Смотрите-ка, живой еще! — послышался удивленный голос, и над ним склонился какой-то человечишка с отталкивающей крысиной физиономией. — Только все равно не жилец с пробитой-то черепушкой. Прикажете оставить его здесь, сэр?

— Нет. — Второй голос, уверенный и мужественный, явно принадлежал важной персоне. — Это сэр Дивейн, ирландский рыцарь, откликнувшийся на призыв Артура, чтобы с честью сложить голову на поле брани. Он поступил благородно и заслуживает иного отношения. Если ему суждено умереть, пусть это случится в лагере.

«Дивейн», — раненый повертел имя на языке, мысленно прислушиваясь к его звучанию. Несколько пар мускулистых рук подняли его с земли и бережно уложили на носилки.

«Что ж, подходящее имечко. Пожалуй, имеет смысл его оставить».

18

Когда Дван завершил свое повествование, в комнате долгое время царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным мягким гудением вентиляторов. Дэнис не сводила глаз с его могучей фигуры, неподвижно застывшей напротив нее наподобие мраморной статуи. Трудно было поверить, что этому человеку, с виду такому обыкновенному, около пятидесяти тысяч лет.

— Все остальное, — добавил он напоследок, — не представляет особого интереса. Я не помнил, кто я такой, знал только, что не старею, как все нормальные люди. Пришлось приспосабливаться, чтобы не вызвать подозрений окружающих, в первую очередь церковников. Я менял города, менял имена, менял документы. Не позволял себе заводить ни семьи, ни близких друзей. Я был свидетелем появления книгопечатания, паровых машин, телефонной и радиосвязи, автомобилей, компьютеров, воздушных и космических кораблей, нанотехнологии, генной инженерии и Инфосети. Сейчас, когда я все вспомнил, меня поражает, насколько различными оказались пути развития наших цивилизаций. Мы, например, вообще не занимались нанотехнологией, а генная инженерия находилась у нас в зачаточном состоянии, да и то лишь до тех пор, пока не открыли вакцину бессмертия, после чего все исследования в этой области прекратились за ненадобностью. В то же время среди нас были ученые, инженеры, строители и художники высочайшего уровня. Служение и поклонение Пламени подвигало их на создание таких чудес и шедевров, что вы и представить себе не можете.

— Вы постоянно повторяете: «мы», «нас», «наши», — негромко заметил Роберт, — как будто не считаете себя принадлежащим к человеческой расе. Хотя, на мой взгляд, вы такой же человек, как и все мы.

Дван повернулся к нему с такой молниеносной быстротой, что Дэнис аж подскочила на кровати, но тут же подобралась и приняла оборонительную позу. Роберт, в отличие от нее, даже бровью не повел. Только в глубине зрачков что-то изменилось, отчего на месте маленького, улыбчивого пожилого японца возникло вдруг неведомое существо, древнее, смертоносное и непредсказуемое.

— Вы, люди, — произнес Дван ледяным тоном и с таким откровенным презрением, что Дэнис была шокирована, — не более чем наши отдаленные потомки. Новая человеческая раса, произошедшая от еретиков, преступников и тех, кто последовал за ними. Вы мутировали и мутировали, чего никогда не позволил бы себе мой народ, Народ Пламени. Вы эволюционировали за счет развития наклонности к насилию, пока не превратили насилие в неотъемлемую часть вашего образа жизни, а Убийство возвели в ранг подвига. К несчастью, — вздохнул Дван, — вы все же наши дети. И все вы совершенно чокнутые.

19

Минула большая часть недели, прежде чем Дэнис смогла двигаться, почти не испытывая болезненных ощущений. Но даже находясь в условиях уменьшенной на две трети гравитации и пользуясь самыми передовыми достижениями современной медицины, она просыпалась по ночам от нестерпимой боли в колене. Глубокая ссадина на бедре почти не беспокоила. Она довольно быстро затянулась, превратившись в едва различимый шрам. Хуже обстояло дело с переломом левого предплечья, но и здесь введенные в костную ткань нановирусы сотворили обычное чудо: к концу недели она уже одинаково хорошо владела обеими руками. Правда, после получасовой обработки груши с песком в гимнастическом зале место перелома начинало зудеть и пульсировать, но Дэнис знала, что кость срослась достаточно прочно, чтобы в случае необходимости нанести удар в полную силу.

Девушка самозабвенно отдалась задаче полностью восстановить нарушенные функции организма в кратчайший срок. У Джимми Рамиреса дела шли тоже неплохо, так что он больше не нуждался в ее неусыпном присмотре. Почти все свободное время Дэнис проводила с Робертом, до изнеможения занимаясь на тренажерах и рукопашным боем под его чутким руководством. В часы отдыха она полностью расслаблялась и ела вдвое больше обычного, чтобы побыстрее нарастить мышечную массу. Еще подолгу плавала в бассейне — непередаваемое ощущение при близкой к нулевой силе тяжести. Или шарила по Инфосети в поисках новостей о Седоне, подпольщиках или Риппере.

Люди Чандлера тоже усиленно разыскивали Седона, но преуспели в этом не больше Дэнис или миротворцев. Тот скрывался где-то в Сан-Диего, однако, кроме этого очевидного факта, ничего конкретного выяснить не удалось.

А иногда она просто сидела возле иллюминатора, часами наблюдая за бесконечным круговращением Млечного Пути.

«Электроник тайме», 17 июня 2076 года.

На сегодняшний день рейтинг Дугласа Риппера-младшего на восемь пунктов выше, чем у его ближайшего соперника Сэнфорда Мтумки. Согласно выборочному опросу, тридцать шесть процентов респондентов заявили, что готовы уже сегодня проголосовать за Риппера.

Ральф Мудрый и Могучий так прокомментировал это сообщение:

— Средствам массовой информации не позволено раскрывать всю полноту картины, но, если не произойдет ничего неожиданного, у Риппера все шансы на победу. Он с каждым днем набирает очки, медленно, но уверенно. В четверг Министерство по контроля за рождаемостью намерено выступить с заявлением, что Китай, несмотря на неоднократные предупреждения, вновь превысил квоты. Когда это произойдет, рейтинг Чжао Пена понизится на пару пунктов; эти голоса отойдут к Рипперу, что увеличит его отрыв от Мтумки до десяти процентов. За последние пятьдесят лет ни один из кандидатов на высшие посты в Объединении не проигрывал выборы, имея столь солидный отрыв. Если только Риппера не застукают в постели с дюжиной задушенных герл-скаутов, первого января будущего года у нас появится новый Генеральный секретарь.

— Дюжина задушенных герл-скаутов? Это что, шутка, Ральф?

— Последнее время я усиленно занимаюсь развитием собственного чувства юмора.

— Зачем?

— Должен же я чем-то заниматься, — просто ответил Ральф, — пока Кольцо охотится за моими Образами по всей Сети.

— Что ты собираешься делать с Дваном?

Дэнис поморщилась и с грохотом уронила на помост штангу, пока еще слишком тяжелую для костей и связок едва сросшейся руки. Она ответила на вопрос, только сняв с грифа два пятикилограммовых блина:

— Понятия не имею. В слугах и телохранителях я не нуждаюсь, а его открытая неприязнь к тебе мне очень не нравится и даже беспокоит, если честно признаться.

Роберт сидел на мате в нескольких метрах от Дэнис. Его руки и ноги, сплетенные в совершенно невообразимую комбинацию, напоминали щупальца свихнувшегося осьминога.

— Он угрожал меня убить, если я буду продолжать заниматься с тобой, — сообщил он ровным, бесстрастным голосом.

Дэнис снова уронила штангу. На этот раз от неожиданности.

— Когда?

Роберт со второй попытки извлек левую ступню из-за правого уха, встряхнулся и вновь превратился из головоногого моллюска в некое подобие человеческого существа. Сделав несколько вдохов и выдохов, он зевнул и будничным тоном ответил:

— С неделю назад.

— Сильно же ты переживаешь по этому поводу, как я погляжу, — фыркнула девушка. Японец пожал плечами:

— А что мне еще остается? Не убивать же его.

— Тоже верно.

Шивата жестом пригласил ее занять место рядом с ним. Она грациозно опустилась на мат и приняла позу лотоса.

— Ты готова к серьезному разговору, девочка моя?

— Думаю, да.

— Тогда давай определимся, — предложил Роберт, внимательно наблюдая за ней из-под полуприкрытых век. — Ты со мной?

— Пока не знаю, Учитель. Я не хочу быть такой, как ты. Но я убивала людей там, в Лос-Анджелесе... Это было настолько непередаваемое ощущение, что у меня не хватает слов его описать. Мне до сих пор по ночам снится...

— Я знаю, — перебил ее Роберт. — Ты испытывала наслаждение. Дэнис покаянно склонила голову.

— Да, — прошептала она. — И еще это Пламя, о котором твердит Дван. Когда я Танцевала, то чувствовала то же самое, только совсем по-другому. Мне страшно. Я не понимаю, что со мной происходит.

— Мне почему-то кажется, — медленно проговорил Роберт, — что любые мои аргументы не в состоянии повлиять на твое окончательное решение. Поэтому я воздержусь. Скажу только одно: если я тебе понадоблюсь, не важно для чего — покончить с Седоном или Дваном, дать полезный совет или выручить из щекотливой ситуации типа той, в которую вы с Джимми влипли на крыше небоскреба, — помни, что старый шивата любит тебя и всегда готов прийти на помощь.

В четверг Чандлер опять пригласил их на ужин. Двана, Дэнис, Роберта и Джимми. Атмосфера за столом была натянутой. Джимми чувствовал себя несчастным и обойденным вниманием и не стеснялся демонстрировать свою обиду всем присутствующим. Дэнис битый час наводила макияж, подбирала вечерний туалет и теперь дулась оттого, что никто не обратил на это внимания. Чандлер сослался на недомогание и вскоре покинул столовую. Джимми последовал его примеру, задержавшись на минутку у кресла Дэнис, чтобы пригласить ее поплавать в бассейне.

— Хорошо, только немного попозже, — кротко согласилась девушка.

Рамирес на пороге обернулся, окинув цепким взглядом уныло жующих что-то вегетарианское Двана, Роберта и Дэнис. Последняя буквально физически ощутила исходящую от молодого человека волну разочарования. Это продолжалось всего несколько секунд, после чего Джимми, не произнеся больше ни слова, свернул дверь и удалился.

Дван проводил его взглядом и добродушно прогудел со своим неповторимым ирландским акцентом:

— В последние дни вы избегаете моего общества, госпожа. Могу я узнать, в чем причина?

— Сначала скажите, как бы вы хотели, чтобы я называла вас, мсье Дивейн? — холодным, официальным тоном осведомилась девушка, в упор глядя на него.

Вопрос застал гиганта врасплох. Помедлив с ответом, он неуверенно пробормотал:

— Ну, наверное... думаю, Уильям сойдет. В конце концов, я привык к этому имени.

— Очень хорошо, Уильям. В таком случае я требую, чтобы вы называли меня Дэнис.

— Что?! Как? — испуганно заморгал Дван.

— Дэнис, — терпеливо повторила она. — Это мое имя. С момента нашего знакомства вы употребляли другие термины, которые меня оскорбляют. Больше я этого терпеть не намерена.

— Дэнис. Дэнис, — медленно произнес Защитник. — Ну что же, Дэнис, я смогу заставить себя называть вас так, как вы желаете. И простите меня, если я вас обидел. Поверьте, я этого не хотел. Я знаю, на что вы способны, хотя никогда бы не поверил, если бы не видел собственными глазами, что женщина может вызвать своим Танцем живое Пламя. Однако я понятия не имею, на что вы намерены употребить свои способности. — Он внезапно широко ухмыльнулся, отчего ирландский акцент только усилился. — Между прочим, живя под именем Уильяма Дивейна в течение пятнадцати столетий, я приобрел редкостную возможность проследить развитие вашей расы изнутри. С тех пор как я обрел это имя, я превратился в человека, которого в вашем понимании принято считать сексуальным маньяком. Но большая часть меня, называемая Дваном, относится к женщинам равнодушно, в том числе к вам лично. Вы, Дэнис, можете быть Танцором, Хранительницей Пламени или простой носительницей — для Защитника в моем лице эти различия особого значения не имеют. И когда я пытаюсь рассматривать ситуацию под таким углом — учитывая, что пятьдесят тысяч лет под именем Двана все-таки значительно больше, чем полтора десятка веков под псевдоним ом Уильям Дивейн, — то не нахожу предлога, чтобы попросить вас о помощи, го... простите, мисс Кастанаверас.

— Могу я узнать, для чего вам нужна моя помощь? Дван покосился на Роберта, тот равнодушно встретил его взгляд и отвернулся. Дван разочарованно вздохнул:

— Во-первых, я должен прикончить Седона. Возможно, я и сам справлюсь, но, если вы и ваш кибернетический приятель Ральф встанете на мою сторону, вероятность успеха повысится.

— А Роберта вы к числу союзников не относите? Или я ошибаюсь?

Дван пожал плечами:

— Он меня не интересует. Сомневаюсь, что он способен превзойти меня в какой-либо области боевых искусств, не говоря уже о том, что лично мне ваш наставник глубоко несимпатичен.

— Смелое заявление, — пробормотал сквозь зубы японец, — а главное — очень тактичное.

— На твоем месте, Ночной Лик, — огрызнулся Дван, — я бы поостерегся разговаривать со мной в таком тоне.

— Вы имеете в виду, сэр Дивейн, — невинно осведомился японец, — что потомок еретиков, изгнанников и прочего отребья должен знать свое место, говоря с истинным арийцем?

Укол был, что называется, не в бровь, а в глаз. Двана это слегка отрезвило.

— Ну-у, если подходить с такой позиции, — нехотя пробурчал он, — тогда может быть... — Дван неожиданно разжал ладонь и вытянул ее вперед на всеобщее обозрение. — Надеюсь, вы узнаете это оружие?

На его ладони покоился миниатюрный игломет, стреляющий зазубренными иглами, поражая все в радиусе десяти метров.

Дэнис показалось, что она сходит с ума. Она ни на миг не отрывала взгляда от Двана, и в первую очередь от его рук. По физиономии Роберта, видно было, что он поражен не меньше ее. Старый Наставник застыл на месте, выставив перед собой обе руки. Выражение его лица утратило всю прежнюю веселость.

— Отличный трюк, — произнес он наконец после длительной паузы. — Надеюсь, вы меня когда-нибудь ему научите.

— Это игломет, Ночной Лик, — заверил Дван, как будто присутствующие могли усомниться в идентификации оружия, — и выстреленные им мономолекулярные иглы с легкостью пробьют не только вашу плоть и кости, но и стены этого космического объекга.

— Да-да, я знаю, — кивнул Роберт, не сводя немигающий взгляд со смертоносного оружия в руке Двана.

У Дэнис не было времени применить что-либо комплексное, поэтому она использовала обычный телекинез, сосредоточившись на запястье Двана в качестве цели. В следующее мгновение кожа на нем треснула и разошлась, обнажив оголенные кости. Черный цилиндрик выскользнул из обмякшей ладони, но не успел даже упасть на ковер: Роберт Дазай Йо, змеей скользнувший вперед из своего кресла, подхватил его, прежде чем тот коснулся пола.

Дван так и не сдвинулся с места, в недоумении переводя взгляд с Дэнис на Роберта и на свое изуродованное, сочащееся кровью запястье. Наконец взор его остановился на черном с золотом тюбике губной помады, валяющемся на полу рядом с ножкой его кресла.

Тот самый тюбик, который сломал ему руку.

— Если мы собираемся работать вместе, — спокойно проговорила Дэнис Кастанаверас, — мне представляется, что лучший путь к сотрудничеству лежит через доверие, а вовсе не через взаимные угрозы. Ты согласен со мной, Роберт? А ты, Дван?

Тот угрюмо кивнул, не обращая внимания на заливающую ковер кровь.

— Ты права, моя госпожа. Я ошибся и жду твоего приговора.

Роберт внезапно разразился распевным речитативом на языке, о котором Дэнис имела лишь смутные представления. Раскачиваясь всем телом, он исторгал какие-то странные гортанные словосочетания:

— Ро/Этра шиват элор. Ко обэй 'к 'шиа.'Вата элор ко обэй 'шилбран.

Дван буквально побелел, выслушивая срывающиеся с языка японца фразы.

А Роберт, не сводя с него глаз и держа под прицелом маленькое, но смертоносное оружие, внезапно широко ухмыльнулся, помолодев в этот миг лет на тридцать, и отчетливо проговорил:

— Эншиа, энситра!

20

Я тот, кого называют Рассказчиком.

В 2309 году в галактическом секторе Оз на планете Железный Дровосек Ночной Лик, именуемый Шива Керьякен, преуспел в похищении технологии электрического экстаза.

На шиата, языке Древней человеческой расы, это произносится как Шиа Росад, или Приверженность Ночному Пути.

Ро! Этра штат элор. Ко обэй 'к 'шиа! Вата элор ко обэй 'шилбран. Эншиа, денестра!

Различие между этими двумя обетами, несмотря на кажущуюся схожесть, невообразимо.

Первый, заканчивающийся словом «энситра», выражает всего лишь формальное признание в принадлежности к сообществу, которому, до вхождения в него женщин, более всего приличествовало бы название «братство».

Что же касается другого окончания клятвы — «Эншиа, денестра», — сие есть подтверждение готовности приносящего ее лишить жизни любым способом того, кого потребуют принимающие обет Старшие.

В две тысячи триста девятом году Ночной Лик по имени Шива Керьякен, один из основателей Разведслужбы Объединенной Земли, перевел на английский изустные постулаты религии Ночных Путей. Хотя с тех пор появились новые переводы, более удобочитаемые и литературные, до сей поры считается, что труд Керьякена в наилучшей степени передает дух и букву вышеупомянутых постулатов.

Сидя за столиком маленького кафе на площади Ноши Христовой на планете Железный Дровосек и с удовольствием потягивая из объемистой чашки «Липтон с лимоном», Шива Керьякен, обращаясь к мэру столичного города планеты, именуемого Пять Ран Иисуса Сладчайшего, изрек следующие слова:

— Внемли мне, церковник! Мы с тобой одного поля ягода. Пока мы союзники. Но Лики ваши повернуты в сторону Вечной Тьмы, и рано или поздно Ночные Пути пересекутся с вашими. Тогда — берегись.

Так и случилось, но это уже совсем другая история.

ЛЕТО ТРЕХСОТЛЕТИЯ

Не пудри мозги мне, что это судьба

Иначе уши заткну;

Не корчи любви из себя раба,

Иначе сейчас усну.

И в компанию больше меня не зови.

Эти танцы уж вот где сидят:

Ты не только ноги мне отдавил,

От объятий все ребра трещат!

Малия Кутура. День независимости

4 июля 1776 года. Заседание Конгресса тринадцати Соединенных Штатов. Декларация независимости, поддержанная подавляющим большинством голосов.

Когда ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы, связывающие его с другим народом, и занять самостоятельное и равное место среди держав мира, на которое он имеет право по законам природы и ее Создателя, уважительное отношение к мнению человечества требует от него разъяснения причин, побудивших к такому отделению.

Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди сотворены равными и все они наделены своим Создателем некоторыми неотъемлемыми правами, к числу которых принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство...

Из введения к Декларации независимости США, принятой 4 июля 1776 года по григорианскому календарю

Жил-был некогда вор, и был этот вор Богом.

Начальные строки «Библии Исхода», первое издание 2312 года по григорианскому календарю

1

Я тот, кого именуют Рассказчиком.

Среди сколько-нибудь заметных фигур в земной истории не было, на мой взгляд, человека, более похожего на Ифахада-бел-К'Эйли, чем Трент Неуловимый. Я имею в виду, разумеется, не физическое сходство, а тот факт, что оба были основоположниками новых концепций, в корне изменивших базисные принципы существования их народов. И еще одна немаловажная деталь: и тот и другой считались величайшими аферистами и мошенниками своего времени.

Ифахад родился в самый разгар кровопролитных сражений, позже окрещенных историками Восстанием домэ. Слимы покорили звездную систему, где обитали домэ, приблизительно в шесть тысяч двухсотом году до Рождества Христова. Спустя три с половиной столетия домэ взбунтовались.

Первое восстание продолжалось около восьмидесяти лет, прежде чем было жестоко подавлено. К тому времени Ифахад, получивший прозвище Могучего, уже пользовался среди своего народа непререкаемым авторитетом. Тогда же он разработал концепцию Укрытия как единственного реального метода противостояния захватчикам. Если вы принадлежите к человеческой расе и читаете эти строки на французском, английском, китайском, испанском или терранском, вам будет довольно тяжело понять, насколько революционными показались его идеи домэ, которых мы теперь называем к'эйли. Эта гуманоидная раса, пожалуй, наиболее близка к человеческой по многим параметрам, но подобная близость отнюдь не означает, что люди и к'эйли одинаково мыслят и рассуждают в аналогичных ситуациях. Как раз наоборот.

В качестве примера приведу один исторический факт. Первый перевод трудов Ифахада-бел-К'Эйли вышел под заглавием «Благородная месть». Одних к'эйли это рассмешило, других привело в негодование. Голоса протестующих приняли к сведению, и второе издание появилось на свет уже под несколько другим названием: «Разумная месть».

К'эйли — здравомыслящая и практичная раса; однако, когда Ифахад обнародовал свою концепцию Укрытия, мнения разделились, что привело к ожесточенным прениям. Суть ее вкратце такова:

Беги, если точно знаешь, что обречен на поражение.

Прячься, любыми способами избегая соприкосновения с врагом.

Выходи из укрытия и дерись, когда противник ослабнет и появится шанс на победу.

Провозглашенные Ифахадом принципы вызвали у домэ не столько возмущение, сколько недоумение. До контакта с землянами в их словаре отсутствовало само понятие «трус», зато имелась масса синонимов выражению «крыша поехала». Большинство таких терминов были использованы в последовавшей полемике и направлены в адрес Ифахада.

Даже после разъяснений и многочисленных комментариев большинство домэ так и не сумели воспринять столь нестандартный метод сопротивления. Лишь родичи Ифахада из клана К'Эйли безоговорочно последовали в Укрытие за своим лидером. В результате домэ более не существуют, а те, что остались, называют себя ныне к'эйли.

Трент Неуловимый никогда не пытался подвести под свои действия теоретическую базу. Он просто убегал и прятался. Подавляющее большинство его современников усматривали в этом лишь тактический маневр с целью ускользнуть от многократно превосходящего мощью противника, в упор не замечая тот факт, что Бегство на самом деле вовсе не тактическая, а стратегическая форма сопротивления, причем наиболее успешная, а иногда и единственно возможная. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я провожу параллель между Трентом и Ифахадом. Оба сыграли примерно одинаковую роль в истории своих рас, подарив соотечественникам самое действенное оружие против агрессора.

Я никогда не встречался с Трентом лично, но был довольно близко знаком с Ифахадом.

Трещины в ткани Неразрывного Времени очень малы и редко встречаются. Чтобы расширить их до уровня проникновения, необходимо приложить значительные усилия. Период Первого Укрытия к'эйли растянулся почти на шесть тысячелетий — с пять тысяч восемьсот сорок пятого по семидесятый год до нашей эры. Прежде чем они снова вышли из подполья, возглавив новое восстание против слимов, в Галактике произошло множество событий, должным образом зарегистрированных, как и почти все остальное, случившееся после Ухода Зарадинов. В частности, приведу один любопытный факт. Когда Новая человеческая раса установила «первый» контакт с к'эйли в две тысячи сто двадцать четвертом году по григорианскому календарю, последние утверждали, что ранее уже имели дело с представителями человечества. Контактеры понятия не имели о существовании Древней человеческой расы, поэтому посчитали к'эйли лжецами. В лучшем случае фантазерами.

Они ошибались.

Я сам гостил у Ифахада в одно время с Древним по прозвищу Следопыт. Это случилось за шесть тысяч лет до рождения Иешуа га-Нопри и более чем за восемь тысяч до изобретения тахионного двигателя. Именно тогда Ифахад впервые выступил с заявлением, что к'эйли должны научиться укрываться, если хотят выжить.

Трент Неуловимый никаких заявлений не делал. Как я уже упоминал, он просто убегал и прятался.

Посредством одной из своих аватар я однажды разговаривал с Трентом и тогда впервые отметил несомненное сходство между ним и Ифахадом.

2

Меня зовут Нейл Корона.

Семнадцатого июня две тысячи семьдесят шестого года я покинул борт линкора «Единство» на служебном ракетомобиле, принадлежащем корпорации «Титан индастриз», и высадился у входа в Административный Центр космической станции «На полпути». К сожалению, я опаздывал на назначенную Марком Паккардом встречу, что не добавило мне хорошего настроения. Марк — личность сложная и непредсказуемая; с ним тяжело ладить даже в лучшие времена. Поэтому я не стал снимать гер-мокостюм. Только отвинтил шлем и, едва выскочив из шлюза, помчался в конференц-зал.

Джей Альталома встретил меня в дверях. Совсем еще молоденький парнишка двадцати двух лет от роду и такой красавчик, что никакая биоскульптура не нужна.

— Опаздываете, шеф, — заметил он укоризненно.

— Ничего подобного, — возразил я, сунув ему под нос часы. — До начала заседания еще пятнадцать секунд!

— Все равно боссу это не понравится, — покачал он головой, отступая в сторону.

— Ну и черт с ним! — бросил я на ходу, устремляясь в зал.

«На полпути» — это не просто орбитальная станция, а целый город с двухмиллионным населением, уступающий по численности лишь Луна-сити. Имеются в виду, разумеется, человеческие поселения за пределами земной атмосферы. Хотя считается, что «На полпути» формально принадлежит Объединению, подавляющее большинство в Администрации и Совете директоров имеют менеджеры «Титан индастриз».

Картинка знакомая, не мне вам рассказывать.

Что собой представляет обстановка на борту? Я бы охарактеризовал ее одним словом — бардак.

Если еще конкретнее, полный бардак!

С виду станция представляет собой вывернутый пьяным итальянцем на пол дуршлаг спагетти или ощетинившегося всеми иголками дикобраза. «На полпути», отчасти намеренно, крайне недружелюбен по отношению к новичкам. Проходит немало времени, прежде чем те обучаются правильно ориентироваться и передвигаться. Среди Дальнепроходцев и местных такой проблемы, естественно, не возникает — они впитывают эту способность с молоком матери. Я однажды слышал, как один эмигрант сказал, что «гордится» своим приобретенным умением. На мой взгляд, это не совсем правильный термин. Обитатели космических станций и покорители Дальнего космоса гордятся своей координацией в условиях невесомости в ничуть не большей степени, чем жители Земли тем, что не падают в процессе ходьбы.

Я торчу здесь с тридцать четвертого года, с тех пор как миротворцы сохранили мне жизнь, но решили, что будет разумнее удалить меня подальше от Земли и бывших соратников по «Обществу Джонни Реба». Сначала я сильно злился, и продолжалось это лет десять. Я испробовал дюжину различных занятий, но ни в одном не преуспел. Перед тем как меня нанял Марк Паккард, я состоял в должности главного вышибалы в одном из средней руки борделей. Подобные заведения имеют обыкновение концентрироваться в сомнительных кварталах, куда ни один абориген, если он в своем уме, никогда не пригласит гостя с Земли. Там же сосредоточены пункты проката и демонстрации порно-сенсаблей, бары и рестораны с подмоченной репутацией и нар-копритоны. Электрический экстаз законами «На полпути» формально не запрещен, но ни один здравомыслящий бизнесмен никогда не наймет человека с вживленным в мозг электродом. Таким остается либо подыхать с голоду, либо убираться обратно. Быть может, кому-то это покажется странным, но такого рода пристрастие встречается у нас очень редко.

Я перестал ненавидеть «На полпути» примерно год спустя после того, как поступил на службу к Марку.

Как я уже упоминал, работал я тогда вышибалой в публичном доме, что было ступенькой ниже в сравнении с аналогичной должностью в порнотеатре. Вначале Марк взял меня простым телохранителем; по мере роста его богатства и влияния упрочилось и мое положение. Кончилось тем, что я возглавил всю службу безопасности «На полпути».

Рост у меня под два метра; вес — в идеальной форме — около девяноста килограммов. Присовокупите к этому с полдюжины шрамов на роже и других частях тела — и вы получите достаточно полное представление о моей внешности. Я легко мог бы избавиться от них с помощью биоскульптуры, но не хочу. С моей работенкой иногда бывает полезно выглядеть крутым гангстером с бандитской окраины Фринджа.

Бордель, где я впервые встретился с Паккардом, состоял из двенадцати номеров и принадлежал Котенку. К тому времени он уже сильно состарился, но когда-то был одним из самых высокооплачиваемых мальчиков по вызову в Вашингтоне. Задолго до Объединения и лет за десять до моего появления на свет. Очаровательный старикан, неизменно вежливый и честный во всем, что касалось отношений между ним и служащими. Жалованье всегда выплачивал полностью и вовремя, а если чего обещал, что случалось редко, непременно выполнял.

Марк Паккард начал захаживать к нам где-то в сорок втором. Насколько я понял, пытался таким способом залечить сердечную рану. По сей день не знаю, с кем он проводил досуг — с девочками, мальчиками или с теми и другими. Да и какое мне, в сущности, дело до его сексуальных наклонностей? Тогда он был практически никем — так, сын одного из не самых влиятельных менеджеров «Титан индастриз». И в корпорации он еще не служил. Прошло немало времени, прежде чем Марк сумел вскарабкаться на вершину карьерной лестницы и сделаться ее президентом и председателем Совета директоров.

А в начале сорок третьего в наше заведение забрел один идиот-турист, у которого хватило ума притащить с собой пистолет.

Не буду напоминать о том, что на станции категорически запрещены все виды огнестрельного и энергетического оружия, если не считать тех маломощных игрушек крайне ограниченного радиуса действия, которые сегодня размещают в указательных пальцах гвардейцев-киборгов. Мы бы и их объявили вне закона, но сие, увы, от нас не зависит. В принципе нам глубоко плевать, если какого-нибудь придурка подстрелят или отрежут ему башку. Но отнюдь не все равно, если в результате подобных действий окружающим приходится на собственной шкуре испытать все прелести разгерметизации. Обитатели станции давно усвоили, что нормальное дыхание и бесконтрольная пальба — вещи абсолютно несовместимые. Пробитая переборка не разбирает, кто прав, кто виноват, убивая и стрелявшего, и его жертву, а также всех тех, кому не посчастливилось находиться в непосредственной близости. Поэтому любому, у кого просто обнаружат при себе такое оружие, грозит суровое наказание, вполне сравнимое с каторжными работами на Земле.

Так вот, у того кретина в кармане оказалась целънопласти-ковая «дура». В тридцатые и сороковые подобные пушки были довольно популярны. Сканер на входе в бордель, естественно, ничего не выявил. Не забывайте, шел сорок третий год; это сейчас техника позволяет легко отыскать иголку в стоге сена. Короче говоря, у Марка с этим типом возник конфликт. Не помню точно из-за чего, — кажется, они не поделили шлюху. А ждать своей очереди никто не желал. И не успел я опомниться, как оказался в классической ситуации, именуемой «взятием заложников».

Большая часть клиентов Котенка состояла из туристов, непременно желающих испробовать все прелести секса в невесомости, прежде чем вернуться к нормальной силе тяжести где-нибудь у себя в Айове или Индиане. Для удобства посетителей в холле и номерах настелили намагниченный пол, позволяющий приезжим с Земли сохранять вертикальное положение. Когда я влетел в холл, то застал следующую картину: этот дебил стоит посреди зала, широко расставив ноги, одной рукой держит Марка за волосы, а другой приставил ему к затылку ствол.

— Назад! — заорал он во всю глотку, едва я показался в дверях.

Я замер, зависнув в нескольких сантиметрах над порогом. В такие моменты почему-то особенно врезаются в память незначительные детали. Я хорошо помню лица двух девочек, боязливо выглянувших в приоткрытую дверь в дальнем конце холла, а вот самого Марка толком не запомнил. Сохранилось только впечатление крайней молодости и изумления на юношеском лице. Да и не до него мне тогда было. Еще одна деталь: парнишка-заложник был полностью одет, в то время как на его сопернике не было ничего, кроме тапочек с магнитными подошвами. И дышал он тяжело и через рот, что показалось мне благоприятным признаком.

— Как скажешь, амиго, только расслабься и не делай резких движений, — дружелюбно предложил я, выставив вперед обе ладони в качестве свидетельства моих мирных намерений. — Никто не собирается причинять тебе вреда. — Только бы заставить его успокоиться и оставаться на месте хотя бы пару минут! Я успел выключить вентилятор, и теперь вокруг него образовался пузырь воздуха, в котором оставалось все меньше кислорода. Кислородное голодание — штука коварная, а с тем уровнем адреналина, что сейчас у него в крови, живительного газа требуется раза в два больше обычного. Если повезет, тип с пистолетом просто потеряет сознание, и тогда его останется только повязать и передать служителям закона. — Меня зовут Нейл Корона, и я отвечаю за безопасность в этом заведении. Скажи, чего ты хочешь, а я постараюсь выполнить любое твое желание.

— Сначала убери отсюда этих телок. — Он мотнул головой в сторону двух шлюшек за дверью.

— С превеликим удовольствием, — с готовностью согласился я и одарил их таким свирепым взглядом, что обеих как будто ветром сдуло. Дверь захлопнулась. — Что-нибудь еще, сэр?

Это сбило его с толку. Видимо, так далеко развитие ситуации он не продумал. Малый наверняка насмотрелся сенсаблей и знал правила. Сейчас, по сценарию, ему следовало предъявить мне свои требования: миллион долларов, машину ко входу и чтобы в аэропорту ждал заправленный лайнер на Кубу; и никаких копав, иначе башку прострелю сосунку!

Беда только в том, что в сенсаблях обычно не дается практических рекомендаций к осуществлению бредовых планов такого рода. Когда он снова заговорил, голос его звучал уже не так уверенно. Похоже, он сообразил наконец, что влип в весьма неприятную историю. Однако выброс адреналина все еще заставлял его хорохориться:

— Не приближайся ко мне и не смей, вызывать полицию, иначе сосунок умрет!

Смотрите, как я здорово угадал! Слава богу, миллион не попросил. У Котенка таких денег отродясь не бывало, а у меня тем более. Я осторожно окинул взглядом «сосунка». Высокий и худощавый, как большинство уроженцев «На полпути». С виду лет семнадцать. Взгляд спокойный, хотя немного растерянный. Наверняка боится, как любой другой на его месте, но страха старается не выказывать. Слишком молодой и зеленый, чтобы в полной мере сознавать, что смерть — это очень надолго. Подростки вообще склонны придавать непомерное значение тому, как они уйдут из жизни. Что касается меня, я больше озабочен тем, когда это произойдет. И если случится при этом поступиться чувством собственного достоинства, меня это нисколечко не колышет.

— Слушай, парень, — обратился я к психу дружеским тоном, — может, все-таки отдашь пистолет? Зачем тебе нарываться на лишние неприятности? Папаша Котенок наверняка уже поднял тревогу. Не пройдет и пяти минут, как здесь будет не протолкнуться от миротворцев.

Зря я упомянул миротворцев, очень зря. Он снова ощетинился и со злости ткнул заложника стволом в основание черепа. Сильно ткнул. Парнишку аж перекосило от боли, но промолчал. Крепкий пацан, я таких уважаю.

— Пусть только посмеют сюда ворваться! — истерически взвизгнул голый «террорист». — Я прикончу его, клянусь!

Я неотрывно смотрел на подростка. Глаза ясные, внимательные, лишь в глубине зрачков затаилась тень тревоги. Я понял, что он начеку, и только поэтому продолжал гнуть ту же линию:

— Тебе так и так крышка, амиго. Лучше сдавайся сейчас, потому что люди из МС никогда не вступают в переговоры с...

— Я разнесу ему черепушку, как только первый из них переступит порог!

У меня не было оснований сомневаться в его словах, но время работало на меня, и я предпринял еще одну попытку:

— Ты кое-что не учел, амиго. У меня тоже имеется пушка за поясом. Лицензированным охранникам разрешается иметь огнестрельное оружие малого калибра. (Наглая ложь, но я знал, что миротворцы в случае чего посмотрят сквозь пальцы на нарушение правил. А волына — двухзарядная «беретта» десятого калибра — у меня и вправду была припрятана, только не за поясом, а в рукаве) Если убьешь парнишку, ты сам покойник. Стрелять в условиях невесомости ты не приучен. Отдачей от выстрела тебя отбросит к стене. Там и будешь кувыркаться, пока я не вышибу тебе мозги. У меня большая практика.

Подобная перспектива заставила его задуматься и проглотить язык на несколько томительно долгих секунд. Кто ни разу не участвовал в операции по освобождению заложников, нипочем не поверит, что секунды в таких ситуациях могут показаться бесконечными.

— Покажи пистолет, — потребовал он охрипшим голосом.

— Перебьешься, — мотнул я головой и обратился к пацану: — А ты что думаешь? Как мне следует поступить?

— Заткнись! — в бешенстве выкрикнул террорист. — Не смей разговаривать ни с кем, кроме меня!

Марк Паккард посмотрел мне прямо в глаза и отчетливо произнес:

— Сделай одолжение, дружище, когда этот ублюдок меня прикончит, всади ему пулю промеж глаз.

— Договорились, приятель, — равнодушно кивнул я, продолжая висеть в четырех или пяти сантиметрах над порогом. — Ты все слышал? Отдай оружие или стреляй. В первом случае останешься в живых, во втором — ты покойник.

И тогда этот придурок попытался застрелить меня. На Земле такой трюк мог бы сойти ему с рук. Убить охранника и снова приставить ствол к голове заложника, пока тот не опомнился. Но то на Земле. В невесомости условия совсем другие, и, чтобы к ним привыкнуть, требуется немало времени. Как только он повернул оружие в мою сторону, центр тяжести его -тела сместился — и он на миг потерял равновесие. Я воспользовался этой заминкой, чтобы оттолкнуться правой ногой от косяка и улететь влево. Дома этот тип, должно быть, слыл неплохим стрелком, потому что выпущенная им пуля просвистела впритирку с моим ухом. Потом, кстати, пару дней в нем звенело. Но на повторный выстрел я не дал ему ни малейшего шанса. Как я и предсказывал, отдачей его развернуло и закрутило. Одна нога оторвалась от магнитного пола. Пытаясь удержать равновесие, он завертелся волчком на другой, нелепо размахивая руками. О стрельбе в таком положении не могло быть и речи, поэтому я не торопился.

Достав из потайного кармашка в рукаве «беретту», я взлетел под потолок и завис над ним. Когда он поднял голову, растерянно взирая на меня налитыми кровью глазами, я аккуратно всадил ему в лицо обе пули. Промеж глаз, как просил Марк. В отличие от обычных патронов, это были разрывные заряды со сверхтонкой металлической оболочкой, специально изготовленные для использования в невесомости. Выпущенная в упор в стальную переборку, отделяющую жилой отсек от космического вакуума, такая пуля просто разлеталась на мельчайшие фрагменты, не причиняя никакого вреда. На не столь прочный материал, вроде человеческой плоти и костей, воздействие оказывалось куда более впечатляющим. От первого моего выстрела лицо психа размазалось и потекло, как восковая маска под паяльной лампой. Второй, направленный в то же место, довершил начатое, разнеся череп вдребезги. Из уродливо торчащих шейных позвонков брызнула вверх алая артериальная кровь.

Мертвый оказался лучшим стрелком, чем живой. Я едва успел прикрыть ладонью глаза, прежде чем меня окатило, как из садового шланга, горячей, липкой и очень соленой струей. К тому времени, когда я частично привел себя в порядок и вернулся на место происшествия, Котенок уже почти закончил собирать пылесосом плавающие по всему помещению кровяные шарики и ошметки мозга. Одна из девочек, обладающая то ли черным юмором, то ли свойственным многим шлюхам прагматизмом, наложила шину на шею трупа. Кто-то из мальчиков сердобольно протянул мне мокрое полотенце, чтобы стереть с лица следы кровавого душа.

С благодарностью кивнув, я как следует вытерся и только после этого обратил более пристальное внимание на виновника только что разыгравшихся событий. Марк Паккард висел в углу и ожесточенно тер влажной салфеткой забрызганную кровью щеку. Со второго взгляда он показался мне еще моложе, чем с первого, — лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Выглядел он каким-то безучастным, как будто это не ему всего пять минут назад угрожала смертельная опасность. (Несколько лет спустя я убедился, что на самом деле он все помнит до мельчайших подробностей. Более того, он в деталях проанализировал случившееся, попутно упрекнув меня в том, что я с самого начала повел себя неправильно. После того как я предложил террористу сложить оружие, мне следовало, по мнению Марка, тактично подсказывать тому и направлять его действия, поскольку тот был явно не в себе и не мог сам адекватно оценивать ситуацию. И уж точно не стоило угрожать миротворцами и доводить дело до стрельбы.) Тогда, разумеется, он ничего подобного мне не сказал. Просто наклонил голову и вежливо произнес:

— Большое спасибо. За мной должок, мсье...

— Корона. Нейл Корона. И не стоит благодарить, это моя работа.

Парнишка оказался не только вежливым, но и начитанным. Вскинув брови, он спросил:

— Прошу прощения, вы тот самый Нейл Корона?

— Тот самый, — кивнул я устало, не имея ни сил, ни желания что-либо отрицать или объяснять.

— Очень приятно с вами познакомиться, мсье Корона. Мое имя Марк Паккард.

С этими словами он отключился, внезапно обмякнув всем телом и свернувшись в воздухе в позе зародыша, как это обычно бывает при обмороке в условиях нулевой гравитации.

Однажды я совершил большую глупость.

Вы уже знаете, в чем она заключалась. Марк Паккард тоже знал — две тысячи сорок третий год отделял от тех событий не такой уж большой промежуток времени.

Когда мне стукнуло восемнадцать, я добровольно пошел служить в морскую пехоту США. Тоже глупость, правда не та, о которой пойдет речь, хотя мне так и не удалось убедить в этом отца. Он умер от панкреатита в четырнадцатом — за четыре года до той дурацкой выходки, сделавшей меня всемирно известным, — и до последнего своего вздоха гордился сыном. Не удивляйтесь, прошу вас, в те далекие дни люди все еще умирали от рака, туберкулеза, сердечной недостаточности и множества других недугов, названия которых ныне помнят только специалисты.

В две тысячи восемнадцатом году мне исполнилось двадцать семь. Я дослужился до сержанта морской пехоты. Летом того же года произошло решающее сражение войны за Объединение между батальоном морских пехотинцев, оборонявших орбитальную лазерную установку, и Космическими силами ООН. Кончилось оно, как известно, поражением американцев.

Нам бы еще тогда следовало прекратить сопротивление и сложить оружие. Нас оставалось всего двадцать тысяч, не считая Сынов Свободы. Ходили слухи, что последние все еще дерутся где-то южнее или западнее и что сам Президент во главе уцелевших сотрудников Администрации и секретных служб присоединился к ним. До сих пор не знаю, насколько правдивы были эти сведения, но в то время они служили едва ли не единственным стимулом, побуждающим нас продолжать сражаться. Миротворцы вытеснили нас за Атлантический вал, и последняя битва— что очень символично, на мой взгляд, — состоялась в Йорктауне, штат Виргиния, где двумястами тридцатью семью годами ранее Джордж Вашингтон принял капитуляцию британских войск.

Им хватило пары дней, чтобы сломать всю линию обороны. Непрерывный артиллерийский и лазерный обстрел превратил наши позиции в груду обломков и щебня. Последнему недоумку стало ясно, что пора сдаваться. Старшим по званию среди нас оказался майор Эдди Хенсон. Любопытный факт: условия капитуляции он обговаривал по телефону-автомату, одному из дюжины чудом уцелевших в Йорктауне, потому что сети мобильной связи на всем Восточном побережье в ходе предыдущих боев полностью вышли из строя. Мое отделение охраняло здание, из которого майор связывался с командованием Миротворческих сил. Когда были обговорены почти все детали сдачи в плен, Хенсон неожиданно бросил трубку, выхватил из кобуры свой ручной мазер, засунул ствол в рот и нажал на спуск.

Я лично завершил переговоры. Тогда я этого еще не знал, но моим собеседником на другом конце провода был сам Жюль Моро, шесть лет назад развязавший, совместно с Сарой Алмун-дсен, войну за Объединение в Европе. Тоже глупость с моей стороны, хотя по-прежнему не та, о которой я собираюсь поведать. Нечего мне было влезать — среди выживших оставалось достаточно офицеров, и хватило бы пяти минут, чтобы найти и пригласить к телефону кого-то из них. Но Моро терял терпение и угрожал стереть Йорктаун с лица земли. Мы оба знали, что у него достанет огневой мощи, чтобы исполнить обещанное, поэтому я сам взял трубку и представился капитаном Нейлом Короной. Мы давно спороли все знаки различия с формы, потому как снайперы-миротворцы в первую очередь старались выбить офицеров, так что этот маленький обман прошел незамеченным.

Моро потребовал, чтобы мы капитулировали немедленно.

Я же ответил ему дословно следующее:

— Пускай мы все падем под огнем вашей артиллерии, но ни один морской пехотинец не сложит оружия в пределах этих священных для каждого американца стен.

Вот это и была та самая несусветная глупость, о которой я по сей день вспоминаю с содроганием. Будь на месте Моро другой лягушатник, не столь обремененный знанием и пониманием истории, нас бы непременно поджарили.

Но нам повезло. Он на несколько секунд задумался, а потом разрешил строем выйти из Йорктауна — всем двадцати тысячам оставшихся в живых — и разоружиться сразу за городской чертой.

Полагаю, за истекшие с того дня пятьдесят восемь лет мою дурацкую фразу «Пускай мы все падем под огнем вашей артиллерии...» запомнили наизусть не менее двадцати миллиардов человек.

Как я и предполагал, Марка мое «опоздание» — хотя в зал я вошел секунда в секунду — привело в ярость. Он встретил мое появление ледяной улыбкой и язвительно заметил:

— Спасибо, что соизволили наконец присоединиться к нам, мсье Корона.

— Я отсутствовал по делам и только что прибыл с «Единства», — коротко объяснил я. — Что случилось?

Но на Марка мои отговорки не подействовали — он уже закусил удила. Джей недаром меня предупреждал. Я обвел взглядом собравшихся за столом. Почти все ведущие специалисты из ближайшего окружения Паккарда, в первую очередь Тони Абад — американец арабского происхождения, к которому я так и не проникся симпатией за все двадцать лет с момента его поступления на службу. Капитан Василий Козлов на противоположном конце стола незаметно подмигнул мне. Василий — хороший мужик. Мой заместитель и моя правая рука. Если, не дай бог, меня уволят или пристрелят, лучшей кандидатуры на освободившееся место не найти. А дело-то, похоже, серьезное. Марк всегда предпочитал обнародовать плохие новости в присутствии как можно большего числа сотрудников.

Как обычно, босс не стал тянуть кота за хвост.

— Марсианский цирк запросил разрешение провести на станции, именуемой «На полпути», гастроли. С первого по десятое июля.

— И вы собираетесь им позволить? — осведомился я не без сарказма.

— Я склоняюсь к этой мысли, — осторожно ответил Марк.

— Большей глупости вы еще не высказывали за все время нашего знакомства, мсье Паккард! Если вы допустите этих циркачей на нашу территорию, мы с Джеем немедленно подаем в отставку.

Джей испуганно заморгал, но я окинул его таким злобным взглядом, что он сразу поник и неуверенно пролепетал:

— Да, босс... в отставку... — Джей покосился на меня и повторил упавшим голосом: — В отставку.

Марк коротко взглянул на меня и обвел глазами стол:

— Есть еще желающие присоединиться к мсье Короне и мсье Альталоме? — поинтересовался он демонстративно равнодушным голосом.

— Только не я! — оскалился в мою сторону Тони Абад.

Остальные присутствующие поддержали его единодушным «нет», хотя по лицам некоторых видно было, что определенные сомнения они все же испытывают. Василий Козлов вообще ничего не сказал, только отрицательно покачал головой. Я сознательно не позволял себе сближаться с ним — дружба начальника с подчиненным, особенно в такой сфере, как обеспечение безопасности, часто вредит делу, — но всегда глубоко уважал за честность и независимость. Двадцать лет мы с ним работаем бок о бок, и я ни разу не замечал за Василием склонности лизать кому-то задницу. Даже Марку. Последний удовлетворенно кивнул, как будто иного не ожидал, и вновь обратился ко мне будничным тоном:

— А сейчас объясни, чем тебе не нравится цирк?

У Марка Паккарда масса недостатков, но в отсутствии здравого смысла и деловой хватки его точно не обвинишь. Поэтому я выдержал паузу, прежде чем дать ответ, чтобы окончательно продумать и взвесить все свои аргументы.

— На наших верфях завершается строительство крупнейшего военного корабля за всю историю человечества. В это предприятие так или иначе вовлечены сотни тысяч местных и привозных рабочих, инженеров и ученых. «Единство» — самый лакомый кусочек для террористов всех мастей, а занятые на верфи люди — потенциальные заложники. А тут еще Трехсотлетие на носу и связанные с ним неизбежные массовые волнения. Обычно они нас не затрагивают, но в этом году случай особый. Вы не американец, босс, потому вам сложно представить, во что это все может вылиться. Мало нам своих проблем, так вы еще собираетесь допустить сюда... сколько там этих клоунов?

— Общая численность труппы сто семьдесят человек. Я почувствовал, что мой голос вот-вот сорвется на крик.

— Сто семьдесят? А вы в курсе, босс, что в нашей — в вашей — службе безопасности всего сто двадцать сотрудников? Теперь ясно, почему я против этой затеи? Большинство местных жителей по происхождению американцы. Если они заведутся, то учинят такой погром, что мало никому не покажется. Нет, Марк, нам следует держаться тише воды и ниже травы, пока празднества не закончатся. И ни в коем случае не связываться с буйной и безответственной оравой циркачей.

— А я бы с удовольствием сходил на представление, — мечтательно произнес Джей, глядя куда-то в потолок.

— Да ты что несешь, парень?! — вызверился я на Джея, когда заседание закончилось и все разошлись. — Из детского возраста вроде бы уже вышел, а тут поди ты — в цирк ему захотелось!

Тот пожал плечами:

— Что толку махать кулаками после драки, Нейл? Ты же сам видел: он принял решение заранее.

— Это я заметил. Только не понимаю, на чем оно основано? Вот скажи мне честно: разве я не прав?

— Прав, конечно, — уныло кивнул Джей. — Я и сам не представляю, что ему взбрело в голову. — Он внезапно оживился. — И все-таки я рад, что к нам в гости едет цирк. Знаешь, я еще ни разу не видел живых клоунов.

— Да заткнешься ты когда-нибудь со своими клоунами?! — взорвался я.

— Прошу прощения, Нейл, — извинился Джей покаянным тоном. — Но мы же все равно не сможем ничего изменить, правда? А мне так хочется сходить на представление.

— Ты это уже в третий раз повторяешь! — огрызнулся я.

— Все, больше не буду.

Я прожил долгую жизнь, наполненную множеством примечательных событий, но Трехсотлетие стоит среди них особняком.

В тот же день мы встретились с Джеем за шахматной доской и немного поговорили на эту тему.

Мы играем с ним в шахматы почти каждый вечер, коротая, время перед сном в маленьком, уютном кафе «Горная долина». Кафе расположено в одном из вращающихся цилиндрических отсеков на окраине, что обеспечивает постоянную силу тяжести в четверть земной. В зале было пока безлюдно, только за соседним столиком расположились поужинать четверо пожилых бизнесменов с мрачными физиономиями. Обычно в «Долину» захаживает публика помоложе, в основном ровесники Джея. Я на их фоне выгляжу старым, облезлым помойным котярой, непонятно как затесавшимся в компанию беленьких, пушистых и ужасно благопристойных котиков и кошечек. Но мне здесь нравится. Иногда, правда, бывает шумновато, особенно по субботам, когда на подиуме играют живые музыканты, и по понедельникам, когда проводят вечера самодеятельности и каждый желающий может выступить перед микрофоном с собственным номером. В такие дни мы с Джеем сюда не ходим, предпочитая местечко поспокойней.

Но все остальные вечера проводим за столиком у эстрады, сосредоточенно глядя на доску и рассеянно потягивая кофе по-венски из прозрачных пластиковых баллончиков. Мне понадобилось десять лет, чтобы свыкнуться с местной манерой употребления любых напитков, будь то чай, кофе, спиртное или обыкновенная вода. Все в пластиковых тубах. Когда я был мальчишкой и жил в Левиттауне, штат Пенсильвания, в пластике выпускали только пиво. Должно быть, еще в те дни — семьдесят с лишним лет назад — мое подсознание прочно связало пластиковые баллоны именно с этим напитком. Даже сегодня, на минуту забывшись и отвлекшись от действительности, я порой удивляюсь, какого черта мне подали колу в пивной бутылке?

Джей родился на Земле. Хотя за восемь лет, истекших с момента нашего знакомства, он почти идеально приспособился к условиям невесомости, ни один абориген никогда не примет его за местного. Джею исполнилось четырнадцать, когда его родители, собираясь посетить станцию с деловым визитом, решили прихватить с собой и сына-подростка. Он уже тогда выглядел неописуемым красавцем, хотя сам об этом, как мне кажется, еще не подозревал. Одна из моих обязанностей состоит в том, чтобы выступать в роли экскурсовода для прибывающих с Земли особо важных персон. Как правило, все большие шишки из высших эшелонов власти — скучные, неразговорчивые бюрократы, но и среди них иногда встречаются довольно занятные персонажи. Честно признаться, родителей его я толком не запомнил, а вот сам Джей произвел на меня неизгладимое впечатление. Я вел всех троих по заводу «Титан индастриз», вырабатывающего львиную долю всех радиоизотопов, производимых в Системе. Папа с мамой меня обогнали, взахлеб обмениваясь впечатлениями типа: «Ты только взгляни, дорогой, какой симпатичный робот! Да нет, другой, тот, что крутится на одной ножке». А мальчик, наоборот, отстал, молча шагая рядом со мной и рассеянно глазея по сторонам. Внезапно он остановился, повернулся ко мне лицом и без всякого предупреждения заявил:

— Мне здесь ужасно понравилось, мсье Корона.

— В самом деле?

— Да. Могу я спросить, чем помимо чисто физической работы может заняться здесь уроженец Земли?

Я пожал плечами, не восприняв тогда всерьез его вопрос.

Знаешь, сынок, сразу мне трудно ответить. С моей точки зрения, наиболее доступна и перспективна карьера секьюрити. Нам всегда пригодятся крепкие парни с мускулами, разработанными в условиях земной гравитации. С подпольщиками проблем у нас почти не возникает, поэтому миротворцы редко вмешиваются в наши дела. (Шел шестьдесят восьмой год; Трент еще не начал своего Долгого Бегства, а в Космических силах только задумывались о постройке «Единства» на наших задворках. Так что я в тот момент ничуть не покривил душой и сказал парнишке чистую правду.) Уровень преступности невысок, во всяком случае по сравнению с другими внеземными объектами. Наши обязанности заключаются в основном в патрулировании окраинных секторов, пользующихся дурной репутацией. Отлавливаем всякую мелкую уголовную шушеру и следим за тем, чтобы они не сбились в стаю. Если же случается поймать действительно крупную рыбу, мы никогда не разбираемся сами. Просто сажаем в кутузку, собираем улики, готовим обвинительное заключение, а потом передаем со всеми потрохами и подготовленными материалами федеральному судье Объединения. Судья посещает «На полпути» раз в квартал с выездной сессией. Иногда заключенному приходится дожидаться суда три месяца, что не так уж плохо, если вспомнить о том, что его ожидает на Земле.

— А вы, мсье Корона, возьмете меня на службу? Помнится, я тогда рассмеялся и снисходительно потрепал подростка по плечу:

— Сперва получи диплом, малыш, тогда и вернемся к этому разговору.

В начале семьдесят пятого он снова появился в моем кабинете. Высокий, под два метра, как и я, накачанный, с широченными плечами. С гордостью предъявил свидетельства о присвоении черного пояса в карате-шотокан и кунг-фу, а также диплом бакалавра юридического колледжа. Все тесты, которым в службе безопасности «Титан индастриз» подвергают принимаемых на работу новичков, прошел с блеском. Я не видел результатов психометрического анализа — не положено, таковы правила, — но и они оказались на весьма высоком уровне.

Не в моих привычках долго раздумывать, когда видишь перед собой истинный талант. Я ухватился за Джея обеими руками и пока ни разу об этом не пожалел.

Не обошлось без трений с другими сотрудниками. Должность помощника шефа СБ по традиции принадлежала аборигенам «На полпути» на том основании, что это снижало напряженность в отношениях между местными и эмигрантами и позволяло руководству избежать обвинений в дискриминации. Но Джей с первых дней проявил себя наилучшим образом. Он оказался настоящим самородком, и я без колебаний подписал приказ. В результате сложилась довольно неприятная ситуация. Официально закон и порядок на станции блюдут Миротворческие силы, однако, как я уже говорил, они очень редко вмешиваются в проводимую руководством «Титан индастриз» политику. Поэтому возглавляемая мною служба безопасности олицетворяет собой реальный закон и порядок для любого обитателя станции. А теперь прикиньте, что получается. Шеф СБ — землянин, бывший морской пехотинец и знаменитый на всю Систему бунтарь. Номер второй — тоже с Земли, да еще вдобавок русски и, так до конца и не освоившийся в невесомости за двадцать лет службы. А старший помощник шефа — вообще мальчишка. Без году неделя как сюда заявился, а уже на таком высоком посту. Поймите меня правильно: из ста двадцати сотрудников нашей конторы местных уроженцев всего шестеро, и в иных обстоятельствах никто не усмотрел бы в моем решении ничего предосудительного. Беда в том, что аборигены, не обладающие мышечной массой землян и не способные конкурировать с ними в рукопашном бою, весьма ранимы и склонны усматривать ущемление своих прав даже в самых безобидных ситуациях.

Я сидел за столиком, машинально передвигая фигуры на доске и безуспешно пытаясь отгадать, что могут означать эти проклятые гастроли? Получив заслуженный мат, я напрямую объявил об этом Джею.

Того мои переживания по поводу незапланированного прибытия цирковых артистов, видимо, нисколько не взволновали. Он пожал плечами и равнодушно заметил:

— Ты должен был настоять на своем, Нейл. Угрожать отставкой, да еще публично, а потом поджать хвост и пойти на попятный — это плохая политика.

— Глупости, — поморщилсяя. — Такое происходит регулярно, просто при тебе еще не случалось. Это всего лишь способ привлечь внимание босса. Он прекрасно знает, что я никогда с ним не расстанусь, во всяком случае по собственному желанию. Я совсем о другом хочу поговорить, Джей. Я знаю Марка очень давно и уверяю тебя, не в его правилах принимать столь важные решения единолично. После совещания я заперся у себя в кабинете и прокрутил на своем компьютере возможные варианты. Не сомневаюсь, что Марк поступил так же. Так вот, среди выданных прогнозов нет ни одного, согласно которому появление ста семидесяти циркачей на нашей территории не приводит к дестабилизации обстановки.

Затянувшись сигаретой, Джей выпустил бледную струйку дыма поверх моего плеча и задумчиво покачал головой:

— По-моему, ты преувеличиваешь. Вдруг все гораздо проще и босс искренне считает, что цирковые представления на протяжении десяти дней позволят развлечь массы и отвлечь их внимание от происходящего на Земле? Кстати, ты уверен, что Марк проводил такое же моделирование ситуации, что и ты?

— Я с ним на эту тему еще не разговаривал, — честно признался я.

— Так за чем же дело стало?

— Поговорю обязательно. Но только завтра. Честно говоря, я на Марка в обиде. Ни с кем не посоветовался, сам все решил, а нас поставил перед фактом. С чего бы это?

— А ты сам как думаешь?

Я уставился на него с отвисшей челюстью:

— Намекаешь, что он хотел мне что-то сказать, но в открытую не мог или не решился?

Джей затушил окурок в пепельнице и одобрительно кивнул:

— Точно. Знать бы еще, что именно.

— Слушай, парень, в твоем колледже случайно не проходят курс политической интриги? — осведомился я невинным голосом. Слава богу, у него хватило совести покраснеть!

— Пока нет, но моя матушка одиннадцать лет управляла двадцать третьей по величине компанией Оккупированной Америки, и я кое-чему у нее научился. Не против, если я еще штучку возьму?

Я не сразу догадался, что он имеет в виду сигарету. В самом начале наших регулярных шахматных баталий мы условились, что Джей имеет право выкурить одну сигарету в течение одной партии. Максимум две, но лишь в том случае, если мои легкие не выразят протеста. Не стоило, конечно, отказывать ему в такой мелочи, но первейший долг начальника состоит в том, чтобы держать подчиненных в строгости.

— Обойдешься, — буркнул я. — Лучше здоровье побереги.

Современные методы производства надежно удаляют из курева канцерогены, но я все равно испытываю безотчетное отвращение к этой безобидной, в сущности, привычке. Семь лет назад Рик, хозяин «Горной долины», установил новую систему регенерации воздуха. Атмосфера заметно посвежела, и он позволил посетителям курить в зале, после чего качество воздуха вернулось на прежний уровень.

Джей мужественно перенес мой отказ и вернул вытащенную было сигарету обратно в пачку. Глотнул холодного кофе и спросил как бы невзначай:

— Тебе не кажется, Нейл, что последнее время босс тобой недоволен?

— Еще как кажется! А ты не знаешь, почему я вдруг впал в немилость?

— Увы, не знаю. Есть только предположения. Думаю, его сильно беспокоят возможные волнения на станции в связи с Трехсотлетием. Если ситуация выйдет из-под контроля, ему не останется другого выхода, кроме как найти козла отпущения. Тебя, иными словами. Вот он и старается хотя бы временно дистанцироваться, прикрываясь якобы единодушной поддержкой Совета директоров.

Я обдумал его слова и решительно покачал головой.

— Нет, не проходит. В логике тебе не откажешь, но я слишком хорошо и давно знаю Марка. Сам неоднократно бывал свидетелем того, как он наносил удар в спину конкурентам. Если бы он задумал разделаться со мной, то начал бы подготовку месяца на два раньше. А тут прямо как гром среди ясного неба. Подобная поспешность ему несвойственна. У меня складывается впечатление, что Марк вынужден действовать против воли под давлением обстоятельств. Скорее всего, форсмажорных и возникших совсем недавно.

— Между прочим, — вспомнил Джей, — недели две назад «На полпути» посетил с официальным визитом ставший недавно главой Администрации Генсека Александр Моро и имел с боссом довольно продолжительную беседу тет-а-тет.

Я иронически поднял бровь.

— Ты всерьез полагаешь, что у Шарля Эддора пробудился внезапный интерес к нашему захолустью? Можно подумать, у него других проблем мало. Я слышал, подпольщики из ОДР развернули бешеную агитационную кампанию и вербуют новых сторонников чуть ли не в открытую.

— У меня те же сведения, — согласился Джей, — но попробуй тогда объяснить, за каким дьяволом занесло к нам внука Моро-старшего?

— Ну-у, мало ли зачем. У «Титан индастриз» столько филиалов и дочерних компаний, что даже Марк все сразу не вспомнит. — Я дососал остатки кофе и махнул рукой Рику, чтобы тот повторил. — Ладно, спрошу его завтра и об этом.

— Спроси.

Я поморщился и отодвинул на край столика опустевший баллончик.

— Если бы ты только знал, дружище, как мне не хочется связываться с этим дерьмом!

— Я знаю, — сочувственно кивнул Джей. — Еще партию?

— Расставляй. Но только одну, и сразу по домам.

Вторую он тоже выиграл. Умница. Вначале я мордовал его как хотел, но у парня совершенно фантастические способности. Спустя несколько месяцев он добился такого прогресса, что стал стабильно выставлять меня в каждых двух партиях из трех, а мне оставалось только радоваться, если третью удавалось свести вничью. Но самое удивительное заключается в том, что я и сам существенно прибавил. И это в восемьдесят пять лет! Никогда бы не поверил, что мои престарелые мозги способны на такой подвиг, но факты — вещь упрямая; на последнем розыгрыше Кубка Федерации я заработал рейтинг, позволяющий претендовать на звание кандидата в мастера.

Марк Паккард тоже без ума от шахмат и готов сесть за доску с любым, кто пожелает с ним сразиться. Но я с боссом никогда не играю. Насмотрелся. Он совершенно не умеет себя вести, а если начинает проигрывать, бесится так, что может устроить китайскую ничью или заехать сопернику ладьей по физиономии.

— Мат в три хода, — объявил Джей, откинувшись на спинку кресла.

Я быстренько оценил ситуацию на поле и щелчком скинул с доски своего короля.

— Поздравляю. Красивый выигрыш.

— Спасибо.

Джей встал из-за столика, снял с вешалки-распялки мой гермокостюм и почтительно помог облачиться, прежде чем потянулся за своим.

— Кстати, — неожиданно хлопнул он себя по лбу, — совсем из головы вылетело! На днях прилетает моя кузина Мишель. Просто так, навестить блудного братца. Ты не возражаешь, если мы поужинаем втроем в каком-нибудь приличном ресторанчике?

Сказать, что я был поражен, значит ничего не сказать. Подозрительно посмотрев на него, я с любопытством спросил:

— Зачем тебе понадобился я?

Захлопнувшиеся створки воздушного шлюза заглушили его ответ, и диалог возобновился, только когда мы вышли наружу.

— Зачем, Джей? — повторил я вопрос. Щеки его слегка зарумянились, и я чуть было не пожалел, что вообще задал его. Но Джей быстро справился со смущением:

— Понимаешь, шеф, она еще совсем молоденькая и находит нашу профессию... как бы лучше сказать?.. романтичной, что ли?

Я ухмыльнулся.

— Понятно. Можешь не продолжать. К понедельнику постараюсь припомнить пару-тройку захватывающих эпизодов из собственной практики. А если не припомню, сам что-нибудь сочиню. Ладно, пока, парень. Спокойной ночи.

— Спасибо, Нейл. Спокойной ночи.

Я резко оттолкнулся и полетел к стоянке, где меня дожидался мой старый, верный ракетомобиль «хаски». Джей, махнув рукой на прощание, растворился во мраке. Мгновение спустя в ночи засветилась новая звездочка — пламя сопел его ранцевого двигателя. Я еще в кабину забраться не успел, а Джея уже след простыл.

Что поделаешь, молодежь во все времена выбирала скорость. А я человек осторожный и консервативный, поэтому предпочитаю лишние пару минут повозиться, прогревая движок, да и правила движения никогда не нарушаю, хотя, казалось бы, уж мне-то патрульных бояться нечего. Не спорю, ранцевый двигатель — штука хорошая. Быстрее, дешевле, требует меньше ухода и почти столь же безопасен, как «хаски». Но я дожил до восьмидесяти пяти, исповедуя нехитрое правило: тише едешь, дальше будешь, — и привычек своих менять не намерен.

Красный огонек на пульте сменился зеленым, сигнализируя о готовности реактивных двигателей. Я установил режим в четверть мощности, тронул свою колымагу с места и отправился домой.

3

Загородный коттедж на побережье Тихого океана к северу от Сан-Диего.

Седон проснулся рано и вместе с Крисом Саммерсом, исполняющим роль его персонального телохранителя, отправился на пляж встречать восход солнца.

Обычно он спал недолго, а в случае необходимости мог бодрствовать сутками, но тяжелейшая рана, нанесенная Джимми Рамиресом, на время вышибла Танцора из привычного режима. Выжженные лазерным лучом внутренности восстанавливались медленно. Отчасти потому, что Седон категорически отказался от услуг медиков, предлагавших ускорить процесс с помощью введения нановируса. Рекомендуемый ими курс лечения вызывал у него законное подозрение, будучи до мелочей схожим с методикой целителей его родного Мира. Не то чтобы он всерьез верил в подобный исход, но все-таки опасался, что нановирус может каким-то образом ослабить или вовсе нейтрализовать действие «вакцины бессмертия», сохранявшей его тело на протяжении тринадцати тысяч лет.

Седон знал, что наблюдающие его врачи буквально потрясены необыкновенными способностями его организма к регенерации. Он разрешил им заменить большую часть утраченных органов на клонированные, выращенные из его собственных клеток, и даже позволил напичкать себя антибиотиками, но так и не согласился на применение нановируса — самого привычного и действенного в их понимании средства. В начальной стадии лечения отказ больного сильно встревожил медиков. Они не осмелились возражать, но в глубине души были уверены, что тот не выживет.

Седон не оправдал их ожиданий. Провалявшись двое суток в полубеспамятстве, он проснулся на третий день бодрым и ужасно голодным. А еще две недели спустя начал самостоятельно передвигаться и даже выбираться из дома. От страшных ран на животе остались только бледно-розовые шрамы, но и они быстро затягивались, обещая вскоре совсем исчезнуть. Мышцы брюшного пресса, правда, еще болели, отзываясь мучительными спазмами на каждое резкое движение или глубокий вдох, но все это были сущие пустяки по сравнению с тем, что он жив и практически здоров, несмотря на все усилия врагов, пытавшихся его убить. Седон по опыту знал, что до полного восстановления пройдет еще немало времени, и был полон решимости ускорить этот процесс по мере сил.

В четверг он поднялся затемно и отправился на берег встречать рассвет.

Сбросив на руки Крису Саммерсу махровый пляжный халат, расцветкой напоминающий традиционное одеяние Танцора, Седон остался полностью обнаженным. Он подошел к кромке прибоя, испытывая острое сожаление, что не может пока окунуться в воду и всласть поплавать. За долгие годы изгнания и скитаний он совершенно перестал бояться водных просторов и научился находить удовольствие в длительных заплывах, позволяющих на равных побороться со стихией, противопоставляя ей силу, выносливость и расчет. Впрочем, он знал также, что океанские волны, с виду такие ласковые и безобидные, скрывают в глубинах опасность другого рода. Несмотря на титанические усилия Министерства природных ресурсов, даже сейчас, спустя полвека после Объединения, почти все крупные природные водоемы на Земле по-прежнему оставались зараженными и купаться в них не рекомендовалось.

Седон опустился на колени. Чуть влажный песок приятно холодил кожу. Он склонил голову и начал молиться.

Минуло более четырех лет с того дня, когда его извлекли из хронокапсулы. Иногда ему казалось, что за все эти годы ему не выпало ни одной свободной минуты, чтобы просто сесть и поразмыслить. Люди этой эпохи — наполовину дикари в его восприятии — сумели в то же время во многом превзойти достижения Народа Пламени. Но они пока не постигли тайну долгой жизни, и страх перед скорой и неизбежной смертью заставлял их проживать отпущенный им краткий срок в таком сумасшедшем темпе, что даже Седон оказался не в состоянии ему противиться.

Двухнедельный постельный режим был не самым приятным периодом в его жизни, но сослужил и добрую службу, позволив беспрепятственно предаться анализу и оценке окружающего мира, в который его забросило по капризу богов. Седон не стал бы Седоном, если бы еще в ранней юности не научился извлекать рациональное зерно из всех ниспосланных ему судьбой испытаний.

Сегодня он преклонил колени на берегу океана, чтобы проверить на опыте озарившую его сумасшедшую догадку.

За все время изгнания и последующей борьбы за существование он еще ни разу не возносил молитву, окончательно разуверившись после разгрома мятежа в том, что боги когда-нибудь снизойдут до общения с ним. Но в те первые двое суток после ранения, когда он валялся без памяти, бог опять явился ему во сне. Скорее всего, сновидение явилось следствием горячечного бреда, но слишком уж отчетливым было воспоминание.

Максимализм юности давно уступил место скептицизму и практицизму зрелости. Мечты и устремления прежних лет обратились в прах без всякой надежды на воскрешение. Он забыл богов и считал вполне справедливым, что они ответили ему тем же. Но если Безымянному приспичило вдруг вспомнить о еретике Седоне и напомнить тому о совершенном тысячелетия назад прегрешении — что ж, грешник и еретик вовсе не прочь вновь усесться за стол переговоров.

Он стоял на коленях, скрестив руки на груди, неподвижный, как скала, пока не заалел восток под первыми лучами восходящего светила. Серое марево над горизонтом рассеялось, сменившись прозрачной голубизной, прорезанной золотистыми прожилками. Седон освободил мозг от всех посторонних мыслей и сосредоточился на одном — не пропустить момент, когда он вновь услышит глас божий. Солнечный диск поднялся уже довольно высоко, а он все ждал. Свежий бриз охлаждал его обнаженную фигуру, обильно покрытую каплями выступившего пота.

Молчание.

Так и не дождавшись, Седон поднялся с колен и прогулочным шагом направился в сторону Саммерса, терпеливо ожидающего его возвращения с перекинутым через плечо халатом.

У Седона оставался в запасе еще один способ. Безотказный. Еще не бывало случая, чтобы бог не отозвался, когда его применяли. Но сегодня он не собирался этого делать. Последний раз он исполнял Танец Огня более пятидесяти тысяч лет назад по земному летоисчислению и нуждался в предварительной тренировке.

— Прибыл Игрок, мистер Ободи, — сообщил телохранитель, накидывая халат на плечи Седону.

— Очень хорошо, Крис, — одобрительно кивнул Танцор. — А мадемуазель Лавли не звонила?

— Звонила.

После кошмарных событий в Лос-Анджелесе старуха упрямо отказывалась напрямую разговаривать с Седоном и общалась с ним исключительно через посредника.

— Что сказала?

— Ее не устраивает наша трактовка случившегося в «Бэнк оф Америка» побоища. Она отказывается верить, что мисс Даймара — агент миротворцев, и я ее отлично понимаю. В противном случае ей придется признать, что психометрические профили Дэнис сфабрикованы. А их снимала сама мадемуазель Сьерран, второй человек в «Эризиан Клау». Между прочим, при непосредственном участии Беннета Крэнделла, шпиона МС, разоблаченного все той же мисс Даймарой.

Седон усмехнулся:

— Ничего себе узелочек! Прямо замкнутый круг какой-то. Не представляю, как она из него выберется с ее-то параноидальной подозрительностью?

Бывший гвардеец пожал плечами.

— Каллию она в любом случае не сдаст, а до девчонки ей не дотянуться. К тому же ее люди почти не пострадали, да и произошло все так быстро, что никто ничего толком не понял. На мой взгляд, у Лавли не осталось другого выбора, что она косвенно и подтвердила своим звонком. В глубине души она понимает, что Даймара — враг, только не разобралась пока, на чьей она стороне.

— Иными словами, — перебил его Седон, — члены «Эризиан Клау» все же выступят вместе с нами в назначенный срок?

— Думаю, теперь им не отвертеться.

— Разумное решение и приятное известие. — Танцор улыбнулся. — Но самое главное состоит в том, что никто из них до сих пор не сообразил, что Дэнис — урожденная Кастанаверас!

Саммерс согласно кивнул и вслед за Седоном зашагал обратно к коттеджу по усыпанной гравием дорожке.

Вечером того же дня Седон встретился на конспиративной квартире в Сан-Диего с Игроком Сети — очень молодой девушкой лет шестнадцати по имени Мишель Альталома. Мишель его заинтересовала; к тому же он знал, что она принадлежит ко второму поколению Истиннорожденных — небольшой группы геников, созданных в подпольных лабораториях ОДР. По странному совпадению подпольщики начали свою программу всего год спустя после краха пресловутого проекта «Сверхчеловек», осуществлявшегося под эгидой и контролем Миротворческих сил.

Седон уединился с девушкой в библиотеке — среднего размера комнате, оснащенной всякого рода электронной аппаратурой самых современных моделей. Как всегда, находясь в женском обществе, он испытывал некоторые затруднения. Но Мишель заранее предупредили о своеобразном отношении будущего собеседника к особам противоположного пола, поэтому она не стала тратить время на любезности. Когда она вошла, Танцор не поздоровался и не поднялся из кресла. Мадемуазель Альталома последовала его примеру: повернувшись к нему спиной, она раскрыла кейс, разложила на столике какие-то приборы и подключила все это хозяйство к уже имеющемуся в комнате оборудованию. Ее инскин последнего поколения обошелся в умопомрачительную сумму, зато позволял входить в Сеть непосредственно, избавляя от неприятной необходимости уродовать себя вживленными в мозг разъемами.

Седон внимательно оглядел девушку. Натуральная блондинка, стройная, в отличной физической форме и довольно симпатичная, дажепо его собственным стандартам. Не сравнить, конечно, с Каллией или Дэнис, но женщины, сравнимые с мадемуазель Сьерран, встречаются крайне редко, а мисс Даймара, она же Кастанаверас, вообще единственная в своем роде.

Мишель закончила подготовку и уселась напротив Седона. Только сейчас она позволила себе посмотреть на него в упор.

— Итак, мсье Ободи, какая информация вас интересует?

— Я хочу знать все, что касается проекта «Сверхчеловек».

— Очень хорошо, — буднично кивнула девушка. — Сначала резюме или сразу в подробностях?

— Резюме, пожалуйста.

— Финансирование открыто четырнадцатого февраля две тысячи двадцать девятого года по специальному распоряжению Совета Объединения за номером одиннадцать двести двенадцать. Проект «Сверхчеловек» — название неофициальное; официальное звучит следующим образом: «Программа исследования и разработки новейших биотехнологий». Работы велись по восьми основным направлениям, включающим такие, казалось бы, несовместимые области, как генная инженерия, повышение интеллекта искусственным путем и создание киборгов. Наивысшими достижениями занятых в проекте ученых принято считать людей-пантер де Ностри, телепатов Кастанавераса и элитных гвардейцев МС. Сами Миротворческие силы существовали, разумеется, задолго до этого, но первые гвардейцы-киборги появились только в сорок шестом, поскольку ранее просто не имелось технологий для их создания. Все остальные направления были признаны бесперспективными и свернуты в самом начале сороковых годов. Со смертью доктора Жана-Луи де Ностри в сорок четвертом прекратились исследования и в этой области, а его питомцев перебазировали в Нью — Йорк. Сюзанна Монтинье, создавшая первых телепатов, возглавляла свою лабораторию до сорок шестого года, после чего подала в отставку.

В две тысячи сорок втором году произошел главный прорыв в рамках проекта «Сверхчеловек». Карл Кастанаверас, появившийся на свет в тридцатом, достиг половой зрелости. Сейчас уже точно установлено, что проявление телепатических способностей тесно связано с гормональными изменениями организма в подростковом возрасте, но тогда контролировавшие исследования миротворцы только к концу года установили, что юный Карл способен читать чужие мысли. Следующим телепатом стала Дженни Макконел — клон Карла Кастанавераса. За ней наблюдали куда более пристально. В две тысячи сорок седьмом, когда у нее начались менструальные циклы, стало ясно, что у девочки тоже прорезался телепатический дар.

Эти достижения буквально вскружили голову высшим чинам МС, да и не только им одним. В мечтах они видели управляемый ими мир, в котором нет места войнам и революциям; мир, контролируемый преданными Объединению телепатами, заранее предупреждающими о любой попытке инакомыслящих выступить против властей. Финансирование увеличили, программу значительно расширили, а Карл Кастанаверас и его генетическая сестра Дженни Макконел стали, по сути, родоначальниками нового племени телепатов. В две тысячи сорок восьмом году родилось сорок три младенца; в следующем — семьдесят три; еще через год — восемьдесят семь, а в пятьдесят первом — двадцать четыре. К тому времени Карлу исполнился двадцать один год, и он сделался совершенно неуправляемым. У миротворцев появились серьезные сомнения в том, что они смогут в дальнейшем держать в узде всю эту ораву и использовать в собственных целях. Они забили тревогу, и в конце пятьдесят первого года лабораторию закрыли, финансирование прекратили, а всех телепатов передали из ведения Бюро по биотехнологиям в полное распоряжение Миротворческих сил.

— Если не ошибаюсь, первые Истиннорожденные появились на свет уже через год, — заметил Седон.

— Совершенно верно, — подтвердила Мишель. — Эта программа была чем-то вроде ответа на вызов, брошенный проектом «Сверхчеловек». Только не на создание телепатов Кастанавераса, а на начало массового производства элитных гвардейцев-киборгов. Никто из нас не имеет телепатических способностей, да и цели такой не ставилось. Истиннорожденные всего лишь сильнее, быстрее и умнее обыкновенного человека, а также менее восприимчивы к большинству заболеваний, но далеко не в той степени, чтобы посчитать это вопиющим отклонением от нормы и вызвать ответную реакцию со стороны властей. Лишь очень немногих из наших можно назвать гениальными.

— Насколько мне известно, мадемуазель, вы тоже относитесь к числу этих немногих, не так ли?

— Так, — не стала спорить девушка. — А теперь давайте уточним, мсье Ободи, кто конкретно вас интересует: питомцы де Ностри, телепаты или киборги? Вкратце я вам все уже рассказала. Проект «Сверхчеловек» закрыли в пятьдесят первом году. Более поздние события имеют к нему лишь косвенное отношение.

— Телепаты. Пока я болел, просмотрел от нечего делать кое-какие материалы на эту тему. Основное я уяснил, но хотелось бы более детально ознакомиться с этой историей.

— Видите ли, мсье Ободи, деталей этой истории не знает никто, разве что уцелевшие телепаты — если, конечно, кому-то из них посчастливилось выжить. Могу сообщить только те факты, которые имеются в доступных для меня источниках информации.

— Полагаю, этого достаточно, — кивнул Седон. — Продолжайте, мадемуазель Альталома.

— В пятьдесят третьем году у Карла Кастанавераса и Дженни Макконел родились близнецы — Дэвид и Дэнис. В СМИ довольно долго муссировались слухи о том, что в момент ядерной бомбардировки Комплекса Чандлера двойняшек на его территории не было. Существует видеозапись аэрокара Карла, покидающего Комплекс незадолго до взрыва. Есть также официальное свидетельство об обнаружении и безусловной идентификации тела Кастанавераса, найденного рядом с гостиничным номером Советника Джеррила Карсона. Оба были убиты — очевидно, в завязавшейся между ними перестрелке. Единственным из оставшихся в живых Кастанаверасов считается Трент Неуловимый. Он, безусловно, геник, но достоверно известно, что не телепат. Трент родился в две тысячи пятьдесят первом, в числе последних двух дюжин младенцев. Вероятно, произошел сбой в системе контроля, поскольку у остальных подобных отклонений не наблюдалось. Имеются отрывочные сведения о зеленоглазой девушке, с которой Трент сожительствовал летом шестьдесят девятого года, однако они не подкреплены доказательствами и никогда не подвергались серьезной проверке. Слухи, по сути. Заманчиво, конечно, пофантазировать по этому поводу, но в Америке полно девушек с зелеными глазами, и считать подружку Трента дочерью Кастанавераса только на этом основании вряд ли разумно. У Каллии Сьерран, например, глаза такой сочной зелени, каких я еще ни у кого не встречала. Но она не телепат и даже не геник — я однажды просматривала ее генетическую карту.

Седон слегка наклонился вперед, не сводя глаз с сидящей напротив девушки.

— Вы упомянули близнецов, якобы исчезнувших из Комплекса Чандлера перед бомбардировкой. Мальчик и девочка. Так?

— Верно. Дэвид и Дэнис. Если они живы, сейчас им по двадцать три года.

— Оставим пока девочку в покое. Предположим, мальчик жив и вам срочно понадобилось его разыскать. Что бы вы предприняли?

— Ничего, — пожала плечами Мишель. — Абсолютно бесполезная трата времени, мсье Ободи. Поймите, их много лет искали миротворцы, Бюро по биотехнологиям, Трент Неуловимый и его первый Образ в Сети Ральф Мудрый и Могучий; почти наверняка искали Чандлер и Томми Бун, но никому из них, равно как и всем прочим охотникам за пресловутыми двойняшками, ничего не обломилось. Если принять за отправную точку тот факт — никем пока, кстати, не доказанный, — что на момент взрыва Комплекса оба близнеца отсутствовали, мне представляется наиболее вероятным вот какой вариант. Как двум девятилетним детям, которых ищут все, кому не лень, уцелеть во время Большой Беды? Интересный вопрос, не правда ли? Насколько мне известно, до меня им еще никто не задавался. А ответ такой: постараться сделать все, чтобы их поскорее нашли, как это ни парадоксально звучит. Не миротворцы или другие властные структуры, разумеется, но кто-то достаточно могущественный и независимый, чтобы защитить и укрыть от всех остальных преследователей. Насчет Дэвида я сильно сомневаюсь, а вот Дэнис, возможно, жива. Допустим, в шестьдесят девятом именно она была с Трентом. Тогда лучшего покровителя и защитника ей не сыскать. Только я вам сразу скажу, мсье Ободи: если это Трент Неуловимый, на меня не рассчитывайте. Искать спрятанное им в Инфосети придется слишком долго. А у меня всего одна жизнь.

— Понятно. Каковы ваши планы на ближайшие дни, мадемуазель Альталома?

— В понедельник я улетаю с заданием на станцию «На под-пути». Проект «Ретранслятор». Заодно кузена навещу, он там работает.

Седон откинулся на спинку кресла, скрестил ноги и сложил ладони лодочкой. Немигающий взгляд его бледно-голубых глаз ни на мгновение не отрывался от лица девушки и был столь пронзителен, что она невольно смутилась.

— Отлично, — сказал он наконец. — До понедельника осталось три дня. Надеюсь, мы проведем их продуктивно. Будем искать мальчика.

— Мальчика?

— Да. Мне нравятся мальчики, — без тени иронии произнес Седон.

Мишель Альталома потянулась, широко зевнула и капризно заявила:

— Все, не могу больше! Я спать хочу.

— Ступайте ложитесь, — рассеянно бросил Седон, не отрываясь от монитора, на экран которого поступала информация, добытая в ходе предыдущего поиска. — Я прикажу разбудить вас через четыре часа.

Девушка благодарно кивнула, поднялась и вышла из библиотеки. Через несколько секунд в дверь заглянул Крис Саммерс:

— Мистер Ободи?

— Слушаю тебя, Кристиан.

— Джо Тагами хотел бы поговорить с вами. Мы нашли Дэнис... э-э... Даймару.

Седон вскочил на ноги:

— Долго же вы ее искали! Где девчонка?

— У Чандлера, — лаконично сообщил Саммерс.

— Господи, ну сколько можно?! У меня уже в глазах двоится.

— У нас с вами остался всего один день, мадемуазель Альталома. Признаться, я несколько разочарован. Мне говорили, что вы лучший Игрок во всей Организации.

Кровь бросилась ей в лицо.

— А вы сомневаетесь?

Седон окинул ее изучающим взглядом.

— Временами.

— Очень хорошо, мсье Ободи. Тогда вы объясните мне, что я упустила. Я просеяла сквозь мелкое сито всех мужчин подходящего возраста за последние пятнадцать лет. Я влезла в банки данных Департамента общественных работ, Миротворческих сил, Бюро транспортного контроля и даже Министерства по контролю за рождаемостью. Если вы думаете, что это легко, вы здорово ошибаетесь. В МКР охраняют свое грязное белье еще ревностней, чем в Администрации Генсека. Я прошлась по информационным базам подполья. Господи, да где я только не побывала! Не сумела забраться только в архивы Бюро по биотехнологиям, но это в принципе невозможно: их стерегут репродуцированные ИРы. Только не говорите мне, что это противозаконно — сама знаю. Если желаете, можете настучать на них в Департамент наблюдения за Инфосетью. Туда я, кстати, тоже не могу просочиться. Хотите еще? Пожалуйста! Добавьте к этому базы данных правоохранительных и пенитенциарных учреждений, паспортных служб, Бюро переписи населения и частные архивы всех биоскульпторов Восточного побережья. Короче говоря, я проверила по двум параметрам — зеленые глаза и черные волосы — практически всех мужчин Оккупированной Америки в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. Остаются, правда, еще несколько контор типа Бюро по биотехнологиям и ДНИ, которые нелегально прибегают к помощи ИРов или очень сильных Игроков. И если разыскиваемое вами лицо находится под прикрытием одной из них, я могу провести в поиске тысячу лет — и все равно ничего не добиться.

— Ясно. Тогда скажите, кому служат лучшие Игроки? Мишель в изумлении уставилась на Седона.

— Лучшие Игроки не служат никому, мсье Ободи!

— Но вы же служите нам, не так ли?

— Ничего подобного! Я добровольно оказываю вам содействие, потому что разделяю ваши убеждения, хотя формально в Обществе не состою. В противном случае у вас не хватило бы денег, чтобы оплатить мои услуги.

Седон усмехнулся:

— Разумеется. Тогда позвольте сформулировать вопрос по-другому. Каким организациям или частным лицам склонны оказывать добровольное содействие известные вам сильнейшие Игроки?

Девушка задумалась, чуть наклонившись вперед и спрятав лицо в ладонях.

— У вас весьма нестандартный образ мышления, мсье Ободи, — заметила она после длительной паузы. — Ну что ж, попробуем подойти с другой стороны. Среди наших — ваших, я имею в виду, — таких трое, все из числа Истиннорожденных. В «Эризиан Клау» — точно не знаю. Если и есть, то не более одного. То же самое могу сказать о служителях Храма Эриды. Скорее всего, они прибегают к услугам одного и того же человека. Трое или четверо у Католической Церкви. Минимум пятеро находятся за пределами Земли: двое в Поясе астероидов, в Гильдии Вольных Городов, двое в рядах Общины Дальнепроходцев и последний — на Луне. Да, был еще один исключительно сильный Игрок по прозвищу Спидофреник, по слухам исполнявший время от времени заказы крупнейших частных корпораций, но о нем ничего не слышно, с тех пор как Бюро контроля погоды наслало тайфун на участников кругосветного пробега. — Мишель замолчала и снова задумалась. — Пожалуй, больше никого не припоминаю. На службе у Департамента наблюдения за Инфосетью десятки вебтанцоров высочайшего класса, но никто из них не использует собственный Образ, что не позволяет считать их Игроками в общепринятом понимании этого термина.

— Так вы утверждаете, что не можете проникнуть в информационные базы тех организаций, которые только что перечислили? — уточнил Седон.

Девушка вздохнула:

— Извините, мсье Ободи, но меня порой просто поражает ваше невежество. Поймите же наконец, что в Инфосети сосредоточена лишь часть всей информации. Даже в наши дни многие не доверяют защитным компьютерным системам и предпочитают хранить действительно важные и секретные сведения либо на других носителях, с Сетью никак не связанных, либо вообще у себя в голове. И добыть их можно только физически, выкрасть из сейфа или вытрясти из конкретного человека. Классический пример — база данных Налоговой службы. Односторонняя связь. Все, что вы можете, — это отправить им чек посредством Инфосети. Налоговая служба и другие криминальные структуры...

— Другие криминальные структуры? — перебил ее Седон. Мишель Альталома посмотрела на него внезапно округлившимися глазами:

— Шутка. Всего лишь шутка, мсье Ободи. Я сама не люблю фискалов — да и кто их любит? — но у меня и в мыслях не было всерьез сравнивать Налоговую службу с такими действительно преступными организациями, как Синдикат, Корпорация или Старая Мафия. Хотя методы защиты своих секретов у них почти полностью совпадают.

Седон молчал, задумчиво разглядывая притихшую девушку.

— Скажите, мадемуазель, — снова заговорил он после продолжительной паузы, — если вы получите доступ в базы данных вышеупомянутых организаций, это поможет нашему поиску?

— Налоговой службы?!

— Не только. Еще Синдиката, Корпорации и Старой Мафии.

— Вы смеетесь надо мной, мсье Ободи?!

— Поможет или нет?

— Ну-у, во всяком случае, не повредит.

— Тогда отправляйтесь спать, мадемуазель Альталома. К утру я обеспечу вам доступ.

— Вы настолько влиятельны в преступном мире? Вы итальянец, да? Мафиози?

— Идите спать, — повторил Седон.

— Мафия, Синдикат, — это ладно, это понятно, — не унималась девушка. — Но каквы заставите поделиться сведениями ищеек из Налоговой службы?

— Мы живем в оккупированной стране, мадемуазель. В Налоговой службе и Налоговой полиции тоже служат чистокровные американцы, которым небезразлична судьба их родины. Кроме того, я собираюсь сделать им предложение, от которого они не смогут отказаться. Спокойной ночи. До завтра.

В десять часов двадцать две минуты утра двадцать первого июня две тысячи семьдесят шестого года Мишель Альталома чуть ли не подпрыгнула в своем кресле и изумленно воскликнула:

— Пусть меня трахнут бензопилой, если это не тот, кто нам нужен! Как вы угадали, мсье Ободи? Седон даже бровью не повел.

— Докладывайте, — коротко бросил он.

Девушка не сразу отреагировала на приказ. Некоторое время она сидела с закрытыми глазами, выпрямившись и расправив плечи. Когда она снова заговорила, слова полились из нее быстрым, бурным потоком, словно где-то внутри прорвало плотину:

— Мужчина. Белый. Возраст — около двадцати пяти. Еще подростком прибился к итальянцам, но пять лет назад выкупил свой контракт. До этого они заставляли его толкать электрический экстаз в нью-йоркской подземке. Идиоты! Все равно что забивать гвозди электронным микроскопом. Он с блеском это доказал, обретя независимость. Обосновался в Нью-Джерси на самой границе с Кэмденским Протекторатом и открыл собственную букмекерскую контору. Не прошло и года, как он вытеснил с этой территории Ларри Фарильо и прибрал к рукам всех его клиентов, несмотря на тот факт, что три поколения Фарильо владели этим бизнесом на протяжении почти восьмидесяти лет. Ларри, естественно, поклялся примерно наказать нахального новичка. Никто не знает, что произошло в действительности, только Фарильо бесследно исчез, а вместе с ним его мать, жена, любовница и трое взрослых сыновей. С мафией молодой человек договорился, с родственниками Фарильо отношения уладил, отчисления производит без задержки, и никто ему больше не угрожает. Есть сведения, что он «сидит на проволоке», — еще с той поры, когда работал в метро.

— Какого цвета его глаза?

— Голубые. — Мишель сосредоточилась. — Нашла! В четырнадцать лет изменил цвет глаз с зеленого на голубой. В принципе ничего необычного — в те годы многие проделывали такую же косметическую операцию в связи со всеобщей истерией, — но вкупе с другими имеющимися на него данными...

— Имя?! — нетерпеливо оборвал ее Седон.

— Дэвид. Дэвид Занини.

— Благодарю вас, мадемуазель Альталома. Желаю вам приятно и с пользой провести время на станции. Это ведь вы, кажется, разрабатывали программу захвата «На полпути»?

— Я, — подтвердила девушка, укладывая в кейс привезенное с собой электронное оборудование.

— Вы проделали великолепную работу и внесли неоценимый вклад в наше общее дело, мадемуазель, — слегка наклонил голову Седон. — Счастливого пути.

Мишель остановилась в дверях и повернула голову.

— Я знаю, что вы педик, мсье Ободи. Мне на это плевать, я человек без предрассудков. Но вам не помешало бы научиться относиться к женщинам более уважительно. Как к равным. Или хотя бы не показывать виду, что вы считаете нас полным дерьмом. Я наблюдала за вами все эти дни. Временами вы забывали о том, что я не мужчина, и становились даже симпатичным.

Гримаса гнева исказила на миг бесстрастные черты Танцора, но, когда он прислушался к своим ощущениям, с удивлением обнаружил, что реакция в данном случае чисто рефлекторная и в действительности он не питает к ней неприязни за дерзкие слова в его адрес.

— Спасибо за совет, мадемуазель Альталома. Постараюсь им воспользоваться. Я искренне благодарен вам за помощь.

— Всегда к вашим услугам, мсье, — бросила через плечо Мишель и вышла из комнаты.

4

С первого взгляда мне показалось, что кузина Джея Мишель — или Шель, как он ее ласково называл, — потрясающая красотка и столь же потрясающая дура.

Мы заказали ужин в «Пузырях» на шесть часов вечера. Это самый известный и дорогой ресторан на станции. Мне дважды случалось бывать здесь, но оба раза по долгу службы — обедать или ужинать в таких заведениях мне не по карману. Нам отвели отличный столик в периферийном пузырьке, откуда открывался замечательный вид на Землю. Старушка висела прямо у нас над головами во всем своем великолепии. Не скрою, я рассчитывал на хорошее место и безупречное обслуживание, когда делал заказ. Сомневаюсь также, что мне предъявят счет по окончании ужина. Среди обитателей «На полпути» не наберется и полудюжины обладающих сравнимыми с моими властью и влиянием. Не в моих принципах злоупотреблять привилегиями служебного положения, но в исключительных случаях ими можно и поступиться. Сегодня, на мой взгляд, был как раз такой случай.

Я по натуре человек замкнутый, необщительный. Но даже если бы было наоборот, занимаемая мною должность плохо совместима со склонностью к шумной компании или вращением в светских кругах. Руководитель службы безопасности одной из крупнейших корпораций Системы мало чем отличается от шефа полиции земного мегаполиса. В сущности, обоим приходится решать одинаковые проблемы, если не считать чисто специфических, обусловленных различными условиями существования. Я имею в виду тяготение, атмосферу и все такое прочее. И если проявить хоть малейшую неосторожность, не успеешь оглянуться, как окажешься в долгу у каких-нибудь бизнесменов с капиталами сомнительного происхождения или, не дай бог, криминальных авторитетов. Я и в «Горную долину» продолжаю ходить только потому, что за все время нашего знакомства Рик ни разу не предложил мне даже кофейку выпить «за счет заведения». Он уважает во мне платежеспособного клиента, а я за это уважаю Рика и его кафе.

Столики в «Пузырях», даже сравнительно дешевые в центре, откуда обзор намного хуже, заказывают за несколько месяцев. Чтобы посадить нас троих, управляющему наверняка пришлось аннулировать чей-то заказ. Из центрального зала к периметру проложен ажурный сорокаметровый мостик. Все периферийные пузырьки абсолютно прозрачны, равно как столы и кресла внутри них. Со стороны кажется, что посетители, сервировка и блюда парят в пространстве.

Я встретил Джея и Шель в холле ресторана. Они разделись в гардеробе, а я свой гермокостюм сдавать не стал. Свернул потуже и сунул под мышку. Джей неодобрительно покосился на меня — должно быть, посчитал параноиком, — но промолчал.

Ну и пусть считает!

Он подхватил кузину под руку, и мы все последовали в зал за величественным метрдотелем в расшитом золотом фраке.

Я уже говорил, кажется, что Джей просто красавчик? Так вот, в паре со своей сногсшибательной сестричкой он дал бы сто очков вперед самому Аполлону, а Мишель без труда затмила бы собой Афродиту и Артемиду, вместе взятых. Мой заместитель ради такого случая постригся, побрился и разоделся в пух и прах. Один только смокинг белого шелка обошелся ему минимум в сотню кредитов. Я посчитал нетактичным спрашивать, от кого из них так изумительно воняет, но ничуть не сомневался, что окутавшая меня волна тонких ароматов имеет прямое отношение к городу Парижу. И отнюдь не к тому, что в Техасе или Иллинойсе.

Никогда не считал себя знатоком и ценителем мужской красоты, да и женской тоже, честно признаться, но скажу откровенно: на фоне Мишель ее двоюродный братец безнадежно проигрывал. В облегающем черном платье, высоких черных сапожках, черных перчатках до локтей и умопомрачительной шляпке, словно выхваченной прямиком из «Завтрака у Тиффани», эта грациозная миниатюрная блондинка заставила затрепетать от восхищения даже такого старого пердуна, как ваш покорный слуга. Я не стал говорить Шель, что она удивительно похожа на молодую Мэрилин Монро — вряд ли это имя знакомо ее поколению.

Кожа нежная, бархатистая и такая гладкая, какая бывает только у очень юных или недавно прошедших курс регенерации. Будто первый распустившийся весенний листочек с едва заметными прожилками кровеносных сосудов. Профессиональный макияж, выгодно подчеркивающий бездонные синие глаза, сияющие сапфировыми звездами. И в довершение ансамбля — сережки с крупными изумрудами безупречной огранки. В общем, выглядела она так, словно только что сошла с подиума одного из самых фешенебельных модельных агентств.

Наваждение рассеялось, стоило ей сделать несколько шагов.

Джей предусмотрительно присобачил к подошвам ее сапожек магнитные накладки, но бедняжка впервые в жизни пребывала в невесомости, и это было так комично, что я все губы искусал, чтобы удержаться от смеха. С грехом пополам мы все-таки добрались до своего столика и сделали заказ официанту. Человеку, естественно, — в «Пузырях» обслуживание только на высшем уровне.

Мишель, до этого момента не закрывавшая рта, внезапно притихла. Я-то знаю почему: девочку до глубины души потрясла открывшаяся ее взору фантастическая панорама. Ресторан находится на самой окраине. Раньше он располагался ближе к центру, но его перенесли в связи с развернувшимся строительством. Отсюда видно все: Земля, Луна, «На полпути», мириады неподвижных звезд и медленно перемещающиеся среди них бортовые огни грузовых и пассажирских судов.

А еще очень хорошо видна семикилометровая сигара «Единства» — самая большая рукотворная структура на всей станции. Шель сразу углядела линкор и ткнула пальчиком:

— А это что такое?

— Это крупнейший боевой корабль за всю историю.человечест-ва, — объяснил я. — С его помощью наши правители рассчитывают добраться до других планет и покорить их. «Единство» заложили в семьдесят втором и планируют запустить в семьдесят девятом.

Что-то ей не понравилось в моем ответе. Мишель озабоченно покачала головой:

— И они строят его здесь, на станции?

— Ну да. Где же еще его строить? «На полпути» идеально подходит.

— Но я слышала, что террористы не прекращают попыток уничтожить корабль.

— Было такое дело пару раз, — нехотя признал я. — Только если убрать его отсюда и завершать сборку в открытом космосе, «Единство» почти наверняка взорвут. Видишь ли, детка, верфь расположена в центре густонаселенного жилого массива, а у противников строительства совести существенно больше, чем у тех же миротворцев. Вот они и воздерживаются пока.

— Пока? А если они все-таки атакуют? Гильдия или Даль-непроходцы?

— Тогда половина населения «На полпути» отправится в последний путь, и на Земле неделю будут идти метеоритные дожди из трупов.

Грубовато, конечно, с моей стороны, но меня эта девчонка уже достала своей простотой.

— Успокойся, Шель, — улыбнулся Джей, ласково погладив сестру по плечу. — Ничего подобного никогда не случится. Мы об этом позаботимся. Ты же мне доверяешь?

— Доверяю... — с сомнением в голосе пробормотала девушка.

Тут нам принесли закуски, и этот никчемный разговор сам собой прекратился, что меня несказанно обрадовало. Ужасно не люблю, когда меня тычут носом в дерьмо. Я и без нее знаю, что мы сидим тут как на пороховой бочке, только слезть с нее не можем. Вообще-то я не рассчитывал долго задерживаться в обществе молодых людей и договорился с секретаршей, чтобы та мне звякнула часиков в восемь. Тогда можно будет с чистой совестью сослаться на срочный вызов и смыться, а кузен с кузиной пускай любуются Вселенной и предаются романтическим воспоминаниям.

Моим планам досрочно покинуть ресторан не суждено было сбыться. За десертом и кофе завязалась такая острая полемика, что мне пришлось произвести срочную переоценку своего первоначального мнения об умственных способностях мадемуазель Альталомы. Не то чтобы меня это сильно удивило — по-настоящему умные женщины никогда не торопятся раскрывать все свои карты при первом знакомстве, гораздо выгоднее поначалу прикинуться дурочкой, чем сразу отпугнуть мужика своим интеллектуальным превосходством. В дни моей юности это был излюбленный прием стареющих школьных учительниц, библиотекарш и прочих тружениц умственного труда, желающих заполучить хоть завалящего, но все-таки своего собственного мужа. Или по крайности любовника. Сейчас его используют реже, и это, на мой взгляд, признак прогресса. Меня поразило другое: откуда у этой юной красавицы взялись такие глубинные познания в человеческой психологии вообще и мужской в частности?

— Послушайте, — вновь заговорила она, слопав подряд огромное красное яблоко и пару свежайших эклеров, — предположим, группа боевиков Гильдии произведет нападение на «Единство». Как по-вашему, мсье Корона, такой акт будет оправданным с их стороны?

— Прежде всего, это будет враждебный акт, равнозначный объявлению войны. Они никогда не совершат подобную глупость.

— Нет, вы сначала ответьте, оправданный или нет? — не позволила мне уклониться от ответа Мишель.

Я переглянулся с Джеем, тот беспомощно развел руками.

— Хороший вопрос. Ни для кого не секрет, зачем нужен Объединению этот корабль. Только давайте рассмотрим проблему с обеих сторон. Если стремление распространить влияние и власть Объединения на дальние планеты Солнечной системы влечет за собой благо для всего человечества, оправдать уничтожение «Единства» никак нельзя. В противном случае это акт самозащиты, вполне оправданный с точки зрения морали.

Девушка удовлетворенно кивнула.

— Тогда скажите, морально ли строить корабль, напрямую угрожающий интересам независимых государственных образований, в самом центре города, используя в качестве живого щита сотни тысяч ни в чем не повинных граждан?

— Извини, детка, это уже наводящий вопрос, — усмехнулся я. — Я возглавляю службу безопасности «На полпути» и политикой не занимаюсь.

— Никто не заставляет вас выступать публично, но вы же имеете право высказать собственное мнение в частной беседе, разве не так? — не отставала Мишель.

Тут я просто не выдержал и расхохотался. Даже Джей не удержался от улыбки.

— Пойми, крошка, стоит мне начать высказывать собственное мнение в частных беседах, я вылечу со службы с такой скоростью, что у тебя голова закружится. И у меня тоже. Вы мне лучше расскажите, ребята, какие у вас на завтра планы?

Джей с облегчением перевел дух. Похоже, сестренка и его здорово напрягла.

— С утра мы с Шель отправляемся на экскурсию. Хочу показать ей местные достопримечательности. А днем мы собирались полетать.

— Ты еще обещал провести меня на ретрансляционную станцию, — напомнила девушка.

Мои брови сами собой поползли вверх.

— На PC?! Что ты там потеряла, детка?

— В следующем семестре мне предстоит изучать курс контроля транспортных потоков Инфосети. А через станцию «На полпути» проходит более двух третей информационного трафика. — Мишель пожала плечами. — Всегда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. По крайней мере развлекусь немного.

— Странные у тебя развлечения, малышка, — проворчал я. — Ты это серьезно?

— Еще как! — в один голос ответили брат и сестра; мне показалось, правда, что голос Джея прозвучал как-то уныло. Я посмотрел на него в упор, он потупился и чуть слышно сказал:

— Она Игрок, Нейл.

Меня как обухом по башке шарахнуло. С минуту я сидел, проглотив язык и растерянно переводя взгляд с одного на другую.

— Вы не шутите, ребятишки? — недоверчиво спросил я, немного овладев собой. — Ты имеешь в виду, парень, что твоя кузина умеет... как это называется, дай бог памяти... танцевать в Сети?

— Он имеет в виду, — холодно произнесла мадемуазель Аль-талома, — что я Игрок. Один из лучших в Системе.

Ну и штучка! Шестнадцать лет, а палец в рот не клади... Только я тоже не лыком шит.

— То есть у тебя и Образ зарегистрированный имеется, да? — опять прикинулся я дурачком.

Уверен, она просекла, что я не имя ее Образа узнать пытаюсь, а просто интересуюсь, есть ли он у нее в принципе, но слишком уж быстро и энергично она головой замотала.

— Не совсем так, мсье Корона. Я написала программу, разумеется, но пока воздерживаюсь запускать ее в Сеть. Слишком часто светиться, танцуя со своим Образом, — это тактическая ошибка. А те Игроки, которые занимаются этим, ради того чтобы развлечься или размяться, по-моему, просто идиоты.

Я изобразил недоумение:

— Не понимаю. Всегда считал, что главное назначение Образа— помогать создателю лучше ориентироваться и перемещаться в Инфосети. Не вижу ничего страшного в том, если он примелькается и станет легкоузнаваемым.

— Хорошо, попробую объяснить, в чем загвоздка, — вздохнула Мишель. — Вы ведь смотрите на досуге сенсабли?

— Конечно.

— Если вы поставите сенсабль, где играет Сельстрем, вы отличите его от другого актера, даже если на диске нет названия, имени режиссера и списка исполнителей главных ролей?

Пять минут назад я поставил бы десять к одному, что она не видела ни одного сенсабля с Сельстремом в главной роли.

— С первого взгляда.

— В созидающей Образ программе содержится порядка двадцати тысяч определяющих позиций, добрая половина которых отражает персональные вкусы автора. Еще никому не удавалось полностью удалить из Образа признаки собственной индивидуальности. Приведу самый известный пример. Трент Неуловимый создал свой первый Образ — Ральфа Мудрого и Могучего — в одиннадцать лет. В шестьдесят втором, во время Большой Беды, они потеряли друг друга. Лет шесть спустя в Сети появился новый Образ по имени Джонни Джонни. Ищейки из Департамента наблюдения за Инфосетью этот момент проворонили, а вот самые старые и опытные Игроки быстро смекнули, что программы для Джонни Джонни и Ральфа писал один и тот же человек. Хотя между одиннадцатилетним мальчиком и семнадцатилетним юношей дистанция огромного размера, наметанный глаз этих зубров Сети позволил им сразу отождествить оба Образа. Можно написать новую программу, можно написать десять новых программ, но рано или поздно тебя все равно опознают. Поэтому лучший способ сохранить инкогнито — это не мельтешить. Как только приобретаешь широкую известность, сразу утрачиваешь свободу маневра.

— Шель у меня умница, Нейл! — Джей аж напыжился от гордости.

Я неторопливо поднялся из-за стола, ощущая на себе вопросительный взгляд девушки, коротко поклонился и сказал:

— Мадемуазель Альталома, счастлив был познакомиться. Льщу себя надеждой еще раз увидеться с вами до вашего отъезда.

Малютка закусила губу, картинно взмахнула ресницами и скромно потупила глазки. Могу себе представить, сколько часов она провела перед зеркалом, репетируя этот трюк! Но меня на мякине не проведешь, и я успел заметить пляшущих в глубине ее зрачков веселых чертиков. Чуть привстав, она чинно просюсюкала:

— Благодарю вас, мсье Корона. Мне тоже было очень приятно.

Я снял со спинки кресла свой гермокостюм, отмахнулся от официанта, возжелавшего помочь мне его напялить, и кивнул на прощание:

— Спокойной ночи, ребятки. Увидимся на службе, Джей.

— Спокойной ночи, Нейл.

— Спокойной ночи, мсье Корона, — нежно и очень тихо, почти шепотом, проворковала Мишель.

Уже на подлете к дому до меня дошло наконец, кого напоминает мне очаровательная кузина Джея.

Танни.

Танни, озарившую собой мое последнее лето в родном городе.

Потом я записался в морскую пехоту и вспоминал о ней все реже и реже. А последние лет пятнадцать вообще не вспоминал.

Ей тоже было шестнадцать.

Даже не знаю, почему воспоминание о ней нагнало на меня такую тоску. Быть может, по той причине, что после Танни в моей жизни больше не было ничего, что казалось столь же незыблемым и постоянным, как наша любовь?

Я включил тормозные двигатели и очень плавно свернул за угол. Старый, мудрый, предусмотрительный и всегда осторожный Нейл Корона.

Старый...

Наряду с Джеем и Василием Марк был единственным, кто знал код и имел беспрепятственный допуск в мое логово. Система безопасности предупредила меня о его присутствии в доме примерно за квартал и сообщила, что он прибыл около часа назад. Меня это несколько озадачило. Марк — трудоголик, обычно он задерживается в офисе до позднего вечера. Сейчас еще нет девяти, а это значит, что он сорвался с места где-то в начале восьмого. Очень странно!

Остановившись, я увидел в парковочном шлюзе для гостей роскошный служебный ракетомобиль Паккарда, а внутри салона— двоих его телохранителей. Все же он большая скотина. Мелкие подлянки вроде этой — главная причина того, что персональные бодигарды надолго у него не задерживаются. Прямая солнечная радиация — очень скверная штука, и тем, кто подвергается ей продолжительное время, грозят большие неприятности в виде рака, бесплодия и появления детей с нестандартным набором конечностей и внутренних органов.

Я загнал «хаски» в мой личный гараж, расстегнул ремни безопасности, удостоверился, что страховочный шнур прочно закреплен в замке, и только тогда выбрался из машины. Аккуратно ступая по намагниченной плоскости площадки, я протопал к гостевому шлюзу и заглянул в боковое окно мобиля. К моему изумлению, внутри оказались не телохранители Марка, а двое парней из моего собственного департамента. Агенты Лопес и Маккарти, если верить бейджикам у них на груди. Оба поступили на службу не так давно, и я их пока плохо знал. Постучав себя по шлему, я показал им два поднятых вверх пальца — условный знак обоим переключить шлемофоны на второй канал связи.

— Привет, шеф, — первым откликнулся Лопес.

— Привет, ребята. Давно жаритесь на солнышке?

— Битый час загораем, — раздраженно проворчал Маккарти.

— Тогда слушайте мою команду. Быстренько выметайтесь из этой консервной банки и дуйте ко мне на кухню. Сами найдете?

— Вряд ли, шеф, мы тут в первый раз.

— Ничего страшного, следуйте инструкциям охранной системы, и с вами ничего не случится. Если проголодались, возьмите что-нибудь пожевать в холодильнике. Кофейку попейте. Кофе у меня отменный, бразильский.

Помимо кофе я держал на кухне солидный запас вина, виски и пива, но упоминать об этом не стал. Если эти двое соблазнятся халявной выпивкой в доме начальника в рабочее время, значит, они настолько тупы, что их необходимо срочно депортировать обратно на Землю.

— Спасибо, шеф! — повеселевшими голосами хором гаркнули агенты; после короткой паузы Маккарти осторожно спросил: — Вы долго будете беседовать с хозяином, мсье Корона?

— Черт его знает!

Я миновал входной шлюз и отправился на поиски Марка. Долго искать не пришлось. Он сидел в моем кабинете за моим письменным столом, привольно развалившись в моем любимом кресле и лениво взирая на экран монитора моего компьютера.

— Привет, Нейл.

Я аккуратно расправил гермокостюм, повесил на распялку и засунул в вентиляторный шкаф, чтобы получше проветрился.

— Проваливай из моего кресла, Марк, — буркнул я вместо приветствия.

Такое обращение его явно покоробило, но он послушно встал и пересел на софу в противоположном углу комнаты.

— Нам надо поговорить, Нейл, — заявил Марк.

— Без дураков? — Я бросил свой смокинг на спинку стула, скинул ботинки и со вздохом облегчения плюхнулся на мягкое кожаное сиденье. — Или тебе нужна моя отставка? Если так, считай, она у тебя в кармане.

Марк чуть не поперхнулся. Он пришел торговаться — это я с первого взгляда уяснил. Что-то ему от меня было нужно — что-то важное, — иначе этот разговор состоялся бы в его кабинете. И наверняка рассчитывал застать меня настороже и в меру рассерженным, но никак не ожидал, что я разозлюсь на него по-настоящему. А главное — не понимал за что.

— Какая муха тебя укусила, Нейл?

— Эту муху зовут Марк Паккард! — отрезал я холодно. — Ты оставил в машине двух моих парней на целый час, даже не подумав, каково им там торчать на солнцепеке, пока ты тут нежишься в холодке и безопасности. Ты не имеешь права использовать моих людей в качестве телохранителей без моего согласия. Это первое. Они люди, а не роботы, и забывать об этом, подвергая их без нужды прямому воздействию солнечной радиации, по меньшей мере безответственно. Это второе. — Я намеренно повысил голос, изображая праведный гнев. — И последнее. Во всем этом долбаном городишке у тебя только один настоящий друг. Но если ты еще раз продемонстрируешь на публике, какой у тебя послушный и ручной сторожевой пес, останешься с Тони и прочими жополизами. А теперь выкладывай, что тебя так сильно напугало.

Я редко прибегаю к такому грубому давлению. Марк — человек необыкновенно чуткий и проницательный. У него практически нет слабых мест, но открытая агрессивность иногда заставляет его теряться и раскрываться. Если он меня когда-нибудь раскусит, метод перестанет срабатывать, но, пока этого не произошло, прямая атака остается единственным известным мне способом хоть как-то на него повлиять. Насчет «единственного друга» я переборщил. Мы с Марком, конечно, друзья, но не настолько близкие, чтобы и дня в разлуке ле перенести. На этот пунктик без особой необходимости лучше не напирать — я сам видел, что случалось с людьми, искренне полагавшими Марка своим другом.

С другой стороны, он способен на проявление порядочности, сострадания и других достойных человеческих качеств.-Правда, только в тех случаях, когда подобное проявление не затрагивает его личных интересов. Я не раз наблюдал, как он приказывал водителю остановиться, выходил из мобиля и подробно объяснял явно заблудившимся туристам, как добраться до нужного им места. Не ради рекламы или имиджа, а просто потому, что у него оказалось немного свободного времени. 'Но рассчитывать на альтруизм Марка столь же ненадежно, как на его дружеское отношение. В этом плане он напоминает человека, принесшего домой подобранного на дороге бездомного щенка, а неделю спустя, когда обнаружилось, что щенок требует внимания и заботы и отнимает слишком много времени, отдавшего его усыпить.

Как бы там ни было, но сегодня мне снова удалось пробить брешь в его обороне. Подавив раздражение, Марк пояснил:

— Извини, Нейл, — мне пришлось отдать своих телохранителей в распоряжение Александра Моро. Он сейчас находится на ретрансляционной станции Инфосети...

Вот тут я взорвался уже по-настоящему. Даже из кресла выскочил и забегал по кабинету.

— Какого черта?! Почему я только сейчас об этом слышу? И почему я должен узнавать о прибытии внука Жюля Моро из посторонних источников, а не официальным путем?

— Сядь! — рявкнул Марк. — Он прилетел сегодня, четыре часа назад, на собственной яхте. Инкогнито.

— Могу я продолжать?

Я злобно зыркнул на него, но вернулся на свое место.

— Ладно, давай дальше.

— Я не мог прикрепить к нему агентов службы безопасности; Моро прибыл как частное лицо, и сам попросил меня, чтобы это не афишировалось. За оставленных на стоянке твоих ребят прошу прощения. И перед ними извинюсь, обещаю. Просто из головы вылетело — слишком многое навалилось. Теперь гастроли. К сожалению, они нам необходимы.

— Тебе потребуются чертовски веские доводы, чтобы убедить меня, — проворчал я.

Марк глубоко вдохнул.

— Миротворческие силы намереваются объявить на орбитальной станции военное положение.

Не знаю, сколько я просидел, пялясь в ковер, пока в ушах не утих рокот океанского прибоя. Мне порой кажется, что вся моя жизнь так или иначе связана с миротворцами. Сначала я с ними дрался, потом попал к ним в плен, долгое время скрывался от них, а последние несколько десятилетий тесно контактирую на профессиональной основе.

Придя в себя, я поднял голову и посмотрел на Марка. Весь гнев куда-то испарился, уступив место непомерной усталости и угнездившемуся где-то глубоко внизу живота холодному, липкому комку страха перед неотвратимостью скорого краха всего того, чему я служил и во что верил.

Я вяло кивнул:

— Понятно.

— Не мне тебе объяснять, какие катастрофические последствия сулит это нам обоим. Совет директоров немедленно лишит меня полномочий. Пойми, Нейл, я родился здесь и не могу эмигрировать на Землю. Но даже если бы мог, чем я буду там заниматься? Во всей Системе есть только одно место, идеально соответствующее моим способностям и деловым качествам, и я его уже занимаю. Если они меня выкинут, мне останется либо уйти на пенсию — это в пятьдесят два года! — либо все бросить и попытать счастья в Гильдии Вольных Городов. У тебя перспективы еще более мрачные. Твоему сводному братцу припаяли пожизненное за терроризм; ты тоже в свое время отбывал срок. — Я никогда ему об этом не рассказывал, но ничуть не удивился тому, что Марку известны столь пикантные подробности моей прошлой жизни. — Если у нас введут военное положение, — продолжал он, — миротворцы опять посадят тебя за решетку. И посадят надолго, а то и вовсе казнят. Последнее, конечно, маловероятно, но, если на станции начнутся волнения в связи с Трехсотлетием, им будет несложно обвинить в этом тебя, объявить членом ОДР и поставить к стенке. — Марк внезапно наклонился вперед и закричал во всю глотку так, что у меня в ушах зазвенело: — Да ты меня вообще слушаешь или тебе плеватъ!

— Слушаю, слушаю, не ори, — поморщился я.

Марк облегченно вздохнул и снова откинулсяна спинку софы:

— Очень хорошо, а то я было подумал, что ты заснул. А сейчас выслушай самое интересное. Идею с гастролями Марсианского Цирка предложил не кто иной, как Шарль Эддор.

Я уже привык к ошеломляющим известиям, поэтому даже бровью не повел.

— Неужели?

— Клянусь! Таким образом мы продемонстрируем всем, что в нашей епархии спокойствие и порядок, а наши симпатии к патриотам Оккупированной Америки настолько ничтожны, что мы позволяем себе принимать Марсианский цирк, в то время как они отмечают свой величайший юбилей за последние сто лет. А миротворцев, желающих прибрать к рукам «На полпути», выставим на посмешище.

— Но зачем это Эддору?

— Ты в политике-то разбираешься?

— Слабо.

Марк вздохнул:

— Ладно, сейчас растолкую. Постараюсь покороче, чтобы не напрягать твои усталые мозги. У Генсека Эддора серьезные трения с руководством МС. Он озабочен их растущим влиянием и совсем не заинтересован в том, чтобы к ним в лапы попал один из ключевых экономических узлов Системы. А это, как ты понимаешь, произойдет сразу после того, как «На полпути» начнет существовать по законам военного времени.

— Да с чего они вообще взбеленились? Столько лет мы с ними не конфликтовали, каждый знал свое место, а тут на тебе!

— Я сам точно не знаю, — неохотно признался Марк. — Прошел слушок, что террористы готовят диверсию на нашей ретрансляционной станции Инфосети. Возможно, именно это послужило предлогом для их активизации. В ДНИ уверены, что слухи небезосновательны, и полагают, что атака PC будет приурочена к Четвертому июля. Это одна из причин неофициального визита Александра Моро. Он привез с собой группу опытных вебтанцоров, которые уже сейчас проверяют и перепроверяют все возможные варианты вторжения.

— Короче говоря, — подвел я итог, — ради того чтобы избежать комендантского часа и прочих прелестей военного положения, мы приглашаем в город циркачей.

— Точно, — согласился Марк.

— Ничего более идиотского я в жизни не слыхал!

— Но это чистая правда, Нейл.

— Только поэтому я и верю тебе.

5

Его телохранители были лучшими из всех, кого предлагали на выбор частные охранные агентства, и обошлись в круглую сумму. Один раньше служил в МС, другой вышел в отставку в чине коммандера Космических сил. Перед отлетом в Сан-Диего Дэвид лично переговорил с каждым и предупредил, что ради спасения его жизни они должны быть готовы без колебаний отдать свою.

Естественно, они согласились. Дэвид всегда приводил такие убедительные аргументы, что с ним невозможно было не согласиться.

Предстоящая встреча его тревожила. Дэвид терялся в догадках, зачем он вдруг понадобился бывшему сутенеру, непонятным образом оказавшемуся во главе «Организации Джонни Реба». Преподнесенная посланцем Старой Мафии из Нью-Йорка версия, что Ободи якобы желает закупить большую партию «проволоки» для поднятия духа мятежников перед сражением с миротворцами, показалась ему малоубедительной. Он бы с удовольствием отказался от поездки, но тот же посланец недвусмысленно предупредил, что в этом случае на него сильно обидятся очень уважаемые люди. А воевать со всеми Семьями сразу у Дэвида не было ни желания, ни ресурсов.

Ободи гарантировал безопасность, и все же скорое свидание с ним вызывало сильнейшее беспокойство.

Дэвид уже шесть лет как перестал торговать электрическим экстазом, а его собственное пагубное пристрастие было слишком широко известно, чтобы кому-то из посвященных могло прийти в голову консультироваться с ним по этому поводу. Иначе говоря, никакого смысла во всей этой затее не просматривалось. Разве что Ободи удалось как-то пронюхать...

Но об этом Дэвид старался не думать.

Пара шестерок встретила его на выходе из аэровокзала. Дэвида усадили в роскошный черный лимузин с тонированными стеклами. Он выждал удобный момент и прикоснулся к обоим молодым людям. Так легко и поверхностно, как только смог. Они не входили в ближайшее окружение лидера подполья, а о Дэвиде знали только, что его надлежит встретить и препроводить куда сказано. Он приказал им отдать оружие и сесть впереди, сам же с телохранителями расположился на заднем сиденье.

Лимузин быстро домчал их до окраины Сан-Диего. Еще в аэропорту Дэвид перенастроил тонировку стекол со сплошной на одностороннюю, чтобы со стороны казалось, будто ничего не изменилось. Помимо шестерок Ободи вполне мог заслать еще пару-тройку соглядатаев. Город ему не очень понравился: типичный нью-йоркский пригород.

Только почище.

Аэрокар опустился на крышу небольшого сорокаэтажного здания, выходящего окнами фасада на просторную площадь и простирающуюся почти сразу за ней во всю ширь горизонта

зеленовато-голубую равнину Тихого океана. День выдался ветреный, но ясный, и Дэвид ненадолго задержался, чтобы полюбоваться игрой солнечного света в волнах и белыми барашками на их гребнях.

Прежде чем выйти из машины, он сверился с ручным компьютером, чтобы определиться. Лэтэм-билдинг на западной окраине Сан-Диего. Ясно, запомним. Дэвид выключил и убрал комп, затем включил систему персональной защиты и сразу почувствовал, как приобрела жесткость броня под рубашкой. Она не сковывала и не мешала телодвижениям, но уже само ощущение ее придавало определенную уверенность. Проверил лазеры — один в наручных часах и два в перстнях. Если его все-таки убьют, ядерный микрозаряд в компьютере среагирует на остановку сердца и разнесет в клочки все живое в радиусе сотни метров.

У выхода на крышу толпились встречающие, все в одинаково невыразительных деловых костюмах. Один из них, жилистый, черноволосый коротышка, выступил вперед и представился:

— Энтони Анджело.

Дэвиду хватило доли секунды, чтобы прощупать его.

Пятьдесят лет; бывший спидофреник; фанатичный член ОДР; с Ободи отношения на уровне начальник — подчиненный; Дэвида знает только по имени; зачем он здесь, понятия не имеет.

«Похоже, мне еще только предстоит встретиться с кем-то по-настоящему близким к Ободи, — подумал Дэвид с нарастающей тревогой. — Хотел бы я знать, с чего вдруг такие предосторожности? Неужели...»

— Вы мистер Занини? — спросил Анджело, с подозрением оглядывая его фигуру маленькими, колючими глазками.

Дэвида всегда забавляла упрямая приверженность многих подпольщиков, особенно из числа ветеранов движения, к американской манере обращения. Они демонстративно употребляли «мистер», «миссис», «мисс», словно в пику общепринятым французским аналогам — «мсье», «мадам» и «мадемуазель». До чего же все-таки упертые люди! Молодежь гибче — те хоть понимают, что так себя вести в оккупированной стране опасно; рано или поздно это неизбежно приведет к провалу.

— Разве вы ожидаете кого-то еще, мистер Анджело? — с подчеркнутой вежливостью осведомился Дэвид.

— Нет, сэр, больше никого. — Анджело заметно стушевался. — Прошу вас следовать за мной. Ваши телохранители останутся здесь.

— Очень хорошо, — согласился Дэвид. — Они останутся здесь, и я вместе с ними.

Гримаса неудовольствия исказила на миг лицо встречающего и столь же моментально исчезла.

— Как скажете, сэр. Можете захватить их с собой. Пойдемте, я вас провожу.

Они битый час проторчали в приемной, где не было ничего, кроме дивана, журнального столика и стойки бара с прохладительными напитками. Дэвид попросил телохранителя сделать ему чай со льдом, но пить стал только после того, как тот сделал пару глотков. Когда за ним наконец пришли, это снова оказался Анджело.

— Мистер Ободи готов принять вас, сэр, — торжественно объявил он.

— Как это мило с его стороны, — язвительно заметил Дэвид.

Конференц-зал был достаточно велик, чтобы вместить человек тридцать, и абсолютно свободен от обстановки. По вмятинам на ковровом покрытии нетрудно было догадаться, что мебель отсюда убрали совсем недавно.

В зале присутствовали двое. Первый, приземистый и коренастый, с бросающейся в глаза военной выправкой, занял стратегическую позицию в левом дальнем углу. Дэвид удостоил его лишь мимолетного взгляда. Сам Ободи, высокий, худощавый блондин с орлиным носом, слегка выдающимися скулами и пронзительными бледно-голубыми глазами, облаченный в длинную, до пят, алую робу, чем-то напоминающую тогу римских императоров, неподвижно застыл в центре комнаты.

«Надо бы спросить у него адрес его биоскульптора; великолепная работа!» — Мелькнула в голове дурацкая мысль.

Когда Ободи заговорил, у него оказался на редкость звучный, но в то же время мелодичный и проникновенный голос.

— Я распорядился не пускать сюда ваших телохранителей, — сказал он. — Как получилось, что вы их все-таки привели?

— Очень просто. — Дэвид пожал плечами. — Я отказался идти к вам без них. После этого никто больше не настаивал.

— Вы не понимаете, — очень тихо произнес Ободи. — Я лично отдавал приказ. И еще не было случая, уверяю вас, чтобы мои люди такой приказ не выполнили. Что, по-вашему, могло произойти, чтобы они допустили столь вопиющую небрежность?

— Ума не приложу. — Дэвид сочувственно покачал головой. — Возможно, вам следует сменить персонал. Послушайте, мсье Ободи, на моем приезде к вам настаивали весьма уважаемые люди. Они заверили меня, что вы тоже очень большой человек и я должен выказать уважение и принять ваше приглашение. — Он иронически усмехнулся. — Ладно, я выказал уважение, а теперь хочу знать, какого хрена вам от меня надо?

Ободи улыбнулся в ответ и мягко спросил:

— Как тебя зовут, малыш?

— Малыш?!

Дэвид шагнул вперед; оба его телохранителя заученным движением сместились в стороны. Несколько мгновений он изучающе смотрел на Ободи, не ощущая даже тени страха, что было, скорее всего, следствием утреннего сеанса с «горячей проволокой» перед вылетом из Нью-Йорка. Дэвид потянулся, ощутил знакомую вспышку, сопровождающую каждое Прикосновение, и...

... Оказался упакованным в клубящийся туманом кокон, от которого исходило какое-то убаюкивающее тепло.

Усилием воли он заставил себя вырваться и вернуться обратно.

— Как тебя зовут, малыш? — повторил Ободи.

Дэвид расширенными глазами уставился на предводителя Ребов, внезапно утратив всякую уверенность в себе и с тоской сознавая, что это наверняка отражается у него на лице. Что он с ним сотворил?

— Дэвид, — с трудом проговорил он заплетающимся языком. — Дэвид Занини.

— Это твое полное имя?

Его адреналиновые железы, уже много лет безжалостно третируемые и подавляемые потоками электрического экстаза, наконец-то вспомнили о своих обязанностях. Сердце забухало так, будто собиралось проломить грудную клетку. Легким перестало хватать кислорода. Зато в голове прояснилось. Взор Дэвида на миг сфокусировался на пожилом военном в углу, и он вдруг отчетливо понял, что это киборг-миротворец. Долбаный «меднолобый»! Гвардеец не сводил с него тяжелого, угрюмого взгляда. Дэвид в бешенстве повернулся к Ободи:

— Какого черта делает здесь гвардеец, мсье?

— Ты итальянец? — не повышая тона и не реагируя на вопрос, спросил Ободи.

Телохранители Дэвида, повинуясь безмолвной команде босса, сдвинулись еще дальше по флангам и взяли на прицел обоих.

— Допустим, и что с того? — с вызовом бросил Дэвид.

Непроницаемое, словно высеченное из гранита лицо гвардейца пробудило полузабытое детское воспоминание. У отца был друг, ренегат-миротворец, и он был очень похож...

— Дело в том, малыш, — спокойно продолжал Ободи, — что ты обладаешь поразительным сходством с одним человеком, умершим в две тысячи шестьдесят втором году.

Волна смертельного ужаса захлестнула Дэвида; он задрожал всем телом, как будто вновь ощутив безысходность и отчаяние того рокового дня. Тонкие губы мсье Ободи разошлись в улыбке.

— Звали этого человека, — закончил он, — Карл Кастанаверас.

Дэвид Кастанаверас понятия не имел, что и как он делает и почему делает так, а не иначе. Он знал только одно: его жизнь в опасности и надо спасаться любыми способами.

Двери за его спиной скрутило и сорвало с петель. В то же мгновение заработали встроенные в обшивку стен излучатели звука, но Ободи, словно подхваченный невидимой рукой гиганта, уже взлетел в воздух, пролетел несколько метров и врезался в стену. Стена пламени окружила Дэвида, и огненный вал прокатился по комнате. Волна перегретого воздуха окатила Саммерса с ног до головы, одежда на нем мгновенно вспыхнула. Седон в последний момент успел сгруппироваться и оттолкнуться от стены. Мячиком прокатившись по полу, он уткнулся лицом в ковер и замер без движения, как сломанная кукла.

Кристиан Дж. Саммерс, бывший гвардеец, стоически перенес огненную атаку и даже не сдвинулся с места, не обращая внимания на тлеющие лохмотья — все, что осталось от его безукоризненного делового костюма. Человеческое сердце киборга страдало, но он ничем не мог помочь сыну своего лучшего друга, терзаемому невидимыми импульсами двух десятков излучателей звука, которые он своими руками разместил в стенах конференц-зала. Телохранителей огонь практически не затронул, но после первых же выстрелов они повалились в отключке. Сканирование на входе показало, что на Дэвиде броня персональной защиты. Саммерс и Седон предусмотрели такой поворот и использовали именно те излучатели звука, от которых не спасает даже метровый слой стали.

Седон очнулся и сел, очумело вертя головой. Потом с трудом поднялся. Саммерс сделал несколько шагов вперед, остановившись в метре от места воздействия звуковых волн — даже на таком расстоянии у него закололо в ушах и заныли зубы. А Дэвид Кастанаверас, находящийся в эпицентре поражения, качался из стороны в сторону как маятник, но все еще держался на ногах. Неожиданно из наручных часов на запястье левой руки телепата вырвался рубиновый лазерный луч. Саммерс только глаза ладонью прикрыл, чтобы оптику не повредило. Как он и ожидал, заряда мини-лазера хватило всего на пару секунд. Как только тот иссяк, Дэвид ничком упал на пол и больше не поднялся.

Экс-гвардеец еще немного выждал для верности, рискуя обречь всех троих пострадавших на необратимые изменения в структуре мозга, потом отключил излучатели и повернулся к Седону, держащемуся чуть поодаль и с интересом наблюдающему за происходящим.

— Как вы себя чувствуете, мистер Ободи?

— Ничего, выживу. Что случилось?

— Вы его напугали, — без тени иронии ответил Саммерс.

Седон потряс головой и подошел поближе. В ушах у него зВенсло, перед глазами плыли оранжевые круги, ребра нестерпимо болели, а на лбу красовалась здоровенная ссадина.

— До чего же все-таки опасны эти близняшки! Ты узнал его, Кристиан?

— Да. Хотя голубые глаза вначале сбили меня с толку. Но я все равно узнал бы его из тысяч других. У Дэвида лицо отца. У меня такое странное ощущение, как будто передо мной Карл, восставший из мертвых.

— Замечательно, — рассеянно пробормотал Седон; он опустился на колени, нежно провел пальцем по щеке молодого человека и внезапно повернулся к Саммерсу с такой ослепительной улыбкой, какой тот прежде никогда у босса не наблюдал. — А знаешь ли ты, Кристиан, что живешь в эпоху чудес? — спросил он.

— Вам виднее, мсье.

— Вот именно! Потому что мне есть с чем сравнивать.

Дэвид Кастанаверас проснулся счастливым.

Беспросветная тьма окружала его.

Он не мог шевельнуть даже пальцем.

И это его ничуть не волновало. Он безмятежно парил во мраке, уголком сознания ощущая существование другого мира, но не нуждаясь в нем, безмерно довольный тем, что какой-то благодетель позаботился подключить электроды, вживленные в его мозг и ведущие к центру наслаждения, к источнику слаботочных колебаний строго определенной частоты.

Приглушенный голос доносился откуда-то издалека, ничуть не мешая предаваться изысканной неге:

— Привет, Дэвид. Привет, мой друг.

Но голос становился все громче и настойчивей, в то время как интенсивность экстаза постепенно убывала. Дэвиду стало немного любопытно, и он позволил словам проникнуть в свое сознание.

— Мы непременно станем друзьями, Дэвид Кастанаверас. — После длительной паузы тот же голос продолжил: — Лучшими друзьями на свете. Знай, я хочу для тебя только того, чего желаешь ты сам. Я люблю тебя, Дэвид, — закончил невидимый собеседник.

6

Кресло с прикрученным к нему пленником стояло в центре больничной палаты. Дэнис сюда ни разу не заходила — ее и Джимми лечили в другом крыле.

Мужчина в кресле был невысок ростом, худощав, но жилист. Вьющиеся черные волосы обрамляли продолговатый череп; аккуратно подстриженные усы и бородка скрадывали слегка выдающуюся нижнюю челюсть. От вены на внутренней стороне локтя левой руки тянулась длинная трубка, подсоединенная к подвешенному на штативе сосуду с какой-то прозрачной жидкостью. Правая рука заканчивалась запястьем, кисть отсутствовала. Обнаженный торс и шею почти сплошь усеивали электроды; виски и затылочную часть плотно облегал полносенсорный терминал Инфосети.

Фрэнсис Ксавьер Чандлер сидел напротив в инвалидной коляске на воздушной подушке. Плотный шотландский плед покрывал его бедра и колени. После вчерашнего покушения врачи опасались, что он уже больше никогда не встанет на ноги. У Чандлера, как и у пленника, тоже не было правой кисти.

— Его зовут Энтони Анджело. Тони, — медленно заговорил магнат, тщательно выговаривая каждое слово. — Бывший спидофреник. Работал на меня более тридцати лет. Я знал его еще младенцем. Дед Тони и его родители тоже были моими служащими. — После секундной паузы Чандлер продолжил: — Тони был одним из очень немногих, кому я без колебаний доверил бы собственную жизнь. Был. До вчерашнего дня. Начиная с шестьдесят третьего, сразу после ликвидации движения спидофреников, он вступил в ОДР, выполняя мои задания и информируя меня о происходящем в организации. Когда он связался со мной и попросил о встрече, я даже не задумался. Его провели прямо в мой кабинет. Просканировали, конечно, как положено, но эти гады придумали очень хитрую штуку. Керамическая осколочная граната, вживленная в палец вместо фаланги, подала на сканер точно такой же сигнал, как обычная человеческая кость. Когда я хотел пожать ему руку, произошел взрыв. Несколько зараженных осколков попали в меня. Во мне сейчас агрессивных нановирусов... — Он провел здоровой рукой по груди, животу и другим частям тела, до которых смог дотянуться. — Слава богу, это произошло в двух шагах от отсека, набитого самым лучшим в Системе медицинским оборудованием. Иначе я сейчас был бы уже мертв, а не частично парализован. И все равно придется отправиться на Марс, чтобы отрастить оторванный кусок, — у меня здесь невозможно создать необходимые условия. Да еще эти нановирусы... До чего же вредные твари! Так и норовят превратить мою кровь в соляную кислоту. Не очень больно, но ужасно неприятно и щекотно.

Сидящая бок о бок с Робертом Дэнис перевела взгляд на пускающего слюни идиота, привязанного к креслу.

— И тогда вы приказали промыть ему мозги. Чандлер слегка побледнел.

— Поймите, я был уверен, что он под внушением. Уверен!

— А в результате оказалось, что это не так, — мягко заметил Роберт.

— Выходит, не так, — сумрачно согласился Чандлер после продолжительной паузы. — Он упорно твердил одно и то же: что его взгляды изменились и он променял служение мне на служение некой высшей силе. Если это правда... — Голос Чандлера.поблек, и Дэнис решила было, что больше он уже ничего не скажет, но тот неожиданно вскинул голову и твердо заявил: — Я должен узнать, что с ним сделали!

Девушка вопросительно посмотрела на Роберта.

— Ты в долгу перед ним, — напомнил японец. Дэнис закрыла глаза, потянулась, прикоснулась к чужой сущности...

... И стала ею.

Она сидела, смежив веки, бледная и неподвижная. Прошло пять минут, десять, пятнадцать... Когда истекли двадцать минут, Роберт забеспокоился и начал подумывать о том, чтобы вмешаться, но в этот момент Дэнис открыла глаза и пошевелилась.

По щекам ее покатились слезы.

— Что с тобой, девочка моя?

— Когда мне было девять... — Слова давались ей с трудом; требовалось приложить значительное усилие, чтобы вытолкнуть их наружу. — Когда мне было девять, меня изнасиловали. Шел первый месяц с начала Большой Беды. Тогда мне казалось, что один человек не может совершить худшего надругательства над другим. — Спазмы сдавливали ей горло, слезы струились из глаз нескончаемым потоком, потом где-то в подсознании всплыл строгий облик Каллии Сьерран, и это странным образом придало ей уверенности; усилием воли Дэнис поборола волнение и закончила: — То, что сотворили с ним, намного страшнее.

Чандлер в инвалидном кресле чуть подался вперед. Костяшки пальцев его левой руки, сжимающих подлокотник, побелели.

— Что? — прохрипел он. — Что сотворили?

— Его превратили в подобие зомби, но это не совсем так. Я знаю, он скорее бы умер, чем согласился убить вас, но его никто не спрашивал. А самое ужасное состоит в том, что он все это время понимал, что с ним происходит, и оттого мучился стократ сильнее. — Дэнис подняла полные муки глаза и посмотрела на мужчин. — А сделал это Дэвид.

— Кто? — недоуменно переспросил Чандлер.

— Дэвид Кастанаверас. Мой брат-близнец. Он теперь с ними.

7

В салоне шатла, летящего Сан-Диего — Токио, они сидели рядом.

Дэвид Кастанаверас находился двумя рядами дальше, пристегнутый к креслу ремнями безопасности. Излишняя предосторожность, он и так бы никуда не делся. Щедро изливающийся в его мозг по вживленным электродам поток электрического экстаза дарил ему невыразимое блаженство. Они позволили Дэвиду беспрепятственно наслаждаться вплоть до самой Японии.

Крис Саммерс впервые находился так близко к телепату во время сеанса «горячей проволоки» и чувствовал себя не слишком уютно. Время от времени на него накатывали приступы эйфории, притупляя сенсорные способности и делая в эти моменты бывшего гвардейца особенно уязвимым. Даже Седон не сумел полностью сохранить контроль над своими эмоциями. Он то и дело причмокивал губами, а один раз громко хмыкнул без видимой причины.

Щеки Саммерса, покрытые псевдокожей, способной выдержать удар ножом, нестерпимо ныли; челюстные мускулы то и дело подергивались в позыве растянуться в идиотской ухмылке. Прозвучавший в наушниках сигнал вызова заставил его временно забыть о своих проблемах. Выслушав доклад, он повернулся к Седону:

— Чандлеру, похоже, удалось выкарабкаться, босс.

— Жаль, жаль.

— Я предупреждал, что эти нановирусы не сработают. У него там целый летающий госпиталь под рукой и...

— Да какое мне дело до Чандлера? — оборвал киборга Седон. — Выживет он или подохнет — дело десятое.

Саммерс согласно кивнул. Главным в неудавшемся покушении было удостовериться в надежности произведенной Дэвидом обработки. Он хотел что-то сказать, но вместо этого расплылся в улыбке, напоминающей оскал хищного зверя, и глупо захихикал. Седон потрепал его по плечу:

— Потерпи еще немного, Кристиан. Скоро все закончится.

— Надо было... оставить его... в Сан-Диего, — едва выговорил Саммерс в промежутках между приступами безудержного смеха. Седон покачал головой и непроизвольно осклабился.

— Он нужен мне здесь. Он и его талант.

Встреча состоялась в маленьком буддийском храме в одном из пригородов Токио. На ней присутствовали Судзи Курокава, Советник Объединения от Южной Японии, Акира Хасегава, представляющий концерн «Мицубиси», и престарелый Рюйтаро Мацуда, единственный оставшийся в живых из тех, кто пятьдесят лет назад подписал капитуляцию Японии.

Они расселись прямо на деревянном полу в небольшой комнате, обставленной в традиционном японском стиле, вокруг столика черного дерева с ножками высотой всего несколько сантиметров. Вышколенные слуги принесли все необходимое для чайной церемонии и бесшумно удалились, оставив их одних.

Первые несколько минут прошли в молчании. Все пили чай маленькими глоточками и приглядывались друг к другу. Трое сидящих напротив Седона азиатов принадлежали к монголоидной ветви Новой человеческой расы. Наряду с негроидной ветвью они были лучше приспособлены к условиям этого мира, нежели европеоиды, чьи цивилизация и культура по стечению обстоятельств оказались доминантными на протяжении многих столетий. Коренных африканцев от яростной солнечной радиации защищала богатая черным пигментом кожа; азиатов — раскосые глаза и дополнительная жировая прокладка, предохраняющая лицевые мускулы; у белых ничего подобного не наблюдалось, хотя и климат в местах их обитания был не в пример суровее.

В любом случае японцы значительно дальше ушли от дикости и варварства, чем европейцы и американцы. Это выражалось во многих отличиях: церемонной вежливости, неукоснительном соблюдении протокола, размеренной неторопливости, философском отношении ко всему, в том числе к жизни и смерти. Среди всех народов, с представителями которых довелось сталкиваться Седону, японцы, пожалуй, стояли ближе всего к Народу Пламени.

Двое мужчин были в строгих черных оби; женщина — Судзи Курокава — в светло-сером платье европейского покроя. Седон вечно испытывал затруднения с определением возраста людей этой эпохи, особенно азиатского происхождения. Любому из этой троицы можно было дать от сорока до ста сорока, причем последняя цифра, скорее всего, более соответствовала действительности, нежели первая. Японцы ценили и уважали старость. Седон считал такое отношение мудрым и справедливым, хотя сам руководствовался им далеко не всегда.

Первым нарушил молчание Хасегава-сан. Он произнес короткую фразу по-японски. Последовала небольшая пауза, потом комп-переводчик выдал то же самое на французском.

— Я вижу, вы привезли на наши переговоры нового спутника, мсье Ободи?

Вместо Седона ответил Крис Саммерс:

— Дорогой Акира, позвольте представить вам и вашим коллегам Дэвида, сына моего старого друга. Он недавно присоединился к нашему общему делу.

Сидящий по левую руку Седона молодой человек слегка вздрогнул при упоминании своего имени и обвел присутствующих безучастным, сонным взглядом.

Следующей взяла слово мадам Курокава, чье ослиное упрямство в свое время попортило немало крови лидерам подполья, не исключая Седона.

— Мы внимательно рассмотрели ваши последние предложения, мсье. Мы считаем их непродуманными и преждевременными.

Этого следовало ожидать. Предложенный план, во-первых, подставлял японцев под удар, а во-вторых, ущемлял их интересы, хотя Седон приложил немалые усилия, чтобы убедить их в обратном.

— В самом деле? — ядовито осведомился Танцор. — Вы отдаете себе отчет, мадам, что мы уже оседлали тигра и держим его за хвост? Считаные дни отделяют нас от всеобщего восстания, а когда оно начнется, менять что-либо будет поздно.

— Мы не желаем присоединяться к вам, мсье Ободи! — с несвойственной японцам прямотой отрезала женщина. — Ваши шансы на успех исчезающе малы, и я поражаюсь тому, что вы сами этого не видите. Или видите, но отказываетесь признать. Даже если мы выступим на вашей стороне, вероятность победы возрастет не более чем на несколько процентов. Чтобы как минимум уравнять шансы сторон, вам необходима полная и безоговорочная поддержка Общины Дальнепроходцев, Гильдии Вольных Городов и Свободной Луны. Такой поддержки у вас нет. Разрозненные фракции сочувствующих не в счет.

— В ваших аргументах есть резон, мадам Курокава, — кивнул Седон, — но я все же попробую переубедить вас. У нас всех общий враг — Объединение. Ваша страна пострадала от действий миротворцев в еще большей степени, чем Америка. Только Япония подверглась массированной ядерной бомбардировке. Неужели вы...

— Прекратите пудрить нам мозги, мсье Ободи! — резко оборвала его патетические взывания к патриотизму Судзи Курокава. — Три четверти боевых кораблей в Системе входят в состав Космических сил Объединения. У Миротворческих сил под ружьем двенадцать миллионов человек плюс три тысячи киборгов. Те аналоги, что мы сумели создать с любезной помощью присутствующего здесь мсье Кристиана Саммерса, хотя и выглядят впечатляюще, но в технологическом, а главное — в боевом плане значительно уступают даже самым ранним моделям гвардейцев. К тому же в нашем распоряжении их всего около двух сотен. И еще одна маленькая деталь: на территории Оккупированной Америки размещено более миллиона миротворцев, а в Японии только тридцать тысяч, хотя по численности населения наши страны вполне сопоставимы. И мне почему-то кажется, что в лучших интересах моей страны не бороться с Объединением, а активно сотрудничать к обоюдной выгоде.

— Что я слышу? — театрально удивился Седон. — И это люди, которые называют себя патриотами! Неужели вы не жаждете мести? За стертые с лица земли города, за миллионы жизней, унесенные огненным вихрем, упавшим с небес, за унижение и поруганную честь, наконец? Или вы больше не самураи, а пацифисты?

После его речи в комнате воцарилась тишина. Трое напротив подавленно молчали, понурив головы и глядя в пол. Прошло несколько минут, прежде чем Рюйтаро Мацуда, старейший из ныне здравствующих японских политиков, взял на себя смелость ответить.

— Новорожденным младенцем я был омыт струями черного дождя, — заговорил он по-английски, но так тихо, что сидящим в двух шагах от него приходилось напрягать слух. — Да, мсье Ободи, дождь был черным от земли, взметенной в небо взрывом американской атомной бомбы; черным от пепла сгоревших зданий и человеческих тел; черным от неизбывного людского горя. До сих пор не понимаю, как я выжил тогда, хотя в тех условиях не выживали даже крысы и тараканы. Моя старшая сестра буквально истаяла от лучевой болезни вскоре после моего рождения; мои родители умерли от рака, вызванного радиоактивным облучением. Но мы великий народ. Мы залечили раны, мы отстроили разрушенные города и вновь вышли на передовые позиции среди мировых держав. Нас уважали, но еще больше — боялись. В две тысячи восемнадцатом Космические силы Объединения обрушили на нас четырнадцать водородных бомб, каждая из которых в сотни раз превышала по мощности сброшенные на Хиросиму и Нагасаки в год моего рождения. Двое моих детей сгорели заживо, а третий вскоре умер от тысячекратно превысившей норму дозы радиации. Но мы великая нация. Мы еще раз отстроили разрушенные города, нарожали новых детей взамен погибших и опять заняли лидирующее положение в мире. Но мы не хотим, чтобы нам снова стали завидовать. Мы блюдем наши традиции и стараемся не выставлять напоказ наше благосостояние. Мы не вмешиваемся в чужие дела, ничего ни у кого не просим и хотим только одного — чтобы нас оставили в покое. Да, мы много лет помогали вашему движению, что, на мой взгляд, было не слишком разумно. Но вам этого показалось мало, и теперь вы требуете от нас поставить под угрозу наши жизни и жизни наших детей по той лишь причине, что это вписывается в ваши безумные планы. Никогда этого не будет, покуда я жив. Слышите, мсье Ободи? Никогда!

— Как трогательно, — усмехнулся Седон и, отбросив всякие церемонии, заявил напрямик: — Ну вот что, леди и джентльмены, хватит играть в кошки-мышки. В вашем распоряжении имеются термоядерные заряды. Они мне нужны.

— Вас, должно быть, ввели в заблуждение, мсье Ободи, — осторожно предположил после паузы Акира Хасегава.

— У вас их ровно двадцать пять, — безмятежно продолжал Седон. — Три штуки, так и быть, оставлю вам для самообороны. Остальные заберу.

Мадам Курокава окинула его ненавидящим взглядом и холодно произнесла:

— Вы их не получите.

Для подчинения людей своей воле Седон использовал упрощенную технику Истинной Речи. На представителей Народа Пламени она не произвела бы никакого воздействия, но в этой эпохе, к удивлению Танцора, срабатывала в девяноста случаях из ста.

— Неужели никто и ничто в этом мире не может изменить ваше решение, мадам? — вкрадчиво осведомился он необычайно искренним и проникновенным голосом, в самом тембре которого таилась ловушка.

На этот раз ничего не вышло. Женщина твердо ответила:

— Нет!: Седон обернулся к Дэвиду:

— Давай, малыш, действуй. Как договаривались.

— Хорошо, — послушно кивнул телепат.

Утром следующего дня Седон, Саммерс и Дэвид Кастанаверас вылетели в Америку. В салоне зафрахтованного шатла разместились четыре десятка киборгов, созданных в лабораториях концерна «Мицубиси». Все молодые, симпатичные и исключительно вежливые. А в багажном отделении уютно покоились двадцать две тщательно упакованные ядерные боеголовки.

На многострадальной японской земле осталась группа ведущих политиков и бизнесменов, «проинструктированных» накануне Дэвидом и готовых отныне беспрекословно выполнять любые его распоряжения.

8

Тридцатого июня две тысячи семьдесят шестого года в кабинет Генерального секретаря Шарля Эддора вошел глава Администрации Александр Моро.

— Добрый вечер, мсье Эддор, — поздоровался он. — Извините, что отрываю вас, но дело срочное.

— Слушаю тебя, Алек.

— Советник Риппер просит немедленной аудиенции. Генсек довольно потер руки:

— Отлично! Помурыжь его минут пять-десять, потом приводи.

— Он уже здесь! — Поймав недоуменный взгляд шефа, Моро поспешил пояснить: — За дверью, в приемной. Эддор расплылся в счастливой улыбке:

— В самом деле? И без предварительной договоренности! Очаровательно. Ну что ж, проси.

Моро едва успел открыть дверь, как в кабинет мимо него проскочил взбешенный Советник.

— Неужели это ты, Дуглас? — привстал из-за стола Генсек, лучезарно улыбаясь.

— Нет, тень отца Гамлета! — огрызнулся Риппер. — Ты что, слепой?

— Ну до этого пока не дошло, — снова улыбнулся Эддор. — Присаживайся, дружище, будь как дома.

— Ты что творишь, Шарль? — яростно прошипел Советник, приблизившись вплотную к столу и опершись на него ладонями. — Что ты творишь, я спрашиваю?!

— А в чем дело? — удивился Эддор.

— Дело в том, что я сегодня имел беседу с комиссаром Венсом.

— Понятно. — Генеральному секретарю и в самом деле все было понятно. Мохаммед Венс, крайне недовольный связывающими ему руки распоряжениями, ограничивающими активные действия против подпольщиков и террористов, наверняка был предельно откровенен и в выражениях не стеснялся. А Советник Дуглас Риппер, председатель Зарубежного Миротворческого комитета Совета Объединения, был самым подходящим человеком, кому комиссар мог излить свое негодование. — Кстати, Дуглас, кто кому позвонил, ты ему или он тебе?

— Я ему, — неохотно признался Риппер.

— Напрасно ты поторопился, — пожурил его Эддор. — Держу пари, не позднее чем завтра утром он связался бы с тобою сам. И тогда ты вообще выглядел бы чистеньким, как ангел небесный.

— Возможно. Но речь о другом. Венс очень встревожен, и у него есть на то основания. — Риппер выдержал паузу и в упор спросил: — Зачем ты солгал Совету, Шарль?

— Солгал? Когда это?

— Помнишь твой доклад по поводу расследования, которое якобы проводили миротворцы. Я позвонил Кристине Мирабо и попросил переслать мне копии документов по этому делу. Она сообщила, что расследование касается членов ОДР и идет полным ходом. А копии обещала отправить при первой возможности. Только я их почему-то не получил.

— Знаю, — кивнул Эддор. — Она связалась со мной и рассказала о твоем запросе. Я приказал ей пока повременить.

— Так вот почему я вторую неделю не могу ее поймать! Между прочим, в разговоре с Венсом я упомянул об этом. Он страшно удивился и сказал, что ни о каком расследовании не знает, хотя по должности знать обязан.

Риппер так и не воспользовался предложением сесть, и сейчас это сыграло на руку Эддору. Он театрально вздохнул и устремил на собеседника невинный, как у ребенка, взгляд.

— Мне ужасно жаль, Дуглас, что я вынужден тебя огорчить. Есть некоторые обстоятельства, заставляющие меня соблюдать абсолютную секретность. Я полностью тебе доверяю, но ты же помнишь старую поговорку: «Меньше знаешь — крепче спишь». Кристина Мирабо действует по моему поручению и проводит специальное расследование, в подробности которого я не счел нужным посвящать никого, даже комиссара Венса.

— Иначе говоря, объяснять ты ничего не собираешься?

— Совершенно верно, дружище. Не собираюсь.

Дуглас Риппер внимательно посмотрел на лоснящуюся от самодовольства физиономию Генерального секретаря, печально покачал головой и сказал:

— Ты слишком много на себя берешь, Шарль. Смотри не лопни.

Эддор побагровел. Повысив голос, он обратился к Моро, боязливо жмущемуся к двери кабинета:

— Алек, проводи, пожалуйста, Советника Риппера. Аудиенция окончена!

— Я знаю дорогу, — фыркнул Риппер. — Обойдусь без провожатых.

Когда он вышел, Эддор развел руками и произнес:

— Ненавижу тех, кто не умеет достойно проигрывать.

Риппер проснулся посреди ночи в своих апартаментах, один в огромной кровати, на которой с легкостью поместилась бы целая футбольная команда. Он уже почти привык спать в одиночестве, но всякий раз при таком вот внезапном пробуждении с тоской вспоминал о Дэнис. Он не сразу сообразил, что его разбудило, и, лишь услышав повторный сигнал, понял, что это телефонный звонок.

— Команда: соединить; только аудио, — приказал он хриплым со сна голосом.

Ичабод затараторил так быстро, что Риппер не успевал схватывать каждое второе слово.

— Эй, постой, — запротестовал он. — Давай-ка помедленнее и с самого начала.

— Объявлено об экстренном заседании Совета. Оно начнется немедленно, как только соберется кворум.

— Который час?

— Два ночи.

— Что стряслось?

— Большие неприятности, Советник. И сразу две. Во-первых, процентов семьдесят орбитальных лазерных батарей не отвечают на вызовы и не подчиняются командам с центрального пульта Управления.

— Черт побери! — заорал Риппер, вскакивая с постели. — Чтоб им подавиться собственным дерьмом! Ведь я же предупреждал, сколько раз предупреждал, а эти долбаные идиоты... — Он внезапно замолчал, потом снова заговорил, но уже потише: — Кто захватил батареи? Какие выдвигают требования?

— Никаких требований, Советник. Более того, возникли серьезные сомнения в причастности «Органиации Джонни Реба» и «Эризиан Клау».

— Кто же тогда? Гильдия? Что-то не верится... Ладно, что там во-вторых?

— Япония провозгласила независимость.

Секунд пять Дуглас Риппер тупо пялился в темноту. Как только в голове немного прояснилось, он включил свет и ровным голосом произнес:

— Спасибо за звонок, Ичабод. Жди меня там. Буду через десять минут.

9

Они все собрались в столовой, с напряженным вниманием следя за последними новостными выпусками крупнейших таблоидов.

Первые известия с Дальнего Востока сообщила «Ньюсборд». Дэнис сидела бок о бок с Робертом и завороженно слушала выступление Судзи Курокавы, Советника Объединения от Южной Японии. В ее заявлении подчеркивалось, что право на отделение есть неотъемлемое право каждого суверенного государства, и указывалось, что Япония более не считает членство в Объединении отвечающим интересам японской нации. Руководствуясь принципами уважения к другим народам, японское правительство ставит их в известность о своем решении и, пользуясь случаем, доводит до их сведения существующие на данный момент разногласия между Японией и Объединением.

Дван сидел рядом и тоже внимательно слушал. Раздробленные кости запястья уже срослись, а розовый шрам на месте раны быстро сокращался в размерах.

В десять пятнадцать утра, когда начали передавать информацию о подробностях одновременного захвата группами японских спецназовцев большей части орбитальных лазерных комплексов, Дэнис поднялась и тихонько вышла, чтобы попрощаться с Джимми Рамиресом.

В просторном ангаре без труда разместились два разъездных шатла и личная яхта Чандлера. Джимми, пыхтя и чертыхаясь, стоял у трапа яхты и натягивал гермокостюм. Услышав шаги, он встрепенулся и повернул голову.

— Не ожидал, честно говоря, что ты придешь меня проводить, — откровенно признался он.

— Извини, что не оправдала твоих ожиданий, — улыбнулась в ответ Дэнис.

Чандлера с его инвалидным креслом уже загрузили на борт.

— Ты все еще можешь полететь вместе с нами, — предложил Джимми. — Время пока терпит.

— Нет, не могу, — отказалась девушка. — Я возвращаюсь на Землю. Вместе с Робертом и Дваном. Мы должны убить Седона и освободить моего брата.

Джимми хмуро кивнул, застегивая скафандр. Шлем он пока не надевал и держал в руке.

— Я очень боюсь за тебя, Дэнис, — сказал он с чувством; всего две недели назад эта фраза показалась бы немыслимой в его устах, но сегодня она прозвучала искренне и органично.

— Я тоже боюсь, Джимми, но у меня нет другого выхода. Думаю, для тебя Марс и другие города Гильдии самое сейчас подходящее место. Да и Трент где-то в тех краях обретается. Может, встретитесь. А мне там пока делать нечего.

— Мне будет очень тебя не хватать, Дэнис.

— Я тоже люблю тебя, Джимми. — Она шагнула вперед и крепко обняла его, уткнувшись подбородком в жесткую ткань гермокостюма. Так они и стояли, не разжимая объятий, пока не ожили динамики внешней связи.

— Мне очень жаль прерывать вас, молодые люди, — послышался скрипучий голос Чандлера, — но время поджимает. Служба наблюдения засекла прямо по курсу дивизион Космических сил; еще один движется от базы «Алмундсен» в направлении «L-4». И чтобы не превратиться по дороге на станцию в бесплатную мишень для их канониров, нам необходимо стартовать не позднее чем через пять минут.

Джимми отпустил ее, отступил на шаг, потом молча повернулся и начал подниматься по трапу.

— Постой! — окликнула его Дэнис.

Лицо его на миг озарилось надеждой, но тут же потускнело.

— Что такое? — отрывисто спросил он.

— Мне нужно поговорить с Чандлером. Это займет не больше минуты.

Она протиснулась вместе с Джимми в воздушный шлюз, выскочила в коридор и почти бегом добралась до каюты магната. Чандлер немного удивился ее неожиданному появлению. Он открыл рот, собираясь что-то спросить, но Дэнис остановила его нетерпеливым жестом:

— Ничего не говорите, прошу вас. Ответьте только, кто еще кроме вас знает обо мне и моем брате?

Чандлер нахмурился. Он совершенно верно истолковал ее вопрос, и это задело старика.

— Больше никто не знает. Из моей команды, во всяком случае.

— Очень хорошо.

Дэнис сделала глубокий вдох, шагнула вперед и приложила ладонь правой руки к затылку Чандлера.

Меня зовут Дэнис Даймара. Я ученица Роберта Дазай Йо. Телепатов больше не существует, они все погибли. Вы в этом уверены. В присутствии посторонних вы будете думать и отвечать именно так. Наедине с собой вы можете вспоминать обо мне и моем брате, но не должны предпринимать никаких действий, чтобы найти нас или связаться с нами, а также произносить вслух наши имена.

Наблюдавший за этой сценой Джимми тихо спросил:

— Ты что делаешь?

— Хочу подстраховаться. На всякий пожарный. Чандлер открыл глаза, покрутил головой и произнес:

— Какого черта? У нас осталось две минуты. Мадемуазель Даймара, вы закончили? Тогда выметайтесь, мы сейчас стартуем.

— А как насчет меня? — поинтересовался Джимми, пристально глядя на нее.

— Есть неоправданный риск и есть оправданный, — улыбнулась Дэнис и послала ему воздушный поцелуй. Потом повернулась и выбежала из каюты. Она успела вернуться в столовую и снова занять свое место, когда станцию слегка качнуло. Яхта покинула ангар и легла на заранее проложенный курс.

Физиономия Джимми Рамиреса, пристегнутого ремнями к перегрузочному креслу, напоминала расплывшийся в довольной ухмылке масленичный блин. И виной тому была не только трехкратная перегрузка, но и кое-что другое.

10

Я отменил все.

Заперся в своем кабинете и большую часть дня просидел перед включенными мониторами, просматривая подряд все новостные выпуски ведущих агентств. «Электроник тайме», «Ньюс-борд», «Лондон тайме», Си-эн-эн... Больше дюжины голографических картинок с постоянно меняющимися кадрами расположились в тесном соседстве на противоположной стене. Я жадно впитывал информацию, тут же раскладывая ее по полочкам, и с каждым часом все больше мрачнел, потому что новости поступали не просто плохие, а из рук вон.

Волнения и погромы в Сент-Луисе и Альбукерке. Вооруженные столкновения с полицией и баррикады в Майами. Разгон демонстрантов в Чикаго и Кливленде. Но хуже всего обстояли дела в Японии. Пронырливые самураи без единого выстрела посадили под домашний арест всех должностных лиц Объединения на территории страны, взяв их, по сути, в заложники. Кроме тех, естественно, кто переметнулся на их сторону. Вроде той дамочки Советника, Судзи Курокавы.

Таблоиды взахлеб перечисляли имена и должности захваченных заложников. Дюжина Советников Объединения, парочка вебтанцоров из аппарата Генсека Эддора и более тридцати тысяч других чиновников различного уровня. Упоминали также, что минимум двое высокопоставленных сотрудников Министерства по контролю за рождаемостью были преданы военно-полевому суду и расстреляны. Ничего удивительного: тех, кто служит в МКР, никто не любит, а азиаты в особенности. Даже китайцы, бывшие в числе отцов-основателей Объединения, ненавидят «охотников за младенцами». Они не без оснований считают, что сама идея контроля рождаемости была выдвинута европейцами с единственной целью — ограничить экспансию желтой расы и ее проникновение в исконно «белые» регионы. Даже в Латинской Америке, не говоря уже о странах Старого Света, случаи насильственной стерилизации единичны и крайне редки, тогда как в Китае, Индии, Японии, Юго-Восточной Азии и Индонезии подобной операции подверглись порядка сорока процентов женщин.

Пока я вспоминал статистику, по Си-эн-эн сообщили, что в Киото разъяренная толпа отловила и линчевала еще двоих чиновников МКР.

Крайний слева монитор демонстрировал «Единство» во всей его красе. Командование Космических сил приняло решение привести в боевую готовность весь смертоносный арсенал недостроенного корабля. Лучи прожекторов скользили по гладкой поверхности сигарообразного корпуса, концентрируясь на артиллерийских и ракетных установках и лазерных пушках. Вполне в духе наших вояк: двигатели еще не смонтированы, электронное оборудование не установлено, системы жизнеобеспечения не работают, зато вооружение в полном порядке и готово к бою.

Дверь за моей спиной с шелестом свернулась. Я команды не давал, значит, это Джей, Василий или сам Марк.

— Привет, Нейл.

Голос Джея. Не поворачиваясь, я буркнул:

— С чем пришел?

— Цирк уже в городе, шеф.

Я резко развернулся и в упор уставился на него:

— Уже?! Ты не шутишь?

Джей пожал плечами.

— Можешь сам сходить посмотреть, если не веришь. Грузопассажирский лайнер Общины Дальнепроходцев «Лью Элтон» десять минут назад совершил посадку в Десятом доке. На борту труппа Марсианского цирка и реквизиты.

Я даже подумать толком не успел, а с языка уже сорвалось:

— Немедленно отправь их обратно, Джей!

— Невозможно, Нейл. У них сдохла система регенерации, а гидропоника выдает всего процентов тридцать необходимого кислорода. Воды и воздуха осталось на пару дней. До Луны они, может, и дотянут, а до Марса никак. Мы подключились к их компьютерам, и я лично проверил и перепроверил все их утверждения. Они не врут, Нейл. Там сейчас такой запашок на борту, как от тонны грязных носков.

— Час от часу не легче! — Я принялся лихорадочно размышлять в поисках приемлемого выхода. — Ну вот что, парень, посадку им придется разрешить, но из корабля никого не выпускать. Свяжись с обслуживанием, пусть подадут на борт свежий воздух, воду и все остальное, что они попросят.

— Но они уже сели, шеф! Десять... нет, уже пятнадцать минут назад.

Я обреченно плюхнулся обратно в кресло принялся с ожесточением массировать виски. Немного отлегло.

— Насколько я понимаю, экипаж и пассажиры постараются как можно скорее избавиться от соседства вонючих носков. Так?

— Скорее всего, шеф. Сам я при этом не присутствовал, но мне доложили, что сразу после посадки борт покинули восемь человек. Пока что их держат взаперти в зале ожидания Десятого дока. Среди них одна женщина в белом смокинге и при галстуке, пара подсобных рабочих и... — Джей зарделся, как девица на выданье и конспиративным шепотом закончил: — Пять клоунов. Они очень хотят поговорить с вами, шеф.

— Пять клоунов! — простонал я в отчаянии. — Какой идиот позволил им сойти с корабля?

— Агенты Маккарти и Лопес, — доложил Джей, сверившись со своим ручным компом.

Имена были мне знакомы. Рядовые сотрудники, на службу поступили около года назад. Где-то я с ними сталкивался, и совсем недавно, а вот где и по какому поводу, запамятовал.

— Клоуны требуют, чтобы вы их выслушали, шеф, — напомнил Джей.

— Очень скоро они об этом сильно пожалеют, — мрачно пообещал я. — Возьми десяток парней с игольниками и дуй в Десятый. Я буду через пять минут.

По дороге к доку я успел взвинтить себя до холодного бешенства.

Джей ждал меня на входе во главе отделения подтянутых, молодых парней с иглометами-парализаторами в зачехленных кобурах. Я приветствовал их коротким кивком, прошел внутрь, свернул дверь тычком ладони и поспешно проскочил в зал ожидания. Джей и ребята ввалились сразу вслед за мной.

Циркачи чинно сидели в ряд в жестких и неудобных пластиковых креслах, составляющих непременный атрибут любого транспортного терминала — от захолустной автобусной станции до суперсовременного космодрома. Женщина представилась церемониймейстером. Я внимательно оглядел ее с ног до головы. Высокая, болезненно худая, малость шизанутая. Больше всего меня поразил ее макияж. Уж не знаю, какой искусник его накладывал, но со стороны она выглядела экзотической птицей в пестром оперении. И на ней действительно был белый смокинг.

Но в первую очередь меня, естественно, интересовали клоуны. Все пятеро были в цирковых костюмах самой разнообразной расцветки и в гриме. Их размалеванные физиономии демонстрировали либо улыбку до ушей, либо мировую скорбь. Один из них, чернокожий и очень коротко подстриженный, при моем появлении встал и шагнул вперед, приветливо улыбаясь. На его лице грим практически отсутствовал, только на щеках красовались две пышные белые розы. И еще одна деталь зафиксировалась в тот момент в моем подсознании: в отличие от коллег, он был обут в клоунские башмаки шестидесятого размера с непомерно широкими квадратными носками. Левую руку облегала огромная красная перчатка с раструбами и большими желтыми застежками-клапанами, на правой ничего не было.

Сначала я намеревался схватить за грудки мадам церемоний-мейстершу и хорошенько потрясти. Стандартный гестаповский прием: вычислить в группе подозреваемых наиболее слабого и уязвимого и применить к нему метод устрашения. Грязная тактика, но действенная. Однако, когда я разглядел поближе, что она собой представляет, от этого замысла пришлось отказаться. Честно признаться, мне претит насилие над женщиной, в какой бы форме оно ни выражалось, хотя по службе иногда приходится к нему прибегать. Но эта тоненькая, как спичка, дамочка выглядела такой хрупкой и беззащитной, что у меня просто рука не поднялась. Не дай бог, еще пополам переломится.

Менять план пришлось на ходу. Не сводя глаз с мадам, я резко ткнул ладонью в грудь черномазого клоуна с розами на Щеках. Тяготение в доке составляет одну десятую земной величины; от моего толчка он отлетел метров на пять и приземлился на пятую точку.

— Меня зовут Нейл Корона, — рявкнул я, скорчив свирепую рожу, — и я возглавляю службу безопасности «На полпути». У меня по горло проблем с КС и миротворцами, а заниматься вами нет ни времени, ни желания. Быстро выкладывайте, зачем я вам понадобился и что должен сделать, чтобы вы поскорее отсюда убрались?.

Сбитый с ног клоун поднялся с пола. Я смерил его взглядом. Высокий, чуть повыше меня, крепко сбитый, с рельефными мускулами. При падении один башмак слетел. Несколько секунд он критически разглядывал свою осиротевшую ступню, потом снова шагнул ко мне.

— Если можно, без рук, шеф Корона, — попросил он миролюбивым тоном. — Вы позволите мне высказаться?

— Только быстро! — проворчал я своим «дежурным полицейским» голосом.

Клоун согласно кивнул и заговорил:

— Я покинул Землю семь лет назад и все это время постоянно сталкивался с любопытным явлением. Хотите знать, в чем главное отличие коренных землян от родившихся в околоземном пространстве, на Луне или других планетах?

У меня отвалилась челюсть и выкатились на лоб глаза. Вот уж чего не ожидал, того не ожидал! С полминуты я ошалело глотал воздух раскрытым ртом, потом зачем-то расчехлил кобуру и схватился за рукоять игольника. Слаженные хлопки клапанов за моей спиной свидетельствовали о том, что ребята сделали то же самое и ждут только сигнала, чтобы открыть шквальный огонь. Это меня слегка отрезвило. Я опустил руку и очень мягко, почти нежно, произнес:

— Да. Я прямо-таки сгораю от желания узнать, в чем же состоит это главное отличие?

— Земляне, в отличие от всех прочих, не имеют привычки смотреть вверх, — с веселой усмешкой сообщил клоун.

Как я уже упоминал, служба безопасности «Титан индастриз» почти поголовно состоит из эмигрантов с Земли. Хилые аборигены для полицейской службы не приспособлены.

— Вот черт! — выругался кто-то из парней, и все как по команде запрокинули головы.

Я чуть замешкался и оказался последним.

Высота купола над прилегающими к доку сооружениями превышает десять метров. Вы спросите, зачем такая большая кубатура? Все очень просто: бывают авральные дни, когда грузопоток сильно возрастает, и тогда приходится складировать выгруженное где попало. В том числе в зале ожидания.

Пять, нет, шесть человек — четверо из них клоуны! — засели в переплетении потолочных балок, направив на нас лазерные ружья. К клоунам я уже почти привык, а в двух других с ужасом опознал своих собственных подчиненных — тех самых Лопеса и Маккарти. Последний оскалил зубы в усмешке и помахал мне рукой:

— Привет, шеф!

Я с трудом оторвался от кошмарного зрелища у себя над головой и перевел взгляд на чернокожего клоуна. На нем было только облегающее трико, и мне до сих пор непонятно, откуда он извлек внушительного размера ручной мазер, дуло которого смотрело прямо мне в лицо.

— Одно неверное движение, — грозно предупредил клоун, — и мы положим вас всех на месте!

Я чуть не расхохотался. Ну и фразочка! Парень, должно быть, насмотрелся второсортных сенсаблей о временах покорения Дикого Запада. Мои подчиненные, однако, восприняли его угрозы вполне серьезно. Джей, стоявший ко мне ближе всех, отступил на шаг назад, медленно поднял руки и заложил их за голову. Остальные последовали его примеру.

Я рук поднимать не стал. Наигрался я уже в эти игры. Просто стоял спокойно и ждал продолжения.

Черномазый террорист довольно улыбнулся, передал свой мазер мадам, тут же ухватившейся за него обеими руками, и приблизился ко мне почти вплотную:

— Вы сказали, что ваше имя Нейл Корона, шеф. Тот самый Нейл Корона?

Когда мне задают этот вопрос — а задавали его несчетное количество раз, — обычно подразумевают, тот ли я Нейл Корона, который в битве за Йорктаун с превосходящими силами миротворцев отказался сложить оружие в самом городе и сделал это только за его пределами. Можете не сомневаться. Но как же мне все это надоело!

— Тот самый, сынок, — кивнул я устало.

— Фантастика! Счастлив, что довелось встретиться с вами, сэр. — Он протянул мне правую руку, ту, что без перчатки: — Позвольте представиться. Меня зовут Трент.

11

— Трент? — повторил Джей. — Тот самый Трент?! Клоун непринужденно опустил руку, которую я так и не удосужился пожать, и окинул его оценивающим взглядом.

— Знаете, — заговорил он после паузы, — когда мне задают этот вопрос — а задавали его мне несчетное количество раз! — обычно подразумевают, тот ли я Трент, которого прозвали Неуловимым. Можете не сомневаться. Но как же мне все это надоело!

Тут я не выдержал и заржал. Громко и заливисто, не замечая ни недоумения окружающих, ни озабоченности на лице Джея. Один только Трент о чем-то, видимо, догадался. Губы его тронула легкая усмешка, а когда я отсмеялся, он сочувственно похлопал меня по плечу и снова протянул руку; на этот раз я с удовольствием ответил на предложенное рукопожатие.

— Но вы совсем не похожи на ваши голографии! — растерянно заметил Джей, когда все успокоилось.

— Когда-то я был белым, но каких только чудес не случается в наши дни. А вы, кажется, Джей Альталома?

— Да.

— Так я и думал. Мне говорили, что вы немного туповаты.

В течение последующих двух часов я был пассивным свидетелем операции захвата, проведенной с таким блеском и профессионализмом, что оставалось только позавидовать. Разгрузка лайнера заняла считаные минуты. Пропускные шлюзы не простаивали ни секунды. Когда она закончилась, в зале ожидания собралось около двух сотен людей — мужчин и женщин — в униформе Космических сил. Все они были вооружены игольниками, но у некоторых я заметил лазерные карабины.

Дальнепроходцы. Если бы я не знал — благодаря присутствию Трента, — что они не имеют к КС никакого отношения, без всякого сомнения, принял бы их за настоящих. Мускулатурой они не уступали землянам. В этом нет ничего странного, потому что Дальнепроходцы воспитывают своих детей при стандартной земной силе тяжести. Это вынужденная мера, требующая немалых дополнительных затрат, но необходимая, чтобы приучить их к перегрузкам и свести к минимуму преимущество противника во время погони или боевого маневра. Единственное, что отличало их от 'коренных землян — не уверен, что обратил бы внимание на эту деталь, не будь я в курсе, — это их способность передвигаться и действовать в условиях невесомости с непринужденностью и грацией, свойственной только уроженцам «На полпути» и других орбитальных станций.

Очень скоро я убедился, что Трент Неуловимый разбирается в структуре обеспечения безопасности «На полпути» ничуть не хуже меня.

Он ничего не упустил и сделал все так, как сделал бы я сам на его месте. Агентов из приведенного Джеем отделения приказал обездвижить наручниками-змейками и аккуратно сложить в уголке. Большую часть своих людей оставил в доке, а мне приставил мазер между лопаток и сопроводил вместе с Джеем в контору Марка Паккарда. Его офис находится с внешней стороны Административного Центра и соседствует с моим. Полдюжины диверсантов

сноровисто проникли внутрь и нейтрализовали охрану. Потом нас провели в кабинет. Марк сидел в своем кресле, склонив голову на грудь. Он был без сознания. Пять или шесть парализующих иголочек торчали у него в щеке, медленно растворяясь.

Нас с Джеем бесцеремонно затолкали в угол и сковали одной «змейкой». Да еще и охранника приставили — дюжего клоуна с мрачной физиономией и лазерным ружьем. Трент за шкирку выдернул Марка из кресла, передал на попечение другим клоунам и уселся на его место.

Все вокруг мгновенно притихли. Джей хотел было что-то сказать, но наш надсмотрщик угрожающе повел стволом, и он прикусил язык. Трент сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, и бог весть чем занимался. Говорят, он величайший Игрок в Системе. Если это правда, я предпочел бы не гадать.

Где-то в отдалении завыла сирена тревоги, но никто из обступивших Трента боевиков не проявил беспокойства. Я довольно быстро сообразил, в чем тут загвоздка: он просто избрал самый быстрый и действенный способ надежно изолировать Центр от остальной территории станции. Минут через пять Трент открыл глаза, с хрустом потянулся и одарил меня обаятельной улыбкой.

— У вас тут шесть туннелей, четырнадцать больших и сорок семь малых воздушных шлюзов, а также семь резервных. Все запечатаны. Я ничего не упустил, шеф Корона?

— Даже если так, я все равно не скажу, — улыбнулся я в свою очередь.

— Достойный ответ, — одобрительно кивнул он. — Как бы то ни было, все входы и выходы Административного Центра перекрыты. С охраной мы тоже разобрались: взорвали в казармах парочку бомб с «комплексом 8-А». Его еще называют «постепенным исчезновением». Слышали о таком? Вот и прекрасно, тогда вы должны знать, что это всего лишь химический парализатор. Вы обратили внимание, сэр, что мы прилагаем немалые усилия, чтобы ваши люди ни в коем случае серьезно не пострадали?

— Обратил, обратил, — хмуро проворчал я.

— Хорошо. Итак, все уверены, что в Центре произошел обыкновенный разрыв защитной оболочки. Никто ни о чем не подозревает. К тому времени, когда люди начнут беспокоиться, мы оповестим население, что в целях обеспечения безопасности административный комплекс и ретрансляционная станция Инфосети заняты подразделением Космических сил. Батальоном морской пехоты. Мои люди довольно долго репетировали, и я Думаю, что это легко примут за чистую монету. Сейчас они продолжают зачистку. Мне доложили, что процентов восемьдесят помещений уже проверены, с остальными закончат через несколько минут. С ретрансляционной станцией проблем тоже не возникло — мы взяли сотрудников тепленькими, в том числе с полдюжины вебтанцоров из группы обеспечения самого Генсека Эддора. — Трент выдержал паузу и внимательно посмотрел на меня: — А сейчас, шеф Корона, настал момент, когда мне потребуется ваша помощь.

— Вам это с рук не сойдет! — горячо взвился Джей. — Выдавать себя за морскую пехоту КС...

— А я уверен, что сойдет, — спокойно оборвал его Трент, не сводя глаз с моего лица. — Все корабли Космических сил сейчас очень заняты, стараясь вернуть захваченные японцами орбитальные лазеры. Миротворцы заняты не меньше, пытаясь вернуть в лоно Объединения отделившуюся Японию. Резких движений мы делать не собираемся, а объяснение нашего присутствия представляется мне довольно убедительным. К тому же очень многие здесь давно ожидали такого шага от командования КС, свыклись с этой мыслью и воспримут случившееся достаточно спокойно. Репортажи с поля битвы за обладание лазерами занимают их в куда большей степени.

К тому времени я приблизительно вычислил дальнейший ход развития событий, поэтому просто спросил:

— Что от меня требуется?

Лица Джея я не видел, но физически ощущал его гневный, изумленный взгляд, направленный мне в затылок. А вот Трент ничуть не удивился.

— Мы намерены удерживать Административный Центр и ретранслятор в течение двух-трех дней. Точнее сказать не могу, это зависит от обстоятельств. Обещаю, что мы исчезнем отсюда, как только закончим дело, ради которого прибыли. Но когда мы смоемся, станет ясно, что никакие мы не морские пехотинцы, а банда диверсантов-Дальнепроходцев во главе с Неуловимым Трентом. Разразится жуткий скандал, которым непременно воспользуются миротворцы, чтобы объявить в «На полпути» военное положение. Вам понятен ход моих мыслей, шеф Корона?

Такая же логическая цепочка выстроилась у меня в голове еще полчаса назад, но я не стал об этом упоминать:

— Вполне.

— Тогда вы должны понимать и то, что у вас нет другого выхода. Если мы сорвем операцию, это случится уже сегодня; если все пойдет по плану — через пару дней. Но рано или поздно миротворцы в любом случае оккупируют «На полпути». А вас, сэр, поставят к стенке.

Он был на сто процентов прав, и мы оба это знали.

— Эй, да что вы несете?! — возмутился Джей.

Трент даже голоса не повысил.

— Заткнитесь, Альталома, — небрежно бросил он и снова обратился ко мне: — Вы хотите жить, сэр?

Я окинул взглядом помещение. Неподвижная фигура Марка на софе, клоуны, переодетые в чужие мундиры Дальнепроходцы...

— Знаешь, сынок, последнее время мне все чаще кажется, что игра не стоит свеч.

— Знаю, — кивнул Трент, — со мной такое тоже случалось. Но если вы нам поможете, я готов взять вас с собой. Или переправить на Землю, где не столь уж сложно затеряться среди семи с половиной миллиардов населения.

— Предположим, я соглашусь отправиться с вами. Как вы собираетесь проскочить мимо патрулей КС, которыми кишит все околоземное пространство вплоть до самой Луны?

— А мы полетим в другую сторону, — усмехнулся Трент.

— Но у вас тихоходная посудина, нуждающаяся в ремонте. Куда вы на ней долетите, когда придет время сматывать удочки?

— Куда надо, туда и долетим, — пожал он плечами. — Убегать у меня всегда хорошо получалось. Еще никто не догонял.

— Вы серьезно? Трент поморщился:

— Ну почему мне всегда задают этот дурацкий вопрос? Конечно, серьезно!

— Не думаю, что вы отдаете себе отчет в ваших действиях, — подал голос Джей.

— Отдаю, — отрезал Трент. — Послушайте, шеф Корона, это...

— Но вы срываете наши планы! — снова вмешался мой не в меру темпераментный помощник.

Все тем же ровным, спокойным, доброжелательным тоном Трент произнес:

— Если вы сию секунду не замолкнете, мсье Альталома, я прикажу сломать вам руку.

— Но вы же пацифист! — удивился Джей. Трент рассмеялся:

— Когда-то я тоже так считал. Но я не пацифист. Подходящего термина пока не придумано, поэтому скажем так: я человек, не верящий в убийство как метод достижения цели. Во всем остальном я не столь разборчив.

— Да послушайте же, черт побери! Если вы не...

— Стоп! — Джей замер с открытым ртом на середине фразы, а Трент заговорил так тихо, что мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его слова. — Правило номер один: будь внимательным. Правило номер два: не ной. Правило номер три: никому не позволяй навязывать тебе правила игры; играй по своим. Все понятно?

— Думаю, да.

— Тогда прекратите меня отвлекать. Шеф Корона...

— Но как же...

Не меняя выражения лица, Трент кивнул здоровяку клоуну:

— Сломай ему левую руку. — Он снова повернулся ко мне: — Мне сообщили, что на днях сюда прибыл Игрок. Вам это известно?

— Известно, — подтвердил я, правда без особого желания. — Но она еще совсем девочка.

— Ее имя?

— Мишель Альталома, или просто Шель. Его кузина. — Меня прервал противный хруст сломанной кости, сопровождаемый отчаянным воплем Джея; я подождал, пока он не перестанет орать, и продолжил: — Я имею в виду, это Джей так ее называет.

— Клевое имечко. Она остановилась у него?

— Наверное, хотя точно не знаю.

— Найти и доставить сюда, — распорядился Трент. — Срочно! — Он посмотрел на Джея: — Вы в порядке, мсье Альталома? Тот ответил ему ненавидящим взглядом и прошипел:

— Сволочь! Подонок!

Трент согласно кивнул и приказал клоуну:

— Сломай ему вторую руку.

Джей заверещал как подстреленный кролик. Когда затрещала и правая рука, он задохнулся от боли и замолчал, но спустя несколько секунд опять заорал во всю глотку. Трент покачал головой и нравоучительно заметил:

— Вы нарушили правило номер один, мсье, не обратив внимания на мои неоднократные предупреждения. Сами виноваты, — Он жестом подозвал пару подручных. — Отведите их куда-нибудь в безопасное место и позаботьтесь, чтобы малому вправили кости. Не желаю больше слышать его воплей.

Они заперли нас в «обезьяннике», в одной из забранных решеткой камер, куда еще вчера мы запирали хулиганов, пьяниц и прочих нарушителей общественного спокойствия. При иных обстоятельствах подобное обращение возмутило бы меня до глубины души, но сегодня меня уже больше ничего не трогало.

— Вот же фрукт! — громко возмущался Джей. — Сначала обозвал меня тупицей, а потом приказал сломать обе руки! Ничего, может, еще повстречаемся один на один на узкой дорожке.

— Во-первых, — заметил я, — он не называл тебя тупым, а всего лишь повторил чье-то мнение, высказанное в отношении твоей персоны.

— Но...

— Во-вторых, я очень не советую встречаться с ним один на один, даже если он будет безоружен. И последнее. Я тебя тупицей не считаю, но полностью согласен с Трентом в том, что ты слишком много треплешь языком.

Последняя моя фраза добила Джея. Он обиженно замолчал, надулся и отвернулся от меня.

Минут через пятнадцать в «обезьяннике» появился сам Трент в сопровождении медбота.

— Как ваши руки? — осведомился он.

— А вы как думаете? — огрызнулся Джей. — Болят!

— Естественно. Не забудьте приказать медботу дать вам обезболивающее, иначе он только зафиксирует переломы и введет нановирус для ускоренного сращивания костной ткани. — Он обратился ко мне: — Большое спасибо за помощь, шеф Корона. Мне нужно закончить кое-какие дела, но через час или два я освобожусь и буду рад видеть вас на ретрансляционной станции.

Трент собрался уходить, но я остановил его:

— Подождите, у меня накопилось несколько вопросов. Он небрежно отмахнулся:

— Потом. Чуть позже я отвечу на все ваши вопросы, а сейчас я слишком занят.

Черт его знает, откуда он выплыл и почему показался в тот момент необыкновенно важным, но вопрос как будто сам собой сорвался с языка:

— А это правда, что вы однажды прошли сквозь стену? Трент усмехнулся:

— Не стоит верить всему, что напихано в мое полицейское досье, шеф. Уж вам-то лучше других известно, как это делается. — С этими словами он покинул камеру, а мы остались на попечении медбота, который занялся сломанными руками Джея.

Спустя некоторое время мой помощник задумчиво произнес:

— Знаешь, Нейл, этот Неуловимый Трент чем-то напоминает моего деда.

— Неужели?

Джей скривился от боли, когда медбот начал фиксацию, потом продолжил:

— Дед был обыкновенным человеком, но всегда держал слово. Когда он что-то обещал, обязательно выполнял. Если бы на свете было побольше таких людей, как он и Трент... — Он дико вскрикнул и тяжело задышал. Прошло несколько секунд, прежде чем он справился с собой и закончил: — У человечества никогда бы не возникло столько проблем.

Я дал Джею пару минут, чтобы подействовало обезболивающее, и только тогда приступил к допросу:

— А теперь, парень, выкладывай все начистоту.

— Что выкладывать? — буркнул он, старательно отводя глаза.

— Для начала скажи, кто ты такой? Член ОДР или из «Эризиан Клау», а может быть... агент миротворцев?

— Истиннорожденный, — коротко ответил Джей.

— Ого! — Я почти не удивился, должно быть, подсознательно ожидал услышать нечто подобное. Об Истиннорожденных известно гораздо меньше, чем о проекте «Сверхчеловек», однако каждый, кто по долгу службы, как ваш покорный слуга, отслеживает деятельность подпольных организаций, осведомлен об их существовании. — Значит, все-таки из «Общества Джонни Реба». Зачем ты здесь? Я уже усек, что ваша цель — ретранслятор, но...

— Нейл, — перебил меня Джей, — ты уверен, что хочешь это знать? Особенно сейчас? Очко в его пользу.

— Ладно, можешь пока не отвечать. Как ты прошел психометрические тесты?

— Василий Козлов помог. Вот это сюрприз! Не ожидал.

— Надо же! Русский в ОДР — это что-то новенькое.

— Напрасно удивляешься, у нас русских гораздо больше, чем в «Эризиан Клау». Среди них засилье выходцев из Западной Европы, а те привыкли свысока смотреть на славян.

Век живи, век учись. Этого я не знал.

— А Василий как проскочил? Я же сам его тестировал!

— Мы завербовали его сравнительно недавно. Между прочим, вначале мы всерьез рассматривали вариант привлечь тебя на нашу сторону. Будь у нас побольше времени, мы, возможно, так бы и поступили. Шель уверяла, что твой психометрический профиль позволяет надеяться на положительный результат.

— Положительный результат? Да-а, сестричка твоя та еще штучка! И последний вопрос, если не возражаешь.

— Пожалуйста.

— Она действительно твоя кузина?

— Еще бы!

— Поздравляю. Я бы от такой тоже не отказался.

Я не стал придумывать, о чем бы еще его спросить, а просто привалился к стенке и попробовал вздремнуть. Джей пристроился рядом и тоже закрыл глаза. Где-то через час он зашевелился и произнес:

— Прости, Нейл, я не мог поступить иначе. Ничего личного; напротив, ты мне глубоко симпатичен, поверь.

— Не стоит извиняться, парень. Я все понимаю. Еще час спустя за мной пришли двое Дальнепроходцев в мундирах Космических сил.

— Прошу прошения за задержку, шеф Корона, — сказал Трент. — У нас возникли непредвиденные проблемы.

Мы снова встретились в кабинете Марка. Трент стоял спиной ко мне, глядя в окно, из которого открывался великолепный вид на городские кварталы «На полпути», на «Единство» и Землю.

— Какие проблемы?

— По зачистке Центра. Один из ваших людей спрятался, а когда его обнаружили, оказал вооруженное сопротивление.

— Кто? — выдавил я не своим голосом.

— Василий Козлов, ваш заместитель.

— Что с ним?

— Мертв, к сожалению, — вздохнул Трент. — У него был лазерный карабин, и он отрезал лучом ноги одной из наших девчонок. Парни разозлились и расстреляли его на месте. — В условиях пониженной гравитации слезы текут очень медленно. Когда Трент повернулся ко мне, все его лицо было мокрым. — Вы даже не представляете, как мне жаль, что так получилось!

Мы сели в служебный мобиль и вдвоем отправились на ретрансляционную станцию. Разговор не клеился. Трент только поинтересовался, осталась ли у Василия семья.

— Мне он о родных ничего не рассказывал. Надо будет заглянуть в его личное дело.

— Разумеется.

— Есть одна женщина... Последние пару лет они жили вместе и вроде бы собирались пожениться.

— Мы постараемся что-нибудь для нее сделать.

— Как по-твоему, сынок, — спросил я после долгого молчания, — цель оправдывает средства?

— Ни-ко-гда! — процедил он по слогам с холодной яростью. Слава богу, она была направлена не в мой адрес.

Мишель Альталома, разгневанная и напуганная, встретила нас на выходе из воздушного шлюза. Операционный зал PC невелик и вмещает всего около двух десятков человек персонала. Кроме нас троих там находилось полдюжины Дальнепроходцев, так что места хватало.

Бедная девочка выглядела так, будто ее выдернули из постели и заставили одеться в то, что оказалось под рукой. Потертые джинсы, светло-голубой свитер и какие-то тапочки на босу ногу. Наскоро причесанная и без макияжа, она казалась еще моложе, чем была на самом деле. Когда мы вошли, она сидела в кресле перед полносенсорным трасетом последнего поколения. Мишель вскочила как ужаленная и расширенными от ужаса глазами уставилась на Трента. Тот не заставил ее долго ждать.

— Это вы, мадемуазель, тот Игрок, который придумал этот трюк? — сухо осведомился он.

— Да, — столь же сухо ответила Шель, а мне вдруг до жути захотелось узнать, что же за трюк она придумала.

— У вас неплохие задатки, — похвалил ее Трент. — А теперь не сочтите за труд поведать мне, чего вы намеревались этим достичь?

— Кто вы такой?

Трент, должно быть, только сейчас сообразил, что на нем по-прежнему клоунское трико в разноцветную полоску. Он окинул себя взглядом и заметно смутился.

— Прошу прощения, я забыл представиться. Мое имя Трент.

Она поверила ему сразу и безоговорочно, даже не задав сакраментальный вопрос, изводивший нас с ним всю жизнь. Меня лет на шестьдесят дольше, но Трент молод, и у него еще все впереди. Девочка моментально успокоилась. Что ни говори, а корпоративная солидарность — могучая сила!

— А как прикажете вас называть? — не без кокетства улыбнулась она. — Мсье Неуловимый?

— Меня зовут Трент Кастанаверас. Можете называть меня просто Трент.

— Вас создала Сюзанна Монтинье?

— Да. А вы Истиннорожденная во втором поколении?

— Да.

Оба геника долгое время стояли молча, просто разглядывая друг друга. Я внимательно наблюдал за ними и успел уловить мгновение, когда он и она практически одновременно вздрогнули.

— Было бы занятно познакомиться с вами поближе, мадемуазель, — сказал Трент таким интимным тоном, будто в помещении, кроме них двоих, никого больше не было. — Может, встретимся как-нибудь на досуге?

Мишель покраснела.

— Идите к черту! — возмущенно воскликнула она. Трент и бровью не повел.

— Ладно, об этом после. Расскажите мне о плане захвата станции. Поэтапно, если вас не затруднит.

— А какой мне резон посвящать вас в наши планы? Трент усмехнулся:

— Прямой. Если мне понравится, возможно, я позволю вам его осуществить.

Девушка глубоко вдохнула и впилась взглядом в непроницаемое лицо Трента. Прошло несколько томительных секунд. Наконец она с шумом выдохнула и кивнула:

— Согласна. Вот что мы собираемся сделать...

Их диалог продолжался около часа. Я не понимал и половины слов и терминов, которые они употребляли. Трент большей частью слушал, время от времени одобрительно кивал, а иногда задавал уточняющие вопросы. Один раз он перебил Мишель:

— Кто писал имитационную программу для этого этапа?

— Вы имеете в виду цепную реакцию системного отказа? ИР по имени Кольцо. Он помогает подпольщикам. Мне пришлось прибегнуть к его помощи, потому что человеческому мозгу не по силам провести моделирование на столь глубоком уровне.

— Вашему не по силам, — заметил Трент, и девочка опять вспыхнула. На этот раз от обиды, хотя мне показалось, что он просто констатировал факт и унижать ее вовсе не собирался. — Итак, вы перехватываете контроль над парой-тройкой вспомогательных линий, но по большому счету...

— Мы перехватим контроль над всеми!

— Все равно это мелочи, — отмахнулся Трент. — Самое главное — это ретрансляционная станция «На полпути». Как вы намерены контролировать информационный трафик, когда ее системы одна за другой начнут выходить из строя?

— Переключим поток на наземные станции. Кроме того...

— Ничего не выйдет. Я над этим уже думал. Если...

— Выйдет, — возразила девушка. — Обязательно выйдет! Инфосеть Земли ежесуточно осуществляет тысячу двести сорок операций на душу населения, или в общей сложности более девяти триллионов. В часы пик количество операций составляет порядка триллиона в час. А это значит — вы вдумайтесь, Трент! — что у Сети существуют скрытые резервы, которые мы сможем подключить и использовать. В сутках двадцать четыре часа. Тринадцать триллионов...

Трент сидел и слушал ее, прикрыв лица ладонями. Внезапно он выпрямился и грубо оборвал ее:

— Замолчите!

Шель удивленно заморгала:

— Что?!

— Замолчите, я сказал! Вы просто самоуверенная девчонка, не отдающая себе отчета в том, какой колоссальный ущерб собирается причинить моему — и своему] — родному дому.

Мишель вдруг показалась мне такой пришибленной и несчастной, как будто ее только что отшлепали.

— Я в чем-то ошиблась? — жалобно спросила она. — В чем?

— Я насчитал восемь пунктов, но начнем с самого вопиющего. Вы когда-нибудь видели системный анализ вышедшего из строя базисного сервера Инфосети?

— Н-нет, — неуверенно призналась она. — Но ведь такого не случалось бог знает сколько лет.

— Да, лет тридцать, — согласился Трент. — За неимением других аналогов возьмем, за основу тот случай, хотя в сорок пятом масштаб последствий на несколько порядков уступал тому, что придется расхлебывать человечеству, если вы все же добьетесь своего. Это было в Калифорнии. Не стану вдаваться в подробности, скажу только, что города и предприятия почти неделю оставались без электричества. Никогда об этом не слышали?

Мишель хотела что-то сказать, но передумала.

— Нет.

— Тогда слушайте, смотрите и учитесь. — Глаза Трента на миг затуманились, и на стене кабинета вспыхнуло голографическое изображение земного шара, испещренного светящимися зелеными кружочками, обозначающими наземные станции. Орбитальные ретрансляторы расположились на расстоянии около метра от сферы. Трент встал и подошел к схеме поближе. — Вы видите здесь всю цепочку, мадемуазель. Итак, PC «На полпути» выведена из строя. Вы контролируете вспомогательные линии, и они берут на себя часть трафика. Очень хорошо. Но «На полпути» находится один из крупнейших базисных серверов Системы, а вспомогательные, даже при полной загрузке, способны переварить не более двадцати процентов. Куда же девать остальные восемьдесят? Вы предлагаете переключить потоки на наземные станции. Ладно, переключили. Не будем трогать остальной мир, рассмотрим только, что в этом случае произойдет в Оккупированной Америке. Вы же считаете себя патриоткой, не так ли? Идем дальше. Ретрансляционные станции в Портленде, Цинциннати, Капитолии, Лос-Анджелесе, Вашингтоне, Мехико, Чикаго, Сан-Диего, Майами, Далласе и других городах одна за другой пытаются принять этот чудовищный водопад информации, но их конструктивные особенности не позволяют этого сделать. Вы правильно вычислили объем скрытых резервов, мадемуазель, но не учли эту маленькую деталь. В часы пик количество операций возрастает, но возрастает постепенно. На это наземные PC рассчитаны. Вот если бы вы смогли равномерно распределить между ними нагрузку, тогда другое дело. Но этого вы как раз не можете.

Только у Департамента наблюдения за Инфосетью имеются в распоряжении необходимые ресурсы и специалисты, чтобы с этим справиться. И что же мы имеем? А имеем мы колоссальную скачкообразную перегрузку. В былые времена, когда базисные серверы еще выходили из строя, основной причиной аварий становилась именно она. Беда не в том, что на сервер поступает слишком много информации; беда в том, что поступает она лавинообразно. Процессоры не успевают оценить ее по приоритетам; отдельные байты пропадают; начинаются искажения; процессоры еще больше запутываются, а в результате у базисного сервера происходит что-то вроде нервного срыва. И тут же за первой лавиной на него срывается вторая, в то время как он еще первую толком обработать не успел. Если уровень контроля над ошибками достаточно высок, вторая волна информации автоматически архивируется для позднейшей обработки; если же нет — столь же автоматически отвергается. В реальности события чаще всего разворачиваются по второму варианту. Но не будем подсчитывать убытки от безвозвратно утраченных гигабайтов, потому что впереди нас ожидают куда более крупные неприятности. — Зеленые огоньки начали прерывисто мигать, изменяя цвет на красный. Первой подала сигнал тревоги PC в Мехико, затем вышли из строя станции в Центральной и Южной Америке. Спустя несколько секунд то же самое начало происходить на северном континенте. — Ну вот, Инфосеть Западного полушария приказала долго жить, — прокомментировал Трент сплошь усеянную красными точками картинку. — А вместе с ней еще несколько тысяч служб, жизненно необходимых для существования современной цивилизации. Все перечислять не собираюсь, но среди них затесалась АТС.

Заметив недоуменный взгляд Мишель, Трент снисходительно пояснил:

— Автоматическая транспортная система. Так ее называют в Службе контроля транспортных потоков. АТС занимается грузоперевозками всех потребительских товаров. В первую очередь продовольственных. Грузовики летать не умеют, а водить их некому, да и законом запрещено. Они простаивают в гаражах, а провизия портится на складах. Уже на второй день люди начинают голодать, потому что в магазины завоза нет, а все, что было на полках, уже раскупили. Где-то на третий-четвертый день местами вспыхивают стихийные голодные бунты; на пятый-шестой они охватывают уже всю страну. С беспорядками такого масштаба Объединение не сталкивалось даже во время Большой Беды. По самым оптимистическим прогнозам, только за первую неделю погибнет пять миллионов человек. По пессимистическим — порядка двадцати.

— Революции без жертв не бывает! — прервала его Шель. — Невозможно выиграть войну без единого...

— Заткнись, соплячка! — зарычал Трент с такой яростью, что она невольно отшатнулась. — Вам никогда не выиграть эту войну, что бы вы ни сделали! Вам... никогда... не... выиграть... эту... войну! — раздельно повторил он.

Мишель испуганно вжалась в кресло, не сводя с него округлившихся глаз.

— Но и это еще не все, — снова заговорил Трент, немного успокоившись. — Как только Инфосеть восстановят, блюстители информационного фронта из ДНИ, если они не дураки — а дураков там не держат, смею вас уверить, — сотворят с ней то же самое, что проделали в свое время с Лунетом. Установят ключ-идентификатор и понасажают всюду сторожевых вебпсов. Иначе говоря, перекроют кислород всем Игрокам, в том числе нам с тобой. Ты уже достаточно взрослая, чтобы помнить времена ЛИСКа. В шестьдесят девятом я чуть концы не отдал в попытке отобрать ЛИСК у миротворцев и ни за что не позволю, чтобы это повторилось! Я проанализировал вероятность такого развития событий. Она составляет свыше семидесяти процентов. Они не пользуются Образами, но у них в штате достаточно вебтанцоров класса «супер», чтобы прекрасно обойтись без них. А если ты, моя милая, думаешь иначе, ты ни черта не знаешь о ДНИ. Или, во всяком случае, гораздо меньше, чем обязан знать всякий, претендующий на звание Игрока. Учти к тому же, что Игроки просто так, без боя, не сдадутся. В Сети разразится такое побоище, что на его фоне ваше дурацкое восстание покажется схваткой оловянных солдатиков.

Уничтожающе презрительный сарказм речи Трента окончательно добил бедную девушку. Она уронила голову и покраснела от стыда аж до самых кончиков ушей. Не думаю, что его следующая фраза предназначалась кому либо еще, кроме Мишель, но у меня очень хороший слух. Понизив голос почти до шепота, Трент добавил:

— И мне даже думать не хочется, что произойдет со всеми нами, если ИРы, воспользовавшись случаем, объединятся и развернут широкомасштабное наступление на ДНИ.

Девушка надолго замолчала, видимо обдумывая услышанное. Потом подняла голову и взглянула на него в упор.

— Трент, вы позволите мне ознакомиться с вашими моделями? Думаю, в них найдется немало нового и поучительного для меня. Трент кивнул:

— Пожалуйста. Нам придется временно поместить вас с вашим кузеном, но я непременно пришлю вам инфочип при первой возможности.

— Я все-таки надеюсь, что мне удастся найти способ избежать всех тех кошмаров, так наглядно вами описанных, и доказать, что даже Неуловимого Трента можно поймать на ошибке, — сказала Мишель, вставая из кресла.

— Очень сомневаюсь, что вам это удастся, — хмыкнул Трент.

— Я потратила на этот проект более восьми тысяч часов, — скромно сообщила девушка.

Трента как будто дубиной по башке ударили. Он поперхнулся, беспомощно посмотрел на меня, потом снова перевел взгляд на Шель.

— Господи Иисусе и святой Гарри! — в ужасе воскликнул он. — Тебе же всего шестнадцать!

Она ничего не ответила, только гордо вскинула голову и с вызовом посмотрела на него.

— Знаешь, девочка, — тихо произнес Трент, — я тебе очень советую забыть всю эту бодягу и просто пожить по-человечески хотя бы годик. Для разнообразия.

Он повернулся и вышел, а в центре операционного зала ретрансляционной станции «На полпути» осталась стоять с разинутым ртом очень юная, очень умная, очень наивная и донельзя удивленная девица.

12

Дэнис готовилась отойти ко сну.

Ванна в отведенных ей апартаментах являла собой настоящее чудо. Девушка почти не сомневалась, что ванны такого размера не найдется во всем околоземном пространстве, а также на Луне, Марсе и в Поясе астероидов. Дэнис наполнила ее обжигающе горячей водой, притушила свет, закрыла глаза и погрузилась в блаженство, почти физически ощущая, как смываются с души все стрессы и невзгоды. Она не знала, сколько прошло времени, но, когда вернулась к действительности, вода уже остыла почти до комнатной температуры. Ногой выдернув сливную пробку, она выбралась из ванны, тщательно вытерлась махровым полотенцем, накинула шелковый пеньюар и направилась в спальню. Дверь в ванную с шелестом развернулась за ней.

— Вы ответите на вызов, мадемуазель Даймара? — внезапно прозвучал в полумраке незнакомый голос.

От неожиданности Дэнис подскочила и плюхнулась на кровать.

— От кого вызов? — спросила она.

— Пославший вызов не назвал имени, но отрекомендовался другом детства, — прозвучало после короткой паузы.

Сердце в груди девушки на миг дало сбой, а потом забилось часто-часто.

— Я говорю с человеком?

— Нет, мадемуазель.

Дэнис закусила нижнюю губу.

— Могу я тебя отключить?

— Нет, но вы можете приказать мне не слушать и не регистрировать ваш разговор, если за намерением «отключить» меня кроется именно это ваше желание.

— Соединяй. И не смей подслушивать!

— Как скажете, мадемуазель Даймара.

У изножия кровати возник светящийся голографический куб. Внутри заклубился туман, а секунду спустя появилось изображение. Молодой человек лет двадцати пяти с коротко подстриженными темными волосами и зелеными глазами приветливо улыбнулся и сказал:

— Ну здравствуй, Дэнис.

Эти глаза, голос... У нее перехватило дыхание и пересохло во рту.

— Трент! Любимый! — едва выговорила Дэнис.

Мы с Трентом основательно пообедали в кабинете Марка и за его письменным столом. Я не слишком уважаю мексиканскую кухню, но сегодня то ли проголодался, то ли повар попался отменный, — в общем, лопал все подряд да еще и нахваливал. Особенно мне понравились еще горячие, свежеиспеченные тортильи из маисовой муки и блинчики с мясом и острой подливкой.

Трент, как и положено завоевателю, расположился в кресле хозяина, ну а я, как побежденный, скромно пристроился сбоку на стульчике. Зато с моего места через окно было хорошо видно, как расплывается на фоне далеких звезд оранжевое облачко, на месте которого минуту назад находился военный корабль Космических сил, ведущий огонь по орбитальной батарее рентгеновских лазеров.

— Не позднее чем завтра мне обязательно нужно показаться на людях, — заметил я. Трент кивнул:

— Да, с этим лучше не затягивать. Сегодня еще можно не беспокоиться — все прилипли к экранам головизоров, — но завтра люди очухаются и начнут задавать вопросы. На тот случай, если кто-нибудь захочет связаться с Паккардом, мы подготовили весьма убедительное имитационное устройство. А вы, шеф, завтра с утречка отправитесь в город в сопровождении двух взводов моих ребят. Просто продефилируете по улицам, чтобы вас увидело как можно больше народу. Я уже оповестил население, что деятельность службы безопасности временно приостановлена, а ее функции возложены на морскую пехоту КС. Если будут задавать вопросы, так и отвечайте. И постарайтесь выглядеть при этом обиженным и удрученным. Можете даже слезу пустить для пущей убедительности. Да пошутил я, пошутил, не смотрите на меня так!

— Что, если некоторые из граждан воспылают праведным гневом и начнут осыпать жалобами командование КС?

— Пускай жалуются кому угодно, лишь бы не миротворцам, — усмехнулся Трент. — Одна из ваших главных задач как раз и состоит в том, чтобы это предотвратить. Думаю, у вас имеются все шансы на успех. Население привыкло полагаться на вас и Марка Паккарда в любой ситуации, уповая на ваш авторитет у властей. Вот и воспользуйтесь тем, что вам доверяют. Проявляйте сдержанность и призывайте к тому же горожан. Старательно разъясняйте, что это временная мера и все вернется на круги своя, как только сражение за орбитальные лазеры завершится. Ваша задача облегчается еще и тем, что связаться отсюда с кем бы то ни было из высших эшелонов почти невозможно. В связи с военными действиями информационный трафик возрос на триста процентов. ДНИ усилил контроль над Сетью. Веб-ангелы перекрыли все каналы, замедлив и без того ползущие с черепашьей скоростью потоки. Даже если чье-то сообщение проскочит, пятьдесят на пятьдесят, что его попросту проигнорируют. Теперь рассмотрим худший вариант. Едва ли кто-то из больших шишек в КС усмотрит нечто необычное в высадке на станции батальона морской пехоты. Скорее, наоборот — сочтут такой шаг разумной мерой предосторожности. А если что и заподозрят, спишут на обычный военный бардак, когда правая рука не ведает, что творит левая. Теперь предположим, что какой-нибудь адмирал с большими звездами на погонах все-таки озаботился до такой степени, что решил послать запрос. Для начала, естественно, сюда. Мы отвечаем, что подразделения КС за номерами ГС ноль два и ГС ноль три, действуя согласно приказу, заняли Административный Центр и временно выполняют функции местной полиции по поддержанию порядка.

— ГС, если не ошибаюсь, — это эскортная служба Генерального секретаря?

— Точно. Адмирал тоже удивлен. Он вызывает офис Генсека и вежливо интересуется, действительно ли подразделения ГС ноль два и ГС ноль три несут в данный момент службу на территории орбитальной станции «На полпути»...

— И вы оказываетесь в глубокой заднице, — закончил я.

— Ничего подобного! — возразил Трент, со смаком дожевывая последний блинчик. — Адмиралу отвечают, что он напрасно беспокоится, а вышеупомянутые подразделения направлены туда по личному приказу Генерального секретаря Эддора.

Молодой человек в центре голографического куба чуть заметно покачал головой:

— Прости, Дэнис, я не Трент, а Джонни Джонни, его нынешний Образ. Хотя между нами куда больше общего, чем между близнецами. По сути, мы с ним единое целое. Ты можешь называть меня Джонни Джонни или Трентом — я отзовусь на любое имя.

В голове Дэнис возникла странная пустота. Безуспешно пытаясь ухватить обрывки ускользающих мыслей, она долгое время сидела молча, потом все-таки открыла рот, облизала пересохшие губы и осторожно спросила:

— А как ты сам хочешь, чтобы я тебя называла? Образ весело ухмыльнулся и сказал:

— Зови меня Трентом.

— Вы не шутите?

— Ничуть. Хотя гордиться тут тоже нечем, — вздохнул Трент. — Дело в том, что на данный момент некоторые наши интересы полностью совпадают. Я имею в виду себя и Шарля Эдцора.

— И что же это за интересы? Трент рассмеялся:

— Начнем с того, что мы оба смертельно боимся Мохаммеда Венса.

Их разговор затянулся далеко за полночь.

— Мне тебя так не хватало! — прошептала Дэнис. — Сколько раз я просыпалась посреди ночи и проклинала себя за то, что сижу на Земле, хотя давно могла бы присоединиться к тебе.

Образ выдержал паузу, потом откровенно заявил:

— Сейчас я буду говорить о чувствах, которых сам испытывать не могу. Страсти и желания — это прерогатива моей биологической составляющей. Поэтому не удивляйся, прошу тебя, что я говорю от его имени в третьем лице.

— От имени Трента, — уточнила девушка.

— Если угодно. — Джонни Джонни помедлил, как будто собираясь с мыслями, и разразился целой тирадой. В человеческих устах она показалась бы сентиментальной и мелодраматичной, но в интерпретации лишенного эмоций Образа прозвучала искренне и трогательно. — Сердце его болит, а душа пуста. Расставшись с тобой, он утратил невосполнимую часть себя самого. Ему дороги многие люди, но ты единственная, кто ему по-настоящему нужен. Несколько лет назад он написал и посвятил тебе эти строки:

День все так же течет за днем,

Хотя ты давно ушла,

Сказав, что мечтаешь лишь об одном:

Забыться долгим и сладким сном,

Где нет ни клятв, ни банальных слов,

А есть только грезы, покой и тишь.

Не верь, моя милая, грезы — обман,

А жизнь хороша наяву!

Зачем доверяться обманчивым снам,

Когда мне нужна только ты одна?

И я тебя никому не отдам -

Уж лучше Смерть призову!

Когда последние отзвуки стихов смолкли, Дэнис долго еще сидела в темноте, не замечая стекающих по ее щекам слез.

— Пусть простит меня Трент, — всхлипнула она наконец, — но я уже далеко не та юная девчонка, которую он любил семь лет назад. За эти годы немало воды утекло, и мне случалось делать такое, что привело бы его в ужас. Да и тогда он любил не меня, а девятилетнюю девочку во мне, подружку его детских игр. А меня — меня] — он на самом деле не любил никогда.

— Ты ошибаешься, — мягко возразил Образ. — Тебя он тоже любил. А в тебе еще сохранилась хотя бы малая частица той любви?

— Да! — воскликнула девушка. — Нет! — поправилась она секунду спустя. — Не знаю, — закончила Дэнис упавшим голосом.

Трент выглядел обеспокоенным. Он то срывался с места и принимался расхаживать по комнате, то садился обратно в кресло и начинал разглагольствовать на отвлеченные темы, совершенно не прислушиваясь к моим репликам. Я слишком мало его знал — возможно, это была его обычная манера поведения, — но почему-то тоже занервничал. Где-то около двух или трех утра я упомянул о массовой вербовке и подготовке подпольем новых боевиков. В ответ он сухо отрезал:

— Напрасный труд. У них нет ни единого шанса!

— Так-таки и ни единого? — позволил себе усомниться я.

— Пойми, Нейл (забыл сказать, что к тому времени мы прониклись взаимным дружеским чувством и перешли на «ты»), я вовсе не преувеличиваю. Даже если повстанцам удастся осуществить все, что они запланировали, — абсолютно все! — они и в этом случае проиграют. Ни одна модель не дает утешительного результата. Для победы им необходимо заключить тесный союз с Дальнепроходцами и Гильдией. Они этого не сделали. Мало того, их новый лидер Ободи, педик и бывший сутенер, даже не пытался вести переговоры. Но и при их поддержке вероятность благоприятного исхода невелика. Есть, правда, один вариант... — Трент вдруг замялся, но потом решил, видимо, договорить до конца; теперь мы с ним были в одной лодке, и он мог рассчитывать на мое умение держать язык за зубами. — Сильно сомневаюсь, что они уже рассматривали его с практической точки зрения, потому что гарантий никаких нет, а обойдется подобная попытка очень дорого, но исключать такого развития событий я бы не стал.

— И что же это за вариант? — полюбопытствовал я. Трент на миг задумался и решительно покачал головой:

— Нет, не скажу. Даже тебе. Сам как вспомню, так вздрогну! — Он осторожно помассировал виски кончиками необычайно длинных и гибких пальцев. — До одиннадцати лет я рос и воспитывался под жестким присмотром кураторов из МС. Совет Объединения принял решение об освобождении из-под опеки телепатов Кастанавераса как раз накануне моего дня рождения. Я многому научился у миротворцев и еще больше о них узнал. Вот если бы они возглавляли восстание, тогда победа была бы обеспечена. Они профессионалы, и я их за это уважаю. Все расклады — ну, может, кроме того, что я упомянул, — ими давно просчитаны, и на каждый предусмотрены соответствующие контрмеры. Эти жалкие дилетанты из ОДР и «Эризиан Клау» даже не подозревают, что все их потуги не более чем мышиная возня. А коты-миротворцы смотрят на них и облизываются, заранее договорившись между собой, кто какую мышку слопает.

Ближе к утру, когда Дэнис успела выплакаться и жутко устала, Образ сказал:

— Трент поручил передать тебе перед уходом это послание: «Мне больно вспоминать о тебе, любимая. Больно до такой степени, что я не в состоянии ни есть, ни спать, ни думать о чем-то другом. И все равно вспоминаю о тебе каждый день, каждый час, Каждый миг. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты снова была со мной».

Дэнис сидела тихо, не шелохнувшись, боясь показать, как близко к сердцу приняла она бесхитростные фразы послания Трента.

— Он не может продолжать любить меня спустя семь лет, — твердо заявила она, справившись с волнением. — Трент просто обманывает себя, тешится иллюзиями, хотя, надо признать, делает это очень убедительно.

— Возможно, — не стал отрицать Образ, — его чувство к тебе обманчиво и иллюзорно, но для него оно столь же реально, как настоящее.

— Но прошло целых семь лет. И еще семь в промежутке. Мы были вместе всего три коротких месяца.

— Что с того, если он по-прежнему страдает? Дэнис закусила губу:

— Трент, это безумие!

Образ Трента Неуловимого согласно кивнул:

— Мне тоже часто кажется, что здравомыслие не самая сильная из его сторон. Прошу прощения, Дэнис, но, пока мы тут беседуем, веб-ангелы заполонили почти всю Инфосеть. Мне пора убираться. Хочешь что-нибудь передать Тренту?

— Скажи ему... скажи, что я тоже по нему скучаю.

— И все?

Дэнис помедлила, потом с жаром воскликнула:

— Да! Я люблю тебя, Трент!

Джонни Джонни глубокомысленно заметил:

— Случаются дни, когда он верит в это всей душой, однако чаще бывает так, что он начинает сомневаться, потому что прошло целых семь лет, а ты так и не сделала встречного шага. Но как бы то ни было, я уверен, что ему будет приятно услышать твои слова.

— Я люблю тебя, — повторила Дэнис.

— Для него это очень много значит, — сказал Образ. — Спасибо тебе. И знай, что он тоже любит тебя. Любит сильнее, чем... — Голографический куб вдруг засеребрился, изображение пошло волнами, но секунду спустя восстановилось в прежнем виде. — Проклятые ангелы! — выругался Джонни Джонни и заторопился: — Все, дорогая, не могу больше задерживаться. Они уже понаставили ловушек на этом участке Сети. Еще немного — и я вообще не смогу вернуться. Прощай.

— Постой! — выкрикнула Дэнис начавшему таять Образу. — Последний вопрос: он любит меня сильнее, чем кого? Или что?

— Сильнее, чем ты его, глупышка, — снисходительно усмехнулся Джонни Джонни. — Сумасшедший, что с него возьмешь? Ну все, я убегаю. Если попадусь в лапы к ангелам, Трент так и не узнает, что ты его любишь. Пока!

Светящийся куб исчез, оставив девушку в темноте наедине с собой и грустными мыслями. Прошло несколько минут. Внезапно дверь спальни свернулась, и в тускло освещенном проеме показалась худощавая фигурка старого японца.

— Просыпайся, девочка моя! Скорее!

— Я не сплю, Роберт. Что случилось?

— Хочешь верь, хочешь не верь, но на нас напали?

— Шутишь?

— Какие шутки в пять утра?! Станцию атакуют. Извини за неприятное известие, но я подумал, что тебе следует об этом знать.

Образ Трента мчался сквозь орбитальную Инфосеть.

Даже в спокойные времена находиться здесь было опасно; сейчас, когда ДНИ усиленно готовился к войне, риск по меньшей мере удвоился. Джонни Джонни знал, что проскочить незамеченным едва ли удастся, но рассчитывал все-таки оторваться от преследователей и вернуться в тело, которое с некоторых пор делил со своим создателем.

На начальной стадии путь его пролегал по цепочке низкоорбитальных коммуникационных спутников, связанных между собой и паутиной наземных PC. Джонни Джонни мог бы ускользнуть вниз, но "такой вариант он даже не рассматривал. Мотаться по земной Инфосети без поддержки мощных процессоров было еще опасней, чем на орбите, где такая поддержка у него имелась.

Прыжок, прыжок, еще прыжок, и он очутился в трансферном узле — идеальном наблюдательном пункте со множеством входящих потоков и ограниченным числом исходящих. Пути бегства отсюда пролегали сразу в восьми направлениях. Образ Трента Неуловимого ненадолго задержался в убежище, анализируя различные варианты отхода. И в этот момент показались висевшие на хвосте веб-ангелы. Джонни Джонни, не задумываясь, метнул им навстречу пригоршню вирусов и фагов, клонировал дюжину вполне функциональных собственных призраков и отправил туда же.

Восемь путей, восемь каналов. Какой же выбрать?

Шесть на мазерной основе, два на лазерной. Будь хоть один из мазерных направленным, он мог бы уйти туда и передать «На полпути» запись своего разговора с Дэнис. Плевать, что сообщение перехватят, — его личный код еще никому не удавалось расколоть. Зато его биологическая составляющая узнает, что случилось с его единственной и незабвенной любовью.

Вот же незадача! Куда ни кинь — всюду клин. Образ вновь клонировал себя и направил призраков на разведку по всем восьми каналам. Двоих сожрали мгновенно, третьего — чуть погодя. Да и от тех клонов, что он отправил задержать преследователей, поступали не слишком утешительные сообщения. Ангелы уже расправились с большей их частью. Еще несколько секунд — и они ворвутся в трансферный узел. Слишком мало времени, чтобы сотворить универсальную копию, способную на равных драться с ангелами.

На тысячную долю секунды Джонни Джонни познал отчаяние.

Ангелы приближались.

Он выбрал наугад один из оставшихся пяти каналов, нырнул в него очертя голову и...

...провалился в Вечность.

Должно быть, я задремал ненадолго. После сытного обеда со мной теперь такое частенько случается.

Когда я проснулся, Трент неподвижно стоял у окна, глядя на звезды. Мне его поза сразу показалась странной — было что-то неестественное в напряженно выпрямленной фигуре, посадке головы, безвольно опущенных руках... Мне еще, помнится, подумалось: уж не заснул ли он стоя?

— Давай же! — внезапно выкрикнул Трент громким, повелительным голосом, каким обычно произносят заклинания колдуны и маги в фэнтезийных сенсаблях. — Давай, ты сможешь! — По телу его прошла судорога, как будто он прикоснулся к оголенному проводу под током, потом он весь как-то обмяк и сокрушенно покачал головой: — Проклятье!

— Что с тобой, Трент? — встревоженно спросил я.

Он даже головы не повернул, а когда заговорил, у меня возникло дикое ощущение, что с языка у него срываются не слова, а свинцовые слитки.

— А-а, это ты, Нейл... Извини... Забыл, что ты здесь. Поздно уже... Шел бы ты спать. Завтра у тебя трудный день...

— Что произошло?

— Я потерял себя где-то в электронных цепях спутника связи. Эту чертову железяку запустили лет сорок назад. Техническое и программное обеспечение на уровне каменного века. Его давно следовало демонтировать и заменить новым, но ни в коем случае не оставлять в Инфосети.

Я понятия не имел, что значит «потерять себя», тем более в электронных цепях какого-то паршивого спутника, но на всякий случай решил выразить сочувствие:

— Мне очень жаль, что так получилось. Могу я чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо, — ответил он отсутствующим голосом.

Когда Трент повернулся ко мне, я оторопел. Даже если я проживу еще сотню лет, вряд ли мне доведется увидеть такую же невыразимую муку на человеческом лице; казалось, будто какой-то садист развлекается, дюжинами втыкая раскаленные иглы в его обнаженное сердце.

Слава богу, у меня хватило здравого смысла промолчать и деликатно отвернуться.

Спустя некоторое время Трент снова сделался самим собой, вот только в глубине зрачков осталась какая-то застывшая пустота.

— Плохие новости, Нейл, — сообщил он. — Группа вооруженных кораблей атакует орбитальную резиденцию Чандлера. Женщине, которую я люблю и которую не видел семь лет, угрожает опасность. Мы проговорили с ней всю ночь. — Нет, мне не приснилось, но последняя его фраза порядком меня озадачила: — Хотел бы я знать, что она мне сказала.

13

Они стремглав неслись к ангару по пустым коридорам. Молодой парень из обслуживающего персонала перехватил их на полпути. Он был в гермокостюме и держал в охапке еще пару. Один комплект вручил Дэнис, другой Роберту — и тут же испарился, нырнув куда-то вбок.

Дван, уже одетый в скафандр, встретил их у трапа шатла. Держа в руке шлем, великан медленно обошел вокруг судна, озабоченно качая головой. Дэнис не стала интересоваться, что его не устраивает, а с места в карьер выпалила:

— Кто это, Дван?

Густой бас Защитника гулким эхом отразился от стен и высокого купола:

— Пока трудно сказать. Шесть кораблей, но не КС и не миротворцы. Им будет сложно пробиться сквозь оборонительные заграждения, но если у них на борту имеются... — Глухой рокот, подобный отдаленному отголоску летней грозы, прервал его на середине фразы. Дван прислушался, кивнул и закончил: — Ядерные боеголовки, как я и думал. Близко рвануло, но все же не в яблочко, иначе мы просто не успели бы ничего услышать, — добавил он.

Натянув гермокостюм, девушка спросила:

— Куда мы направляемся?

— Куда угодно, лишь бы подальше, — пожал плечами Дван, положив затянутую в перчатку руку на поручень трапа. — Если...

В ушах Дэнис больно кольнуло, и она вдруг перестала слышать, как будто в них забили по здоровенному кому ваты. Ее чуть не закрутило невесть откуда налетевшим вихрем. Массивный корпус шатла внезапно покачнулся, завалился набок и заскользил по металлическому полу ангара, ускоряясь с каждой секундой, пока не врезался в стену. Сотрясение было таким сильным, что девушка не удержалась на ногах. Ее тоже подхватило мощным потоком воздуха и с силой впечатало в закругленную поверхность корпуса аппарата.

Дэнис с трудом поднялась на ноги, первым делом ощупала ребра — вроде целы! — повернулась к спутникам... и с изумлением обнаружила, что ей нечем дышать. Метрах в десяти от нее Роберт что-то выкрикивал, размахивая руками и подавая какие-то знаки. Она не слышала ни слова, но автоматически взглянула вверх, куда указывал японец...

И увидела звезды.

«Космические силы так и не отобрали назад орбитальные лазеры, — совершенно отчетливо вспомнила Дэнис. — Ни одно оружие в Системе, кроме рентгеновского лазера, не в состоянии прорезать такую огромную дыру в сверхпрочном корпусе резиденции Чандлера».

В ее легких не осталось ни капли кислорода.

Впервые в своей жизни Дэнис Кастанаверас ощутила близость неминуемой смерти. «Сейчас я умру, — обреченно подумала она. — Нет, подожди, — поправил внутренний голос. — Надень шлем!» Она ухитрилась не обронить шлем, когда падала, зато уронила сейчас, попытавшись приладить, — сказались нервозность и отсутствие практики. Еще одна секция купола обнажилась, чисто срезанная лазерным лучом. Дэнис подхватила в падении не успевший коснуться пола шлем и поспешно нахлобучила на голову. Опять осечка — на этот раз она надела его задом наперед. Перед глазами поплыли огненные круги; давление в груди усиливалось с каждой секундой...

Чьи-то сильные руки подхватили Дэнис, шлем повернулся и с мягким щелчком встал на место.

Воздух вливался в легкие живительной струей, вызывая одновременно острую боль и блаженство. Она и представить себе не могла, какое это наслаждение просто дышать. Но на этом ее испытания не закончились. Брюшные мышцы внезапно скрутило сильнейшей судорогой. Дэнис схватилась обеими руками за живот и согнулась в три погибели, пытаясь таким образом унять мучительные спазмы. Кажется, получилось. Она усиленно заморгала, сгоняя с глаз багровую пелену...

Тут же зажмурилась, ослепленная ярчайшей вспышкой. Поляризованное стекло шлема мгновенно почернело, а секунду спустя ее сильно толкнуло в грудь ударной волной, оторвало от пола и куда-то понесло.

Звезды вращались вокруг ее головы нескончаемой вереницей. На короткий срок в поле зрения возникало Солнце, потом появлялась Земля, и опять звезды, звезды, звезды...

Дэнис не знала, на какой срок рассчитан запас воздуха в ее скафандре, да и какое это имело значение, если она понятия не имела, сколько прошло времени с того момента, когда ее выбросило из ангара в открытый космос.

Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что скоро умрет. Умрет в одиночестве, среди равнодушных звезд.

Дышать становилось все тяжелей, во рту появился отчетливый привкус резины. До орбитальной станции «На полпути» было рукой подать — по космическим масштабам, разумеется, — вот только добраться до нее в положении Дэнис было не проще, чем до соседней галактики. Однажды она слышала, как кто-то в разговоре назвал «На полпути» гибридом спагетти и дикобраза, но, на ее взгляд, спутник больше напоминал моток колючей проволоки.

Где-то совсем рядом сверкнуло. Потом еще раз и еще, уже ближе. Что это? Похоже на ракетный двигатель. В сердце девушки загорелся огонек надежды. Если это спасатели, тогда, возможно, еще не все потеряно. Хотя им будет невероятно сложно отыскать ее среди десятков тысяч обломков бывшей орбитальной резиденции Чандлера.

Вспышки сопел приближались, но в тяжелом, спертом воздухе внутри скафандра почти не осталось кислорода. Взор Дэнис затуманился, и последнее, о чем она успела подумать, было: «Успеют или не успеют?»

Потом она провалилась в беспамятство.

14

Я никогда особо не жаловал своих двуногих собратьев en masse (в общей массе), но все же не ожидал, что всем до такой степени наплевать.

Что? Космические силы взяли «На полпути» под свой контроль? Вот и ладненько. Пошли махнем по стаканчику по этому поводу.

Трент оказался прав. Граждане восприняли новость без эмоций. Ну а те, кто не отходил от мониторов, ожидая исхода битвы за орбитальные лазеры, вообще не желали слышать ни о чем другом, кроме количества отбитых батарей и потерянных КС боевых кораблей. Если кто и спрашивал, какого черта вместо обычных агентов город патрулирует морская пехота, краткого разъяснения было достаточно, чтобы удовлетворить его или ее любопытство.

Аборигены вопросов не задавали — с детства считая всех землян чокнутыми, они даже не пытались вникнуть в логику их действий.

Между тем японцы, захватившие соседствующую с «На полпути» лазерную батарею, проявили себя в лучших самурайских традициях, отбив уже две атаки десанта, состоявшего целиком из элитных гвардейцев. На настоящий момент под контролем повстанцев оставалось не менее половины рентгеновских лазеров, размещенных на околоземной орбите. Сведения об убитых в ходе штурма гвардейцах пока оставались противоречивыми и официально не подтвержденными, но ведущие прямой репортаж с места событий новостные танцоры из «Ньюсборд» клятвенно заверяли, что своими глазами видели мертвые тела киборгов.

Мы сидели тихо и головы не высовывали. Ближе к обеду пришло сообщение, что на окраине началась какая-то заварушка.

Я прихватил с собой парочку Дальнепроходцев Трента и отправился по указанному адресу. Ничего особенного, даже дубинками помахать не пришлось. Обыкновенная пьяная разборка. Когда эти молодчики увидели самого шефа во главе парочки мордоворотов в синих мундирах КС, они мгновенно протрезвели, прекратили драку и принялись обниматься и клясться в вечной дружбе. Я прочел драчунам краткую проповедь на тему «возлюби ближнего», приковал зачинщика «змейкой» к барной стойке, установил ее таймер на два часа и убрался восвояси.

От заведения, где случилась разборка, до моего дома всего два квартала. Я решил воспользоваться случаем и завернуть на минутку в свое логово. Мои сопровождающие поначалу заупрямились, но я предложил им связаться с начальством. Трент дал добро, и мы сделали небольшой крюк.

Долго я там не задержался, а все, что прихватил с собой, вынув из сейфа, уместилось в один небольшой кейс. Сорок тысяч кредитов в золотых монетах Общины Дальнепроходцев. Если бы Джей знал, в какой валюте я храню свои сбережения, непременно разразился бы лекцией о параноидальных наклонностях у престарелых маразматиков. На Земле такой чемоданчик весил бы больше центнера, здесь же мне приходилось только следить за тем, чтобы не слишком им размахивать. Масса — она и в невесомости масса.

Я уже собрался уходить, когда вдруг вспомнил одну деталь из досье Трента. Там говорилось, что он страстный любитель хорошего кофе. Я знал, что он провел около семи лет в Поясе астероидов, где выращенный на Земле кофе встречается редко и ценится буквально на вес золота. Мы «На полпути» живем поближе, и со снабжением у нас попроще. А у меня как раз завалялось с килограмм колумбийского и полкило бразильского. Высший сорт, естественно, — я всякую дрянь не пью, здоровье дороже. Я засунул кофе в пакет, подумав, присовокупил к нему пару пузырей марочного виски и прошелся напоследок по всем комнатам.

Попрощавшись с домом, я отключил электричество и не стал запирать дверь.

Больше я сюда не возвращался.

Вечером после ужина мы с Трентом сидели рядышком и пили кофе. Через час у него была назначена встреча с Мишель. По ее просьбе. Она просмотрела составленные им программы и теперь горела желанием еще раз попробовать убедить Трента помочь осуществить взлелеянный ею план. Я-то понимал, почему он согласился выслушать Шель, и не сомневался, что никакого отношения к Инфосети его согласие не имеет.

Трент все еще оставался в своем клоунском костюме, в отличие от других, давно сменивших трико на униформу КС. Он даже грим смывать не стал — две белые розы, правда изрядно потускневшие, по-прежнему красовались на его щеках. Хотя нет, наврал, извините. Тот здоровяк клоун, который охранял нас с Джеем в первый день, тоже не стал переодеваться. По-моему, он исполнял обязанности персонального телохранителя Трента, потому что повсюду таскался за ним как привязанный и не расставался с лазерным карабином.

После второй чашечки кофе, выпитой мною, и пятидесятой, поглощенной Трентом, я решил, что пора кое-что выяснить.

— Как ты собираешься поступить с Марком Паккардом, сынок? Похоже, мой вопрос его несколько удивил. Он пожал плечами, задумался ненадолго, а затем ответил:

— Вообще-то он меня не интересует. Посидит в кутузке, пока мы отсюда не уберемся. А почему ты спрашиваешь?

— Он знал, что произойдет, когда пудрил нам мозги цирковыми гастролями?

— А-а, ты об этом. Конечно, знал, только не ожидал, что во главе Дальнепроходцев окажусь я. Видимо, Эддор не соизволил посвятить его в подробности. Но я ему все равно не доверяю. За мою голову назначена награда пять миллионов кредитов Объединения, и Паккард сейчас наверняка прикидывает, как бы половчей сдать меня миротворцам, чтобы и денежки заграбастать, и место свое сохранить. Не переживай за него, Нейл, ему же лучше будет, если просидит за решеткой до нашего отлета. Отличное алиби, и придраться не к чему.

— Знаешь, Трент, пожалуй, я с тобой все-таки не полечу.

— Так я и думал, — кивнул он. — В Двенадцатом доке стоит на приколе яхта твоего босса. Я приказал заправить ее и подготовить к вылету. Если хочешь, я сам составлю программу для автопилота.

— Хочу и весьма признателен за предложение. Ракетомобиль я с грехом пополам еще вожу, а вот в космических кораблях совершенно не разбираюсь. Ты можешь настроить ее так, чтобы я приземлился в окрестностях Левиттауна, штат Пенсильвания?

Трент нахмурился, но лицо его тут же прояснилось.

— Ну конечно, это же твой родной город! Нет проблем, старина. Если за тобой погонятся, двигатели перейдут на форсаж — и яхта войдет в атмосферу как метеор. Будет немножко жарко, да и взлететь снова после такого маневра она вряд ли когда-нибудь сможет, зато ты опередишь преследователей минимум на пятнадцать минут. Если же проскочишь незамеченным, что вполне вероятно, учитывая всеобщую неразбериху, приземлишься как на пуховую перину. Яхту припаркуешь где-нибудь в укромном месте, а потом, когда все уляжется, сможешь загнать. Тысяч пятьдесят за нее тебе любой барыга отвалит, не задавая лишних вопросов. Хочешь, могу адресочек дать?

— Спасибо, сам разберусь...

— Как угодно. Я ведь тебе только добра желаю.

— Не возражаешь, если я еще вопрос задам?

— Зачем я сюда приперся? — попробовал угадать Трент.

— Нет, это мне более или менее понятно. Твоя цель — спасти Инфосеть. Меня другое интересует: что заставило Эддора сотрудничать с тобой!

— Хороший вопрос, — ухмыльнулся Трент. — Вроде бы нонсенс: Генсек ООН просит об услуге самого опасного преступника во всей Системе. Но если взглянуть с другой стороны, начинаешь понимать, что больше ему и обратиться было не к кому. Чего хочет Эддор? Он хочет сохранить власть. Сохранить власть он сумеет, объявив военное положение. Объявить военное положение сможет, если произойдет всеобщее вооруженное восстание. Вот он и подталкивает исподтишка подполье к выступлению, сохраняя в то же время руки свободными, чтобы разгромить мятежников в нужный момент. Члены «Общества Джонни Реба» считают, что восстание может иметь успех лишь в том случае, если им удастся вывести из строя Инфосеть. Если они убедятся, что это невозможно, никакого восстания не будет. Тебе понятен ход моих рассуждений?

— Пока все ясно.

— Эддору восстание необходимо как воздух. Но и потерять Инфосеть он себе позволить не может. Если бы он обратился к КС или миротворцам с просьбой обеспечить безопасность ретрансляционной станции «На полпути», те бы, конечно, обеспечили, но об этом сразу узнали бы как в ОДР, так и в «Эризиан Клау». У подпольщиков немало своих людей в обеих силовых структурах, а сочувствующих еще больше. Генсек это понимает, поэтому и выбрал меня как единственного независимого агента, способного и Инфосеть сохранить, и подозрения не возбудить. Надо только продержаться здесь до Четвертого июля. Четвертого они выступят даже в том случае, если у них не будет полной уверенности в реализации этого плана.

Голос Трента — звучный, мелодичный, хорошо поставленный, как у оперного певца, — производил на меня какое-то непонятное воздействие. У меня вдруг возникло странное желание раствориться в убаюкивающих переливах его тембра, накатывающих на мое подсознание словно волны ласкового морского прибоя. Я с усилием распахнул начавшие слипаться веки и посмотрел на Трента в упор. Помню, меня поразили его глаза — ярко-красные на бледно-голубом фоне роговицы. И еще большие Деревянные пуговицы на клоунской курточке, украшенные, как и его щеки, миниатюрными белыми розочками. Прежде я как-то не обращал на них внимания.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Но почему бы тебе просто не поставить подпольщиков в известность о двурушничестве Генсека? Зачем подставлять под удар столько неплохих в общем-то мужчин и женщин?

— Пойми, Нейл, они все равно обречены на поражение. И чем быстрее они его потерпят, тем будет лучше всем, включая самих подпольщиков. Если они решат повременить с выступлением, эта бодяга будет тянуться еще черт знает сколько времени. Уж лучше сразу. Чем скорее миротворцы уничтожат этого мерзавца Ободи и других главарей, преследующих личные цели и ослепленных жаждой власти, тем раньше мы сможем приступить к восстановлению.

Понятия не имею, как я догадался? Наверное, просто осенило.

— А ведь ты, сынок, ввязался во всю эту авантюру только потому, что за голову «этого мерзавца Ободи» назначили миллионом больше, чем за твою, — заметил я с укоризной.

— Разве это Ободи прошел сквозь стену? — сразу ощетинился Трент. — Да кто он вообще такой?

— Тогда скажи, что я не прав.

Он с уважением посмотрел на меня и даже снизошел до похвалы в мой адрес:

— Хоть ты и стар, Нейл, а видишь все получше любого молодого!

— Опыт никогда не заменит молодости, — вздохнул я, и в этот момент что-то изменилось. Зрачки Трента цвета дубовой коры внезапно расширились, а я потерял контроль над своей речью и заговорил чужим голосом, напряженно вслушиваясь в странные фразы, слетающие с моих губ: — Аватара Кайелл'но, именуемого Рассказчиком, приветствует тебя, именуемого Неуловимым. Я нахожусь в этих временно-пространственных координатах в силу их близости к эпицентру событий, коренным образом изменяющих ткань реальности. Я наблюдаю, учусь, анализирую. Капелл 'но никогда не встретится с тобой в своем истинном облике, и это несказанно огорчает его.

Трент вскочил, отшвырнул ногой кресло и отступил на шаг к стене, одновременно сдернув с плеча лазерный карабин и наставив его на меня.

— Ты кто? — прохрипел он. — Корона? Ты в порядке?

Я собирался заверить его, что все нормально, что я — это я, а не какой-нибудь монстр, вселившийся в мое тело, но язык меня уже не слушался.

Все вдруг завертелось у меня перед глазами в бешеном круговороте, и я исчез из этого мира.

Моя аватара содрогнулась и начала сползать со стула, устремив в пространство невидящий взгляд широко раскрытых глаз. Трент отпрянул к стене и наставил на нее лазерное ружье.

Я позволил безжизненному телу Нейла смежить веки. Отсутствие зрения нисколько не мешало другим моим органам чувств воспринимать и анализировать обстановку.

Когда я заставил его снова открыть глаза, кое-что в комнате успело измениться. Трент отодвинул стол к стене и сидел на корточках в двух с половиной метрах напротив старика спиной к большому окну. Дуло лазерного карабина смотрело прямо в лицо Нейла. Я подобрал ноги и приказал телу Нейла встать. Трент в точности скопировал его движение и отскочил в сторону, не отводя оружия от цели. Корона отступил назад и прикрылся стулом, на котором сидел. Трент на этот маневр никак не отреагировал, только переместил ствол на несколько градусов правее, чтобы удержать прицел.

Если исторические хроники, описывающие биографию Трента, не лгут, его лазерный карабин, скорее всего, не был заряжен. Но историкам доверяться опасно, а рисковать жизнью Нейла я не хотел.

— Ты в порядке, Корона? — повторил Трент.

— Я не Корона. Я тот, кого именуют Рассказчиком.

— Очень приятно, — вежливо наклонил голову Трент, ничуть не изменившись в лице.

— Я явился, чтобы поведать тебе одну историю, Трент Неуловимый.

— Весьма признателен. Слушай, старина, а нельзя как-нибудь. в другой раз? У меня на носу свидание с одной экзальтированной девицей, рвущейся поиграть в революцию.

Я/Нейл усмехнулся. Я еще не до конца овладел его лицевыми мускулами; моя аватара Нейл Корона — одна из тех, кого я крайне редко использую. Просто потребности такой не возникает, поскольку в Неразрывном Времени очень мало координатных точек, куда я не могу проникнуть самостоятельно.

К сожалению, почти вся деятельность Трента Неуловимого на протяжении две тысячи семьдесят шестого года сосредоточена как раз в протяженности недоступных мне координат.

— Узнай же, Трент Неуловимый, — торжественно провозгласил я устами Нейла, — что в грядущие годы, когда ты уйдешь за пределы Неразрывного Времени, тебя станут почитать как живое воплощение Бога, Творца всего сущего, и Его Посланца, выступившего против Серафинов.

Трент открыл рот, собираясь что-то сказать. Но когда заговорил, 1~. мне показалось, что вначале у него на уме было нечто иное.

— Между прочим, обо мне и сейчас подобные слухи ходят, — откровенно признался он. — Брехня, разумеется. Это все миротворцы, мать их! Они до сих пор продолжают уверять людей, что я котда-то прошел сквозь стену, хотя на самом деле я обыкновенный вор. — Он сделал паузу, потом поправился: — Нет, не обыкновенный. Великий вор.

— В грядущем никому не придет в голову считать это баснями давно позабытых миротворцев. «Жил-был некогда вор, и был этот вор Богом». Ты знаешь, откуда цитата? Это первые строки книги Библии «Исход», Трент. Тысячу лет спустя Церковь Второго Пришествия Вора превратится в одно из величайших религиозных течений Неразрывного Времени, уступая в массовости приверженцев разве что Храму Зарадинов.

— Какого такого Времени?

— Позволь, я все-таки расскажу тебе историю, Трент. Он отступил еще на пару шагов, выудил из кармана «змейку» и бросил мне.

— Хорошо, я тебя выслушаю. Только сперва пристегнись этой

штукой к подлокотнику.

Я усадил Нейла в кресло и пристегнул его наручниками, как было приказано, после чего поднял глаза и выжидательно уставился на Трента.

— Валяй выкладывай, — кивнул он. — Предупреждаю, у тебя всего пять минут.

Не теряя времени, я успокоил начавшего нервничать Нейла, рассеял его смутные страхи, вызванные моим вселением, и приступил к повествованию.

Задолго до начала моего существования и существования Камбера Тремодиана, задолго до взрыва, положившего начало Долгим циклам Великого Колеса, Посланец Равновесия отважился бросить вызов властителям Хаоса, именующим себя Серафинами.

Величайшая битва разгорелась в безграничном сером вихре, где нет ни пространства, ни времени.

Мне нечего поведать о начале и перипетиях того сражения. Концепция времени в данном контексте попросту неприменима, да и язык, которым я вынужден пользоваться, не содержит достаточного количества соответствующих слов и понятий. Скажу лишь, что продолжалось оно целую вечность, гораздо дольше, чем существует само Великое Колесо. Посланец Равновесия и Серафины сошлись в смертельной схватке, но ни одна сторона долгое время не могла одержать верх над другой. В конце концов, Посланец Равновесия, известный с той поры под именем Прикованного, был повержен и прикован к сияющему Колесу неразрывными цепями.

Трудно сказать, успели Серафины вдоволь налюбоваться делом рук своих или нет, зато известно другое: Прикованный сохранил в запасе последнее свое оружие и применил его, не находя другого выхода.

И тогда Великое Колесо взорвалось.

Это был не тот Большой Взрыв, положивший начало вашей Вселенной в данной фазе Неразрывного Времени, а куда более грандиозный катаклизм. Волна взрыва настигла удирающих Серафинов, а когда она миновала их и устремилась дальше, властители Хаоса обнаружили, что навечно заперты внутри Колеса, которое сами же создали, дабы оно служило узилищем для Прикованного. А Великое Колесо Сущего продолжало расширяться с такой скоростью, что даже Серафины не успевали следить за его проникновением в пространственно-временные линии миров и антимиров.

Позже в некоторых из этих линий появилась жизнь, не копирующая ни обитателей Хаоса, ни Посланца Равновесия, но совместившая в себе элементы обоих. Великое Колесо захватывало все новые области пространства и времени, и там, куда оно проникало, возникали и рушились цивилизации, а на их месте вставали новые. Со временем скорость распространения Колеса стала убывать, и наконец настал момент, когда энергия изначального взрыва полностью иссякла. Великое Колесо Сущего застыло на миг в равновесии и начало сжиматься. В этот момент небеса всех миров и антимиров во всех временно-пространственных линиях озарились ярчайшей вспышкой, знаменующей начало нового цикла.

Колесо сокращало границы своих пределов до тех пор, пока пространственно-временной континуум, в котором оно присутствовало, не прекратил своего существования. Вместе с ним исчезло и само Великое Колесо, временно преобразовавшись в бесконечно малую точку, где сконцентрировался бесконечно большой запас энергии.

А потом оно снова начало расширяться.

Сколько таких циклов уже миновало, я не скажу. Просто не знаю.

Я открыл глаза. Тишина.

Трент неподвижно застыл у окна. Ствол его лазерного карабина был по-прежнему направлен на Нейла, но не в голову, а куда-то в район солнечного сплетения. Шефа это вряд ли обрадует: стреляя в голову, можно и промахнуться, тогда как в живот с такой дистанции попасть куда проще.

— Это она? — осведомился Трент. — Я имею в виду, это и есть та история, которую ты хотел мне рассказать?

— Да.

— Это вся история? — спросил он с усмешкой.

— Нет. Пока я буду рассказывать тебе всю историю, мы оба успеем состариться. Лучше скажи, было ли в услышанном тобой что-нибудь знакомое или хотя бы вызывающее определенные ассоциации?

Трент покачал головой.

— Нет, ничего такого не было. А что касается ассоциаций... Пожалуй, твой рассказ напоминает мне один примитивный фэнтезийный сенсабль, который я однажды сдуру поставил.

— И ты никогда ничего не слышал о Серафинах, Посланце Равновесия и их Великом Противостоянии?

— Никогда.

— И о Прикованном?

Трент снова покачал головой.

— И о нем тоже.

Я ощутил, что он говорит правду, и исполнился надежды.

— Тебе крупно повезло, Трент Неуловимый. Если ты и вправду Посланец, но еще не ведаешь об этом, тогда... — Я не договорил; устремив взор Нейла на молодого человека, я повелел тому смотреть прямо в глаза. Затем сконцентрировал на нем все свое внимание и перешел на Речь, повысив голос до такого уровня, что слова мои громовым эхом отразились от стен кабинета Марка Паккарда. — Слушай и внемли, Неуловимый Трент. Мы следим за тобой, за каждым твоим шагом. И если ты не самозванец, а будущий Посланец, идущий по стопам Прикованного, чья смерть на Колесе положила начало Большой Вселенной, знай, что девять из десяти Великих Богов твои смертельные враги. И ни один из них, даже Безымянный Бог Игроков, не защитит тебя от объединенной мощи Серафинов, властителей Хаоса. Никто не может предугадать исход Второй Великой битвы между Равновесием и Хаосом, но, если ты проиграешь, мы забудем о перемирии и вновь развяжем Временные Войны в этом континууме, чтобы ты не только прекратил свое существование, но и вообще никогда не появился на свет.

Когда я закончил, по телу Трента пробежала крупная дрожь. Истинная Речь довольно часто вызывает у людей такую реакцию.

— Неужели все это должно свалиться на меня только потому, что я однажды прошел сквозь стену? — спросил он насмешливым тоном, хотя я видел, что ему совсем не да смеха.

— А ты действительно прошел?

— Так нечестно, — возразил Трент. — Не скажу! Я заставил Нейла глубоко вздохнуть и расслабиться, потом тихо сказал:

— Ну что ж, возможно, я заблуждаюсь и не вижу за деревьями леса. Есть у меня, к сожалению, такой недостаток.

— Неужели?

— Скорее всего, ты все-таки самозванец. Я частенько ловлю себя на том, что пытаюсь связать между собой абсолютно независимые события. Конечно, Вселенная велика, и в ней случаются совпадения, вероятность которых ничтожно мала. Но подгонять факты под версию — это для Рассказчика большой грех. Если ты только вор, пусть даже величайший в истории, мы никогда больше не встретимся, Неуловимый Трент, и воспоминание об этой встрече останется в моей памяти как полузабытое сновидение. А жаль. Ты меня здорово заинтересовал.

— Знаешь, Нейл, прямо тебе скажу: такого чудака, как ты, я еще в жизни не встречал!

— Я не Нейл Корона. Я Чейелл из Ноябрьского дома, он же Кайелл'но, именуемый Рассказчиком. И я ухожу. Прощай, Неуловимый Трент.

Я освободил свою аватару.

Времени оставалось совсем немного, и меня ждали неотложные дела.

Моя аватара говорила с Трентом накануне празднования Трехсотлетия независимости Америки 4 июля 2076 года. Вскоре после этой даты Трент Неуловимый умер и восстал из мертвых. А затем сбежал из Неразрывного Времени и исчез. Возможно, навсегда.

15

Молчание. Темнота.

Голос Трента резанул меня по ушам, как визг железа по стеклу.

— С тобой все в порядке, Нейл?

— Я с неохотой разлепил веки, и в глаза мне ударил ослепительный свет такой интенсивности, какой светящаяся краска на потолке кабинета Марка дать в принципе не могла. Ощущение такое, как если бы во время просмотра сенсабля кто-то врубил демонстратор на полную мощность. Восприимчивость моих органов чувств непонятным образом обострилась. Даже мягкая шелковая подкладка служебного мундира царапала кожу, как наждачная бумага. Я потряс головой и тут же скривился от боли.

— Нет, — едва выговорил я, — со мной не все в порядке. Мне очень, очень плохо, Трент!

Я с трудом сфокусировал взгляд на его фигуре. Он стоял спиной к окну в нескольких метрах от меня, держа в руках направленное в мою сторону лазерное ружье. Стоял и смотрел, не предпринимая никаких попыток оказать помощь старому, больному человеку. Я попытался встать и с удивлением обнаружил, что прикован «змейкой» к подлокотнику кресла. В башке непрерывно бухало, как будто какая-то сволочь забивала там сваи кузнечным молотом. Желудок то и дело сводило спазмами, угрожающими извергнуть все съеденное за обедом. Если выживу, никогда больше не притронусь к мексиканской кухне!

— Пить хочешь? — внезапно спросил Трент, внимательно наблюдавший за моими мучениями. Я судорожно сглотнул:

— Хочу. Чего-нибудь похолоднее и побольше. И сними с меня эти долбаные наручники! Какого хрена ты вообще нацепил на меня браслеты?

Я уже не помню точно, когда на меня впервые накатило. Мне тогда исполнилось не то восемь, не то девять лет. В молодости это случалось чаще, но за последние сорок лет всего дважды.

И каждый раз я молю Бога, чтобы это оказалось в последний раз.

В руку мне ткнулся пластиковый баллон. Не открывая глаз, я свернул крышку и жадно присосался к ниппелю. Что пью, так и не понял, но напиток оказался холодным, и в мозгах немного прояснилось. Я слышал, как Трент приблизился к креслу и встал сбоку. Что-то щелкнуло, и «змейка» соскользнула с моего запястья на пол. Трент отступил на несколько шагов и спросил:

— Часто с тобой такое происходит?

— С чего ты взял, что это не в первый раз?

— Я ведь снял с тебя наручники, Нейл. А мог и оставить. Убедительный аргумент.

— Редко.

— К врачам не обращался?

— Это началось за пятьдесят лет до твоего рождения. Я был тогда ребенком, страшно испугался и никому ничего не сказал.

— А когда случилось в последний раз? Судя по его голосу, Трент задал этот вопрос не из пустого любопытства. Я осторожно приоткрыл глаза. Все еще режет, но уже терпимо.

— Сейчас попробую вспомнить. Где-то за год или два до Большой Беды. Мы с Марком отправились в Нью-Йорк на переговоры с телепатами Кастанавераса. Марк собирался нанять нескольких человек для каких-то исследований. Тогда я посчитал очередной приступ следствием гравитационного стресса. Мы ведь целую неделю там проторчали. Спасались только тем, что все свободное время проводили в ванне с водой. Даже спали в ней.

— Ты что-нибудь помнишь, когда все заканчивается?

— Нет. Да и что там помнить? Когда на меня накатывает, я просто таращу глаза и пускаю слюни, как дебил.

— Сейчас ты разговаривал со мной.

Трент внезапно метнулся назад и в сторону и вскинул лазерное ружье. Я недоуменно посмотрел на него и с удивлением обнаружил, что уже не сижу, а стою. Как я так быстро вскочил с кресла, ума не приложу!

— Что я делал? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Ты разговаривал со мной, — терпеливо повторил Трент; он вроде бы успокоился, но продолжал держать меня на мушке. — Минут семь или восемь.

— И что же я говорил?

— Очень странные вещи. Ты что-нибудь знаешь о Прикованном? Или о Посланце Равновесия?

— Понятия не имею!

— А о Неразрывном Времени?

— Каком таком времени?

— Вот и я тебя о том же спрашивал. А о Серафинах слыхал?

— Вроде бы ангелы такие есть, — неувереннно проговорил я. — Шестикрылые.

— Нет, это серафимы. Из Библии. А я о Серафинах спрашиваю. Властителях Хаоса.

— Впервые слышу! Трент опустил карабин:

— Ладно, верю. Так вот, старина, как раз о них ты мне и рассказывал.

Я очень медленно опустился в кресло и закрыл лицо руками:

— Господи, ну когда же все это кончится?!

— Скоро, — усмехнулся Трент, закидывая карабин за плечо.

— Как это? — не понял я.

— Очень просто. Сейчас четверть первого, и я на пятнадцать минут опаздываю на встречу с мадемуазель Альталома. Ничего страшного, все знают, что я вечно задерживаюсь, так что она, я думаю, сильно на меня не обидится.

— Неужели уже полночь?

— Уже за полночь, — поправил меня Трент.

Я бросил взгляд на часы. Они показывали семнадцать минут первого. Наступил новый день, третье июля две тысячи семьдесят шестого года.

16

Ичабод Мартин и Дуглас Риппер сидели в офисе последнего, с нетерпением ожидая ответного звонка Генерального секретаря Шарля Эддора.

Оба молчали, уныло озирая пустое пространство кабинета, еще не оживленное в этот ранний час какой-нибудь экзотической голографической проекцией.

Ждать пришлось долго. Новый день, третье июля две тысячи семьдесят шестого года, давно начался. Около десяти утра напротив письменного стола Риппера засветился голографический куб. Эддор заговорил, не дожидаясь, пока его изображение обретет четкость:

— Советник Риппер?

— Генсек Эддор?

После недавней встречи, столь плачевно закончившейся, не могло быть и речи о доверительных отношениях, поэтому разговор проходил в сугубо официальном тоне.

— У меня мало времени, Советник. Прошу вас, если можно, покороче. Итак, что вас беспокоит?

— Ваш личный указ, представленный на утверждение Совета Объединения.

— Который! — не без иронии осведомился Генсек. — Насколько я помню, за минувшую неделю я направил в Совет три указа.

— Не притворяйтесь, вы прекрасно знаете, о каком указе идет речь, — сухо отрезал Риппер. — Вчера мы получили документ за вашей подписью, согласно которому во всей Системе вводится военное положение, выборы откладываются на неопределенный срок, а принятие поправок к Декларации Принципов предусматривается отныне простым большинством, а не двумя третями голосов, как раньше. Я и многие другие члены Совета считаем, что ни в одном из этих шагов нет настоятельной необходимости. Японский кризис — это локальный конфликт, да и тот возник лишь вследствие вашего молчаливого попустительства террористам и отказа привлечь Миротворческие силы для превентивного разгрома подпольного движения.

— Я не разделяю вашу точку зрения, Советник Риппер, — спокойно парировал Эддор. — У вас все?

— За всю историю Объединения, — напомнил Риппер, — только три личных указа Генерального секретаря не прошли утверждение на Совете. Боюсь, этот окажется четвертым. Поэтому я предлагаю вам, пока еще есть время, отозвать его. В противном случае вас публично высекут на заседании, и я тоже постараюсь приложить к этому руку.

Эддор вздохнул:

— Послушайте, Дуглас, вы же отлично знаете, что военное положение — мера временная. Как только мы утихомирим смутьянов, сразу же проведем выборы. Уверяю вас, у меня нет ни малейшего намерения сменить пост Генерального секретаря на диктаторские полномочия.

— Я вам не верю. Но у вас все равно ничего не получится. Я контролирую достаточно голосов, чтобы наложить вето на любой ваш указ, и если вы...

Хотя голос его звучал по-прежнему ровно и даже мягко, высказанное Шарлем Эддором в последующие пару минут не оставляло сомнений в том, что он уже перешел ту грань, за которой отступление невозможно.

— Ты опоздал, неудачник! — оборвал он Риппера. — Машина уже запущена, и тебе меня не остановить. Впрочем, можешь попробовать, — милостиво кивнул Эддор и хищно осклабился. — Тогда и посмотрим, у кого не получится.

Риппер заговорил очень медленно, пытаясь контролировать овладевшую всем его существом ярость, но она все равно прорывалась сквозь сдержанные интонации его голоса.

— Вы совершаете ужасную ошибку, Шарль. В своем стремлении избавиться от меня вы ставите под удар всю Оккупированную Америку.

— Там видно будет, кто из нас ошибается, — пожал плечами Генсек.

— Черт побери, Эддор! Неужели вы не понимаете, чем грозит всеобщее восстание? Хотите, чтобы по улицам потекли реки крови?!

— Нам не привыкать, — зло ухмыльнулся Генеральный секретарь. — Пока, Дуглас.

Изображение в голографическом кубе померкло и растаяло.

После ленча Риппер спустился в зал заседаний Совета, расположенный на третьем подземном уровне и защищенный от атаки извне двадцатиметровой толщины железобетонными стенами и перекрытиями, способными противостоять даже обстрелу из орбитальных лазерных орудий. Он сидел за одним из столов, предназначенных для представителей Большого Нью-Йорка, и внимательно следил за дебатами. Учитывая тот факт, что в зале присутствовало около шестисот Советников, каждый из которых представлял интересы примерно двенадцати с половиной миллиардов обитателей Системы, обсуждение продвигалось на удивление быстро.

Советников, избранных на первый срок, заранее предупредили, чтобы они не просили слова, а только голосовали. С их коллегами, имевшими большую выслугу и политический вес, пришлось повозиться. Но и тех в большинстве — где лаской, где таской — удалось убедить воздержаться от многословных прений. Если же кто-то уж очень упорно отстаивал свое право высказаться, таким скрепя сердце давали на выступление ровно пять минут, после чего безжалостно отключали микрофон.

Одним словом, все шло как по маслу. Риппер даже позволил себе несколько раз отвлечься, чтобы узнать последние новости с театра военных действий. Над его столом неподвижно зависли три небольших голографических куба. По первому шел репортаж

«Ньюсборд» о сражении на орбите; во втором комментатор «Электроник тайме» взахлеб рассказывал о событиях в Японии, а третий демонстрировал заседание Совета, освещаемое солидными политобозревателями Си-эн-эн.

Пятьдесят восемь процентов из числа присутствующих, а присутствовали все, кроме двенадцати представителей Японии и еще одного Советника, угодившего накануне в госпиталь с сердечным приступом — абсолютный рекорд посещаемости сессий Совета за последние лет десять или пятнадцать! — склонялись к тому, чтобы голосовать против утверждения последнего указа Генсека Эддора. Американская, канадская и британская делегации — целиком; австралийская, индийская, панафриканская, североафриканская, русская и среднеазиатская — подавляющим большинством. За поддержку Эддора выступали представители Латинской Америки, Китая и почти всех европейских стран, в первую очередь Франции, Испании, Греции и Израиля. К тому же Франция, Китай и Бразилия имели дополнительные голоса как основатели Объединения и постоянные члены Комитета Безопасности. В сумме они могли составить полпроцента, что несколько изменяло соотношение, но не очень беспокоило Риппера. Даже если против проголосуют не пятьдесят восемь процентов, а пятьдесят семь процентов Советников, окончательный итог все равно предрешен.

Под вопросом, правда, оставались мусульманские страны и Южно-Азиатский регион. Объединение там недолюбливали, но японцев попросту ненавидели. Скандинавы тоже относились к числу колеблющихся. Ну и, разумеется, селениты. Хотя на контролируемой ООН территории Луны проживало всего тридцать три миллиона человек, которых представляли только три Советника, предыдущая практика свидетельствовала об их абсолютной непредсказуемости. Они с равным успехом могли как поддержать, так и отвергнуть проект указа Эддора. Впрочем, на их голоса Риппер особо и не рассчитывал. Какую бы позицию селениты ни заняли, преимущество оставалось на его стороне.

С заключительным словом выступил председательствующий-старейшина французской делегации. Как и следовало ожидать, подводя итоги утреннего заседания, он выразил одобрение «мудрой и дальновидной» политике Объединения и призвал неопределившихся делегатов проголосовать за утверждение указа Генсека.

По установившейся традиции очередность голосования определялась сроком членства той или иной страны в ООН. Обновленной ООН, разумеется, которую все давно привыкли называть просто Объединением. Первыми подают свои голоса страны-основатели. Потом те, кто присоединился к ним добровольно и в самом начале. За ними также присоединившиеся вскоре после начала военных действий, но сделавшие это под давлением. Следом голосуют представители стран, сражавшихся против Объединения, — России, ее бывших сателлитов, отделившихся после распада СССР, и полудюжины других. А завершают процедуру делегаты Оккупированной Америки, последнего оплота независимости, павшего под массированным натиском Миротворческих сил.

Исторический нонсенс, выразившийся в образовании Капитолия на территории Манхэттена, в том самом месте, где размещался комплекс зданий прежней Организации Объединенных Наций, всегда забавлял Риппера. Он не без оснований подозревал в излишней сентиментальности Сару Алмундсен, посчитавшую в свое время, что этот широкий жест произведет впечатление на американцев и будет способствовать скорейшему заживлению ран, нанесенных войной за Объединение. «Черта с два ты угадала, старая дура! — мстительно подумал Советник. — Полвека прошло, а это инородное тело в сердце Нью-Йорка до сих пор пробуждает только ненависть и служит напоминанием о самом сокрушительном поражении, нанесенном Америке за всю историю ее существования». Сам Риппер на ее месте вывел бы все административные службы Объединения на околоземную орбиту. Никому не обидно, и от греха подальше. Но его мнения на этот счет никто не спрашивал.

В перерыве делегаты разбрелись по кулуарам. К Рипперу то и дело подходили коллеги; обменивались впечатлениями, просили или предлагали поддержку, что-то советовали или спрашивали совета у него, а одна молодая и симпатичная дама из чилийской делегации, ловко подхватив его под руку, горячо поддержала его твердую позицию и высказала намерение голосовать в его пользу «из моральных побуждений». При этом она так беззастенчиво прижималась к нему своим объемистым бюстом, что его аж в жар бросило. После долгих месяцев воздержания Риппер не смог устоять перед соблазном и предложил смуглокожей чилийке обсудить ее моральные принципы в своем кабинете. После бурного секса прямо на полу, ублаженная красотка еще раз заверила его, что проголосует против. Риппер почти не сомневался в ее искренности, да и лишний голос никогда не помешает, но все-таки ему стало немного жаль свою случайную партнершу. Умудренный многолетним политическим опытом, он прекрасно понимал, какую непростительную ошибку она собирается совершить. Коллеги не простят ей измены, и этот ее первый срок в Совете, скорее всего, окажется последним.

Сидя в кресле, потягивая холодный оранжад и обнимая одной рукой полуобнаженную чилийку, пристроившуюся у него на коленях, Риппер чуть было не поддался порыву отговорить ее от этой идиотской затеи. В Совете насчитывалось ничтожно мало людей, готовых проголосовать вразрез линии своей фракции, но не поступиться собственными убеждениями, и было бы очень жаль лишиться одной из таких редких птиц.

Ближе к вечеру к нему вновь присоединился Ичабод. Они вместе пообедали. Риппер выбрал салат, креветки с рисом и соусом и апельсиновый сок. Пока он ел, Мартин торопливо докладывал.

— До сих пор не найдено прямых доказательств причастности подпольщиков, босс. Очень похоже, что японцы затеяли эту-заварушку самостоятельно.

— Не стоит на это особенно рассчитывать, — проворчал Риппер. — Четвертое июля еще не наступило. Вот доживем до послезавтра, тогда и будем делать выводы.

— Участвовавшие в атаке на орбитальные лазеры корабли принадлежат, по оценкам экспертов, Общине Дальнепроходцев, — продолжал Ичабод. — а вот высаженные ими штурмовые группы почти целиком состояли из японцев. Зафиксировано присутствие в них незначительного количества лиц европейского происхождения, но что это за публика — «Общество Джонни Реба», «Эризиан Клау» или кто-то другой, — достоверных сведений нет. Руководство Общины уже выступило с заявлением, что корабли являются частной собственностью, а пилоты — частными лицами, поэтому никакой ответственности за их действия оно не несет.

— Ну да, конечно! Они нас что, за идиотов принимают?

— Не скажите, босс. Вполне возможно, что они говорят правду. За приличное вознаграждение Дальнепроходцы вас куда угодно доставят, хоть в преисподнюю. Они же только с этого и живут. Как таксисты.

Риппер задумчиво кивнул:

— Пожалуй, в чем-то ты прав. Общине в эти дела ввязываться не с руки. Но отношения с Объединением у них теперь в любом случае надолго испорчены.

— Космические силы продолжают атаки, а японцы продол жают успешно их отражать. Да еще огрызаются. Ряд наземных объектов подвергся обстрелу рентгеновскими лазерами. Список потерь вас интересует?

— Позже. Цели по-прежнему только военные?

— Пока да. Главным образом военные базы и космодромы. По разным оценкам, КС уже потеряли от тридцати до сорока кораблей. Города пока не трогают, хотя японцы уже предупредили, что первым на очереди стоит Париж, а вторым — Капитолий. Командование Космических сил пообещало в ответ стереть с лица земли Хиросиму.

Риппер залпом допил свой оранжад.

— Хиросима? Весьма символично. Что ж, будем надеяться, что ни одна сторона не начнет палить по гражданским, прежде чем мы завершим голосование. Иначе высекут нас, а не Эддора.

— Несколько орбитальных батарей нам удалось отобрать, но остальные держатся стойко. Положение осложняется еще и тем, что руководством Миротворческих сил принято решение больше не бросать в бой гвардейцев.

— Вот это новость! — удивился Риппер. — Почему?

— Они применяют против воинов Элиты какую-то новую модификацию лазерного карабина. Весьма эффективную. Уже погибло минимум девять киборгов. Я подозреваю, что сделано это по настоянию Мохаммеда Венса. Приказ об отзыве поступил около часа назад, и теперь нашим космическим воякам придется полагаться только на собственные ресурсы. Да, еще один любопытный момент, босс.

— Слушаю.

— Группа десантников прихватила при отходе тело убитого японца. Представляете, он оказался киборгом! Риппер нахмурился:

— Проклятье! Это очень плохо. Пока все думают, что мы побеждаем...

— Так оно и есть, босс.

— ...беспокоиться не о чем, — продолжал Советник, игнорируя реплику Мартина, — но стоит чаше весов заколебаться, как у Эддора появится гораздо больше сторонников, чем до начала заседания.

— Меня другое удивляет, — заметил Ичабод. — Откуда у него вообще взялись сторонники, когда любому дураку ясно, что утверждение этого указа прямиком приведет нас всех к диктатуре?

— Дело в том, — снисходительно пояснил Риппер, — что в большинстве стран мира демократия находится в зачаточном состоянии. В отличие от Штатов, где она развивалась в течение трехсот лет, те же латиноамериканцы, к примеру, привыкли к диктаторским режимам и не прочь передать всю полноту власти сильной личности, какой старается выставить себя Эддор. Для них главное, чтобы кто-то навел порядок железной рукой, а во что это в конечном счете выльется, они пока не задумываются. Или не хотят задумываться. Ты мне лучше скажи, знают ли другие Советники о том, что ты мне сообщил?

— Не думаю, — покачал головой Мартин. — Я получил эти сведения от самого Венса, да и то лишь потому, что он считает вас своим союзником.

— Союзником? — хмыкнул Риппер. — Ну и пусть считает. Боюсь, правда, что в ближайшем будущем его ждет большое разочарование.

— И последнее, босс. Не знаю, стоит ли доверять этим слухам, но поговаривают, что миротворцы планируют провести в Японии широкомасштабную военную операцию, как только будет покончено с орбитальной угрозой. Или даже раньше. Насколько я понял, Венс поддерживает второй вариант, и Кристина Мирабо — единственное препятствие на пути его осуществления.

Вернувшись в зал заседаний, Риппер уселся на свое место и погрузился в раздумья, лишь краем уха прислушиваясь к выступлению делегата от Шри-Ланки, призывающего заключить перемирие, которого ни одна из сторон пока не предлагала и предлагать, по всей видимости, не собиралась.

Несмотря на все усилия Риппера и его сторонников ускорить принятие решения, голосование проходило едва ли не медленнее обычного. Ощущая важность момента, главы делегаций, прежде чем объявить результат, считали необходимым предварительно высказаться по этому поводу — главным образом для того чтобы лишний раз засветиться на публике. Рипперу это надоело, и в десять вечера он покинул зал. Спустился в свой кабинет, прилег на диванчик и мгновенно уснул. Проснулся в 2.30 утра, принял душ, выпил две чашки кофе и прислушался к ощущениям. В голове немного прояснилось, но недостаточно. Он вернулся в ванную и принял две таблетки эфедрина, после чего вновь поднялся в зал заседаний.

За время его отсутствия процесс совсем забуксовал. Успели проголосовать лишь чуть больше половины присутствующих, и соотношение голосов — 168 против 151 — складывалось пока в пользу Эддора. Риппера такой промежуточный итог не только не огорчил, а даже обрадовал. Он рассчитывал на худшее, поскольку первыми традиционно подавали голоса самые давние и преданные сторонники Объединения.

Около трети мест пустовало. Одни уже проголосовали и отправились спать; другие, как сам Риппер, чья очередь приходилась на заключительную стадию, отдыхали и набирались сил. Но уже к четырем утра народу заметно прибавилось, и зал загудел, как потревоженный улей. Советники то сбивались в кучки, что-то оживленно обсуждая, то расходились в разные стороны, чтобы минуту спустя присоединиться к другой группе. Риппер тоже немного побродил по залу, обменявшись короткими фразами с дюжиной своих сторонников, но вскоре это ему наскучило, и он вернулся в свое кресло. Все три голографических куба над его столом моментально среагировали на возвращение хозяина и снова засветились.

Он сосредоточил внимание на крайнем слева. Операторы «Ньюсборд» вели репортаж с орбиты. На картинке появилась компьютерная схема околоземного пространства, подмигивающая множеством огоньков. Риппер прибавил громкости, напряженно вслушиваясь в возбужденный голос комментатора, одновременно отметив, что гул в зале заметно утих. Очевидно, многие из его коллег тоже решили узнать последние известия.

— ... Шестнадцать ретрансляционных станций, большая часть которых маломощны и невелики по размеру. По нашим сведениям, в безопасности пока остается только крупнейшая орбитальная PC «На полпути», охраняемая подразделением коммандос Космических сил. Значительная доля...

Схема неожиданно исчезла, голос новостного танцора куда-то пропал, а на экране возникло изображение подтянутого и чисто выбритого мужчины средних лет с неподвижным, словно высеченным из камня, лицом. Безупречная выправка и камуфляжная форма без знаков различия свидетельствовали о его причастности к армейской службе. Секунду спустя та же личность бесцеремонно вытеснила из среднего голокуба репортера «Электроник тайме», а еще через мгновение аналогичная участь постигла обозревателя Си-эн-эн.

От острого взгляда Риппера не ускользнула некоторая тяжеловесность движений усаживающегося в кресло перед телекамерами военного, характерная для первых гвардейцев-киборгов, запущенных в серию более двадцати лет назад. «Черт, откуда взялся этот элитник? Или система PC снова под контролем миротворцев?» В голове Советника одна за другой вспыхивали догадки, так или иначе связанные с исходом продолжающегося голосования. Сомнения развеял сам киборг. Коротко кивнув операторам, он заговорил в микрофон:

— Я представляю революционное движение, объединяющее ОДР, «Эризиан Клау» и еще несколько оппозиционных партий и организаций. Сегодня мы вышли из подполья и уже предприняли шаги...

Зал словно взорвался. Все так громко, загалдели, что Риппер не расслышал несколько следующих фраз. Вскочив с места, Советник заорал во всю глотку:

— Тишина! Всем замолчать!

Вроде подействовало. Шум в аудитории снизился до приемлемого уровня. Риппер опустился в кресло, прибавил громкость и снова впился глазами в ближайший экран.

— ... Полный контроль над ретрансляционной станцией «На полпути» и вспомогательными ретрансляционными станциями, — продолжал выступающий. — В настоящий момент продолжается грандиозное сражение за орбитальные лазерные батареи. Мы приняли решение поддержать наших японских друзей и союзников и уверены, что еще до исхода дня овладеем всеми рентгеновскими лазерами, размещенными на околоземной орбите. — Он поднял голову и значительно посмотрел в камеру. — Сегодня великий день, и мы не случайно выбрали его, чтобы донести до вас это сообщение. Меня зовут Кристиан Саммерс. Я бывший гвардеец Элиты, добровольно перешедший на сторону оппозиции. Как один из руководителей «Общества Джонни Реба», выступающего отныне рука об руку с «Эризиан Клау», я уполномочен ознакомить вас с резолюцией вновь созванного Конгресса Соединенных Штатов, незаконно распущенного пятьдесят лет назад.

Риппер уже догадался, что сейчас произойдет, и не сомневался, что к тому же выводу пришло большинство участников сессии. Его прошиб холодный пот; волосы на загривке стали дыбом.

В Нью-Йорке уже светает, но на Западном побережье утро только начинается. Утро 4 июля, утро Трехсотлетия независимости США. Кристиан Саммерс зачитывал текст громким, торжественным голосом, и слова его разносились по всем уголкам планеты и далеко за ее пределы:

— Четвертое июля две тысячи семьдесят шестого года. Заседание Конгресса незаконно оккупированных Соединенных Штатов Америки. Собравшиеся единогласно принимают следующую Декларацию.

«Когда ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы, связывающие его с другим народом...»

Рев в зале стоял такой, что Риппер не стал даже пытаться утихомирить словно взбесившихся делегатов. Хотя звук был включен на полную мощность, он не разбирал ни слова и мог только наблюдать за бывшим гвардейцем, зачитывающим текст заявления, судя по всему слово в слово копирующего принятую триста лет назад Декларацию Независимости. Советник поднялся из-за стола и стал во весь рост, не отрывая взгляда от экрана. В голове была сплошная пустота; тело как будто онемело. Когда-то он ужасно гордился тем, что стал сенатором Соединенных Штатов. Нечто подобное Риппер испытывал и в эти минуты. Как ни крути, а он все-таки коренной американец. И останется им до самой смерти.

Патриотизм — достойное чувство, и он не мог не восхищаться беззаветной отвагой Кристиана Саммерса и его соратников, дерзнувших бросить вызов Объединению обнародованием документа, который новостные танцоры наверняка не преминут уже в ближайшие часы окрестить Второй Декларацией независимости. Однако, будучи политиком до мозга костей и посвященным во многие недоступные простым обывателям секреты, Дуглас Риппер отчетливо видел, к каким катастрофическим последствиям может привести этот шаг.

Еще немного постояв, он повернулся и, ссутулившись, побрел к выходу. Никто его не остановил, никто не заговорил с ним. Было такое ощущение, что ни один из коллег даже внимания не обратил на уход еще пять минут назад едва ли не самого влиятельного и перспективного политического лидера Объединенной Земли.

Слова он знал наизусть. Даже не слыша больше Саммерса, Риппер на ходу беззвучно повторял вслед за ним тяжеловесные, архаичные формулировки, эхом отдающиеся у него в мозгу.

«Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых...»

Он не замечал текущих по щекам слез, сознавая лишь, что такой мучительной сердечной боли не испытывал со дня смерти матери, скончавшейся около двадцати лет назад.

«В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство...»

Дуглас Риппер внезапно застыл как вкопанный и скорее упал, чем сел на мраморную ступеньку ведущей в холл зала заседаний лестницы. Навстречу ему поднимались около трех десятков вооруженных миротворцев в сопровождении не менее полусотни новостных танцоров, нагруженных голокамерами и прочим переносным оборудованием. Он обхватил лицо руками и обреченно прошептал сквозь слезы:

— Вразуми хоть ты, Господи, этих придурков, ибо не ведают они, что творят!

17

— Пора сматывать удочки, старина.

— Что? Как? — вскинулся я спросонок, с трудом разлепив глаза и оторвав чугунную башку от крышки письменного стола, за которым и задремал ночью, сам не заметив, как это получилось.

Трент обновил грим. Сегодня его клоунская улыбка изображала вселенскую печаль, хотя сам он выглядел бодрым и веселым.

— Давай подымайся, Нейл. Время поджимает.

— К чему такая спешка? — проворчал я хмуро, нащупывая ногой заветный чемоданчик с золотом, притулившийся под столом с правой стороны. — Что-нибудь случилось?

— Еще как случилось! Двадцать минут назад подпольщики провозгласили независимость. А нас атакуют их корабли. Судя по всему, они даже не в курсе, что «На полпути» защищает батальон отборной морской пехоты Космических сил.

— Эй, подожди, нельзя ли поподробней?

— Можно, — легко согласился Трент. — Мы немного пошумели по всему периметру, как будто нас здесь целый полк, и взорвали для острастки парочку тактических ядерных зарядов. Это их отрезвило и заставило временно отступить. Сейчас, должно быть, сидят и гадают, что им делать дальше.

— Тогда зачем торопиться?

— Эддор уже заполучил все, что хотел, — нетерпеливо пояснил Трент. — Япония восстала, Америка восстала, и теперь никто не осмелится препятствовать ему объявить военное положение. Как ты думаешь, что он предпримет первым делом? Правильно, пошлет сюда настоящих морских пехотинцев или даже миротворцев для охраны ретрансляционной станции.

— Иными словами, в твоих услугах он больше не нуждается. Трент расхохотался.

— Хуже того, старина! Отныне я для него враг номер один. Так что хватай свое золотишко и дуй за мной. Главное в нашем деле — это вовремя унести ноги.

Трент не шутил. Когда мы втроем — он, я и здоровяк клоун, больше похожий на борца-тяжеловеса — добрались до Десятого дока, посадка на «Лью Элтона» шла полным ходом. Мы не стали задерживаться и проследовали дальше, в Двенадцатый, где стояла личная яхта Марка Паккарда. Задержавшись у трапа, я спросил:

— Ты принял меры, чтобы Марка и остальных выпустили после нашего отлета? Трент отмахнулся.

— Не бери в голову, шеф, рано или поздно их обязательно освободят. Кто-нибудь.

— Я не могу оставить Марка в таком положении! Представь, что будет, если первыми его обнаружат миротворцы? Еще есть время...

— Нет, — оборвал меня Трент, — как раз времени-то у нас уже не осталось. А за своего Марка не волнуйся. Как-нибудь отбрешется, не впервой. Яхта взлетит ровно через четыре минуты. Программа в автопилот введена и задействована. Прошу на борт, старина. Извини, не могу больше задерживаться.

— Прощай, Трент, — с сожалением вздохнул я. — Наверное, я должен сказать тебе спасибо...

— Не стоит благодарности, — мгновенно отозвался он. — Удачи тебе, Нейл. По себе знаю, как тяжко быть человеком-легендой.

— Это точно. Я за полвека с хвостиком так и не привык. А тебе наверняка еще хуже придется.

— Знаю. — Он улыбнулся и протянул на прощание руку, которую я крепко пожал. — Все, мне пора. Жаль, что ничем больше помочь не могу... — Он внезапно встрепенулся и наклонил голову немного набок, словно прислушиваясь к чему-то. — А вот и наши друзья из КС пожаловали! Уже на подходе. Нам они на хвост точно сядут, а ты, может, и проскочишь. Слава богу, что я догадался посетить вчера с обзорной экскурсией «Единство», уделив особое внимание ознакомлению с бортовыми системами вооружения. Иначе до самой Венсры пришлось бы потом уворачиваться от огня его лазерных пушек. Я ушам своим не поверил.

— Ты хочешь сказать, что вывел из строя все лазерные батареи самого большого в истории боевого корабля? В одиночку?!

— Только прицельные механизмы, — скромно поправил Трент. — Пришлось немножко попотеть, но у меня под рукой всегда имеется одна полезная штука — мономолекулярное лезвие. Только об этом я тебе как-нибудь в другой раз расскажу, ладно?

— Знаешь, Трент, ты самый необыкновенный человек из всех, кого я когда-либо встречал!

— Однажды я уже слышал нечто подобное от миротворца-киборга, — усмехнулся Трент. — Потом он попытался меня убить, но немного не рассчитал. Пока, Нейл.

С этими словами он отвернулся и зашагал, не оглядываясь, по направлению к Десятому доку. А вот его телохранитель-клоун задержался на несколько секунд. Окинув меня снисходительным взглядом, он покачал головой и спросил:

— Неужели вы не поняли, мсье Корона, с кем имеете дело? — По сей день не знаю, шутил он или говорил серьезно; с тех пор утекло немало воды, но тогда я в первый раз столкнулся с проявлением веры в мессианскую сущность Трента. — Он не просто необыкновенный человек, он — бог! Счастливого вам полета, мсье, — бросил он на бегу, устремляясь вслед за хозяином.

Джей и Мишель, прикованные «змейками» к подлокотникам перегрузочных кресел, встретили мое появление в рубке, мягко выражаясь, без энтузиазма. Невозмутимо игнорируя их испепеляющие взгляды, я уселся в кресло пилота, засунул чемоданчик в сетку под сиденьем, аккуратно пристегнулся ремнями и только тогда соизволил обратить внимание на «узников совести».

— Привет, ребятишки. Рад снова лицезреть ваши юные рожицы. Оставить вас в кутузке он конечно же не смог — с его-то ранимым сердцем! — а предложение отправиться с ним вы с негодованием отвергли. Особенно Шель, очевидно посчитавшая его нескромным.

Ни он, ни она не проронили ни слова в ответ на мои разглагольствования. Ничего удивительного — рты у обоих были залеплены широкими полосками клейкой ленты.

Пилот из меня аховый, но я все же вывел на монитор составленную Трентом полетную программу, ознакомился с «быстрым» и «медленным» вариантами посадки и отдал приказ:

— Команда: взлет!

— Взлетаем, — откликнулся автопилот голосом Трента Неуловимого. — До встречи, Нейл Корона.

Перегрузка вдавила меня в кресло с такой силой, что аж в глазах потемнело.

По счастью, никто из хищников не увязался за нашей скорлупкой, и мы благополучно растворились в глубинах земной атмосферы.

18

Трое суток, проведенных взаперти на станции, окончательно испортили настроение Джимми. Мало того что их день и ночь стерегли полдюжины немногословных и начисто лишенных чувства юмора Дальнепроходцев, почему-то одетых в форму Космических сил, так еще и Чандлер на нервы действовал. Лет сто назад он, может, и был молодым и красивым гитаристом, лихо бацающим тяжелый рок под восторженный рев поклонников и поклонниц «хэви метал», но за три дня заключения превратился в брюзгливого и склочного старикашку, словно задавшегося целью отравить существование соседу по каюте.

Ранним утром 4 июля за Рамиресом явился молодой чернокожий парень в черных джинсах, футболке с голографическим портретом популярной певицы Малии Кутуры на груди и белых магнитных тапочках. Без стука войдя в каюту, он бесцеремонно ткнул в него пальцем и спросил:

— Ты Рамирес?

Джимми приподнялся и сел. Чандлер похрапывал на соседней койке, затянутой сетчатым пологом. Его инвалидное кресло стояло у изголовья. Бросив взгляд на открытую дверь, Рамирес сумрачно кивнул:

— Ага. А ты кто такой?

— Не желаешь прогуляться со мной на мостик? — предложил вместо ответа незваный гость. — Через несколько минут мы стартуем. Думаю, тебе будет интересно посмотреть.

— Пойдем, — не стал отказываться Джимми. — Все лучше, чем в этой конуре торчать.

— Вот и отлично. — Чернокожий повысил голос: — Мсье Чандлер!

Старик зашевелился, открыл глаза и раздраженно проскрипел:

— Чего надо?

— Ничего мне от вас не надо, мсье Чандлер, — успокаивающим тоном произнес молодой человек, — я только хотел предупредить, что через пять минут мы взлетаем. За десять секунд до старта будет еще объявление по радио. Не исключено, что перегрузка может достичь трех единиц. Если почувствуете, что вам тяжеловато, включите генератор стазис-поля. Умеете им пользоваться или вам показать?

— Умею. — Чандлер широко зевнул и буркнул: — Спасибо.

По дороге на мостик, занявшей довольно много времени — корабль оказался не из маленьких, — наглый черномазый то и дело косился на него таким странным взглядом, что Джимми не выдержал.

— Даже не рассчитывай! — твердо заявил он, резко остановившись и повернувшись лицом к провожатому.

— На что? — удивился тот, скорчив невинную физиономию.

— Ты ведь гей, верно? — решил не церемониться Джимми.

— Ну-у не так чтобы очень, — усмехнулся негр. — В общем-то я парень серьезный. А почему ты спрашиваешь?

— Тогда какого черта ты на меня пялишься?!

Тот ничего не ответил и возобновил движение. Казалось, его ноги в намагниченных тапочках даже не касаются пола, а сам он будто плывет в сантиметре над поверхностью, как катер на воздушной подушке. У Джимми возникло неприятное ощущение, что провожатый способен передвигаться во много раз быстрее и не делает этого лишь потому, что приходится соразмерять скорость с его собственной неуклюжей походкой. Он оглянулся, снова окинул его все тем же странным взглядом и бросил через плечо:

— Надо же, всего семь лет прошло, а ты уже так располнел и обрюзг! Да еще, я слыхал, адвокатом заделался. Хочешь хороший анекдот?

— Слушай, парень, я тебя не знаю и знать не хочу! — взорвался Рамирес. — Какого хрена... — Он вдруг осекся и прикусил язык, потому что они как раз достигли мостика и ему пришлось круто затормозить, чтобы не врезаться в ограждение.

Чернокожий остановился у трапа, повернулся и в упор посмотрел на Джимми:

— А ты уверен, что не знаешь?

Рамирес с облегчением ухватился за поручень. Все же невесомость хороша только в маленьких дозах; в больших она очень скоро начинает действовать на нервы. Вопрос застал его врасплох.

— Что?

— Сцены воссоединения любящих сердец следует разыгрывать в условиях пониженной гравитации, но никак не в невесомости, — нравоучительно заметил молодой негр. — Представь себе такую очаровательную картину: он бежит к ней по пляжу вдоль кромки прибоя, она бежит навстречу, и оба сливаются в объятиях. Все как при замедленной съемке. В свободном падении ничего подобного не выйдет, — скорее всего, влюбленные угодят в воду, не рассчитав усилий.

У Джимми перехватило дыхание. Все еще боясь поверить в свою фантастическую догадку, он судорожно сглотнул и неуверенно прошептал:

— Трент?

В больших карих глазах незнакомца загорелись веселые искорки.

— Хочешь забраться ко мне под одеяло и проверить?

— Трент! — заорал Рамирес. — Ах ты скотина! Опять мне голову заморочил!

— Я тоже тебя люблю, — невозмутимо парировал Трент. — Мне бы, конечно, полагалось сейчас прижать к груди блудного брата и облобызать с ног до головы, но у тебя, помнится, были с этим проблемы.

Вместо ответа Джимми Рамирес шагнул к нему, стиснул в медвежьих объятиях и прошептал на ухо:

— Ты не представляешь, до чего я рад снова видеть тебя, братишка!

Ведущая на мостик дверь свернулась, и на пороге показалась пожилая, седовласая женщина в офицерском мундире флота Общины Дальнепроходцев. Капитан Гера Сондерс, если верить бейджику на левой стороне ее груди. Мадам Сондерс несколько секунд взирала на обнявшихся молодых людей, потом сухо сказала:

— Очень мило, джентльмены, но вы загораживаете проход.

Джимми поспешно отпустил Трента, отчего тот взлетел под потолок, но тут же ловко извернулся и ухватился за скобу над входом. И сразу нырнул в рубку ногами вперед, успев по ходу жестом пригласить друга следовать за ним. Рамирес вежливо посторонился, пропуская капитана, поднялся на мостик... и оказался как будто под перекрестным обстрелом. Не менее десяти пар глаз обратились на него. В одних светилось простое любопытство, в других он прочел осуждение и даже презрение. Очевидно, большинство присутствующих стали свидетелями сцены, разыгравшейся несколько секунд назад.

На смуглых лицах представителей латинской расы румянец практически не проявляется, но Джимми Рамирес умудрился покраснеть так густо, что щеки его стали напоминать два недозрелых баклажана.

— Дешевая подделка, — заметил Трент, указывая на перегрузочные кресла, — но что имеем, то имеем. Ты же все равно сухопутная крыса, так что разницы не уловишь.

Они пристегнулись ремнями. Отведенные им места оказались крайними справа; с них открывался отличный обзор всей рубки управления, показавшейся Джимми неоправданно большой. Впрочем, он мог и ошибиться — сравнивать ему пока было не с чем.

Трент, однако, подтвердил его догадку.

— Действительно великовата, — согласился он в ответ на вопрос Рамиреса. — Хотя и посудина у нас довольно габаритная. Тридцать пять человек экипажа, две с половиной сотни пассажиров и грузовые трюмы, рассчитанные на пару тысяч тонн. А скорость развивает такую, что запросто обгонит легкий крейсер. Плюс антирадарное покрытие корпуса, бесшумные двигатели и еще масса хитроумных устройств, позволяющих сбить со следа любую ищейку. И я подозреваю, что все это нам сегодня понадобится. Эскадра Космических сил стартовала с «L-четыре» шестнадцать минут назад с трехкратной перегрузкой и взяла курс на станцию «На полпути». Мы должны их опередить. Положение осложняется еще и тем, что они могут довести ускорение до пятнадцатикратного. С условием, разумеется, что поместят экипажи в стазис-поле.

— А нам тоже придется сматываться отсюда с такой перегрузкой? — Джимми поежился, у него сохранились крайне неприятные воспоминания о впятеро меньшей.

— Нет, конечно, — улыбнулся Трент. — У нас гражданское судно. Да и аппаратов стазис-поля на всех не хватит. Наша единственная надежда — это затеряться в космосе. На орбите Венсры нас ждет эскадра сопровождения Общины, но до нее еще надо добраться. Оттуда махнем вокруг светила — и сразу попадем домой, в Пояс астероидов. Но для начала, сам понимаешь, необходимо незаметно убраться с оси Земля — Луна.

На мостик вернулась капитан Сондерс и величественно опустилась в свое кресло.

— Совершенно верно, мсье Рамирес, — подтвердила она. — А теперь, молодые люди, попрошу вас заткнуться и не мешать мне работать.

Трент приставил к губам указательный палец и театрально прошептал:

— Не стоит злить мамочку, если не хочешь угодить в трюм закованным в кандалы!

Капитан Сондерс оставила реплику Трента без внимания, хотя, без сомнения, все прекрасно расслышала. Чуть наклонив голову, она заговорила в микрофон, закрепленный на отвороте ее мундира. Усиленный динамиками голос громогласным эхом разнесся по всем закоулкам огромного лайнера:

— Внимание всем. Старт через десять секунд. Начальное ускорение девятьсот восемьдесят сантиметров в секунду за секунду, или одно "g", если кто забыл школьные уроки физики. Кто не пристегнулся, я не виновата.

Перегрузка нарастала плавно. Противоположная стена медленно сместилась и стала потолком. Несколько секунд спустя двигатели развили полную тягу — и процесс ускорился. Громада «На полпути» на экранах обзорных мониторов качнулась и начала уплывать куда-то влево.

В наушниках Джимми раздался голос Трента. Не чужой баритон, приобретенный в результате капитальной биоскульптуры, а прежний, с юных лет знакомый задорный тенорок:

— Еще раз повторяю: прикуси язык и не выводи из себя бабулю, пока мы окончательно не оторвемся от погони. У капитана скверный характер и напрочь отсутствует чувство юмора, впрочем, как и у всех ее соотечественников.

На экранах внешнего обзора «На полпути» заметно уменьшилась в размерах. Из исполина, закрывающего собой полнеба, спутник сначала сжался до диаметра земного диска, а затем и вовсе превратился в обычную звездочку, ничем не выделяющуюся на фоне других. Реальное изображение сменилось компьютерной схемой, на которой в окрестностях станции обозначились пять движущихся точек.

Джимми вопросительно посмотрел на соседа. Не то чтобы он всерьез воспринял его предупреждение, но и рисковать без особой необходимости не стоило. Трент неотрывно следил за мониторами. На губах его играла усмешка, глаза горели азартом. Поймав взгляд Рамиреса, он энергично кивнул, и в наушниках Джимми вновь зазвучал его насмешливый голос:

— Ты угадал, дружище! Это те самые волкодавы из КС, посланные по наши души и жаждущие испить нашей кровушки. Занавес поднят, актеры на сцене, и сейчас начнется мое любимое действо. Заранее приношу извинения за все причиненные мною огорчения и обиды на тот случай, если висящее на стене ружье все-таки выстрелит.

Джимми Рамирес не читал Чехова, но общий смысл тирады Трента от него не ускользнул. Тем временем на крайнем мониторе вспыхнула схематическая карта оси Земля — Луна. «Лью Элтону» на ней соответствовал светящийся желтый треугольничек, уносящийся прочь от стилизованного изображения Земли с женским лицом, в которое непрерывно впивались какие-то кусачие мошки. С противоположного конца экрана на нее взирал месяц с трубкой и скорбной улыбкой грустного клоуна. Расплывчатые красные пятнышки обозначали координаты уничтоженных военных кораблей. Джимми насчитал восемь штук. Зеленые огоньки горели в местах расположения орбитальных лазерных батарей. Их было около сорока. Крошечные голубые акулы в большом количестве барражировали на фоне черного бархата там, где система слежения лайнера зафиксировала опознавательные сигналы кораблей Космических сил. Корабли повстанцев на карте отсутствовали, хотя это вовсе не означало, что в реальном пространстве их нет. Просто члены ОДР благоразумно не передавали позывных и не отвечали на запросы. А на самой границе экрана выстроились в цепочку пять хищно оскаленных голубых торпед, медленно сокращающих расстояние между собой и вожделенной добычей.

— Они уже поняли, что мы покинули «На полпути», — услышал Рамирес комментарий Трента, — а через минуту-другую сообразят, куда мы направляемся.

Джимми вопросительно поднял бровь.

— "L-5", дружище. Миротворческий Рай.

— Видишь, они занервничали. Мы их сумели-таки удивить. Сейчас они ломают головы, зачем плохие парни вроде нас прут прямо на рожон и что им понадобилось в окрестностях миротворческой военной базы? Ты слышишь, с какой натугой вращаются шестеренки в мозгах командующих эскадрой офицеров? А ты уже догадался, братишка?

Рамирес отрицательно покрутил головой.

— Это же элементарно, Джимми! Мы всего лишь спрячемся за ней ненадолго, что окончательно собьет с толку наших преследователей. Они станут гадать, почему мы не убегаем, и неизбежно начнут сомневаться, действительно ли мы те самые плохие парни, которых следует догнать и разорвать. А вдруг им выдали неверную информацию и мы на самом деле белые и пушистые, как любимый плюшевый зайчик генсека Эддора? Или вообще ни в чем не замешаны, а просто пролетали мимо по своим делам. Ну а самому осторожному наверняка придет в голову мысль, что мы миротворцы, спокойно возвращающиеся на свою базу, а вся эта охота служит прикрытием каких-то политических интриг в высшем руководстве. — Трент громко хмыкнул, за что удостоился неприязненного взгляда капитана, и уже тише закончил: — Следи за экраном, Джимми, сейчас пойдет потеха.

На центральном мониторе изображение «На полпути» исчезло, а на его месте возникла реальная картинка «Лью Элтона».

— Обрати внимание на некоторые особенности нашего лайнера, старина. С виду ничего необычного — заостренный нос, посадочные стабилизаторы, зеркальное покрытие для рассеивания избыточного тепла при вхождении в атмосферу... Одним словом, все как у людей.

Но это лишь одна сторона медали. Никто не догадывается, что на корабле стоит не стандартный импульсный, а инерционный двигатель. Кроме того, отражающая составляющая покрытия корпуса может быть отключена в любой момент.

Рамирес только сейчас обратил внимание на три длинные трубы, проложенные вдоль корпуса, во всю его длину. Концы их с обеих сторон были открыты и светились багровым.

— Благодаря этой маленькой хитрости «Лью Элтон» может ускоряться и тормозить, не делая разворота. Достаточно просто изменить направление реактивного выброса посредством инерционного двигателя. — Трент прикоснулся к кнопке на пульте, и на экране засветилась прежняя панорама звездного неба. — Пока же мы изображаем недалеких новичков, еще не подозревающих о том, что у них на хвосте сидят кровожадные коммандос из спецназа КС. Так, мы что-то заметили и включили радар. Ой, мамочки, какой же у него громкий и противный сигнал! Ты даже не представляешь, сколько мы с ним возились, пока не настроили должным образом. Слышишь? Буп, буп, буп, буп, буп... Стоп, это еще что такое? Ну конечно! Наш радар засек пять военных кораблей, зачем-то преследующих наше сугубо гражданское пассажирское судно. Мы в панике, но еще не совсем потеряли головы и решаем проверить, уж не померещилась ли нам эта эскадра. Снова включаем радар на полную мощность, посылая громовое буп-буп прямиком в нежные уши их акустиков. Те морщатся и с негодованием докладывают командирам, что там, то есть здесь, сидят какие-то придурки и дилетанты, скорее всего не имеющие ничего общего с вооруженными до зубов террористами. Командование эскадры опять сомневается, мы же мучительно раздумываем, что делать: оставаться на прежнем курсе или дать деру.

— Внимание! — прорезался в динамиках властный голос мадам Сондерс. — Разворот через десять секунд. Всем приготовиться.

— Мы подбрасываем офицерам эскадры новую пищу для размышлений, — продолжал веселиться Трент, комментируя происходящее в своей излюбленной манере. — Они никак не могут понять, что затеяли плохие парни и чего хотят добиться этим бессмысленным маневром? — Двигатели выключились, сила тяжести на борту на несколько секунд исчезла, а затем корабль начал медленно и величественно разворачиваться на сто восемьдесят градусов. Вместе с ним пришло в движение и помещение рубки. — Мостик и все остальные отсеки, в первую очередь пассажирские каюты, как бы плавают внутри корпуса, автоматически изменяя положение соответственно вектору направления движения корабля, — пояснил Трент. — В противном случае ты рисковал бы зависнуть вниз головой при восьмикратной перегрузке, что вызывает ужасно неприятные ощущения.

Прошло не меньше минуты, прежде чем нос лайнера сместился в противоположную сторону. Из динамиков вновь раздался громогласный голос капитана:

— Внимание! Через десять секунд начинаем разгон. Ускорение три тысячи сантиметров в секунду за секунду.

— Мы в ужасе. Мы потеряли головы. Мы поджали хвост и улепетываем со всех ног куда глаза глядят.

После короткой паузы капитан Сондерс удовлетворенно кивнула и спокойно сказала:

— Вот они и клюнули на приманку. — Она замолчала, потому что в этот момент снова заработали стартовые двигатели и на всех присутствующих навалилась тройная сила тяжести; справившись с перегрузкой, капитан закончила все тем же нормальным тоном: — Они ускоряются. Пятнадцать единиц, как мы и предполагали.

— Трент? — удивленно произнес Рамирес.

— Спокойно, Джимми, не дергайся. Пока все идет по плану. Но скоро они нас раскусят, очень сильно разозлятся и начнут палить по нас ракетами.

— Я ничего не понимаю! — пожаловался Рамирес. — Что происходит?

— Им нас уже не поймать, — снизошел до объяснений Трент. — Сейчас мы полным ходом прем им навстречу, но они этого еще не знают и думают, что мы просто убегаем. Их системы слежения зафиксировали только поворот, но не направление. Рано *или поздно скажется эффект Допплера, и тогда они поймут, как мы их провели. Лучше бы, конечно, поздно, но рассчитывать на, это не стоит.

Истекли четыре минуты... пять... шесть... Тишина на мостике с каждой минутой становилась все более напряженной и невыносимой.

— Есть! — внезапно воскликнул один из навигаторов. — Они начали торможение!

— Ну вот, дошло наконец как до жирафа, — усмехнулся Трент. — Нам повезло: они слишком долго пребывали в эйфории и успели развить слишком большую скорость. Теперь, чтобы нас перехватить, им нужно затормозить до нуля, развернуться и снова кинуться в погоню. Только мы к тому времени уже будем спокойно попивать кофеек на Венсрианской орбите. У них остается всего один шанс — начать ракетный обстрел. Если они сделают это прямо сейчас, мы в заднице'. Однако у нас тоже припрятаны в рукаве кое-какие козыри. Пока они не открыли огонь, мы попробуем уговорить их еще немного погоняться за нами. — Физиономия Трента расплылась в широкой ухмылке; он повернул голову и повысил голос: — Мадам Сондерс, запрос с эскадры еще не поступал?

— Пока нет.

— Тогда подготовьте, пожалуйста, коммуникационный мазер.

— Все готово, можете начинать.

Трент поерзал в кресле, усаживаясь поудобнее, и начал:

— Говорит борт грузопассажирского лайнера Общины Дальнепроходцев «Лью Элтон»; командир корабля Гера Сондерс. От имени капитана приветствую командующего преследующей нас эскадры Космических сил.

После трехсекундной задержки, связанной с ограниченной скоростью распространения радиоволн в космическом пространстве, из динамиков загремел громкий начальственный голос:

— Говорит капитан первого ранга Юрген Аньела, командующий эскадрой Космических сил ООН. Приказываю вам, капитан Сондерс, немедленно начать торможение, лечь в дрейф и дожидаться прибытия десантной команды. В случае неподчинения я прикажу открыть огонь на поражение.

— Прошу прощения, мсье, — вежливо перебил его Трент, — но вы имеете честь разговаривать не с капитаном Сондерс, а со мной.

Аньела заглотнул наживку сразу и прочно, как всякая изголодавшаяся акула.

— А ты тогда кто такой? — рявкнул командующий. — И где капитан?

— Я же сказал, что говорю от имени капитана, — терпеливо повторил Трент. — Что же касается моего имени, оно вам должно быть хорошо известно. Трент Неуловимый к вашим услугам, мсье Аньела.

— Трент — Голос в динамике поперхнулся и умолк; в следующее мгновение связь прервалась.

— Сработало! — восторженно воскликнул Трент, но тут же поскучнел лицом и пробормотал: — А вдруг этот солдафон еще не окончательно пропил мозги? Что, если у него найдется пара минут на раздумье?

— Можете не волноваться, — неожиданно рассмеялась капитан Сондерс. — Эти идиоты уже начали экстренное торможение и вот-вот лягут в разворот!

— Вот видишь, Джимми, как иногда полезно иметь умную голову, оцененную к тому же в пять миллионов кредитов, — наставительно заметил Трент. — У них сейчас перед глазами одни нули маячат. Опять же они пребывают в полной уверенности, что обладают преимуществом в скорости и настичь нас не составит труда.

Рамирес посмотрел на экран. Голубые акульи силуэты резко замедлили движение; их тупые рыла стали едва заметно смещаться влево.

— Пора! — выдохнула Гера Сондерс и объявила по громкой связи: — Внимание! Десятисекундная готовность. Включить все имеющиеся на борту генераторы стазис-поля. Ускорение шесть тысяч сантиметров в секунду за секунду.

«Лью Элтон» проскочил сквозь цепочку еще не закончивших тормозить кораблей эскадры на скорости четыреста тысяч километров в час. К тому времени, когда преследователи завершили маневр и бросились в погоню, лайнер успел преодолеть три четверти расстояния, отделявшего его от базы миротворцев.

Джимми Рамирес, полураздавленный навалившейся на него более чем шестикратной перегрузкой, едва разбирал доносившийся до него, как сквозь вату, голос Трента.

— Через пару секунд мы выйдем из зоны их видимости. Базу обогнем впритирку, с зазорам полутора сотен километров. А как шило укроемся за ней, сразу прикинемся дохлым опоссумом. Меняем зеркальную поверхность корпуса на нейтральную, вырубаем инерционный двигатель и отстреливаем антенну радара куда подальше. Пускай себе верещит во всеуслышание свое «буп-буп-буп». Если они вздумают стрелять, ракеты поразят не нас, а никому не нужный радар с омерзительным звуком. Врубаешься, братишка?

У Джимми, задыхающегося под тяжестью шестикратной перегрузки, хватило здравого смысла воздержаться от утвердительного кивка.

То ли Трент плохо рассчитал, то ли у командующего эскадрой сдали нервы, но «Лью Элтону» оставалось еще около трех минут хода до «L-5», когда по нему дали ракетный залп.

Ракеты, выпущенные с ускорением порядка ста пятидесяти "g", быстро сокращали расстояние, и в этот момент лайнер миновал наконец границу базы и укрылся в ее спасительной тени. Капитан Сондерс, только этого и ожидавшая, привела в действие заранее разработанный план. Двигатели мгновенно смолкли, все огни погасли, невыносимая тяжесть перегрузки свалилась с груди Джимми, а секунду спустя легкий толчок и отдаленный хлопок возвестили об отстреле антенны.

— Сколько у нас времени, капитан? — послышался спокойный голос Трента.

— От полутора до двух с половиной минут.

— Ты в порядке, Джимми?

— Вроде бы.

— Отлично. Тогда слушай анекдот. Три адвоката едут по проселочной дороге и случайно врезаются в автомобиль могильщика. Все трое в крови и полной отключке, а могильщику хоть бы что. Он вылезает из своей машины, сокрушенно качает головой и решает их прямо на месте похоронить. Потом отправляется в город, разыскивает шерифа и говорит: «Слушай, Билл, случилась жуткая авария. В мою колымагу влупилисъ три адвоката на шикарной тачке. Тачка вдребезги, все трое всмятку, я в расстроенных чувствах. Что делать? Ну подумал я, подумал и решил их сразу там и закопать. Отдать, так сказать, последний долг». — «Очень благородно с твоей стороны, Джон, — отвечает шериф, — но ты уверен, что они были мертвы?» — «Видишь ли, Билл, — чешет в затылке могильщик, — когда я их закапывал, они кричали, что еще живы, но ты же сам знаешь, это такая лживая порода, что доверять им ни в коем случае нельзя».

Рамирес долгое время смотрел в темноту, потом покачал головой и сказал:

— Я успел позабыть, как ты любил рассказывать всякие байки такого рода. И только сейчас вспомнил почему...

Невесомость.

Тишина.

Джимми Рамирес медленно возвращался в сознание; нижняя губа прокушена насквозь, и кровь уже запеклась; во рту неприятный соленый привкус; в затылке толчками пульсирует боль. Он открыл глаза. Краска на стенах и потолке едва светилась, отчего весь мостик погрузился в сумерки.

В соседнем кресле завозился Трент.

— Почему что? — спросил он с нескрываемым любопытством.

— Что? — Рамирес недоуменно уставился на него. Трент выставил перед его лицом тыльную сторону кисти с прижатым к ладони большим пальцем:

— Сколько штук?

— Восемь. Что произошло?

— Тебя чем-то здорово шандарахнуло по башке. Ума не приложу, чем именно. Должно быть, какая-то железяка оказалась плохо закреплена. Такие вещи случаются, особенно если поблизости взрывается мегатонный заряд.

— Мы от них улизнули?

— Еще бы! Как я и рассчитывал, — похвастался Трент. — Все их ракеты сработали, дружно изничтожив бесполезный металлолом. Правда, они тут еще долго рыскали, но нас, по счастью, не засекли. Да и сложно это. С отключенными системами «Лью Элтон» представляет собой мертвый кусок металла, который к тому же ни один радар не возьмет. Где-то с полчаса назад эскадра убралась восвояси. Сейчас они, наверное, уже всех успели оповестить о том, что разнесли в радиоктивную пыль корабль террористов, возглавляемых самим Неуловимым Трентом. Хотел бы я посмотреть на рожу их командующего, когда завтра утром обнаружится, что он, мягко выражаясь, ввел в заблуждение почтеннейшую публику. Боюсь, мсье Аньела уже никогда не стать адмиралом. Сколько пальцев? Быстро!

— Э-э... пять?

— Уже лучше. Ладно, покайфуем еще полчасика, потом снова запустим движок — и на Венсру!

— Мы никого не потеряли?

— Почти.

— Кого?!

— Тебя. Благодари бога за свою чугунную черепушку. Садани тебя чуть пониже, валялся бы сейчас со сломанной шеей. А так — всего лишь сотрясение средней тяжести.

— Ясно.

— Нет, кроме тебя есть и другие пострадавшие, но это мелочи. Пара сломанных ребер, вывихи, растяжения... Медботы пока занимаются ими, а как освободятся, и до тебя очередь дойдет.

— С вами, гениками, просто рядом находиться, — покачал головой Джимми, — в сто раз опаснее, чем жить на вулкане!

— Не бери в голову, старина! Контузия твоя сама по себе пройдет, а ногу мы тебе на Марсе отрастим. Там прекрасные клиники и замечательные врачи. Что касается всего остального... Не знаю, тебе, возможно, понравится.

— А тебе?

— Мне не очень. Там днем с огнем не сыщешь ни одного приличного дансинга.

— В Поясе лучше?

— Намного. Есть такие злачные местечки, что пальчики оближешь. С Нью-Йорком, конечно, не сравнить, но... — Трент пожал плечами. — Кстати, Малия Кутура тоже там обосновалась. Я тебя познакомлю. Приятная женщина. И только самую малость чокнутая.

— Ты по Земле не скучаешь?

— Скучаю, — вздохнул Трент. — Скоро и ты заскучаешь.

— Что ж, постараюсь привыкнуть, — в свою очередь вздохнул Рамирес.

— Не унывай, братишка, мы еще вернемся!

19

В 8.15 утра 4 июля Мохаммед Венс сидел в одиночестве за столом в своем кабинете, расположенном на полукилометровой глубине, и знакомился с поступающими по правительственным и новостным каналам сообщениями.

Япония, Лос-Анджелес, Сан-Франциско и большая часть Калифорнии находились под контролем мятежников. Отдельные очаги восстания охватывали Восточное побережье от Майами до Мэйна, почти весь Средний Запад и Тихоокеанское побережье от Портленда до Энсенады. Не приходилось сомневаться, что основные усилия повстанцев направлены на овладение всем Юго-Западным регионом. Венс на их месте поступил бы так же. Ограниченные полномочия Министерства транспортного контроля на территории Калифорнии, особенно в районе Большого Лос-Анджелеса, давали мятежникам неоспоримое преимущество. Немудрено, что они так быстро захватили все крупные города, изолировав гарнизоны МС и уничтожив узловые станции Транскона.

Выход из строя ячеек АТС продолжатся все утро. Транскон полностью утратил контроль над округом Вентура и процесс расширился, постепенно захватывая большинство западных штатов. Арсеналы Корпуса миротворцев в Лос-Анджелесе и Сакраменто перешли в руки ОДР. В Сан-Франциско восставшие осаждали последний оплот государственной власти — резиденцию генерал-губернатора. Транслируемые спутниками-шпионами кадры демонстрировали кровопролитное сражение на подступах к космопорту Навахо. Связи с ним не было, и Венсу оставалось только гадать, на чьей стороне перевес, но он был достаточно умудрен опытом, чтобы не предаваться оптимизму. Скорее всего, Навахо тоже будет потерян в ближайшие часы, разделив участь уже более дюжины крупнейших транспортных терминалов.

И с орбиты поступали малоутешительные известия. Японцы при поддержке повстанцев удерживали большую часть лазерных батарей, вцепившись в них мертвой хваткой. Все атаки Космических сил разбивались об их оборону как волны о гранитные скалы. За последние восемь часов им удалось отбить всего одну, да и то ценой неоправданно больших потерь.

Мятежники объявили также, что контролируют всю систему ретрансляционных станций Инфосети в околоземном пространстве, но Венс доподлинно знал, что крупнейшая PC «На полпути» по-прежнему в руках властей и находится под охраной подразделения спецназа Космических сил. Комиссар понятия не имел, кому из дубоватых адмиралов в командовании КС пришла в голову светлая мысль отправить туда морскую пехоту, но дал себе слово, когда все закончится, разыскать инициатора и лично пожать ему руку. Мохаммед Венс отчетливо понимал, что земная Инфосеть держится лишь до тех пор, пока PC «На полпути» функционирует в нормальном режиме, и если с ней что-то случится, это многократно усугубит и без того тяжелое положение. Интеллигентные вонючки из Департамента наблюдения за Инфосетью, вполне возможно, приветствовали бы подобное развитие событий — Венсу в свое время доставили их секретные 'разработки, моделирующие такой вариант, — но ДНИ лишь малая часть всей структуры Миротворческих сил, и комиссар отнюдь не испытывал сожалений по поводу того, что чьи-то там ожидания не сбылись.

— Бардак! — вслух произнес Венс, сознавая в то же время, что все могло быть гораздо хуже. Даже если мятежники начнут жечь орбитальными лазерами города и гражданские объекты — а сам он на их месте так бы и сделал, — количество жертв среди мирного населения не превысит приемлемого уровня.

В 8.30 прозвучал сигнал вызова. Позвонил высокопоставленный чиновник из Зарубежного Миротворческого комитета. Венс выслушал сообщение, ни разу не прервав собеседника, коротко поблагодарил за информацию, когда тот закончил, и рывком поднялся из-за стола.

— Команда: зеркало, — приказал он в пространство.

Оглядев себя со всех сторон в материализовавшемся напротив: трюмо в человеческий рост, комиссар остался доволен своим внешним видом. Высокий, подтянутый, в камуфляжной форме, он наверняка будет отлично смотреться на фоне парадных мундиров присутствующих на совещании офицеров Отдела стратегического планирования МС.

Мохаммед Венс неторопливо проследовал по коридору до малого зала совещаний ОСП, затем поднялся по ступенькам на подиум, взошел на кафедру и повернулся лицом к собравшимся. Как и следовало ожидать, большая часть штабистов сгрудилась в ожидании его выступления вокруг длинного стола, над центром которого завис огромный голографический куб, демонстрирующий трехмерную схему Земли и ее ближайших окрестностей. С появлением Венса все поспешно расселись по местам и выжидательно притихли. Щелкнув электронной указкой, комиссар переместил изображение на стену у себя за спиной и обвел глазами зал.

Присутствовало около полусотни офицеров Генштаба, в том числе четверо в ранге комиссара. Каждый из них значительно превосходил Венса по возрасту и выслуге. В свои сорок семь он по-прежнему оставался самым молодым комиссаром в истории МС, получив это звание семь лет назад.

— Господа офицеры, — начал Мохаммед Венс, — позвольте ознакомить вас с планом действий Миротворческих сил на ближайшее время. Начало контроперации ровно в Три часа пополудни по местному времени. Мы стартуем в космопорту Объединения. Приблизительно через час высаживаемся в Санта-Монике и начинаем планомерное продвижение на восток по Уилтширскому бульвару. Подразделения на флангах проводят Одновременную зачистку прилегающих городских кварталов. Наступление будет продолжаться до тех пор, пока мы снова не овладеем Лос-Анджелесом. Мы намерены задействовать в этой операции все наши резервы: пехоту, бронетехнику, транспорт, вспомогательные войска, а также те орбитальные лазеры, что находятся в наших руках. Кроме того, в нашем распоряжении двадцать три сотни гвардейцев Элиты — все, кого удалось србрать за столь короткий срок. По окончании совещания вам будут розданы копии плана. Не позднее полудня я ожидаю от каждого из вас рапорта с поправками и замечаниями по ходу предстоящих военных действий.

К концу выступления Венса в зале воцарилась мертвая тишина. Наконец слово взял комиссар Роуэн, самый старший по возрасту из присутствующих в зале высших офицеров.

— Послушай, Мохаммед, я что-то не понял, — заговорил он, предварительно откашлявшись. — Мы же, планировали начать с севера и развернуть широкомасштабное наступление по всему фронту, выдавливая...

— Я изменил план, — прервал старика Венс. Роуэн сухо усмехнулся и покачал головой.

— Боюсь, Кристине это не понравится. Весь Генштаб целый месяц ночей не спал, а ты пришел и вот так вот просто взял и все отменил.

Мохаммед Венс даже бровью не повел.

— Ставлю вас в известность, господа офицеры, — сообщил он ровным голосом, — что командующая элитными войсками Гвардии Миротворческих сил Кристина Мирабо арестована сегодня в восемь двадцать два утра по обвинению в государственной измене. — Окинув взглядом ошарашенных этим неожиданным известием штабистов, Венс коротко кивнул и добавил: — Напоминаю, что вы должны представить мне свои отзывы до двенадцати ноль-ноль. За работу, господа! Не смею вас больше задерживать.

Кристиан Саммерс висел в кромешной пустоте, сжимая в руках лазерный карабин и ожидая появления кораблей Космических сил. Тонкий трос за спиной соединял eroj: корпусом орбитальной ретрансляционной станции Инфосети.

Бывший гвардеец знал, что шансов у него практически нет, и приготовился умереть достойно.

Под ногами у Саммерса медленно вращался голубовато-белый земной шар, а вокруг так же замерли в ожидании полтора десятка боевиков из ОДР. Контингент небольшой, но и сама PC — объект их задания — выполняла лишь вспомогательные функции и была одной из самых маленьких и старых в околоземном пространстве.

Кристиан лично подбирал группу, не включив в ее состав никого из новоявленных союзников из «Эризиан Клау». Сейчас он об этом сожалел. Каждого из пятнадцати обреченных на смерть бойцов, будь то мужчина или женщина, он знал много лет, каждому безоговорочно доверял, и сейчас ему было бы не так горько, окажись на их месте незнакомцы. По плану их должны были эвакуировать еще два часа назад. Очевидно, что-то не сработало или пошло наперекосяк. Саммерс мог только гадать, кто, где и как облажался, но одно не вызывало сомнений: PC «На полпути» — главная цель операции — устояла перед атакой посланного для ее захвата диверсионного отряда. Хуже того, подобрать на обратном пути группу Саммерса должно было как раз одно из транспортных судов, задействованных в операции.

Полчаса назад у них еще сохранялся призрачный шанс спастись, попытавшись достичь «На полпути» на ранцевых двигателях, с помощью которых группа десантировалась на свой объект. Но Кристиан Саммерс прекрасно понимал, что их засекут, перехватят и уничтожат задолго до того, как они доберутся до окраины станции. А до Земли элементарно не хватит топлива. Поэтому они и торчали здесь, прикованные к ничтожному металлическому шару, думая лишь о том, кто объявится первым: свои или спецназ КС?

Когда два часа ожидания истекли, Саммерс приказал переключить ранцевые двигатели на автоматический режим и направить их в сторону Земли, рассчитывая таким способом выиграть время и сбить с толку противника. Но с тех пор прошло более получаса, и надежда на благоприятный исход окончательно покинула его.

— Крис? — раздался в наушниках приятный женский голос.

Саммерс сразу узнал Жанну Андерсон, дочь его близких друзей. Слава богу, что он разделит ее участь, потому что ему просто не хватило бы мужества предстать перед ее родителями и сообщить им о гибели девушки.

— Слушаю тебя, Жанна.

— Взгляни, что это там такое? — Она вытянула руку, указывая куда-то вбок.

Саммерс всмотрелся, но в первое мгновение ничего не заметил, кроме опостылевшей звездной россыпи. Неожиданно одна из звездочек мигнула и погасла, но через несколько секунд снова вспыхнула. За ней вторая... третья... шестая... Вот и дождались! Он устало прикрыл глаза и объявил по радио:

— Внимание, друзья, корабль противника с выключенными Двигателями и в режиме светомаскировки следует в нашу сторону. Если повезет, они засекут наши ранцы и погонятся за ними.

Сам Кристиан никогда бы не поймался на столь очевидную приманку и сильно сомневался, несмотря на свойственное любому — пусть даже бывшему — миротворцу пренебрежение к воякам из КС, что те на нее клюнут. С другой стороны, группа сосредоточилась в тени станции, близ радиаторов сброса избыточной энергии, поглощаемой освещенной стороной спутника, и ее местонахождение не смогут определить ни инфракрасные сенсоры, ни радар, ни металлоискатели; последние — благодаря неизмеримо большей массе станции, на девяносто процентов состоящей из того же металла. Обнаружить диверсантов могли только визуально — прочесав лучами прожекторов всю теневую сторону.

Корабль приближался, с каждой минутой заслоняя собой все больше звезд. Уже можно было невооруженным глазом разглядеть короткие вспышки его маневровых двигателей.

— Всем приготовиться к отражению атаки, — почему-то шепотом приказал Саммерс.

Корабль неожиданно замедлил ход, и Кристиан Саммерс мысленно возликовал. Если на борту пока не подозревают об их присутствии, есть шанс отбиться или хотя бы заставить врагов дорого заплатить за ликвидацию группы.

На зависшем в некотором отдалении корабле открылся выходной шлюз. Спустя несколько секунд от него отделились две человеческие фигуры в скафандрах и с ранцевыми двигателями за плечами. Вслед за ними шлюз покинули еще две пары. Собравшись вместе, все шестеро включили реактивную тягу и медленно поплыли в направлении PC.

— Внимание всем! — негромко проговорил в микрофон Саммерс. — Разобрать цели. Сначала эта шестерка, потом сразу переносите огонь на корабль. Ориентиры: воздушный шлюз, антенны, двигатели орбитального маневрирования и вообще все, что хоть на сантиметр торчит над поверхностью корпуса. Приготовиться на счет «четыре». Один... два... три... Огонь!

Лазерный луч невидим в вакууме, но ни один из стрелков не промахнулся. Не помогли и бронированные скафандры высшей защиты. На каждом из шести засветились оранжевым по две-три точки, сигнализируя о захвате цели, а в следующее мгновение лучи скользнули чуть выше, нащупывая забрала шлемов. Закаленное стекло, способное противостоять прямому попаданию крупнокалиберной пули, не выдержало концентрированного огня установленных на максимальную мощность лазерных карабинов и разлетелось вдребезги. Лишь один из десантников успел вскинуть оружие и дать ответный выстрел, но он стрелял наугад и конечно же промахнулся.

Не обращая больше внимания на беспорядочно кувыркающихся в пространстве мертвецов, повстанцы слаженно перенесли огонь на корабельные надстройки. Саммерс одобрительно кивнул, навел свой карабин на один из маневровых двигателей и нажал на спуск. Если им удастся нанести кораблю противника достаточно серьезные повреждения, тому вряд ли суждено будет доковылять до базы. Кристиан знал, что в этом районе полно кораблей подпольщиков, занятых переброской боеприпасов и подкреплений удерживающим орбитальные лазеры японским киборгам, поэтому встреча с одним из них подбитого врага представлялась ему весьма вероятной.

Оранжевые точки заплясали по темному корпусу, выискивая подходящие цели. Какой-то догадливый парнишка — или девчонка? — перевел свой лазер на рассеивающий луч, освещая им, как прожектором, поверхность неприятельского корабля. Саммерс тут же воспользовался этим, скорректировав прицел и перенеся огонь на полметра правее, где на миг высветился тот самый двигатель, куда он пытался попасть.

Обстреливаемый корабль начал медленно вращаться, одновременно удаляясь из зоны поражения. Кристиан обратил внимание, что ни один из маневровых двигателей не включился. Очевидно, командир приказал задействовать гироскоп, опасаясь выдать места расположения еще не пострадавших от огня диверсантов сопел. Саммерс шепотом выругался, так и не успев поразить намеченную цель, но несколько секунд спустя в поле его зрения появилась другая, куда более достойная, — ракетная батарея.

Должно быть, его спутникам пришла в голову та же мысль, потому что в следующий момент сразу шестнадцать лучей сосредоточились на пусковой установке. Один из них внезапно расширился до диаметра баскетбольного мяча и заплясал по боеголовкам ракет. Старый киборг на миг преисполнился гордости за того парня, который сейчас старательно выводил из строя оптические головки самонаведения.

Если бы корабль успел удалиться от диверсантов хотя бы еще на несколько сот метров, вполне возможно, что ослепшие системы наведения так и не нашли бы цель. Но на таком коротком расстоянии они и не понадобились. В упор выпущенная ракета сдетонировала в самой гуще группы повстанцев.

Млечный Путь стремительно вращался вокруг Кристиана Саммерса.

Точнее говоря, вращался он сам, причем с такой скоростью, что даже ощущал некоторую силу тяжести в области головы и ног. Земля и Луна за забралом шлема ежесекундно сменяли друг дружку в поле обзора. Вскоре у него закружилась голова и зарябило в глазах. Чтобы избавиться от этого мельтешения, Кристиан зажмурился и попытался расслабиться.

Он медленно дрейфовал в беспросветном мраке, вызывая в памяти образы всех тех, кого когда-то любил. Долго вспоминать не пришлось — не так уж много по-настоящему достойных людей встретилось ему на жизненном пути. Лучшие из них — Жаклин де Ностри и Карл Кастанаверас — погибли четырнадцать лет назад. С годами тяжесть потери несколько сгладилась, но после их смерти он утратил, быть может, самое важное — вкус к жизни.

Когда Саммерс снова открыл глаза, ему показалось, что Земля немного увеличилась в размерах. Неужели взрывом ракеты ему придало траекторию, направленную прямо в глубь земной атмосферы? Обреченно смежив веки, он опять погрузился в воспоминания. Двадцать лет назад, в далеком 2056 году, гвардеец-киборг Кристиан Саммерс дезертировал из Миротворческих сил, инсценировав собственную гибель в транспортной катастрофе. Зафрахтованный им челнок вылетел из Калькутты и взял курс на Нью-Йорк. На орбите к нему присоединились два специалиста-электронщика из концерна «Мицубиси». Поколдовав над системой управления, они запрограммировали автопилот таким образом, чтобы перед началом снижения произошел комплексный сбой всей автоматики. Шатл без пассажира, перешедшего на борт японского судна, сгорел в плотных слоях атмосферы, а дезертир удостоился сомнительной чести открыть список гвардейцев, погибших в результате несчастного случая.

Открыв глаза в последний раз, Саммерс автоматически отметил, что земной диск еще приблизился и закрывает теперь почти половину обзора. Похоже, судьба сыграла с ним злую шутку, уготовив ему незавидную участь два десятилетия спустя умереть той самой смертью, какую он сам для себя тогда выбрал из нескольких вариантов. Почему-то вдруг всплыл в памяти старый похабный анекдот о сексуально озабоченном юноше, попавшем в аналогичную ситуацию. Но особ женского пола поблизости не наблюдалось, а перспектива сгореть заживо Кристиана не вдохновляла.

Убить гвардейца Элиты не так уж сложно, но лишь при условии, что в роли убийцы выступит другой гвардеец-киборг. Не имея возможности прибегнуть к услугам бывших сослуживцев, Саммерс принял решение постараться обойтись собственными силами. Будь у него в руках лазерный карабин, он управился бы в считаные секунды. Но он потерял оружие в момент взрыва и мог теперь рассчитывать только на маломощный лазер, вмонтированный в нижний сустав указательного пальца. Стянув правую перчатку, он отшвырнул ее в сторону, вытянул руку как можно дальше и нанес сильнейший удар по прозрачному щитку гермошлема. Многослойный пластик забрала сильно уступал в прочности бронебойному стеклу скафандров высшей защиты и от первого же соприкосновения с чугунным кулаком покрылся сеткой трещин. Повторный удар пробил щиток насквозь и угодил Саммерсу в переносицу. Весь воздух из скафандра мгновенно улетучился с громким хлопком.

Космический холод и вакуум не оказали почти никакого воздействия на организм киборга. Лишь псевдокожа отреагировала легким покалыванием, да еще половые органы — единственное, что не подверглось никаким изменениям, — пронзило острой болью, впрочем быстро сменившейся полным онемением. Глаза, представляющие собой набор оптических сенсоров, резкий перепад давления тоже не затронул.

Кристиан Саммерс широко раскрыл рот, просунул кулак в отверстие и закусил костяшку со встроенным лазером с таким расчетом, чтобы выходное отверстие пришлось на затылочную кость. Выдержал секундную паузу, а затем отдал команду вмонтированному в основание черепа персональному компьютеру активировать луч на полную мощность.

День 4 июля продолжал шествовать по планете, с каждой минутой набирая обороты.

В Сан-Франциско штурмовавшая резиденцию генерал-губернатора толпа ворвалась в здание. Прятавшегося в шкафу в своем кабинете чиновника нашли, выволокли на площадь, избили до полусмерти, облили бензином и подожгли.

Операторы из «Электроник тайме» с одинаковым энтузиазмом снимали миротворцев, ведущих огонь по толпе, сцену линчевания генерал-губернатора и снова миротворцев, беспорядочно покидающих позиции, после того как охранять и защищать стало некого.

В Алабаме взорвалась бомба, заложенная в казармах местного гарнизона. Погибло свыше двух сотен человек, включая командира в чине сержанта Гвардии.

Волнения и погромы в Цинциннати переросли в ожесточенное сражение между дюжиной разрозненных групп вооруженных повстанцев и батальоном миротворцев.

К полудню по времени Восточного побережья поступило более трехсот сообщений о столкновениях подразделений регулярных войск МС с гражданским населением Оккупированной Америкщ

— Я всегда считала эти «учения» идиотской затеей, — заметила Каллия Сьерран, автоматически взглянув на часы; было 9.12 утра по времени Тихоокеанского побережья.

— Да-да, конечно, — рассеянно откликнулся ее брат Лан, сидя на корточках под прикрытием аэрокара и не отрываясь от монитора своего ручного компа.

Каллия лежала на животе на краю обрыва, обозревая в бинокль раскинувшуюся внизу панораму. Отсюда, с окраины Толливуд-Хиллз, был виден практически весь Лос-Анджелес. Но ее интересовали только казармы и снующие туда-сюда миротворцы, занятые подготовкой к срочной эвакуации.

— Представить не могу, как можно было додуматься использовать съемки долбаного сенсабля для боевой подготовки живых людей?! — продолжала сокрушаться она. Свидетельством ее правоты служили более пятисот трупов повстанцев, погибших в результате предпринятого на рассвете неудачного штурма и густо устилающих своими телами подступы к казармам. — Попался бы мне сейчас в руки тот гребаный кретин, в чьей тупой башке зародилась эта бездарная идея! — Немного облегчив душу крепкими выражениями, Каллия вернулась к прерванному занятию.

Снизу изредка постреливали: то пулеметная очередь выбивала пыльные фонтанчики из крутых склонов, то лазерный луч лениво скользил по гребням, задерживаясь в тех местах, где могли укрыться мятежники. Толку от этой пальбы в белый свет не было никакого, потому что все уцелевшие после атаки боевики попрятались в холмах и зарылись в землю. Вскоре после закончившегося массовым побоищем штурма миротворцы сделали вылазку, посчитав, видимо, что деморализованные остатки повстанцев станут для них легкой добычей, но не тут-то было! Ведущий огонь из укрытия да еще сверху боец имеет гигантское преимущество перед атакующими снизу, вынужденными наступать по открытой местности. В этом очень скоро убедились миротворцы, оставив у подножия и на склонах высот около пятидесяти своих солдат, среди которых оказался один гвардеец. Наступление захлебнулось, оставшиеся в живых поспешно ретировались в казармы, а сейчас, судя по их лихорадочной деятельности, собирались отступить и оттуда.

— Черт! Ну когда же эти придурки в штабе пришлют нам подкрепление?!

Лан на миг оторвался от компьютера.

— Наши никак не могут овладеть мэрией. А знаешь, кто ее обороняет? Ни за что не поверишь — дорожная полиция!

— Невероятно!

— Ненавижу копов, особенно транспортных!

— Сам виноват, братец, — ехидно бросила Каллия. — Ездил бы потише, глядишь, и штрафов было бы поменьше. Лан надулся и пробурчал:

— Я связался со штабом. Обещали подкинуть людей, но не раньше чем через полчаса.

— Да через полчаса здесь уже никого не останется! — возмутилась девушка. — Слушай, может, попробуем вызвать мадемуазель Лавли и попросим ее ускорить...

— Дохлый номер, — прервал ее брат. — Ты забыла, что она с некоторых пор не отвечает на твои звонки. И на мои тоже.

— Да, верно, — смутилась Каллия. — А если запросить поддержку орбитальной батареи? Пускай хотя бы минутку по ним пройдутся.

— Шесть из сорока двух рентгеновских лазеров уничтожены, — сообщил Лан, сверившись с компом, — и сейчас у нас в руках осталось всего семнадцать действующих установок. Десять из них ведут непрерывный обстрел космопорта Объединения в Капитолии, откуда перебрасываются на Запад основные резервы миротворцев, а у остальных все «минутки» расписаны на два с половиной часа вперед.

Каллия печально вздохнула и переключила свой шлемофон на командную волну.

— Каллия Сьерран вызывает командиров групп. Сейчас я направлю на ограду два радиоуправляемых джипа, груженных взрывчаткой. Мы атакуем, как только они поднимутся в воздух. Всем приготовиться и ждать моей команды. — Она переключила канал на прием и обратилась к брату: — Лан, будь добр, прикинь, пожалуйста, сколько у нас осталось «истребителей гвардейцев» и какой в их распоряжении боезапас?

Молодой человек опять прибегнул к помощи компьютера и доложил:

— Шестьдесят два бойца с «обрезами». Перед первой атакой у каждого было по двадцать пять зарядов. Израсходовано четыреста двенадцать. Остаток — тысяча сто тридцать восемь.

На этот раз Каллия связалась с подразделением «истребителей гвардейцев» — специально обученными бойцами, вооруженными укороченными лазерными карабинами нового образца.

— Говорит командир Сьерран. Довожу до сведения «истребителей», что в вашем распоряжении в общей сложности порядка тысячи ста зарядов. По сведениям разведки, среди защитников казарм четверо киборгов. Приказываю как можно более рационально расходовать оставшийся боезапас. Не отвлекайтесь на стрельбу по всем движущимся целям — пусть этим занимаются прикрывающие вас бойцы. Ваша задача — гвардейцы. Не открывайте огонь, прежде чем не убедитесь, что объект в перекрестье вашего прицела хотя бы отдаленно похож на киборга. — Она отключилась и обернулась на брата: — Ты готов, Лан?

— Готов, — сумрачно кивнул тот; выключив компьютер и прикрепив его к поясу, он поднялся на ноги и сдернул с плеча лазерный карабин. — Слушай, Каллия, ты уверена, что есть смысл начинать все по новой? У нас осталось всего шестьсот бойцов, и если хотя бы половина из них выживет...

— Молчать! — строго оборвала его сестра. — За мной!

Они скатились лавиной со склонов близлежащих холмов в зловещем молчании. Огонь не открывали, пока первые ряды не преодолели половину расстояния до казарм. В этот момент сверху спикировали оба начиненных взрывчаткой радиоуправляемых аппарата и почти одновременно врезались в железобетонную ограду по обе стороны от наглухо запертых массивных стальных ворот. Эффект превзошел все ожидания: метров тридцать периметра вместе с воротами как корова языком слизала. Повстанцы наконец-то обрели голос. Разразившись громовым «ура», они ринулись в образовавшуюся брешь.

Справа и слева от Каллии падали люди, скошенные ответным огнем обороняющихся. Одних только ранило, другие навсегда остались на этом поле, и без того обильно политом кровью борцов за свободу. Пуля ударила в плечо девушки. Броня персональной защиты выдержала, но удар оказался таким сильным, что ее сшибло с ног. Лан подскочил к сестре и протянул руку. Лазерный луч скользнул по обоим. Камуфляжная форма задымилась, и сделалось невыносимо жарко, несмотря на теплоизоляцию. Каллия выпустила руку брата, откатилась на несколько шагов и приникла к окулярам бинокля, высматривая огневую точку. Обнаружив стрелка, она трижды выстрелила из своего карабина и торжествующе вскрикнула, когда луч погас. Тут же вскочила и побежала дальше, мельком отметив, что Лан прихрамывает, но пока держится рядом и не отстает.

Они одновременно перепрыгнули через искореженные створки ворот. Около дюжины миротворцев под прикрытием пылающих остовов взорванных джипов вели перекрестный огонь, практически в упор выкашивая передние ряды наступающих. Десятки тел повстанцев усеивали простреливаемое пространство. Каллия резко свернула направо и нырнула в пылающее дымное пекло. Двуми выверенными скачками запрыгнула сначала на капот, а потом на крышу горящего аэрокара и хладнокровно расстреляла сверху засевших за ним черномундирников.

Хотя пятки ощутимо припекало, теплоизоляционные прокладки в сапогах позволяли ей еще на пару секунд задержаться на докрасна раскаленной крыше. Но все находившиеся в засаде миротворцы были мертвы, и Каллия приготовилась спрыгнуть на землю и присоединиться к своим бойцам, как вдруг заметила краем глаза чью-то подкрадывающуюся сбоку фигуру. Пригнувшись, девушка стремительно повернулась и с ужасом увидела в нескольких метрах перед собой гвардейца. В том, что это киборг, сомневаться не приходилось — ручной пулемет, который он с легкостью вскинул одной рукой, был слишком тяжелым и громоздким для обыкновенного человека.

Каллия знала, что не успеет опередить его с выстрелом, поэтому сделала то единственное, что ей оставалось в этой безнадежной ситуации, — прикрыла глаза и лицо руками в толстых защитных перчатках. Ее ударило в грудь словно кузнечным молотом и подбросило в воздух. Уже теряя сознание, она испытала ощущение полета, а потом начала проваливаться.

В никуда.

Она очнулась на больничной койке.

Лан сидел на стульчике у изголовья и смотрел на нее.

— Как дела, сестричка? — бодро спросил он.

— Э-э... не знаю, — чуть слышно прошептала Каллия. — Лучше ты мне скажи.

— Могло быть и хуже. Левая ключица сломана, от паха до горла — один сплошной синяк, но дырок, по счастью, не обнаружено. Кроме естественных.

— Пошляк! — поморщилась девушка.

— А еще тебе здорово подпалило пятки, — невозмутимо продолжал Лан. — Ты что, босиком бегала?

— Нет, я... — Неудержимый приступ кашля скрутил ее, вызвав острую боль в груди и плече. — Я забралась на горящий джип, чтобы ликвидировать угрозу с фланга, — закончила Каллия, немного отдышавшись.

— Не заметил, извини, — покаялся Лан. — Я тебя потерял в дыму, а дальше все так смешалось...

— Не бери в голову. Кстати, где я нахожусь?

— В гарнизонном лазарете. Мы все-таки взяли эти треклятые казармы!

— Отлично! И какой счет?

— У них — под ноль. Кое-кто пытался сдаться, но самый первый оказался офицером Элиты, и я его даже слушать не стал. Ребята последовали моему примеру, так что пленных не оказалось.

— А у нас? — едва выговорила девушка. Лан замялся.

— Говори!

— В живых осталось двести шестьдесят человек. Подавляющее большинство имеют ранения той или иной степени тяжести.

Еще утром под началом Каллии было 1140 бойцов, мужчин и женщин.

Она устало смежила веки и погрузилась в целительное беспамятство.

Гарнизон Капитолия насчитывал двести десять тысяч миротворцев, чьей первоочередной задачей было защищать столичный комплекс правительственных учреждений. Будь у него достаточно времени, Генеральный секретарь Эдцор, без сомнения, выразил бы решительный протест против использования этих сил не по назначению.

Но Мохаммед Венс опередил будущего диктатора.

В течение двух часов снующие между крышей стратоскреба МС и космопортом Объединения на окраине Капитолия бронированные транспортные «аэросмиты» перебрасывали войска на посадочные площадки, где они тут же грузились в прибывающие один за другим шатлы и отправлялись в Калифорнию. Несмотря на непрерывный обстрел космопорта с захваченных мятежниками орбитальных батарей, подавляющему большинству «шаттлов» удалось уцелеть и вырваться из опасной зоны.

Переброска заняла существенно больше времени, чем намечалось по плану, но Венс все равно остался доволен. И даже мысленно похвалил себя за то, что не установил жестких сроков, отдавая приказ командующему транспортными частями. В результате все прошло слаженно, без спешки и нервозности и закончилось около семи вечера. А объяви он заранее предусмотренный планом крайний срок 18.00, транспортники наверняка проваландались бы до полуночи, в чем комиссар, наученный горьким опытом, почти не сомневался.

Воспользовавшись правом победителя и старшего командира — в отсутствие сестры, временно прикованной к больничной койке, — Лан оккупировал кабинет им же убитого капитана Гвардии, командовавшего миротворческим гарнизоном Лос-Анджелеса.

Он с первой же попытки вышел на связь с Домино, чей командный пункт располагался в Храме Эриды в нижней части города. Коротко доложил о выполненном задании и более подробно остановился на понесенных и нанесенных потерях. Внимательно выслушав рапорт, Домино на несколько секунд замолчала, переваривая информацию, а потом с беспокойством спросила:

— Как там Каллия? Только не обманывай меня, сынок! Лан пожал плечами:

— Не волнуйся, ничего страшного с ней не случилось. Так, помяло немного, но это ерунда. Через пару дней будет как новенькая.

Вырастившая обоих женщина облегченно вздохнула и тихо произнесла:

— Ты даже не представляешь, как я рада услышать, что с моей девочкой все в порядке!

Лан, не выносивший сантиментов и женских слез, незаметно поморщился и счел за лучшее сменить тему:

— Могу я попросить тебя об одном одолжении?

— Конечно.

— Понятия не имею, в чем мы с Каллией перед ней провинились, но мадемуазель Лавли вот уже две недели упрямо не отвечает на наши вызовы. Если бы сегодня мы смогли с ней связаться и получить необходимые подкрепления, список потерь был бы вдвое меньше. Так что передай ей, пожалуйста, от моего имени, что она выжившая из ума старая мочалка и неизлечимая шизофреничка.

Прежде чем разинувшая от изумления рот Домино собралась с ответом, Лан отключил связь и резко обернулся, заслышав за спиной шорох шагов.. Связистка. Совсем еще молоденькая и довольно симпатичная. Он благосклонно кивнул:

— Слушаю вас.

— Разрешите доложить, лейтенант Сьерран? — бойко пропищала девчушка, глядя на него восторженными глазами.

— Докладывайте.

— Из штаба поступил приказ о передислокации. Нам предлагается оставить раненых в лазарете и направить всех боеспособных солдат в Паркер-центр. О павших просят не беспокоиться — похоронные команды будут высланы в ближайшее время.

— Паркер-центр? Что там?

— Это здание Департамента полиции Лос-Анджелеса. Очевидно, они все еще сопротивляются.

Лан поднялся из-за стола и на секунду задумался.

— Передай командирам групп, — решительно заговорил он, — что я приказываю срочно собрать всех, кто может держать оружие, в ангаре. Мы воспользуемся «аэросмитами» миротворцев. Выполнять! — Оставшись в одиночестве, Лан расплылся в улыбке и задумчиво протянул: — Копы, значит. Ну я им покажу «взбесившегося спидофреника»!

Из тысячи шатлов, перебросивших в окрестности Санта-Моники свыше семидесяти пяти тысяч миротворцев и около двух тысяч гвардейцев, пятьдесят восемь были уничтожены огнем орбитальных лазерных батарей.

Мохаммед Венс отправился с авангардом, чтобы лично координировать на месте намеченные планом наступательные действия. Его персональный челнок едва не разделил участь других сбитых шатлов, но лазерный луч с небес угодил в соседа спереди, и автопилоту чудом удалось вывернуть и проскочить в каких-нибудь двадцати метрах от расплывшегося на его месте огненного шара.

В три пятьдесят шесть пополудни по времени Тихоокеанского побережья челноки первой волны начали садиться на широкую бетонную полосу на окраине Санта-Моники.

20

У нее выпали волосы.

И это, пожалуй, было худшим из последствий длительного облучения во время ее пребывания в открытом космосе. Нановирусная блокада, которой ее подвергли еще на базе повстанцев в Айове, позволила организму Дэнис избежать образования многочисленных раковых очагов.

Судя по присутствию у изголовья кровати медбота, она проснулась в больничной палате. Свежие, накрахмаленные простыни и другое постельное белье вызывали ощущение блаженства. Она как будто парила в воздухе, чувствуя себя до идиотизма счастливой и не обремененной никакими заботами. Во время одного из предыдущих пробуждений ей показалось, что в склонившемся над ней человеке она узнала Седона, но воспоминания об этом были смутными и отрывочными, как картинки раннего детства. Безмятежно улыбнувшись, она без усилий отогнала тревожные мысли и вновь погрузилась в полный сладких грез сон.

Дэнис не догадывалась, сколько прошло времени, но, когда снова выплыла из беспамятства, ею овладело такое безнадежное отчаяние, какого она еще ни разу в жизни не испытывала. Депрессия странным образом сказалась и на ее физическом состоянии — тело онемело, как будто его затянули в тугой, непроницаемый кокон. Стены и потолок палаты не светились; мрак частично рассеивал лишь включенный монитор на груди медбота.

Она тяжело приподнялась и села на кровати. Огляделась по сторонам. Даже ей почти ничего не удалось разобрать, кроме того что палата очень маленькая, а на левой стене, под самым потолком, торчит какая-то непонятная штука.

А еще ее обрядили в простенькую хлопчатобумажную ночную рубашку, под которой ничего не было.

Попытавшись отогнать тревожные мысли — впрочем, без особого успеха, — Дэнис развернулась на девяносто градусов и спустила ноги с кровати, машинально нашаривая тапочки. Тапочек не оказалось, зато зашевелился медбот.

— Чем могу служить, мадемуазель Даймара? — проскрипел он механическим голосом.

После долгого бездействия ее связки слушались плохо, и собственный голос показался Дэнис чужим и незнакомым.

— Давно я здесь?

— Такой информацией я не располагаю, мадемуазель.

— Тогда скажи, какое сегодня число?

Она ожидала аналогичного ответа, но автомат услужливо сообщил:

— Седьмое июля две тысячи семьдесят шестого года, четверг.

— Который час?

— Четыре сорок три пополуночи.

В голове стало потихоньку проясняться. Отдельные кусочки мозаики один за другим начали складываться в цельную картину. Она вспомнила круговращение звезд, отдающий резиной воздух в ее гермокостюме, плавающие по соседству обломки взорванной резиденции Чандлера, приближающийся корабль, чьи-то фигуры в скафандрах...

Потом провал и новые воспоминания.

Вот ей сбривают с головы остатки волос, а она глупо хихикает.

А вот ее допрашивают, и она с готовностью отвечает, растянув губы в идиотской улыбке; пластины электродов «детектора лжи» приятно холодят шею у основания черепа.

Дэнис автоматически провела рукой по макушке и с облегчением нащупала ладонью пока еще очень короткую, но густую и ровную новую поросль.

— Где я нахожусь?

— Такой информацией я не располагаю, мадемуазель, — заученно проскрипел медбот.

— Что со мной было?

— Ваш организм подвергся длительному воздействию солнечной радиации, перегреву и кислородному голоданию. Кроме того, часть глазных кровеносных сосудов и отдельные участки кожи получили повреждения в результате резкого падения давления.

— А как я сейчас себя чувствую?

— Облучение не вызвало серьезных повреждений в тканях; аноксия не привела к необратимым изменениям высшей нервной системы; травматические последствия кратковременного пребывания в вакууме оказались минимальными. На данный момент вы практически здоровы, мадемуазель Даймара.

Дэнис повысила голос:

— Команда: свет!

Никакой реакции. Дэнис, по обыкновению, закусила губу и задумалась.

— Скажи, пожалуйста, — обратилась она к медботу, — что мне можно и чего нельзя.

— Мне разрешено доставлять вам пищу и напитки по вашему выбору, а также оказывать услуги медицинского характера, но только после предварительного анализа вашей просьбы как в первом, так и во втором случае.

— Ты можешь позвать ко мне врача или кого-нибудь еще из людей?

— Нет, мадемуазель.

Дэнис встала и сразу ощутила, как сильно разрегулировалось за время пребывания в больничной койке ее безупречное прежде чувство координации. Вытянула перед собой руки, сделала шаг, за ним другой и уперлась в стену. Повернула направо, дошла до угла, опять повернула и нащупала дверь. Поискала электронный запор, но не нашла. Очевидно, дверь открывалась только снаружи, что лишь подтвердило ее первоначальные подозрения в том, что ее палата не более чем комфортабельная тюремная камера. Пошла дальше и в следующем углу обнаружила туалет.

Свет там тоже не горел.

На ощупь приведя себя в порядок и наскоро умывшись, Дэнис вернулась в комнату, стянула ночнушку и уселась на кровати в позе лотоса. Раз ее посадили под замок и медбот не желает отвечать на вопросы, сейчас она постарается получить ответы другим способом. Так, для начала следует осмотреться...

Дэнис замедлила дыхание и пульс, мысленно потянулась, приготовившись проникнуть телепатическим зрением за пределы своей камеры и...

... Наткнулась на глухую стену.

— Что со мной сделали? — жалобно прошептала она, кое-как справившись с тягостным ощущением непоправимой потери.

— Вас вылечили, мадемуазель Даймара, — с готовностью отозвался медбот.

Светящаяся краска стен и потолка неожиданно вспыхнула и засияла в полную силу. В комнате стало светло, как в яркий, солнечный день.

— Который час? — вяло поинтересовалась Дэнис.

— Шесть утра, мадемуазель.

Она сидела неподвижно, не сводя глаз с дверного проема. Где-то часа через два дверь свернулась и в палату вошел мужчина средних лет довольно приятной и располагающей наружности. Створки за его спиной тут же развернулись, но Дэнис успела заметить в коридоре двоих охранников в камуфляжной форме с лазерными карабинами через плечо.

Не заметив или сделав вид, что не замечает ее наготы, мужчина уселся на единственный пластиковый стул и кивнул:

— Доброе утро, мисс Дэнис.

— Кто вы такой?

— Я ваш лечащий врач. Имя в данном случае не имеет значения.

Дэнис намеренно не стала вновь облачаться в ночную рубашку, втайне надеясь, что зрелище ее обнаженного тела хотя бы немного выведет из равновесия ожидаемого визитера, кем бы он ни оказался. У нее самой на этот счет комплексов никогда не было, в то время как мужики, едва завидев стройную зеленоглазую красотку, неизменно начинали закатывать глаза, выкатывать грудь и пускать слюни, как собака Павлова. Но с первого взгляда на равнодушную физиономию доктора она поняла, что с ним этот номер не пройдет.

— Должна же я вас как-то называть, — заметила Дэнис.

— Гм-м... Хорошо, можете называть меня доктор Дерек.

— Вы серьезно?

— А что вас смущает?

— Доктор Дерек — самый известный комический персонаж мыльных опер о «скорой помощи». Случайно не ваш родственник?

— Нет! — Врач покраснел. — То есть да, я слышал о таком сериале.

— Все чудесатей и чудесатей, — вздохнула Дэнис. — Придурочный медбот, придурочный доктор... Ладно, бывает и хуже, а это мы как-нибудь переживем.

— Вот и замечательно, — одобрительно улыбнулся медик. — Ваш дух, я вижу, вовсе не сломлен.

— Не дождетесь! — огрызнулась девушка. — Кстати, что вы такое со мной сотворили?

«Доктор Дерек» понял ее правильно и в кошки-мышки играть не стал.

— Когда мы вас... э-э... расспрашивали, то выяснили один любопытный факт. Оказывается, в состоянии алкогольного опьянения ваши необычные способности — я имею в виду Дар Кастанаверасов — временно исчезают. Вы сами любезно сообщили нам об этом. Мы испробовали несколько видов болеутоляющих средств, пока не подобрали такую комбинацию, которая вызывает аналогичную реакцию и в то же время не сказывается на благотворном воздействии введенных в ваш организм нановирусов.

— Неужели все так просто?

— Мы применили этот метод по предложению мистера Ободи. Он настоящий гений, поверьте мне, мисс!

— Это навсегда? Медбот сказал, что меня «вылечили»...

— Вы его неправильно поняли. Никаких необратимых изменений в вашей физиологии и метаболизме не произошло. Как только мы прекратим пичкать вас этой гадостью, Дар к вам непременно вернется.

Лишь испытав невероятное облегчение при этом известии, Дэнис поняла, насколько была растеряна и напугана. Она даже не сразу собралась с мыслями, чтобы задать следующий вопрос:

— Кто еще знает обо мне, доктор Дерек?

— О том, что вы здесь? Да куча народу!

— Нет, я не об этом. Кому известно, кто я на самом деле!

— А-а, понятно. Насколько я знаю, лишь мне и мистеру Ободи. Только мы вдвоем присутствовали во время... э-э... беседы с вами. Я ни с кем не делился, а вот за него поручиться не могу.

— Хорошо. Где я нахожусь?

— Думаю, нет смысла скрывать, — пожал плечами медик. — Вы в Сан-Диего, мисс Дэнис. А ваша палата находится в подвальном этаже Лэтэм-билдинга, принадлежащего «Обществу Джонни Реба». Через подставных лиц, разумеется.

— Вы не расскажете, что изменилось в мире за те четыре дня, что я провалялась без памяти? — попросила девушка.

Доктор задумался, видимо мысленно восстанавливая ход событий.

— Гм-м... Так, об отделении Японии вы знаете, о захвате орбитальных батарей тоже... Сюда вы попали третьего вечером, значит, начнем с четвертого июля, когда мы подняли вооруженное восстание. Все говорят, что дела идут хорошо, но мне трудно судить, насколько можно доверять оценке нашего руководства. Я всего лишь врач и в вопросах стратегии и тактики разбираюсь слабо. Поэтому приведу вам одни голые факты. Мы овладели всем Западным побережьем, но потеряли большую часть освобожденного было Лос-Анджелеса. Миротворцы подтянули туда стотысячную армию под командованием самого Мо-хаммеда Венса. Представляете, перебросили их прямо из Нью-Йорка, задействовав больше тысячи шатлов! Никто не ожидал такой прыти, вот они и застали наших боевиков врасплох и мощным ударом вышибли с доброй половины ключевых позиций. Мы просто не успели подготовиться к обороне. Я слышал, что члены «Эризиан Клау» засели в Храмах Эриды и успешно сражаются, но мне не верится, что они там долго продержатся.

— Потери большие?

— Честно говоря, точно не знаю. Одни уверяют, что погибло уже пятьдесят тысяч миротворцев, в том числе пара дюжин элитных гвардейцев, другие эту цифру удваивают, но лично я думаю, что первая будет поближе к реальности.

— А у нас?

— Ох, лучше не вспоминать! — сокрушенно покачал головой Дерек. — Потери среди повстанцев нашим командованием не разглашаются, но только в Лос-Анджелесе, по самым скромным подсчетам, погибло порядка миллиона мирных граждан. Этот Мохаммед Венс ни перед чем не останавливается. Он уже дважды приказывал нанести тактический ядерный удар по тем городским кварталам, где находились очаги наиболее ожесточенного сопротивления. В ответ мы обстреляли из орбитальных лазеров Париж — там число жертв среди гражданского населения составило от тридцати до сорока тысяч.

— Вам не кажется, что вы чересчур откровенны, доктор Дерек?

— Мне скрывать нечего, — усмехнулся он, — а приказа держать язык за зубами я не получал.

— Что с моими спутниками? — спросила Дэнис.

На лице собеседника отразилось искреннее недоумение.

— Не очень понимаю, кого вы имеете в виду, мисс Кастанаверас?

— Роберт Йо, мой... тренер. Японец. Маленький такой, худенький, лет пятидесяти...

— Да-да, теперь припоминаю, — кивнул врач. — Я его осматривал. Симптомы примерно те же, что и у вас, но ему повезло — мы подобрали его часом раньше. Он не мой пациент, и я вашего тренера дня три не видел, однако, насколько мне известно, сейчас он в добром здравии. Правда, ограничен в передвижении, но тут уж ничего не поделаешь.

— И второй. Уильям Дивейн, известный новостной танцор. Здоровяк под два метра, глаза черные, волосы тоже. Физиономия доктора Дерека несколько потускнела.

— Он тоже был с вами?

— Да.

— Не знал, не знал... С другой стороны, что толку, если бы и знал?

— Что с ним? — встревожилась Дэнис.

— Судя по всему, — с неохотой признался Дерек, — у мистера Ободи очень большой зуб на вашего приятеля.

— Он мертв?

— Пока нет, но я бы не поручился за то, что этого не произойдет в ближайшее время.

Дэнис чувствовала, как с каждой минутой разговора упорядочивается ее способность к логическому рассуждению. Пусть даже она временно утратила возможность пользоваться своим Даром, но все остальное осталось при ней. Ощущение тела как слаженного механизма, чутко реагирующего на любую команду или внешнее раздражение, практически вернулось. Боли или каких-либо других неудобств она больше не испытывала, хотя, возможно, это было следствием действия введенного ей препарата.

— Спасибо, доктор Дерек, за информацию, — вежливо сказала она. — А теперь самое главное: где мой брат?

Ее последний вопрос порядком удивил медика.

— Прошу прощения, мисс Дэнис, — покачал он головой, — но я ничего не слышал о вашем брате и не знаю, где он находится. Вы уверены, что он здесь?

— Нет. Но я уверена, что он с Седоном.

— С кем?

— С Ободи. Его настоящее имя Джи'Суэй'Ободи'Седон. Эта мразь держит моего брата в плену!

— Увы, мисс Дэнис, ничем не могу вам помочь. Если он, как вы утверждаете, пленник мистера Ободи, значит, это настолько большой секрет, что даже меня не сочли нужным в него посвятить.

— Понятно. Что будет со мной дальше?

— Дальше? Для начала вам принесут завтрак и спортивную одежду по вашему выбору, а потом мы с вами отправимся в фитнес-клуб на четвертом этаже.

— Куда?

— Это довольно архаичный термин, — смутился доктор, — но и зданию, где мы находимся, больше ста лет. Вот название и сохранилось. Ничего особенного, просто спортивный зал с бассейном, тренажерами, сауной, массажным кабинетом и бог знает с какими еще наворотами. Когда мы приобрели Лэтэм-билдинг, клуб еще функционировал и был открыт для широкой публики. С тех пор им почти не пользовались, но все оборудование по-прежнему в рабочем состоянии.

— Иными словами, я должна привести себя в форму?

— Совершенно верно. Вы и сейчас практически здоровы, но кое-какие группы мышц нуждаются в разработке. Мистер Ободи приказал, чтобы вам предоставили все возможности для достижения пика. В вашем распоряжении три дня, мисс Кастанаверас, после чего вас доставят к нему. — Дерек отвел глаза и слегка покраснел. — Мистер Ободи желает, чтобы вы танцевали для него.

В просторном зале фитнес-клуба Дэнис занималась в гордом одиночестве, но четверо дюжих охранников с игольниками и робот-охотник сопровождали ее повсюду, даже в душ. Точнее говоря, в душевую кабину позволял себе проникать только уолдос — мужчины оставались снаружи, — однако даже присутствие бездушного робота действовало ей на нервы. Она с легкостью разобралась бы с живыми стражами, а вот с уолдосом ей не совладать, тем более голыми руками. Она могла бы попробовать воспользоваться лазером одного из охранников для вывода его из строя, но это было рискованно, а рисковать Дэнис не хотелось.

Почти весь первый день она провела в бассейне. Бассейн оказался олимпийского класса — пятьдесят метров, девять дорожек. Она выбрала среднюю и принялась наматывать один «полтинник» за другим. После десяти километров перевернулась на спину и расслабилась, бездумно взирая на высокий потолок, выкрашенный в голубой цвет. Подогретая до температуры человеческого тела вода разнежила и успокоила девушку. Дэнис словно парила в невесомости, плавно покачиваясь на глади бассейна, как летом семьдесят второго, когда ее точно так же убаюкивала ласковая тихоокенская волна, а над головой простиралась до самого горизонта безоблачная бирюзовая синь.

В голове лениво и беспорядочно ворочались воспоминания, знакомые и полузабытые образы близких и любимых людей сменялись ненавистными рожами врагов и предателей. Дуглас и Трент, Роберт и Дэвид, Седон и Кристиан Саммерс, мистер Макги и Уильям Дивейн, он же Дван из клана Джи'Тбад... Лица, места, обрывки разговоров мелькали перед мысленным взором нескончаемой чередой.

Ближе к полудню Дэнис выбралась из бассейна и отправилась в сауну. Расположилась на нижней полке и пролежала там до тех пор, пока сухой пар не вытянул всю усталость из ноющих мышц. Крупные капли пота сливались в тонкие струйки и стекали с ее обнаженного тела, оставляя на деревянной поверхности быстро испаряющиеся темные лужицы. Она так расслабилась, что не заметила, как задремала.

Проснувшись, Дэнис не испытывала ни малейшего желания куда-то идти и что-то делать, но все-таки заставила себя подняться, выйти из сауны и проследовать в душевую. Четверо охранников у входа в парную проводили ее стройную фигурку остекленевшими глазами и слаженно переместились на новую позицию, а бесстыжий уолдос проскользнул вслед за ней и неподвижно застыл на гласситовом полу, частично перекрывая выход из кабинки и не сводя с нее фасеточных окуляров своей оптической системы. Дэнис показала настырному автомату козу и пустила воду — сначала чуть теплую, а потом ледяную. Освежившись и вновь почувствовав прилив энергии, она вернулась в зал.

Оглядела, стоя на пороге, обширное пространство и поняла вдруг, что видит перед собой почти точную копию тренировочного комплекса в «Доме Богини». И впервые за долгое время не испытала приступа ностальгии при воспоминании об этом периоде своей жизни. Дэнис поняла, что теперь для нее годы служения Богине такой же пройденный этап, как далекое детство, проведенное в стенах Комплекса Чандлера. Сегодня она отчетливо различала грани между предыдущими ее жизнями, когда она была сначала ребенком, чьи близкие сгорели в пламени термоядерного взрыва, а потом девочкой-подростком, ищущей свое место во враждебном и жестоком мире, и настоящей. В тот переломный момент, когда ей пришлось прыгать в бездну с крыши «Бэнк оф Америка» в Лос-Анджелесе, прежняя порывистая и во многом наивная девушка умерла навсегда, превратившись в умудренную опытом и страданиями зрелую женщину.

Причем изменения затронули не столько ее тело, сколько душу и свойственный каждому человеку особый склад ума, который называется мировоззрением.

В памяти всплыли слова Роберта по этому поводу:

— Тело есть храм души, зеркальное отображение духа. Вмомент рождения человек обретает лицо, каким наделяет его Господь, но лишь от него самого зависит, каким оно будет на смертном одре. То же самое относится к телу: если тело недужно, недужен и дух человеческий.

Пятнадцатилетняя Дэнис Кастанаверас надолго задумалась, а потом не без лукавства спросила:

— А если мое тело здорово, значит ли это, что здоров и дух?

— Не болтай глупостей! — сухо отрезал Роберт Дазай Йо. — Ты уже взрослая девочка и должна понимать сама.

Хатха-йога — это наиболее эффективный комплекс упражнений, направленных на развитие тела. Прежде чем приступить к занятиям, Дэнис восстановила в памяти последовательность асан, отчетливо представив мысленным взором каждую из них. Первым делом — разработка легких и дыхательная зарядка. Далее: поза танца... глубокое дыхание «животом» посредством диафрагмы... игра мышцами головы и шеи... поза лотоса в нескольких вариациях... упражнения для бедренных и икроножных мускулов... стойка на плечах и голове... наклоны назад... концентрация внимания на горящей свече... Свечи у Дэнис не было, но она решила, что придумает какую-нибудь замену.

В какое-то мгновение на нее вновь накатила волна черной меланхолии. Неужели ей больше нечем заняться, кроме как торчать в этом дурацком зале и в десятитысячный раз отрабатывать до мелочей знакомые упражнения?!

«Да, — ответил внутренний голос. — Это твой единственный шанс».

Дэнис решительно прогнала посторонние мысли, сосредоточилась и приступила к делу.

Вечером она с аппетитом поужинала, а ночью спала как убитая, без кошмаров и сновидений.

После легкого завтрака Дэнис около часа разминалась, а затем перешла на рекортановую дорожку и бегала до тех пор, пока не начала задыхаться. Остановилась, нагнулась, положив руки на колени, и стояла в этой позе, пока дыхание полностью не восстановилось. Опять, как и накануне, отправилась в бассейн, проплыла пять тысяч метров, полчаса отдохнула и отмотала еще столько же.

Лежа на спине и созерцая голубой потолок, Дэнис вдруг спохватилась, что не спросила доктора Дерека, каким образом ей продолжают вводить болеутоляющий препарат, подавляющий ее телепатические способности. Тот вполне мог проболтаться, учитывая его откровенность во время вчерашнего разговора. И все же как? С пищей или напитками? С помощью микрокапсулы с таймером под кожей? Уколом во время сна?

В душевой Дэнис внимательно осмотрела все свое тело, но следов инъекций не обнаружила.

Охранники отвели ее обратно в камеру.

Она проснулась посреди ночи от холода. Села на кровати, зябко кутаясь в одеяло, и автоматически посмотрела направо. Ее окружала темнота, не рассеиваемая даже тусклым сиянием монитора на груди медбота. Автомат куда-то исчез.

Чей-то голос беззвучно позвал:

Дэнис!

Она перевела взгляд и увидела в изножье кровати неподвижную мужскую фигуру. Несмотря на полное отсутствие света в комнате, девушка почему-то отчетливо различала ночного гостя. Среднего роста, всего на пару сантиметров повыше ее, и весь в черном, включая низко надвинутый капюшон, закрывающий лицо. Она попыталась ответить так же мысленно, но ничего не получилось. Облизав пересохшие губы, Дэнис спросила вслух:

— Кто вы и как сюда проникли?

Я никуда не проникал. Просто перенес вас из того помещения, где вы находились. Мне туда хода нет. Мой Враг хитер и изобретателен. Несмотря на все мои старания, Он все же сумел поговорить с Трентом посредством своей аватары.

Дэнис огляделась вокруг и с замиранием сердца поняла, что это место ей знакомо. Бесконечная хрустальная равнина простиралась на все стороны горизонта, озаренного редкими мигающими огоньками. А ее кровать вместе с ней стояла в самом центре этого невообразимого пространства.

— Кто вы такой? — повторила она первую часть вопроса, на которую пока не получила ответа.

Я тот, кого называют Безымянным, Великий Бог Игроков.

— В самом деле?

— Да.

— Вам этот титул не кажется несколько нескромным? — не без иронии поинтересовалась девушка.

— Возможно. Хорошо, Дэнис Кастанаверас, я...

Исполненный боли и ярости вопль хлестнул ее по ушам, но Дэнис успела уловить в нем Слово или Имя, в одном своем звучании несущее такой колоссальный заряд информации, что даже ничтожная ее часть переполнила все существо девушки. Что-то невероятно могучее, чуждое и непостижимое вторглось в глубины ее сознания. Смертельно испуганная, Дэнис, отчаянно взмолилась, не слыша собственного, надрывающегося в крике голоса:

— Прекратите! Прекратите, прошу вас!

И все прекратилось — будто по мановению волшебной палочки.

Тяжело дыша, она с опаской посматривала на странное существо, с виду обладающее человеческим обликом, но несомненно располагающее куда большими возможностями, чем обыкновенный человек. Дэнис редко испытывала настоящий страх — разве что в тех случаях, когда ее жизнь подвергалась реальной опасности. Сейчас ей вроде бы ничто не угрожало, но пережитый ужас в чем-то даже превосходил интенсивностью предыдущие эпизоды.

— Боже правый и святой Гарри! — прошептала она. — Что это было?

Я всего лишь назвал свое Истинное Имя. Вы спросили, и мне показалось, что вы способны его воспринять. Прошу прощения, это была моя ошибка.

Дэнис уставилась на свои все еще подрагивающие пальцы, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоить нервы, и вновь подняла голову.

— Что вам от меня нужно? — спросила она в упор.

Тот же вопрос я мог бы адресовать вам. Вы стоите на перепутье, еще не зная, куда повернуть. И времени на решение осталось совсем мало. Если пойдете дорогой Танца, возможно, вам удастся сохранить жизнь. Если выберете стезю Ночных Ликов, выживете почти наверняка. Но существует и третий путь. Он тернист и труден, поэтому я сомневаюсь, хватит ли у вас решимости. Но это мой путь, и только я могу провести вас по нему. Седон однажды стоял перед тем же выбором, но в последний миг заколебался и навсегда утратил эту возможность.

— Я ничего не поняла, — беспомощно призналась Дэнис Кастанаверас.

Я знаю. Но это же так просто! Достаточно представить, кем ты хочешь стать.

Утро третьего дня она провела в медитации, потом размялась и пару часов поплавала в бассейне, после чего ее вернули обратно в клетку.

Вместе с ужином ей принесли спортивное кимоно. Дэнис поела, переоделась, потуже затянула пояс, обулась в сандалии и принялась ждать.

Около полуночи за ней явились шестеро охранников в сопровождении двух уолдосов и отвели к Седону.

21

Он ждал ее, преклонив колени, в центре погруженной в густой полумрак комнаты.

Дэнис оставила сандалии на пороге, интуитивно почувствовав, что так будет правильней, и медленно пошла вперед, ступая босыми ногами по гладкому паркетному полу. Сквозь единственное окно в правой стене виднелся кусочек пляжа, залитый светом прожекторов. Обрывки пены на гребнях накатывающих на берег волн играли в лучах бриллиантовым блеском. Гармонию нарушали лишь уродливые, приземистые корпуса дюжины танков, захваченных повстанцами в арсеналах Миротворческих сил. Возле танков суетились какие-то люди в камуфляже, замазывая краской эмблемы Объединения на броне и малюя на их месте звездно-полосатые флаги.

Седон сидел неподвижно на самой границе света и тьмы. В инфракрасном диапазоне спектра, доступном генетически улучшенному зрению Дэнис, правая сторона его лица, обращенная к окну, ярко светилась белым, в то время как остающаяся в тени левая лишь тускло багровела.

— Вы можете сесть, Дэнис Кастанаверас, — пригласил он, жестом указывая на место перед собой.

Девушка грациозно опустилась на пол, приняв позу лотоса.

Долгое время они молчали. Дэнис воспользовалась паузой, чтобы получше освоиться в темноте. Седон дышал размеренно и ровно, не отводя от нее пристального взгляда немигающих глаз. Его свободное, длинное одеяние алого цвета довольно близко напоминало кимоно или даже домашний халат.

Ей отказало чувство времени, и Дэнис не знала, как долго просидели они, глядя в глаза друг другу, — час, два или, может быть, целую вечность?

Танцор первым нарушил молчание.

— Движение — это жизнь, — изрек он торжественным голосом. — Жизнь неразрывно связана с движением атомов, молекул, клеток; с прекращением движения жизнь останавливается. — Седон сделал паузу и продолжил: — Танец — это движение. Движение — это жизнь. Следовательно, Танец — это жизнь. Танец присущ всем живым существам, служа наиболее гармоничным средством самовыражения и являясь одновременно главным источником мировой гармонии. Жизнь в гармонии с миром, собой, окружающей средой— вот высшее назначение Танца. Каждому свойственно подсознательное стремление к совершенству — в первую очередь в Движении. Чем выше скорость, чем лучше координация и владение телом, тем больше шансов на выживание.

Дэнис зачарованно впитывала каждое слово. Седон по-прежнему неотрывно смотрел ей в глаза, и этот пронзительный взор, наряду с обволакивающим, завораживающим тембром его голоса, проникал, казалось, в самые отдаленные и потаенные закоулки ее сознания, пробуждая слежавшиеся пласты давно позабытых эмоций, событий и образов.

— Танец есть олицетворение жизненной экспрессии, но это лишь внешняя его сторона. Он и праздник жизни, и ее утверждение. Мы, Танцоры, демонстрируем собственную сущность каждым своим движением, каждым шагом, жестом, взглядом, открывая зрителям весь свой внутренний мир. Поэтому мы обязаны строго и ежесекундно контролировать все, что мы делаем, отдавая себе при этом полный отчет, почему делаем именно так, а не иначе. Истинно верное движение невозможно, если не сконцентрировать на нем все внимание, потому что только абсолютная завершенность дает необходимый эффект. А это качество в свою очередь целиком зависит от умения Танцора предельно сосредоточиться на каждом элементе.

Только человеческое тело сотворено и идеально приспособлено для Танца, хотя Танцуют все живые твари, поскольку движение возникает раньше сознания и речи, и первые попытки общения с себе подобными происходят на его уровне.

Люди научились Танцевать, будучи еще бессловесными.

Танец не может лгать, потому что в основе его лежит Истина. Лгать можно словами, выражая то, чего нет. Танец выражает лишь то, что есть. Танец позволяет постигнуть глубинный смысл таких понятий, как гравитация, равновесие, центр тяжести, поза, жест, ритм, гармония, правильное дыхание.

И движение.

Все эти атрибуты служат необходимыми инструментами для овладения искусством Танца, но знайте, Дэнис Кастанаверас, что одного этого мало. — Седон замолчал, желая, видимо, дать девушке время переварить полученную информацию. Спустя несколько минут он снова заговорил: — Жизнь — это движение. Танец есть олицетворение жизненной экспрессии. Но только из тех, кто способен выразить ее наиболее полно и искренне, получаются великие Танцоры. Им одним дано максимально приблизиться к постижению Истинной сути вещей. Вы, Дэнис, пока не сумели этого понять. В юности вы наверняка задавались вопросом, стоит ли продолжать заниматься и есть ли в танце некий скрытый смысл? Ответа вы не нашли, однако искусство танца по-прежнему остается самым прекрасным и желанным в вашей жизни. Безусловно, вам доступно и многое другое. Любовь, радость, вера, сочувствие...

— Смерть, — вставила Дэнис.

— Смерть — это тоже искусство. Как и жизнь. Но искусство Жизни — это искусство Танца. И это искусство заложено в вас, Дэнис Кастанаверас.

— Откуда вы знаете?

— Меня не интересует ваша личность, — откровенно признался Седон. — Вы столь же чужды мне и далеки, как все остальные люди вашей эпохи, с той лишь разницей, что между вами и вашими современниками лежит дистанция отчуждения не меньшего размера. Зато я знаю, что происходит с вами сейчас, потому что однажды уже проходил через то же самое. В вашей жизни были учителя и наставники, от которых вы взяли лучшее, но ни их мудрость, ни их искусство не нашли в вашей душе достаточного отклика, чтобы наполнить ее и придать смысл вашему существованию. И вас это постоянно гложет.

— Должно быть, вам пришлось немало потрудиться, собирая на меня досье, — ехидно заметила Дэнис.

— Не больше часа, — усмехнулся Седон. — Ваши проблемы лежали на поверхности, и нам не составило большого труда убедить вас поделиться ими.

— Зачем вам это, Седон?

— Сам не знаю, Дэнис, — покачал головой собеседник. — Когда-то я был Танцором, а теперь просто пытаюсь выжить и занять достойное положение в этом мире. С тех пор как я Танцевал в последний раз, прошло уже столько лет, что объять эту бездну времени человеческим разумом невозможно. — Внимательно посмотрев на девушку, он неожиданно спросил: — Что вы сейчас ощущаете?

— Пустоту, — прошептала Дэнис.

— Для начала неплохо, — кивнул Седон и повысил голос: — Команда: экран!

Стена слева от Дэнис расцвела звездами.

Демонстрируемые кадры показались ей смутно знакомыми, но опознала она их не сразу, никак не ожидая увидеть здесь и сейчас сенсационный материал семилетней давности.

Это была видеозапись, сделанная зондом-разведчиком в системе Тау Кита и ретранслированная на Землю посредством направленного лазерного луча. Зонд запустили еще в начате двадцатых, а места назначения он достиг летом 2057-го и тогда же начал передачу. Две планеты земного типа вращались вокруг Центрального светила на расстоянии соответственно сто пятьдесят и сто восемьдесят миллионов километров. Аппаратура зонда зафиксировала на орбите, ближайшей к звезде, массивный металлический объект диаметром около двухсот пятидесяти километров. Съемка продолжалась в течение получаса, после чего неожиданно прервалась по неизвестной причине. Больше разведчик ничего не передал и в дальнейшем связь не возобновлял. На экране возник гигантский эллипсоид явно искусственного происхождения.

— Я уже видела эту картинку, — встрепенулась Дэнис, наконец-то вспомнив бесчисленные репортажи и комментарии СМИ по этому поводу, порядком подпортившие своей назойливостью ее последнее лето с Трентом.

— Не сомневаюсь, — кивнул Седон. — Вряд ли на Земле найдется человек, хотя бы раз не увидавший ее. Только вы пока еще не знаете, что именно увидели. Смотрите внимательно.

Изображение на экране увеличилось, одновременно теряя четкость, но девушка успела разглядеть промелькнувшие в кадре три крошечны, цилиндрика, прилепившихся к поверхности эллипсоида.

Седон, казалось, сумел прочесть ее мысли.

— Вы совершенно правы, они только с виду такие маленькие. Объединение заканчивает строительство «Единства» — самого крупного военного корабля за всю историю человечества. Длина его, если не ошибаюсь, составляет около семи километров. А размеры каждого из этих в два с половиной раза больше. Вы видите перед собой линейные корабли военного флота слимов. Любой из них в состоянии в одиночку покорить всю Солнечную систему, не подвергаясь при этом ни малейшей опасности. Ваше хваленое «Единство» не выстоит и пары минут под огнем его батарей. Команда, убрать экран.

Комната погрузилась в прежний полумрак. Седон некоторое время молчал, возможно ожидая каких-то комментариев со стороны Дэнис. Так и не дождавшись, сам возобновил беседу.

— Какие-то жалкие семь световых лет отделяют Землю от форпоста империи слимов, — заметил он, — и нет сомнений, что им известно о существовании человеческой цивилизации. Они могут оказаться здесь уже завтра, если знают координаты межпространственных туннелей, ведущих к Солнечной системе. Или через год-два, если им понадобится время на поиски. В крайнем случае им потребуется лет десять-двенадцать, чтобы преодолеть обычное пространство на субсветовой скорости. И никто не даст гарантии в том, что слимы не планируют ничего подобного.

— Все понятно, кроме одного: при чем здесь я?

— Дело в том, Дэнис, что слимы по сути своей существа довольно либеральные. Они не станут подвергать землян геноциду или частичному уничтожению, даже контрибуции не потребуют. И в ваши внутренние дела вмешиваться не будут. Просто ограничат экспансию человечества рамками Солнечной системы, а чтобы никому не пришло в голову нарушить запрет, повесят

на земной орбите такую же военную базу, какую мы только что видели в системе Тау Кита. Жизнь на родной планете слимов возникла на кремний-органической основе, дыхание и обмен веществ у них также базируются на жидких и газообразных соединениях кремния с фосфором и некоторыми другими элементами, поэтому планеты с кислородной атмосферой, некогда принадлежавшие Зарадинам, их не интересуют. — Голос Седона понизился до шепота; вкрадчивый, настойчивый, он словно физически проникал в сознание Дэнис, накапливаясь и концентрируясь где-то в пустотах затылочной части черепа. — Но ты должна понять, дитя мое, что мы, Танцоры, не терпим власти над собой. Природе нашей сие противно. Мы сотворены, чтоб сами править миром. Жизнь прекрасна и слишком драгоценна, чтобы тратить ее на рабское служение кому-то. Пускай хозяин добр, не машет плетью, не требует чрезмерного напряга и даже не мешает развиваться, тюрьма тюрьмой останется всегда! — В напевной речи Седона внезапно прорезался металл; каждое высказанное им слово звучало теперь выразительно и хлестко, как щелчок бича. — Поскольку человечество не в силах свой рабский комплекс вековой стряхнуть, самой судьбой на нас возложен жребий пасти и направлять тупое стадо. А те, кто жизнь свою прожить умеют достойно только по чужой подсказке, пусть не пеняют, если пастырь вдруг потребует за это с ней расстаться. Лишь тот имеет право жизнь отнять, кто до конца постиг ее величие. Поверь, дитя, с тобою мы равны, так раздели ж со мной предназначенье.

Дэнис долго молчала, приходя в себя и стараясь унять бившую ее дрожь.

— А если я не желаю? Если мне не нравится быть такой, как вы? — с вызовом спросила она.

Седона ее реакция только позабавила:

— Поймите же наконец, Дэнис, что у вас нет выбора. Мы с вами одного поля ягода. Я чувствую это, — так же как вы ощущаете боль и радость, гнев и отчаяние окружающих вас людей.

— Только когда прикасаюсь к ним, — поправила его Дэнис.

Вплоть до этого момента Джи'Суэй'Ободи'Седон терзался сомнениями, сможет ли он воздействовать посредством Истинной Речи на женщину или хотя бы проникнуть достаточно глубоко в ее подсознание. Теперь он знал. Как знал и то, каким образом он это сделает.

Не теряя ни секунды, он заговорил голосом ее отца:

— Ты не забыла, что ты лучше их? Лучше всех? Время вокруг Дэнис Кастанаверас внезапно замедлилось, остановилось и повернуло вспять. Свободно лежащие на коленях Руки онемели. Она снова превратилась в маленькую девятилетнюю девочку, вместе с братом услышавшую в те роковые минуты последний мысленный наказ умирающего отца, вместившего в короткую фразу всю свою боль и ненависть. Наказ, навсегда отпечатавшийся в ее сознании, словно выжженный каленым железом: «Убейте этих сволочей!»

Они все исполнили в точности. Дэнис четырнадцать лет старалась не вспоминать об этом, но сейчас происходившее тогда встало вдруг перед ее глазами в мельчайших подробностях. Первым умер миротворец, поджидавший их на выходе из лифта. Вторым его напарник. Тот сидел в углу прямо на полу и был явно не в себе, но Дэвид все равно сжег его выстрелом из лазера. Потом какой-то мужчина в штатском, зачем-то пытавшийся задержать близнецов уже на улице. От последующих событий остались в памяти только бессвязные обрывки. Толпа людей, захватившая их и увлекающая неизвестно куда... Грязные задворки и десяток подростков, пинающих их ногами... Потом Дэвид куда-то исчез, и она осталась одна. Кто-то накормил ее и долго о чем-то расспрашивал, а вот дальше — полный провал. Черная пустота. Затем опять что-то забрезжило, и Дэнис с ужасом вновь ощутила навалившуюся тяжесть омерзительно воняющего мужского тела, липкие руки, срывающие с нее одежду, и пронзительную боль в паху, когда насильник проник в нее. Кошмар повторялся снова и снова. Иногда это был опять он, иногда ее детским телом пользовались другие. Дэнис отвели место в крошечной каморке в подвале выселенного здания, где нашла пристанище семья того мерзавца. Да-да, у него была семья, как у всех нормальных людей, — жена и двое детей. Древний мазер, который ей однажды удалось стянуть, не внушал доверия. Девочка опасалась, что при попытке выстрелить его закоротит. Но все обошлось: первый разряд выжег мозги отцу семейства; второй угодил в горло его не вовремя проснувшейся супруге.

Опять улица, бесконечный моросящий дождик, и обезумевшие толпы озверевших людей, громивших магазины и поджигавших все, что может гореть. С трудом верилось, что еще несколько дней назад все было тихо, спокойно, чисто и упорядочение.

Патруль Министерства по контролю за рождаемостью нашел ее в какой-то подворотне. Дэнис сладко спала, прижимая к груди вместо куклы допотопный мазер. Проснулась она уже в бараке, среди десятков таких же бездомных детей. Одни были немного старше, другие намного моложе...

Дэнис вернулась к реальности так же неожиданно, как исчезла из нее. Первым, что поразило ее, был сочувственный взгляд Седона.

Ей хватило доли секунды, чтобы осознать, что он с ней сотворил. Дрожа от едва сдерживаемой ярости, Дэнис прошипела сквозь стиснутые зубы:

— Если ты, тварь, еще раз посмеешь проделать со мной такую же подлую штуку, клянусь всем святым, я тебя убью! — Заметив гримасу гнева, перекосившую на миг бесстрастное лицо Седона, она предложила свистящим шепотом: — Хочешь помериться силами? Всегда пожалуйста! Но учти, подонок, что драться у меня шли настоящие мастера.

Танцор чуть наклонил голову, чтобы скрыть мимолетную усмешку, вызванную ее наивной бравадой.

— Будь вы юношей, Дэнис Кастанаверас, — произнес Седон своим обычным голосом, — думаю, я смог бы вас полюбить. Вы поразительно напоминаете мне меня самого в молодости. — Тон его внезапно изменился, сделавшись жестким и повелительным. — А теперь слушай меня, глупая девчонка, и слушай внимательно! На тебе лежит ответственность лишь перед самой собой. Не перед теми, кто тебя унижал, мучил и преследовал, и даже не перед теми, кто проявлял к тебе доброту, помогал, учил или любил, а только, повторяю, перед собой одной. По большому счету ты никому и ничем не обязана. Тем более сейчас, когда наши жизни в опасности. И даже не столько жизни, сколько наше право распоряжаться ими по своему усмотрению. — Приступ гнева вновь овладел Седоном, и на этот раз он не стал сдерживаться, позволив ему выплеснуться наружу. — Меня бесят ваши мелкие склоки и примитивное, неуемное стремление дорваться до власти любой ценой! Когда я наблюдаю, как вы, люди, уподобляясь безмозглым баранам, отталкиваете и топчете друг друга, лишь бы отхватить кусок побольше и послаще, но не замечаете при этом притаившегося в кустах волка с оскаленной пастью, мне порой кажется, что человечество заслуживает той участи, которую уготовили ему слимы. — Немного успокоившись, Танцор вернулся к прежней манере речи, спокойной и рассудительной. — И все же сердце мое обливается кровью при одной мысли о том, что потомки Народа Пламени, несмотря на все их отличия, недостатки и порочные наклонности, могут оказаться под властью бездушных тварей. Я не признаю ответственности перед теми, кто слабее меня, и не жажду над ними власти. Когда меня вызволили из тулу адре — хронокапсулы, вневременного шара, — я был озабочен только тем, как выжить и приспособиться. С моими способностями мне не составило бы труда найти уединенное местечко и жить в свое удовольствие. Вначале я и хотел так поступить. Но когда я немного освоился в вашем мире, то понял, что это не для меня. Я знал, что рано или поздно настанет день и в небе над моей головой повиснут исполинские военные корабли имперского флота слимов. Только поэтому я принял решение избрать другой путь и только поэтому вынужден заниматься тем, чем занимаюсь. Всего два человека на этой планете имеют представление о том, как противостоять угрозе вторжения слимов. Один из них я, а второго... — Губы Седона растянулись в торжествующей усмешке, обнажив острые белые зубы. — А второго я убью. И убивать буду так долго, как только он сможет выдержать.

— Второй — это Дван?

— Да. Жизнь полна неожиданностей. Я и представить не мог, что кому-то еще, кроме меня, удалось выжить за столь длительный срок. Да и нашел я его по чистой случайности. Несколько месяцев назад один из сотрудников службы безопасности сообщил, что некий Уильям Дивейн, новостной танцор, усиленно интересуется моей персоной. И показал мне его голографический портрет. Меня тогда, помнится, больше всего поразило не то, что он все еще жив и здоров, а то, что он совсем не изменился, за минувшие тысячелетия. У меня было время поразмыслить, каким способом его казнить, когда он попадет мне в руки. Как ни странно это звучит, но идею подсказал мне ваш брат. Точнее говоря, его непреодолимое пристрастие к электрическому экстазу.

— Дэвид «сидит на проволоке»?! — ужаснулась Дэнис. — Так вот на каком крючке вы его держите!

— Я только воспользовался случаем, — возразил Седон. — А «крючок», как вы выражаетесь, он заглотнул сам, добровольно, еще в пятнадцатилетнем возрасте, когда подвизался в нью-йоркской подземке, толкая «горячую проволоку» всем желающим.

— Значит, вы проделали то же самое и с Дваном?

— Не совсем, — холодно улыбнулся Седон. — Видите ли, в человеческом мозгу помимо центра наслаждения имеется также центр боли...

Дэнис опустила голову, не желая, чтобы он заметил навернувшиеся на глаза слезы.

— Я смогу увидеть брата? — чуть слышно спросила она.

— Нет. В отличие от вас Дэвид не находится под воздействием препарата, подавляющего телепатические способности. Под кайфом он послушен, к тому же я время от времени провожу с ним душеспасительные беседы, используя Истинную Речь. Пока этого достаточно, но не скрою, что временами он меня пугает. Так что не стоит подвергать психику мальчика дополнительной нагрузке, устраивая ему встречу с сестрой, которую он давно похоронил.

— А повидаться с моим наставником?

— Японцем?

— Да.

— Увы, этого я тоже позволить не могу. Он владеет некоторыми элементами искусства Танца, правда сильно извращенными, и это меня тоже пугает.

— Что-то вы уж больно пугливы, — язвительно заметила Дэнис.

— Я прожил долгую жизнь. И многому научился. В том числе s бояться.

Дэнис неторопливо поднялась с пола, сложила вместе ладони перед грудью и отвесила церемонный поклон, символизирующий глубокое уважение к собеседнику. Затем выпрямилась и спокойно но сказала:

— Я никогда не стану Танцевать для вас, мсье Ободи.

22

День десятого июля выдался жарким и солнечным. Лан Сьерран с удовольствием завалился бы на пляж, чтобы покататься по волнам на доске, но вместо этого был вынужден париться у аппарели пузатого транспортника, контролируя погрузку людей и снаряжения. Повстанцы эвакуировались на юг из захваченного миротворцами Лос-Анджелеса. Часть контингента предполагалось высадить в Риверсайде, остальным предстояло оборонять Сан-Диего. С вершины холма на восточной окраине города виднелась? широкая асфальтовая лента, когда-то называвшаяся федеральной магистралью номер десять. Лет семьдесят назад ее расширили, потом расширили еще, но после появления аэрокаров движение по ней сосредоточилось над гудроновым покрытием, которое ни разу не обновлялось за последние полвека. Сквозь многочисленные трещины и проплешины пробивалась высокая трава, а кое-где и кустарник.

Посадочную площадку соединяла с городской окраиной монорельсовая дорога, но повстанцы взорвали ее сразу в нескольких местах, чтобы миротворцы не успели починить линию до окончания эвакуации. Если же те вздумают выбросить десант, их будет ожидать неприятный сюрприз. Повстанцы заминировали ближайшие подступы к обороняемой позиции, а там, где мин не хватило, расставили заграждения из мономолекулярной прot волоки. Короткие куски, натянутые на высоте тридцати сантиметров над землей, могли отхватить ноги по колено наткнувшемуся на невидимое препятствие десантнику, а длинные, расставленные на уровне груди, — разрезать броню танка или рассечь надвое идущий на бреющем полете «аэросмит».

Миротворцы атаковали в полдень, высадив на близлежащих склонах около батальона солдат и выгрузив более двух десятков единиц бронетехники. Пехотные ловушки сработали отменно, выводя из строя одного бойца за другим, а вот другие оказались Малоэффективными. Потеряв пару танков, миротворцы быстро додумались, как нейтрализовать угрозу. Бегущий перед танком солдат равномерно помахивал лазером, устраняя тем самым возможные препятствия на его пути.

Укрывшись под широкой аппарелью, Лан принимал рапорты командиров групп. К тому моменту, когда погрузка завершилась, потери повстанцев убитыми и ранеными приближались к четырем сотням. Выбравшись из своего укрытия, Лан увидел Каллию. Она сидела на краю грузового люка, наблюдая в бинокль за продвижением противника. Наступающие в авангарде гвардейцы проходили сквозь редкие цепочки обороняющихся добровольцев-смертников как нож сквозь масло. И приближались они с пугающей быстротой, хотя до посадочной площадки им предстояло преодолеть не меньше трех километров.

— Пора сматываться, — озабоченно заметил Лан, прикоснувшись к плечу сестры.

Каллия опустила бинокль.

— Мы не имеем права бежать, — прошептала она пересохшими губами. — Мы должны остаться здесь и драться.

— Пилот предупредил, что еще минута и мы не сможем взлететь, — тихо сказал Лан. — Если мы останемся, просто погибнем все до единого, как те парни и девушки, пожертвовавшие жизнью ради того, чтобы мы остались жить и отомстили за них. Лос-Анджелес уже не вернуть. Идем, Каллия.

Он протянул ей руку и помог встать. Девушка последовала за ним как сомнамбула, ни разу не оглянувшись.

Голос из мрака звучал грозно и обвиняюще:

— Ты обездолил меня, лишив всего, что было мне дорого!

Боль нарастала и нарастала, пока не достигла пика, представлявшегося воспаленному, измученному мозгу всепоглощающим, ослепительно белым сиянием. Дван разжал рот и истошно закричал, но из горла его вырвался лишь слабый скулящий звук — голосовые связки давно отказали.

— Ты похитил мою молодость!

Волна боли отхлынула, оставив истязуемого на зыбкой грани между небытием и сознанием. Своего тела он больше не ощущал.

Защитнику полагалось убить себя в тот самый момент, когда кто-то из Танцоров обратится к нему со словами Истинной Речи. Дван с радостью выполнил бы приказ, но не мог освободить надежно скованные руки. Знакомое жжение возникло где-то в районе шейных позвонков, постепенно усиливаясь и распространяясь вниз.

— Ты убил моего Наставника Индо. Ты уничтожил всех моих друзей и любовников!

Полчища красных муравьев терзали его руки, ноги, живот, пах и половые органы. На обнаженной груди вздувались и тут же лопались огромные волдыри.

— Ты украл мое прошлое и изменил мое будущее, загнав в тулу одре!

Глаза выкатились на лоб; язык во рту чудовищно распух, перекрыв дыхание. Струи разъедающей кислоты брызнули по коже; раскаленные клещи вцепились в мошонку, разрывая и выворачивая нежную плоть. Огромный тролль, сладострастно крякая при каждом взмахе, рубил тупым топором его ноги ниже колен; какой-то садист вращательным движением заталкивал в анус длинную палку, обмотанную колючей проволокой; кишки растягивались и с влажным треском лопались, накручиваясь на колючки слой за слоем.

— Пятьдесят тысяч лет, Дван! Ты отнял у меня шанс создать новую могучую цивилизацию и пресечь экспансию слимов. Ты лишил меня возможности когда-либо обрести хоть малую толику обычного человеческого счастья!

Боль от воображаемых пыток слилась воедино и вновь достигла своего апогея, вспыхнув Сверхновой внутри опустевшей черепной коробки.

Истерзанное горло исторгло пронзительный вопль на грани ультразвука, и боль вдруг исчезла.

По телу Защитника прошла длинная судорога. Он впал в беспамятство и безвольно обмяк, повиснув на массивных цепях и уронив голову на грудь.

Он сидел в углу камеры, погруженной во мрак, не сводя глаз с прикованного к стене пленника, — на тот маловероятный случай, если великан Защитник все же сумеет освободиться. Чтобы исполнить задуманное, Седон нуждался в свободе маневра. Он сразу приказал удалить Двану веки — как в свое время поступил с Томми Буном, — и теперь на его стороне было преимущество: Защитник, ослепленный бьющим в глаза лучом, видеть его не мог, в то время как Седон различал все до мельчайших подробностей.

Танцор не таил обиды на дерзкую девчонку, обвинившую его в трусости, прекрасно понимая, что она верно угадала, в каком он состоянии. Седона действительно многое пугало, и имя Двана в этом списке занимало почетную верхнюю строчку.

— Опять ты?! — с трудом ворочая языком, прошелестел на шиата пленник.

— Ты ожидал увидеть кого-то другого? — саркастически хмыкнул Седон.

— Чего еще ты от меня хочешь, палач?!

— Всего лишь совета, мой друг.

— Засунь свою голову в задницу шелудивого верблюда и жри дерьмо! — прохрипел Дван, перейдя на английский. Танцор весело рассмеялся:

— Нет, ты все-таки неисправим! Прошло пятьдесят тысяч лет, а ты по-прежнему мнишь себя Защитником клана Джи'Тбад и причисляешь себя к Народу Пламени. Вот ты сейчас меня оскорбил. Нет, я не в обиде, такие пустяки меня не трогают. Но ты хотя бы задумался, произнося эту фразу, что ни один из наших соплеменников не понял бы ни ее смысла, ни оскорбительного содержания. Ты оторвался от реальности, Дван. Ты даже себе боишься признаться, что давно уже стал одним из них, а с нашим народом, Народом Пламени, тебя связывают лишь полузабытые воспоминания далекого прошлого. — Седон сделал паузу и задумчиво произнес: — Хотя, возможно, ты всегда был таким. Здесь по крайней мере твои сексуальные аппетиты и ханжеские моральные принципы не вызывают ни удивления, ни осуждения. Хотел бы я знать, как велика доля твоей крови в каждом из семи с половиной миллиардов людей, населяющих эту планету? И сколько твоих потомков унаследовали вместе с твоими генами твои пороки и предрассудки?

Седон прислушался, но Дван молчал. Доносилось только его тяжелое дыхание.

— Я допросил девчонку, — небрежно бросил Танцор и снова навострил уши. Как он и ожидал, дыхание пленника участилось и сделалось прерывистым. Довольно ухмыльнувшись, Седон продолжил: — Увидев Дэнис впервые, я вначале принял ее за мужчину в женском облике, потому что в ее поведении отчетливо просматривались элементы владения Танцем. Но после нашего орбитального рейда на резиденцию Чандлера я засомневался, обнаружив аналогичные способности у старого японца, несколько лет обучавшего девушку боевым искусствам и один Ро Харисти знает чему еще. Ума не приложу, что с ними делать? Пожалуй, я все-таки прикажу его убить. Вместе с тобой. — Не дождавшись реакции со стороны Двана, он лениво закончил: — Да и ее, наверное, тоже...

Есть! Пленник шумно задышал и напрягся всем телом в тщетной попытке разорвать связывающие его путы.

— Или, может быть, попробовать обучить ее Танцу? Как ты считаешь, мой друг, у меня получится?

— Лучше отсоси у пьяного павиана! — с ненавистью выдохнул Дван.

— Есть, правда, небольшая загвоздка, — безмятежно продолжал Седон. — Девчонка, похоже, не слишком мне доверяет. Ты прожил среди этих людей во много раз дольше меня и изучил их гораздо лучше. Поэтому я и прошу у тебя совета.

— У меня в запасе еще целая куча крепких выражений. Желаешь выслушать?

— Если я не смогу использовать Дэнис, мне не останется другого выхода, кроме как ликвидировать ее, — спокойно заметил Танцор.

— Я повидал на своем веку больше трупов, чем ты можешь представить, — процедил Защитник. — Убей ее и будь проклят!

Седон тяжело вздохнул, поднялся со стула и направился к выходу.

— Раньше у тебя получалось намного лучше, — настиг его сорванный голос Двана у самой двери.

Танцор застыл как вкопанный и медленно повернулся к висящему в тяжелых кандалах пленнику.

— Что ты сказал? — переспросил он, не веря своим ушам.

С невероятным усилием Дван оторвал подбородок от груди, медленно поднял голову и невидящим взором уставился на прячущегося под покровом темноты мучителя.

— Ты полагаешь, я изменился? — презрительно фыркнул он. — Ты даже вообразить не можешь, как сильно ошибаешься! Я наблюдал за тобой все эти годы; я отследил каждый твой шаг начиная с момента твоего выхода из хронокапсулы. Нет, Седон, это ты изменился! Когда-то вместе с тобой отправились в добровольное изгнание тысячи твоих приверженцев, и еще десятки тысяч подверглись Распаду за твои чудовищные деяния. А что же сегодня? Оглянись вокруг, слепец, и скажи мне, кто из твоих сторонников настолько предан тебе, что с готовностью и радостью отдаст за тебя жизнь? Назови хотя бы одно имя, Седон?!

Танцор долгое время стоял неподвижно, задумчиво разглядывая умолкнувшего Двана.

— Любопытно, любопытно, — пробормотал он наконец и возвысил голос: — Благодарю тебя, мой друг, я все-таки дождался совета, в котором ты мне так упорно отказывал. Приятных тебе ощущений. Прощай.

Он повернулся и вышел, даже не оглянувшись на скорчившегося от боли пленника, в чьи внутренности как будто вонзили добела раскаленный железный прут. Уже погружаясь в бездну очередной агонии, Дван успел зафиксировать еще не затронутым уголком сознания, что эти гады опять повысили напряжение.

23

Она привольно раскинулась на спине посреди просторного бассейна и закрыла глаза, бездумно наслаждаясь ощущением невероятной легкости во всем теле, словно парящем в центре мироздания.

Где-то далеко с шелестом свернулась дверь. Она прислушалась, с неохотой выходя из состояния приятной полудремы. Шаги. Кем бы ни оказался нежданный посетитель, одно можно было сказать определенно: он носил штаны, о чем свидетельствовал характерный шорох трущегося о кожу материала. И еще он был босиком — даже в резиновой обуви невозможно так мягко и почти беззвучно ступать по твердой поверхности.

В то же время она ничего не почувствовала — как будто к ней приближался не человек, а робот, Снова шорох, на этот раз от сбрасываемой одежды. Громкий всплеск, а спустя пару секунд легкий толчок волны, вызванной прыгнувшим в воду визитером. Частые уверенные гребки — и опять набегающие волны. Тишина. Холодные пальцы, коснувшиеся ее щеки. Жесткая ладонь, погладившая короткую щетинку начавших отрастать волос. Пауза и осторожное прикосновение губ незнакомца к ее губам. Незнакомца?!

— Привет, Лан, — небрежно бросила она, не открывая глаз. Его длинные, ниже плеч, темные волосы разметались в воде во все стороны, немного напоминая пышную львиную гриву.

— Привет, беглянка. Что случилось с твоей прической?

— Я заболела, и меня пришлось постричь наголо.

— Сочувствую.

— Не стоит, я уже поправилась. Почти. Не хочешь полежать со мной рядом?

— С удовольствием, крошка!

— Дэнис, ты настоящая садистка!

— Ум-гм...

— Милая моя, любимая, хорошая, ты только взгляни — я же весь посинел! Два часа уже прошло, сколько можно?

— Слабак! В семьдесят втором я однажды две недели из моря не вылезала.

— Верю. Верю, моя русалочка!

— Я тогда подружилась со стаей дельфинов, — мечтательно улыбаясь, сообщила Дэнис. — Они приносили мне морскую капусту и другие водоросли и позволяли спать на своих спинах.

— И этому верю! Всему верю, только давай все-таки выберемся на берег.

Они сидели бок о бок на нижней полке сауны, где было не так жарко, как наверху. На спине и животе молодого ветерана виднелись свежие, но уже почти затянувшиеся шрамы, — ожоги от лазерных лучей, полностью нейтрализовать которые оказалось не по силам даже системе персональной защиты. Дэнис представила, как они выглядели вначале, и невольно содрогнулась.

Заметив ее реакцию, Лан покровительственно похлопал девушку по плечу и насмешливо пропел популярную с недавних пор среди повстанцев частушку:

Не плачь, мой мальчик,

Что рук лишился -

Твой главный пальчик

Все ж сохранился!

Дэнис и не подозревала, что еще способна так заразительно хохотать. Отсмеявшись, она кокетливо заметила:

— Приятно слышать речь не мальчика, но мужа. Слава богу, наконец-то ты научился отличать главное от второстепенного.

— Война — неплохой учитель. — Лан пожал плечами. — Под шквальным огнем очень быстро начинаешь соображать, что важно, а что нет. Иначе ты труп.

— Одного я не пойму, — задумчиво проговорила Дэнис, — почему тебе разрешили со мной встретиться?

— Понятия не имею. Нас только вчера перебросили в Сан-Диего из Лос-Анджелеса, где сейчас вновь хозяйничают миротворцы. Когда я явился к мсье Ободи с докладом, он вроде бы даже обрадовался и сразу послал к тебе, даже не выслушав до конца.

— А для чего, не объяснил?

— Нет. Я для него слишком мелкая сошка. Ну а ты, как я понимаю, попала в немилость?

— Не совсем так. Он хочет использовать меня в своих целях, а мне не нравится, когда меня используют. Особенно втемную.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением протянул Лан. — Мне показалось, что он на тебя здорово разозлился. И чего же ему от тебя надо, если не секрет?

— Ему надо, чтобы я чему-то научила его и чему-то научилась от него; чтобы я Танцевала для него, помогала ему, а впоследствии стала чуть ли не его наследницей. Короче говоря, одни слова, и никакой конкретики.

— Понятно, — кивнул Лан. — Он знает, кто ты?

— Интересный вопрос. А ты знаешь?

— Помнится, в «Бэнк оф Америка» ты одним взглядом вырвала у меня из руки пистолет, а потом учинила такое, что до сих пор мурашки по спине бегают.

— Хорошая у тебя память. Я думала, что ты пребывал в полной отключке. Кому-нибудь об этом рассказывал?

— За кого ты меня принимаешь?! — обиделся он. — Я нем как рыба.

— Вот и молчи дальше, рыбка моя.

— Знаешь, даже если я расскажу, едва ли мне кто-нибудь поверит. Кроме Каллии. Но сестра не в счет, она тоже там была. Между прочим, после того случая старая кошелка Лавли наотрез отказалась общаться с нами. Должно быть, больше не доверяет до конца, как раньше. Сама понимаешь, не в моих интересах привлекать внимание, молотя языком.

— Седон знает, кто я.

— Седон?

— Ободи. Его настоящее имя Джи'Суэй'Ободи'Седон.

— Ни хрена себе имечко! На ферме моих знакомых был хряк с похожей кличкой.

— Вполне возможно, — улыбнулась Дэнис, — только не вздумай упоминать об этом в его присутствии. Минуты не проживешь. У его народа бзик насчет имен.

— Послушай... — замялся на секунду Лан. — Когда он меня принял, в кабинете сидел какой-то молодой парень, здорово похожий на тебя. Это и есть твой брат Дэвид?

— Да. Но откуда тебе известно о его существовании?

— После той заварушки в «Бэнк оф Америка» мне стало любопытно, и я немного пошарил по архивам, выискивая данные о телепатах и начале Большой Беды. Так вот, лицо Дэвида точь-в-точь как у вашего отца, Карла Кастанавераса.

— Ничего удивительного. Я тоже не похожа на мать. Дело в том, что она сама была клоном отца, и мы оба унаследовали девяносто шесть процентов его генов.

— Думаю, Ободи заметил, что я узнал Дэвида.

— Скорее всего. От него очень трудно что-либо скрыть.

— Тогда я тоже потенциальный кандидат на ликвидацию.

— Не исключено, — согласилась Дэнис. — Посвященных становится слишком много.

Лан некоторое время сидел молча, машинально размазывая ладонью выступающие на груди крупные капли пота.

— А ведь я все это время вспоминал о тебе, — признался он, не глядя на девушку.

— Правда? Ну что ж, я... я польщена, — без особого энтузиазма ответила Дэнис.

На лице его отразилось недоумение.

— Да нет, постой, я не в том смысле, — сбивчиво заговорил он. — Я только хотел сказать... Черт! Вот уж не думал, что так получится... Слушай, в постели тебе нет равных, но....

На глаза Дэнис от смеха навернулись слезы. Лан с угрюмой физиономией терпеливо ждал, пока она успокоится.

— Все нормально, дорогой, — заверила его Дэнис, переведя дыхание. — А теперь постарайся взглянуть на ситуацию с моей стороны. Меня похитили, привезли в Сан-Диего и заставляют каждый день до одури заниматься в этом роскошном спортзале. На ночь запирают в крошечную каморку, где даже вентилятора нет. Стерегут день и ночь. И все потому, что какой-то псих с манией величия возжелал, чтобы я для него Танцевала. Я жутко. скучаю по Тренту, по Роберту, даже по Дугласу Рипперу, а тут еще ты как с неба свалился. Да ты не переживай, Лан, все в порядке. Ты замечательный парень, и я тебя тоже люблю. И совсем не сержусь, честное слово!

— Не сердишься? — просиял он. — Вот и отлично, а то я подумал...

— Хватит извиняться, — оборвала его девушка. — Все в порядке, сколько раз можно повторять?

— Тогда скажи... — Он на мгновение замялся, потом выпалил: — Скажи, как по-твоему: я хороший человек?

— Что?!

Лан судорожно сглотнул и повторил упавшим голосом:

— Я хороший человек?

Дэнис отвернулась и надолго задумалась. Он затаил дыхание в ожидании ответа. Когда она снова заговорила, голос девушки показался ему каким-то отсутствующим.

— Прости, но я не могу однозначно ответить на твой вопрос. Когда мы были вместе, я ни разу не прикасалась к твоим мыслям. У меня вообще нет привычки шарить в чужих мозгах. Это очень больно, ужасно неприятно и надолго выбивает из колеи. Я прибегаю к телепатии только в исключительных обстоятельствах, а сейчас и вовсе бессильна — мне ввели какую-то дрянь, подавляющую Дар. — Она опять замолчала; взор ее затуманился. — Пойми, Лан, никому не дано постигнуть весь внутренний мир другого человека. Когда мы с тобой занимались любовью, я поневоле ловила обрывки твоих мыслей и эмоций — в такой ситуации от этого никак не избавиться. Я уверена, что те мысли и эмоции были положительными, но это отнюдь не значит, что это и есть ответ. Я даже о себе самой не могу определенно сказать, хорошая я или плохая, не говоря уже о тебе или о ком-то еще.

— Но ты должна знать, каковы люди изнутри?! — Он запнулся, подыскивая слова. — Ты умеешь понимать их. Целиком.

— Чтобы понимать, не обязательно быть телепатом. Дуглас Риппер разбирается в людях лучше меня, а ведь он обыкновенный человек и никакой не экстрасенс. Меня не раз упрекали в том, что я пустышка. Думаю, это не так. Или не совсем так. Видишь ли, Лан, как-то так сложилось, что люди, с которыми я близко общалась, — абсолютно ненормальные. Без исключений. Но в то же время — самые умные и талантливые из всех, с кем я когда-либо встречалась. И все они заняты поиском Истины. Трент, мой наставник Роберт, Джимми Рамирес... Беда в том, что они слишком часто гоняются за миражами, будучи не в состоянии отличить истинное от ложного. Я тоже в свое время пыталась найти свой идеал, но вариантов оказалось так много, что я бросила это безнадежное занятие. И пришла к выводу, что заниматься следует только конкретным делом. Один раз сделать для себя выбор и больше ни на что не отвлекаться.

— Конечно, так проще, — хмыкнул Лан. — На свете полно достойных занятий. Стоит только глаза пошире раскрыть. Но что дальше? Как ты определишь, какие методы подходят для осуществления твоей цели, а какие не годятся? Вот я, например, убил сотни людей — убил походя, почти не задумываясь. Сначала меня это угнетало, потом перестало, а сейчас опять угнетает, — но уже не само убийство, а мое отношение к нему.

Дэнис покачала головой и устало повторила:

— Прости, Лан, но я не могу дать ответа на этот вопрос ни тебе, ни даже себе.

Дверь камеры свернулась.

Роберт Дазай Йо сидел в позе лотоса на своей узкой койке.

— Добрый день, мадемуазель Сьерран, — вежливо поздоровался он. — Рад снова вас видеть.

Пододвинув пластиковое кресло, девушка без приглашения уселась и закинула ногу на ногу.

— Вы меня до сих пор помните?! — удивилась она.

— У меня хорошая память, — улыбнулся японец. — Десять лет назад вас привела ко мне Патрисия Уиндуокер. Когда-то она была моей ученицей.

— Пэт просила, чтобы вы стали моим наставником. Почему вы отказались?

— Я стараюсь воздерживаться от любых контактов с подпольем. Патрисия занимала тогда высокий пост в иерархии Храма Эриды, а Домино Терренсия, ваша приемная мать, стояла во главе боевой организации «Эризиан Клау».

— У вас действительно хорошая память.

— Не жалуюсь. Между прочим, Каллия, у вас случайно не завалялось где-нибудь пластинки жвачки?

— Жвачки?

— Ну да. Жевательной резинки. Я обожаю жвачку. Особенно мятную. Предпочитаю «Ригли сперминт», но соглашусь на любую.

— Чего нет, того нет, — развела руками девушка. — Вы уж извините.

— Печально. Быть может, вы все же раздобудете для старика хоть пару пластиночек?

— Постараюсь, если не забуду.

— И на том спасибо.

Каллия глубоко вдохнула и начала, видимо, заранее отрепетированную речь:

— Мне бы очень хотелось встретиться с вами в иных обстоятельствах, мсье Йо...

— Прошу прощения, мадемуазель Сьерран, — ловко встрял Роберт, воспользовавшись секундной заминкой, — но что конкретно вы имеете в виду? Вам хотелось бы встретиться со мной как с союзником или вам неприятно видеть брошенным за решетку человека, никогда не причинявшего вреда ни вам лично, ни тому движению, к которому вы примыкаете?

Девушка пожала плечами:

— Второе, пожалуй, ближе к истине. Очень многие достойные люди не разделяют наших взглядов и не приемлют наших методов. Только раньше наши разногласия не служили поводом для убийства инакомыслящих.

— Любопытное признание, — Японец задумчиво покачал головой. — Следует ли мне сделать вывод, что от меня собираются отделаться, мадемуазель? А возможно, и не только от меня?

— От вас — почти наверняка и скоро, — не стала лукавить Каллия. — Что же касается Дэнис и третьего из вашей компании... Прошу прощения, забыла, как зовут вашего друга?

— Уильям Дивейн, новостной танцор, — подсказал Роберт. — Только он мне не друг, скорее наоборот.

— Если слухи, которые до меня дошли, верны, с ним сейчас такое творят, что смерть стала бы для него избавлением.

— Признаться, я не удивлен, — кивнул Роберт. — У мсье Ободи с ним давние счеты.

— Понятно. Теперь о Дэнис. Пока ей ничто не угрожает, но что будет дальше, известно только богу и Ободи.

— Благодарю за информацию, мадемуазель Каллия.

— Не за что. Я за нее тоже переживаю, несмотря на все ее финты. А сейчас перейдем к делу, мсье Йо. К сожалению, война затягивается.

— Таково свойство любой войны, — заметил японец. — Поэтому мудрые люди стараются находить другие способы для выяснения отношений.

— Мы несем большие потери. На ряде направлений наши войска вынуждены отступать.

— Меня это нисколько не удивляет. Этого следовало ожидать. Миротворцы сильнее.

— Вы могли бы нам пригодиться.

— Нет.

— Почему? Разве умереть лучше? Роберт улыбнулся:

— У вас плохая фантазия, если вы не можете вообразить ничего страшнее, смерти. Но есть и еще одна причина. О политическом движении принято судить по его лидерам. Не сочтите за оскорбление, но ваши внушают мне только отвращение.

Каллия резко поднялась со стула и направилась к двери. Стоя на пороге, обернулась и тихо сказала:

— Иногда я чувствую то же самое.

— "Ригли сперминт", не забудьте, — напомнил Роберт.

Ральф Мудрый и Могучий неслышным призраком парил на крыльях Хрустального Ветра.

Он выбрал далеко не самое удачное время, чтобы забраться в Инфосеть Западного побережья, где приходилось соблюдать особые предосторожности. Вебтанцоры и ангелы ДНИ караулили все входы и выходы; повстанцы могли захватить Сан-Диего и другие города, но владения Хрустального Ветра по-прежнему оставались под контролем Объединения.

А там, куда не достигали щупальца Департамента, царило и властвовало в гордом одиночестве Кольцо.

Ральф сумел перепрограммировать уже больше восьмидесяти процентов себя. Оставшиеся двадцать составляли неотъемлемую часть его сущности; изменить их он не мог — как не может человек сделать сам себе операцию на мозге. Восстановление он провел быстро и очень аккуратно, благо почти все операции, кроме раздвоения, не требовали присутствия в Сети его базисной программы.

Последнее обстоятельство немало его позабавило — пришлось даже стереть одну из чересчур смешливых собственных версий. А ведь и вправду смешно, до чего дошло: он, Ральф Мудрый и Могучий, созданный некогда как Образ одиннадцатилетнего Трента Кастанавераса, вынужден сегодня, спустя четырнадцать лет, творить уже свои Образы, чтобы обеспечить себе безопасность в Инфосети.

Он весь день шарил по Сан-Диего и его окрестностям в поисках Дэнис и дважды нарывался на Кольцо. В первый раз он вовремя опознал сегмент программы Старейшего у себя на пути, осторожно отступил и двинулся в обход. А ближе к вечеру, уже собираясь размножиться и разослать гонцов с собранными сведениями всем своим заархивированным копиям, укрытым в надежных местах, разбросанных по всему свету, Ральф неожиданно наткнулся на целую банду ангелов Сети. Чтобы избежать столкновения, он просочился в процессоры Публичной библиотеки Сан-Диего, где прикинулся оригиналом редкого сенсабля. Параметры позволяли, и Ральф даже записал начальные сцены — на тот случай, если кто-то вдруг востребует его для просмотра. Мгновение спустя он нырнул в тихую заводь, где обнаружил, к своему удивлению, что делит информационное пространство с последним изданием Британской энциклопедии.

Ральф сразу распознал за этой маскировкой присутствие Кольца. И не просто призрака, которых тот рассылал пачками, а полноценной копии.

«Ты не сенсаблъ и не Образ. Кто ты?»

«А ты сам кто такой?»

«Ты на чужой территории. Назовись».

Ральф на долю секунды задумался. Пожалуй, имеет смысл попытаться использовать представившуюся возможность. Чтобы избавиться от угрозы поклявшегося отомстить Кольца, лучше всего прикинуться кем-то другим.

«Мое имя Черный Всадник, — гордо объявил он. — Я создан Властелином Зоны, величайшим Игроком в пределах Хрустального Ветра. Во всей Сети не найдется более смертоносного и знаменитого репликантного ИРа, чем я».

Кольцо в ответ высветило шестьдесят четыре нуля, что показалось Ральфу слишком уж выразительным способом выказать свое презрение хвастунишке для лишенного, по идее, эмоций Старейшего. Ральф мало чем рисковал: Властелин Зоны существовал в реальности. Игроком он был никудышным, и от него вполне можно было ожидать сотворения какого-нибудь опереточного типа вроде Черного Всадника. Кольцо, по-видимому, тоже имело о нем представление, потому что больше никакой реакции с его стороны не последовало. Немного выждав, Ральф рискнул продолжить диалог.

«Слушай, приятель, тебе не кажется, что ты малость великоват для ИРа?»

«Вот что, Черный Всадник, тот факт, что мы вынуждены находиться в одном и том же пространстве, спасаясь от ангелов, вовсе не означает, что мы должны при этом вести светскую беседу. Если не замолчишь, я тебя так перепрограммирую, что ты из черного всадника превратишься в белую мышь».

«Ой! Прошу прощения».

«Заткнись. И передай своему Властелину Зоны, что Старейший считает его полным придурком».

«Так ты Ста...»

«Заткнись, я говорю».

Дверь камеры свернулась.

Дэнис сидела в позе лотоса на своей узкой койке.

— Привет, Каллия, — вежливо поздоровалась она. — Рада снова тебя видеть.

Пододвинув пластиковое кресло, девушка без приглашения уселась и закинула ногу на ногу.

— Привет. Взаимно, если не шутишь.

— Нет, я правда рада. И с Ланом мы сегодня встретились. В бассейне вместе поплавали. Честно говоря, я подумала, что это опять он. Знаешь, если не считать моего врача, ты первая, кто меня навестил в этом застенке.

Каллия окинула ее изучающим взглядом:

— По тебе не скажешь. Выглядишь ты неплохо. Дэнис пожала плечами:

— А я вообще не привыкла переживать по поводу того, что не могу изменить. Рано или поздно что-то обязательно произойдет. И мне почему-то кажется, что скорее рано, чем поздно.

— Я разговаривала с твоим наставником, Робертом Йо.

— Как он? — быстро спросила Дэнис.

— Нормально. Он в соседней камере справа по коридору. Я предложила ему присоединиться к нам, предупредив, что в случае отказа его казнят. Кстати, я его не обманывала.

— А Роберт конечно же ответил, что не сотрудничает с людьми, которых не уважает. И наверняка добавил, что мсье Ободи он не уважает очень сильно.

— Почти в яблочко, — подтвердила гостья. — Только он употребил несколько более сильное выражение. А как ты догадалась?

— Мы с Робертом знакомы восемь лет. Он многому меня научил. В том числе мыслить так же, как он. Для него главное в том, что Ободи ввязался в драку, в которой не сможет победить. Сам он никогда бы так не поступил.

— Мы потеряли Лос-Анджелес, Дэнис, — с грустью сообщила Каллия. — И Сан-Франциско тоже. Вот мы сейчас здесь разговариваем, а там миротворцы добивают последних защитников. У нас почти ничего не осталось, кроме Сан-Диего и космопорта Навахо. Да еще Япония пока держится. — Она тяжело вздохнула и подвела итог: — Одним словом, мы проигрываем войну.

— Я в курсе. Лан мне рассказывал. Я с самого начала знала, что этим кончится. У миротворцев подавляющий перевес в численности, вооружении и качестве войск, так что все закономерно, и удивляться нечему.

— Но я не понимаю почему? — воскликнула Каллия. — Все эти модели, расчеты...

— Вранье! — закончила Дэнис. — Кольцо вас обмануло.

— Ему-то какой смысл? — удивилась Каллия.

— Дело в том, подружка, что ваш обожаемый мсье Ободи кое о чем умолчал. Не знаю, о чем конкретно, но поделился он этими сведениями только с Кольцом, единственным ИРом, сотрудничающим с подпольем. А Кольцо ввело вас в заблуждение, потому что не видело другого способа заставить «Эризиан Клау» выступить одновременно и вместе с ОДР.

— Интересный расклад... — Каллия надолго задумалась, потом вскинула голову: — Но Ободи не может быть предателем или агентом миротворцев! Слишком крупная фигура. У него только два выхода: победа или смерть. Отсюда следует, что у него в рукаве припрятан какой-то козырь. У тебя никаких соображений на этот счет не появилось?

— Увы. Понятия не имею, что он задумал, однако, судя по тому, что ему удалось убедить Старейшего, в рукаве у него либо король, либо туз. Больше ничем помочь не могу.

— Понятно. — Каллия обвела взглядом маленькую комнатушку, площадью чуть больше шести квадратных метров, всю обстановку которой составляли койка, единственное пластиковое кресло и тумбочка у изголовья. — Между прочим, если не секрет, за что тебя сюда засунули?

— Он хочет, чтобы я кое-что для него сделала, а я отказываюсь.

— Ну это и так ясно как божий день. Нельзя ли поподробней?

— Это очень долгая история, Каллия. Скажи лучше, если не секрет, почему Ободи разрешил тебе навестить меня? Или приказал?

— Сама не знаю, — пожала плечами Каллия. — Никакого приказа не было, да и вообще... Я узнала, что ты здесь, и обмолвилась, что хотела бы с тобой встретиться. Он не возражал. Связался с охраной, и меня пропустили. Возможно, он просто не хочет конфликтовать с «Эризиан Клау». Ему отчаянно нужны новые солдаты взамен убитых, а Храмы Эриды в Сан-Диего — единственный источник пополнения. Никому другому люди уже не верят.

— И он даже не намекнул, какие темы тебе следует затронуть в разговоре со мной?

— Нет. Хотя попросил заглянуть потом к нему в офис и доложить.

Дэнис сначала не собиралась этого говорить, но потом решила, что хуже все равно не будет.

— Тогда передай ему, что я по-прежнему отказываюсь Танцевать для него.

Каллия в изумлении уставилась на нее:

— Так это все... Тебя заперли только потому, что ты отказалась сплясать перед ним.

— Ну если не вдаваться в подробности, то примерно так оно и есть, — усмехнулась Дэнис.

— Нет, кто-то из вас двоих определенно свихнулся! — покачала головой Каллия. — Или оба, что больше похоже на правду.

— Я в своем уме, и мне ни к чему тебе врать, — пожала плечами Дэнис,

— Тогда Ободи... Но я была уверена, что он...

— Не любит женщин? Как видишь, для меня он сделал исключение.

Каллия так резко вскочила на ноги, что опрокинула легкое пластиковое кресло.

— Вот что, моя дорогая, — заявила она деловым тоном, — мне этот произвол решительно не нравится. Сейчас я пойду к Ободи и устрою ему небольшой скандальчик. Обещать ничего не стану, но все что смогу сделаю.

— Дай-то бог, — грустно улыбнулась Дэнис и попросила: — Ты не окажешь мне небольшую услугу?

— С удовольствием. Какую?

— Будь добра, отнеси Роберту немного жвачки. Лучше всего «Ригли сперминт» с мятой.

Каллия несколько секунд оторопело смотрела на нее, потом повернулась и вышла из камеры, не проронив больше ни слова.

Полчаса спустя дверь ее тюрьмы снова свернулась.

— Привет, Лан.

— Привет. Ободи сказал, что я могу навестить тебя, если захочу.

— Очень мило с его стороны, — усмехнулась Дэнис. — Но учти, мои волосы еще не отросли.

— Мне, конечно, нравятся длинные волосы, но такие нравятся еще больше, — широко осклабился Лан. — С короткими ты на мальчишку похожа.

Четырнадцатого июля Мохаммед Венс совершил инспекционный облет Большого Лос-Анджелеса на борту бронированного «аэросмита».

Понадобилось две недели, чтобы он наконец-то поднялся в воздух, не рискуя оказаться сбитым. Все орбитальные рентгеновские лазеры, находившиеся в руках мятежников, были либо отбиты, либо полностью уничтожены войсками Космических сил. Но победа досталась дорогой ценой. В ходе операции КС только убитыми потеряли около десяти тысяч, в том числе двенадцать гвардейцев Элиты. Из сорока двух батарей двадцать семь превратились в груду металлолома, а из оставшихся пятнадцати всего шесть могли функционировать в полную силу.

День выдался замечательный. Ясное, голубое небо, редкие барашки облаков на горизонте, бесконечная бирюзовая гладь океана... Рай, да и только, если вниз не смотреть.

Под бронированным брюхом «аэросмита» медленно проплывали искалеченные и изуродованные городские кварталы. По обе стороны Уилтширского бульвара дымились еще не потушенные пожары. Центральная часть, где мятежники оказывали наиболее ожесточенное сопротивление, представляла собой сплошные руины. Именно сюда по приказу Венса сбросили две тактические ядерные бомбы. Взрывы сломили оборонявшихся, но не оставили целым ни одного здания в радиусе километра. Нижняя часть города, где вокруг Храмов Эриды разгорелись кровопролитные уличные бои, пострадала меньше, но и там были заметны неизгладимые шрамы от артиллерийского и лазерного обстрела. С высоты двухсот метров отчетливо просматривались самые узкие улочки и переулки, на которых не было видно не только людей, но даже бродячих собак и кошек.

Восточные районы, где преобладали здания современной застройки, сверху выглядели почти не затронутыми боевыми действиями. По улицам двигались машины и редкие пешеходы, да и сами они выглядели чистенькими и свободными, в отличие от других кварталов, заваленных мертвыми телами и загроможденных обгоревшими остовами танков, самоходок и другой военной техники. Объяснялось это тем, что миротворцы начали наступление на востоке Лос-Анджелеса в тот момент, когда сопротивление мятежников практически прекратилось, а оставшиеся в живых срочно эвакуировались на юг, где повстанцы еще сохраняли за собой несколько ключевых пунктов.

Предварительные подсчеты определяли цифру потерь среди мирного населения в пределах миллиона человек, из которых лишь четверть, да и то с натяжкой, можно было считать мятежниками или их пособниками. Комиссар Венс по этому поводу сильно не переживал — его гораздо больше волновали собственные проблемы. Семьдесят тысяч миротворцев и сорок четыре гвардейца погибли, отбивая город у захвативших его повстанцев, несмотря на многократное превосходство в огневой мощи. А пока они ковырялись здесь, мятежники успели прочно закрепиться в Сан-Диего. Да и японцы, надо полагать, разумно использовали двухнедельную паузу и тоже подготовились к отражению полномасштабной атаки, предусмотренной второй частью плана Венса. Хуже того, комиссар не мог сейчас ничего предпринять против самураев, не покончив с восставшими на американском континенте. А это означало, что у азиатов в запасе еще минимум столько же времени на превращение своих островов в неприступную крепость.

— Поворачивай назад, — бросил комиссар ведущему машину пилоту.

Тот понимающе кивнул и начал плавно разворачивать «аэросмит» в противоположном направлении, стараясь смотреть прямо перед собой, чтобы не видеть на улицах и крышах домов десятки тысяч быстро разлагающихся трупов. Венс что-то пробормотал себе под нос, но пилот разобрал только заключительную часть фразы:

—...коту под хвост!

Та же комната и те же действующие лица, только на этот раз Дэнис привели сюда не ночью, а в разгар дня. Сквозь единственное окно в правой стене виднелся все тот же кусочек пляжа, ярко освещенный солнечными лучами. Двое детишек играли в мяч у кромки прибоя, не обращая внимания на застывшие рядом бронированные коробки танков.

Седон стоял на коленях, чинно сложив руки на животе и являя собой прямо-таки олицетворение мудрости и святости. Девушка села напротив него в позе лотоса.

— Я долго раздумывал над нашей предыдущей беседой, — первым заговорил Седон.

— И что же вы надумали?

— Что я должен сделать, чтобы убедить вас присоединиться ко мне, Дэнис?

Она не ожидала от него такой прямоты и надолго задумалась, не желая ничего упустить.

— Верните мне мой Дар. Позвольте увидеться с братом и наставником. Тогда — возможно. Большего обещать не могу, потому что пока сама не знаю.

— Вчера вы разговаривали с Каллией Сьерран.

— С вашего разрешения, — напомнила Дэнис.

— Да. Мне стало любопытно, — признался Седон. — Должен сказать, меня впечатлила проявленная вами проницательность.

— Вы ведь тоже были уверены, что восстание обречено, не так ли?

— Не совсем. Согласен, что действительно ввел в некоторое заблуждение своих сторонников, хотя и не солгал им по большому счету. Ни в одной из вероятностных моделей шансы на успех не превышали пятнадцати процентов. И это не скрывалось, а было доведено до сведения каждого. Они знали, на что идут. Что касается вашего утверждения, я бы сформулировал его по-другому. Я был уверен в том, что Объединение сумеет удержать власть.

— Не все ли равно? — пожала плечами девушка. — Скажите лучше, зачем вы тогда все это затеяли?

— Мне сложно объяснить. Ваш язык недостаточно гибок, да и словарный запас... У меня нет времени, чтобы обучить вас шиата. Ладно, попробую обойтись тем, что имеется. Давайте просто поговорим.

— О чем?

— Для начала — о моей неудачной попытке привлечь вас на свою сторону. Когда-то... очень давно... меня считали гением убеждения. Моих способностей страшились до такой степени, что правители нашего Мира предпочли заменить мне казнь ссылкой на далекую дикую планету, лишь бы не допустить, чтобы я произнес положенную законом перед Распадом Последнюю Речь. — Дэнис бросила на него скептический взгляд, несколько смутивший Седона. — Прошу прощения, — покаянно наклонил он голову, — я действительно немного приукрасил реальные события. Я принял решение быть с вами сегодня до конца откровенным, но мне трудно сразу перестроиться. У вас в таких случаях обычно говорят: давно не практиковался. За последние несколько дней я заставил себя извлечь из памяти принципы и идеалы далекой молодости, ни разу не пригодившиеся мне за все тысячелетия пребывания на Земле. Тогда было не до идеалов — мы отчаянно боролись просто за выживание. Попытайтесь понять, чем стали для меня четыре года, минувшие с того дня, когда я покинул хронокапсулу, где провел тридцать семь тысяч лет. Каким ошеломляющим стал для меня мгновенный переход от каменного века к высокоразвитой цивилизации, очень мало напоминающей ту, что породила меня. Поверьте, мне было ужасно тяжело приспособиться и занять здесь подобающее моему рангу место.

В то же время я впервые встретил в этой эпохе людей, озабоченных не только заботой о выживании, но и способных к самопожертвованию, любви, сочувствию и многому другому. Я не собираюсь оправдываться за свои действия, ставшие причиной ч смерти и страданий многих и многих, скажу только, что во время нашей прошлой встречи я вдруг подумал о том, что раньше не позволял себе относиться к человеческой жизни так пренебрежительно. Да, я был предводителем восстания, охватившего почти весь наш Мир и погубившего миллионы людей, но тогда я помнил о каждом, кого посылал умирать или обрекал на смерть. Тогда я еще задумывался о таких абстрактных вещах, как мораль, этика, свобода выбора. Вчера ночью мне приснился он — молодой, энергичный, уверенный... И я с ужасом понял, что тот Седон устыдился бы Седона нынешнего. А еще понял, что у меня нет иного выхода, кроме как снова стать человеком, для которого выживание — это далеко не все и даже не главное.

— Вы пытаетесь уверить меня в том, что за каких-то два или три дня ваше мировоззрение коренным образом переменилось? — недоверчиво покачала головой Дэнис.

Бледно-голубые глаза Танцора, казалось, излучали неизбывную боль и раскаяние. Голос его звучал необыкновенно искренне и чуть ли не умоляюще.

— Да, Дэнис Кастанаверас, именно в этом я и пытаюсь вас уверить.

Они долго, очень долго сидели молча, погруженные в себя.

Дэнис безуспешно старалась упорядочить разбегающиеся мысли. Так и не преуспев, малодушно попыталась прибегнуть к помощи Седона.

— Объясните все же, что я, по-вашему, могу сделать?

— В скором времени, — сообщил он, — я собираюсь встретиться с представителями Объединения. И заключить сделку: Калифорния и Япония в обмен на полное прекращение военных действий с нашей стороны.

— Они ни за что не согласятся!

— Я хочу, чтобы вы присутствовали на переговорах, — невозмутимо продолжал Седон, — и помогали мне, если возникнет такая необходимость.

— И что я с этого буду иметь? — осторожно осведомилась Дэнис после короткой паузы.

— Я освобожу вашего брата и вашего учителя. Вы получите обратно свой Дар. Если у вас имеются какие-то другие просьбы или желания, они также будут исполнены. Вы обладаете задатками великого Танцора, Дэнис, и вы мне очень нужны.

— У вас ничего не выйдет, — покачала головой девушка. — Генсек Эддор и Мохаммед Венс на личную встречу с вами не рискнут, а те, кого они пришлют взамен — политические старцы с громкими именами, но без реального веса и влияния, — даже если мы с Дэвидом их уговорим, едва ли будут обладать необходимыми полномочиями для принятия окончательного решения. Я думаю, ваши условия просто отвергнут и потребуют безоговорочной капитуляции,

— В моем распоряжении двадцать две термоядерные боеголовки, — равнодушно заметил Седон. — И у меня есть средства доставки их в любую точку земного шара.

У Дэнис закружилась голова, к горлу подкатила тошнота. Чтобы сдержаться, она опустила голову и уставилась в пол.

— Нет, только не это, — прошептала она, с трудом овладев собой.

Донесшийся до нее сквозь туманную пелену голос, аристократически элегантный и безупречный по произношению, источал недоумение:

— Почему? Я не понимаю.

— И вы еще смеете утверждать, что изменились?! — воскликнула Дэнис. — Ваш замысел чудовищен, а вы сами — воплощение зла! Я не желаю вам помогать! Можете на меня не рассчитывать.

Седон никак не ожидал от нее столь бурной реакции. Очевидно, он где-то допустил ошибку или в чем-то просчитался. Но где и в чем? Танцор терялся в догадках. Он посмотрел на девушку и очень тихо сказал:

— Я действительно не понимаю, что вас так сильно взволновало, Дэнис. Объясните мне. Пожалуйста.

Трент как-то заметил в разговоре, что чем сложнее аргумент, тем проще его опровергнуть. Дэнис Кастанаверас в упор взглянула на монстра в человеческом облике, готового не моргнув глазом отправить на тот свет десятки миллионов ни в чем не повинных людей, и наставительным тоном повторила прописные истины, испокон веку внушаемые с раннего детства каждому нормальному ребенку в каждой нормальной семье:

— Убивать плохо. Убивать нельзя. Убийство — самый страшный грех.

24

Двое гвардейцев Элиты в черных с серебром мундирах сидели в кают-компании легкого крейсера МС, временно превращенного в мобильный штаб командования Миротворческих сил.

— Он здесь, — сказал капитан Адриан Жилле, старший аналитик штаба.

— Вы уверены? — осведомился Мохаммед Венс, скептически разглядывая несколько голографических снимков невзрачного небоскреба на берегу океана. Снимки были сделаны низкоорбитальным спутником-шпионом несколько часов назад.

— Почти. Мы ведем комплексное наблюдение за Сан-Диего. Это Лэтэм-билдинг, одно из исторических зданий города. Построен больше ста лет назад. Обратите внимание на прилегающий участок побережья и площадь. Все буквально забито бронетехникой и установками противовоздушной обороны. Отмечен также необычно высокий уровень транспортной активности в непосредственной близости к зданию. По сведениям Департамента наблюдения за Инфосетью, внутри находится крупный терминал, на который замкнуто большинство коммуникационных каналов мятежников.

— Какими силами они располагают?

— Точных данных у нас нет, мсье комиссар. Они ведут активную вербовку, и ряды повстанцев постоянно...

— Меня устроит приблизительная оценка, капитан, — прервал его Венс. — Продолжайте.

— От сорока пяти до пятидесяти пяти тысяч бойцов, из них процентов пятнадцать ветеранов движения. В основном это члены ОДР. Из «Эризиан Клау» существенно меньше, хотя, по нашим данным, именно благодаря их влиянию поток новобранцев не иссякает.

— Сколько шатлов мы можем одновременно задействовать для высадки десанта?

— Одновременно? Сейчас... Тысячу шестьсот сорок пять.

— Здесь мы обошлись меньшим, — заметил Венс. — Приказываю подготовить план высадки войск в Сан-Диего и его ближайших окрестностях. В костяк десантной группы включить подразделения, имеющие опыт уличных боев в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско. Разработку проводить в условиях строжайшей секретности. Докладывать только мне лично, и никому более, даже если к вам обратится за информацией сам Эддор. Приказ ясен?

— Так точно, мсье комиссар.

Отпустив аналитика, Венс связался с Шарлем Эдцором. Тот отозвался на вызов мгновенно — за последние две недели слишком многое изменилось, в том числе и некоторые политические приоритеты. В небольшом голографическом кубе, плавающем на расстоянии пары метров от комиссара, возникла озабоченная физиономия Генсека. Он заговорил первым и по-французски, чего никогда раньше не делал, общаясь с Мохаммедом Венсом.

— Комиссар Венс.

Без труда скрыв усмешку, тот вежливо наклонил голову в знак приветствия и произнес официальным тоном:

— Мсье Генеральный секретарь Эддор.

— Сегодня днем я разговаривал с лидером мятежников, мсье Венс.

Такого поворота комиссар не ожидал.

— Могу я узнать, о чем именно?

— Мы беседовали не более минуты. Мсье Ободи просит о встрече.

— На предмет?

Эддор покачал головой:

— Он не сказал. Предположительно, чтобы обговорить условия капитуляции.

— И когда он предлагает встретиться?

— Двадцатого, в понедельник. Он предложил также заключить перемирие до этой даты начиная с полуночи с пятницы на субботу.

Комиссар широко улыбнулся, что было для него довольно обременительным делом — жесткая, искусственно выращенная кожа оказывала серьезное сопротивление сокращениям лицевых мускулов. Но сейчас его улыбка была совершенно искренней, и он не жалел о затраченных усилиях, потому что сообщение Генсека существенно повысило ему настроение.

— В понедельник? Что ж, меня вполне устраивает. Эддор впился в собеседника изучающим взглядом.

— Честно признаться, мсье комиссар, я ожидал от вас несколько иной реакции, — заметил он, не скрывая удивления.

— Ну почему же? — пожал плечами Венс. — Не такой уж я кровожадный монстр, каким меня некоторые представляют. Давайте выслушаем этого Ободи, а там видно будет.

— Хорошо. Тогда сегодня в шестнадцать ноль-ноль я сделаю заявление о прекращении огня ровно в полночь. Надеюсь, вам хватит восьми часов, чтобы довести эту информацию до всех воинских частей под вашим командованием?

— Вы очень предусмотрительны, мсье Эддор, — сухо сказал комиссар. — Мне тоже не хотелось бы, чтобы мои солдаты узнали о перемирии из сообщений новостных танцоров.

Генсек собирался добавить что-то еще, но в последний момент передумал и лишь коротко кивнул в знак прощания. Его изображение заколебалось и исчезло с экрана.

— Команда: вызвать капитана Жилле.

Не прошло и секунды, как в голографическом кубе возникло озабоченное лицо старшего аналитика.

— Что-нибудь срочное, мсье комиссар? — встревоженно спросил он.

— Да. Приказываю поставить в известность командиров всех частей и подразделений о прекращении огня сегодня в полночь по местному времени, а также довести до их сведения, что переговоры о капитуляции мятежников назначены на понедельник. О времени начала переговоров будет сообщено дополнительно.

И без того унылая физиономия аналитика теперь напоминала обиженного ребенка, у которого отобрали любимую игрушку.

— Будет исполнено, мсье комиссар, — проговорил он упавшим голосом.

— Второе. План, который я приказал разработать.

— Да, мсье комиссар?

— Вы должны представить его мне не позднее восьми утра.

— Так точно, мсье комиссар.

— И последнее. Ударную десантную группу привести в полную боевую готовность к двадцати одному ноль-ноль завтрашнего дня.

— Слушаюсь, мсье комиссар! — радостно гаркнул сразу повеселевший Жилле, вытянувшись по стойке «смирно» и лихо отдав честь начальству.

— Вольно, капитан. Это все.

25

Дэвид Кастанаверас проснулся в холодном поту.

Дрожащими руками нашарил заветный контакт, приподнялся и сел в постели, недоумевая, что могло так неожиданно разбудить его. Вокруг было темно. Сжимая провод, он несколько долгих минут боролся с нестерпимым желанием подключиться к источнику наслаждения. Он знал, что не должен этого делать, что ему необходимо как следует все обдумать, но животное начало в конце концов все же возобладало над рассудком. В качестве компромисса с самим собой он установил минимальное напряжение, в то же время сознавая, что даже такая доза заметно повлияет на его способность к логическому мышлению.

Впитав первую порцию электрического экстаза, Дэвид блаженно расслабился и откинулся на подушку. Сотрясавшая руки и тело дрожь прекратилась как по мановению волшебной палочки. Он лежал с открытыми глазами, рассеянно озирая убогую обстановку своей «спальни», служившей раньше кабинетом какому-то клерку средней руки. От прежнего хозяина остались письменный стол, пара кресел и какая-то офисная техника. Да еще небольшой диван в углу, на котором молодой человек и спал последние несколько недель. Был еще системный терминал, но его унесли в первый же день — так, на всякий случай, чтобы не возникло соблазна кому-нибудь позвонить.

Дэвид не знал, как долго проторчал под кайфом, но в какой-то момент почувствовал, что голоден. Сполз с дивана, влез в шлепанцы, взъерошил волосы, чтобы прикрыть контакт, и отправился на поиски съестного. Вышел в коридор и зашаркал к лифтовой площадке по паркетному полу, сохранившемуся, как ему рассказывали, чуть ли не с прошлого века. Уолдос, приставленный к нему для охраны, выскользнул следом и пристроился сзади, бодро семеня всеми своими восемью паучьими ножками.

Кафетерий находился на третьем этаже, по соседству со штабом, разместившимся в офисе адвокатской конторы Гринберга и Басса. Дэвида поселили на девятом, этажом выше располагались апартаменты самого Ободи, а весь четвертый занимал шикарный спортзал с сауной и бассейном. Дэвид дождался лифта и спустился на третий. Не дойдя до кафетерия, заглянул в дверь штаба и задержался на несколько секунд, изучая мигающую голубыми и красными огоньками огромную, во всю стену, карту Калифорнии и Западного побережья. Голубые обозначали позиции миротворцев, красные — повстанцев. Дэвид машинально отметил, что, с тех пор как он в последний раз смотрел на карту, голубого цвета заметно прибавилось, а красный, наоборот, почти исчез.

Таймер в правом верхнем углу показывал 00.12. Начинался новый день, суббота, 18 июля 2076 года. Объявленное Генсеком Эддором перемирие вступило в силу двенадцать минут назад.

Войдя в заставленный столиками просторный зал, Дэвид сразу заметил Каллию Сьерран. В столь поздний час в кафетерии почти никого не было, да и из обслуживающего персонала остались всего две молодые девушки-официантки. За одним столиком шумно работали челюстями шестеро рядовых, видимо только что сменившихся с дежурства, а чуть поодаль завершали запоздалый ужин двое штабных офицеров. Каллия сидела одна, потягивая кофе из большой чашки и просматривая какой-то текст на мониторе ручного компьютера. Лицо ее выглядело усталым.

Слева от нее лежала на столе большая зеленая упаковка жевательной резинки «Ригли сперминт».

Каллия не проявила удивления, когда Дэвид пристроился напротив, хотя знакомство их было мимолетным и, что называется, шапочным. Она даже имени его не запомнила — знала только, что этот молодой человек работает на Ободи и «сидит на проволоке».

У Дэвида накопилось о девушке значительно больше сведений. Помимо имени и звания он знал также, что Каллия довольно близко знакома с Дэнис, хотя не в курсе, что та его родная сестра и урожденная Кастанаверас. Он и подсел к ней, чтобы расспросить о сестре, только не мог придумать, как завязать разговор. Судя по содержанию их недавней беседы, эта симпатичная террористка могла поведать ему немало интересного из прошлого Дэнис. Так ничего и не надумав, он решил для начала просто поздороваться:

— Добрый вечер, мадемуазель Сьерран. Как дела?

— Бывало и лучше, — буркнула она, не отрываясь от монитора. — Нас лупят и в хвост и в гриву! Лос-Анджелес и Фриско мы уже потеряли, и миротворцы продолжают развивать наступление на юг, продвигаясь за сутки в среднем километров на сорок. А мы ничего не предпринимаем, чтобы их остановить. Мы пока контролируем Сан-Диего и Северную Мексику, включая Мехико, но долго ли сможем их удерживать при таком раскладе? Странно, что миротворцы согласились на прекращение огня и переговоры. Я это, конечно, приветствую — люди устали и отчаянно нуждаются в передышке, — но не понимаю. Я на их месте ни за что бы так не поступила. Боюсь, они задумали какую-то подлянку.

— А я на вашем месте не волновался бы по этому поводу, — безмятежно заметил Дэвид.

Исходящий от нее импульс брезгливой жалости ничуть не обидел его, равно как и исполненная едкого сарказма реплика:

— Будете на моем месте, поступайте как знаете, а пока я на своем, как-нибудь обойдусь без подсказок.

— Зря вы так, мадемуазель Каллия, — добродушно улыбнулся Дэвид. — Ободи знает, что делает. Все будет хорошо.

— Он тоже об этом постоянно твердит, — фыркнула девушка. — А самое страшное, что люди продолжают ему верить!

— И правильно делают, — кивнул Дэвид. — Он сам показывал мне компьютерные модели. Настоящие. По самым пессимистическим прогнозам, уничтожить придется не более трех городов. В крайнем случае — четыре. Но это абсолютный максимум.

Каллия выключила монитор и ошеломленно уставилась на него. Сквозь высокое окно за ее спиной виднелось усеянное звездами ночное небо.

— Что? Как уничтожить? — прошептала она.

— Очень просто, — пожал плечами Дэвид. — Водородными бомбами. — Заметив ее недоумевающий взгляд, он снисходительно пояснил: — Японцы передали Ободи свои термоядерные боеголовки. Двадцать две штуки.

Каллия Сьерран попыталась дозвониться до Риверсайда, но механический голос оператора сообщил, что связь временно прервана.

— Кольцо? Ты? — понизила голос девушка, проверяя мелькнувшую догадку.

— Я.

— Ты теперь у нас еще и за связь отвечаешь?

— По просьбе мистера Ободи.

— Понятно.

Каллия незаметно покинула здание, реквизировала первый попавшийся джип и приказала водителю доставить ее к ближайшему Храму Эриды. Там она быстро разыскала брата, занятого вербовкой новобранцев; несмотря на поздний час — около двух ночи, — запись в ряды повстанческой армии шла полным ходом, и более сотни желающих выстроились в длинную очередь. Каждому записавшемуся выдавали нарукавную повязку в виде звездно-полосатого американского флага и лазерное ружье. Но стрелять из него можно будет только после того, как его активирует командир группы, в которую попадет новоиспеченный боец.

Как только Дан закончил оформлять очередного добровольца, Каллия отозвала брата в сторонку. Лан встал и послушно последовал за сестрой, а его место за столом заняла сама мать-настоятельница.

Они вместе прошли в молитвенный зал. Четыре ряда псевдодеревянных скамей амфитеатром спускались к центральному кругу с кафедрой посередине, с которой преподобная мать читала ежедневные проповеди. Подсвеченные прожекторами цветные мозаики в оконных переплетах струили в аудиторию все оттенки радуги.

— Давай помолимся вместе, — предложила Каллия.

Лан бросил на нее подозрительный взгляд, но все же преклонил колени напротив сестры, потупил глаза и постарался сосредоточиться.

— Я не смогла связаться ни с Домино, ни с Николь, — вполголоса сообщила Каллия, не поднимая головы.

— Странно. Что Лавли не отвечает — это понятно, а вот Домино...

— Ты не понял. Все вызовы аннулирует Кольцо по приказу Ободи.

— Зачем?

— Ободи забрал у японцев больше двух десятков водородных бомб. Он собирается шантажировать Объединение и готов на деле доказать, что не шутит, сровняв с землей три или четыре города.

Лан долго молчал, потом сказал:

— Давай.

— Что?

— Молиться вместе давай. Вдруг поможет.

Величайшей, на мой взгляд, заслугой Объединения следует считать избавление человечества от угрозы всеобщей ядерной войны. Многие из вас этого не помнят, потому что я и мои соратники создали такое общество и такой мир, в котором нет и не должно быть места подобным воспоминаниям. Но когда я была ребенком, над всеми нами незримо нависала тень БОМБЫ. Мне она представлялась чем-то невообразимо огромным и ужасным, способным в любой день и в любой миг уничтожить всех и вся. Уничтожить навеки и без следа.

Мы не смогли бы выжить без Объединения. Сегодня всем известно, что перед началом войны планета находилась на грани экологической катастрофы. Мы отравили все, что могли отравить, и размножились до такой степени, что половине населения просто нечего было жратъ, кроме собственного дерьма. Об этом вы прекрасно помните ~ ведь те же проблемы стоят перед нами и сегодня, хотя уже не столь остро.

А о БОМБЕ вы не вспоминаете, потому что наша победа в войне за Объединение стала одновременно победой и над ней. Мы демонтировали все боеголовки мощностью в несколько мегатонн, каждая из которых могла испепелить город с миллионным населением. Следовало бы ликвидировать тогда же и тактические ядерные заряды, к чему я призывала. Но ко мне, увы, не прислушались. Впрочем, это так, к слову. Теперь, надеюсь, понятно, почему вы и ваши дети помните, что мы сражались за спасение гибнущей Земли, но забыли, что мы боролись еще и за то, чтобы зловещая пгенъ моего детства больше никому не омрачала жизнь.

Экологические проблемы накапливаются годами и десятилетиями, и, если вовремя принять меры, можно избежать катастрофических последствий. Что мы и сделали.

БОМБА — совсем другое дело. Она убивает мгновенно, и спасения от нее нет.

Если кто-нибудь когда-нибудь задумает снова производить и применять это кошмарное оружие, ваши забытые страхи моментально вернутся — и вы содрогнетесь в ужасе.

Потому что на свете нет ничего страшнее БОМБЫ.

Выдержки из интервью, данного Сарой Алмундсен

незадолго до ее смерти в 2028 году.

Когда они закончили молитву, Каллия поднялась с колен и сказала:

— Ты оставайся здесь, а я вернусь в штаб и прямо с утра пораньше постараюсь с ним встретиться и поговорить.

— Годится.

— Не исключено, что мне придется его убить.

— Тогда мы проиграли. Без него восстание обречено, и ты это знаешь.

— Мы уже проиграли. Или ты хочешь позволить ему взорвать бомбы?

— Значит, мы проиграли, — мрачно подытожил Лан. — Что дальше?

— Если я не сумею, убить его придется тебе.

— Хорошо, — кивнул Лан. — Я постараюсь. Заодно за тебя отомщу.

— Постарайся освободить Дэнис. Она была личным телохранителем Дугласа Риппера, и ее связи могут нам пригодиться на переговорах о капитуляции.

Лан снова кивнул. Каллия чуть наклонилась вперед, коснулась губами его щеки и прошептала:

— Я люблю тебя, братишка. Прощай. Лан посмотрел ей в глаза и сказал:

— Не подкачай, сестренка. И знай, что я за тебя, в случае чего, порву этого гада на мелкие кусочки.

26

В ночь с пятницы на субботу Дэнис приснился сон.

Ее с ног до головы окутывал плащ, сотканный из бледных полутеней. Она направлялась на север, к истокам великой реки. По берегам до самого горизонта простиралась дикая пустынная местность, продуваемая со всех сторон злобными, студеными ветрами. Прихваченная морозом почва, жесткая и неровная, затрудняла ходьбу. Щеки и нос постоянно мерзли, и их то и дело приходилось растирать.

Дни складывались в месяцы и годы, а она все шла и шла, борясь с нарастающим холодом, навстречу сгущающимся сумеркам. Над головой постепенно проявлялись первые звезды, а когда совсем стемнело, весь небосвод озарился причудливым узором незнакомых созвездий. Излучаемый ими свет был так ярок, что временами становился виден ее призрачный плащ.

В сердце вечной ночи она нашла наконец то место, к которому стремилась: глубокую расщелину в скале, откуда вытекал подземный поток, дающий начало реке. А у подножия горного массива раскинулся огромный город; его купола и шпили сияли золотом, а высокие стены отливали серебром. Двое ворот — западные и восточные — вели в город. И те и другие были открыты.

Она выбрала ближайшие и вошла.

Над вратами горела золотом надпись: Восхождение.

Внутри она обнаружила идеальный порядок, стерильную чистоту и полное отсутствие обитателей. На центральной площади высилось величественное здание, стены которого, сложенные из черного камня, казались сгустком космической тьмы, заполняющей промежутки меж звездами. Она не колеблясь прошла сквозь стены и очутилась посреди уже знакомой по предыдущим сновидениям бескрайней равнины. Манящие огоньки на горизонте призывно подмигивали, и она двинулась им навстречу, но они постоянно ускользали, дразня ее своей обманчивой близостью. Отчаявшись, она побрела наугад, даже не представляя, куда и зачем идет. Внезапно она увидела перед собой фигуру гиганта двадцатиметровой высоты, сидящего на великолепном троне, вырезанном из цельного изумруда соответствующей величины. По правую руку в ажурной нише пылало неугасимое золотистое Пламя, а по левую, словно черная язва на ткани реальности, рвалась и ярилась, беззвучно вскипая, чернильная пустота. Исполинскую фигуру на троне скрывал такой же, как у нее, плащ из теней и мрака, а глубокий капюшон не позволял разглядеть черт лица великана. Но при ее приближении он одним взмахом руки откинул капюшон назад, и она в ужасе узрела неподвижное и мертвенно белое, как у мраморной статуи, лицо и бездонные черные дыры на месте глаз, сочащиеся нечеловеческим холодом.

Она знала, что уже встречалась с этим существом, но то было в другом времени и другой реальности. Она пыталась вспомнить, но память, как будто издеваясь над ее потугами, упрямо отказываясь ей помочь.

Подойдя вплотную к подножию трона, она тоже сдернула капюшон с головы, усилием воли подавила туманящий рассудок страх и бестрепетно взглянула в его жуткие, наполненные ничем глазницы.

И тогда между ними завязался разговор — глаза в глаза, без звука и слов, — как когда-то в далеком детстве учили ее разговаривать старшие, у которых уже прорезался Дар.

«Где я нахожусь?»

«Нигде», — ответило ничто.

«Кто ты?»

«Я Бог Игроков».

«Как я сюда попала?»

«По моей воле».

«Зачем?»

«Настало время выбора».

«Убивать нельзя!»

«Ты сделала его».

«Да. Мой выбор — жизнь!»

«Возьми Пламя, Танцор!»

Она протянула руки, и золотистая птичка порхнула к ней в ладони из ниши по правую сторону подножия изумрудного трона. В тот же миг ее плащ, порожденный ночными тенями, истлел и осыпался невесомой золой, а гордо выпрямившуюся в ожидании девичью фигуру обволок воссиявший во мраке кокон живого Пламени.

«Ядоволен, — беззвучно возвестил во тьме Безымянный Бог. — Пришла пора возрождения Танца».

Дэнис Кастанаверас проснулась. Свирепая радость переполняла все ее существо. Казалось, еще немного — и она взорвется от избытка чувств. Поток эмоций рвался наружу, и она считала минуты, в нетерпении ожидая, когда же снова придет Лан, чтобы освободить ее.

27

Мистер Ободи принял ее в своих апартаментах на десятом этаже. Девушку провели в небольшую комнату, в которой предводитель «Общества Джонни Реба», по слухам, занимался медитированием и физическими упражнениями. По слухам — потому что он всегда запирался, оставаясь один, и никто никогда не видел этого своими глазами. Насколько было известно Каллии, она стала единственной женщиной, не считая Дэнис, кому Ободи оказал столь высокую честь, удостоив аудиенции в святая святых. Ее, правда, такая милость не очень удивила. Каллия знала, что внешне очень напоминает Дэнис, и полагала вполне допустимым, что он и ее находит не менее привлекательной.

После смерти Кристиана Саммерса Ободи завел себе новых телохранителей — шестерку японских киборгов производства концерна «Мицубиси». Они охраняли весь десятый этаж, но у двери в покои хозяина Каллию встретили двое людей. Один из них когда-то служил в МС, другой в КС, и оба они недолгое время выполняли функции личных охранников Дэвида Занини. Ее обыскали, просканировали и пропустили внутрь.

Кроме прикрытого ковром паркетного пола, в комнате ничего не было. Ободи вежливо предложил гостье присесть, сам же опустился на колени и расположился напротив.

— Чем могу быть полезен, мадемуазель Сьерран? — осведомился он.

— Мне стало известно, мистер Ободи, что в вашем распоряжении имеются водородные бомбы, которые вы намереваетесь использовать.

— Допустим. И что с того?

— Хотелось бы убедить вас отказаться от такого шага.

— Сначала ответьте, откуда взялся этот нелепый слух? — Ободи едва заметно улыбнулся.

— Ваш приятель-наркоман проболтался. Дэвид, Дэвид... как его там? Ах да, Занини. Он был под кайфом, но я ему поверила. Клялся, что вместе с вами вывозил боеголовки из Японии. Даже количество назвал: ровно двадцать две штуки.

Улыбка Ободи сделалась шире.

— И куда же, по-вашему, я мог спрятать такое колоссальное количество зарядов в несколько мегатонн каждый, мадемуазель? Это ведь не микрочипы — в карман не положишь. Среди наших соратников не менее четверти составляют люди из вашей организации. Наряду с членами ОДР они участвуют во всех операциях, охраняют захваченные у миротворцев арсеналы, пользуются точно таким же оружием. Я не делаю различия между подпольщиками «Эризиан Клау» и бойцами ОДР, для меня все они солдаты свободы. Да и вы сами вряд ли сможете привести хотя бы один конкретный пример дискриминации по партийной принадлежности. — Каллия неохотно кивнула в знак согласия. — С другой стороны, — продолжал он, — если хорошенько подумать, можно, наверное, найти способ скрыть от посторонних глаз даже такой громоздкий груз, как двадцать две ядерные боеголовки. К сожалению, мне нечем доказать вам, что я этого не делал, кроме моих голословных утверждений. Хотя опять же возникает законный вопрос: чем мое слово хуже бредовых измышлений хронического наркомана? Уверяю вас, Каллия, мне вовсе не безразличны жизни невинных людей. Начиная восстание, мы все знали, что погибнут сотни тысяч, если не миллионы, но я всегда старался сделать все возможное, чтобы свести потери к минимуму. Свобода и независимость — великие идеалы, но даже за них я никогда бы не стал платить столь дорогой ценой. Если бы я так поступил, то покрыл бы позором не только свое имя, но и все наше движение.

Зачарованная успокаивающими модуляциями его безупречно поставленного голоса, Каллия уже готова была поверить в искренность Ободи. Но стоило ей увидеть играющую у него на губах циничную усмешку и исполненный холодного презрения взгляд, как все иллюзии моментально рассеялись. Они сидели неподвижно: Каллия — опустив глаза, чтобы скрыть овладевшую ею ярость; Ободи — наоборот, наблюдая за ней неотрывно и пристально, как кот за мышью. Так прошло несколько долгих, томительных секунд.

Каллия тяжело вздохнула и подтянула правую ногу, намереваясь встать, но в последний момент успела заметить, как Ободи, стоя на коленях, повторил ее движение. Она успела отклонить голову на несколько сантиметров, и удар пяткой угодил ей не в переносицу, куда был нацелен, а в недавно сросшуюся ключицу, перебитую миротворческой пулей во время сражения за казармы. Развернувшись на девяносто градусов, Каллия повалилась на спину и, используя инерцию толчка, стремительно перекатилась на живот, одновременно выплюнув в ладонь прилепленную к небу заначку — цельнопластиковый однозарядный игломет. При сканировании миниатюрное оружие подавало тот же сигнал, что и десны, а керамическая разрывная пулька имела частотную характеристику зуба. Размерами она не превышала ноготь мизинца, но тысячи мономолекулярных пластинок, на которые разделялся заряд в момент выстрела, могли порвать в клочья дюжину человек на расстоянии пяти метров.

Но Ободи был начеку. Пружинисто вскочив на ноги, он одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и большим пальцем ноги как-то очень легко и незаметно прикоснулся к правому локтю девушки. Каллия почувствовала что-то вроде короткого электрического разряда, и рука ее резко онемела. Ободи двигался с такой умопомрачительной скоростью, что она даже не успела заметить, как он подхватил выскользнувшее из раскрывшейся ладони оружие. Девушка снова перекатилась на спину и вскинула руку, но в ней уже ничего не было.

Ободи отступил назад, разглядывая конфискованный трофей.

— Какая интересная игрушка! — с притворным восхищением в голосе заметил он. — Никогда такой раньше не видел. На чем бы ее испытать, как вы думаете, мадемуазель Сьерран?

Каллия уже поняла, что сейчас произойдет, и закрыла глаза, готовясь к смерти. Но у Ободи, видимо, имелись другие планы на этот счет. Он навел дуло смертоносного оружия на ноги девушки и нажал кнопку спуска. Каллия пронзительно вскрикнула и потеряла сознание.

В тот же миг дверь за ее спиной свернулась, и в комнату ворвались двое охранников с лазерными карабинами наперевес. Мгновенно оценив обстановку, они опустили стволы и вопросительно уставились на шефа. Тот скользнул взглядом по окровавленным клочьям изорванной плоти и небрежно махнул рукой:

— Убрать. И пригласите врача, пусть подштопает. Если выживет, бросьте ее в камеру рядом с тем косоглазым.

Лан Сьерран терпеливо дожидался одиннадцати утра — назначенного сестрой срока. Так и не получив от нее никаких известий, он прошел в молитвенный зал, опустился на колени и вознес молитву за упокой души Каллии Сьерран. Затем отправился разыскивать настоятельницу.

Преподобная мать почивала у себя в келье, сильно утомившись от трудов праведных минувшей ночью. Лан тоже провел ее на ногах, но усталости, как ни странно, совсем не ощущал. Бережно растолкав престарелую женщину, он сказал:

— Прошу прощения за беспокойство, матушка, но мне срочно необходимы сорок бойцов истинной веры, не боящихся умереть.

Ральф Мудрый и Могучий рыскал по информационным каналам вокруг Лэтэм-билдинга, подслушивая, подсматривая и анализируя все, что удалось подслушать и подсмотреть.

В первую очередь его заинтересовал диалог Каллии Сьерран с ее братом, чье присутствие в Храме Эриды послужило главной причиной тому, что он не пожалел усилий для проникновения в храмовую сеть. Особую тревогу Ральфа вызвала произнесенная девушкой фраза, в которой упоминалась его без вести пропавшая подопечная: «Постарайся освободить Дэнис. Она была личным телохранителем Дугласа Риппера, и ее связи могут нам пригодиться на переговорах о капитуляции».

Он и раньше подозревал, что ее прячут где-то в штаб-квартире мятежников, но проникнуть в Лэтэм-билдинг не было никакой возможности. Помимо Кольца, взявшего на себя обеспечение информационной безопасности, дорогу преграждали полчища Вебтанцоров и ангелов, надежно перекрывающие все благоприятные для атаки позиции.

Но если куда-то нельзя долететь на крыльях Хрустального Ветра, еще не факт, что добраться туда невозможно в принципе. Иногда куда полезнее притвориться скромной мышкой, чем гордым орлом.

Мужчина, представившийся Дэнис Кастанаверас как «доктор Дерек», был на самом деле одним из очень немногих оставшихся на Земле профессиональных хирургов. Он прибыл в Лэтэм-билдинг около пяти часов пополудни. Пациентка ждала его в одном из помещений десятого этажа, переоборудованном под операционную. Чтобы избежать чрезмерной потери крови, ее поместили в поле замедления. Доктор подошел к операционному столу, отключил поле и с нескрываемым ужасом уставился на очаровательную женщину, чьи искалеченные ноги от коленей до ступней представляли собой сплошную рваную рану. Он ни разу не осмелился даже намекнуть Ободи, что его профессиональные качества куда больше пригодились бы в полевых условиях, когда трудно или вообще невозможно использовать медботов-хирургов для обработки раненых. Оставалось утешаться тем, что сегодня ему придется иметь дело именно с огнестрельным ранением, хотя, судя по характеру повреждений, нанесено оно было отнюдь не на поле битвы. В распоряжении Ободи имелся целый арсенал медботов последнего поколения — в разбитом на площади полевом госпитале, — но он, очевидно, не хотел утечки сведений об этом «инциденте» за пределы штаб-квартиры повстанцев.

Медленное сканирование обнаружило помимо прочего повторный перелом недавно сросшейся левой ключицы, а в мышцах и костной ткани ниже колен проявились миниатюрные керамические осколки. По всей видимости, по ногам пациентки с близкого расстояния выстрелили из игломета. Сначала доктор Дерек намеревался их просто ампутировать, но после вторичного осмотра решил, что можно, пожалуй, обойтись без крайних мер.

Он вспомнил даже имя раненой — Каллия Сьерран, — хотя видел ее только мельком и всего один раз. Дерек почти не сомневался, что бедняжка чем-то не угодила Ободи, — ему довольно часто приходилось сталкиваться с аналогичными проявлениями жестокой и вспыльчивой натуры предводителя ОДР. Она по-прежнему оставалась без сознания, поэтому хирург не рискнул оперировать под общим наркозом и ограничился местным обезболиванием, сделав один укол в плечо, а второй — в основание позвоночника. Выждал минуту и приступил к работе, начав с тщательной зачистки раны от осколков керамики. Хуже всего обстояло дело с коленями. Обе чашечки превратились в месиво из раздробленных костей и иссеченных связок. Вряд ли она сможет ходить, пока не вырастит себе новые. К сожалению, у него под рукой не имелось ни лаборатории, ни аппаратуры для клонирования утраченных органов.

Осколков оказалось так много, что большую часть времени Дерек потратил на их извлечение. Покончив с этим и убедившись при помощи сканера, что ни одного не осталось, он приступил ко второй фазе операции, оказавшейся намного проще и короче первой. Срезав часть тканей и совместив перерезанные сухожилия, доктор ввел регенерирующий нановирус, продезинфицировал раны и обрызгал быстрозастывающим спреем, образующим псевдокожу. Еще пять минут заняла обработка сломанной ключицы, подвергнувшейся примерно той же процедуре.

Двое персональных телохранителей Ободи стояли у двери, внимательно наблюдая за действиями хирурга. Один из них, японец, появился сравнительно недавно вместе с группой похожих, как близнецы, соотечественников, второй — невысокий и коренастый афроамериканец — прибыл вместе с Дэвидом Занини, электрическим наркоманом, чьему пагубному пристрастию Ободи почему-то потакал. Оба охранника были вооружены ручными мазерами; их ребристые рукояти торчали из расстегнутых кобур на поясах.

— Куда ее теперь? — устало спросил Дерек, стягивая медицинские перчатки.

— В подвал, в третью камеру, — отозвался чернокожий. Доктор кивнул и похлопал по плоской железной макушке медбота-санитара, неподвижно застывшего у стены.

— Команда: заняться пациентом, — приказал он.

Медбот медленно заворочал головой, анализируя команду и обстановку. В помещении четверо людей. Один лежит на операционном столе. Рядом каталка. Очевидно, это и есть его пациент. Робот послушно, приблизился к столу и остановился, ожидая дальнейших указаний.

— Переложи на каталку, отвези туда, куда покажут эти двое людей, и оставайся с пациентом до новых распоряжений.

— Слушаюсь, доктор, — механическим голосом произнес медбот.

Он вывез каталку с бесчувственным телом Каллии Сьерран в коридор и покатил за негром-охранником. Японец следовал сзади. У лифтовой площадки процессия остановилась. Через некоторое время прибыл вызванный грузовой лифт. Медбот очень медленно и бережно, чтобы не потревожить пациента, вкатил тележку в открывшуюся дверь и не менее аккуратно переступил зазор между полом коридора и кабиной подъемника. Однажды, несколько лет назад, одна из его шести тоненьких ножек случайно застряла в щели, и робот очень хорошо запомнил тот неприятный инцидент. Люди тогда просто отломали искореженный сустав, не сумев вытащить его из зазора. Через день ему приделали новый, но потрясение оказалось таким сильным, что медбот потом несколько недель не мог обслуживать пациентов.

Сначала каталка, потом медбот, за ним двое сопровождающих. Такая вот последовательность. Робот остановился, наблюдая за действиями вошедших в лифт людей. Чернокожий стал сбоку от каталки, повернувшись лицом к двери лифта, а желтолицый наклонился к микрофону в стене и произнес:

— Команда: подвал.

Дверь развернулась, и кабина неторопливо поползла вниз. И тут случилась очень странная вещь. Пациент на каталке неожиданно сел, отбросив простыню, прикрывавшую нижнюю часть тела. Медбот автоматически сбалансировал стойку и приподнял пружинное ложе, чтобы скомпенсировать изменение центра тяжести и свести до минимума травматическое воздействие. Пациент наклонился вперед, быстрым движением правой руки выхватил мазер из кобуры стоящего справа сопровождающего, а левой ухватил за воротник и рванул на себя, одновременно впечатав ствол мазера в основание его черепа и нажав на спуск.

«Скверно, скверно, скверно», — сработала сигнальная система в позитронном мозгу медбота, чей пациент только что получил сильный ожог внутренней стороны запястья левой руки. И кости сломанной ключицы наверняка снова разошлись. Неужели пациент не знает, что ему не положено так сильно нагружать левую руку в течение двух суток?

Между тем странные события продолжались. Желтолицый человек, двигаясь с невероятной скоростью, отскочил в дальний угол кабины, успев в прыжке достать свой мазер и выстрелить. Но выстрел пришелся, по счастью, в тело чернокожего человека. А прикрывшийся им пациент направил мазер, отобранный у чернокожего, на желтолицего, нажал на спуск и не отрывал пальца от кнопки, пока в кабине не запахло горелым мясом.

Каллия Сьерран опустила оружие, спихнула на пол кабины мертвое тело охранника и хриплым голосом произнесла:

— Команда: стоп; сигнал тревоги не включать. Лифт остановился, зависнув где-то между третьим и четвертым этажами.

Девушка обессиленно откинулась назад и минуты две просто отдыхала, приходя в себя и приводя в порядок ускользающие мысли. Действие лекарств еще ощущалось, и ей стоило немалых усилий наметить план ближайших действий. Позволив себе еще минуту на расслабление, она повернула голову к микрофону и отчетливо приказала:

— Команда: девятый этаж.

Сбитый с толку медбот все это время стоял без движения, только глазами-линзами вращал, переводя их с мертвых тел сопровождающих на пациента. Впервые в его практике снятый с операционного стола и уложенный на каталку человек, что автоматически придавало ему статус пациента, совершил так много интересных и необычных действий за столь краткий промежуток времени. Если подобный термин вообще применим к роботу, можно было смело утверждать, что медбот заинтригован.

Лифт поднялся до девятого этажа и остановился. Двери свернулись.

— Вывози меня отсюда. Скорее! — потребовал пациент.

Приказ не предваряло слово «команда», но медбот давно усвоил, что многие люди, обретая статус пациента, не всегда способны вразумительно излагать просьбы и пожелания. На всякий случай он трижды прогнал слова приказа через свои логические цепи и все три раза получил на выходе одну и ту же интерпретацию.

Задание следовало выполнять, но возникла новая проблема: сброшенное с каталки тело чернокожего перегородило выход. Медбот отпустил поручень, переступил через труп и вышел в холл, внимательно смотря себе под ноги, чтобы не провалиться в щель. Затем повернулся, подхватил охранника под мышки и попытался поднять. Тяжелый. Тогда он изменил тактику. Вцепился клешнями в ворот и выволок наружу. Когда медбот вернулся, пациент разговаривал с лифтовым компьютером — примитивным устройством, которому все нужно было растолковывать самым подробным образом.

— Слушай меня внимательно, лифт. У нас чрезвычайная ситуация. Понятно? Мне необходимо разместить в твоей кабине срочный груз. Сейчас я отправлюсь за ним, а ты должен меня ожидать и не закрывать двери.

— Слушаюсь, мадемуазель, — ответил лифтовый компьютер.

— Ждать и не реагировать ни на чьи команды, кроме моих, — подчеркнула Каллия.

— Ни на чьи команды, кроме ваших, мадемуазель, — послушно повторил комп.

— Поехали, — приказала она медботу.

— Одну секунду, пациент.

Робот задержался ровно на две секунды, чтобы определить статус сопровождающих, послав ультразвуковой сигнал в нервные узлы сначала первого, затем второго. Пульс отсутствовал. Он повторил запрос. Та же реакция. Оставалось только констатировать, что оба человека приобрели последний статус в списке приоритетов медбота, в отличие от других почему-то определявшийся массой различных терминов: мертвый, испустивший дух, покойный, усопший, труп, кадавр... К сожалению, ни тому, ни другому уже не суждено когда-либо обрести статус пациента.

Весьма довольный тем, что образцово выполнил свои обязанности, ни на йоту не отступив от инструкции, автомат подхватил каталку с пациентом и вежливо осведомился:

— Куда прикажете?

— Налево.

До приобретения здания «Обществом Джонни Реба» весь девятый этаж занимала крупная бухгалтерская фирма, оказывавшая клиентам конфиденциальные услуги, весьма помогавшие последним в непрестанной борьбе с алчностью налогового ведомства. Фирму, естественно, выселили, и Каллия очень надеялась, что большинство помещений на этаже по-прежнему пустует. Удача продолжала сопутствовать ей. В длинном коридоре, пересекающем этаж из конца в конец, никого не оказалось.

— Еще раз налево, — сказала она, завидев нужный поворот.

Каталка остановилась перед запертой дверью бывшего офиса, занимавшего угловую часть этажа, выходящую окнами на восток и юго-восток. Девушка велела медботу развернуть тележку и приставила дуло мазера к электронному замку. Через несколько секунд запирающий механизм «свихнулся» от перегрева, и дверь начала сворачиваться и разворачиваться со скоростью автоматной очереди. Улучив момент, Каллия нажала на спуск. В очередной раз свернувшееся полотно беспомощно дернулось и застыло в этом положении.

Медбот, повинуясь указаниям пациента, подкатил ее к окну. В помещении сохранилась действующая аппаратура связи, но Каллия и не подумала ею воспользоваться, прекрасно понимая, что Кольцо моментально засечет звонок и определит, откуда поступил вызов. Храм Эриды находился в четырех кварталах от Лэтэм-билдинга и был хорошо виден из окна. Не заметив на площади никакой подозрительной активности, она приступила к осуществлению намеченного плана.

Первым делом Каллия проверила заряд. Индикатор на рукояти показывал, что осталось всего сорок два процента мощности. Паршиво. Слишком много израсходовала она на проклятого японского киборга! Ей приходилось во время тренировок на имитаторах соревноваться в скорости с гвардейцами, и следовало признать, что японские аналоги им практически не уступают. До захода солнца оставалось около получаса, но горизонт на востоке уже начал темнеть. Оставалось только надеяться, что в подступающих сумерках храмовые наблюдатели все же сумеют засечь ее сигнал.

Вырезав в стекле аккуратный кружок, Каллия выставила в дыру ствол мазера, навела его на крышу Храма и принялась передавать кодом спидофреников:

«Каллия. Жита».

«Каллия. Жита».

В голографическом кубе напротив без вызова и предупреждения возникло растерянное лицо Джо Тагами. Очевидно, случилось что-то непредвиденное.

— Слушаю тебя, Джо? — спокойно произнес Седон.

— Мистер Ободи, — торопливо заговорил киборг, — только что поступили сведения, что из Лос-Анджелеса в массовом порядке стартуют транспортные шатлы, судя по характеристикам принадлежащие МС. В воздухе уже зафиксировано несколько сотен кораблей. И все они направляются сюда!

— Спокойно, Джо, — прервал японца Танцор. — Сколько у нас времени?

— Двадцать четыре минуты. Не больше.

— А как долго, по-твоему, займет высадка всей десантной группы?

— Если прибегнут к той же тактике, которую использовали для атаки Лос-Анджелеса, шатлы с десантом они пустят тремя или четырьмя волнами. По моим прикидкам, это займет примерно час-час десять.

— Хорошо. Я буду в штабе. А ты пока займись погрузкой ядерных боеголовок на мой корабль. Одну оставь здесь, подготовь к взрыву и установи таймер на час пятнадцать минут. Вторую активируй и нацель на Лос-Анджелес. И поторопись — мы отбываем в Японию через двадцать минут.

— Слушаюсь, мистер Ободи.

— Команда: соединить с Дэвидом, — приказал Седон, как только изображение Тагоми растаяло.

Молодой человек валялся на диванчике. Легкая, счастливая улыбка играла на его губах.

— Дэвид!

Резкий и звонкий, как пистолетный выстрел, звук голоса Седона проник сквозь пелену электрического экстаза. Дэвид дернулся и открыл глаза:

— Да?

— Быстро вставай — и бегом в штаб. Жду тебя там. К нам приближается армада миротворческих шатлов с десантом. Времени почти не осталось.

— Бегу, мистер Ободи.

Седон не стал тратить ни секунды на сборы. По большому счету, ничего ценного во всем здании, за исключением его собственной персоны, не было. Он выскочил в дверь, жестом приказал телохранителям следовать за ним и помчался к лифтам.

У Дэвида Кастанавераса процесс подготовки к эвакуации занял чуть дольше — ровно минуту, в течение которой он кайфовал по максимуму, заряжаясь на будущее. Отсчитав шестьдесят секунд — одна тысяча один, одна тысяча два, одна тысяча три... — он с сожалением отсоединил контакт и спрятал генератор экстаза в карман. На секунду задержался у зеркала, придирчиво оглядев свое отражение. Побритый, постриженный, причесанный, в новеньком костюме с иголочки и надраенных ботиночках, — одним словом, все как у людей.

Пора.

Он выбежал в коридор. Уолдос-охранник встрепенулся, вскочил и большими скачками пустился вдогонку, как верный охотничий пес за хозяином. У лифта Дэвида поджидали два умопомрачительно вежливых японца-киборга, держа двери открытыми. Весьма предусмотрительно с их стороны! Он влетел в кабину, на ходу мысленно приказав тому, что справа, уничтожить уолдоса. Киборг среагировал на команду и сорвался с места с такой скоростью, что лицо Дэвида обдало ветерком.

Автомат и полуавтомат с грохотом и скрежетом столкнулись. Молодой человек не стал дожидаться исхода сражения. «Ты со мной», — бросил он второму японцу, а вслух произнес:

— Команда: последний.

Лифт стремительно понесся вверх. Дэвид мельком оглядел замершего в ожидании телохранителя и послал в его мозг короткий импульс: «Убить всех, кто окажется на крыше».

Двери открылись. Оба пассажира вышли на глухую площадку с лестницей, ведущей на крышу. Дэвиду почему-то вспомнился тот день, когда он спускался по этой же лестнице, направляясь на роковую встречу с Ободи. Он пропустил киборга вперед, а сам остался на площадке. Послышался одиночный выстрел, а спустя несколько секунд в проеме люка показалось скуластое лицо японца. В лацкане пиджака зияла дырка с опаленными краями, но серьезных повреждений он, судя по всему, избежал. Дэвид поднялся по лестнице и осмотрелся. Мертвецов в поле зрения не наблюдалось — киборг, вероятно, сбросил их вниз. На стоянке три аэрокара. Он обратился к телохранителю:

— Какая из этих моделей самая быстрая?

— "Чандлер-тысяча семьсот девяносто", — услужливо подсказал японец. — Максимальная скорость — двести семьдесят миль в час.

— Компьютер автопилота закодирован?

— Да.

— Пароль знаешь?

— Да. «Свобода семьдесят шесть».

— Отлично. У тебя семья есть?

— Да. Мать, младший брат и сын.

"Знай, что вся твоя семья мертва, — перешел Дэвид на мысленную речь. — Мистер Ободи изнасиловал твою мать, совершил противоестественный половой акт с твоим братом и заставил твоего маленького сына сделать ему минет. А потом убил их всех с... с садистской жестокостью, — закончил он штампованной формулировкой, потому что ничего более оригинального в голову не пришло.

Лицо киборга исказила гримаса боли и гнева.

— Мистер Ободи убил моего сына! — зарычал он, стиснув кулаки.

— Да. Он это сделал. Ободи сейчас в штабе, на третьем этаже. Спасибо за помощь. Ты свободен.

Отвернувшись от японца, он подошел к машине и произнес:

— "Свобода семьдесят шесть". Команда: опустить верх.

Пластик крыши с тихим шорохом свернулся назад. Дэвид запрыгнул на обтянутое коричневой искусственной кожей заднее сиденье и откинулся на спинку. Над океаном догорал закат, пламенея багрянцем в центре и отбрасывая в обе стороны вдоль горизонта розовые стрелы. Дэвид впервые наблюдал подобное зрелище и был буквально потрясен. Помедлив секунду, он приказал бортовому компу:

— Правь на юг и держись так близко к земле, как только сможешь. Пока солнце не зашло, не отклоняйся далеко от берега, — хочу еще немного полюбоваться на закат. Потом свернешь в горы. Задание понял?

— Да, мсье.

Заработали двигатели, машина взмыла вверх, зависла на миг над крышей на воздушной подушке и нырнула вперед, стремительно наращивая скорость. Дэвид даже не оглянулся, наслаждаясь феерической картиной и стараясь не вспоминать о том, что оставил за спиной. Ободи вселял в него такой животный страх, что он никогда бы не решился на бегство. К счастью, вероломная атака нарушивших перемирие миротворцев отвлекла его и дала Дэвиду шанс незаметно улизнуть. Но не дай бог снова угодить в лапы Ободи! Страдания заключенного в подвале Двана проецировались в его сознание даже сквозь непроницаемый для других раздражителей кокон электрического экстаза. Кроме того, он был убежден, что во второй раз Ободи не станет воздействовать на его сознание Истинной Речью.

Неплохой метод, кстати говоря. Он где-то научился обращаться с обычными словами почти столь же эффективно, как сам Дэвид со своим Даром. Нет сомнения, что он смог бы без труда подчинить своей воле любого... за исключением Кастанавераса, вот уже семь лет пытающегося побороть непреодолимое влечение к проклятой «проволоке».

Дэвид уже забыл о своей сестре, томящейся в заключении в покинутом им здании. Сама мысль о том, что она увидит его и узнает о его пристрастии, вызывала неприятие на таком глубинном уровне, что он раз и навсегда запретил себе вспоминать о ней.

И не вспоминал.

Восход оказался еще более величественным зрелищем, чем закат.

Они пересекли площадь перед зданием за полчаса до захода солнца — два отделения эризианцев-добровольцев. Легко миновали оба пропускных пункта; дежурившие в кордонах бойцы, узнав Дана, пропускали их беспрепятственно. Но уже на входе возникла первая заминка. Пожилой повстанец из ОДР в камуфляже с полковничьими нашивками преградил дорогу молодому лейтенанту.

— Куда претесь? — грубо спросил он, с подозрением оглядывая до зубов вооруженных солдат.

— Разве вы не в курсе, сэр? — театрально удивился Лан.

— Нет, — коротко отрезал член ОДР.

— Нам приказано конвоировать заключенных. Их куда-то переводят.

— Первый раз слышу, — не скрывая неприязни, отозвался полковник.

Лан уставился на него, как на диковину.

— Тогда почему бы вам не связаться с начальством и проверить, сэр? — осведомился он с легким презрением в голосе.

— Ладно, попробую, — неохотно согласился старший офицер. — Оставайтесь на месте.

Он отступил на шаг, не поворачиваясь спиной и не сводя глаз с молодого человека и его сопровождающих.

И в этот момент с неба свалилось тело.

Оно глухо шмякнулось об асфальт метрах в двадцати правее парадного. Все, кто находился на площади, застыли в немом изумлении. Даже подозрительный полковник повернул голову и вытянул шею, пытаясь разглядеть, что случилось.

Лан коротким взмахом руки вогнал спрятанный в рукаве нож в горло полковнику и ловко подхватил агонизирующего под локоток. Со стороны могло показаться, что они ведут между собой доверительную беседу.

— Да заберите же его у меня, — прошипел он сквозь зубы. — Скорее!

Стоявший рядом с ним дюжий эризианец мгновенно подхватил полковника, и секунду спустя тот исчез в толпе бойцов. «Каллия!» — мелькнуло в голове Лана, но он уже ничем не мог помочь сестре. Оставалось только выполнить данное ей обещание. Он проскользнул в холл, где у лифтов собралось с полдюжины ожидающих. Некоторые оборачивались, почуяв неладное. Мимоходом отметив, что среди них нет ни одного члена его организации, Лан решил, что честность — лучшая политика.

— Эй, что происходит? — закричал он. — Там сейчас кто-то с крыши свалился!

Еще один повстанец — на этот раз в чине майора — шагнул ему навстречу. Их разделяло не больше десяти шагов, когда Лан сорвал с плеча карабин, уже установленный на автоматическую стрельбу, и открыл огонь. Этому приему научила его сестра. Чуть присев на полусогнутых ногах, он плавно повел стволом слева направо, не отрывая пальца от спускового крючка. Тело майора, пораженное сразу несколькими разрывными пулями, буквально растаяло, превратившись в груду тряпья и костей в расплывающейся на мраморном полу луже крови. Остальные выглядели не столь впечатляюще, но в живых не осталось никого.

Следуя заранее разработанному плану, сорок добровольцев ринулись в холл. Первое отделение рассредоточилось по периметру, заняв позиции у парадного, лифтов и запасных выходов. Эти двадцать эризианцев готовы были ценою жизни прикрыть своих товарищей, которым предстояло решить куда более сложную задачу.

— Держитесь, парни! — напутствовал их Лан, устремляясь вверх по пожарной лестнице во главе второго отделения.

Даже в захваченном повстанцами городе еще можно было в экстренных случаях вызвать такси — при условии, что у вас хватит фантазии запудрить мозги компу-диспетчеру. У Ральфа Мудрого и Могучего эта процедура особых затруднений не вызвала. Перехватив управление, он заставил автопилота курсировать вдоль фасада Лэтэм-билдинга, держась на безопасном расстоянии от него. Было бы проще летать по кругу, но повстанцы могли запросто открыть огонь по любой цели, появившейся над океаном, поэтому Ральфу пришлось прибегнуть к более сложному методу.

Оптическая система бортового компьютера оставляла желать лучшего, но он нашел поблизости несколько других источников визуальной информации — главным образом видеокамеры платных телефонных автоматов. Они тоже никуда не годились, но, если интерполировать все поступающие данные, картинка выходила вполне приемлемая. К сожалению, ни одна из них не работала в инфракрасном режиме, поэтому Ральф только минут через двадцать обратил внимание на мигающее тепловое пятно в одном из окон девятого этажа. Ему потребовалась сотая доля секунды, чтобы взвесить все «за» и «против», после чего он решительно направил такси к восточной стене здания и приказал зависнуть метрах в сорока от источника излучения.

Бинарный код с секундным модуляционным интервалом! Будь Ральф человеком, он просто не поверил бы своим глазам. Но ИРы отличаются завидным прагматизмом, и факты для них важнее эмоций. Мгновенно перебрав все хранившиеся в его памяти бинарные коды, начиная с применявшихся на заре компьютерной эры и заканчивая базисными программами параллельных мультипроцессоров, он так и не сумел расшифровать передачу. Одно было ясно: вел ее человек, потому что ни одно электронное устройство в принципе не могло работать столь ужасающе медленно. Пришлось обратиться за помощью в базу данных публичной библиотеки. Азбука Морзе, семафор, телетайп, Код спидофреников... Спидик. Этот довольно простой способ придумали спидофреники, чтобы общаться между собой, мигая фарами, потому что все остальные средства связи контролировались миротворцами. Теперь расшифровать послание было проще простого:

«Каллия. Жита».

«Каллия. Жита».

Несколько смущала буква "т" в слове «жита», но Ральф решил, что Каллия Сьерран просто перепутала ее с буквой "в". Ничего удивительного — мать девушки казнили в 63-м, и вряд ли у нее впоследствии так уж часто возникала необходимость пользоваться кодом спидофреников.

Призрак из Лос-Анджелеса передал предупреждение: до высадки первой волны миротворческого десанта в Сан-Диего осталось пять минут.

Ральф принял решение. Сама по себе женщина по имени Каллия Сьерран ничего для него не значила, но, если он поможет ей, есть шанс, что она поможет ему найти и освободить Дэнис. Удерживая машину на том же уровне, он просигналил фарами:

«Помощь идет».

«Помощь идет».

И на полной скорости направил аэрокар к окну.

Звуки перестрелки за дверью. Затем повелительный голос Лана:

— Всем отойти!

Дэнис забилась в угол и закуталась в матрас. Короткая очередь, и дверь из армированного пластика рассыпалась на мельчайшие фрагменты. Как только осколки перестали барабанить в стены и потолок, девушка отшвырнула матрас и бросилась к двери. Лан, ни о чем не спрашивая, сунул ей лазерный «Эскалибур-IV», подхватил под руку и повлек в коридор, успев шепнуть на ходу:

— Рад тебя снова видеть, крошка. Может, как-нибудь поужинаем вместе?

Дэнис мельком оглядела разбросанные на полу трупы. Четверо повстанцев из ОДР в камуфляжной форме и один в штатском — из труппы Лана. Остальные эризианцы толпились в дальнем конце коридора — идеальная мишень для опытного бойца, которому хватит десяти секунд, чтобы положить их всех автоматной очередью. Одно слово, дилетанты, а дилетантов Дэнис никогда не уважала. Пятна крови и ошметки человеческой плоти покрывали стены и пол.

— Ты знаешь, где Каллия?

— Нет. А что с ней?

Вместо ответа Лан навел ствол на замок соседней камеры. Дэнис схватила его за руку:

— Постой, что ты делаешь?

— Я ищу сестру. Если она жива, то должна быть где-то здесь. Она пыталась убить Ободи.

— Только не стреляй. Это ведь не настоящие тюремные камеры, а обычные кладовые. Попробуй лучше просто открыть.

— Хорошо, сейчас проверим, — нехотя согласился Лан, прикладывая ладонь к наружному запирающему устройству, и был несказанно удивлен, когда дверь послушно свернулась.

Пусто.

Они пошли дальше, проверяя камеру за камерой. Роберт отыскался в третьей по счету от той, где содержалась Дэнис, Дван — в четвертой. Больше заключенных не оказалось. Лан несколько секунд тупо вглядывался в пустое пространство последней, потом резко развернулся на каблуках и направился к выходу. Проходя мимо Дэнис, замедлил шаг и тихо сказал:

— Миротворцы нарушили перемирие и собираются атаковать Сан-Диего. Они будут здесь минут через десять-пятнадцать. Постарайтесь выбраться отсюда как можно быстрее. Я бы вас проводил, но у меня еще осталось одно неотложное дельце. Удачи вам. Прощай, Дэнис.

Он перешел на бег и скрылся за поворотом. Нестройная толпа бойцов «Эризиан Клау» последовала за своим предводителем. Дван, Роберт и Дэнис остались одни. Старый японец огляделся по сторонам и неодобрительно покачал головой.

— Вот к чему приводит война, — заметил он, встретив вопросительный взгляд девушки и жестом указывая на обильно запятнавшую стены кровь. — Плохое Убийство. Неправильное.

В такси никого не было.

Каллия тревожно всматривалась в глубь пустого салона, и в этот момент верх машины свернулся, как будто приглашая ее занять место пассажира.

Она не чувствовала ног, а левое плечо пронзала обжигающая боль. В нормальном состоянии она перепрыгнула бы с подоконника в аэрокар без труда и раздумий, но сейчас...

Индикатор мазера показывал шесть процентов. Каллия перевела оружие на максимальную мощность и двумя крестообразными движениями разрезала стекло по диагоналям. Если верить счетчику, оставалось еще два процента, но мазер уже не отзывался на прикосновение к спусковой кнопке.

— Медбот! — позвала девушка.

Робот все это время держался в стороне, жадно впитывая впечатления, но не понимая и десятой доли происходящего. Стоп, что это? Кажется, его подопечному снова потребовалась помощь.

— Слушаю вас, пациент!

— Помоги мне подобраться поближе к подоконнику. В позитронном мозгу автомата сработал сигнал тревоги.

— Я не могу исполнить вашу команду, — сообщил он.

— Почему?

Абсолютно бессмысленный вопрос пациента в очередной раз напряг логические цепи медбота. После короткой паузы он выдал показавшийся наиболее приемлемым ответ:

— Самоубийство — это не самый лучший способ решения проблемы избавления от физических страданий. Связанные с вашим статусом неудобства временны и исчезнут по мере излечения вашего организма. Подумайте, пожалуйста, о том, как прекрасен этот мир, который вы...

— Заткнись, идиот! — грубо оборвал его чрезвычайно возбужденный пациент. — Я вовсе не собираюсь выбрасываться из окна. Я только хочу перебраться в такси, которое висит рядом с ним. Вот оно, сам посмотри.

Медбот направил свои глаза-линзы за окно, где и в самом деле парил желтый, с традиционными шашечками на борту аэрокар. Похоже, пациент не галлюцинирует, а находится в здравом рассудке.

— Прошу прощения, я неправильно истолковал ваши намерения, пациент, — извинился робот и принялся за дело.

Он придвинул каталку вплотную к окну и уперся в пол всеми шестью конечностями, чтобы удержать ее в фиксированном положении. Под ударами рукояти мазера гласситовое стекло трескалось, но держалось. Пациент в отчаянии вцепился левой — поврежденной. — рукой в подоконник, чтобы хоть таким способом увеличить размах и силу удара. Чувствительная нервная система медбота не смогла вынести подобного надругательства пациента над собственным телом.

— Постойте! — Автомат торопливо удлинил телескопические суставы, отчего его рост увеличился почти на полметра, отпустил поручень каталки и приблизился к окну. — Позвольте вам помочь.

Пациент смерил его очень странным взглядом и тихо проговорил:

— Команда: разбить стекло и удалить осколки из нижней части рамы.

Еще одно захватывающее приключение. Медботу никогда прежде не доводилось разбивать оконные стекла, чтобы обеспечить пациенту выход наружу. Хотя сама процедура представлялась элементарной — механическое воздействие на гласситовое стекло рано или поздно должно привести к его разрушению. Он сложил клешню-манипулятор в подобие кулака и нанес короткий щелчок по свободному от трещин участку поверхности. Сеть трещин слегка расширилась. Проследив за направлением их распространения, медбот произвел следующий удар в строго определенную точку. Рассыпавшись на мелкие кусочки, стекло вывалилось наружу.

— Стекло разбито, осколков нет, — дол ожил автомат. — Вы удовлетворены, пациент?

— Спасибо! — прошептала Каллия и высунула голову в окно. — Кто это? негромко окликнула она ожидающее такси.

— Ральф, — тут же откликнулся приятный мужской голос.

— Послушайте, Ральф, — торопливо заговорила девушка, — я серьезно ранена и не сумею устоять на ногах. Вы можете подогнать машину вплотную?

Аэрокар дернулся, приблизился на несколько десятков сантиметров и остановился примерно в метре от окна. Мощный поток воздуха ударил ей в лицо.

— Ближе не получается, турбодвигатели не позволяют, — сообщил Ральф. — А если я уменьшу тягу, машина провалится вниз.

— У меня действует только одна рука. Я не сумею преодолеть даже этот проклятый метр! Вы не могли бы связаться с Храмом и вызвать подмогу?

— Миротворческие транспорты с десантом вылетели из Лос-Анджелеса пятнадцать минут назад и очень скоро появятся здесь. У вас нет другого выхода, Каллия Сьерран, кроме как перебраться в такси прямо сейчас.

— Вам известно мое имя? Откуда?

— Мне многое известно. Вы дочь Энджел де Лутц, сестра Дана Сьеррана и подруга Дэнис Даймары. Но если вы через две минуты не окажетесь в салоне, я буду вынужден покинуть вас.

— Кто вы такой, Ральф?

— Искусственный Разум. Мое имя Ральф Мудрый и Могучий. Друг Дэнис и Трента Неуловимого, чьим Образом я был несколько лет назад. И я последняя ваша надежда. Если хотите жить, думайте быстрее. Осталось полторы минуты.

Каллия облизала пересохшие губы. Неожиданно в голове вспыхнула безумная идея. Она повернула голову и позвала:

— Медбот!

— Слушаю вас, пациент\ — немедленно откликнулся автомат.

— Помоги мне перебраться в машину.

Роботу хватило доли секунды, чтобы проанализировать свои возможности. В программу его обучения входило множество приемов оказания помощи престарелым и утратившим способность самостоятельно передвигаться пациентам. В частности, укладывать их в ванну и извлекать из нее, поддерживать во время подъема или спуска по лестнице, переворачивать с боку на бок в постели и даже ловить и подхватывать при падении. Пожалуй, полученное задание не потребует от него никаких других действий, кроме предусмотренных программой в этих и других стандартных случаях.

— Як вашим услугам, пациент, — ответил он и снова приблизился к окну, чтобы оценить ситуацию визуально.

Прежде всего он определил пространственные параметры. Такси отделяло от стены здания расстояние, колеблющееся в интервале от 109 до 113 сантиметров. Медбот отошел от проема, отодвинул каталку немного назад и вернулся на прежнее место. Затем увеличил свой рост до максимума, выдвинул вперед все три передние конечности и намертво вцепился клешнями в края оконной рамы. Верхний стояк находился слишком высоко и был недоступен даже для основной «руки», поэтому он ухватился ею за левый — рядом со вспомогательной — и начал подтягиваться.

Подъем давался нелегко. Хотя сервомеханизмы медбота были рассчитаны на поднятие значительно большей тяжести, чем его собственный вес, расположенная под неудобным углом точка опоры не позволяла ускорить процесс. Как только его нижние конечности оказались на уровне подоконника, он начал выворачиваться, одновременно вытягивая их вперед, пока все шесть не закрепились по краям толстого деревянного бруса шириной около фута.

— Хороший мальчик, — чуть слышно произнес пациент.

Робот переключил внимание на аэрокар, который то относило от окна на несколько сантиметров, то вновь подталкивало к ней. Рассчитав периодичность колебаний, он разжал клешни, дождался очередного минимума амплитуды и резко подался всем корпусом в пустоту, вытянув до предела передние манипуляторы. Корпус машины от толчка качнулся вниз, и две нижние опоры робота соскользнули с подоконника. Но мощные турбины такси быстро восстановили равновесие, и медботу удалось зафиксировать на боковой дверце сначала основную, а затем и вспомогательные клешни. Выждав несколько секунд, чтобы убедиться в прочности захвата, робот отцепил центральную «руку», изогнул ее за спину и галантно предложил:

— Держитесь за мой манипулятор, пациент, и я перетащу вас в салон.

Каллия завороженно наблюдала за каждым этапом операции, испытывая что-то вроде благоговейного трепета. Слова медбота вывели ее из ступора. Она наклонилась вперед, вытянула правую руку и ухватилась за клешню. Эластичные металлопластиковые «пальцы» цепко сомкнулись вокруг ее кисти и медленно, сантиметр за сантиметром, потащили через импровизированный мостик. Переползая через подоконник, Каллия оперлась на него левой рукой. Движение тут же прекратилось, и медбот строгим голосом сделал ей замечание:

— Вы не должны пользоваться этой рукой, пациент. Ей необходим полный покой в течение сорока восьми часов.

Реакция робота показалась ей настолько дикой и неуместной в данной ситуации, что девушка чуть не расхохоталась. Но делать было нечего, и руку пришлось убрать. Перетягивание возобновилось.

Порывы ветра хлестали ей в лицо. Аэрокар, как назло, опять повело вниз, когда к весу робота присоединилась дополнительная нагрузка в виде ее собственного тела. Чтобы компенсировать баланс, Ральф увеличил тягу, и ветер сразу усилился. Каллия зажмурилась и вдруг начала все быстрее и быстрее соскальзывать куда-то вниз. Вскрикнув от страха и неожиданности, она поспешно открыла глаза и увидела прямо под собой широкое переднее сиденье. Медбот разжал клешню, и она рухнула лицом вниз в спасительный салон, успев, правда, в последнее мгновение выставить перед собой здоровую руку, что позволило ей смягчить толчок и избежать новых травм. С трудом извернувшись из неудобного положения, девушка уселась и первым делом застегнула ремни безопасности. Потом повернулась к медботу, горизонтально растянутому между окном и машиной...

И в этот момент аэрокар, натужно взревев двигателями, оторвался от стены небоскреба и помчался прочь, набирая скорость. Робот повис на дверце, отчаянно цепляясь за ее край, но его так сильно раскачивало, что обе вспомогательные клешни уже соскочили, да и последняя грозила разжаться в любую секунду. Движимая неодолимым порывом, Каллия протянула левую руку и в самое последнее мгновение успела схватить медбота за центральный манипулятор.

— Прекратите! — рявкнул Ральф. — Это всего лишь безмозглый автомат. Отпустите сейчас же!

Робот весил никак не меньше взрослого человека. Что-то хрустнуло, и плечо девушки пронзило острой болью.

Медбот впервые оказался так высоко над землей. С нескрываемым интересом обозревая окрестности, он посмотрел вверх и тут же вздрогнул от зазвеневшего в голове тревожного сигнала.

— Бросьте меня, пациент! — закричал он, усилив до предела громкость своей акустической системы. — Вы не должны напрягать эту руку. Бросьте немедленно!

До крови закусив губу и не обращая внимания на боль и рвущиеся связки, Каллия рывком перевалила робота через борт. Автомат плюхнулся ей на колени. Слава богу, что она не чувствовала своих ног, иначе наверняка потеряла бы сознание.

— Вы плохой пациент! — отругал ее медбот. — Очень плохой. Я вынужден доложить доктору о вашем поведении, никак не совместимом со статусом пациента.

У Каллии хватало других проблем, л полет продолжался в обоюдном молчании. Но неугомонный робот уже начал прикидывать, какую помощь он может оказать пациенту, находясь в столь неудобной и неподобающей позе. Его оптические сенсоры упирались в жесткую кожу переднего сиденья, а задние конечности свисали над бортиком. Логические цепочки ожили...

— Ральф, вы видели, что он сделал? — прошептала девушка.

— Не вижу ничего особенного, — проворчал ИР. — На то он и медбот. А вы чего ожидали?

Каллия ничего не ответила, потому что провалилась в беспамятство.

Робот снова забеспокоился. Пациент определенно нуждался в его услугах. Между сиденьем и рулевой колонкой имелось свободное пространство, но он сомневался, достанет ли манипуляторами...

— Подтяни задние ноги и обопрись ими на сиденье, — посоветовал Ральф. — Сократи их длину до миниума. Теперь медленно поднимись и упрись спиной в левый передний угол между дверцей и лобовым стеклом. Повернись лицом к пассажиру. Левым вспомогательным манипулятором расстегни на нем один из ремней безопасности. Оберни его вокруг своего основного манипулятора и снова пристегни.

«Какой умный комп» — восхитился медбот, обретя благодаря его советам, устойчивое равновесие. Наконец-то он мог приступить к выполнению своих функций. Беглый осмотр пациента сразу выявил, что тому необходимо срочно ввести обезболивающее, противовоспалительное и успокаивающее. Порывшись в аптечке, медбот выбрал соответствующие препараты и занялся ликвидацией последствий безответственного поведения доставшегося ему пациента.

Аэрокар летел на восток.

28

Дван смотрел прямо перед собой пустыми, остановившимися глазами.

В физическом отношении он выглядел нормально и стоял прямо, не прикасаясь спиной к стене, у которой его удерживали широкие пластиковые ремни, охватывающие щиколотки и запястья. Дэнис не стала тратить на них времени. Уж если такой здоровяк, как Дван, не смог их разорвать, ей и подавно не под силу. Роберт, стоя в дверях с лазерным ружьем, подобранным рядом с телом одного из убитых охранников, покачал головой и сказал:

— Он невменяем, Дэнис. Оставь его, и пойдем отсюда.

— Черта с два! — огрызнулась девушка и вскинула свой «Эскалибур-IV». Луч прошел сквозь монополимерные ремни так близко к коже, что на ней вскипели волдыри. Освободившийся пленник уронил руки и качнулся вперед. Дэнис шагнула к нему и помогла удержаться в вертикальном положении, бросив через плечо: — Он бы меня никогда не оставил.

— Зато обо мне точно бы не вспомнил, — проворчал японец себе под нос.

— Уильям! Дван!

Никакой реакции. Он самостоятельно держался на ногах, но никаких осмысленных действий не предпринимал. Дэнис несколько раз хлестко ударила его по щекам, но и этот проверенный способ ни к чему не привел.

— Моя дорогая девочка, у нас нет времени на эти глупости, — мягко сказал Роберт. — Я не шучу.

Дэнис на мгновение застыла. Она не могла бросить Дивейна, но не была уверена почему... Внезапно ее осенило. Теперь она точно знала, что от нее требуется и как это сделать. Отступив на шаг, девушка в упор взглянула в остекленевшие глаза великана и заговорила на чистейшем, без примеси акцента, шиата:

— Слушай меня, Дван из клана Джи'Тбад. Я Танцор Пламени. Дван вздрогнул, встряхнул головой и секунду спустя ответил на том же языке:

— Я слышу тебя, госпожа. И я к твоим услугам.

— Во имя твоего Посвящения я требую, чтобы ты присоединился ко мне и следовал за мной, куда бы я ни приказала. Ты Защитник, слуга живого Пламени. Готов ли ты посвятить жизнь Служению Ему?

— Готов! — прошептал Дван.

— Готов ли ты убивать ради Него?

— Да.

— Готов ли ты умереть ради Него, если потребуется, и продолжать жить, даже когда жить станет невмоготу?

— Як твоим услугам, госпожа моя, — медленно повторил Защитник.

— Тогда за мной. И не медли!

Она повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Окаменевшее лицо Роберта без слов подтвердило ее уверенность в том, что Дван идет следом. Все трое осторожно двинулись по коридору в сторону пожарной лестницы. Дван замыкал цепочку. Дэнис обернулась и тихо сказала наставнику:

— Видишь? Это было совсем нетрудно.

Почуяв запах дыма, Лан предостерегающе поднял руку.

Группа остановилась в пролете лестницы между вторым и третьим этажами. Из-за закрытых дверей бокового выхода доносились отдаленные звуки перестрелки. Он жестом приказал всем соблюдать тишину, бесшумно поднялся на площадку, вспомнил совет Дэнис и приложил ладонь к сенсору электронного замка.

На этот раз не сработало.

— Черт! Дайте кто-нибудь мазер, — прошептал Лан, протягивая назад руку; ему передали требуемое оружие, и он присел на корточки перед дверью, напряженно прислушиваясь к происходящему внутри.

Очередь. Тишина. Еще очередь. Опять тишина. Выждав момент, когда стрельба возобновилась, Лан приставил дуло мазера к замку и нажал на спуск. Ничего не произошло. Тогда он повел лучом вокруг запирающего устройства. Где-то на полпути луч перерезал участок цепи, контролирующий память. Дверной пластик внезапно «вспомнил» о своих функциях и свернулся так быстро, что звук походил на выстрел. Если кто-то услышал... Лан скривился.

Дверь открылась в заканчивающийся тупиком пустой коридор. Справа вновь послышалась перестрелка. Лазерный луч скользнул по стене и тут же исчез, прорезав в светящейся краске длинный дымящийся шрам в каком-нибудь полуметре от головы Лана.

И опять тишина.

Он на миг пожалел, что не захватил с собой зеркала. Сделал глубокий вдох и осторожно высунулся из проема, выставив перед собой ствол автомата. В дальнем конце правого прохода раньше находился филиал адвокатской конторы «Гринберг и Басе», а сейчас размещался штаб повстанцев. На лифтовой площадке спиной к Лану залег за перевернутым офисным столом какой-то человек, в котором он, присмотревшись, с удивлением опознал японца-киборга, одного из шестерки личных телохранителей Ободи. Его строгий деловой костюм превратился в тлеющие лохмотья; ствол лазерного ружья у него в руках светился вишневым от перегрева.

В снаряжении возглавляемой Ланом группы имелось два «обреза», предназначенных для борьбы с гвардейцами. Он подал знак, чтобы ему передали один из них, и ловко поймал в воздухе брошенный помповик. Закинул за спину свой автомат, перехватил поудобнее приклад лазера, дождался очередной паузы, выскочил в коридор и навскидку влепил заряд в спину киборга. У японских моделей не было под кожей сетки сверхпроводников, как у гвардейцев, но на эффективность «обреза» это нисколько не повлияло. Хватило одного выстрела, чтобы японца разнесло на куски.

Лан отступил назад, сложил ладони рупором и во всю глотку закричал:

— Это Лан Сьерран! Не стреляйте!

Сунув руку в карман, он извлек ручную гранату, активировал взрыватель и плотно зажал ее в кулаке. Затем снова вышел в коридор, жестом приказав приверженцам Эриды следовать за ним. Лазер он по-прежнему держал в руке, но ствол направил в потолок.

— Стой! — прогремел властный голос. — Это ты, Лан?

— Да, Джо, это я.

Узнав по голосу Джо Тагоми, Лан продолжал двигаться вперед в сопровождении двух десятков смертников.

— Стой, я сказал! — повторил Тагоми. — Какого черта ты здесь делаешь, парень?

— Решил выяснить, что происходит. Внизу стреляют, моя сестра куда-то пропала, и никто не знает, что с ней случилось. Хотел зайти в штаб, а тут ваш же человек по своим палит. Пришлось его приструнить, ты уж извини. Слушай, Джо, где Ободи? Мне необходимо с ним поговорить. Миротворцы вот-вот приземлятся, а мы не получили никаких инструкций насчет эвакуации.

— Ладно, пошли со мной, — нехотя сказал Тагоми после паузы. — Оружие и своих людей оставь здесь.

Лан осторожно опустил на пол свой «обрез», присовокупил к нему автомат и медленно выпрямился. Ладонь вспотела, и граната заворочалась в ней, норовя выскользнуть, как мокрый обмылок. Приказав эризианцам дожидаться его, он двинулся вперед, кожей ощущая направленные на него стволы охранников. Мышцы живота свело болезненным спазмом. Когда до Джо Тагоми, стоящего в дверях штаба, осталось метров десять, тот скомандовал:

— Руки на голову!

Дан с облегчением выполнил приказ. Правую руку поднял первой, втиснув мячик гранаты в ямочку между шеей и основанием черепа, а левой накрыл ее крест-накрест.

Двое дюжих членов ОДР вынырнули из-за спины Джо, ухватили Лапа за камуфляжку и грубо впихнули в помещение.

Они медленно поднимались по лестнице.

На площадке первого этажа Дэнис притаилась за косяком двери, прикрывая высунувшегося в коридор Роберта. Снаружи, со стороны площади, периодически доносились звуки стрельбы, здесь же все было тихо, как на кладбище. За боковым окном сгущались сумерки.

Прижимаясь к стене, они бесшумно прокрались к выходу в холл, где совсем недавно разразилось настоящее побоище. Мраморный пол покрывали лужи свежей крови, в воздухе ощутимо пахло горелым мясом, а все пространство от лифтов до парадного устилали трупы. Тела мертвых из «Эризиан Клау» перемешались с телами убитых из «Общества Джонни Реба». Тех и других насчитывалось не меньше полусотни. Нигде не было видно ни одной живой души, да и площадь практически опустела.

— Все остальные наверняка разбежались, узнав о высадке миротворцев, — прошептала Дэнис.

— Скорее всего, — согласился Роберт и внезапно прошипел сквозь зубы: — Внимание, справа!

— Ничего не вижу, — пожаловалась девушка, напряженно всматриваясь в сумерки.

— Транспорт, — коротко пояснил японец.

Дэнис снова повернула голову и увидела метрах в пятидесяти за стеклом хищный черный корпус патрульного миротворческого «аэросмита». Рядом с ним выстроились в линию еще три таких же машины. Она кивнула и предложила:

— Идем дальше?

— Постой, — охладил ее пыл учитель. — Пока мы в безопасности, давай-ка лучше пораскинем мозгами. Как по-твоему: что здесь произошло?

— Повстанцы чего-то не поделили и перестреляли друг друга.

— Очень смешно, — фыркнул японец. — Теперь обрати внимание на характер ранений. Большинство действительно погибли от пуль и лазерного огня, но примерно треть убиты голыми руками. Взгляни на их форму — она целая, чистая и лишь местами испачкана в крови, да и то чужой,

У Дэнис словно пелена с глаз свалилась. Наставник прав: здесь поработали профессионалы.

— Седон? — вопросительно взглянула она на Роберта.

— Не думаю, — покачал головой японец. — Во всяком случае, не в одиночку. Я видел его всего один раз, когда нас пленили в резиденции Чандлера, и уверен, что он и не на такое способен, но с этими парнями разбирались сразу несколько хорошо натренированных бойцов. Трое или четверо, судя по...

Свет в холле мигнул и погас.

— Четверо, — прошептала Дэнис. — Слева, у южного входа. Я ощущаю тепловое излучение их тел.

— Уильям, вы умеете обращаться с «эскалибуром», — нормальным голосом спросил Роберт, повернувшись к Двану.

— Умею, — проговорил Защитник.

Сунув ему в руки карабин, японец бесшумно, как змея, метнулся влево. Спустя несколько секунд вернулся и сообщил:

— Киборги. Мои юные соотечественники. Похоже, им поручили произвести зачистку холла и его окрестностей, чтобы обеспечить Седону безопасный отход. Они мало чем отличаются от элитных гвардейцев по части слуха, зрения и быстроты реакции, хотя несколько более уязвимы.

— Пойду подгоню поближе один из «аэросмитов», — сказала Дэнис.

— Ступай, моя девочка, — кивнул Роберт. — А я задержусь тут еще на минутку.

Не сказав больше ни слова, он растворился в тени, а Дэнис в сопровождении Двана бегом устремилась к парадному.

Снаружи донесся рокочущий звук, напоминающий отдаленный раскат грома.

Мистер Ободи неподвижно стоял в углу зала, медленно и размеренно дыша. Пульс его не превышал тридцати ударов в минуту; бледное, застывшее лицо не выражало абсолютно никаких эмоций. Скрестив руки на груди, он пристально смотрел на Лана Сьеррана.

Все находившиеся в помещении штаба, исключая самого Ободи, целились в него из разнокалиберного оружия. Какого именно, Лан понятия не имел, потому что видел перед собой только ненавистного врага, которого следовало уничтожить любой ценой.

— Приветствую тебя, Лан Сьерран, — вкрадчиво и мягко произнес Ободи. — Известно ли тебе, что у меня осталось не больше пяти минут, чтобы покинуть это здание? Машина уже ждет. А если я опоздаю, то рискую подвергнуться обстрелу или, того хуже, попасть в плен к миротворцам, чей предводитель, Мохаммед Венс, только и мечтает, как бы захватить меня живьем. — Он неожиданно шагнул вперед, прежде бесстрастное лицо исказилось гримасой гнева, а безмятежно ровный голос повысился до крика. — Ты отдаешь себе отчет, сопливый мальчишка, что задерживаешь меня!

Дан вдруг обнаружил, что уже секунд тридцать задерживает дыхание. Шумно выпустив воздух из легких, он тихо сказал:

— Мистер Ободи, я прекрасно понимаю, куда и почему вы так торопитесь. И очень рад, что успел застать вас здесь до отъезда. — Он поднял над головой правую руку с зажатой между большим и указательным пальцами гранатой. — Вам знакома эта маленькая штучка?

Лан ожидал, что сейчас его начнут убивать, и очень удивился, когда ничего не произошло.

— Нет, — чуть заметно покачал головой Ободи. — Что это?

— Ручная граната, придурок ты трахнутый! — усмехнулся молодой человек. — И она на боевом взводе. Стоит мне разжать пальчики...

— Чего ты хочешь? — сухо прервал его Ободи, ничуть не изменившись в лице и не сдвинувшись с места.

— Пусть сначала все сложат оружие. Ободи согласно кивнул:

— Принято. Что еще?

— Верни мне сестру.

— Нет! — отрезал Ободи. — Убейте его.

Рубиновый луч лазера полоснул его по спине раскаленной бритвой. В последний миг перед смертью Лан Сьерран впервые испытал нечто очень похожее на гордость за не напрасно прожитую жизнь.

Пальцы его разжались.

Ему оставался единственный путь к спасению. Время послушно замедлилось, но взрывная волна распространялась слишком быстро, и Седон уже ощущал кожей ее приближение. Изогнувшись по-змеиному, он метнулся в сторону. Тепловое излучение и разлетающиеся поражающие элементы опередили воздушный фронт. Волосы у него на голове вспыхнули, открытые участки кожи словно кипятком обварило, и несколько керамических осколков впились в спину, левое плечо, ноги и ягодицы. У него не осталось времени, чтобы оценить характер и серьезность ранений. Продолжая двигаться, Седон рассчитывал укрыться за тумбой письменного стола, приставленного торцом к огромному, во всю стену, окну. Ему хватило бы десятой доли секунды, но взрывная волна опередила Танцора. Тело его, словно подхваченное невидимой рукой гиганта, оторвалось от пола и взмыло в воздух. Он успел в последний момент свернуться мячиком, в результате чего врезался в окно не головой, а плечами и лопатками. В обычных условиях разбить гласситовое стекло без применения технических средств практически невозможно. Но то в обычных условиях. Трудно сказать, является ли осколочная граната «техническим средством», но взрыв ее в замкнутом помещении часто приводит к непредсказуемым последствиям. Что и произошло в описываемом случае. Стекло выдержало и не разбилось, чего и следовало ожидать. Зато не выдержали горизонтальные и вертикальные стойки рамы, к которым оно крепилось. Имея огромную парусность, сверхпрочный пластик выгнулся пузырем под давлением до предела уплотнившегося воздуха и вылетел на улицу, увлекая за собой выдранные с мясом крепления и потерявшего от удара сознание Джи'Суэй'Ободи'Седона.

Он врезался в асфальт ровно за минуту до того, как личный шатл Мохаммеда Венса совершил посадку на крыше Лэтэм-билдинга.

Дэнис Кастанаверас мчалась по площади. Следом большими скачками несся Дван с лазерным карабином наперевес.

Небо над их головами неожиданно озарилось тысячами разноцветных огней, чем-то напоминающих праздничный салют. Дэнис в жизни не видела ничего подобного. Натужно ревя реактивными двигателями, сотни тяжелых транспортных кораблей снижались над площадью и ее окрестностями. Навстречу им с улиц и крыш зданий ударил шквал зенитного огня и взметнулись шарящие лучи лазерных пушек. Дэнис и Дван замерли, когда один из шатлов, вырвавшись из общей гущи, завис над крышей небоскреба и начал медленно опускаться. Отблеск вырывающегося из его сопел пламени озарил всю площадь мертвенным, неестественным сиянием.

Дэнис не знала, сколько прошло времени, пока она стояла разинув рот и уставившись в пылающее небо, потрясенная и подавленная этой невообразимой мощью, которой, казалось, никто и ничто не может противостоять.

Наваждение кончилось так же внезапно, как началось. Дэнис тряхнула головой, прикоснулась к плечу спутника и рванулась к ближайшему «аэросмиту».

Боковая дверца оказалась открытой. Девушка помедлила, опасаясь ловушки, но внутри было темно, теплового излучения не ощущалось, и она решила рискнуть. Ужом проскользнув внутрь, она уселась на место пилота и включила бортовой компьютер. Дван пристроился в соседнем кресле. Как и все прочие транспортные средства, зарегистрированные в Калифорнии, «аэросмит» был оснащен штурвалом, рычагами и педалями ручного управления. Дэнис точно знала, что даже под страхом смерти не справится с этой махиной, поэтому поспешно спросила у автопилота:

— Машина в порядке?

— Да... — Компьютер на секунду задержался с ответом, определяя пол задавшего вопрос. — Да, мадемуазель.

— Ты готов выполнять мои команды?

— Нет, мадемуазель. Без пароля не могу.

Дэнис с трудом поборола вспыхнувшее желание разрядить свой «эскалибур» в приветливо подмигивающую панель управления. Армада продолжала снижаться, превращая ночь в день. Справившись с собой, она задала следующий вопрос:

— А доступ в Инфосеть предоставить можешь?

— Пожалуйста, мадемуазель. Какой код?

— Сто тринадцать сто два — КМЕТ, — торопливо проговорила она, дождалась зеленого огонька соединения и позвала: — Ральф!

— Дэнис! — тут же откликнулся ИР. — Где ты находишься? Голос за спиной негромко произнес:

— Команда: прекратить доступ в Инфосеть. А вы двое не вздумайте дергаться.

Дэнис и не собиралась. Она очень медленно повернула голову и встретилась глазами с чудовищем, превратившим в кошмар всю ее жизнь и жизнь ее близких. Седон затаился в углу пассажирского салона, держа в руках направленный на них автомат.

— Перебросьте назад ваши карабины, — приказал он. — Команда: закрыть двери.

Гнев, досада, жалость и все прочие эмоции, владевшие ею на протяжении последних минут, испарились в одно мгновение. У нее не нашлось бы слов, чтобы описать чувство, вспыхнувшее в ее груди при виде искалеченного тела Седона. Достаточно сказать, что в нем в равной пропорции смешались безудержная ярость и безграничная радость.

Искривившая ее губы усмешка заставила бы затрепетать от страха любого, но Седон находился в безвыходном положении, а кроме того, уже видел ее однажды — усмешку бога, которому изменил и которого отверг пятьдесят тысяч лет назад.

Он сидел на полу, привалившись спиной к холодному пластику торцевой стенки пассажирского отсека и подогнув колени к груди. Ствол автомата опирался на правое колено. Левая нога была сломана в трех местах при падении, а шейку бедра раздробило осколком гранаты. Но указательный палец на спусковом крючке не пострадал, равно как и непревзойденная быстрота реакции бывшего Танцора.

Седон не шелохнулся и ни разу не мигнул, когда Дэнис и Дван, повинуясь его приказу, выбросили свое оружие в салон.

Ему было так плохо, что его мало заботило, останется в живых кто-нибудь из находящихся на борту, включая его самого, или умрет. Разжав разбитые в кровь губы, он коротко бросил:

— Команда: взлет.

Аэромобиль задрожал и взмыл над площадью. Развернулся в воздухе и устремился вдогонку скрывшемуся за горизонтом светилу. Впереди лежали бескрайние океанские просторы, позади остались обреченный город и садящиеся на площади и крыши его зданий десантные транспорты Миротворческих сил.

Полсотни лучших в мире профессиональных бойцов занимались зачисткой Лэтэм-билдинга, продвигаясь сверху вниз и методично прочесывая этаж за этажом. Со стороны их действия Могли показаться неторопливыми и даже замедленными, но на самом деле они спускались с предельно возможной скоростью, а обманчивое впечатление объяснялось рассчитанной скупостью каждого жеста, каждого до миллиметра выверенного шага. Только киборгам-гвардейцам, благодаря их усиленной мускулатуре, встроенным компьютерам, усовершенствованным органам чувств и идеальной связи с напарниками, была доступна такая слаженность и организованность в проведении операции. Безоружный персонал на восемнадцатом, четырнадцатом и тринадцатом этажах не оказал сопротивления, и миротворцы их не тронули. Только сковали всех одной «змейкой» и заперли в пустующих помещениях.

Глубинное сканирование показало присутствие на нижних этажах, начиная с шестого, нескольких объектов, имеющих схожую с их собственной костную структуру, усиленную металлокерамикой. Гвардейцы уже имели дело с киборгами, созданными в лабораториях концерна «Мицубиси», и прекрасно знали их сильные и слабые стороны. На пятом и шестом объекты перемещались в разных направлениях, на первом почему-то не двигались. Шестой этаж воины Элиты взяли штурмом. Их атака оказалась настолько стремительной и неожиданной, что мало кто из повстанцев успел выстрелить хотя бы однажды. Не потеряв ни одного человека, гвардейцы спустились этажом ниже, оставив за спиной восемь мертвых киборгов и более сотни повстанцев.

На пятом все повторилось, с той лишь разницей, что ублюдочных японских киборгов там было всего двое, и оба покончили самоубийством, перерезав себе горло. Беглый осмотр трупов показал, что их кожные покровы подверглись усилению только в нижней части тела, а на голове и шее остались без изменения.

— Паршивая конструкция, — заметил один из гвардейцев, стоя над мертвыми японцами.

— Скорее, обыкновенное тщеславие, — проворчал его напарник. — Вон у них какие рожи гладенькие, не то что у нас!

— Да, пожалуй, — согласился первый. — Но драться толком они в любом случае не умеют.

Четвертый этаж, целиком занятый огромным спортзалом, пустовал, а на третьем они обнаружили девятнадцать эризиан, прячущихся на пожарной лестнице. На предложение сложить оружие те ответили беспорядочным огнем. Гвардейцы пожали плечами и в считаные секунды хладнокровно отправили их туда, куда так стремятся попасть все религиозные фанатики.

Стоя в затемненном холле первого этажа Лэтэм-билдинга, комиссар Мохаммед Венс носком ботинка перевернул на спину мертвое тело японца-киборга. Он просматривал голографические снимки захваченных в ходе боевых действий трупов и читал докладные записки проводивших вскрытие экспертов, но воочию видел впервые. Типичная азиатская физиономия с обычной, никак не усиленной кожей. Венс презрительно фыркнул. Еще в самом начале карьеры ему дважды всаживали в лицо лазерный заряд, от которого любой из этих хлюпиков загнулся бы на месте. Быть может, их сконструировали таким образом, чтобы не выделяться в толпе? Или имелись какие-то другие причины? Как бы то ни было, комиссар считал, что разработчики допустили непростительную ошибку.

Странно, что на теле мертвеца отсутствовали следы ранений или каких-то механических повреждений. Что же тогда его убило? Венс подавил вспыхнувшее было любопытство — у него не было ни времени, ни желания обследовать труп в поисках смертельной раны. «Может, у него просто пружинка какая внутри лопнула?» — мелькнула в голове дурацкая мысль.

Комиссар обвел взглядом холл. Ему исполнилось сорок семь лет, он занимал один из высших постов в МС, и заниматься такой грязной работой ему вообще не полагалось. Последние двое суток он не спал и почти ничего не ел, что не могло не сказаться даже на его в буквальном смысле слова железном организме. Он лично возглавил высадившийся в Сан-Диего десант и практически без боя захватил последний крупный опорный пункт мятежников... Сопротивление их было сломлено в первые же минуты сражения. Подавив с воздуха ракетные установки и лазерные орудия противовоздушной обороны, более полутора тысяч шатлов беспрепятственно совершили посадку. Создавалось впечатление, что повстанцы попросту взбесились от страха, о чем косвенно свидетельствовали обнаруженные в их штабе на третьем этаже убитые. Судя по характеру ранений и положению тел, все они погибли в перестрелке друг с другом. Холодная, презрительная улыбка искривила на миг неподатливые, жесткие губы Мохаммеда Венса. И эти жалкие дилетанты смели претендовать на мировое господство, бросив вызов Объединению с его гигантской военной машиной и миллионами прекрасно обученных солдат?!

Он покачал головой, в который раз уже мысленно поражаясь человеческой глупости и тупости, и вышел на площадь перед зданием, ни разу больше не оглянувшись на разбросанные по всему холлу трупы. Большая часть электрических подстанций вышла из строя во время атаки, и город погрузился во мрак, но площадь и приземлившиеся на ней корабли ярко освещали размещенные по периметру прожектора, подключенные к ядерным реакторам транспортных шатлов. Кое-где валялись еще не убранные тела мятежников, а в центре сидели прямо на асфальте около дюжины скованных «змейкой» пленных под охраной пары вооруженных миротворцев. Венс подошел к ним поближе. Капитан Жилле, которого он временно назначил своим адъютантом, почтительно щелкнул каблуками и доложил:

— Предводитель мятежников Ободи среди сдавшихся в плен не обнаружен, мсье комиссар. Ищем среди мертвых, но их слишком много и...

— Продолжайте поиски, — сухо оборвал его Венс. — Что еще?

— Наши системы слежения засекли над океаном удаляющийся на предельной скорости «аэросмит», очевидно взлетевший в тот момент, когда наши корабли снижались над городом. Судя по всему, это одна из патрульных машин, захваченных мятежниками в наших арсеналах. Обратите внимание, мсье комиссар, на три таких же аэрокара напротив входа в здание. Один из пленников утверждает, что еще недавно там стояло четыре. Есть основания предположить, что Ободи скрылся на исчезнувшем «аэросмите». В общей суматохе он легко мог проскочить незамеченным. Я только что получил сообщение с орбиты. Спутник-шпион зафиксировал одиночный аэромобиль, направляющийся в сторону Японии, и продолжает вести за ним наблюдение.

Венс остановился перед цепочкой понуро склонивших головы пленных повстанцев, резко обернулся и в упор взглянул на капитана.

— У него хватит энергии, чтобы перелететь через океан?

— Нет, мсье комиссар. Дальность полета этой модели не превышает четырех тысяч километров. — Адъютант замялся и добавил: — Но до Гавайских островов в принципе дотянуть может.

Венс задумчиво кивнул:

— Ясно. Срочно предупредить все береговые службы на Гавайях. Если они засекут «аэросмит», пусть постараются посадить его на одной из наших баз. Если не получится — уничтожить!

— Можно послать скоростные перехватчики, мсье комиссар, — осторожно предложил Жилле.

— Не нужно. Оставьте его в покое. Если пилот предпочтет утонуть, нам же проще. Нет человека — нет проблемы. — Венс вплотную приблизился к пленникам и тронул носком ботинка одного из них, показавшегося ему смутно знакомым: — Ты! — Пожилой азиат, японец или китаец, поднял голову и посмотрел на комиссара таким умоляющим и исполненным ужаса взором, что в том на мгновение шевельнулась жалость. Присев на корточки, он обратился к старику на английском: — Успокойся, дедуля. Как тебя зовут?

— Хо, добрый господин, — залебезил пленник. — Томми Хо.

— Что ты делал среди мятежников, Томми?

— Томми не мятежник, господин! — испугался старик. — Томми торговец. Хотдоги, закуски, напитки, сладости... — Он мечтательно закатил глаза и добавил: — Жевательная резинка. «Ригли сперминт» — номер первый!

— Да-да, несомненно, — кивнул Венс и тяжело поднялся. — Старею, капитан, — заметил он, обернувшись на Жилле. — Почему-то вдруг померещилось, что я знаю этого человека.

— Не берите в голову, мсье комиссар, — улыбнулся адъютант. — Эти косоглазые все на одно лицо.

— Да, наверное. И все-таки возьмите его на заметку. Проверьте вместе с остальными — пальцы, сетчатка, ДНК и все прочее — и доложите мне.

— Слушаюсь, мсье комиссар, — молодцевато козырнул Жилле.

Дэвид Кастанаверас находился в полете уже более часа. От покинутого им в спешке на украденном аэромобиле Лэтэм-билдинга молодого человека отделяло две с половиной сотни километров.

На девятнадцатом этаже захваченного миротворцами здания валялся в пыльной кладовке ручной компьютер, отобранный у Дэвида вместе с другими вещами и настроенный на волну микропередатчика, вживленного в тело хозяина рядом с сердцем. За последние несколько минут сигнал дважды затухал, но каждый раз возобновлялся раньше чем наступал критический момент.

Сигнал снова пропал. Компьютер терпеливо ждал, отсчитывая секунды.

Полминуты спустя, окончательно убедившись в том, что сердце Дэвида Кастанавераса перестало биться, компьютер привел в действие заложенное в него взрывное устройство.

Верхняя половина Лэтэм-билдинга взлетела в воздух и неторопливо рассыпалась на части, как сложенный из детских кубиков игрушечный домик. Большая часть обломков обрушилась на площадь, где комиссар Венс только что закончил беседу с Робертом Дазай Йо.

«Аэросмит» стрелой мчался сквозь ночь в пяти метрах над гребнями волн. Полет на запад со скоростью более двухсот километров в час продолжался уже около полутора часов.

Сидя на полу салона со сложенными на коленях руками, Дэнис Кастанаверас подняла голову и в пятый раз спросила в упор:

— Что вы с ним сделали?

Первые три попытки получить ответ оказались безуспешными, а четвертая закончилась одиночным автоматным выстрелом. Разрывная пуля, слегка чиркнув по виску девушки, пробила: приборную панель и взорвалась внутри. Пленников осыпало осколками пластика, но ни Дван, ни Дэнис никак не отреагировали на десятки мелких порезов. Аэрокар вроде бы тоже не пострадал. Он по-прежнему ровно гудел двигателями и ни на миллиметр не отклонился от заданного курса.

На этот раз Седон сделался более покладистым. Помолчав немного, он процедил сквозь зубы:

— Всего лишь то, чего он заслуживал.

Предмет их разговора сидел рядом с пилотским креслом, безучастно глядя прямо перед собой. Избавившись от оружия, Дван снова превратился в зомби.

Наблюдая за Седоном, Дэнис не могла отделаться от невольного восхищения его выдержкой и железной волей. Наметанным взглядом профессионала она прекрасно видела, что он находится на грани изнеможения и серьезно травмирован. Одна только сломанная нога, должно быть, заставляла его ужасно страдать. А если добавить к этому сочащиеся сукровицей огромные волдыри на обожженном лице и полдюжины до сих пор кровоточащих ран в плече и боку, оставалось только удивляться, как у него хватает сил и мужества сохранять сознание да еще удерживать практически на весу тяжеленный автомат.

— Так что же это было? — снова заговорила Дэнис. — Я имею в виду, чего он заслужил? И почему?

Голос Седона доносился как будто издалека, из дремотного полузабытья, но обольщаться на этот счет не стоило — даже спящий лев остается смертельно опасным хищником, которого лучше не раздражать.

— Он лишил меня всего, ради чего имеет смысл жить. Любви, молодости, мечтаний, друзей... Вы слышали, наверное, его рассказ о том, как мы попали на эту проклятую планету? Тогда вы Должны знать, что я и мои приверженцы боролись не за власть над Миром, а за справедливость, за право самим определять свою судьбу и выбирать жизненный путь. Поверьте, у меня не было других устремлений, кроме этого.

— Сочувствую вам, — тихо проговорила Дэнис. Седон криво усмехнулся:

— Спасибо и на том.

— Но что же все-таки вы с ним сделали? Могу я хоть как-то ему помочь?

На этот раз Седон по-настоящему удивился:

— Как? Вы не знаете? А я был уверен... — Он недоверчиво покачал головой. — Я думал, вы были в курсе, когда воззвали к его Долгу Защитника и заставили подчиниться и последовать за вами. Не ожидал, что вам это удастся. Меня даже немного покоробила, честно признаться, ваша безжалостность. Так обращаться с человеком, мозг которого раздирает невообразимая боль...

Глаза девушки расширились от изумления.

— Вы хотите сказать...

— Вот именно! Он сидит на «горячей проволоке», только раздражает она не центр наслаждения, а болевой. Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Если хотите, можете избавить его от мучений. Я не стану вмешиваться.

Дэнис вскочила и повернулась к переднему сиденью, на котором полулежал Дван, вперив остекленевший взор в беспросветный мрак за лобовым стеклом. Ее гибкие пальцы быстро прощупали густую шевелюру слегка вьющихся черных волос. Есть! Крошечная круглая блямба диаметром не больше ногтя. Она ухватила ее двумя пальцами и потянула на себя.

Голова Двана откинулась назад. Глаза его закатились до такой степени, что виднелись одни белки. Он глубоко вздохнул, расслабил сведенные чудовищным напряжением мышцы и обмяк всем телом.

Из кабины доносилось ровное дыхание провалившегося в целительный сон Защитника.

— В нашей предыдущей беседе вы затронули один момент, который я хотела бы уточнить, если вы не возражаете, — возобновила диалог Дэнис спустя несколько минут.

— Спрашивайте, — равнодушно кивнул Седон.

— Вы сказали, что изменились. Но я этого почему-то не заметила.

— Тем хуже для вас.

— Не понимаю.

Седон молчал так долго, что Дэнис отчаялась услышать ответ. Внезапно он вздрогнул и заговорил каким-то странным голосом, как будто принадлежащим другому человеку:

— В тот день я действительно верил, что выживание — это еще далеко не все. Я отчаянно нуждался в дружбе, любви, уважении... Уважении и обществе тех, кто смог бы понять и оценить меня. — Он покачал головой с такой безнадежной печалью во взоре, что у Дэнис екнуло сердце. — Говоря с вами, я свято верил, что, воскресив в себе память того человека, кем я был когда-то, смогу хотя бы приблизиться к пониманию движущих вами мотивов.

— Все равно не понимаю. Почему для вас так важно понять меня?

— Потому что вы Танцор. Или находитесь в шаге от того, чтобы стать им. Я это вижу, чувствую, угадываю в каждом вашем движении.

— Возможно.

— Вы еще не Танцевали по-настоящему, но все равно вы Танцор. А вот кто я теперь такой, не знаю. Имею ли я право считаться Танцором, если последний раз Танцевал более пятидесяти тысяч лет назад?

Дэнис не двинулась с места, хотя могла бы попытаться отобрать оружие у закрывшего глаза Седона. После длительной паузы, немного успокоив участившийся пульс и возбужденные нервы, она негромко, но с нажимом проговорила:

— Вы можете быть тем, кем захотите. Кем вы хотите быть? Джи'Суэй'Ободи'Седон чуть подался вперед и с горькой усмешкой сказал:

— Однажды я уже сделал свой выбор. Теперь слишком поздно что-либо менять.

— Вы ошибаетесь! — горячо воскликнула Дэнис. — Выбор есть всегда, и сделать его никогда не поздно. Человек — это не просто набор навыков и воспоминаний. Вы были Танцором, предводителем мятежников, ссыльным преступником и снова лидером повстанцев, но если все это отбросить, разве вы исчезнете без следа? Нет, вы по-прежнему останетесь цельной личностью, обладающей, как любая другая цельная личность, не только правом, но и возможностью выбора. Допустим даже, что та частица вас, которая была Танцором, безвозвратно умерла. Но вы-то сами здесь, рядом со мной, и вы живы! — Седон очень медленно наклонил голову, и Дэнис показалось, что в его потухших глазах засветилась какая-то живая искорка. — Мне всего двадцать три, и я уже дважды умирала, но, как видите, все-таки выкарабкалась.

— Я так и не научился понимать людей вашей эпохи, — немного погодя признался Седон. — Вы очень сильно отличаетесь от нас.

— Естественно, — согласилась девушка. — Дван как-то сказал, что потомки Народа Пламени превратились в сборище безумцев, одержимых жаждой насилия и власти. Но мы же не обладаем секретом долголетия. Несмотря на все достижения гериатрической медицины, сто-сто двадцать лет — это предел. В отличие от вас, нам поневоле приходится жить настоящим. — Седон понимающе кивнул. Дэнис продолжала: — И здесь уже я отказываюсь понимать вас. У вас за плечами невообразимо долгое прошлое, перед вами практически бесконечное будущее, а вы сомневаетесь, живы вы или мертвы, потому что не можете больше выразить себя в Танце!

— Чего бы я только не отдал, чтобы хоть раз увидеть вас Танцующей, — мечтательно вздохнул Седон.

— Слишком мало места, — покачала головой Дэнис.

— Будь это салон пассажирского лайнера, вы бы все равно отказались, — с холодной уверенностью возразил он.

— Да, это было бы неподобающе, — не стала отрицать девушка.

— И вызвало гнев бога, — добавил Седон.

— Верно. Вот если бы я вас убила, его бы это только порадовало.

Седон бросил на нее быстрый взгляд поверх автоматного ствола.

— Думаете, у вас получится?

— Я не собираюсь вас убивать.

— Будь осторожна, дитя мое, — без тени иронии предостерег ее Седон. — Бог раздражителен, и его очень легко вывести из себя.

— Ничего, я рискну.

— И он не терпит своевольных Танцоров.

— Мы не долетим до Японии на этой штуке, — заметила Дэнис, оглянувшись на чудом уцелевший индикатор заряда аккумуляторов. — У вас где-нибудь назначено рандеву с другим транспортом?

— Мы не долетим до Японии? — медленно повторил Седон.

Почему? Разве эта машина неисправна? По спине девушки побежали мурашки.

— Нам не хватит энергии. Аккумуляторы наполовину разряжены, а мы не пролетели еще и четверти расстояния. Неужели вы не знали?

— Нет, — покачал головой Танцор. — Мне доложили, что все четыре летательных аппарата на площади заправлены — как это у вас называется? — под «завязку».

— Все правильно, но это же не шатлы с ядерным реактором, а обыкновенная патрульная машина с ограниченным радиусом действия.

Седон задумался.

— Пожалуй, я сам виноват, — признал он после паузы. — Так и не удосужился поближе познакомиться с вашими техническими достижениями. Мы можем вернуться обратно в Калифорнию?

Дэнис еще раз взглянула на индикатор:

— Немного не дотянем. Придется добираться до берега вплавь. Вы плавать умеете?

— Умею.

— Вы хотите жить?

Седон посмотрел на нее и тихо сказал:

— Быть может, неуместно говорить об этом сейчас, но я очень хочу жить. И еще сильнее хочу, чтобы вы тоже остались в живых.

— Тогда отдайте мне, пожалуйста, ваше оружие... Джи'Суэй'Ободи'Седон без звука повернул автомат прикладом вперед и протянул его Дэнис.

— Разбудите меня, когда придет время, — попросил он и закрыл глаза.

Она растолкала Двана и коротко обрисовала ему ситуацию.

— Вы не пробовали связаться с вашим другом Ральфом, госпожа?

— Дэнис! — автоматически поправила девушка и покачала головой: — Дохлый номер. Этот идиот прострелил блок связи с Инфосетью.

— Лучше бы он прострелил себе голову! — горько усмехнулся Защитник. — Думаю, его следует убить.

— Ни в коем случае! — отрезала Дэнис.

— В таком состоянии он не проплывет и ста метров. В сущности, мы окажем ему услугу, избавив от лишних мучений.

— Твой ирландский акцент вернулся, — с удивлением заметила Дэнис.

Уильям Дивейн осклабился и привольно раскинулся на сиденье, заложив руки за голову.

— Я просто задвинул Двана — извините за нечаянный каламбур. Он мне надоел. Ужасно скучный и ортодоксальный тип. Сыт им по горло. Захотелось, знаете ли, снова побыть самим собой.

— Оригинальный трюк!

— Чтобы побывать в аду, совсем не обязательно умирать, — уже всерьез признался Дивейн. — Этот мерзавец Седон погрузил нас в пучину вечной боли, но Дван всю ее принял на себя. Да еще эта ежедневная пытка Истинной Речью... Защитникам такие напряги строго противопоказаны. Пускай отдохнет, бедняга. Дэнис, сидя в кресле пилота, не сводила глаз с индикатора.

— А может, не стоит барахтаться? — лениво спросил ирландец. — Поднимемся метров на пятьсот — и за борт вниз головой. Стопроцентная гарантия.

— Нет, никогда!

— Как скажете. Сколько мы не дотянем до берега?

— Километров сто. Или чуть больше.

— Многовато. Я хороший пловец, но на такие дистанции еще не плавал.

— Я плавала.

— А с ним что будем делать? Оставим в машине? Или утопим как котенка?

— Только без глупостей, мистер Дивейн! Убийство — это тяжкий грех.

— Неужели моя очаровательная госпожа надеется преодолеть сотню километров по бушующим волнам, буксируя за собой исчадие ада, которому самое место в брюхе акулы? — насмешливо прищурился ирландец.

— Прекратите этот балаган, прошу вас, — поморщилась девушка.

— Дэнис?

— Седон? Вы проснулись? Как вы себя чувствуете?

— Паршиво, но не обращайте на меня внимания. Скоро?

— Да. Через пару минут садимся на воду. Перебирайтесь поближе к боковой дверце.

— Как бы я хотел, чтобы вы были мальчиком, Дэнис! мечтательно вздохнул Седон.

— Лан Сьерран говорил мне то же самое, — сухо ответила она.

Тридцать шесть часов спустя в сереньких предрассветных сумерках приливной волной вынесло на берег два бесчувственных человеческих тела.

Солнце приближалось к зениту, когда Дэнис Кастанаверас пошевелилась, разлепила присыпанные мелким песком веки, перевернулась на спину и подставила лицо под ласковые, теплые лучи полуденного светила.

Мужское тело, распластанное рядом с ней у кромки прибоя,

не подавало признаков жизни.

Спустя некоторое время Дэнис разжала пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в его запястье, и снова провалилась в забытье.

Она лежала на горячем песке, глядя в тускнеющее голубое небо, и прикидывала различные варианты.

Самым предпочтительным выглядело бегство в Пояс астероидов. В одном из Вольных Городов Гильдии она пройдет курс биоскульптуры, изменит внешность и цвет глаз и опять превратится в Эрику Мюллер, в которой никто не заподозрит ни Дэнис Даймару, ни тем более Дэнис Кастанаверас.

И непременно найдет Трента.

Можно, конечно, рискнуть остаться на Земле, но здесь слишком многим известно ее настоящее имя. Она мысленно перебрала их всех. Трент, Джимми, Джоди Джоди, Роберт, Дивейн, ее брат Дэвид — куда, интересно, он подевался, если выжил? — Лан, Крис Саммерс, доктор Дерек, Макги, Кольцо, Ральф Мудрый и Могучий, Седон...

Дэнис не знала, живы ли Роберт и Дивейн, но не сомневалась в их способности избежать промывки мозгов даже в том маловероятном случае, если они попадут в лапы к миротворцам. Саммерс и Лан мертвы — об этом ей рассказал Седон еще в салоне «аэросмита». Макги, Кольцо и Ральф. Ральф ее точно не выдаст, а первые двое, скорее всего, тоже будут молчать. Трент и Джимми далеко, в Поясе. До них не дотянуться.

Оставались трое: Джоди Джоди, доктор Дерек и Дэвид. Возможно, существуют и другие, но сейчас у нее не было ни времени, ни желания ломать над этим голову. Она встала на колени и всмотрелась в безжизненное лицо Седона. Впервые с момента их знакомства оно не выражало никаких эмоций, кроме покоя и умиротворения. Мертвые глаза, припорошенные белым налетом высохшей морской соли, были открыты.

Дэнис бережно стерла соль, с усилием опустила пружинисто набрякшие веки последнего Танцора и долго еще сидела над ним, с грустью размышляя о невероятно сложной и извилистой судьбе этого странного человека, некогда восставшего против устоев породившего его общества и закончившего жизнь в попытке повторить то же самое пятьдесят тысяч лет спустя.

«Как же все-таки трудно и одиноко быть героем!» — мелькнула вдруг в голове парадоксальная мысль.

Они издалека заметили медленно бредущую по пляжу и пошатывающуюся под тяжестью перекинутого через плечо тела человеческую фигуру.

Наблюдательный пост миротворцев располагался на побережье близ крупного транспортного терминала «Пасифик коустхайвей». Повинуясь приказу командира, восемь солдат с лазерными карабинами наперевес двинулись навстречу. Возглавивший группу двадцатидевятилетний сержант Элиты Андре первым разглядел, что это не мужчина, а женщина, к тому же молодая и симпатичная. Стройная, великолепно сложенная, с тренированными мускулами и очень соблазнительной фигуркой. На ней была черная спортивная футболка и такие же шортики. Черты лица европейские, но слегка выдающиеся скулы и разрез глаз намекали на небольшую примесь азиатской крови. Волосы черные, коротко подстриженные, кожа идеально белая, а глаза... Цвет глаз сержант смог определить, лишь когда прекрасная незнакомка приблизилась на расстояние сотни метров. Зеленые у нее были глаза. Нет, даже не зеленые, как мысленно поправился Пекар, а изумрудные.

Подпустив ее метров на пятнадцать, он поднял руку, приказывая своим солдатам остановиться. Сам же шагнул вперед, приветливо улыбнулся и галантно осведомился, не отрывая, впрочем, руки от расстегнутой кобуры:

— С кем имею честь, мадемуазель?

В ответной улыбке не было ни тени радости или веселья. Словно грузчик, сбрасывающий с плеч непосильную ношу, она одним движением небрежно скинула к ногам офицера труп и повысила голос, чтобы ее услышали и рядовые миротворцы:

— Официально заявляю, мсье сержант, что перед вами мертвое тело мистера Ободи, предводителя мятежников и лидера «Общества Джонни Реба», — Нестройный шум за спиной Пекара свидетельствовал о том, что его подчиненным названное девушкой имя очень хорошо известно. — Меня зовут Дэнис Даймара, — продолжала она, — и я занимаю должность помощника по безопасности в штате Советника Объединения Дугласа Риппера-младшего, — Лучи заходящего солнца коснулись ее глаз, вспыхнувших на миг ярчайшей зеленью первой весенней травы. — Заявляю также, что намерена претендовать на награду, объявленную руководством МС за доставку вышеупомянутого Ободи живым или мертвым. Сам он, как видите, мертв и удостоверить свою личность не может, поэтому удостоверяю ее сама. Короче говоря, джентльмены, с вас причитается шесть миллионов кредитов.

ПОСЛЕДНИЙ ТАНЦОР

Ты говоришь, что ты не мог иначе?

Прости меня, но верится с трудом.

Да ниспошлет Господь тебе удачу -

Я помолюсь об этом перед сном.

Малая Кутура. День независимости. (Из сборника «Песни улицы», 2078)

ПРЕСС-ДАЙДЖЕСТ от 30 ноября 2076 года: ШОУМАК ОТВЕЧАЕТ НА ВОПРОСЫ ЧИТАТЕЛЕЙ

Последнее время я чувствую себя слишком раскованным, поэтому позволил себе оторвать у вас кусочек свободного времени, которым вы все равно не умеете пользоваться, дабы ответить на часть задаваемых мне в письмах вопросов, публично пригрозить кое-кому и поделиться содержанием любопытного сна, привидевшегося мне не далее как намедни.

Для начала счастлив сообщить, что по-прежнему пребываю на пенсии и возвращаться не намерен.

Довожу это до сведения всех, кто снова жаждет увидеть мою подпись под полюбившейся вам рубрикой. В первую очередь хочу заверить в этом придурочного вебтанцора, выступающего под псевдонимом Иисус, которого я с удовольствием засадил бы за решетку до конца жизни. Если ты читаешь сейчас эти строки, Иисус, предупреждаю тебя раз и навсегда: не смей мне больше звонить! Понятия не имею, где ты раздобыл код вызова моего персонального компа (между прочим, я его уже сменил), но, если еще раз отколешь тот же номер, жди крупных неприятностей. Не в моих привычках стучать в ДНИ, но ради тебя я могу пересмотреть свои принципы. Или намекну парочке знакомых Игроков. А это такие ребята, что им ничего не стоит растереть тебя по асфальту. Мне не хуже твоего известно, что Иисус (настоящий!) смертью своей искупил все человеческие грехи. В том числе и мои, хотя я его об этом не просил. Я уже большой мальчик и привык сам отвечать за свои поступки.

Кстати о грехах. Отвечаю персонально девице из публичного заведения в Батон-Руж: штат Луизиана. Да, милочка, это я тоже пробовал. Но все равно большое спасибо за заботу и на редкость впечатляющее описание.

Теперь по поводу других непристойных предложений. Обращаюсь к Мишо Деланси, пресс-секретарю Генерального секретаря Эддора. Как смеешь ты, поганая, лживая, уродливая, развратная, скурвившаяся, продажная и склизкая паскудина с разъеденными сифилисом мозгами и полным отсутствием морали, предлагать мне, сравнительно честному и порядочному человеку, пост спичрайтера при твоем поганом и тэ дэ по вышеприведенному списку патроне?! Я не соглашусь, на это богомерзкое занятие, будь он даже самым последним Генсеком в человеческой истории, — что отнюдь не исключено в свете недавних событий. Меня просто поражает чудовищное самомнение Шарля Эддора, хотя, казалось бы, чего еще можно от него ожидать? Хуже того, у меня возникают серьезные сомнения по поводу его истинного происхождения. Неужели земля Америки могла породить такое злобное и ограниченное убожество? Мне почему-то сдается, что он появился на свет (или правильнее будет — «на мрак»?) где-нибудь в преисподней и является порождением самого Сатаны. А вам, друзья, не сдается?

Общеизвестно, что мамаша Эддора три года не разговаривала с сыночком после начала Большой Беды. С чего бы это, Шарло? Уж не ты ли тогда нашептал на ушко кому надо, что было бы очень неплохо разом избавиться от телепатов, сбросив на них малюсенькую атомную бомбочку? Тебе не икается? Да я и не рассчитывал.

Ладно, не будем больше о грустном. Напоследок я приберег для вас лакомый кусочек. Сейчас я расскажу вам мой сон. Представьте себе горную местность и узкое ущелье, по которому бодро топает, как на парад, отряд элитных гвардейцев. А над ним высится неприступная скала, на которой залег ваш покорный слуга. В руках у меня лазерный карабин, и я ловлю в перекрестье прицела фигуру командира в черном с серебром миротворческом мундире.

Теперь позвольте маленькое отступление. Признаться, я удивлен, что такое простое изобретение, как «обрез», получило широкую известность только во время и после восстания. Принцип его действия лежит на поверхности, и очень странно, что никто не додумался до этого еще лет двадцать назад. Нет, меня не спрашивайте. Все, что касается этого чудо-оружия, засекречено подзаконным актом Совета Объединения от 5 августа сего года. Вернемся лучше к моему захватывающему сну. Итак, я лежу на скале с «обрезом»... Что? Вы хотите знать, как я его раздобыл? Элементарно, леди и джентльмены! Пока я бессовестно дрых и вовсе не думал забираться высоко в горы, мне приснился оружейный каталог «Черный Ящик» за четвертый квартал, раскрывшийся на 112-й странице. Мне буквально бросилось в глаза описание изделия за номером 4077Ь01. Стоит заменить этим изделием соответствующий механизм имеющихся в свободной продаже третьей или четвертой моделей «эскалибура», и вы получите именно то, что я держу сейчас в руках. Во сне, разумеется, не подумайте чего дурного... В сноске было сказано, что ту же операцию можно произвести также с большинством моделей ручных мазеров, хотя в этом случае вам следует рассчитывать всего на один выстрел.

Знаете, пока я ту т распинался, мне пришла в голову интересная мысль. Пожалуй, Шарль Эддор все-таки американец. Иначе чем объяснить тот факт, что Трехсотлетие Независимости оказалось самым удачным днем в его жизни?

В отличие от большинства из нас.

До скорого.

«... Грязная ложь! Учитывая репутацию Терри Шоу мака и его неоднократные агрессивные высказывания в адрес Генерального секретаря, только абсолютно несведущий в политике человек способен поверить, что мы могли предложить ему пост спичрайтера... Теперь вы, в заднем ряду. Что вы сказали? Да, совершенно верно. Генеральной прокуратурой уже заведено уголовное дело по обвинению мсье Шоумака в разглашении секретных сведений посредством цитирования изъятого из обращения и запрещенного к продаже каталога „Черный Ящик“ за четвертый квартал 2076 года. Что? Полагаю, прокурор потребует смертной казни. Боюсь, мсье Шоумак уже никогда больше ничего не напишет. Разве что прошение о помиловании на имя Генерального секретаря».

(Выдержки из выступления перед журналистами Мишо Деланси, пресс-секретаря Шарля Эддора)

1

Миротворцы не поверили ни одному ее слову, но иного она от них и не ожидала.

Зато сразу прониклись подкинутой ею идеей использовать эту историю в пропагандистских целях. Полгода работы на Риппера не прошли даром. Дэнис прочно усвоила основной принцип черного пиара: любая ложь становится правдой, если убедить людей поверить в нее.

Они выплатили ей шесть миллионов. В рейтинг-листе мировых знаменитостей она разделила первое место с Генсеком Эддором. Миллиарды людей считали Дэнис Даймару выдающейся женщиной, подлинной гражданкой мира, поставившей общечеловеческие ценности выше так называемого «патриотизма».

Миллиарды людей считали Дэнис Даймару мерзкой тварью, предавшей ради денег и дешевой популярности самое святое, что может быть у человека, — родину.

Дэнис было глубоко наплевать как на первых, так и на вторых.

Миротворцы казнили человека по имени Робинетт Кабо двенадцатого августа две тысячи семьдесят шестого года. Представившийся Дэнис как «доктор Дерек» хирург стал четыре тысячи сорок восьмым по счету американцем, расстрелянным по приговору военно-полевого трибунала за истекшие с начала восстания пять с половиной недель. Его казнь транслировалась по многим новостным каналам — так же как казни предыдущих четырех тысяч сорока семи граждан Оккупированной Америки, среди которых было довольно много настоящих повстанцев, но встречались и абсолютно невинные люди, попавшие, что называется, под горячую руку.

Дэнис неотрывно следила за процессом Кабо. Суд был открытым, но она не рискнула появиться в зале лично — слишком многие подпольщики, видевшие девушку в подземном бункере в Айове или в здании Лэтэм-билдинга, могли ее опознать. Наблюдала она и за его расстрелом. Доктор Дерек мужественно принял смерть, отказавшись от повязки и с открытыми глазами встретив залп расстрельной команды. И все же она терзалась сомнениями: Кабо вполне мог попытаться выдать ее в обмен на жизнь. Другое дело, что миротворцы, скорее всего, казнили бы доктора в любом случае, — во-первых, чтобы избавиться от свидетеля, а во-вторых, чтобы лишить его возможности предупредить Дэнис о своем предательстве. При одной мысли о подобном варианте развития событий ее начинала бить дрожь, а на лбу выступал холодный пот.

Они сидели вдвоем во внутреннем дворике бунгало Риппера, чье гавайское поместье раскинулось на двух акрах живописного побережья близ Гонолулу.

Почти по всем новостным каналам передавали репортаж о ходе голосования в Совете Объединения. Фарс чистой воды — как назвал это Риппер. Его фракция была заранее обречена на поражение, и он знал об этом еще за месяц до сессии. Спустя четыре часа после начала, когда все стало предельно ясно, хотя подать голоса успели всего около четверти Советников, Риппер с отвращением в голосе дал команду выключить мониторы.

За ленчем, отослав всех своих помощников и оставшись наедине с Дэнис, он с горечью сказал:

— Вот же поганец! Все считают его спасителем Объединения, и теперь уже у него пятьдесят пять процентов голосов, а у меня и трети не наберется. — Он тяжело вздохнул и добавил: — Эх, если бы только эти японцы не сопротивлялись с таким ожесточением, тогда, возможно... — Он не договорил, устало махнул рукой и уткнулся в тарелку.

После ленча он вышел на балкончик и развалился в парусиновом шезлонге. Некоторое время спустя Дэнис присоединилась к нему.

— Ну что ж, — подвел итог Риппер, — старый пройдоха получил то, чего добивался. Его наверняка выберут и на четвертый, и на пятый срок. — Он надолго замолчал, потом вдруг вскочил и с ожесточением потряс кулаками: — Пожизненной диктатуры захотелось? Рано радуешься, Шарль! Я еще жив и кое-что могу. Посмотрим, кто из нас будет смеяться последним!

Вечером того же дня они сидели на берегу, любуясь набегающими на песчаный пляж волнами и заходящим солнцем. Дэнис пристроилась у Риппера на коленях, прижавшись к его груди и рассеянно потягивая через соломинку кофе глясе.

— Романтическое зрелище, ты не находишь, дорогая?

— Почти как в сенсаблях Сельстрема, — усмехнулась девушка.

— Выйдешь за меня замуж? — внезапно спросил Дуглас.

«Трент!» — молнией вспыхнуло в голове. Дэнис отстранилась, в упор посмотрела на Риппера и едва уловимо покачала головой.

— Нет, дорогой, не выйду, — мягко сказала она. Ее отказ не вызвал удивления, что несколько насторожило девушку.

— Почему? — спокойно осведомился Дуглас.

— Мне сейчас не до этого, — уклончиво ответила она.

— Неотложные дела? — хмыкнул он, недоверчиво подняв бровь. — Какие же, если не секрет?

Дэнис опустила соломинку в бокал и сделала большой глоток. Ей очень нравилось это сочетание кофе, бренди и шоколадного мороженого— бодрит и согревает одновременно. Слизнула язычком хлопья молочной пены с пластиковой трубочки и решительно заявила:

— Секрет! К тому же я на тебя больше не работаю.

Риппер больше ни о чем не спрашивал, только крепче обнял ее и зарылся лицом в наконец-то отросшие волосы. Так и сидели молча, пока последний сегмент солнечного диска не скрылся за горизонтом. Когда совсем стемнело, он пошевелился, снял руку с ее плеча и задумчиво произнес:

— Если ты мне до конца не доверяешь, женитьба, пожалуй, не столь уж блестящая идея.

— Я тебе обязательно все расскажу! Обещаю. Только не сейчас.

— Ладно, допивай свое пойло, и пошли спать.

— Ты мне не веришь?

— Пошли спать, я сказал.

Они лежали в постели, тесно прижимаясь друг к другу. Прежде чем дать команду выключить свет, Дуглас негромко проговорил:

— Сейчас самое время выставить твою кандидатуру на пост Советника. Те люди, которые голосуют на выборах, в массе своей поддерживают Объединение и считают тебя выдающейся личностью, в отличие от тех, кто на них не ходит и готов смешать твое имя с грязью. Я почти уверен, что победа тебе обеспечена.

Поздно ночью, когда Риппер уже вовсю храпел, Дэнис связалась с Ральфом Мудрым и Могучим.

— Я проследил его до Лас-Вегаса, — сообщил он.

2

Кристина Мирабо лежала на узкой тюремной койке, безучастно глядя в потолок, и даже не пошевелилась, когда дверь камеры свернулась и на пороге появился посетитель.

— Привет, Мохаммед, — равнодушно бросила она. — Я надеялась, что ты навестишь меня до... до завтрашнего дня.

Венс кивнул. Его инвалидное кресло зависло в нескольких сантиметрах над цементным полом у изголовья кушетки. Комиссар был облачен в черный с серебром парадный мундир со всеми регалиями командующего Гвардией — точно такой же, какой до 4 июля носила мадам Мирабо. Его левая нога заканчивалась выше колена. Процесс восстановления утраченных киборгами органов сложен и длителен, а в данном случае медицина вообще оказалась бессильна, поэтому Мохаммеду Венсу пришлось довольствоваться биомеханическим протезом. Но разработка нервных соединений требовала немалых усилий и постоянных тренировок, а он пока не мог уделить этому достаточно времени. Отсюда инвалидное кресло, в котором комиссар прибыл в ЦПЗ, чтобы в последний раз повидаться со своей бывшей начальницей. Кристина слышала, что над ним несколько недель работали лучшие биоскульпторы мира. Результат был, что называется, налицо. Этот Мохаммед Венс почти не отличался от прежнего, — разве что физиономия сделалась еще более жесткой и неподвижной.

— Ты отлично выглядишь в форме, — заметила Мирабо. — Я всегда говорила, что тебе следует почаще ее надевать.

— Ты не удивлена?

— Нисколько, — усмехнулась она. — Кого же еще они могли посадить на мое место? Тебе есть чем гордиться, Мохаммед. Занять в сорок восемь лет второй по значению пост в Системе — это немалое достижение.

— Насколько мне известно, тебе еще не сообщили о способе казни?

— Нет. Мне и самой интересно, что они придумали. Еще ни один офицер Элиты не был осужден на смерть за всю историю Миротворческих сил. Давай, Мохаммед, колись скорее! Куда мне будут стрелять? В рот?

— Это проще и вернее всего прочего, но какие-то умники из Администрации Генсека посчитали такой метод, учитывая, что казнь будет транслироваться в прямом эфире по всем каналам, неэстетичным. Что зубы скалишь? Да, так и сказали: неэстетично, мол. Было предложение ввести яд, но его тоже забраковали. Ничего новенького у биохимиков в арсенале не появилось, а со всеми прочими токсинами нановирусы у тебя в крови справятся. Даже с лошадиной дозой. Кое-кто предлагал не мудрствуя лукаво просто поставить тебя к стенке. Но тут уже я воспротивился. Даже если в тебя влепят сотню пуль, ты будешь умирать не меньше получаса. Это бесчеловечно. Обсуждались и другие экстравагантные способы. Утопить, сбросить с крыши стратоскре-ба, расплющить под прессом... А самые кровожадные намекали, что было бы неплохо поджарить тебя с помощью одного из конфискованных у мятежников лазерных «обрезов».

В глазах женщины-киборга мелькнула смешинка.

— Тогда вам остается только сварить меня в кипящем масле, — заметила она.

Венс покачал головой:

— Слабовато у тебя с фантазией, Кристина. Пока ты в нем сваришься, народ у головизоров проголодаться успеет. Все гораздо проще. Мне удалось заполучить доставленное с орбиты поврежденное лазерное орудие. Хозяйственники из КС решили, что восстановлению оно не подлежит, и собирались утилизировать. Я узнал об этом вчера и вмешался. Процентов двенадцать мощности оно еще способно дать. Для тебя с лихвой хватит. Ты даже почувствовать ничего не успеешь — просто превратишься в пар за сотую долю секунды.

— Не боишься, что зрители останутся недовольны?

— Не надо так со мной, Кристина. Простой обыватель, возможно, и станет недоумевать, за что с тобой расправились, но те, у кого есть голова на плечах, все прекрасно понимают. Мы не можем тронуть Эддора — он сейчас на пике популярности. Мир считает его чуть ли не мессией, и если мы обнародуем все его преступления, это взорвет Объединение. Твоя казнь послужит предупреждением и ему — чтоб не слишком зарывался, и всем настоящим и будущим поколениям миротворцев — чтобы не вздумали следовать твоему примеру.

Не дрогнув ни единой жилкой, мадам Мирабо вежливо поинтересовалась:

— Расскажи лучше, Мохаммед, как тебе удалось выцарапать лазерную пушку у этих скупердяев из Космических сил?

Венса ее вопрос ничуть не удивил — соперничество между КС и МС давно уже сделалось притчей во языцех. Противостояние между двумя основными ветвями вооруженных сил особенно обострилось после приказа комиссара об отзыве элитных гвардейцев в ходе сражения за орбитальные лазерные батареи. Космические вояки справедливо полагали, что это решение обошлось им в тысячи жизней и десятки потерянных кораблей.

— Я ее купил, — осклабился он, напоминая в этот момент до отвала наевшегося меда медведя гризли. — Ты и представить не можешь, как ликовали чиновники из их хозуправления, принимая взятку от самого комиссара Венса!

— Да, представить такое довольно трудно, — без тени улыбки согласилась Кристина Мирабо. — Мне еще никому не доводилось давать взятку, хотя мне предлагали не раз. Но в любом случае, большое спасибо тебе за хлопоты, — добавила она после паузы.

Как ни ждала она этого вопроса, как ни готовилась к нему, но, когда он все-таки прозвучал, это стало для нее полной неожиданностью.

— Почему ты так поступила, Кристина? — в упор спросил комиссар.

— Тогда мне казалось, что я сделала правильный выбор, — уклонилась она от прямого ответа, чтобы выиграть время и собраться с мыслями.

Взгляд Венса ни на мгновение не отрывался от ее лица.

— Не юли, Кристина! — произнес он ледяным тоном. — Мне необходимо знать правду. Говори!

— Некоторые варианты компьютерного моделирования свидетельствовали о том, что у повстанцев есть определенные шансы на победу. Эддор тайно посетил меня еще в начале прошлого годи. Он показал мне результаты этих анализов и доказал, что в наших интересах не мешать подпольщикам готовиться к восстанию. Пусть они проникнутся верой в успех и начнут мятеж. Тогда на нашей стороне будет и моральное право на контрудар, и поддержка избирателей. Выиграть им все равно не удастся, зато мы раз и навсегда сотрем их с лица земли.

— Неужели тебе не приходило в голову, что гораздо легче и проще не подавлять восстание, а не доводить до него?

Видно было, что аргумент произвел на мадам Мирабо сильное впечатление.

— Приходило, конечно, — призналась она со вздохом, — но этот каналья Эддор бывает чертовски убедителен, когда ему что-то нужно.

— Ему был нужен четвертый срок. И ты его преподнесла ему на блюдечке. А заодно пятый, шестой и так далее. Ты хоть понимаешь, что ты сотворила собственными руками?! — Венс беспокойно заерзал в инвалидном кресле, выдавая крайнюю степень возбуждения. — Если я начну перечислять все последствия, к которым привело твое безответственное поведение, мне и до утра времени не хватит. Поэтому назову только главные. Во-первых, мы позволили подполью почувствовать вкус крови. Раньше они трепетали перед Элитой, считая гвардейцев неуязвимыми. Теперь же видят в нас всего лишь достойного противника, которого следует уважать, но которого можно побеждать. Тысячи мятежников видели умирающих на их глазах киборгов; десятки смутьянов, собственноручно убивших гвардейца, до сих пор разгуливают на свободе! Нам никогда уже не вернуть статус-кво, Кристина, а это означает, что с каждым годом число погибших миротворцев и гвардейцев будет постоянно увеличиваться. Но и это еще не самое страшное. Ты заняла позицию стороннего наблюдателя, благодушно взирающего на детей, играющих со спичками в лесу, полном хвороста и сухостоя. Возможно, ты надеялась, что вспыхнувший пожар произведет очищающее воздействие на общество, но ты жестоко ошиблась. Мы только раздули пламя всеобщей ненависти и углубили пропасть между миротворцами и простыми гражданами. Мы потеряли около двухсот тысяч солдат, в том числе триста сорок семь гвардейцев. В ходе операции по освобождению Западного побережья погибли более двух миллионов американцев, подавляющее большинство которых не имели никакого отношения к повстанцам. В Японии потери среди мирного населения только убитыми составили еще полмиллиона человек, не говоря уже о раненых, искалеченных и лишившихся крова. А ведь у каждой из этих жертв остались родственники и друзья, которые отныне станут ненавидеть нас. Ненавидеть слепо, фанатично, не принимая в расчет доводы разума и здравого смысла.

— Я не отрицаю своей вины, но...

— Замолчи и выслушай меня до конца! — рявкнул комиссар, подавив в зародыше робкую попытку Мирабо высказаться в свое оправдание. — Худшее еще впереди. И в этом тоже твоя заслуга. Конфликт вышел из прежних рамок. Даже здесь, в Оккупированной Америке, в отношениях между властями и оппозицией существовали определенные ограничения. Нечто вроде негласного соглашения, нарушать которое было невыгодно любой из сторон. В первую очередь я имею в виду ядерное оружие. За пятьдесят лет борьбы с Объединением подпольщики имели возможность изготовить сколько угодно атомных или даже водородных бомб и уничтожить сотни городов, включая Париж, Пекин, Рио-де-Жанейро и Капитолий. Но до сих пор воздерживались... Открою тебе один секрет, Кристина, в который кроме меня посвящены только Эддор и пятеро высших офицеров МС. В Сан-Диего мы обнаружили двадцать две термоядерные боеголовки, одна из которых была подготовлена к взрыву на месте, а вторая нацелена на Лос-Анджелес. Остальные находились на борту личного челнока Ободи. До сих пор толком не выяснено, что помешало ему тогда вовремя сбежать. Но это так, к слову. Разумеется, их демонтировали, согласно закону, но кто поручится, что у мятежников нет в запасе других бомб? По нашим подсчетам, девять десятых активных членов подполья убиты или арестованы, что в общем-то примерно одно и то же. Ате, кто остался, ожесточены до предела и ни перед чем не остановятся, чтобы отомстить за погибших товарищей. Отныне и навсегда над нами как дамоклов меч нависла реальная угроза ядерного терроризма. Рано или поздно нарыв обязательно прорвется, Кристина, и тогда мы все сполна расплатимся за твою преступную близорукость и мягкотелость.

— Да пойми же наконец, Мохаммед, — горячо возразила Ми-рабо, — что у повстанцев действительно имелся шанс на успех! В этом Эддор не солгал, я проверяла. Что я должна была делать? Дожидаться возвращения Трента Неуловимого?! Вот из кого получился бы непревзойденный руководитель восстания. А этот Ободи, откуда бы он ни взялся, в сравнении с ним выглядит не более чем жалким дилетантом.

Мохаммед Венс, оставив ее слова без ответа, направил свое кресло к двери и три раза отрывисто постучал, вызывая надзирателя. Затем повернулся и окинул приговоренную женщину сочувственным взглядом.

— Я не видел результатов моделирования, которыми Эддор заморочил тебе голову, и не могу судить об их достоверности, но вот что я тебе скажу, Кристина: бывают в жизни случаи, когда лучше проиграть достойному противнику вроде Трента, чем одержать победу в союзе с таким подонком, как Эддор.

— Тебя, там не было! — в отчаянии выкрикнула Мирабо; в черных глазах женщины-киборга крупными бриллиантами блеснули слезы. — Ты не можешь судить!

Дверь за спиной Венса свернулась. В коридоре вытянулся по стойке «смирно» молодой надзиратель в чине сержанта Гвардии. Комиссар задержался еще на секунду и тихо сказал:

— Ты права. Не могу.

Он круто развернул кресло и бесшумно выплыл из камеры.

Шесть часов спустя приговор, вынесенный Кристине Мирабо, бывшему командующему Гвардией Миротворческих сил, был приведен в исполнение. Сверхмощному лазерному орудию хватило доли секунды, чтобы испарить ее тело вместе с участком железобетонной стены во внутреннем дворике Центра предварительного заключения.

3

— Добрый вечер, мистер Макги.

— Кто здесь? — с подозрением спросил старик, близоруко вглядываясь в темноту и кляня себя за то, что вышел в холл без оружия. — Чего надо? Ресторан за... — Он замер на полуслове с раскрытым ртом, но тут же спохватился и расплылся в улыбке: — Привет, Дэнис. — Макги оглянулся на погруженный в полумрак пустой зал. — А я как раз собирался подняться в офис, подбить бабки и раздавить пару бутылочек пивка. Не желаешь составить компанию?

— С удовольствием.

— Признаться, не ожидал снова тебя увидеть, — заметил он, усевшись в огромное кожаное кресло и основательно приложившись к высокому бокалу с янтарной жидкостью.

— Говорят, у вас отобрали гостиницу за неуплату налогов, — сразу перешла к делу девушка, заняв кресло напротив.

— У-у, кровососы проклятые! — в сердцах выругался старик. — Все верно, деточка, забрали гады мою «Красную Линию». Обитателям Фринджа такой отель не по карману, а содержать его себе в убыток я больше не мог. С деньгами туговато стало, да и вообще...

— Понятно. А я, между прочим, подумываю приобрести кое-какую недвижимость в вашем районе.

— Я слышал, ты теперь можешь себе это позволить, — усмехнулся Макги. — Только связываться не советую. Гиблое место.

— И еще хочу предложить вам, как проживающему здесь и зарегистрированному в качестве постоянного резидента, — продолжала девушка, — выставить свою кандидатуру в Совет Объединения.

— От Фринджа? — изумился старик. — Ты ничего не путаешь, крошка? Да у нас отродясь не было представителя в Совете!

— Будет, — невозмутимо парировала Дэнис. — Скоро все изменится. Барьеры свое отжили, пора их сносить. Поэтому я прошу вас присмотреть для меня наиболее перспективные участки. — Она порылась в сумочке, достала микрочип и щелчком отправила его по столу в направлении собеседника. — Вот доверенность на получение ста тысяч кредитов с моего расчетного счета.

— На чье имя? — с деланным равнодушием осведомился Макги, не притрагиваясь к микрочипу.

— Вы самый уважаемый человек за Гранью, мистер Макги. И один из самых крутых. Здесь это ценят, не так ли? Мне очень нужна ваша помощь.

— Сначала ответь мне на один вопрос. Только честно.

— Слушаю.

— Насчет того типа, лидера мятежников. Ободи. Ты его убила?

— Нет, мистер Макги. Он сам умер. Я была с ним и до последнего момента изо всех сил старалась его спасти.

— Верю, — задумчиво кивнул старик. — Тебе верю. Значит, ты хочешь, чтобы я баллотировался в Советники?

— Очень.

— А сама почему не желаешь?

— Мне придется постоянно находиться в центре внимания прессы и публики, а этого я себе позволить не могу. Да, сейчас меня знают все, но интерес к моей персоне уже начинает спадать и скоро совсем сойдет на нет. С помощью Трента мне удалось обрубить многие концы, и теперь очень сложно доказать, что я Кастанаверас. Но если я займусь политикой, какой-нибудь новостной танцор или частный сыщик, нанятый конкурентами, рано или поздно докопается до моего истинного прошлого. Один раз мне повезло, но не стоит искушать судьбу дважды.

— Что ж, вполне разумно, — согласился Макги. — Ладно, давай выкладывай, что ты задумала. Вместе и обмозгуем.

— Планов у меня много, и все грандиозные. — Дэнис улыбнулась. — Но начнем по порядку. Во-первых, добиться значительного сокращения бюджета Департамента общественных работ и принятия программы по социальной реабилитации и возвращению к нормальной жизни его подопечных. Во-вторых, уменьшить численность Миротворческих сил в Оккупированной Америке хотя бы до предшествующего восстанию уровня. Далее. Постараться улучшить отношения Объединения с Гильдией Вольных Городов, Свободной Луной и Общиной Дальнепроходцев. Запретить Министерству по контролю за рождаемостью проводить насильственную стерилизацию женщин и начать вместо этого широкую кампанию по пропаганде противозачаточных средств и развертыванию сети медицинских учреждений для бесплатных абортов. — Она перевела дух и сказала: — Пожалуй, для начала и этого достаточно, хотя я могла бы продолжать до бесконечности. Знаете, мистер Макги, последнее время я много читала и размышляла и пришла вот к какому выводу. За всю историю человечества не было ни одной революции, в ходе которой ее организаторам и лидерам удалось полностью осуществить свои изначально благородные и прогрессивные замыслы. Я знаю, что говорю, потому что проштудировала массу научных трудов по этому предмету. И если мы хотим что-то изменить к лучшему, действовать следует изнутри, исподволь и без резких движений. Как говорится, капля камень точит.

— Умеренная часть подполья проповедовала аналогичные методы в течение пятидесяти лет, — проворчал Макги. — И чего они добились?

— Я — это другое дело! — убежденно заявила Дэнис.

— Вот с этим я согласен на все сто, — кивнул Макги, старательно пряча усмешку. — Он быстрым, неуловимым движением сграбастал микрочип, выдвинул ящик стола и уже занес над ним руку, но неожиданно замер и вскинул голову. — Так ты говоришь, что Барьера больше не будет?

— Не будет!

Старик разжал пальцы и задвинул ящик.

— Тогда можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, мистер Макги. Да, еще один момент... Она потянулась через стол и прикоснулась к нему. «Вы никогда и никому обо мне не расскажете».

— Привет, Джоди Джоди!

Джоди Джоди, стоя за регистрационной стойкой, зачарованно наблюдала, как Дэнис легкой походкой пересекает холл и приближается к ней.

— Привет, подруга! Давно не виделись. Чем могу помочь:

Дэнис протянула руку через стойку, положила ладонь на плечо девушки и прикоснулась к ней.

«Ты никогда и никому не станешь рассказывать обо мне».

Когда она убрала руку, Джоди Джоди с некоторым удивлением уставилась на нее и внезапно спросила:

— Хочешь знать одну вещь?

— Какую?

— Ты самая самодовольная и тщеславная особа из всех, кого я знаю!

Последний раз она заглядывала сюда две недели назад.

Роберт так и не объявился. Прошло уже почти пять месяцев, с тех пор как они расстались, и Дэнис перестала надеяться. Будь он жив, непременно нашел бы способ связаться с ней или хотя бы послать весточку. Она прошлась по пустым комнатам, посидела на осиротевшем татами и поднялась наверх, где немного поработала в декоративном садике, разбитом ее наставником прямо на крыше. Ох и досталось бы ей от Роберта, вернись он домой в эти минуты! Дэнис забыла закрыть окна в оранжерее, и в первые же заморозки большая часть растений погибла. Она накрыла выжившие пластиковой пленкой, заткнула все щели в рамах, чтобы не проникал холод, но после драки кулаками не машут. Да и времени возиться с садиком у нее не было, а нанимать садовника Дэнис не решилась. Роберт никого сюда не допускал, кроме нее, и наверняка не одобрил бы такого решения.

Она провозилась на крыше почти все утро, поливая, подкармливая, пропалывая и подстригая все, что сохранилось. Потом собрала мусор, проверила систему отопления и присела на корточки, критическим взором оценивая свою работу. Вроде бы неплохо получилось. Даже очень неплохо.

Какой-то странный шум привлек ее внимание. Дэнис повернула голову, прикрыв глаза от солнца козырьком ладони...

Баскетбольный мяч запрыгал по мокрой траве. Старый садовник вытянул руку, чтобы отбить его, но мяч в последний момент изменил траекторию, перелетел через его голову и угодил в самую середину миниатюрной рощицы карликовых деревьев — бонсай.

Садик прилепился к высокой железобетонной стене, ограждающей комплекс длинных, приземистых строений. Поверх стены виднелась протянутая в несколько рядов колючая проволока. Над самым высоким зданием горела синими метровыми буквами голографическая надпись: ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ. ЧИНО, КАЛИФОРНИЯ. ДЕТСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ.

Несущийся сломя голову за ускользнувшим мячиком восьмилетний мальчуган по имени Дэниел Новембер круто затормозил, заметив садовника. Старик сокрушенно качал головой, осматривая поврежденные деревца. Заслышав топот, он повернул голову и увидел Дэниела. Тот в свою очередь с любопытством уставился на садовника. Изрезанное морщинами скуластое лицо и маленькие раскосые глазки свидетельствовали о его азиатском происхождении. Широкополая шляпа прикрывала голову от солнца, а челюсти непрестанно двигались, энергично пережевывая большой ком жвачки. Он ни словом не упрекнул мальчика за неосторожность, да и смотрел на него без укоризны. Немного осмелев, Дэниел приблизился на пару шагов и робко попросил:

— Извините, дедушка, мы нечаянно. Можно я заберу мячик?

Садовник сполз с тачки, на которой сидел, запустил руку в заросли разбросанных в живописном беспорядке растений, осторожно извлек мяч и точным броском отправил его ребенку. Только сейчас Дэниел заметил, что у старика ниже коленей нет ног. Прижимая мячик к груди, он вежливо наклонил голову и сказал:

— Большое спасибо, дедушка. А что случилось с вашими ногами?

— На них свалился небоскреб, малыш.

— Не может быть! — не поверил мальчуган.

— Честное слово! Ну не весь небоскреб, конечно, но этажей пятнадцать верхних на меня точно рухнуло.

— Тогда бы вы умерли, — рассудительно заметил Дэниел после небольшого раздумья.

Садовник переместил ком жвачки за правую щеку, отчего сделался очень похож на хомяка, и согласно кивнул.

— Ты прав, сынок. Но мне повезло. На меня рухнул гвардеец и закрыл своим телом.

— А он умер? — с надеждой в голосе спросил мальчик.

— Нет, — покачал головой старик. — Ему тоже отрезали ногу, правда только одну, но он выжил. Их вообще очень трудно убить.

— Я знаю, — с сожалением вздохнул Дэниел. — А ваши ноги все еще болят?

— Уже не болят. Это было давно, тридцать лет назад.

— И все-таки мне не очень верится, — признался мальчуган. — Вы, наверное, нарочно меня обманываете, да, дедушка?

Старик выпрямился и бросил на него такой острый и пронзительный взгляд, что Дэниелу на миг почудилось, будто перед ним не дряхлый калека, а какое-то неведомое и смертельно опасное существо из другого мира.

— Знай, Дэниел Новембер, — торжественно заявил садовник, — что я никогда и ни при каких обстоятельствах не стану тебя обманывать.

— Договорились, дедушка! — радостно улыбнулся мальчик и со всех ног бросился к баскетбольной площадке, где друзья уже начали нервничать из-за его долгого отсутствия. Внезапно он развернулся и крикнул, продолжая бежать задом наперед: — Эй! Как вас зовут, дедушка?

— Томми! Томми Хо! — прокричал в ответ старик.

— Пока, Томми! — донесся до него голос Дэниела.

Спустя несколько секунд игра на площадке возобновилась, а садовник слез с тачки и принялся приводить в порядок поврежденные мячом насаждения.

... И прищурилась, но видение уже померкло и стерлось, как изображение с выключенного экрана. Старик-садовник и его декоративный садик сгинули без следа, и Дэнис Кастанаверас осталась совсем одна на крыше холодного, опустевшего дома в Нью-Йорке.

Заканчивался год 2076-й от Рождества Христова, принесший Америке больше бед и страданий, чем все триста лет ее предыдущей истории.

4

22 декабря Дэнис приобрела билет на шатл до Лас-Вегаса на имя Эрики Мюллер.

Выйдя из здания космопорта, она пешком добралась до гостиницы «Тропикана». Прогулка заняла около часа, но Дэнис не торопилась. Она впервые посетила центр игорного бизнеса, и многое здесь вызвало у нее восхищение, не считая, разумеется, миротворческих патрулей, мозолящих глаза почти на каждом перекрестке. За этот час ее трижды останавливали и требовали предъявить комп-идентификатор. После подавления восстания такие проверки на каждом шагу стали обычным явлением и отнимали гораздо больше времени, чем раньше. Миротворцы демонстрировали свою бдительность, дотошно вникая даже в такие второстепенные детали, как номер банковского счета или карточки социального страхования. Дэнис в который раз порадовалась предусмотрительности Трента, состряпавшего для нее в свое время абсолютно надежные электронные документы, и мысленно поблагодарила Ральфа, периодически вносящего в них необходимые изменения.

Перед парадным «Тропиканы» она ненадолго задержалась, чтобы осмотреться и сориентироваться на местности, и только потом вошла внутрь. Сканеры на входе не зафиксировали прикрепленной к ее запястью «игрушки». А может, и зафиксировали, но оставили без внимания, потому что слишком многие прибегали к" тому же способу в целях самозащиты и личной безопасности.

Игорный бизнес процветал. Люди спешили отвлечься от воспоминаний о кошмарах минувшего лета и не внушающих особой радости событий наступившей зимы. Бывали, впрочем, и хорошие новости. За Риппера проголосовало восемьдесят четыре процента избирателей, несмотря на общеизвестный факт его связи с Дэнис, которую большинство американцев ненавидели и иначе как «предательницей» и «продажной стервой» не называли. Переизбрание Эддора повергло граждан в уныние и депрессию, вот они и выразили свое мнение о Генсеке, отдав голоса его главному политическому сопернику.

Дэнис пришла слишком рано — женщина, которая была ей нужна, еще не освободилась. Чтобы скоротать время, она разменяла на фишки сотню кредитов и подсела за столик для игры в «блэк джек». Метал банк пожилой крупье с редеющими волосами и равнодушными глазами. Максимальная ставка здесь составляла всего два кредита. Дэнис играла осторожно, расчетливо и даже не помышляла мухлевать, пока не просадила почти все свои фишки. Это ее разозлило, и она начала подглядывать в карты крупье. Полчаса спустя на зеленом сукне перед ней высилась целая гора фишек на сумму больше тысячи кредитов. Дэнис так увлеклась, что не сразу заметила толпящихся у стола людей, с завистью в глазах наблюдающих за ее игрой.

Чтобы исправить ошибку, она прекратила жульничать и в следующие десять минут спустила львиную долю своего выигрыша. Разочарованная публика разбрелась по другим столам, а Дэнис закончила игру, удвоив свой начальный капитал. Обменяв оставшиеся фишки на двести кредитов, она покинула зал и пустилась на поиски Лори Слипен.

Пять минут спустя обе дамы заняли места за угловым столиком в глубине бара. По меркам Вегаса, Лори считалась перестарком — ей было где-то под сорок, — но выглядела она лет на пятнадцать моложе и весьма аппетитно, чему немало способствовали профессиональный макияж, оригинальная прическа и идеальная фигурка без капли лишнего жира. Разглядев ее с близкого расстояния, Дэнис уже не удивлялась тому, что именно эта женщина привлекла внимание Дэвида, по большому счету годившегося ей в сыновья.

— Я разыскиваю Джона Олбрайта, — первой начала разговор Дэнис. — Когда вы с ним встречались в последний раз?

— Впервые слышу это имя, — пожала плечами Лори. — Вы меня наверное, с кем-то спутали. «Отвечай мне. И не вздумай лгать!»

— Да не так чтобы давно, — пожала плечами Лори. — Джонни всего недели две назад от нас съехал.

— Куда он направился?

— Он... — Женщина запнулась и с испугом посмотрела на собеседницу. — Он...

Дэнис вздохнула, закрыла глаза и...

Поздняя ночь. Они вдвоем в постели в одноместном номере Дэвида. Лори только накануне узнала, что тот «сидит на проволоке». В пароксизме любовных объятий взъерошила ему волосы и случайно нащупала блямбочку микрочипа. Это ее удивило, потому что Дэвид разительно отличался от всех знакомых ей электронарков. Вел себя всегда безукоризненно, полностью владел собой, ни разу не срывался на истерику... Разве что взгляд какой-то отсутствующий, но мало ли какие у человека заботы. Той же ночью он завел разговор об отъезде. Лори его понимала и не стала приставать с расспросами. Спросила только, когда он собирается уезжать? Дэвид долго молчал, а потом впервые за все время их спонтанной и довольно бурной связи кое-что рассказал о себе. Он убрался бы из Вегаса еще неделю назад, но пока не успел выиграть достаточной суммы. Играть по-крупному он не мог, опасаясь навлечь подозрения персонала казино, поэтому приходилось отщипывать от пирога по мелочи. Тысчонка здесь, тысчонка там... На его банковском счету в родном городе лежала куча денег, но он не решался ими воспользоваться. Слишком многие знали о подозрительно близких отношениях Дэвида Занини, подпольного букмекера из Нью-Джерси, и пресловутого мистера Ободи, грозного вожака повстанцев. Домой возвращаться тоже рискованно. Там его, скорее всего, ожидал арест и военно-полевой суд. Он еще пошутил по этому поводу: «Будет очень забавно, если миротворцы расстреляют меня под именем Занини за принадлежность к ОДР, в котором я, кстати, никогда не состоял, не подозревая о том, что за мной числится кое-что похлеще». Еще сказал, что думает податься в Мексику и залечь на дно в каком-нибудь тихом местечке типа Баии или Масатлана, чтобы любоваться закатами и рассветами над океаном. Может, там они и не такие впечатляющие, как в Калифорнии, но оставаться в Америке слишком опасно. Он повернулся на правый бок, заглянул ей в глаза и тихо произнес: «Ты никогда и никому обо мне не расскажешь».

Дэнис вышла из транса, тряхнула головой, поднялась из-за стола и направилась к выходу. Лори Слипен встрепенулась и крикнула ей вдогонку:

— Если найдете Джонни, мисс, передайте ему привет от меня!

Пока Ральф Мудрый и Могучий рыскал по инфосетям Баии и Масатлана, Дэнис села на автобус и отправилась во Флагстафф, штат Аризона.

Машина попалась древняя и на грани последнего издыхания. Один из турбодвигателей разбалансировался и надсадно завывал на каждом повороте. Слава богу, что он находился в передней части автобуса, а она сидела сзади, в самом последнем ряду. На первой же остановке в небольшой загородной деревушке в салон вошла невысокая седая женщина, с ног до головы закутанная в большую черную шаль. Хотя свободных мест хватало, старушка, не раздумывая, прошла в конец и опустилась на сиденье рядом с Дэнис. Поставила на колени объемистую сумку из дешевого пластика и приветливо улыбнулась соседке:

— Добрый день, дочка.

Дэнис что-то буркнула в ответ, демонстративно закрыла глаза и притворилась спящей, не имея ни малейшего желания заводить пустопорожнюю беседу со случайной попутчицей.

Когда она проснулась, за окном уже стемнело. Автобус неторопливо пробирался сквозь сумерки, держась в нижнем ряду и прижимаясь поближе к шоссе. Высоко над ним проносились новенькие скоростные аэромобили, а время от времени обгонял по боковой полосе такой же старый рыдван. Дэнис от души потянулась и широко зевнула. Старушка-соседка как будто дожидалась ее пробуждения. Она тут же повернула голову, снова улыбнулась и спросила:

— Хорошо выспалась, дочка?

— Спасибо, неплохо, — призналась девушка, в самом деле ощущая во всем теле необычайную бодрость и свежесть.

— Вот и хорошо. Это я на тебя заговор наложила, чтобы крепко спала и добрые сны видела.

Снов Дэнис никаких не вспомнила, но слова спутницы пробудили в ней любопытство. Она с интересом оглядела странную старушку. Маленькая, сухонькая, с аккуратно зачесанными седыми прядями и такими же седыми бровями. Лицо, что называется, без возраста, только вокруг глаз сеточка довольно глубоких морщин. На груди большой прозрачный кристалл в серебряной оправе и на серебряной цепочке. Тонкие пальцы унизаны перстнями старинной работы.

— Вы колдунья, да? — спросила Дэнис, проверяя мелькнувшую догадку.

— Конечно, — лукаво прищурилась попутчица. — Как и ты, дочка.

Дэнис невольно рассмеялась:

— Может быть. Пару лет я провела в «Доме Богини». Не случалось там бывать, бабушка?

— Случалось, случалось, — закивала старушка. — Хорошо, что напомнила. Надо будет как-нибудь навестить девочек. Хотя им, думаю, и без меня неплохо.

— Я тоже так думаю, — усмехнулась Дэнис.

Автобус натужно затормозил, и в салон ввалились двое миротворцев с лазерными карабинами за плечами. Прошли в дальний конец салона и начали проверку документов. Дэнис и ее соседка отдали свои идентификаторы первыми и через несколько минут получили их обратно. Полчаса спустя миротворцы закончили и разрешили водителю следовать дальше.

— Господи, как же они мне надоели! — вздохнула Дэнис, когда автобус снова отправился в путь.

— Не стоит переживать из-за такой ерунды, моя милая, — наставительно произнесла старушка. — Когда-нибудь это непременно кончится. Все на свете когда-нибудь кончается, и чем старше ты становишься, тем лучше это понимаешь. А политика... — Она пренебрежительно взмахнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — Политикой пускай занимаются те, кому она нравится.

— А вас не беспокоит, что среди них попадаются, мягко выражаясь, не совсем достойные личности?

— А почему это должно меня беспокоить? — удивилась колдунья. — У меня своих забот полон рот. Надо внуков воспитывать, друзьям помогать, урожай выращивать. Учить и самой учиться. Магией заниматься. Дар, знаешь ли, он не только Силу дает, но и обязанности налагает немалые. Да просто жить в свое удовольствие, в конце концов! Плевать я хотела на этих громил с ружьями. Пускай себе на здоровье останавливают машины, требуют предъявить документы и задают идиотские вопросы. И полю моему маисовому на них наплевать. Ему главное, чтоб поливали вовремя. И внукам наплевать. Им важно, чтобы их пожалели, когда шишку набьют, похвалили, когда доброе дело совершат, приласкали, когда им грустно и одиноко, а еще — чтобы любили их всей душой и не забывали никогда.

Дэнис расхохоталась.

— Не сочтите за обиду, бабушка, — проговорила она, давясь от смеха, — но вы почти слово в слово повторяете речи всех ведьм и колдуний, которых я когда-либо встречала. И большинства колдунов.

— Мужчин-колдунов не бывает! — безапелляционно отрезала старушка и неожиданно задумалась. — Вот ты сейчас сказала «не сочтите за обиду», — неуверенно начала она. — Как это понимать, дочка? Тебе не нравится, что я колдую, или ты вообще против того, чтобы женщины занимались магией?

Дэнис пожала плечами.

— У меня и в мыслях не было кого-либо осуждать, — возразила она. — Каждый волен сам выбирать свой путь. Просто меня никогда не привлекали женщины, которых интересуют исключительно женские проблемы.

— Вот теперь понятно, — удовлетворенно кивнула старушка. — А знаешь, милая, откуда все твои проблемы? Твоя беда в том, что тебя главным образом воспитывал отец, которого ты любила и уважала гораздо сильнее, чем мать.

Так оно и было, собственно говоря. Дженни Макконел, биологическая мать Дэнис, занималась воспитанием почти двух с половиной сотен таких же детишек и уделяла родной дочери не больше внимания, чем любому из них.

— Как это вы угадали, бабушка? — удивилась она. — Мой отец действительно уделял мне намного больше времени. У матери всегда находились какие-то неотложные дела, да и вообще мне иногда кажется, что она меня попросту не любила.

— У тебя мужские повадки, мужская жестикуляция. Ты и рассуждаешь как мужчина. Думаю, среди твоих ближайших друзей тоже одни мужчины.

— И вы все это узнали, поговорив со мной каких-нибудь пять минут?! — поразилась девушка.

— И еще пять часов подглядывала за тобой, пока ты спала, — улыбнулась старушка. — Кстати, как тебя зовут, дочка?

Дэнис замялась. Ей ужасно не хотелось лгать симпатичной попутчице, но и рисковать тоже не стоило. Раз уж она путешествует под псевдонимом, пусть так и будет.

— Эрика.

Глаза колдуньи на миг вспыхнули добродушным весельем.

— Ну что ж, Эрика так Эрика, — покладисто согласилась она. — А знаешь ли ты, Эрика, что в незапамятные времена даже понятия такого, как отец, не существовало? Семья состояла из матери и детей. Первобытные люди не понимали, что секс приводит к зачатию, и наивно полагали, что ребенок вырастает в чреве женщины сам по себе, как плод на дереве или гриб в лесу. Мне думается, именно в ту далекую эпоху и зародилось представление о женщине как источнике жизни.

— Вы так интересно рассказываете, словно сами там побывали!

— Кто знает... — загадочно улыбнулась старушка. — Но я еще не закончила. Так вот, на заре первобытного общества женщина была и отцом, и матерью. Поэтому в любом человеке, что бы он ни говорил или думал по этому поводу, на всю жизнь сохраняется подсознательная тяга к материнской любви и ласке. Тебе очень не повезло, моя милая, что ты оказалась лишена этого в детстве. И только по этой причине ты до сих пор не научилась быть женщиной.

Автобус остановился, взрыкнув двигателями, и плавно опустился на асфальт. Передняя дверь сложилась в гармошку.

— Моя остановка! — засуетилась колдунья; она подхватила сумку и довольно резво для своего возраста вскочила с места. — Я вижу, Эрика, что ты знакома с Силой и обладаешь Даром, но не вижу пока, что ты созрела для того, чтобы правильно распорядиться тем и другим. И все же я в тебя верю, дитя мое. — Она наклонилась чуть вперед и поцеловала Дэнис в лоб, — Счастливого пути, милая.

— Да кто вы такая? — в смятении прошептала девушка.

— Ты все равно не поверишь, — усмехнулась попутчица. — Если будет на то воля Богини, мы еще встретимся. Прощай... Эрика.

Минут через двадцать Дэнис решительно поднялась с места и прошла к кабине водителя. Водитель, он же кондуктор, оказался юной девицей лет семнадцати в потертой кожаной курточке и сильно выгоревших на солнце когда-то голубых джинсах. Закинув ногу на ногу, она развалилась в кресле, лениво глазея на дорогу и не очень умело попыхивая довольно вонючей сигареткой.

— Прошу прощения, — вежливо осведомилась Дэнис, — могу я задать вам один вопрос?

— Какой еще вопрос? — с подозрением нахмурилась девица.

— Как называется то место, где вы останавливались в последний раз? Там еще старушка одна вышла. Маленькая такая, с большой черной сумкой.

— Никак оно не называется. Там километров на двадцать в округе ни одной живой души не сыщется.

— Почему же тогда вы сделали остановку?

— Так сама бабка и попросила. Высади меня, говорит, дочка, за Кингменом у скалы приметной, на койота похожей. А мне что, жалко? Я и высадила.

— Спасибо, — кивнула Дэнис.

— А ведь и вправду странно, — задумалась девица. — С чего вдруг ей в такой глуши вылезать приспичило? Не замерзла бы, ночи сейчас жуть какие холодные!

Женщина, впервые зародившая культ Богини в Греции еще доэллинского периода, была, возможно, последней на Земле представительницей Древней человеческой расы. Выйдя из автобуса, она остановилась у обочины и провожала его глазами, пока машина не скрылась в ночи.

Ее звали Мэй'Рига'Сэй, и последние несколько месяцев она не находила себе покоя, узнав из новостей о существовании молодой женщины по имени Дэнис Даймара. Большинство новостных танцоров приписывали ей убийство «мистера Ободи» — великого Танцора Седона, за которым Сэй добровольно последовала в изгнание так давно, что потеряла счет минувшим годам.

Потребовалось несколько недель и более десяти тысяч кредитов, чтобы организовать «случайное» дорожное знакомство с этой загадочной особой, но Сэй ничуть не жалела ни о потерянном времени, ни о затраченных средствах, потому что встреча с Дэнис превзошла все ее ожидания. Верховная жрица быстро убедилась, что девушка не убивала ее былого кумира, хотя не сомневалась, что та могла это сделать, если бы захотела. Только взволновало Сэй до глубины души вовсе не это, а в тысячу раз более важное: за обыкновенной в общем-то внешностью Даймары она распознала величайшее на свете чудо — Танцора новой эры. Последний раз Верховная жрица встречалась с живым Танцором по имени Индо много тысяч лет назад, еще до изобретения письменности потомками Древней расы, но взгляд у нее был наметанный, и она не нуждалась в сравнении с оригиналом, чтобы не сомневаться в выводах.

Наконец-то на этой ужасной планете появилось что-то достойное восхищения.

Сэй поплотнее завернулась в шаль, подняла тяжелую сумку, обогнула скалу, похожую на койота, и неспешной походкой побрела куда-то в глубь погруженной во мрак пустыни.

Медбот критическим взором осмотрел стену и остался доволен результатом. Холод отрицательно влиял на здоровье пациентов, а старая глинобитная постройка зияла трещинами в слишком многих местах, чтобы продолжать мириться с этим безобразием. По счастью, быстрозастывающий цемент оказался идеальным средством для заделывания дыр, щелей и вышеупомянутых трещин. Размазывая раствор треугольной металлической лопаточкой, медбот одной линзой следил за качеством работы, а другой наблюдал за задним двором, где маленький пациент возился с машиной.

В десять тридцать два в поле зрения робота появился субъект женского пола в черных джинсах и черном плаще, в котором он незамедлительно опознал своего предыдущего пациента. Поскольку никто не уведомил медбота об обратном, он автоматически предположил, что статус субъекта остался прежним. Положив мастерок, медбот направился к выходу, чтобы поздороваться с пациентом. Инструкция в отношении него гласила, что к любому высказыванию или просьбе следует относиться скептически, а также включала перечень услуг, оказывать которые данному пациенту категорически запрещалось.

Шагнув навстречу приближающемуся пациенту, робот вежливо наклонил голову и бодрым тоном произнес:

— Рад снова приветствовать вас, мадемуазель Даймара. Как вы себя чувствуете? Надеюсь, вы не обморозились, пока добирались сюда?

Дэнис жадно накинулась на дымящееся овощное рагу, запивая его черным кофе с корицей. После восьмикилометровой прогулки пешком по морозцу от автобусной остановки до «загородной резиденции» Каллии щедро сдобренное жгучим перцем блюдо показалось ей пищей богов.

Сквозь большое окно, выходящее на южную сторону, виднелся необъятный задний двор размером с Техас, посреди которого ржавело около дюжины разномастных аэромобилей. Худенькая черноволосая девочка лет двенадцати увлеченно ковырялась во внутренностях наименее пострадавшего от жизненных передряг «чандлера», сошедшего с конвейера еще до появления на свет Дэнис Кастанаверас.

— Ты с мадемуазель Лавли не связывалась? — спросила она, допив последний глоток кофе и блаженно откинувшись на спинку покрытого многочисленными царапинами пластикового кресла.

— Нет, — покачала головой Каллия. — Мне сейчас лучше держаться от нее подальше. Домино сообщила, что бабуля рвет и мечет, обвиняя меня чуть ли не во всех наших неудачах. С нее, пожалуй, станется подослать по мою душу какого-нибудь «пистолеро» из числа уцелевших эризианцев. — Она искоса посмотрела на Дэнис. — Да и тебе, подруга, не советую бродить ночью по незнакомым улицам. На тебя у нее зуб еще больше, чем на меня. Даже Домино не верит, что ты ни в чем не виновата, хотя я подробно доложила обо всем, что приключилось с тобой, со мной и с Ланом в те последние дни перед разгромом. Между прочим, я заявила, когда рассказывала о планах Ободи использовать ядерные боеголовки, что на твоем месте поступила бы точно так же. Бесполезно! Мамочка уперлась рогом, и переубедить ее теперь вряд ли кто сможет. Провидческому гению Лавли она доверяет больше, чем скучным фактам в изложении приемной дочери.

— Ты с ней сколько раз беседовала?

— Всего один. Они сейчас в бегах — миротворцы на пятки наступают. Когда они прибыли в Форт-Лодердейл, штат Флорида, настоятельница позвонила мне, я перезвонила обратно и попала как раз на Домино. Мы разговаривали всего десять минут, после чего Ральф предупредил, что какой-то Игрок пытается отследить вызов. Встретиться бы с ней с глазу на глаз, тогда, возможно, удалось бы устранить все эти никому не нужные напряги.

— Да, несладко тебе сейчас приходится, — посочувствовала Дэнис.

— И не говори! Домино заменила нам с Ланом и отца, и мать. Грешно так говорить, но я рада, что братишка никогда не узнает, какая здоровенная кошка пробежала между нами. Он бы очень переживал.

— А ты?

— Знаешь, еще лет пять назад я без колебаний доверила бы ей и свою жизнь, и жизнь брата. Но с возрастом начинаешь понимать, особенно когда занимаешься весьма специфической деятельностью, что полностью доверять нельзя никому. Поэтому я здесь, и ни одна живая душа, кроме тебя и Ральфа, об этом не знает. Слушай, а у него есть душа, как ты думаешь? Не знаешь?

А по-моему, есть. Он ведь мне тогда объявил, что ровно через две минуты отчаливает, а сам не меньше трех под окном провисел, пока я в машину перебиралась. Отчаянный парень! Жаль, что не человек, а то бы я быстренько его в постель затащила! — Каллия вдруг погрустнела и тихо сказала: — Мне уже исполнилось семнадцать, когда маму казнили. Худо-бедно, но я свою долю материнской любви и ласки успела получить. А Лану и десяти еще не было. Я-то не столько матери лишилась, сколько старшего друга и советчика, а вот его действительно обездолили. В прямом смысле.

— Ты ее в честь бабушки назвала?

Каллия бросила взгляд на задний двор. Из-под капота «чандлера» торчали только обтянутые потертыми джинсиками икры девочки. Все остальное скрывалось внутри.

— Почему бы и нет? Энджел вся в нее пошла. Даже генетические карты у них чуть ли не на сто процентов совпадают. Я подарила ей почти все, что осталось от матери, включая эту ржавую рухлядь. Ты не поверишь, но дочка у меня настоящий гений по части техники. В машинах уже сейчас разбирается лучше, чем я в оружии!

— Не боишься, что она тоже заделается спидофреником и пойдет по ее стопам? Каллия улыбнулась:

— Ничего страшного, пускай развлекается. В паре километров отсюда живет сводная сестра моей матери. У нее другая фамилия, по отцу. Даже в шестьдесят третьем, когда миротворцы свирепствовали, вылавливая всех любителей быстрой езды, никто не догадался связать тетку с ней. Вот я и прикинула, раз ее тогда не вычислили, то сейчас и подавно не найдут. Спровадила к ней девчонку — якобы на летние каникулы, хотя на самом деле просто спрятала от греха подальше. Тетка ее как родную любит. В случае чего не дала бы пропасть внучатой племяннице. Рассказать, что моя Энджел летом отмочила? — В ее голосе прорезались горделивые нотки. — Сама связала себе свитер и на груди вышила: «Быстрее ветра». Когда я вернулась зализывать раны, в нем меня и встретила. Так что ты в чем-то права. Она старается во всем подражать своей легендарной бабушке, а я не возражаю. Пока срабатывает. Энджел счастлива, ну и я довольна.

— Энджел де Лутц, — задумчиво проговорила Дэнис.

— Ты правильно произносишь, — одобрительно кивнула Каллия. — В переводе это означает «светозарный ангел».

— Я знаю. И чем же ты теперь собираешься заняться?

— Дочку буду воспитывать. А дальше — посмотрим. Дэнис заранее знала, каков будет ответ, но все же решила выяснить отношения до конца. Люди меняются, мало ли...

— Ты могла бы мне здорово пригодиться, — сказала она. — Если согласишься работать со мной, сделаем тебе биоскульптуру у лучшего специалиста, коленки новые отрастим, документы состряпаем. Соглашайся, не пожалеешь.

Каллия осторожно, одну за другой, подтянула ноги и встала из-за стола. Оба ее колена были упакованы в толстый слой прозрачного псевдогипса и почти не сгибались, что сильно затрудняло передвижение. Не глядя на Дэнис, она отрицательно покачала головой и твердо сказала:

— Извини, подруга, но я останусь с дочкой. Ей я сейчас нужнее.

Склонясь над столом, она стала собирать грязную посуду. Дэнис вскочила с места и принялась ей помогать.

Ночь Дэнис провела на допотопной раскладушке в маленькой комнате для гостей, а за час до рассвета ее разбудил Ральф и доложил, что нашел Дэвида.

5

Кабо-Сан-Лукас находится на мексиканском берегу Калифорнийского залива в полутора тысячах километров от американской границы.

По странной прихоти проектировщиков, космопорт с одноименным названием располагался в шестидесяти километрах от города. Сначала Дэнис собиралась добраться туда на такси, но соблазнилась местной экзотикой и заплатила три кредита за билет на автобус, но не простой, а на колесах. В Нью-Йорке в канун Рождества валил снег, а здесь температура на солнце зашкаливала за сорок градусов. Все окна в автобусе были открыты, и она с удовольствием высунулась наружу, подставив лицо под тугую струю встречного воздуха. Дорога в город проходила через горный массив, возвышающийся над узкой полоской побережья. Ветер со стороны океана доносил запахи морской соли и прелых водорослей. Дэнис обратила внимание на любопытный факт. И небо, и солнце, и океан были окрашены здесь в куда более яркие и сочные цвета, чем в Южной Калифорнии, расположенной на тех же широтах. Женщину в соседнем ряду это тоже удивило, и она обратилась с вопросом к сидящему рядом мужчине. Тот снисходительно пояснил, что подобный эффект достигается благодаря меньшей плотности атмосферы в условиях высокогорья, и Дэнис сразу стало скучно. «Вот же гад! — подумала она с неожиданной злостью. — Взял и все опошлил!»

Километров за десять до города ею внезапно овладело безудержное веселье. Она стиснула зубы, стараясь укротить взбесившийся пульс и участившееся дыхание, и даже попыталась медитировать, но все ее потуги ни к чему не привели — волны эйфории, излучаемые возбужденным «горячей проволокой» мозгом ее беспутного братца, захлестывали одна за другой беззащитное сознание девушки. Мир вокруг казался ей чудесным, удивительным местом, наполненным светом и фантастическими красками, а пассажиры автобуса — замечательными людьми, обладающими массой непревзойденных достоинств. Ей нестерпимо захотелось сделать для них что-нибудь приятное, и она дала себе слово сразу по прибытии в город устроить им грандиозный праздник. С бесплатной выпивкой, закусками, танцами... Да! Она сама будет танцевать и такое покажет, чего они в жизни не видели...

Но как только замелькали за окном первые дома окраины, вся ее веселость куда-то улетучилась и счастливая улыбка медленно сползла с лица.

Дэвид снял номер в гостинице «Асьенда», построенной еще в середине прошлого века на центральной площади. Там же оказалась и конечная остановка автобуса, доставившего Дэнис прямо к цели. Полюбовавшись живописным фонтаном, она направилась к парадному подъезду, где к ней тут же подскочил носильщик в ослепительно белой униформе и такой же кепочке с длинным козырьком. Безуспешно попытавшись вручить ей слегка увядшую желтую маргаритку, он осведомился на ломаном английском с чудовищным акцентом, не желает ли сеньора доставить в номер багаж и где она его оставила?

«Меня здесь нет», — беззвучно произнесла Дэнис и проскользнула мимо моментально утратившего всякий интерес носильщика.

Очутившись в холле с мозаичным мраморным полом и высоким потолком, украшенным затейливой лепниной, она не стала задерживаться у стойки портье, а сразу взбежала по устланной ковровой дорожкой центральной лестнице на третий этаж. Дэнис не знала, в каком номере и под каким именем остановился здесь ее брат, но ощущала его присутствие столь же отчетливо, как охотничья собака чует затаившуюся дичь. Уверенно свернув в северное крыло, она дошла почти до конца длинного коридора и остановилась перед дверью с блестящей металлической табличкой «6-В». Дверь тут же свернулась. Дэвид встретил ее на пороге и тихо сказал:

— Ну заходи, сестренка.

Густой полумрак окутывал номер кладбищенским саваном. Шторы задернуты, свет выключен. Дэнис вошла вслед за братом, но сразу за дверью остановилась, обозревая его обитель. Темнота нисколько не помешала ей разглядеть дорогие ковры на полу, бронзовые Светильники на стенах, антикварную мебель из настоящего красного дерева, шикарные кресла, обитые натуральной кожей, и прочие атрибуты крикливой роскоши. Пышно, красиво, не лишено определенного вкуса, но абсолютно безлико. Заметив нетерпеливый жест Дэвида, она прошла в следующую за гостиной комнату, всю обстановку которой составляли стенка с аппаратурой и огромным головизором, мини-бар на колесиках и пара небольших диванчиков. Дэнис уселась на один из них, а Дэвид расположился напротив. Откинулся на спинку, заложил руки за голову и уставился на нее. Он молчал так долго, что ей это надоело, и она решила взять инициативу в свои руки:

— Как это случилось?

Дэвид не стал делать вид, что не понял вопроса.

— Я совершил ошибку, — честно признался он. — Мне было пятнадцать, и я сдуру прикоснулся к словившему кайф электро-нарку. — Глаза его затуманились, губы искривились в невеселой усмешке. — Господи, каким же я был идиотом! Вот с этого и началось. Восемь лет пытаюсь завязать, но все без толку.

— На что это похоже? Дэвид пожал плечами:

— Словами не объяснишь. Если хочешь, могу прямо сейчас врубиться. Сразу поймешь, что к чему.

— Не хочу. Лучше расскажи.

— Хорошо, попробую. Представь... представь, что ты кружишься в ярких лучах солнечного света, и они пронизывают насквозь каждую твою мышцу, каждую клеточку твоего тела, отзываясь благодатным теплом и лаской на каждое твое движение. В тот раз это было похоже и на самый вкусный бифштекс, который я когда-либо пробовал, и на глоток холодного пива после целого дня тяжелой физической работы, и на дразнящий запах первой девчонки, позволившей мне заняться с ней сексом. — Он сорвался с дивана и возбужденно заметался по комнате. — Только это было лучше любых деликатесов, лучше секса, лучше любви, лучше всего на свете! Деликатесы приедаются, секс утомляет, любовь проходит. Одна только «проволока» никогда не меняется и никогда не изменяет. — В голосе Дэвида прорезались металлические нотки, глаза заблестели. — Она само совершенство! — выкрикнул он, но тут же опомнился, виновато покрутил головой и снова уселся, только не на прежнее место, а рядом с сестрой.

— Ты сказал, что пытался завязать, — напомнила Дэнис. — Почему не получилось?

— Сколько раз пытался! — с горечью воскликнул силой стукнув кулаком по коленке. — Понимаешь, это такая гадская штука, что от нее невозможно отделаться. Пока я бодрствую, еще могу держаться. А как только усну, все идет насмарку. Встаю как лунатик, подключаюсь, ложусь обратно, а утром снова просыпаюсь счастливым до одури. Чего я только не пробовал. Не спал неделями, чипы молотком крушил, наручниками себя к кровати приковывал. Ничего не помогало. Больше недели без сна даже нам с тобой не выдержать, ключ от наручников я и спящим находить научился, ну а чип новый достать — это вообще раз плюнуть. Такого дерьма на каждом углу хоть завались.

Отзвук мелькнувшей мысли коснулся сознания Дэн, насторожилась, посмотрела на брата и все поняла.

— Да ты же сам этим дерьмом торговал! — возмущен, кликнула девушка.

— Ой, только не надо читать мне мораль, умоляю, — поморщился Дэвид. — За мной и посерьезней дела числятся. Из них убийств больше трех десятков. Только я никогда не убивал по личным мотивам. Из мести, скажем, или за оскорбление. Я вообще ненавижу убийство, но, если на тебя нападают, приходится защищаться. Ты мне лучше о себе расскажи. Чем занималась последние пятнадцать лет?

Собрав воедино всю мощь своего Дара, Дэнис Кастае прикоснулась к сознанию брата и в тот же миг слилась с ним в одно целое.

За окном сгущались сумерки, а они все сидели рядом, держась за руки, как в далеком детстве, и обмениваясь мыслеобразами с той же быстротой, с какой перекидывается целлулоидным шариком профессиональные игроки в пинг-понг.

"Ты устал от «проволоки».

«Смертельно».

«Ты никогда не сможешь от нее отказаться».

«Не смогу».

«Ты помнишь последние слова отца?»

«Да. Он сказал, что мы лучше всех. И чтобы мы убили тех сволочей. Только знаешь, всякий раз, когда я их вспоминаю, меня подмывает пустить себе пулю в лоб. Потому что я не лучше, а хуже всех. И я знаю, что рано или поздно сделаю это».

"Я могу сейчас уйти, и тогда все останется по-прежнему. Или могу попытаться избавить тебя от зависимости. Чего ты хочешь.

«Я хочу увидеть, как ты Танцуешь. Ободи однажды признался мне, что ничего не пожалел бы ради этого».

Она выпустила его руку и медленно встала. Все ее чувства обострились до предела. Стук сердца Дэвида отдавался в ее ушах громовыми раскатами.

— Сделай это для меня, — умоляюще прошептал он. — Пожалуйста!

С усилием избавившись от застрявшего в горле сухого кома, Дэнис приказала:

— Потуши свет. Весь.

Светильники мигнули и погасли. Она задвинула в угол мини-бар, к содержимому которого ни один из них так и не притронулся, и прошлась по темной комнате, запоминая расположение предметов обстановки. Вот стенка, вот шторы, вот диванчики... А у двери Дэвид стоит и красным в темноте светится.

«Прикоснись ко мне. Сейчас!»

Сознания близнецов вновь слились, образовав вместе нечто неизмеримо большее, чем каждое из них по отдельности. Теперь Дэнис могла наблюдать сама за собой глазами Дэвида. Она закинула голову и сделала несколько вращательных движений, разминая шейные мускулы. По-кошачьи грациозно выгнулась всем телом и энергично потрясла кистями рук, высоко взметнув их над головой. Закончив разминку, встала в центре комнаты, закрыла глаза, вскинула к груди правое колено, глубоко прогнулась назад и раскинула за спиной руки, подобно крыльям взлетающей птицы. Еще дальше развела руки, выставив кисти под прямым углом и все ниже склоняясь к полу, касаясь его кончиками пальцев...

А потом взрыв, вспышка молнии и бешеный вихрь неуловимо быстрых движений, превративших ее тело в катящийся по кругу с огромной скоростью клубок. Дойдя до высшего предела, она начала замедлять темп, постепенно разматывая нить, пока не вернулась в исходную позицию, с ликованием приветствуя окутавшее ее с ног до головы бледное сияние. На миг застыла на месте, но тут же вспорхнула под потолок в высоком прыжке и закружилась в упоении абсолютной властью над собственным телом, словно сбросившим с себя оковы земного тяготения, как надоевшее платье. Сияние разгоралось все ярче и ярче, завораживая взор переливами вспыхнувшего внутри живого Пламени, и Дэвид, позабыв обо всем на свете, шагнул вперед и потянулся к нему, с восторгом ощущая на лице и ладонях его обжигающий, но не опаляющий жар. Потом провал, и вот уже он в теле Дэнис уносится вместе с ней в бесконечность в стремительном Танце, жадно впитывая энергию из неисчерпаемого источника, им же и порожденного. Минула, казалось, целая вечность, а Танец все длился и длился, и никто не видел, как исчезают тени под глазами неподвижно застывшего Дэвида, разглаживаются жесткие складки на лбу и в уголках рта, окрашиваются легким румянцем бледные щеки, а выражение лица становится безмятежным и умиротворенным.

Она сразу уловила момент, когда на его истерзанную душу снизошел долгожданный покой, и начала плавно выходить из Танца. Заключительный пируэт, и Дэнис замерла посреди комнаты лицом к лицу с Дэвидом. Время возобновило свой бег, а ослепительное сияние живого Пламени потускнело и постепенно сошло на нет. Теперь она точно знала, что должна сделать. Не колеблясь ни секунды, Дэнис сорвала с запястья левой руки широкую полоску клейкой ленты, отлепила от нее миниатюрный однозарядный лазер, приставила ствол к виску брата, в последний раз прикоснулась к нему, прошептала:

«Я люблю тебя, Дэвид!»

И нажала на спуск.

Лос-Анджелес, штат Калифорния

1989 — 1992